Анна Каренина - русский и английский параллельные тексты (fb2)

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)

Настройки текста:

Лев Николаевич Толстой. Анна Каренина

Leo Tolstoy. Лев Николаевич Толстой
Anna Karenina. Анна Каренина
Translated by Constance Garnett. Мне отмщение, и аз воздам.
Chapter 1. I.
Happy families are all alike; every unhappy family is unhappy in its own way. Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.
Everything was in confusion in the Oblonskys' house. Все смешалось в доме Облонских.
The wife had discovered that the husband was carrying on an intrigue with a French girl, who had been a governess in their family, and she had announced to her husband that she could not go on living in the same house with him. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме.
This position of affairs had now lasted three days, and not only the husband and wife themselves, but all the members of their family and household, were painfully conscious of it. Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами.
Every person in the house felt that there was no sense in their living together, and that the stray people brought together by chance in any inn had more in common with one another than they, the members of the family and household of the Oblonskys. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских.
The wife did not leave her own room, the husband had not been at home for three days. Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома.
The children ran wild all over the house; the English governess quarreled with the housekeeper, and wrote to a friend asking her to look out for a new situation for her; the man-cook had walked off the day before just at dinner time; the kitchen-maid, and the coachman had given warning. Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел еще вчера со двора, во время обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.
Three days after the quarrel, Prince Stepan Arkadyevitch Oblonsky -- Stiva, as he was called in the fashionable world -- woke up at his usual hour, that is, at eight o'clock in the morning, not in his wife's bedroom, but on the leather-covered sofa in his study. На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский -- Стива, как его звали в свете, -- в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване...
He turned over his stout, well-cared-for person on the springy sofa, as though he would sink into a long sleep again; he vigorously embraced the pillow on the other side and buried his face in it; but all at once he jumped up, sat up on the sofa, and opened his eyes. Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.
"Yes, yes, how was it now?" he thought, going over his dream. "Now, how was it? "Да, да, как это было? -- думал он, вспоминая сон. -- Да, как это было?
To be sure! Да!
Alabin was giving a dinner at Darmstadt; no, not Darmstadt, but something American. Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское.
Yes, but then, Darmstadt was in America. Да, но там Дармштадт был в Америке.
Yes, Alabin was giving a dinner on glass tables, and the tables sang, Il mio tesoro_-- not Il mio tesoro though, but something better, and there were some sort of little decanters on the table, and they were women, too," he remembered. Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, -- и столы пели: Il mio tesoro, и не Il mio tesoro, а что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины", -- вспоминал он.
Stepan Arkadyevitch's eyes twinkled gaily, and he pondered with a smile. Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь.
"Yes, it was nice, very nice. "Да, хорошо было, очень хорошо.
There was a great deal more that was delightful, only there's no putting it into words, or even expressing it in one's thoughts awake." Много еще там было отличного, да не скажешь словами и мыслями даже наяву не выразишь".
And noticing a gleam of light peeping in beside one of the serge curtains, he cheerfully dropped his feet over the edge of the sofa, and felt about with them for his slippers, a present on his last birthday, worked for him by his wife on gold-colored morocco. And, as he had done every day for the last nine years, he stretched out his hand, without getting up, towards the place where his dressing-gown always hung in his bedroom. И, заметив полосу света, пробившуюся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дивана, отыскал ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли и по старой, девятилетней привычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, где в спальне у него висел халат.
And thereupon he suddenly remembered that he was not sleeping in his wife's room, but in his study, and why: the smile vanished from his face, he knitted his brows. И тут он вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб.
"Ah, ah, ah! "Ах, ах, ах!
Oo!..." he muttered, recalling everything that had happened. Ааа!.." -- замычал он, вспоминая все, что было.
And again every detail of his quarrel with his wife was present to his imagination, all the hopelessness of his position, and worst of all, his own fault. И его воображению представились опять все подробности ссоры с женою, вся безвыходность его положения и мучительнее всего собственная вина его.
"Yes, she won't forgive me, and she can't forgive me. "Да! она не простит и не может простить.
And the most awful thing about it is that it's all my fault -- all my fault, though I'm not to blame. И всего ужаснее то, что виной всему я, виной я, а не виноват.
That's the point of the whole situation," he reflected. "Oh, oh, oh!" he kept repeating in despair, as he remembered the acutely painful sensations caused him by this quarrel. В этом-то вся драма, -- думал он. -- Ах, ах, ах!" -приговаривал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для себя впечатления из этой ссоры.
Most unpleasant of all was the first minute when, on coming, happy and good-humored, from the theater, with a huge pear in his hand for his wife, he had not found his wife in the drawing-room, to his surprise had not found her in the study either, and saw her at last in her bedroom with the unlucky letter that revealed everything in her hand. Неприятнее всего была та первая минута, когда он, вернувшись из театра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке, не нашел жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и, наконец, увидал ее в спальне с несчастною, открывшею все, запиской в руке.
She, his Dolly, forever fussing and worrying over household details, and limited in her ideas, as he considered, was sitting perfectly still with the letter in her hand, looking at him with an expression of horror, despair, and indignation. Она, эта вечно озабоченная, и хлопотливая, и недалекая, какою он считал ее, Долли, неподвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него.
"What's this? this?" she asked, pointing to the letter. -- Что это? это? -- спрашивала она, указывая на записку.
And at this recollection, Stepan Arkadyevitch, as is so often the case, was not so much annoyed at the fact itself as at the way in which he had met his wife's words. И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучала Степана Аркадьича не столько самое событие, сколько то, как он ответил на эти слова жены.
There happened to him at that instant what does happen to people when they are unexpectedly caught in something very disgraceful. С ним случилось в эту минуту то, что случается с людьми, когда они неожиданно уличены в чем-нибудь слишком постыдном.
He did not succeed in adapting his face to the position in which he was placed towards his wife by the discovery of his fault. Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой после открытия его вины.
Instead of being hurt, denying, defending himself, begging forgiveness, instead of remaining indifferent even--anything would have been better than what he did do -- his face utterly involuntarily (reflex spinal action, reflected Stepan Arkadyevitch, who was fond of physiology )-- utterly involuntarily assumed its habitual, good-humored, and therefore idiotic smile. Вместо того чтоб оскорбиться, отрекаться, оправдываться, просить прощения, оставаться даже равнодушным -- все было бы лучше того, что он сделал! -- его лицо совершенно невольно ("рефлексы головного мозга", -- подумал Степан Аркадьич, который любил физиологию), совершенно невольно вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой.
This idiotic smile he could not forgive himself. Эту глупую улыбку он не мог простить себе.
Catching sight of that smile, Dolly shuddered as though at physical pain, broke out with her characteristic heat into a flood of cruel words, and rushed out of the room. Увидав эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей горячностью, потоком жестоких слов и выбежала из комнаты.
Since then she had refused to see her husband. С тех пор она не хотела видеть мужа.
"It's that idiotic smile that's to blame for it all," thought Stepan Arkadyevitch. "Всему виной эта глупая улыбка", -- думал Степан Аркадьич.
"But what's to be done? What's to be done?" he said to himself in despair, and found no answer. "Но что же делать? что делать?" -- с отчаянием говорил он себе и не находил ответа.
Chapter 2. II.
Stepan Arkadyevitch was a truthful man in his relations with himself. Степан Аркадьич был человек правдивый в отношении к себе самому.
He was incapable of deceiving himself and persuading himself that he repented of his conduct. Он не мог обманывать себя и уверять себя, что он раскаивается в своем поступке.
He could not at this date repent of the fact that he, a handsome, susceptible man of thirty-four, was not in love with his wife, the mother of five living and two dead children, and only a year younger than himself. Он не мог теперь раскаиваться в том, что он, тридцатичетырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен в жену, мать пяти живых и двух умерших детей, бывшую только годом моложе его.
All he repented of was that he had not succeeded better in hiding it from his wife. Он раскаивался только в том, что не умел лучше скрыть от жены.
But he felt all the difficulty of his position and was sorry for his wife, his children, and himself. Но он чувствовал всю тяжесть своего положения и жалел жену, детей и себя.
Possibly he might have managed to conceal his sins better from his wife if he had anticipated that the knowledge of them would have had such an effect on her. Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи от жены, если б ожидал, что это известие так на нее подействует.
He had never clearly thought out the subject, but he had vaguely conceived that his wife must long ago have suspected him of being unfaithful to her, and shut her eyes to the fact. Ясно он никогда не обдумывал этого вопроса, но смутно ему представлялось, что жена давно догадывается, что он не верен ей, и смотрит на это сквозь пальцы.
He had even supposed that she, a worn-out woman no longer young or good-looking, and in no way remarkable or interesting, merely a good mother, ought from a sense of fairness to take an indulgent view. Ему даже казалось, что она, истощенная, состарившаяся, уже некрасивая женщина и ничем не замечательная, простая, только добрая мать семейства, по чувству справедливости должна быть снисходительна.
It had turned out quite the other way. Оказалось совсем противное.
"Oh, it's awful! oh dear, oh dear! awful!" Stepan Arkadyevitch kept repeating to himself, and he could think of nothing to be done. "And how well things were going up till now! how well we got on! "Ах, ужасно! ай, ай, ай! ужасно! -- твердил себе Степан Аркадьич и ничего не мог придумать. -- И как хорошо все это было до этого, как мы хорошо жили!
She was contented and happy in her children; I never interfered with her in anything; I let her manage the children and the house just as she liked. Она была довольна, участлива детьми, я не мешал ей ни в чем, предоставлял ей возиться с детьми, с хозяйством, как она хотела.
It's true it's bad _her_ having been a governess in our house. Правда, нехорошо, что она была гувернанткой у нас в доме.
That's bad! Нехорошо!
There's something common, vulgar, in flirting with one's governess. Есть что-то тривиальное, пошлое в ухаживанье за своею гувернанткой.
But what a governess!" (He vividly recalled the roguish black eyes of Mlle. Roland and her smile.) "But after all, while she was in the house, I kept myself in hand. Но какая гувернантка! (Он живо вспомнил черные плутовские глаза m-lle Roland и ее улыбку.) Но ведь пока она была у нас в доме, я не позволял себе ничего.
And the worst of it all is that she's already...it seems as if ill-luck would have it so! И хуже всего то, что она уже... Надо же это все как нарочно!
Oh, oh! Ай, ай, ай! Ая-яй!
But what, what is to be done?" Но что же, что же делать?"
There was no solution, but that universal solution which life gives to all questions, even the most complex and insoluble. Ответа не было, кроме того общего ответа, который дает жизнь на все самые сложные и неразрешимые вопросы.
That answer is: one must live in the needs of the day--that is, forget oneself. Ответ этот: надо жить потребностями дня, то есть забыться.
To forget himself in sleep was impossible now, at least till nighttime; he could not go back now to the music sung by the decanter-women; so he must forget himself in the dream of daily life. Забыться сном уже нельзя, по крайней мере до ночи, нельзя уже вернуться к той музыке, которую пели графинчики-женщины; стало быть, надо забыться сном жизни,
"Then we shall see," Stepan Arkadyevitch said to himself, and getting up he put on a gray dressing-gown lined with blue silk, tied the tassels in a knot, and, drawing a deep breath of air into his broad, bare chest, he walked to the window with his usual confident step, turning out his feet that carried his full frame so easily. He pulled up the blind and rang the bell loudly. "Там видно будет, -- сказал себе Степан Аркадьич и, встав, надел серый халат на голубой шелковой подкладке, закинул кисти узлом и, вдоволь забрав воздуха в свой широкий грудной ящик, привычным бодрым шагом вывернутых ног, так легко носивших его полное тело, подошел к окну, поднял стору и громко позвонил.
It was at once answered by the appearance of an old friend, his valet, Matvey, carrying his clothes, his boots, and a telegram. На звонок тотчас же вошел старый друг, камердинер Матвей, неся платье, сапоги и телеграмму.
Matvey was followed by the barber with all the necessaries for shaving. Вслед за Матвеем вошел и цирюльник с припасами для бритья.
"Are there any papers from the office?" asked Stepan Arkadyevitch, taking the telegram and seating himself at the looking-glass. -- Из присутствия есть бумаги? -- спросил Степан Аркадьич, взяв телеграмму и садясь к зеркалу.
"On the table," replied Matvey, glancing with inquiring sympathy at his master; and, after a short pause, he added with a sly smile, "They've sent from the carriage-jobbers." -- На столе, -- отвечал Матвей, взглянул вопросительно, с участием, на барина и, подождав немного, прибавил с хитрою улыбкой: -- От хозяина извозчика приходили.
Stepan Arkadyevitch made no reply, he merely glanced at Matvey in the looking-glass. In the glance, in which their eyes met in the looking-glass, it was clear that they understood one another. Степан Аркадьич ничего не ответил и только в зеркало взглянул на Матвея; во взгляде, которым они встретились в зеркале, видно было, как они понимают друг друга.
Stepan Arkadyevitch's eyes asked: Взгляд Степана Аркадьича как будто спрашивал:
"Why do you tell me that? don't you know?" "Это зачем ты говоришь? разве ты не знаешь?"
Matvey put his hands in his jacket pockets, thrust out one leg, and gazed silently, good-humoredly, with a faint smile, at his master. Матвей положил руки в карманы своей жакетки, отставил ногу и молча, добродушно, чуть-чуть улыбаясь, посмотрел на своего барина.
"I told them to come on Sunday, and till then not to trouble you or themselves for nothing," he said. He had obviously prepared the sentence beforehand. -- Я приказал прийти в то воскресенье, а до тех пор чтобы не беспокоили вас и себя понапрасну, -- сказал он, видимо, приготовленную фразу.
Stepan Arkadyevitch saw Matvey wanted to make a joke and attract attention to himself. Степан Аркадьич понял, что Матвей хотел пошутить и обратить на себя внимание.
Tearing open the telegram, he read it through, guessing at the words, misspelt as they always are in telegrams, and his face brightened. Разорвав телеграмму, он прочел ее, догадкой поправляя перевранные, как всегда, слова, и лицо его просияло.
"Matvey, my sister Anna Arkadyevna will be here tomorrow," he said, checking for a minute the sleek, plump hand of the barber, cutting a pink path through his long, curly whiskers. -- Матвей, сестра Анна Аркадьевна будет завтра, -- сказал он, остановив на минуту глянцевитую, пухлую ручку цирюльника, расчищавшего розовую дорогу между длинными кудрявыми бакенбардами.
"Thank God!" said Matvey, showing by this response that he, like his master, realized the significance of this arrival--that is, that Anna Arkadyevna, the sister he was so fond of, might bring about a reconciliation between husband and wife. -- Слава богу, -- сказал Матвей, этим ответом показывая, что он понимает так же, как и барин, значение этого приезда, то есть что Анна Аркадьевна, любимая сестра Степана Аркадьича, может содействовать примирению мужа с женой.
"Alone, or with her husband?" inquired Matvey. -- Одни или с супругом? -- спросил Матвей.
Stepan Arkadyevitch could not answer, as the barber was at work on his upper lip, and he raised one finger. Степан Аркадьич не мог говорить, так как цирюльник занят был верхнею губой, и поднял один палец.
Matvey nodded at the looking-glass. Матвей в зеркало кивнул головой.
"Alone. -- Одни.
Is the room to be got ready upstairs?" Наверху приготовить?
"Inform Darya Alexandrovna: where she orders." -- Дарье Александровне доложи, где прикажут.
"Darya Alexandrovna?" Matvey repeated, as though in doubt. -- Дарье Александровне? -- как бы с сомнением повторил Матвей.
"Yes, inform her. -- Да, доложи.
Here, take the telegram; give it to her, and then do what she tells you." И вот возьми телеграмму, передай, что они скажут.
"You want to try it on," Matvey understood, but he only said, "Попробовать хотите", -- понял Матвей, но он сказал только:
"Yes sir." -- Слушаю-с.
Stepan Arkadyevitch was already washed and combed and ready to be dressed, when Matvey, stepping deliberately in his creaky boots, came back into the room with the telegram in his hand. Степан Аркадьич уже был умыт и расчесан и сбирался одеваться, когда Матвей, медленно ступая поскрипывающими сапогами, с телеграммой в руке, вернулся в комнату.
The barber had gone. Цирюльника уже не было.
"Darya Alexandrovna told me to inform you that she is going away. -- Дарья Александровна приказали доложить, что они уезжают.
Let him do--that is you--do as he likes," he said, laughing only with his eyes, and putting his hands in his pockets, he watched his master with his head on one side. Пускай делают, как им, вам то есть, угодно, -сказал он, смеясь только глазами, и, положив руки в карманы и склонив голову набок, уставился на барина.
Stepan Arkadyevitch was silent a minute. Степан Аркадьич помолчал.
Then a good-humored and rather pitiful smile showed itself on his handsome face. Потом добрая и несколько жалкая улыбка показалась на его красивом лице.
"Eh, Matvey?" he said, shaking his head. -- А? Матвей? -- сказал он, покачивая головой.
"It's all right, sir; she will come round," said Matvey. -- Ничего, сударь, образуется, -- сказал Матвей.
"Come round?" -- Образуется?
"Yes, sir." -- Так точно-с.
"Do you think so? -- Ты думаешь?
Who's there?" asked Stepan Arkadyevitch, hearing the rustle of a woman's dress at the door. Это кто там? -- спросил Степан Аркадьич, услыхав за дверью шум женского платья.
"It's I," said a firm, pleasant, woman's voice, and the stern, pockmarked face of Matrona Philimonovna, the nurse, was thrust in at the doorway. -- Это я-с, -- сказал твердый и приятный женский голос, и из-за двери высунулось строгое рябое лицо Матрены Филимоновны, нянюшки.
"Well, what is it, Matrona?" queried Stepan Arkadyevitch, going up to her at the door. -- Ну что, Матреша? -- спросил Степан Аркадьич, выходя к ней в дверь.
Although Stepan Arkadyevitch was completely in the wrong as regards his wife, and was conscious of this himself, almost every one in the house (even the nurse, Darya Alexandrovna's chief ally) was on his side. Несмотря на то, что Степан Аркадьич был кругом виноват перед женой и сам чувствовал это, почти все в доме, даже нянюшка, главный друг Дарьи Александровны, были на его стороне.
"Well, what now?" he asked disconsolately. -- Ну что? -- сказал он уныло.
"Go to her, sir; own your fault again. -- Вы сходите, сударь, повинитесь еще.
Maybe God will aid you. Авось бог даст.
She is suffering so, it's sad to hee her; and besides, everything in the house is topsy-turvy. Очень мучаются, и смотреть жалости, да и все в доме навынтараты пошло.
You must have pity, sir, on the children. Детей, сударь, пожалеть надо.
Beg her forgiveness, sir. Повинитесь, сударь.
There's no help for it! Что делать!
One must take the consequences..." Люби кататься
"But she won't see me." -- Да ведь не примет...
"You do your part. -- А вы свое сделайте.
God is merciful; pray to God, sir, pray to God." Бог милостив, богу молитесь, сударь, богу молитесь.
"Come, that'll do, you can go," said Stepan Arkadyevitch, blushing suddenly. "Well now, do dress me." He turned to Matvey and threw off his dressing-gown decisively. -- Ну, хорошо, ступай, -- сказал Степан Аркадьич, вдруг покраснев. -- Ну, так давай одеваться, -обратился он к Матвею и решительно скинул халат.
Matvey was already holding up the shirt like a horse's collar, and, blowing off some invisible speck, he slipped it with obvious pleasure over the well-groomed body of his master. Матвей уже держал, сдувая что-то невидимое, хомутом приготовленную рубашку и с очевидным удовольствием облек в нее холеное тело барина.
Chapter 3. III.
When he was dressed, Stepan Arkadyevitch sprinkled some scent on himself, pulled down his shirt-cuffs, distributed into his pockets his cigarettes, pocketbook, matches, and watch with its double chain and seals, and shaking out his handkerchief, feeling himself clean, fragrant, healthy, and physically at ease, in spite of his unhappiness, he walked with a slight swing on each leg into the dining-room, where coffee was already waiting for him, and beside the coffee, letters and papers from the office. Одевшись, Степан Аркадьич прыснул на себя духами, выправил рукава рубашки, привычным движением рассовал по карманам папиросы, бумажник, спички, часы с двойной цепочкой и брелоками и, встряхнув платок, чувствуя себя чистым, душистым, здоровым и физически веселым, несмотря на свое несчастье, вышел, слегка подрагивая на каждой ноге, в столовую, где уже ждал его кофе и, рядом с кофеем, письма и бумаги из присутствия.
He read the letters. Он прочел письма.
One was very unpleasant, from a merchant who was buying a forest on his wife's property. Одно было очень неприятное -- от купца, покупавшего лес в имении жены.
To sell this forest was absolutely essential; but at present, until he was reconciled with his wife, the subject could not be discussed. Лес этот необходимо было продать; но теперь, до примирения с женой, не могло быть о том речи.
The most unpleasant thing of all was that his pecuniary interests should in this way enter into the question of his reconciliation with his wife. Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело его примирения с женою.
And the idea that he might be led on by his interests, that he might seek a reconciliation with his wife on account of the sale of the forest--that idea hurt him. И мысль, что он может руководиться этим интересом, что он для продажи этого леса будет искать примирения с женой, -- эта мысль оскорбляла его.
When he had finished his letters, Stepan Arkadyevitch moved the office-papers close to him, rapidly looked through two pieces of business, made a few notes with a big pencil, and pushing away the papers, turned to his coffee. As he sipped his coffee, he opened a still damp morning paper, and began reading it. Окончив письма, Степан Аркадьич придвинул к себе бумаги из присутствия, быстро перелистовал два дела, большим карандашом сделал несколько отметок и, отодвинув дела, взялся за кофе; за кофеем он развернул еще сырую утреннюю газету и стал читать ее.
Stepan Arkadyevitch took in and read a liberal paper, not an extreme one, but one advocating the views held by the majority. Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того направления, которого держалось большинство.
And in spite of the fact that science, art, and politics had no special interest for him, he firmly held those views on all these subjects which were held by the majority and by his paper, and he only changed them when the majority changed them--or, more strictly speaking, he did not change them, but they imperceptibly changed of themselves within him. И, несмотря на то, что ни наука, ни искусство, ни политика, собственно, не интересовали его, он твердо держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.
Stepan Arkadyevitch had not chosen his political opinions or his views; these political opinions and views had come to him of themselves, just as he did not choose the shapes of his hat and coat, but simply took those that were being worn. Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти направления и взгляды сами приходили к нему, точно так же, как он не выбирал формы шляпы или сюртука, а брал те, которые носят.
And for him, living in a certain society-owing to the need, ordinarily developed at years of discretion, for some degree of mental activity--to have views was just as indispensable as to have a hat. А иметь взгляды ему, жившему в известном обществе, при потребности некоторой деятельности мысли, развивающейся обыкновенно в лета зрелости, было так же необходимо, как иметь шляпу.
If there was a reason for his preferring liberal to conservative views, which were held also by many of his circle, it arose not from his considering liberalism more rational, but from its being in closer accordance with his manner of life. Если и была причина, почему он предпочитал либеральное направление консервативному, какого держались тоже многие из его круга, то это произошло не оттого, чтоб он находил либеральное направление более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни.
The liberal party said that in Russia everything is wrong, and certainly Stepan Arkadyevitch had many debts and was decidedly short of money. Либеральная партия говорила, что в России все дурно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недоставало.
The liberal party said that marriage is an institution quite out of date, and that it needs reconstruction; and family life certainly afforded Stepan Arkadyevitch little gratification, and forced him into lying and hypocrisy, which was so repulsive to his nature. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану Аркадьичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его натуре.
The liberal party said, or rather allowed it to be understood, that religion is only a curb to keep in check the barbarous classes of the people; and Stepan Arkadyevitch could not get through even a short service without his legs aching from standing up, and could never make out what was the object of all the terrible and high-flown language about another world when life might be so very amusing in this world. And with all this, Stepan Arkadyevitch, who liked a joke, was fond of puzzling a plain man by saying that if he prided himself on his origin, he ought not to stop at Rurik and disown the first founder of his family--the monkey. Либеральная партия говорила, или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело., Вместе с этим Степану Аркадьичу, любившему веселую шутку, было приятно иногда озадачить смирного человека тем, что если уже гордиться породой, то не следует останавливаться на Рюрике и отрекаться от первого родоначальника -- обезьяны.
And so Liberalism had become a habit of Stepan Arkadyevitch's, and he liked his newspaper, as he did his cigar after dinner, for the slight fog it diffused in his brain. Итак, либеральное направление сделалось привычкой Степана Аркадьича, и он любил свою газету, как сигару после обеда, за легкий туман, который она производила в его голове.
He read the leading article, in which it was maintained that it was quite senseless in our day to raise an outcry that radicalism was threatening to swallow up all conservative elements, and that the government ought to take measures to crush the revolutionary hydra; that, on the contrary, "in our opinion the danger lies not in that fantastic revolutionary hydra, but in the obstinacy of traditionalism clogging progress," etc., etc. Он прочел руководящую статью, в которой объяснялось, что в наше время совершенно напрасно поднимается вопль о том, будто бы радикализм угрожает поглотить все консервативные элементы и будто бы правительство обязано принять меры для подавления революционной гидры, что, напротив, "по нашему мнению, опасность лежит не в мнимой революционной гидре, а в упорстве традиционности, тормозящей прогресс", и т. д.
He read another article, too, a financial one, which alluded to Bentham and Mill, and dropped some innuendoes reflecting on the ministry. Он прочел и другую статью, финансовую, в которой упоминалось о Бентаме и Милле и подпускались тонкие шпильки министерству.
With his characteristic quickwittedness he caught the drift of each innuendo, divined whence it came, at whom and on what ground it was aimed, and that afforded him, as it always did, a certain satisfaction. Со свойственною ему быстротою соображения он понимал значение всякой шпильки: от кого и на кого и по какому случаю она была направлена, и это, как всегда, доставляло ему некоторое удовольствие.
But today that satisfaction was embittered by Matrona Philimonovna's advice and the unsatisfactory state of the household. Но сегодня удовольствие это отравлялось воспоминанием о советах Матрены Филимоновны и о том, что в доме так неблагополучно.
He read, too, that Count Beist was rumored to have left for Wiesbaden, and that one need have no more gray hair, and of the sale of a light carriage, and of a young person seeking a situation; but these items of information did not give him, as usual, a quiet, ironical gratification. Он прочел и о том, что граф Бейст, как слышно, проехал в Висбаден, и о том, что нет более седых волос, и о продаже легкой кареты, и предложение молодой особы; но эти сведения не доставляли ему, как прежде, тихого, иронического удовольствия.
Having finished the paper, a second cup of coffee and a roll and butter, he got up, shaking the crumbs of the roll off his waistcoat; and, squaring his broad chest, he smiled joyously: not because there was anything particularly agreeable in his mind--the joyous smile was evoked by a good digestion. Окончив газету, вторую чашку кофе и калач с маслом, он встал, стряхнул крошки калача с жилета и, расправив широкую грудь, радостно улыбнулся, не оттого, чтоб у него на душе было что-нибудь особенно приятное, -- радостную улыбку вызвало хорошее пищеварение.
But this joyous smile at once recalled everything to him, and he grew thoughtful. Но эта радостная улыбка сейчас же напомнила ему все, и он задумался.
Two childish voices (Stepan Arkadyevitch recognized the voices of Grisha, his youngest boy, and Tanya, his eldest girl) were heard outside the door. Два детские голоса (Степан Аркадьич узнал голоса Гриши, меньшого мальчика, и Тани, старшей девочки) послышались за дверьми.
They were carrying something, and dropped it. Они что-то везли и уронили.
"I told you not to sit passengers on the roof," said the little girl in English; "there, pick them up!" -- Я говорила, что на крышу нельзя сажать пассажиров, -- кричала по-английски девочка, -вот подбирай!
"Everything's in confusion," thought Stepan Arkadyevitch; "there are the children running about by themselves." "Все смешалось, -- подумал Степан Аркадьич, -вон дети одни бегают".
And going to the door, he called them. И, подойдя к двери, он кликнул их.
They threw down the box, that represented a train, and came in to their father. Они бросили шкатулку, представлявшую поезд, и вошли к отцу.
The little girl, her father's favorite, ran up boldly, embraced him, and hung laughingly on his neck, enjoying as she always did the smell of scent that came from his whiskers. Девочка, любимица отца, вбежала смело, обняла его и, смеясь, повисла у него на шее, как всегда, радуясь на знакомый запах духов, распространявшийся от его бакенбард.
At last the little girl kissed his face, which was flushed from his stooping posture and beaming with tenderness, loosed her hands, and was about to run away again; but her father held her back. Поцеловав его, наконец, в покрасневшее от наклоненного положения и сияющее нежностью лицо, девочка разняла руки и хотела бежать назад; но отец удержал ее...
"How is mamma?" he asked, passing his hand over his daughter's smooth, soft little neck. "Good morning," he said, smiling to the boy, who had come up to greet him. -- Что мама? -- спросил он, водя рукой по гладкой, нежной шейке дочери. -- Здравствуй, -- сказал он, улыбаясь здоровавшемуся мальчику.
He was conscious that he loved the boy less, and always tried to be fair; but the boy felt it, and did not respond with a smile to his father's chilly smile. Он сознавал, что меньше любил мальчика, и всегда старался быть ровен; но мальчик чувствовал это и не ответил улыбкой на холодную улыбку отца.
"Mamma? -- Мама?
She is up," answered the girl. Встала, -- отвечала девочка.
Stepan Arkadyevitch sighed. Степан Аркадьич вздохнул.
"That means that she's not slept again all night," he thought. "Значит, опять не спала всю ночь", -- подумал он.
"Well, is she cheerful?" -- Что, она весела?
The little girl knew that there was a quarrel between her father and mother, and that her mother could not be cheerful, and that her father must be aware of this, and that he was pretending when he asked about it so lightly. Девочка знала, что между отцом и матерью была ссора, и что мать не могла быть весела, и что отец должен знать это, и что он притворяется, спрашивая об этом так легко.
And she blushed for her father. И она покраснела за отца.
He at once perceived it, and blushed too. Он тотчас же понял это и также покраснел.
"I don't know," she said. "She did not say we must do our lessons, but she said we were to go for a walk with Miss Hoole to grandmamma's." -- Не знаю, -- сказала она. -- Она не велела учиться, а велела идти гулять с мисс Гуль к бабушке.
"Well, go, Tanya, my darling. -- Ну, иди, Танчурочка моя.
Oh, wait a minute, though," he said, still holding her and stroking her soft little hand. Ах да, постой, -- сказал он, все-таки удерживая ее и гладя ее нежную ручку.
He took off the mantelpiece, where he had put it yesterday, a little box of sweets, and gave her two, picking out her favorites, a chocolate and a fondant. Он достал с камина. где вчера поставил, коробочку конфет и дал ей две, выбрав ее любимые, шоколадную и помадную.
"For Grisha?" said the little girl, pointing to the chocolate. -- Грише? -- сказала девочка, указывая на шоколадную.
"Yes, yes." And still stroking her little shoulder, he kissed her on the roots of her hair and neck, and let her go. -- Да, да. -- И еще раз погладив ее плечико, он поцеловал ее в корни волос, в шею и отпустил ее.
"The carriage is ready," said Matvey; "but there's some one to see you with a petition." -- Карета готова, -- сказал Матвей. -- Да просительница, -- прибавил он.
"Been here long?" asked Stepan Arkadyevitch. -- Давно тут? -- спросил Степан Аркадьич.
"Half an hour." -- С полчасика.
"How many times have I told you to tell me at once?" -- Сколько раз тебе приказано сейчас же докладывать!
"One must let you drink your coffee in peace, at least," said Matvey, in the affectionately gruff tone with which it was impossible to be angry. -- Надо же вам дать хоть кофею откушать, -сказал Матвей тем дружески грубым тоном, на который нельзя было сердиться.
"Well, show the person up at once," said Oblonsky, frowning with vexation. -- Ну, проси же скорее, -- сказал Облонский, морщась от досады.
The petitioner, the widow of a staff captain Kalinin, came with a request impossible and unreasonable; but Stepan Arkadyevitch, as he generally did, made her sit down, heard her to the end attentively without interrupting her, and gave her detailed advice as to how and to whom to apply, and even wrote her, in his large, sprawling, good and legible hand, a confident and fluent little note to a personage who might be of use to her. Просительница, штабс-капитанша Калинина, просила о невозможном и бестолковом; но Степан Аркадьич, по своему обыкновению, усадил ее, внимательно, не перебивая, выслушал ее и дал ей подробный совет, к кому и как обратиться, и даже бойко и складно своим крупным, растянутым, красивым и четким почерком написал ей записочку к лицу, которое могло ей пособить.
Having got rid of the staff captain's widow, Stepan Arkadyevitch took his hat and stopped to recollect whether he had forgotten anything. Отпустив штабс-капитаншу. Степан Аркадьич взял шляпу и остановился, припоминая, не забыл ли чего.
It appeared that he had forgotten nothing except what he wanted to forget--his wife. Оказалось, что он ничего не забыл, кроме того, что хотел забыть, -- жену.
"Ah, yes!" "Ах да!"
He bowed his head, and his handsome face assumed a harassed expression. Он опустил голову, и красивое лицо его приняло тоскливое выражение.
"To go, or not to go!" he said to himself; and an inner voice told him he must not go, that nothing could come of it but falsity; that to amend, to set right their relations was impossible, because it was impossible to make her attractive again and able to inspire love, or to make him an old man, not susceptible to love. "Пойти или не пойти?" -- говорил он себе. И внутренний голос говорил ему, что ходить не надобно, что, кроме фальши, тут ничего быть не может, что поправить, починить их отношения невозможно, потому что невозможно сделать ее опять привлекательною и возбуждающею любовь или его сделать стариком, не способным любить.
Except deceit and lying nothing could come of it now; and deceit and lying were opposed to his nature. Кроме фальши и лжи, ничего не могло выйти теперь; а фальшь и ложь были противны его натуре.
"It must be some time, though: it can't go on like this," he said, trying to give himself courage. "Однако когда-нибудь же нужно; ведь не может же это так остаться", -- сказал он, стараясь придать себе смелости.
He squared his chest, took out a cigarette, took two whiffs at it, flung it into a mother-of-pearl ashtray, and with rapid steps walked through the drawing room, and opened the other door into his wife's bedroom. Он выпрямил грудь, вынул папироску, закурил, пыхнул два раза, бросил ее в перламутровую раковину-пепельницу, быстрыми шагами прошел мрачную гостиную и отворил другую дверь, в спальню жены.
Chapter 4. IV.
Darya Alexandrovna, in a dressing jacket, and with her now scanty, once luxuriant and beautiful hair fastened up with hairpins on the nape of her neck, with a sunken, thin face and large, startled eyes, which looked prominent from the thinness of her face, was standing among a litter of all sorts of things scattered all over the room, before an open bureau, from which she was taking something. Дарья Александровна, в кофточке и с пришпиленными на затылке косами уже редких, когда-то густых и прекрасных волоса с осунувшимся, худым лицом и большими, выдававшимися от худобы лица, испуганными глазами, стояла среди разбросанных по комнате вещей пред открытою шифоньеркой, из которой она выбирала что-то.
Hearing her husband's steps, she stopped, looking towards the door, and trying assiduously to give her features a severe and contemptuous expression. Услыхав шаги мужа, она остановилась, глядя на дверь и тщетно пытаясь придать своему лицу строгое и презрительное выражение.
She felt she was afraid of him, and afraid of the coming interview. Она чувствовала, что боится его и боится предстоящего свидания.
She was just attempting to do what she had attempted to do ten times already in these last three days--to sort out the children's things and her own, so as to take them to her mother's--and again she could not bring herself to do this; but now again, as each time before, she kept saying to herself, "that things cannot go on like this, that she must take some step" to punish him, put him to shame, avenge on him some little part at least of the suffering he had caused her. Она только что пыталась сделать то, что пыталась сделать уже десятый раз в эти три дня: отобрать детские и свои вещи, которые она увезет к матери, -- и опять не могла на это решиться; но и теперь, как в прежние раза, она говорила себе, что это не может так остаться, что она должна предпринять что-нибудь, наказать, осрамить его, отомстить ему хоть малою частью той боли, которую он ей сделал.
She still continued to tell herself that she should leave him, but she was conscious that this was impossible; it was impossible because she could not get out of the habit of regarding him as her husband and loving him. Она все еще говорила, что уедет от него, но чувствовала, что это невозможно; это было невозможно потому, что она не могла отвыкнуть считать его своим мужем и любить его.
Besides this, she realized that if even here in her own house she could hardly manage to look after her five children properly, they would be still worse off where she was going with them all. Кроме того, она чувствовала, что если здесь, в своем доме, она едва успевала ухаживать за своими пятью детьми, то им будет еще хуже там, куда она поедет со всеми ими.
As it was, even in the course of these three days, the youngest was unwell from being given unwholesome soup, and the others had almost gone without their dinner the day before. И то в эти три дня меньшой заболел оттого, что его накормили дурным бульоном, а остальные были вчера почти без обеда.
She was conscious that it was impossible to go away; but, cheating herself, she went on all the same sorting out her things and pretending she was going. Она чувствовала, что уехать невозможно; но, обманывая себя, она все-таки отбирала вещи и притворялась, что уедет.
Seeing her husband, she dropped her hands into the drawer of the bureau as though looking for something, and only looked round at him when he had come quite up to her. Увидав мужа, она опустила руку в ящик шифоньерки, будто отыскивая что-то, и оглянулась на него, только когда он совсем вплоть подошел к ней.
But her face, to which she tried to give a severe and resolute expression, betrayed bewilderment and suffering. Но лицо ее, которому она хотела придать строгое и решительное выражение, выражало потерянность и страдание.
"Dolly!" he said in a subdued and timid voice. -- Долли!-- сказал он тихим, робким голосом.
He bent his head towards his shoulder and tried to look pitiful and humble, but for all that he was radiant with freshness and health. Он втянул голову в плечи и хотел иметь жалкий и покорный вид, но он все-таки сиял свежестью и здоровьем.
In a rapid glance she scanned his figure that beamed with health and freshness. Она быстрым взглядом оглядела с головы до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру.
"Yes, he is happy and content!" she thought; "while I... "Да, он счастлив и доволен!-- подумала она, -- а я?!.
And that disgusting good nature, which every one likes him for and praises--I hate that good nature of his," she thought. И эта доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу эту его доброту", -- подумала она.
Her mouth stiffened, the muscles of the cheek contracted on the right side of her pale, nervous face. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой стороне бледного, нервного лица.
"What do you want?" she said in a rapid, deep, unnatural voice. -- Что вам нужно? -- сказала она быстрым, не своим, грудным голосом.
"Dolly!" he repeated, with a quiver in his voice. "Anna is coming today." -- Долли! -- повторил он с дрожанием в голосе. -Анна приедет сегодня.
"Well, what is that to me? -- Ну что же мне?
I can't see her!" she cried. Я не могу ее принять! -- вскрикнула она.
"But you must, really, Dolly..." -- Но надо же, однако, Долли...
"Go away, go away, go away!" she shrieked, not looking at him, as though this shriek were called up by physical pain. -- Уйдите, уйдите, уйдите! -- не глядя на него, вскрикнула она, как будто крик этот был вызван физическою болью.
Stepan Arkadyevitch could be calm when he thought of his wife, he could hope that she would _come round_, as Matvey expressed it, and could quietly go on reading his paper and drinking his coffee; but when he saw her tortured, suffering face, heard the tone of her voice, submissive to fate and full of despair, there was a catch in his breath and a lump in his throat, and his eyes began to shine with tears. Степан Аркадьич мог быть спокоен, когда он думал о жене, мог надеяться, что все образуется, по выражению Матвея, и мог спокойно читать газету и пить кофе; но когда он увидал ее измученное, страдальческое лицо, услыхал этот звук голоса, покорный судьбе и отчаянный, ему захватило дыхание, что-то подступило к горлу, и глаза его заблестели слезами.
"My God! what have I done? -- Боже мой, что я сделал!
Dolly! Долли!
For God's sake! Ради бога!
You know...." He could not go on; there was a sob in his throat. Ведь... -- он не мог продолжать, рыдание остановилось у него в горле.
She shut the bureau with a slam, and glanced at him. Она захлопнула шифоньерку и взглянула на него.
"Dolly, what can I say? -- Долли, что я могу сказать?..
One thing: forgive...Remember, cannot nine years of my life atone for an instant...." Одно: прости, прости... Вспомни, разве девять лет жизни не могут искупить минуты, минуты...
She dropped her eyes and listened, expecting what he would say, as it were beseeching him in some way or other to make her believe differently. Она опустила глаза и слушала, ожидая, что он скажет, как будто умоляя его о том, чтобы он как-нибудь разуверил ее.
"--instant of passion?" he said, and would have gone on, but at that word, as at a pang of physical pain, her lips stiffened again, and again the muscles of her right cheek worked. -- Минуты... минуты увлеченья... -- выговорил он и хотел продолжать, но при этом слове, будто от физической боли, опять поджались ее губы и опять запрыгал мускул щеки на правой стороне лица.
"Go away, go out of the room!" she shrieked still more shrilly, "and don't talk to me of your passion and your loathsomeness." -- Уйдите, уйдите отсюда! -- закричала она еще пронзительнее, -- и не говорите мне про ваши увлечения, про ваши мерзости!
She tried to go out, but tottered, and clung to the back of a chair to support herself. Она хотела уйти, но пошатнулась и взялась за спинку стула, чтоб опереться.
His face relaxed, his lips swelled, his eyes were swimming with tears. Лицо его расширилось, губы распухли, глаза налились слезами.
"Dolly!" he said, sobbing now; "for mercy's sake, think of the children; they are not to blame! -- Долли! -- проговорил он, уже всхлипывая. -Ради бога, подумай о детях, они не виноваты.
I am to blame, and punish me, make me expiate my fault. Я виноват, и накажи меня, вели мне искупить свою вину.
Anything I can do, I am ready to do anything! Чем я могу, я все готов!
I am to blame, no words can express how much I am to blame! Я виноват, нет слов сказать, как я виноват!
But, Dolly, forgive me!" Но, Долли, прости!
She sat down. Она села.
He listened to her hard, heavy breathing, and he was unutterably sorry for her. Он слышал ее тяжелое, громкое дыхание, и ему было невыразимо жалко ее.
She tried several times to begin to speak, but could not. Она несколько раз хотела начать говорить, но не могла.
He waited. Он ждал.
"You remember the children, Stiva, to play with them; but I remember them, and know that this means their ruin," she said--obviously one of the phrases she had more than once repeated to herself in the course of the last few days. -- Ты помнишь детей, чтоб играть с ними, а я помню и знаю, что они погибли теперь, -- сказала она, видимо, одну из фраз, которые она за эти три дня не раз говорила себе.
She had called him "Stiva," and he glanced at her with gratitude, and moved to take her hand, but she drew back from him with aversion. Она сказала ему "ты", и он с благодарностью взглянул на нее и тронулся, чтобы взять ее руку, но она с отвращением отстранилась от него.
"I think of the children, and for that reason I would do anything in the world to save them, but I don't myself know how to save them. By taking them away from their father, or by leaving them with a vicious father--yes, a vicious father.... -- Я помню про детей и поэтому все в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, -- да, с развратным отцом...
Tell me, after what...has happened, can we live together? Ну, скажите, после того... что было, разве возможно нам жить вместе?
Is that possible? Разве это возможно?
Tell me, eh, is it possible?" she repeated, raising her voice, "after my husband, the father of my children, enters into a love affair with his own children's governess?" Скажите же, разве это возможно? -- повторяла она, возвышая голос. -- После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей...
"But what could I do? what could I do?" he kept saying in a pitiful voice, not knowing what he was saying, as his head sank lower and lower. -- Но что ж делать? Что делать? -- говорил он жалким голосом, сам не зная, что он говорит, и все ниже и ниже опуская голову.
"You are loathsome to me, repulsive!" she shrieked, getting more and more heated. "Your tears mean nothing! -- Вы мне гадки, отвратительны!-- закричала она, горячась все более и более. -- Ваши слезы -- вода!
You have never loved me; you have neither heart nor honorable feeling! Вы никогда не любили меня; в вас нет ни сердца, ни благородства!
You are hateful to me, disgusting, a stranger--yes, a complete stranger!" With pain and wrath she uttered the word so terrible to herself--_stranger_. Вы мне мерзки, гадки, чужой, да, чужой! -- с болью и злобой произнесла она это ужасное для себя слово чужой.
He looked at her, and the fury expressed in her face alarmed and amazed him. Он поглядел на нее, и злоба, выразившаяся на ее лице, испугала и удивила его.
He did not understand how his pity for her exasperated her. Он не понимал того, что его жалость к ней раздражала ее.
She saw in him sympathy for her, but not love. Она видела в нем к себе сожаленье, но не любовь.
"No, she hates me. "Нет, она ненавидит меня.
She will not forgive me," he thought. Она не простит", -- подумал он.
"It is awful! awful!" he said. -- Это ужасно! Ужасно!-- проговорил он.
At that moment in the next room a child began to cry; probably it had fallen down. Darya Alexandrovna listened, and her face suddenly softened. В это время в другой комнате, вероятно упавши, закричал ребенок; Дарья Александровна прислушалась, и лицо ее вдруг смягчилось.
She seemed to be pulling herself together for a few seconds, as though she did not know where she was, and what she was doing, and getting up rapidly, she moved towards the door. Она, видимо, опоминалась несколько секунд, как бы не зная, где она и что ей делать, и, быстро вставши, тронулась к двери.
"Well, she loves my child," he thought, noticing the change of her face at the child's cry, "my child: how can she hate me?" "Ведь любит же она моего ребенка, -- подумал он, заметив изменение ее лица при крике ребенка, -моего ребенка; как же она может ненавидеть меня?"
"Dolly, one word more," he said, following her. -- Долли, еще одно слово, -- проговорил он, идя за нею.
"If you come near me, I will call in the servants, the children! -- Если вы пойдете за мной, я позову людей, детей!
They may all know you are a scoundrel! Пускай все знают, что вы подлец!
I am going away at once, and you may live here with your mistress!" Я уезжаю нынче, а вы живите здесь с своею любовницей!
And she went out, slamming the door. И она вышла, хлопнув дверью.
Stepan Arkadyevitch sighed, wiped his face, and with a subdued tread walked out of the room. Степан Аркадьич вздохнул, отер лицо и тихими шагами пошел из комнаты.
"Matvey says she will come round; but how? "Матвей говорит: образуется; но как?
I don't see the least chance of it. Я не вижу даже возможности.
Ah, oh, how horrible it is! Ах, ах, какой ужас!
And how vulgarly she shouted," he said to himself, remembering her shriek and the words--" scoundrel" and "mistress." "And very likely the maids were listening! И как тривиально она кричала, -- говорил он сам себе, вспоминая ее крик и слова: подлец и любовница. -- И, может быть, девушки слыхали!
Horribly vulgar! horrible!" Ужасно тривиально, ужасно".
Stepan Arkadyevitch stood a few seconds alone, wiped his face, squared his chest, and walked out of the room. Степан Аркадьич постоял несколько секунд один, отер глаза, вздохнул и, выпрямив грудь, вышел из комнаты.
It was Friday, and in the dining room the German watchmaker was winding up the clock. Была пятница, и в столовой часовщик-немец заводил часы.
Stepan Arkadyevitch remembered his joke about this punctual, bald watchmaker, "that the German was wound up for a whole lifetime himself, to wind up watches," and he smiled. Степан Аркадьич вспомнил свою шутку об этом аккуратном плешивом часовщике, что немец "сам был заведен на всю жизнь, чтобы заводить часы", -- и улыбнулся.
Stepan Arkadyevitch was fond of a joke: Степан Аркадьич любил хорошую шутку.
"And maybe she will come round! "А может быть, и образуется!
That's a good expression, '_come round,_'" he thought. "I must repeat that." Хорошо словечко: образуется, -- подумал он. -Это надо рассказать".
"Matvey!" he shouted. "Arrange everything with Darya in the sitting room for Anna Arkadyevna," he said to Matvey when he came in. -- Матвей!-- крикнул он, -- так устрой же все там с Марьей в диванной для Анны Аркадьевны, -сказал он явившемуся Матвею.
"Yes, sir." -- Слушаю-с.
Stepan Arkadyevitch put on his fur coat and went out onto the steps. Степан Аркадьич надел шубу и вышел на крыльцо.
"You won't dine at home?" said Matvey, seeing him off. -- Кушать дома не будете? -- сказал провожавший Матвей.
"That's as it happens. -- Как придется.
But here's for the housekeeping," he said, taking ten roubles from his pocketbook. "That'll be enough." Да вот возьми на расходы, -- сказал он, подавая десять рублей из бумажника. -- Довольно будет?
"Enough or not enough, we must make it do," said Matvey, slamming the carriage door and stepping back onto the steps. -- Довольно ли. не довольно, видно обойтись надо, -- сказал Матвей, захлопывая дверку и отступая на крыльцо.
Darya Alexandrovna meanwhile having pacified the child, and knowing from the sound of the carriage that he had gone off, went back again to her bedroom. Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка и по звуку кареты поняв, что он уехал, вернулась опять в спальню.
It was her solitary refuge from the household cares which crowded upon her directly she went out from it. Это было единственное убежище ее от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила.
Even now, in the short time she had been in the nursery, the English governess and Matrona Philimonovna had succeeded in putting several questions to her, which did not admit of delay, and which only she could answer: "What were the children to put on for their walk? Should they have any milk? Should not a new cook be sent for?" Уже и теперь, в то короткое время, когда она выходила в детскую, англичанка и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько вопросов, не терпевших отлагательства и на которые она одна могла ответить: что надеть детям на гулянье? давать ли молоко? не послать ли за другим поваром?
"Ah, let me alone, let me alone!" she said, and going back to her bedroom she sat down in the same place as she had sat when talking to her husband, clasping tightly her thin hands with the rings that slipped down on her bony fingers, and fell to going over in her memory all the conversation. -- Ах, оставьте, оставьте меня! -- сказала она и, вернувшись в спальню, села опять на то же место, где она говорила с мужем, сжав исхудавшие руки с кольцами, спускавшимися с костлявых пальцев, и принялась перебирать в воспоминании весь бывший разговор.
"He has gone! "Уехал!
But has he broken it off with her?" she thought. "Can it be he sees her? Но чем же кончил он с нею? -- думала она. -Неужели он видает ее?
Why didn't I ask him! Зачем я не спросила его?
No, no, reconciliation is impossible. Нет, нет, сойтись нельзя.
Even if we remain in the same house, we are strangers--strangers forever!" She repeated again with special significance the word so dreadful to her. Если мы и останемся в одном доме -- мы чужие. Навсегда чужие!" -- повторила она опять с особенным значением это страшное для нее слово.
"And how I loved him! my God, how I loved him! "А как я любила, боже мой, как я любила его!..
How I loved him! Как я любила!
And now don't I love him? И теперь разве я не люблю его?
Don't I love him more than before? Не больше ли, чем прежде, я люблю его?
The most horrible thing is," she began, but did not finish her thought, because Matrona Philimonovna put her head in at the door. Ужасно, главное, то..." -- начала она, но не докончила своей мысли, потому что Матрена Филимоновна высунулась из двери.
"Let us send for my brother," she said; "he can get a dinner anyway, or we shall have the children getting nothing to eat till six again, like yesterday." -- Уж прикажите за братом послать, -- сказала она, -- все он изготовит обед; а то, по-вчерашнему, до шести часов дети не евши.
"Very well, I will come directly and see about it. -- Ну, хорошо, я сейчас выйду и распоряжусь.
But did you send for some new milk?" Да послали ли за свежим молоком?
And Darya Alexandrovna plunged into the duties of the day, and drowned her grief in them for a time. И Дарья Александровна погрузилась в заботы дня и потопила в них на время свое горе.
Chapter 5. V.
Stepan Arkadyevitch had learned easily at school, thanks to his excellent abilities, but he had been idle and mischievous, and therefore was one of the lowest in his class. But in spite of his habitually dissipated mode of life, his inferior grade in the service, and his comparative youth, he occupied the honorable and lucrative position of president of one of the government boards at Moscow. Степан Аркадьич в школе учился хорошо благодаря своим хорошим способностям, но был ленив и шалун и потому вышел из последних; но, несмотря на свою всегда разгульную жизнь, небольшие чины и нестарые годы, он занимал почетное и с хорошим жалованьем место начальника в одном из московских присутствий.
This post he had received through his sister Anna's husband, Alexey Alexandrovitch Karenin, who held one of the most important positions in the ministry to whose department the Moscow office belonged. But if Karenin had not got his brother- in-law this berth, then through a hundred other personages-- brothers, sisters, cousins, uncles, and aunts--Stiva Oblonsky would have received this post, or some other similar one, together with the salary of six thousand absolutely needful for him, as his affairs, in spite of his wife's considerable property, were in an embarrassed condition. Место это он получил чрез мужа сестры Анны, Алексея Александровича Каренина, занимавшего одно из важнейших мест в министерстве, к которому принадлежало присутствие; но если бы Каренин не назначил своего шурина на это место, то чрез сотню других лиц, братьев, сестер, родных, двоюродных, дядей, теток, Стива Облонский получил бы это место или другое подобное, тысяч в шесть жалованья, которые ему были нужны, так как дела его. несмотря на достаточное состояние жены, были расстроены.
Half Moscow and Petersburg were friends and relations of Stepan Arkadyevitch. Половина Москвы и Петербурга была родня и приятели Степана Аркадьича.
He was born in the midst of those who had been and are the powerful ones of this world. Он родился в среде тех людей, которые были и стали сильными мира сего.
One-third of the men in the government, the older men, had been friends of his father's, and had known him in petticoats; another third were his intimate chums, and the remainder were friendly acquaintances. Consequently the distributors of earthly blessings in the shape of places, rents, shares, and such, were all his friends, and could not overlook one of their own set; and Oblonsky had no need to make any special exertion to get a lucrative post. He had only not to refuse things, not to show jealousy, not to be quarrelsome or take offense, all of which from his characteristic good nature he never did. Одна треть государственных людей, стариков, были приятелями его отца и знали его в рубашечке; другая треть были с ним на "ты", а третья треть были хорошие знакомые; следовательно, раздаватели земных благ в виде мест, аренд, концессий и тому подобного были все ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно было особенно стараться, чтобы получить выгодное место; нужно было только не отказываться, не завидовать, не ссориться, не обижаться, чего он, по свойственной ему доброте, никогда и не делал.
It would have struck him as absurd if he had been told that he would not get a position with the salary he required, especially as he expected nothing out of the way; he only wanted what the men of his own age and standing did get, and he was no worse qualified for performing duties of the kind than any other man. Ему бы смешно показалось, если б ему сказали, что он не получит места с тем жалованьем, которое ему нужно, тем более что он и не требовал чего-нибудь чрезвычайного; он хотел только того, что получали его сверстники, а исполнять такого рода должность мог он не хуже всякого другого.
Stepan Arkadyevitch was not merely liked by all who knew him for his good humor, but for his bright disposition, and his unquestionable honesty. In him, in his handsome, radiant figure, his sparkling eyes, black hair and eyebrows, and the white and red of his face, there was something which produced a physical effect of kindliness and good humor on the people who met him. Степана Аркадьича не только любили все знавшие его за его добрый, веселый нрав и несомненную честность, но в нем, в его красивой, светлой наружности, блестящих глазах, черных бровях, волосах, белизне и румянце лица, было что-то, физически действовавшее дружелюбно и весело на людей, встречавшихся с ним.
"Aha! "Ага!
Stiva! Стива!
Oblonsky! Облонский!
Here he is!" was almost always said with a smile of delight on meeting him. Вот и он!" -- почти всегда с радостною улыбкой говорили, встречаясь с ним.
Even though it happened at times that after a conversation with him it seemed that nothing particularly delightful had happened, the next day, and the next, every one was just as delighted at meeting him again. Если и случалось иногда, что после разговора с ним оказывалось, что ничего особенно радостного не случилось, -- на другой день, на третий опять точно так же все радовались при встрече с ним.
After filling for three years the post of president of one of the government boards at Moscow, Stepan Arkadyevitch had won the respect, as well as the liking, of his fellow-officials, subordinates, and superiors, and all who had had business with him. Занимая третий год место начальника одного из присутственных мест в Москве, Степан Аркадьич приобрел, кроме любви, и уважение сослуживцев, подчиненных, начальников и всех, кто имел до него дело.
The principal qualities in Stepan Arkadyevitch which had gained him this universal respect in the service consisted, in the first place, of his extreme indulgence for others, founded on a consciousness of his own shortcomings; secondly, of his perfect liberalism--not the liberalism he read of in the papers, but the liberalism that was in his blood, in virtue of which he treated all men perfectly equally and exactly the same, whatever their fortune or calling might be; and thirdly--the most important point--his complete indifference to the business in which he was engaged, in consequence of which he was never carried away, and never made mistakes. Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал в газетах, но той, что у него была в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния и звания они ни были, и, в-третьих, -главное -- в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.
On reaching the offices of the board, Stepan Arkadyevitch, escorted by a deferential porter with a portfolio, went into his little private room, put on his uniform, and went into the boardroom. Приехав к месту своего служения, Степан Аркадьич, провожаемый почтительным швейцаром, с портфелем прошел в свой маленький кабинет, надел мундир и вошел в присутствие.
The clerks and copyists all rose, greeting him with good-humored deference. Писцы и служащие все встали, весело и почтительно кланяясь.
Stepan Arkadyevitch moved quickly, as ever, to his place, shook hands with his colleagues, and sat down. Степан Аркадьич поспешно, как всегда, прошел к своему месту, пожал руки членам и сел.
He made a joke or two, and talked just as much as was consistent with due decorum, and began work. Он пошутил и поговорил, ровно сколько это было прилично, и начал занятия.
No one knew better than Stepan Arkadyevitch how to hit on the exact line between freedom, simplicity, and official stiffness necessary for the agreeable conduct of business. Никто вернее Степана Аркадьича не умел найти ту границу свободы, простоты и официальности, которая нужна для приятного занятия делами.
A secretary, with the good-humored deference common to every one in Stepan Arkadyevitch's office, came up with papers, and began to speak in the familiar and easy tone which had been introduced by Stepan Arkadyevitch. Секретарь весело и почтительно, как и все в присутствии Степана Аркадьича, подошел с бумагами и проговорил тем фамильярно-либеральным тоном, который введен был Степаном Аркадьичем:
"We have succeeded in getting the information from the government department of Penza. -- Мы таки добились сведения из Пензенского губернского правления.
Here, would you care? " Вот, не угодно ли...
"You've got them at last?" said Stepan Arkadyevitch, laying his finger on the paper. "Now, gentlemen...." And the sitting of the board began. -- Получили наконец? -- проговорил Степан Аркадьич, закладывая пальцем бумагу. -- Ну-с, господа... -- И присутствие началось.
"If they knew," he thought, bending his head with a significant air as he listened to the report, "what a guilty little boy their president was half an hour ago." And his eyes were laughing during the reading of the report. "Если б они знали, -- думал он, с значительным видом склонив голову при слушании доклада, -каким виноватым мальчиком полчаса тому назад был их председатель!" -- И глаза его смеялись при чтении доклада...
Till two o'clock the sitting would go on without a break, and at two o'clock there would be an interval and luncheon. До двух часов занятия должны были идти не прерываясь, а в два часа -- перерыв и завтрак.
It was not yet two, when the large glass doors of the boardroom suddenly opened and someone came in. Еще не было двух часов, когда большие стеклянные двери залы присутствия вдруг отворились, и кто-то вошел.
All the officials sitting on the further side under the portrait of the Tsar and the eagle, delighted at any distraction, looked round at the door; but the doorkeeper standing at the door at once drove out the intruder, and closed the glass door after him. Все члены из-под портрета и из-за зерцала, обрадовавшись развлечению, оглянулись на дверь; но сторож, стоявший у двери, тотчас же изгнал вошедшего и затворил за ним стеклянную дверь.
When the case had been read through, Stepan Arkadyevitch got up and stretched, and by way of tribute to the liberalism of the times took out a cigarette in the boardroom and went into his private room. Когда дело было прочтено, Степан Аркадьич встал, потянувшись, и, отдавая дань либеральности времени, в присутствии достал папироску и пошел в свой кабинет.
Two of the members of the board, the old veteran in the service, Nikitin, and the _Kammerjunker Grinevitch , went in with him. Два товарища его, старый служака Никитин и камер-юнкер Гриневич, вышли с ним.
"We shall have time to finish after lunch," said Stepan Arkadyevitch. -- После завтрака успеем кончить, -- сказал Степан Аркадьич.
"To be sure we shall!" said Nikitin. -- Как еще успеем!-- сказал Никитин.
"A pretty sharp fellow this Fomin must be," said Grinevitch of one of the persons taking part in the case they were examining. -- А плут порядочный должен быть этот Фомин, -сказал Гриневич об одном из лиц, участвовавших в деле, которое они разбирали.
Stepan Arkadyevitch frowned at Grinevitch's words, giving him thereby to understand that it was improper to pass judgment prematurely, and made him no reply. Степан Аркадьич поморщился на слова Гриневича, давая этим чувствовать, что неприлично преждевременно составлять суждение, и ничего ему не ответил.
"Who was that came in?" he asked the doorkeeper. -- Кто это входил? -- спросил он у сторожа.
"Someone, your excellency, crept in without permission directly my back was turned. -- Какой-то, ваше превосходительство, без спросу влез, только я отвернулся.
He was asking for you. Вас спрашивали.
I told him: when the members come out, then..." Я говорю: когда выйдут члены, тогда...
"Where is he?" -- Где он?
"Maybe he's gone into the passage, but here he comes anyway. -- Нешто вышел в сени, а то все тут ходил.
That is he," said the doorkeeper, pointing to a strongly built, broad-shouldered man with a curly beard, who, without taking off his sheepskin cap, was running lightly and rapidly up the worn steps of the stone staircase. Этот самый, -- сказал сторож, указывая на сильно сложенного широкоплечего человека с курчавою бородой, который, не снимая бараньей шапки, быстро и легко взбегал наверх по стертым ступенькам каменной лестницы.
One of the members going down--a lean official with a portfolio-stood out of his way and looked disapprovingly at the legs of the stranger, then glanced inquiringly at Oblonsky. Один из сходивших вниз с портфелем худощавый чиновник, приостановившись, неодобрительно посмотрел на ноги бегущего и потом вопросительно взглянул на Облонского.
Stepan Arkadyevitch was standing at the top of the stairs. Степан Аркадьич стоял над лестницей.
His good-naturedly beaming face above the embroidered collar of his uniform beamed more than ever when he recognized the man coming up. Добродушно сияющее лицо его из-за шитого воротника мундира просияло еще более, когда он узнал вбегавшего.
"Why, it's actually you, Levin, at last!" he said with a friendly mocking smile, scanning Levin as he approached. "How is it you have deigned to look me up in this den?" said Stepan Arkadyevitch, and not content with shaking hands, he kissed his friend. "Have you been here long?" -- Так и есть! Левин, наконец! -- проговорил он с дружескою, насмешливою улыбкой, оглядывая подходившего к нему Левина. -- Как это ты не побрезгал найти меня в этом вертепе? -- сказал Степан Аркадьич, не довольствуясь пожатием руки и целуя своего приятеля. -- Давно ли?
"I have just come, and very much wanted to see you," said Levin, looking shyly and at the same time angrily and uneasily around. -- Я сейчас приехал, и очень хотелось тебя видеть, -- отвечал Левин, застенчиво и вместе с тем сердито и беспокойно оглядываясь вокруг.
"Well, let's go into my room," said Stepan Arkadyevitch, who knew his friend's sensitive and irritable shyness, and, taking his arm, he drew him along, as though guiding him through dangers. -- Ну, пойдем в кабинет, -- сказал Степан Аркадьич, знавший самолюбивую и озлобленную застенчивость своего приятеля; и, схватив его за руку, он повлек его за собой, как будто проводя между опасностями.
Stepan Arkadyevitch was on familiar terms with almost all his acquaintances, and called almost all of them by their Christian names: old men of sixty, boys of twenty, actors, ministers, merchants, and adjutant-generals, so that many of his intimate chums were to be found at the extreme ends of the social ladder, and would have been very much surprised to learn that they had, through the medium of Oblonsky, something in common. Степан Аркадьич был на "ты" почти со всеми своими знакомыми: со стариками шестидесяти лет, с мальчиками двадцати лет, с актерами, с министрами, с купцами и с генерал-адъютантами, так что очень многие из бывших с ним на "ты" находились на двух крайних пунктах общественной лестницы и очень бы удивились, узнав, что имеют через Облонского что-нибудь общее.
He was the familiar friend of everyone with whom he took a glass of champagne, and he took a glass of champagne with everyone, and when in consequence he met any of his disreputable chums, as he used in joke to call many of his friends, in the presence of his subordinates, he well knew how, with his characteristic tact, to diminish the disagreeable impression made on them. Он был на "ты" со всеми, с кем пил шампанское, а пил он шампанское со всеми, и поэтому, в присутствии своих подчиненных встречаясь с своими постыдными "ты", как он называл шутя многих из своих приятелей, он, со свойственным ему тактом, умел уменьшать неприятность этого впечатления для подчиненных.
Levin was not a disreputable chum, but Oblonsky, with his ready tact, felt that Levin fancied he might not care to show his intimacy with him before his subordinates, and so he made haste to take him off into his room. Левин не был постыдный "ты", но Облонский с своим тактом почувствовал, что Левин думает, что он пред подчиненными может не желать выказать свою близость с ним, и потому поторопился увести его в кабинет.
Levin was almost of the same age as Oblonsky; their intimacy did not rest merely on champagne. Левин был почти одних лет с Облонским и с ним на "ты" не по одному шампанскому.
Levin had been the friend and companion of his early youth. Левин был его товарищем и другом первой молодости.
They were fond of one another in spite of the difference of their characters and tastes, as friends are fond of one another who have been together in early youth. Они любили друг друга, несмотря на различие характеров и вкусов, как любят друг друга приятели, сошедшиеся в первой молодости.
But in spite of this, each of them--as is often the way with men who have selected careers of different kinds--though in discussion he would even justify the other's career, in his heart despised it. Но, несмотря на это, как часто бывает между людьми, избравшими различные роды деятельности, каждый из них, хотя, рассуждая, и оправдывал деятельность другого, в душе презирал ее.
It seemed to each of them that the life he led himself was the only real life, and the life led by his friend was a mere phantasm. Каждому казалось, что та жизнь, которую он сам ведет, есть одна настоящая жизнь, а которую ведет приятель -- есть только призрак.
Oblonsky could not restrain a slight mocking smile at the sight of Levin. Облонский не мог удержать легкой насмешливой улыбки при виде Левина.
How often he had seen him come up to Moscow from the country where he was doing something, but what precisely Stepan Arkadyevitch could never quite make out, and indeed he took no interest in the matter. Уж который раз он видел его приезжавшим в Москву из деревни, где он что-то делал, но что именно, того Степан Аркадьич никогда не мог понять хорошенько, да и не интересовался.
Levin arrived in Moscow always excited and in a hurry, rather ill at ease and irritated by his own want of ease, and for the most part with a perfectly new, unexpected view of things. Левин приезжал в Москву всегда взволнованный, торопливый, немножко стесненный и раздраженный этою стесненностью и большею частью с совершенно новым, неожиданным взглядом на вещи.
Stepan Arkadyevitch laughed at this, and liked it. Степан Аркадьич смеялся над этим и любил это.
In the same way Levin in his heart despised the town mode of life of his friend, and his official duties, which he laughed at, and regarded as trifling. Точно так же и Левин в душе презирал и городской образ жизни своего приятеля и его службу, которую считал пустяками, и смеялся над этим.
But the difference was that Oblonsky, as he was doing the same as every one did, laughed complacently and good-humoredly, while Levin laughed without complacency and sometimes angrily. Но разница была в том, что Облонский, делая, что все делают, смеялся самоуверенно и добродушно, а Левин не самоуверенно и иногда сердито.
"We have long been expecting you," said Stepan Arkadyevitch, going into his room and letting Levin's hand go as though to show that here all danger was over. "I am very, very glad to see you," he went on. "Well, how are you? -- Мы тебя давно ждали, -- сказал Степан Аркадьич, войдя в кабинет и выпустив руку Левина, как бы этим показывая, что тут опасности кончились. -- Очень, очень рад тебя видеть, -продолжал он. -- Ну, что ты?
Eh? Как?
When did you come?" Когда приехал?
Levin was silent, looking at the unknown faces of Oblonsky's two companions, and especially at the hand of the elegant Grinevitch, which had such long white fingers, such long yellow filbert-shaped nails, and such huge shining studs on the shirt-cuff, that apparently they absorbed all his attention, and allowed him no freedom of thought. Левин молчал, поглядывая на незнакомые ему лица двух товарищей Облонского и в особенности на руку элегантного Гриневича, с такими белыми длинными пальцами, с такими длинными желтыми, загибавшимися в конце ногтями и такими огромными блестящими запонками на рубашке, что эти руки, видимо, поглощали все его внимание и не давали ему свободы мысли.
Oblonsky noticed this at once, and smiled. Облонский тотчас заметил это и улыбнулся.
"Ah, to be sure, let me introduce you," he said. "My colleagues: Philip Ivanitch Nikitin, Mihail Stanislavitch Grinevitch"--and turning to Levin--"a district councilor, a modern district councilman, a gymnast who lifts thirteen stone with one hand, a cattle-breeder and sportsman, and my friend, Konstantin Dmitrievitch Levin, the brother of Sergey Ivanovitch Koznishev." -- Ах да, позвольте вас познакомить, -- сказал он. -- Мои товарищи: Филипп Иваныч Никитин, Михаил Станиславич Гриневич, -- и обратившись к Левину: -- земский деятель, новый земский человек, гимнаст, поднимающий одною рукой пять пудов, скотовод и охотник и мой друг, Константин Дмитрич Левин, брат Сергея Иваныча Кознышева.
"Delighted," said the veteran. -- Очень приятно, -- сказал старичок.
"I have the honor of knowing your brother, Sergey Ivanovitch," said Grinevitch, holding out his slender hand with its long nails. -- Имею честь знать вашего брата, Сергея Иваныча, -- сказал Гриневич, подавая свою тонкую руку с длинными ногтями.
Levin frowned, shook hands coldly, and at once turned to Oblonsky. Левин нахмурился, холодно пожал руку и тотчас же обратился к Облонскому.
Though he had a great respect for his half-brother, an author well known to all Russia, he could not endure it when people treated him not as Konstantin Levin, but as the brother of the celebrated Koznishev. Хотя он имел большое уважение к своему, известному всей России, одноутробному брату писателю, однако он терпеть не мог, когда к нему обращались не как к Константину Левину, а как к брату знаменитого Кознышева.
"No, I am no longer a district councilor. -- Нет, я уже не земский деятель.
I have quarreled with them all, and don't go to the meetings any more," he said, turning to Oblonsky. Я со всеми разбранился и не езжу больше на собрания, -- сказал он, обращаясь к Облонскому.
"You've been quick about it!" said Oblonsky with a smile. "But how? why?" -- Скоро же! -- с улыбкой сказал Облонский. -- Но как? отчего?
"It's a long story. -- Длинная история.
I will tell you some time," said Levin, but he began telling him at once. "Well, to put it shortly, I was convinced that nothing was really done by the district councils, or ever could be," he began, as though some one had just insulted him. "On one side it's a plaything; they play at being a parliament, and I'm neither young enough nor old enough to find amusement in playthings; and on the other side" (he stammered) "it's a means for the coterie of the district to make money. Я расскажу когда-нибудь, -- сказал Левин, но сейчас же стал рассказывать. -- Ну, коротко сказать, я убедился, что никакой земской деятельности нет и быть не может, -- заговорил он, как будто кто-то сейчас обидел его, -- с одной стороны, игрушка, играют в парламент, а я ни достаточно молод, ни достаточно стар, чтобы забавляться игрушками; а с другой (он заикнулся) стороны, это -- средство для уездной coterie наживать деньжонки...
Formerly they had wardships, courts of justice, now they have the district council--not in the form of bribes, but in the form of unearned salary," he said, as hotly as though someone of those present had opposed his opinion. Прежде были опеки, суды, а теперь земство, не в виде взяток, а в виде незаслуженного жалованья, -- говорил он так горячо, как будто кто-нибудь из присутствовавших оспаривал его мнение.
"Aha! -- Эге!
You're in a new phase again, I see--a conservative," said Stepan Arkadyevitch. "However, we can go into that later." Да ты, я вижу, опять в новой фазе, в консервативной, -- сказал Степан Аркадьич. -- Но, впрочем, после об этом.
"Yes, later. -- Да, после.
But I wanted to see you," said Levin, looking with hatred at Grinevitch's hand. Но мне нужно было тебя видеть, -- сказал Левин, с ненавистью вглядываясь в руку Гриневича.
Stepan Arkadyevitch gave a scarcely perceptible smile. Степан Аркадьич чуть заметно улыбнулся.
"How was it you used to say you would never wear European dress again?" he said, scanning his new suit, obviously cut by a French tailor. "Ah! I see: a new phase." -- Как же ты говорил, что никогда больше не наденешь европейского платья? -- сказал он, оглядывая его новое, очевидно от французского портного, платье. -- Так! я вижу: новая фаза.
Levin suddenly blushed, not as grown men blush, slightly, without being themselves aware of it, but as boys blush, feeling that they are ridiculous through their shyness, and consequently ashamed of it and blushing still more, almost to the point of tears. Левин вдруг покраснел, но не так, как краснеют взрослые люди, -- слегка, сами того не замечая, но так, как краснеют мальчики, -- чувствуя, что они смешны своей застенчивостью, и вследствие того стыдясь и краснея еще больше, почти до слез.
And it was so strange to see this sensible, manly face in such a childish plight, that Oblonsky left off looking at him. И так странно было видеть это умное, мужественное лицо в таком детском состоянии, что Облонский перестал смотреть на него.
"Oh, where shall we meet? -- Да, где ж увидимся?
You know I want very much to talk to you," said Levin. Ведь мне очень, очень нужно поговорить с тобою, -- сказал Левин.
Oblonsky seemed to ponder. Облонский как будто задумался:
"I'll tell you what: let's go to Gurin's to lunch, and there we can talk. -- Вот что: поедем к Гурину завтракать и там поговорим.
I am free till three." До трех я свободен.
"No," answered Levin, after an instant's thought, "I have got to go on somewhere else." -- Нет, -- подумав, отвечал Левин, -- мне еще надо съездить.
"All right, then, let's dine together." -- Ну, хорошо, так обедать вместе,
"Dine together? -- Обедать?
But I have nothing very particular, only a few words to say, and a question I want to ask you, and we can have a talk afterwards." Да мне ведь ничего особенного, только два слова сказать, спросить, а после потолкуем.
"Well, say the few words, then, at once, and we'll gossip after dinner." -- Так сейчас и скажи два слова, а беседовать за обедом.
"Well, it's this," said Levin; "but it's of no importance, though." -- Два слова вот какие, -- сказал Левин, -- впрочем, ничего особенного.
His face all at once took an expression of anger from the effort he was making to surmount his shyness. Лицо его вдруг приняло злое выражение, происходившее от усилия преодолеть свою застенчивость.
"What are the Shtcherbatskys doing? -- Что Щербацкие делают?
Everything as it used to be?" he said. Все по-старому? -- сказал он.
Stepan Arkadyevitch, who had long known that Levin was in love with his sister-in-law, Kitty, gave a hardly perceptible smile, and his eyes sparkled merrily. Степан Аркадьич, знавший уже давно, что Левин был влюблен в его свояченицу Кити, чуть заметно улыбнулся, и глаза его весело заблестели.
"You said a few words, but I can't answer in a few words, because.... -- Ты сказал, два слова, а я в двух словах ответить не могу, потому что...
Excuse me a minute..." Извини на минутку...
A secretary came in, with respectful familiarity and the modest consciousness, characteristic of every secretary, of superiority to his chief in the knowledge of their business; he went up to Oblonsky with some papers, and began, under pretense of asking a question, to explain some objection. Вошел секретарь, с фамильярною почтительностью и некоторым, общим всем секретарям, скромным сознанием своего превосходства пред начальником в знании дел, подошел с бумагами к Облонскому и стал, под видом вопроса, объяснять какое-то затруднение.
Stepan Arkadyevitch, without hearing him out, laid his hand genially on the secretary's sleeve. Степан Аркадьич, не дослушав, положил ласково свою руку на рукав секретаря.
"No, you do as I told you," he said, softening his words with a smile, and with a brief explanation of his view of the matter he turned away from the papers, and said: -- Нет, вы уж так сделайте, как я говорил, -- сказал он, улыбкой смягчая замечание, и, кратко объяснив, как он понимает дело, отодвинул бумаги и сказал: -- Так и сделайте.
"So do it that way, if you please, Zahar Nikititch." Пожалуйста, так, Захар Никитич.
The secretary retired in confusion. Сконфуженный секретарь удалился.
During the consultation with the secretary Levin had completely recovered from his embarrassment. He was standing with his elbows on the back of a chair, and on his face was a look of ironical attention. Левин, во время совещания с секретарем совершенно оправившись от своего смущения, стоял, облокотившись обеими руками на стул, и на лице его было насмешливое внимание.
"I don't understand it, I don't understand it," he said. -- Не понимаю, не понимаю, -- сказал он.
"What don't you understand?" said Oblonsky, smiling as brightly as ever, and picking up a cigarette. -- Чего ты не понимаешь? -- так же весело улыбаясь и доставая папироску, сказал Облонский.
He expected some queer outburst from Levin. Он ждал от Левина какой-нибудь странной выходки.
"I don't understand what you are doing," said Levin, shrugging his shoulders. "How can you do it seriously?" -- Не понимаю, что вы делаете, -- сказал Левин, пожимая плечами. -- Как ты можешь это серьезно делать?
"Why not?" -- Отчего?
"Why, because there's nothing in it." -- Да оттого, что нечего делать.
"You think so, but we're overwhelmed with work." -- Ты так думаешь, но мы завалены делом.
"On paper. -- Бумажным.
But, there, you've a gift for it," added Levin. Ну да, у тебя дар к этому, -- прибавил Левин.
"That's to say, you think there's a lack of something in me?" -- То есть, ты думаешь, что у меня есть недостаток чего-то?
"Perhaps so," said Levin. "But all the same I admire your grandeur, and am proud that I've a friend in such a great person. -- Может быть, и да, -- сказал Левин. -- Но все-таки я любуюсь на твое величие и горжусь, что у меня друг такой великий человек.
You've not answered my question, though," he went on, with a desperate effort looking Oblonsky straight in the face. Однако ты мне не ответил на мой вопрос, -прибавил он, с отчаянным усилием прямо глядя в глаза Облонскому.
"Oh, that's all very well. -- Ну, хорошо, хорошо.
You wait a bit, and you'll come to this yourself. Погоди еще, и ты придешь к этому.
It's very nice for you to have over six thousand acres in the Karazinsky district, and such muscles, and the freshness of a girl of twelve; still you'll be one of us one day. Хорошо, как у тебя три тысячи десятин в Каразинском уезде, да такие мускулы, да свежесть, как у двенадцатилетней девочки, -- а придешь и ты к нам.
Yes, as to your question, there is no change, but it's a pity you've been away so long." Да, так о том, что ты спрашивал: перемены нет, но жаль, что ты так давно не был...
"Oh, why so?" Levin queried, panic-stricken. -- А что? -- испуганно спросил Левин.
"Oh, nothing," responded Oblonsky. "We'll talk it over. -- Да ничего, -- отвечал Облонский. -- Мы поговорим.
But what's brought you up to town?" Да ты зачем, собственно, приехал?
"Oh, we'll talk about that, too, later on," said Levin, reddening again up to his ears. -- Ах, об этом тоже поговорим после, -- опять до ушей покраснев, сказал Левин.
"All right. -- Ну, хорошо.
I see," said Stepan Arkadyevitch. "I should ask you to come to us, you know, but my wife's not quite the thing. Понятно, -- сказал Степан Аркадьич. -- Так видишь ли: я бы позвал тебя к себе, но жена не совсем здорова.
But I tell you what; if you want to see them, they're sure now to be at the Zoological Gardens from four to five. А вот что: если ты хочешь их видеть, они, наверное, нынче в Зоологическом саду от четырех до пяти.
Kitty skates. Кити на коньках катается.
You drive along there, and I'll come and fetch you, and we'll go and dine somewhere together." Ты поезжай туда, а я заеду, и вместе куда-нибудь обедать.
"Capital. So good-bye till then." -- Прекрасно, до свидания же.
"Now mind, you'll forget, I know you, or rush off home to the country!" Stepan Arkadyevitch called out laughing. -- Смотри же, ты ведь, я тебя знаю, забудешь или вдруг уедешь в деревню! -- смеясь, прокричал Степан Аркадьич.
"No, truly!" -- Нет, верно.
And Levin went out of the room, only when he was in the doorway remembering that he had forgotten to take leave of Oblonsky's colleagues. И, вспомнив о том, что он забыл поклониться товарищам Облонского, только когда он был уже в дверях, Левин вышел из кабинета.
"That gentleman must be a man of great energy," said Grinevitch, when Levin had gone away. -- Должно быть, очень энергический господин, -сказал Гриневич, когда Левин вышел.
"Yes, my dear boy," said Stepan Arkadyevitch, nodding his head, "he's a lucky fellow! -- Да, батюшка, -- сказал Степан Аркадьич, покачивая головой, -- вот счастливец!
Over six thousand acres in the Karazinsky district; everything before him; and what youth and vigor! Три тысячи десятин в Каразинском уезде, все впереди, и свежести сколько!
Not like some of us." Не то что наш брат.
"You have a great deal to complain of, haven't you, Stepan Arkadyevitch?" -- Что ж вы-то жалуетесь, Степан Аркадьич?
"Ah, yes, I'm in a poor way, a bad way," said Stepan Arkadyevitch with a heavy sigh. -- Да скверно, плохо, -- сказал Степан Аркадьич, тяжело вздохнув.
Chapter 6. VI.
When Oblonsky asked Levin what had brought him to town, Levin blushed, and was furious with himself for blushing, because he could not answer, Когда Облонский спросил у Левина, зачем он, собственно, приехал, Левин покраснел и рассердился на себя за то, что покраснел, потому что он не мог ответить ему:
"I have come to make your sister-in-law an offer," though that was precisely what he had come for. "Я приехал сделать предложение твоей свояченице", хотя он приехал только за этим.
The families of the Levins and the Shtcherbatskys were old, noble Moscow families, and had always been on intimate and friendly terms. Дома' Левиных и Щербацких были старые дворянские московские дома' и всегда были между собою в близких и дружеских отношениях.
This intimacy had grown still closer during Levin's student days. Связь эта утвердилась еще больше во время студенчества Левина.
He had both prepared for the university with the young Prince Shtcherbatsky, the brother of Kitty and Dolly, and had entered at the same time with him. Он вместе готовился и вместе поступил в университет с молодым князем Шербацким, братом Долли и Кити.
In those days Levin used often to be in the Shtcherbatskys' house, and he was in love with the Shtcherbatsky household. В это время Левин часто бывал в доме Щербацких и влюбился в дом Щербацких.
Strange as it may appear, it was with the household, the family, that Konstantin Levin was in love, especially with the feminine half of the household. Как это ни странно может показаться, но Константин Левин был влюблен именно в дом, в семью, в особенности в женскую половину семьи Щербацких.
Levin did not remember his own mother, and his only sister was older than he was, so that it was in the Shtcherbatskys' house that he saw for the first time that inner life of an old, noble, cultivated, and honorable family of which he had been deprived by the death of his father and mother. Сам Левин не помнил своей матери, и единственная сестра его была старше его, так что в доме Щербацких он в первый раз увидал ту самую среду старого дворянского, образованного и честного семейства, которой он был лишен смертью отца и матери.
All the members of that family, especially the feminine half, were pictured by him, as it were, wrapped about with a mysterious poetical veil, and he not only perceived no defects whatever in them, but under the poetical veil that shrouded them he assumed the existence of the loftiest sentiments and every possible perfection. Все члены этой семьи, в особенности женская половина, представлялись ему покрытыми какою-то таинственною, поэтическою завесой, и он не только не видел в них никаких недостатков, но под этою поэтическою, покрывавшею их завесой предполагал самые возвышенные чувства и всевозможные совершенства.
Why it was the three young ladies had one day to speak French, and the next English; why it was that at certain hours they played by turns on the piano, the sounds of which were audible in their brother's room above, where the students used to work; why they were visited by those professors of French literature, of music, of drawing, of dancing; why at certain hours all the three young ladies, with Mademoiselle Linon, drove in the coach to the Tversky boulevard, dressed in their satin cloaks, Dolly in a long one, Natalia in a half-long one, and Kitty in one so short that her shapely legs in tightly-drawn red stockings were visible to all beholders; why it was they had to walk about the Tversky boulevard escorted by a footman with a gold cockade in his hat--all this and much more that was done in their mysterious world he did not understand, but he was sure that everything that was done there was very good, and he was in love precisely with the mystery of the proceedings. Для чего этим трем барышням нужно было говорить через день по-французски и по-английски; для чего они в известные часы играли попеременкам на фортепиано, звуки которого всегда слышались у брата наверху, где занимались студенты; для чего ездили эти учителя французской литературы, музыки, рисованья, танцев; для чего в известные часы все три барышни с m-lle Linon подъезжали в коляске к Тверскому бульвару в своих атласных шубках -Долли в длинной, Натали в полудлинной, а Кити в совершенно короткой, так что статные ножки ее в туго натянутых красных чулках были на всем виду; для чего им, в сопровождении лакея с золотою кокардой на шляпе, нужно было ходить по Тверскому бульвару, -- всего этого и многого другого, что делалось в их таинственном мире, он не понимал, но знал, что все, что там делалось, было прекрасно, и был влюблен именно в эту таинственность совершавшегося.
In his student days he had all but been in love with the eldest, Dolly, but she was soon married to Oblonsky. Во время своего студенчества он чуть было не влюбился в старшую, Долли, но ее вскоре выдали замуж за Облонского.
Then he began being in love with the second. Потом он начал влюбляться во вторую.
He felt, as it were, that he had to be in love with one of the sisters, only he could not quite make out which. Он как будто чувствовал, что ему надо влюбиться в одну из сестер, только не мог разобрать, в какую именно.
But Natalia, too, had hardly made her appearance in the world when she married the diplomat Lvov. Но и Натали, только что показалась в свет, вышла замуж за дипломата Львова.
Kitty was still a child when Levin left the university. Кити еще была ребенок, когда Левин вышел из университета.
Young Shtcherbatsky went into the navy, was drowned in the Baltic, and Levin's relations with the Shtcherbatskys, in spite of his friendship with Oblonsky, became less intimate. Молодой Щербацкий, поступив в моряки, утонул в Балтийском море, и сношения Левина с Щербацкими, несмотря на дружбу его с Облонским, стали более редки.
But when early in the winter of this year Levin came to Moscow, after a year in the country, and saw the Shtcherbatskys, he realized which of the three sisters he was indeed destined to love. Но когда в нынешнем году, в начале зимы, Левин приехал в Москву после года в деревне и увидал Щербацких, он понял, в кого из трех ему действительно суждено было влюбиться.
One would have thought that nothing could be simpler than for him, a man of good family, rather rich than poor, and thirty-two years old, to make the young Princess Shtcherbatskaya an offer of marriage; in all likelihood he would at once have been looked upon as a good match. Казалось бы, ничего не могло быть проще того, чтобы ему, хорошей породы, скорее богатому, чем бедному человеку, тридцати двух лет, сделать предложение княжне Щербацкой; по всем вероятностям, его тотчас признали бы хорошею партией.
But Levin was in love, and so it seemed to him that Kitty was so perfect in every respect that she was a creature far above everything earthly; and that he was a creature so low and so earthly that it could not even be conceived that other people and she herself could regard him as worthy of her. Но Левин был влюблен, и поэтому ему казалось, что Кити была такое совершенство во всех отношениях, такое существо превыше всего земного, а он такое земное низменное существо, что не могло быть и мысли о том, чтобы другие и она сама признали его достойным ее.
After spending two months in Moscow in a state of enchantment, seeing Kitty almost every day in society, into which he went so as to meet her, he abruptly decided that it could not be, and went back to the country. Пробыв в Москве, как в чаду, два месяца, почти каждый день видаясь с Кити в свете, куда он стал ездить, чтобы встречаться с нею, Левин внезапно решил, что этого не может быть, и уехал в деревню.
Levin's conviction that it could not be was founded on the idea that in the eyes of her family he was a disadvantageous and worthless match for the charming Kitty, and that Kitty herself could not love him. Убеждение Левина в том, что этого не может быть, основывалось на том, что в глазах родных он невыгодная, недостойная партия для прелестной Кити, а сама Кити не может любить его.
In her family's eyes he had no ordinary, definite career and position in society, while his contemporaries by this time, when he was thirty-two, were already, one a colonel, and another a professor, another director of a bank and railways, or president of a board like Oblonsky. But he (he knew very well how he must appear to others) was a country gentleman, occupied in breeding cattle, shooting game, and building barns; in other words, a fellow of no ability, who had not turned out well, and who was doing just what, according to the ideas of the world, is done by people fit for nothing else. В глазах родных он не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда как его товарищи теперь, когда ему было тридцать два года, были уже -- который полковник и флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог или председатель присутствия, как Облонский; он же (он знал очень хорошо, каким он должен был казаться для других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый, из которого ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда не годившиеся люди.
The mysterious, enchanting Kitty herself could not love such an ugly person as he conceived himself to be, and, above all, such an ordinary, in no way striking person. Сама же таинственная прелестная Кити не могла любить такого некрасивого, каким он считал себя, человека, и, главное, такого простого, ничем не выдающегося человека.
Moreover, his attitude to Kitty in the past--the attitude of a grown-up person to a child, arising from his friendship with her brother--seemed to him yet another obstacle to love. Кроме того, его прежние отношения к Кити -отношения взрослого к ребенку, вследствие дружбы с ее братом, -- казались ему еще новою преградой для любви.
An ugly, good-natured man, as he considered himself, might, he supposed, be liked as a friend; but to be loved with such a love as that with which he loved Kitty, one would need to be a handsome and, still more, a distinguished man. Некрасивого, доброго человека, каким он себя считал, можно, полагал он, любить как приятеля, но чтобы быть любимым тою любовью, какою он сам любил Кити, нужно было быть красавцем, а главное -- особенным человеком.
He had heard that women often did care for ugly and ordinary men, but he did not believe it, for he judged by himself, and he could not himself have loved any but beautiful, mysterious, and exceptional women. Слыхал он, что женщины часто любят некрасивых, простых людей, но не верил этому, потому что судил по себе, так как сам он мог любить только красивых, таинственных и особенных женщин.
But after spending two months alone in the country, he was convinced that this was not one of those passions of which he had had experience in his early youth; that this feeling gave him not an instant's rest; that he could not live without deciding the question, would she or would she not be his wife, and that his despair had arisen only from his own imaginings, that he had no sort of proof that he would be rejected. Но, пробыв два месяца один в деревне, он убедился, что это не было одно из тех влюблений, которые он испытывал в первой молодости; что чувство это не давало ему минуты покоя; что он не мог жить, не решив вопроса: будет или не будет она его женой; и что его отчаяние происходило только от его воображения, что он не имеет никаких доказательств в том, что ему будет отказано.
And he had now come to Moscow with a firm determination to make an offer, and get married if he were accepted. И он приехал теперь в Москву с твердым решением сделать предложение и жениться, если его примут.
Or...he could not conceive what would become of him if he were rejected. Или... он не мог думать о том, что с ним будет, если ему откажут.
Chapter 7. VII.
On arriving in Moscow by a morning train, Levin had put up at the house of his elder half-brother, Koznishev. After changing his clothes he went down to his brother's study, intending to talk to him at once about the object of his visit, and to ask his advice; but his brother was not alone. Приехав с утренним поездом в Москву, Левин остановился у своего старшего брата по матери Кознышева и, переодевшись, вошел к нему в кабинет, намереваясь тотчас же рассказать ему, для чего он приехал, и просить его совета: но брат был не один.
With him there was a well-known professor of philosophy, who had come from Harkov expressly to clear up a difference that had arisen between them on a very important philosophical question. У него сидел известный профессор философии, приехавший из Харькова, собственно, затем, чтобы разъяснить недоразумение, возникшее между ними по весьма важному философскому вопросу.
The professor was carrying on a hot crusade against materialists. Sergey Koznishev had been following this crusade with interest, and after reading the professor's last article, he had written him a letter stating his objections. He accused the professor of making too great concessions to the materialists. Профессор вел жаркую полемику против материалистов, а Сергей Кознышев с интересом следил за этою полемикой и, прочтя последнюю статью профессора, написал ему в письме свои возражения; он упрекал профессора за слишком большие уступки материалистам.
And the professor had promptly appeared to argue the matter out. И профессор тотчас же приехал, чтобы столковаться.
The point in discussion was the question then in vogue: Is there a line to be drawn between psychological and physiological phenomena in man? and if so, where? Речь шла о модном вопросе: есть ли граница между психическими и физиологическими явлениями в деятельности человека и где она?
Sergey Ivanovitch met his brother with the smile of chilly friendliness he always had for everyone, and introducing him to the professor, went on with the conversation. Сергей Иванович встретил брата своею обычною для всех ласково-холодною улыбкой и, познакомив его с профессором, продолжал разговор.
A little man in spectacles, with a narrow forehead, tore himself from the discussion for an instant to greet Levin, and then went on talking without paying any further attention to him. Маленький желтый человечек в очках, с узким лбом, на мгновение отвлекся от разговора, чтобы поздороваться, и продолжал речь, не обращая внимания на Левина.
Levin sat down to wait till the professor should go, but he soon began to get interested in the subject under discussion. Левин сел в ожидании, когда уедет профессор, но скоро заинтересовался предметом разговора.
Levin had come across the magazine articles about which they were disputing, and had read them, interested in them as a development of the first principles of science, familiar to him as a natural science student at the university. But he had never connected these scientific deductions as to the origin of man as an animal, as to reflex action, biology, and sociology, with those questions as to the meaning of life and death to himself, which had of late been more and more often in his mind. Левин встречал в журналах статьи, о которых шла речь, и читал их, интересуясь ими, как развитием знакомых ему, как естественнику по университету, основ естествознания, но никогда не сближал этих научных выводов о происхождении человека как животного, о рефлексах, о биологии и социологии с теми вопросами о значении жизни и смерти для себя самого, кото-- рые в последнее время чаще и чаще приходили ему на ум.
As he listened to his brother's argument with the professor, he noticed that they connected these scientific questions with those spiritual problems, that at times they almost touched on the latter; but every time they were close upon what seemed to him the chief point, they promptly beat a hasty retreat, and plunged again into a sea of subtle distinctions, reservations, quotations, allusions, and appeals to authorities, and it was with difficulty that he understood what they were talking about. Слушая разговор брата с профессором, он замечал, что они связывали научные вопросы с задушевными, несколько раз почти подходили к этим вопросам, но каждый раз, как только они подходили близко к самому, главному, как ему казалось, они тотчас же поспешно отдалялись и опять углублялись в область тонких подразделений, оговорок, цитат, намеков, ссылок на авторитеты, и он с трудом понимал, о чем речь.
"I cannot admit it," said Sergey Ivanovitch, with his habitual clearness, precision of expression, and elegance of phrase. "I cannot in any case agree with Keiss that my whole conception of the external world has been derived from perceptions. -- Я не могу допустить, -- сказал Сергей Иванович с обычною ему ясностью и отчетливостью выражения и изяществом дикции, -- я не могу ни в каком случае согласиться с Кейсом, чтобы все мое представление о внешнем мире вытекало из впечатлений.
The most fundamental idea, the idea of existence, has not been received by me through sensation; indeed, there is no special sense-organ for the transmission of such an idea." Самое основное понятие бытия получено мною не чрез ощущение, ибо нет и специального органа для передачи этого понятия.
"Yes, but they--Wurt, and Knaust, and Pripasov--would answer that your consciousness of existence is derived from the conjunction of all your sensations, that that consciousness of existence is the result of your sensations. -- Да, но они, Вурст, и Кнауст, и Припасов, ответят вам, что ваше сознание бытия вытекает из совокупности всех ощущений, что это сознание бытия есть результат ощущений.
Wurt, indeed, says plainly that, assuming there are no sensations, it follows that there is no idea of existence." Вурст даже прямо говорит, что, коль скоро нет ощущения, нет и понятия бытия.
"I maintain the contrary," began Sergey Ivanovitch. -- Я скажу наоборот, -- начал Сергей Иванович...
But here it seemed to Levin that just as they were close upon the real point of the matter, they were again retreating, and he made up his mind to put a question to the professor. Но тут Левину опять показалось, что они, подойдя к самому главному, опять отходят, и он решился предложить профессору вопрос.
"According to that, if my senses are annihilated, if my body is dead, I can have no existence of any sort?" he queried. -- Стало быть, если чувства мои уничтожены, если тело мое умрет, существования никакого уж не может быть? -- спросил он.
The professor, in annoyance, and, as it were, mental suffering at the interruption, looked round at the strange inquirer, more like a bargeman than a philosopher, and turned his eyes upon Sergey Ivanovitch, as though to ask: What's one to say to him? Профессор с досадой и как будто умственною болью от перерыва оглянулся на странного вопрошателя, похожего более на бурлака, чем на философа, и перенес глаза на Сергея Ивановича, как бы спрашивая: что ж тут говорить?
But Sergey Ivanovitch, who had been talking with far less heat and one-sidedness than the professor, and who had sufficient breadth of mind to answer the professor, and at the same time to comprehend the simple and natural point of view from which the question was put, smiled and said: Но Сергей Иванович, который далеко не с тем усилием и односторонностью говорил, как профессор, и у которого в голове оставался простор для того, чтоб и отвечать профессору и вместе понимать ту простую и естественную точку зрения, с которой был сделан вопрос, улыбнулся и сказал:
"That question we have no right to answer as yet." -- Этот вопрос мы не имеем еще права решать...
"We have not the requisite data," chimed in the professor, and he went back to his argument. "No," he said; "I would point out the fact that if, as Pripasov directly asserts, perception is based on sensation, then we are bound to distinguish sharply between these two conceptions." -- Не имеем данных, -- подтвердил профессор и продолжал свои доводы. -- Нет, -- говорил он, -- я указываю на то, что если, как прямо говорит Припасов, ощущение и имеет своим основанием впечатление, то мы должны строго различать эти два понятия.
Levin listened no more, and simply waited for the professor to go. Левин не слушал больше и ждал, когда уедет профессор.
Chapter 8. VIII.
When the professor had gone, Sergey Ivanovitch turned to his brother. Когда профессор уехал, Сергей Иванович обратился к брату:
"Delighted that you've come. -- Очень рад, что ты приехал.
For some time, is it? Надолго?
How's your farming getting on?" Что хозяйство?
Levin knew that his elder brother took little interest in farming, and only put the question in deference to him, and so he only told him about the sale of his wheat and money matters. Левин знал, что хозяйство мало интересует старшего брата и что он, только делая ему уступку, спросил его об этом, и потому ответил только о продаже пшеницы и деньгах.
Levin had meant to tell his brother of his determination to get married, and to ask his advice; he had indeed firmly resolved to do so. But after seeing his brother, listening to his conversation with the professor, hearing afterwards the unconsciously patronizing tone in which his brother questioned him about agricultural matters (their mother's property had not been divided, and Levin took charge of both their shares), Levin felt that he could not for some reason begin to talk to him of his intention of marrying. Левин хотел сказать брату о своем намерении жениться и спросить его совета, он даже твердо решился на это; но когда он увидел брата, послушал его разговора с профессором, когда услыхал потом этот невольный покровительственный тон, с которым брат расспрашивал его о хозяйственных делах (материнское имение их было неделенное, и Левин заведовал обеими частями), Левин почувствовал, что не может почему-то начать говорить с братом о своем решении жениться.
He felt that his brother would not look at it as he would have wished him to. Он чувствовал что брат его не так, как ему бы хотелось, посмотрит на это.
"Well, how is your district council doing?" asked Sergey Ivanovitch, who was greatly interested in these local boards and attached great importance to them. -- Ну, что у вас земство, как? -- спросил Сергей Иванович, который очень интересовался земством и приписывал ему большое значение.
"I really don't know." -- А, право, не знаю...
"What! -- Как?
Why, surely you're a member of the board?" Ведь ты член управы?
"No, I'm not a member now; I've resigned," answered Levin, "and I no longer attend the meetings." -- Нет, уж не член; я вышел, -- отвечал Константин Левин, -- и не езжу больше на собрания.
"What a pity!" commented Sergey Ivanovitch, frowning. -- Жалко! -- промолвил Сергей Иванович, нахмурившись.
Levin in self-defense began to describe what took place in the meetings in his district. Левин в оправдание стал рассказывать, что делалось на собраниях в его уезде.
"That's how it always is!" Sergey Ivanovitch interrupted him. "We Russians are always like that. -- Вот это всегда так! -- перебил его Сергей Иванович. -- Мы, русские, всегда так.
Perhaps it's our strong point, really, the faculty of seeing our own shortcomings; but we overdo it, we comfort ourselves with irony which we always have on the tip of our tongues. Может быть, это и хорошая наша черта -способность видеть свои недостатки, но мы пересаливаем, мы утешаемся иронией, которая у нас всегда готова на языке.
All I say is, give such rights as our local self-government to any other European people--why, the Germans or the English would have worked their way to freedom from them, while we simply turn them into ridicule." Я скажу тебе только, что дай эти же права, как наши земские учреждения, другому европейскому народу, -- немцы и англичане выработали бы из них свободу, а мы вот только смеемся.
"But how can it be helped?" said Levin penitently. "It was my last effort. -- Но что же делать? -- виновато сказал Левин. -Это был мой последний опыт.
And I did try with all my soul. И я от всей души пытался.
I can't. Не могу.
I'm no good at it." Неспособен.
"It's not that you're no good at it," said Sergey Ivanovitch; "it is that you don't look at it as you should." -- Не неспособен, -- сказал Сергей Иванович, -- ты не так смотришь на дело.
"Perhaps not," Levin answered dejectedly. -- Может быть, -- уныло отвечал Левин...
"Oh! do you know brother Nikolay's turned up again?" -- А ты знаешь, брат Николай опять тут...
This brother Nikolay was the elder brother of Konstantin Levin, and half-brother of Sergey Ivanovitch; a man utterly ruined, who had dissipated the greater part of his fortune, was living in the strangest and lowest company, and had quarreled with his brothers. Брат Николай был родной и старший брат Константина Левина и одноутробный брат Сергея Ивановича, погибший человек, промотавший бо'льшую долю своего состояния, вращавшийся в самом странном и дурном обществе и поссорившийся с братьями.
"What did you say?" Levin cried with horror. -- Что ты говоришь? -- с ужасом вскрикнул Левин.
"How do you know?" -- Почем ты знаешь?
"Prokofy saw him in the street." -- Прокофий видел его на улице.
"Here in Moscow? -- Здесь, в Москве?
Where is he? Где он?
Do you know?" Levin got up from his chair, as though on the point of starting off at once. Ты знаешь? -- Левин встал со стула, как бы собираясь тотчас же идти.
"I am sorry I told you," said Sergey Ivanovitch, shaking his head at his younger brother's excitement. "I sent to find out where he is living, and sent him his IOU to Trubin, which I paid. -- Я жалею, что сказал тебе это, -- сказал Сергей Иваныч, покачивая головой на волнение меньшого брата. -- Я посылал узнать, где он живет, и послал ему вексель его Трубину, по которому я заплатил.
This is the answer he sent me." Вот что он мне ответил.
And Sergey Ivanovitch took a note from under a paper-weight and handed it to his brother. И Сергей Иванович подал брату записку из-под пресс-папье.
Levin read in the queer, familiar handwriting: Левин прочел написанное странным, родным ему почерком:
"I humbly beg you to leave me in peace. "Прошу покорно оставить меня в покое.
That's the only favor I ask of my gracious brothers.--Nikolay Levin." Это одно, чего я требую от своих любезных братцев. Николай Левин".
Levin read it, and without raising his head stood with the note in his hands opposite Sergey Ivanovitch. Левин прочел это и, не поднимая головы, с запиской в руках стоял пред Сергеем Ивановичем.
There was a struggle in his heart between the desire to forget his unhappy brother for the time, and the consciousness that it would be base to do so. В душе его боролись желание забыть теперь о несчастном брате и сознание того, что это будет дурно.
"He obviously wants to offend me," pursued Sergey Ivanovitch; "but he cannot offend me, and I should have wished with all my heart to assist him, but I know it's impossible to do that." -- Он, очевидно, хочет оскорбить меня, -продолжал Сергей Иванович, -- но оскорбить меня он не может, и я всей душой желал бы помочь ему, но знаю, что этого нельзя сделать.
"Yes, yes," repeated Levin. "I understand and appreciate your attitude to him; but I shall go and see him." -- Да, да, -- повторял Левин. -- Я понимаю и ценю твое отношение к нему; но я поеду к нему.
"If you want to, do; but I shouldn't advise it," said Sergey Ivanovitch. "As regards myself, I have no fear of your doing so; he will not make you quarrel with me; but for your own sake, I should say you would do better not to go. -- Если тебе хочется, съезди, но я не советую, -сказал Сергей Иванович. -- То есть в отношении ко мне, я этого не боюсь, он тебя не поссорит со мной; но для тебя, я советую тебе лучше не ездить.
You can't do him any good; still, do as you please." Помочь нельзя. Впрочем, делай, как хочешь.
"Very likely I can't do any good, but I feel--especially at such a moment--but that's another thing--I feel I could not be at peace." -- Может быть, и нельзя помочь, но я чувствую, особенно в эту минуту -- ну да это другое -- я чувствую, что я не могу быть спокоен.
"Well, that I don't understand," said Sergey Ivanovitch. "One thing I do understand," he added; "it's a lesson in humility. -- Ну, этого я не понимаю, -- сказал Сергей Иванович. -- Одно я понимаю, -- прибавил он, -это урок смирения.
I have come to look very differently and more charitably on what is called infamous since brother Nikolay has become what he is...you know what he did..." Я иначе и снисходительнее стал смотреть на то, что называется подлостью, после того как брат Николай стал тем, что он есть...
"Oh, it's awful, awful!" repeated Levin. Ты знаешь, что он сделал...
After obtaining his brother's address from Sergey Ivanovitch's footman, Levin was on the point of setting off at once to see him, but on second thought he decided to put off his visit till the evening. -- Ах, это ужасно, ужасно! -- повторял Левин. Получив от лакея Сергея Ивановича адрес брата, Левин тотчас же собрался ехать к нему, но, обдумав, решил отложить свою поездку до вечера.
The first thing to do to set his heart at rest was to accomplish what he had come to Moscow for. Прежде всего, для того чтобы иметь душевное спокойствие, надо было решить то дело, для которого он приехал в Москву.
From his brother's Levin went to Oblonsky's office, and on getting news of the Shtcherbatskys from him, he drove to the place where he had been told he might find Kitty. От брата Левин поехал в присутствие Облонского и, узнав о Щербацких, поехал туда, где ему сказали, что он может застать Кити.
Chapter 9. IX.
At four o'clock, conscious of his throbbing heart, Levin stepped out of a hired sledge at the Zoological Gardens, and turned along the path to the frozen mounds and the skating ground, knowing that he would certainly find her there, as he had seen the Shtcherbatskys' carriage at the entrance. В четыре часа, чувствуя свое бьющееся сердце, Левин слез с извозчика у Зоологического сада и пошел дорожкой к горам и катку, наверное зная, что найдет ее там, потому что видел карету Щербацких у подъезда.
It was a bright, frosty day. Был ясный морозный день.
Rows of carriages, sledges, drivers, and policemen were standing in the approach. У подъезда рядами стояли кареты, сани, ваньки, жандармы.
Crowds of well-dressed people, with hats bright in the sun, swarmed about the entrance and along the well-swept little paths between the little houses adorned with carving in the Russian style. The old curly birches of the gardens, all their twigs laden with snow, looked as though freshly decked in sacred vestments. Чистый народ, блестя на ярком солнце шляпами, кишел у входа и по расчищенным дорожкам, между русскими домиками с резными князьками; старые кудрявые березы сада, обвисшие всеми ветвями от снега, казалось, были разубраны в новые торжественные ризы.
He walked along the path towards the skating-ground, and kept saying to himself--"You mustn't be excited, you must be calm. Он шел по дорожке к катку и говорил себе: "Надо не волноваться, надо успокоиться.
What's the matter with you? О чем ты?
What do you want? Чего ты?
Be quiet, stupid," he conjured his heart. Молчи, глупое", -- обращался он к своему сердцу.
And the more he tried to compose himself, the more breathless he found himself. И чем больше он старался себя успокоить, тем все хуже захватывало ему дыхание.
An acquaintance met him and called him by his name, but Levin did not even recognize him. Знакомый встретился и окликнул его, но Левин даже не узнал, кто это был.
He went towards the mounds, whence came the clank of the chains of sledges as they slipped down or were dragged up, the rumble of the sliding sledges, and the sounds of merry voices. Он подошел к горам, на которых гремели цепи спускаемых и поднимаемых салазок, грохотали катившиеся салазки и звучали веселые голоса.
He walked on a few steps, and the skating-ground lay open before his eyes, and at once, amidst all the skaters, he knew her. Он прошел еще несколько шагов, и пред ним открылся каток, и тотчас же среди всех катавшихся он узнал ее.
He knew she was there by the rapture and the terror that seized on his heart. Он узнал, что она тут, по радости и страху, охватившим его сердце.
She was standing talking to a lady at the opposite end of the ground. Она стояла, разговаривая с дамой, на противоположном конце катка.
There was apparently nothing striking either in her dress or her attitude. But for Levin she was as easy to find in that crowd as a rose among nettles. Ничего, казалось, не было особенного ни в ее одежде, ни в ее позе; но для Левина так же легко было узнать ее в этой толпе, как розан в крапиве.
Everything was made bright by her. Все освещалось ею.
She was the smile that shed light on all round her. Она была улыбка, озарявшая все вокруг.
"Is it possible I can go over there on the ice, go up to her?" he thought. "Неужели я могу сойти туда, на лед, подойти к ней?" -- подумал он.
The place where she stood seemed to him a holy shrine, unapproachable, and there was one moment when he was almost retreating, so overwhelmed was he with terror. Место, где она была, показалось ему недоступною святыней, и была минута, что он чуть не ушел: так страшно ему стало.
He had to make an effort to master himself, and to remind himself that people of all sorts were moving about her, and that he too might come there to skate. Ему нужно было сделать усилие над собой и рассудить, что около нее ходят всякого рода люди, что и сам он мог прийти туда кататься на коньках.
He walked down, for a long while avoiding looking at her as at the sun, but seeing her, as one does the sun, without looking. Он сошел вниз, избегая подолгу смотреть на нее, как на солнце, но он видел ее, как солнце, и не глядя.
On that day of the week and at that time of day people of one set, all acquainted with one another, used to meet on the ice. На льду собирались в этот день недели и в эту пору дня люди одного кружка, все знакомые между собою.
There were crack skaters there, showing off their skill, and learners clinging to chairs with timid, awkward movements, boys, and elderly people skating with hygienic motives. They seemed to Levin an elect band of blissful beings because they were here, near her. Были тут и мастера кататься, щеголявшие искусством, и учившиеся за креслами, с робкими неловкими движениями, и мальчики, и старые люди, катавшиеся для гигиенических целей; все казались Левину избранными счастливцами, потому что они были тут, вблизи от нее.
All the skaters, it seemed, with perfect self-possession, skated towards her, skated by her, even spoke to her, and were happy, quite apart from her, enjoying the capital ice and the fine weather. Все катавшиеся, казалось, совершенно равнодушно обгоняли, догоняли ее, даже говорили с ней и совершенно независимо от нее веселились, пользуясь отличным льдом и хорошею погодой.
Nikolay Shtcherbatsky, Kitty's cousin, in a short jacket and tight trousers, was sitting on a garden seat with his skates on. Seeing Levin, he shouted to him: Николай Щербацкий, двоюродный брат Кити, в коротенькой жакетке и узких панталонах, сидел с коньками на ногах на скамейке и, увидав Левина, закричал ему:
"Ah, the first skater in Russia! -- А, первый русский конькобежец!
Been here long? Давно ли?
First-rate ice--do put your skates on." Отличный лед, надевайте же коньки.
"I haven't got my skates," Levin answered, marveling at this boldness and ease in her presence, and not for one second losing sight of her, though he did not look at her. -- У меня и коньков нет, -- отвечал Левин, удивляясь этой смелости и развязности в ее присутствии и ни на секунду не теряя ее из вида, хотя и не глядел на нее.
He felt as though the sun were coming near him. Он чувствовал, что солнце приближалось к нему.
She was in a corner, and turning out her slender feet in their high boots with obvious timidity, she skated towards him. A boy in Russian dress, desperately waving his arms and bowed down to the ground, overtook her. Она была на угле и, тупо поставив узкие ножки в вы ботинках, видимо робея, катилась к нему, Отчаянно махавший руками и пригибавшийся к земле мальчик в русском платье обгонял ее.
She skated a little uncertainly; taking her hands out of the little muff that hung on a cord, she held them ready for emergency, and looking towards Levin, whom she had recognized, she smiled at him, and at her own fears. Она катилась не совсем твердо; вынув руки из маленькой муфты, висевшей на снурке, она держала их наготове и, глядя на Левина, которого она узнала, улыбалась ему и своему страху.
When she had got round the turn, she gave herself a push off with one foot, and skated straight up to Shtcherbatsky. Clutching at his arm, she nodded smiling to Levin. Когда поворот кончился, она дала себе толчок упругою ножкой и подкатилась прямо к Щербацкому; и, ухватившись за него рукой, улыбаясь, кивнула Левину.
She was more splendid than he had imagined her. Она была прекраснее, чем он воображал ее.
When he thought of her, he could call up a vivid picture of her to himself, especially the charm of that little fair head, so freely set on the shapely girlish shoulders, and so full of childish brightness and good humor. Когда он думал о ней, он мог себе живо представить ее всю, в особенности прелесть этой, с выражением детской ясности и доброты, небольшой белокурой головки, так свободно поставленной на статных девичьих плечах.
The childishness of her expression, together with the delicate beauty of her figure, made up her special charm, and that he fully realized. But what always struck him in her as something unlooked for, was the expression of her eyes, soft, serene, and truthful, and above all, her smile, which always transported Levin to an enchanted world, where he felt himself softened and tender, as he remembered himself in some days of his early childhood. Детскость выражения ее лица в соединении с тонкой красотою стана составляли ее особенную прелесть, которую он хорошо помнил; но, что всегда, как неожиданность поражало в ней, это было выражение ее глаз, кротких, спокойных и правдивых, и в особенности ее улыбка, всегда переносившая Левина в волшебный мир, где он чувствовал себя умиленным и смягченным, каким он мог запомнить себя в редкие дни своего раннего детства.
"Have you been here long?" she said, giving him her hand. "Thank you," she added, as he picked up the handkerchief that had fallen out of her muff. -- Давно ли вы здесь? -- сказала она, подавая ему руку. -- Благодарствуйте, -- прибавила она, когда он поднял платок, выпавший из ее муфты.
"I? I've not long...yesterday...I mean today...I arrived," answered Levin, in his emotion not at once understanding her question. "I was meaning to come and see you," he said; and then, recollecting with what intention he was trying to see her, he was promptly overcome with confusion and blushed. "I didn't know you could skate, and skate so well." -- Я? я недавно, я вчера... нынче то есть... приехал, -- отвечал Левин, не вдруг от волнения поняв ее вопрос. -- Я хотел к вам ехать, -- сказал он и тотчас же, вспомнив, с каким намерением он искал ее, смутился и покраснел. -- Я не знал, что вы катаетесь на коньках, и прекрасно катаетесь.
She looked at him earnestly, as though wishing to make out the cause of his confusion. Она внимательно посмотрела на него, как бы желая понять причину его смущения.
"Your praise is worth having. -- Вашу похвалу надо ценить.
The tradition is kept up here that you are the best of skaters," she said, with her little black-gloved hand brushing a grain of hoarfrost off her muff. Здесь сохранились предания, что вы лучший конькобежец, -- сказала она, стряхивая маленькою ручкой в черной перчатке иглы инея, упавшие на муфту.
"Yes, I used once to skate with passion; I wanted to reach perfection." -- Да, я когда-то со страстью катался; мне хотелось дойти до совершенства.
"You do everything with passion, I think," she said smiling. "I should so like to see how you skate. -- Вы все, кажется, делаете со страстью, -- сказала она улыбаясь. -- Мне так хочется посмотреть, как вы катаетесь.
Put on skates, and let us skate together." Надевайте же коньки, и давайте кататься вместе.
"Skate together! "Кататься вместе!
Can that be possible?" thought Levin, gazing at her. Неужели это возможно?" -- думал Левин, глядя на нее.
"I'll put them on directly," he said. -- Сейчас надену, -- сказал он,
And he went off to get skates. И он пошел надевать коньки.
"It's a long while since we've seen you here, sir," said the attendant, supporting his foot, and screwing on the heel of the skate. "Except you, there's none of the gentlemen first-rate skaters. -- Давно не бывали у нас, сударь, -- говорил катальщик, поддерживая ногу и навинчивая каблук. -- После вас никого из господ мастеров нету.
Will that be all right?" said he, tightening the strap. Хорошо ли так будет? -- говорил он, натягивая ремень.
"Oh, yes, yes; make haste, please," answered Levin, with difficulty restraining the smile of rapture which would overspread his face. -- Хорошо, хорошо, поскорей, пожалуйста, -отвечал Левнн, с трудом удерживая улыбку счастья, выступавшую невольно на его лице.
"Yes," he thought, "this now is life, this is happiness! _Together,_ she said; _let us skate together!_ Speak to her now? "Да, -- думал он, -- вот это жизнь, вот это счастье! Вместе, сказала она, давайте кататься вместе. Сказать ей теперь?
But that's just why I'm afraid to speak--because I'm happy now, happy in hope, anyway.... Но ведь я оттого и боюсь сказать, что теперь я счастлив, счастлив хоть надеждой...
And then? А тогда?..
But I must! I must! I must! Но надо же! надо, надо!
Away with weakness!" Прочь слабость!"
Levin rose to his feet, took off his overcoat, and scurrying over the rough ice round the hut, came out on the smooth ice and skated without effort, as it were, by simple exercise of will, increasing and slackening speed and turning his course. Левин стал на ноги, снял пальто и, разбежавшись по шершавому у домика льду, выбежал на гладкий лед и покатился без усилия, как будто одною своею волей убыстряя, укорачивая и направляя бег.
He approached with timidity, but again her smile reassured him. Он приблизился к ней с робостью, но опять ее улыбка успокоила его.
She gave him her hand, and they set off side by side, going faster and faster, and the more rapidly they moved the more tightly she grasped his hand. Она подала ему руку, и они пошли рядом, прибавляя хода, и чем быстрее, тем крепче она сжимала его руку.
"With you I should soon learn; I somehow feel confidence in you," she said to him. -- С вами я бы скорее выучилась, я почему-то уверена в вас, -- сказала она ему.
"And I have confidence in myself when you are leaning on me," he said, but was at once panic-stricken at what he had said, and blushed. -- И я уверен в себе, когда вы опираетесь на меня, -- сказал он, но тотчас же испугался того, что сказал, и покраснел.
And indeed, no sooner had he uttered these words, when all at once, like the sun going behind a cloud, her face lost all its friendliness, and Levin detected the familiar change in her expression that denoted the working of thought; a crease showed on her smooth brow. И действительно, как только он произнес эти слова, вдруг, как солнце зашло за тучи, лицо ее утратило всю свою ласковость, и Левин узнал знакомую игру ее лица, означавшую усилие мысли: на гладком лбу ее вспухла морщинка.
"Is there anything troubling you?--though I've no right to ask such a question," he added hurriedly. -- У вас нет ничего неприятного? Впрочем, я не имею права спрашивать, -- быстро проговорил он.
"Oh, why so? -- Отчего же?..
No, I have nothing to trouble me," she responded coldly; and she added immediately: "You haven't seen Mlle. Linon, have you?" Нет, у меня ничего нет неприятного, -- отвечала она холодно и тотчас же прибавила:-- Вы не видели mademoiselle Linon?
"Not yet." -- Нет еще.
"Go and speak to her, she likes you so much." -- Подите к ней, она так вас любит.
"What's wrong? "Что это?
I have offended her. Я огорчил ее.
Lord help me!" thought Levin, and he flew towards the old Frenchwoman with the gray ringlets, who was sitting on a bench. Господи, помоги мне!" -- подумал Левин и побежал к старой француженке с седыми букольками, сидевшей на скамейке.
Smiling and showing her false teeth, she greeted him as an old friend. Улыбаясь и выставляя свои фальшивые зубы, она встретила его, как старого друга.
"Yes, you see we're growing up," she said to him, glancing towards Kitty, "and growing old. _Tiny bear_ has grown big now!" pursued the Frenchwoman, laughing, and she reminded him of his joke about the three young ladies whom he had compared to the three bears in the English nursery tale. "Do you remember that's what you used to call them?" -- Да, вот растем, -- сказала она ему, указывая глазами на Кити, -- и стареем. Tiny bear уже стал большой!-- продолжала француженка, смеясь, и напомнила ему его шутку о трех барышнях, которых он называл тремя медведями из английской сказки. -- Помните, вы, бывало, так говорили?
He remembered absolutely nothing, but she had been laughing at the joke for ten years now, and was fond of it. Он решительно не помнил этого, но она уже лет десять смеялась этой шутке и любила ее.
"Now, go and skate, go and skate. -- Ну, идите, идите кататься.
Our Kitty has learned to skate nicely, hasn't she?" А хорошо стала кататься наша Кити, не правда ли?
When Levin darted up to Kitty her face was no longer stern; her eyes looked at him with the same sincerity and friendliness, but Levin fancied that in her friendliness there was a certain note of deliberate composure. Когда Левин опять подбежал к Кити, лицо ее уже было не строго, глаза смотрели так же правдиво и ласково, но Левину показалось, что в ласковости ее был особенный, умышленно спокойный тон.
And he felt depressed. И ему стало грустно.
After talking a little of her old governess and her peculiarities, she questioned him about his life. Поговорив о своей старой гувернантке, о ее странностях, она спросила его о его жизни.
"Surely you must be dull in the country in the winter, aren't you?" she said. -- Неужели вам не скучно зимою в деревне? -сказала она.
"No, I'm not dull, I am very busy," he said, feeling that she was holding him in check by her composed tone, which he would not have the force to break through, just as it had been at the beginning of the winter. -- Нет, не скучно, я очень занят, -- сказал он, чувствуя, что она подчиняет его своему спокойному тону, из которого он не в силах будет выйти, так же, как это было в начале зимы.
"Are you going to stay in town long?" Kitty questioned him. -- Вы надолго приехали? -- спросила его Кити.
"I don't know," he answered, not thinking of what he was saying. -- Я не знаю, -- отвечал он, не думая о том, что говорит.
The thought that if he were held in check by her tone of quiet friendliness he would end by going back again without deciding anything came into his mind, and he resolved to make a struggle against it. Мысль о том, что если он поддастся этому ее тону спокойной дружбы, то он опять уедет, ничего не решив, пришла ему, и он решился возмутиться.
"How is it you don't know?" -- Как не знаете?
"I don't know. -- Не знаю.
It depends upon you," he said, and was immediately horror-stricken at his own words. Это от вас зависит, -- сказал он и тотчас же ужаснулся своим словам.
Whether it was that she had heard his words, or that she did not want to hear them, she made a sort of stumble, twice struck out, and hurriedly skated away from him. Не слыхала ли она его слов, или не хотела слышать, но она как бы спотыкнулась, два раза стукнув ножкой, и поспешно покатилась прочь от него.
She skated up to Mlle. Linon, said something to her, and went towards the pavilion where the ladies took off their skates. Она подкатилась к m-lle Linon, что-то сказала ей и направилась к домику, где дамы снимали коньки.
"My God! what have I done! "Боже мой, что я сделал!
Merciful God! help me, guide me," said Levin, praying inwardly, and at the same time, feeling a need of violent exercise, he skated about describing inner and outer circles. Господи боже мой! помоги мне, научи меня", -говорил Левин, молясь и вместе с тем чувствуя потребность сильного движения, разбегаясь и выписывая внешние и внутренние круги.
At that moment one of the young men, the best of the skaters of the day, came out of the coffee-house in his skates, with a cigarette in his mouth. Taking a run, he dashed down the steps in his skates, crashing and bounding up and down. В это время один из молодых людей, лучший из новых конькобежцев, с папироской во рту, в коньках, вышел из кофейной и, разбежавшись, пустился на коньках вниз по ступеням, громыхая и подпрыгивая.
He flew down, and without even changing the position of his hands, skated away over the ice. Он влетел вниз и, не изменив даже свободного положения рук, покатился по льду.
"Ah, that's a new trick!" said Levin, and he promptly ran up to the top to do this new trick. -- Ах, это новая штука! -- сказал Левин и тотчас же побежал наверх, чтобы сделать эту новую штуку.
"Don't break your neck! it needs practice!" Nikolay Shtcherbatsky shouted after him. -- Не убейтесь, надо привычку! -- крикнул ему Николай Щербацкий.
Levin went to the steps, took a run from above as best he could, and dashed down, preserving his balance in this unwonted movement with his hands. Левин вошел на приступки, разбежался сверху сколько мог и пустился вниз, удерживая в непривычном движении равновесие руками.
On the last step he stumbled, but barely touching the ice with his hand, with a violent effort recovered himself, and skated off, laughing. На последней ступени он зацепился, но, чуть дотронувшись до льда рукой, сделал сильное движение, справился и, смеясь, покатился дальше.
"How splendid, how nice he is!" Kitty was thinking at that time, as she came out of the pavilion with Mlle. Linon, and looked towards him with a smile of quiet affection, as though he were a favorite brother. "Славный, милый", -- подумала Кити в это время, выходя из домика с m-lle Linon и глядя на него с улыбкой тихой ласки, как на любимого брата.
"And can it be my fault, can I have done anything wrong? "И неужели я виновата, неужели я сделала что-нибудь дурное?
They talk of flirtation. Они говорят: кокетство.
I know it's not he that I love; but still I am happy with him, and he's so jolly. Я знаю, что я люблю не его; но мне все-таки весело с ним, и он такой славный.
Only, why did he say that?..." she mused. Только зачем он это сказал?.." -- думала она.
Catching sight of Kitty going away, and her mother meeting her at the steps, Levin, flushed from his rapid exercise, stood still and pondered a minute. Увидав уходившую Кити и мать, встречавшую ее на ступеньках, Левин, раскрасневшийся после быстрого движения, остановился и задумался.
He took off his skates, and overtook the mother and daughter at the entrance of the gardens. Он снял коньки и догнал у выхода сада мать с дочерью.
"Delighted to see you," said Princess Shtcherbatskaya. "On Thursdays we are home, as always." -- Очень рада вас видеть, -- сказала княгиня. -Четверги, как всегда, мы принимаем.
"Today, then?" -- Стало быть, нынче?
"We shall be pleased to see you," the princess said stiffly. -- Очень рады будем видеть вас, -- сухо сказала княгиня.
This stiffness hurt Kitty, and she could not resist the desire to smooth over her mother's coldness. Сухость эта огорчила Кити, и она не могла удержаться от желания загладить холодность матери.
She turned her head, and with a smile said: Она повернула голову и с улыбкой проговорила:
"Good-bye till this evening." -- До свидания.
At that moment Stepan Arkadyevitch, his hat cocked on one side, with beaming face and eyes, strode into the garden like a conquering hero. В это время Степан Аркадьич, со шляпой набоку, блестя лицом и глазами, веселым победителем входил в сад.
But as he approached his mother-in-law, he responded in a mournful and crestfallen tone to her inquiries about Dolly's health. Но, подойдя к теще, он с грустным, виноватым лицом отвечал на ее вопросы о здоровье Долли.
After a little subdued and dejected conversation with his mother-in-law, he threw out his chest again, and put his arm in Levin's. Поговорив тихо и уныло с тещей, он выпрямил грудь и взял под руку Левина.
"Well, shall we set off?" he asked. "I've been thinking about you all this time, and I'm very, very glad you've come," he said, looking him in the face with a significant air. -- Ну что ж, едем? -- спросил он. -- Я все о тебе думал, и я очень рад, что ты приехал, -- сказал он, с значительным видом глядя ему в глаза.
"Yes, come along," answered Levin in ecstasy, hearing unceasingly the sound of that voice saying, -- Едем, едем, -- отвечал счастливый Левин, не перестававший слышать звук голоса, сказавший:
"Good-bye till this evening," and seeing the smile with which it was said. "До свидания", и видеть улыбку, с которою это было сказано.
"To the England or the Hermitage?" -- В "Англию" или в "Эрмитаж"?
"I don't mind which." -- Мне все равно.
"All right, then, the England," said Stepan Arkadyevitch, selecting that restaurant because he owed more there than at the Hermitage, and consequently considered it mean to avoid it. "Have you got a sledge? -- Ну, в "Англию", -- сказал Степан Аркадьич, выбрав "Англию" потому, что там он, в "Англии", был более должен, чем в "Эрмитаже". Он потому считал нехорошим избегать этой гостиницы. -- У тебя есть извозчик?
That's first-rate, for I sent my carriage home." Ну и прекрасно, а то я отпустил карету.
The friends hardly spoke all the way. Всю дорогу приятели молчали.
Levin was wondering what that change in Kitty's expression had meant, and alternately assuring himself that there was hope, and falling into despair, seeing clearly that his hopes were insane, and yet all the while he felt himself quite another man, utterly unlike what he had been before her smile and those words, "Good-bye till this evening." Левин думал о том, что означала эта перемена выражения на лице Кити, и то уверял себя, что есть надежда, то при-- ходил в отчаяние и ясно видел, что его надежда безумна, а между тем чувствовал себя совсем другим человеком, не похожим на того, каким он был до ее улыбки и слова до свидания.
Stepan Arkadyevitch was absorbed during the drive in composing the menu of the dinner. Степан Аркадьич дорогой сочинял меню.
"You like turbot, don't you?" he said to Levin as they were arriving. -- Ты ведь любишь тюрбо? -- сказал он Левину, подъезжая.
"Eh?" responded Levin. "Turbot? -- Что? -- переспросил Левин. -- Тюрбо?
Yes, I'm awfully fond of turbot." Да, я ужасно люблю тюрбо.
Chapter 10. X.
When Levin went into the restaurant with Oblonsky, he could not help noticing a certain peculiarity of expression, as it were, a restrained radiance, about the face and whole figure of Stepan Arkadyevitch. Когда Левин вошел с Облонским в гостиницу, он не мог не заметить некоторой особенности выражения, как бы сдержанного сияния, на лице и во всей фигуре Степана Аркадьича.
Oblonsky took off his overcoat, and with his hat over one ear walked into the dining room, giving directions to the Tatar waiters, who were clustered about him in evening coats, bearing napkins. Облонский снял пальто и в шляпе набекрень прошел в столовую, отдавая приказания липнувшим к нему татарам во фраках и с салфетками.
Bowing to right and left to the people he met, and here as everywhere joyously greeting acquaintances, he went up to the sideboard for a preliminary appetizer of fish and vodka, and said to the painted Frenchwoman decked in ribbons, lace, and ringlets, behind the counter, something so amusing that even that Frenchwoman was moved to genuine laughter. Кланяясь направо и налево нашедшимся и тут, как везде, радостно встречавшим его знакомым, он подошел к буфету, закусил водку рыбкой и что-то такое сказал раскрашенной, в ленточках, кружевах и завитушках француженке, сидевшей за конторкой, что даже эта француженка искренно засмеялась.
Levin for his part refrained from taking any vodka simply because he felt such a loathing of that Frenchwoman, all made up, it seemed, of false hair, _poudre de riz,_ and _vinaigre de toilette_. Левин же только оттого не выпил водки, что ему оскорбительна была эта француженка, вся составленная, казалось, из чужих волос, poudre de riz и vinaigre de toilette.
He made haste to move away from her, as from a dirty place. Он, как от грязного места, поспешно отошел от нее.
His whole soul was filled with memories of Kitty, and there was a smile of triumph and happiness shining in his eyes. Вся душа его была переполнена воспоминанием о Кити, и в глазах его светилась улыбка торжества и счастья.
"This way, your excellency, please. Your excellency won't be disturbed here," said a particularly pertinacious, white-headed old Tatar with immense hips and coat-tails gaping widely behind. "Walk in, your excellency," he said to Levin; by way of showing his respect to Stepan Arkadyevitch, being attentive to his guest as well. -- Сюда, ваше сиятельство, пожалуйте, здесь не обеспокоят, ваше сиятельство, -- говорил особенно липнувший старый белесый татарин с широким тазом и расходившимися над ним фалдами фрака. -- Пожалуйте, ваше сиятельство, -- говорил он Левину, в знак почтения к Степану Аркадьичу ухаживая и за его гостем.
Instantly flinging a fresh cloth over the round table under the bronze chandelier, though it already had a table cloth on it, he pushed up velvet chairs, and came to a standstill before Stepan Arkadyevitch with a napkin and a bill of fare in his hands, awaiting his commands. Мгновенно разостлав свежую скатерть на покрытый уже скатертью круглый стол под бронзовым бра, он пододвинул бархатные стулья и остановился перед Степаном Аркадьичем с салфеткой и карточкой в руках, ожидая приказаний.
"If you prefer it, your excellency, a private room will be free directly; Prince Golistin with a lady. -- Если прикажете, ваше сиятельство, отдельный кабинет сейчас опростается: князь Голицын с дамой.
Fresh oysters have come in." Устрицы свежие получены.
"Ah! oysters." -- А! устрицы.
Stepan Arkadyevitch became thoughtful. Степан Аркадьич задумался.
"How if we were to change our program, Levin?" he said, keeping his finger on the bill of fare. -- Не изменить ли план, Левин? -- сказал он, остановив палец на карте.
And his face expressed serious hesitation. "Are the oysters good? И лицо его выражало серьезное недоумение. -Хороши ли устрицы?
Mind now." Ты смотри!
"They're Flensburg, your excellency. We've no Ostend." -- Фленсбургские, ваше сиятельство, остендских нет.
"Flensburg will do, but are they fresh?" -- Фленсбургские-то фленсбургские, да свежи ли?
"Only arrived yesterday." -- Вчера получены-с.
"Well, then, how if we were to begin with oysters, and so change the whole program? -- Так что ж, не начать ли с устриц, а потом уж и весь план изменить?
Eh?" А?
"It's all the same to me. -- Мне все равно.
I should like cabbage soup and porridge better than anything; but of course there's nothing like that here." Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет.
"_Porridge ? la Russe,_ your honor would like?" said the Tatar, bending down to Levin, like a nurse speaking to a child. -- Каша а ла рюсс, прикажете? -- сказал татарин, как няня над ребенком, нагибаясь над Левиным.
"No, joking apart, whatever you choose is sure to be good. -- Нет, без шуток, что ты выберешь, то и хорошо.
I've been skating, and I'm hungry. Я побегал на коньках, и есть хочется.
And don't imagine," he added, detecting a look of dissatisfaction on Oblonsky's face, "that I shan't appreciate your choice. И не думай, -- прибавил он, заметив на лице Облонского недовольное выражение, -- чтоб я не оценил твоего выбора.
I am fond of good things." Я с удовольствием поем хорошо.
"I should hope so! -- Еще бы!
After all, it's one of the pleasures of life," said Stepan Arkadyevitch. "Well, then, my friend, you give us two--or better say three--dozen oysters, clear soup with vegetables..." Что ни говори, это одно из удовольствий жизни, -оказал Степан Аркадьич. -- Ну, так дай ты нам, братец ты мой, устриц два, или мало -- три десятка, суп с кореньями...
"Printaniere," prompted the Tatar. -- Прентаньер, -- подхватил татарин.
But Stepan Arkadyevitch apparently did not care to allow him the satisfaction of giving the French names of the dishes. Но Степан Аркадьич, видно, не хотел ему доставлять удовольствие называть по-французски кушанья.
"With vegetables in it, you know. -- С кореньями, знаешь?
Then turbot with thick sauce, then...roast beef; and mind it's good. Потом тюрбо под густым соусом, потом... ростбифу; да смотри, чтобы хорош был.
Yes, and capons, perhaps, and then sweets." Да каплунов, что ли, ну и консервов.
The Tatar, recollecting that it was Stepan Arkadyevitch's way not to call the dishes by the names in the French bill of fare, did not repeat them after him, but could not resist rehearsing the whole menu to himself according to the bill:--"_Soupe printani?re, turbot, sauce Beaumarchais, poulard ? l'estragon, mac?doine de fruits_...etc.," and then instantly, as though worked by springs, laying down one bound bill of fare, he took up another, the list of wines, and submitted it to Stepan Arkadyevitch. Татарин, вспомнив манеру Степана Аркадьича не называть кушанья по французской карте, не повторял за ним, но доставил себе удовольствие повторить весь заказ по карте: "Суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пулард а лестрагон, маседуан де фрюи..." -- и тотчас, как на пружинах, положив одну переплетенную карту и подхватив другую, карту вин, поднес ее Степану Аркадьичу.
"What shall we drink?" -- Что же пить будем?
"What you like, only not too much. Champagne," said Levin. -- Я что хочешь, только немного, шампанское, -сказал Левин.
"What! to start with? -- Как? сначала?
You're right though, I dare say. А впрочем, правда, пожалуй.
Do you like the white seal?" Ты любишь с белою печатью?
"_Cachet blanc," prompted the Tatar. -- Каше блан, -- подхватил татарин.
"Very well, then, give us that brand with the oysters, and then we'll see." -- Ну, так этой марки к устрицам подай, а там видно будет.
"Yes, sir. -- Слушаю-с.
And what table wine?" Столового какого прикажете?
"You can give us Nuits. -- Нюи подай.
Oh, no, better the classic Chablis." Нет, уж лучше классический шабли.
"Yes, sir. -- Слушаю-с.
And your cheese, your excellency?" Сыру вашего прикажете?
"Oh, yes, Parmesan. -- Ну да, пармезану.
Or would you like another?" Или ты другой любишь?
"No, it's all the same to me," said Levin, unable to suppress a smile. -- Нет, мне все равно, -- не в силах удерживать улыбки, говорил Левин.
And the Tatar ran off with flying coat-tails, and in five minutes darted in with a dish of opened oysters on mother-of-pearl shells, and a bottle between his fingers. И татарин с развевающимися фалдами над широким тазом побежал и через пять минут влетел с блюдом открытых на перламутровых раковинах устриц и с бутылкой между пальцами.
Stepan Arkadyevitch crushed the starchy napkin, tucked it into his waistcoat, and settling his arms comfortably, started on the oysters. Степан Аркадьич смял накрахмаленную салфетку, засунул ее себе за жилет и, положив покойно руки, взялся за устрицы.
"Not bad," he said, stripping the oysters from the pearly shell with a silver fork, and swallowing them one after another. "Not bad," he repeated, turning his dewy, brilliant eyes from Levin to the Tatar. -- А недурны, -- говорил он, сдирая серебряною вилочкой с перламутровой раковины шлюпающих устриц и проглатывая их одну за другой. -Недурны, -- повторял он, вскидывая влажные и блестящие глаза то на Левина, то на татарина.
Levin ate the oysters indeed, though white bread and cheese would have pleased him better. Левин ел и устрицы, хотя белый хлеб с сыром был ему приятнее.
But he was admiring Oblonsky. Но он любовался на Облонского.
Even the Tatar, uncorking the bottle and pouring the sparkling wine into the delicate glasses, glanced at Stepan Arkadyevitch, and settled his white cravat with a perceptible smile of satisfaction. Даже татарин, отвинтивший пробку и разливавший игристое вино по разлатым тонким рюмкам, с заметною улыбкой удовольствия, поправляя свой белый галстук, поглядывал на Степана Аркадьича.
"You don't care much for oysters, do you?" said Stepan Arkadyevitch, emptying his wine glass, "or you're worried about something. -- А ты не очень любишь устрицы? -- сказал Степан Аркадьич, выпивая свой бокал, -- или ты озабочен?
Eh?" А?
He wanted Levin to be in good spirits. Ему хотелось, чтобы Левин был весел.
But it was not that Levin was not in good spirits; he was ill at ease. Но Левин не то что был не весел, он был стеснен.
With what he had in his soul, he felt sore and uncomfortable in the restaurant, in the midst of private rooms where men were dining with ladies, in all this fuss and bustle; the surroundings of bronzes, looking glasses, gas, and waiters--all of it was offensive to him. С тем, что было у него в душе, ему жутко и неловко было в трактире, между кабинетами, где обедали с дамами, среди этой беготни и суетни; эта обстановка бронз, зеркал, газа, татар -- все это было ему оскорбительно.
He was afraid of sullying what his soul was brimfulof. Он боялся запачкать то, что переполняло его душу.
"I? -- Я?
Yes, I am; but besides, all this bothers me," he said. "You can't conceive how queer it all seems to a country person like me, as queer as that gentleman's nails I saw at your place..." Да, я озабочен; но, кроме того, меня это все стесняет, -- сказал он. -- Ты не можешь представить себе, как для меня, деревенского жителя, все это дико, как ногти того господина, которого я видел у тебя...
"Yes, I saw how much interested you were in poor Grinevitch's nails," said Stepan Arkadyevitch, laughing. -- Да, я видел, что ногти бедного Гриневича тебя очень заинтересовали, -- смеясь, сказал Степан Аркадьич.
"It's too much for me," responded Levin. "Do try, now, and put yourself in my place, take the point of view of a country person. -- Не могу, -- отвечал Левин. -- Ты постарайся, войди в меня, стань на точку зрения деревенского жителя.
We in the country try to bring our hands into such a state as will be most convenient for working with. So we cut our nails; sometimes we turn up our sleeves. Мы в деревне стараемся привести свои руки в такое положение, чтоб удобно было ими работать; для этого обстригаем ногти, засучиваем иногда рукава.
And here people purposely let their nails grow as long as they will, and link on small saucers by way of studs, so that they can do nothing with their hands." А тут люди нарочно отпускают ногти, насколько они могут держаться, и прицепляют в виде запонок блюдечки, чтоб уж ничего нельзя было делать руками.
Stepan Arkadyevitch smiled gaily. Степан Аркадьич весело улыбался.
"Oh, yes, that's just a sign that he has no need to do coarse work. -- Да, это признак того, что грубый труд ему не нужен.
His work is with the mind..." У него работает ум...
"Maybe. -- Может быть.
But still it's queer to me, just as at this moment it seems queer to me that we country folks try to get our meals over as soon as we can, so as to be ready for our work, while here are we trying to drag out our meal as long as possible, and with that object eating oysters..." Но все-таки мне дико, так же как мне дико теперь то, что мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии делать свое дело, а мы с тобой стараемся как можно дольше не наесться и для этого едим устрицы...
"Why, of course," objected Stepan Arkadyevitch. "But that's just the aim of civilization--to make everything a source of enjoyment." -- Ну, разумеется, -- подхватил Степан Аркадьич. -- Но в этом-то и цель образования: изо всего сделать наслаждение.
"Well, if that's its aim, I'd rather be a savage." -- Ну, если это цель, то я желал бы быть диким,
"And so you are a savage. -- Ты и так дик...
All you Levins are savages." Вы все Левины дики.
Levin sighed. Левин вздохнул.
He remembered his brother Nikolay, and felt ashamed and sore, and he scowled; but Oblonsky began speaking of a subject which at once drew his attention. Он вспомнил о брате Николае, и ему стало совестно и больно, и он нахмурился; но Облонский заговорил о таком предмете, который тотчас же отвлек его.
"Oh, I say, are you going tonight to our people, the Shtcherbatskys', I mean?" he said, his eyes sparkling significantly as he pushed away the empty rough shells, and drew the cheese towards him. -- Ну что ж, поедешь нынче вечером к нашим, к Щербацким то есть? -- сказал он, отодвигая пустые шершавые раковины, придвигая сыр и значительно блестя глазами.
"Yes, I shall certainly go," replied Levin; "though I fancied the princess was not very warm in her invitation." -- Да, я непременно поеду, -- отвечал Левин. -Хотя мне показалось, что княгиня неохотно звала меня.
"What nonsense! -- Что ты! Вздор какой!
That's her manner.... Это ее манера...
Come, boy, the soup! Ну давай же, братец, суп!..
That's her manner--_grande dame,_" said Stepan Arkadyevitch. "I'm coming, too, but I have to go to the Countess Bonina's rehearsal. Это ее манера, grande dame, -- сказал Степан Аркадьич. -- Я тоже приеду, но мне на спевку к графине Баниной надо.
Come, isn't it true that you're a savage? Ну как же ты не дик?
How do you explain the sudden way in which you vanished from Moscow? Чем же объяснить то, что ты вдруг исчез из Москвы?
The Shtcherbatskys were continually asking me about you, as though I ought to know. Щербацкие меня опрашивали о тебе беспрестанно, как будто я должен знать.
The only thing I know is that you always do what no one else does." А я знаю только одно: ты делаешь всегда то, что никто не делает.
"Yes," said Levin, slowly and with emotion, "you're right. I am a savage. -- Да, -- сказал Левин медленно и взволнованно. -Ты прав, я дик.
Only, my savageness is not in having gone away, but in coming now. Но только дикость моя не в том, что я уехал, а в том, что я теперь приехал.
Now I have come..." Теперь я приехал.
"Oh, what a lucky fellow you are!" broke in Stepan Arkadyevitch, looking into Levin's eyes. -- О, какой ты счастливец! -- подхватил Степан Аркадьич, глядя в глаза Левину.
"Why?" -- Отчего?
"I know a gallant steed by tokens sure, And by his eyes I know a youth in love," declaimed Stepan Arkadyevitch. "Everything is before you." -- Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, -продекламировал Степан Аркадьич. -- У тебя все впереди.
"Why, is it over for you already?" -- А у тебя разве уж назади?
"No; not over exactly, but the future is yours, and the present is mine, and the present--well, it's not all that it might be." -- Нет, хоть не назади, но у тебя будущее, а у меня настоящее -- так, в пересыпочку.
"How so?" -- А что?
"Oh, things go wrong. -- Да нехорошо.
But I don't want to talk of myself, and besides I can't explain it all," said Stepan Arkadyevitch. "Well, why have you come to Moscow, then? Ну, да я о себе же хочу говорить, и к тому же объяснить всего нельзя, -- сказал Степан Аркадьич. -- Так ты зачем же приехал в Москву?..
Hi! take away!" he called to the Tatar. Эй, принимай! -- крикнул он татарину.
"You guess?" responded Levin, his eyes like deep wells of light fixed on Stepan Arkadyevitch. -- Ты догадываешься? -- отвечал Левин, не спуская со Степана Аркадьича своих в глубине светящихся глаз.
"I guess, but I can't be the first to talk about it. -- Догадываюсь, но не могу начать говорить об этом.
You can see by that whether I guess right or wrong," said Stepan Arkadyevitch, gazing at Levin with a subtle smile. Уж по этому ты можешь видеть, верно или не верно я догадываюсь, -- сказал Степан Аркадьич, с тонкою улыбкой глядя на Левина.
"Well, and what have you to say to me?" said Levin in a quivering voice, feeling that all the muscles of his face were quivering too. "How do you look at the question?" -- Ну что же ты скажешь мне? -- сказал Левин дрожащим голосом и чувствуя, что на лице его дрожат все мускулы. -- Как ты смотришь на это?
Stepan Arkadyevitch slowly emptied his glass of Chablis, never taking his eyes off Levin. Степан Аркадьич медленно выпил свой стакан шабли, не спуская глаз с Левина.
"I?" said Stepan Arkadyevitch, "there's nothing I desire so much as that--nothing! -- Я? -- сказал Степан Аркадьич, -- я ничего так не желал бы, как этого, ничего.
It would be the best thing that could be." Это лучшее, что могло бы быть.
"But you're not making a mistake? -- Но ты не ошибаешься?
You know what we're speaking of?" said Levin, piercing him with his eyes. "You think it's possible?" Ты знаешь, о чем мы говорим? -- проговорил Левин, впиваясь глазами в своего собеседника. -Ты думаешь, что это возможно?
"I think it's possible. -- Думаю, что возможно.
Why not possible?" Отчего же невозможно?
"No! do you really think it's possible? -- Нет, ты точно думаешь, что это возможно?
No, tell me all you think! Нет, ты скажи все, что ты думаешь!
Oh, but if...if refusal's in store for me!... Ну, а если, если меня ждет отказ?..
Indeed I feel sure..." И я даже уверен...
"Why should you think that?" said Stepan Arkadyevitch, smiling at his excitement. -- Отчего же ты это думаешь? -- улыбаясь на его волнение, сказал Степан Аркадьич.
"It seems so to me sometimes. -- Так мне иногда кажется.
That will be awful for me, and for her too." Ведь это будет ужасно и для меня и для нее.
"Oh, well, anyway there's nothing awful in it for a girl. -- Ну, во всяком случае для девушки тут ничего ужасного нет.
Every girl's proud of an offer." Всякая девушка гордится предложением.
"Yes, every girl, but not she." -- Да, всякая девушка, но не она.
Stepan Arkadyevitch smiled. Степан Аркадьич улыбнулся.
He so well knew that feeling of Levin's, that for him all the girls in the world were divided into two classes: one class--all the girls in the world except her, and those girls with all sorts of human weaknesses, and very ordinary girls: the other class--she alone, having no weaknesses of any sort and higher than all humanity. Он так знал это чувство Левина, знал, что для него все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт -- это все девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт -- она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего человеческого.
"Stay, take some sauce," he said, holding back Levin's hand as it pushed away the sauce. -- Постой, соуса возьми, -- сказал он, удерживая руку Левина, который отталкивал от себя соус.
Levin obediently helped himself to sauce, but would not let Stepan Arkadyevitch go on with his dinner. Левин покорно положил себе соуса, но не дал есть Степану Аркадьичу.
"No, stop a minute, stop a minute," he said. "You must understand that it's a question of life and death for me. -- Нет, ты постой, постой, -- сказал он. -- Ты пойми, что это для меня вопрос жизни и смерти.
I have never spoken to any one of this. Я никогда ни с кем не говорил об этом.
And there's no one I could speak of it to, except you. И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою.
You know we're utterly unlike each other, different tastes and views and everything; but I know you're fond of me and understand me, and that's why I like you awfully. But for God's sake, be quite straightforward with me." Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, все; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю Но, ради бога, будь вполне откровенен.
"I tell you what I think," said Stepan Arkadyevitch, smiling. "But I'll say more: my wife is a wonderful woman..." Stepan Arkadyevitch sighed, remembering his position with his wife, and, after a moment's silence, resumed--"She has a gift of foreseeing things. -- Я тебе говорю, что я думаю, -- сказал Степан Аркадьич улыбаясь. -- Но я тебе больше скажу: моя жена -- удивительнейшая женщина... -Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал:-- У нее есть дар предвидения.
She sees right through people; but that's not all; she knows what will come to pass, especially in the way of marriages. Она насквозь видит людей; но этого мало, -- она знает, что будет, особенно по части браков.
She foretold, for instance, that Princess Shahovskaya would marry Brenteln. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна.
No one would believe it, but it came to pass. Никто этому верить не хотел, а так вышло.
And she's on your side." И она -- на твоей стороне.
"How do you mean?" -- То есть как?
"It's not only that she likes you--she says that Kitty is certain to be your wife." -- Так, что она мало того что любит тебя, -- она говорит, что Кити будет твоею женой непременно.
At these words Levin's face suddenly lighted up with a smile, a smile not far from tears of emotion. При этих словах лицо Левина вдруг просияло улыбкой, тою, которая близка к слезам умиления.
"She says that!" cried Levin. "I always said she was exquisite, your wife. -- Она это говорит! -- вскрикнул Левин. -- Я всегда говорил, что она прелесть, твоя жена.
There, that's enough, enough said about it," he said, getting up from his seat. Ну и довольно, довольно об этом говорить, -сказал он, вставая с места.
"All right, but do sit down." -- Хорошо, но садись же.
But Levin could not sit down. Но Левин не мог сидеть.
He walked with his firm tread twice up and down the little cage of a room, blinked his eyelids that his tears might not fall, and only then sat down to the table. Он прошелся два раза своими твердыми шагами по клеточке-комнате, помигал глазами, чтобы не видно было слез, и тогда только сел опять за стол.
"You must understand," said he, "it's not love. -- Ты пойми, -- сказал он, -- что это не любовь.
I've been in love, but it's not that. Я был влюблен, но это не то.
It's not my feeling, but a sort of force outside me has taken possession of me. Это не мое чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной.
I went away, you see, because I made up my mind that it could never be, you understand, as a happiness that does not come on earth; but I've struggled with myself, I see there's no living without it. Ведь я уехал, потому что решил, что этого не может быть, понимаешь как счастье, которого не бывает на земле; но я бился с собой и вижу, что без этого нет жизни.
And it must be settled." И надо решить...
"What did you go away for?" -- Для чего же ты уезжал?
"Ah, stop a minute! -- Ах, постой!
Ah, the thoughts that come crowding on one! Ах, сколько мыслей!
The questions one must ask oneself! Сколько надо спросить!
Listen. Послушай.
You can't imagine what you've done for me by what you said. Ты ведь не можешь представить себе, что ты сделал для меня тем, что сказал.
I'm so happy that I've become positively hateful; I've forgotten everything. Я так счастлив, что даже гадок стал; я все забыл...
I heard today that my brother Nikolay...you know, he's here...I had even forgotten him. Я нынче узнал, что брат Николай... знаешь, он тут... я и про него забыл.
It seems to me that he's happy too. Мне кажется, что и он счастлив.
It's a sort of madness. Это вроде сумасшествия.
But one thing's awful.... Но одно ужасно...
Here, you've been married, you know the feeling...it's awful that we--old--with a past... not of love, but of sins...are brought all at once so near to a creature pure and innocent; it's loathsome, and that's why one can't help feeling oneself unworthy." Вот ты женился, ты знаешь это чувство... Ужасно то, что мы -- старые, уже с прошедшим... не любви, а грехов... вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это отвратительно, и поэтому нельзя не чувствовать себя недостойным.
"Oh, well, you've not many sins on your conscience." -- Ну, у тебя грехов немного.
"Alas! all the same," said Levin, "when with loathing I go over my life, I shudder and curse and bitterly regret it.... -- Ах, все-таки, -- сказал Левин, -- все-таки, "с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь..."
Yes." Да.
"What would you have? The world's made so," said Stepan Arkadyevitch. -- Что ж делать, так мир устроен, -- сказал Степан Аркадьич.
"The one comfort is like that prayer, which I always liked: 'Forgive me not according to my unworthiness, but according to Thy lovingkindness.' -- Одно утешение, как в этой молитве, которую я всегда любил, что не по заслугам прости меня, а по милосердию.
That's the only way she can forgive me." Так и она только простить может...
Chapter 11. XI.
Levin emptied his glass, and they were silent for a while. Левин выпил свой бокал, и они помолчали.
"There's one other thing I ought to tell you. -- Одно еще я тебе должен сказать.
Do you know Vronsky?" Stepan Arkadyevitch asked Levin. Ты знаешь Вронского? -- спросил Степан Аркадьич Левина.
"No, I don't. -- Нет, не знаю.
Why do you ask?" Зачем ты спрашиваешь?
"Give us another bottle," Stepan Arkadyevitch directed the Tatar, who was filling up their glasses and fidgeting round them just when he was not wanted. -- Подай другую, -- обратился Степан Аркадьич к татарину, доливавшему бокалы и вертевшемуся около них, именно когда его не нужно было.
"Why you ought to know Vronsky is that he's one of your rivals." -- Зачем мне знать Вронского? -- А затем тебе знать Вронского, что это один из твоих конкурентов.
"Who's Vronsky?" said Levin, and his face was suddenly transformed from the look of childlike ecstasy which Oblonsky had just been admiring to an angry and unpleasant expression. -- Что такое Вронский? -- сказал Левин, и лицо его из того детски-восторженного выражения, которым только что любовался Облонский, вдруг перешло в злое и неприятное.
"Vronsky is one of the sons of Count Kirill Ivanovitch Vronsky, and one of the finest specimens of the gilded youth of Petersburg. -- Вронский -- это один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской.
I made his acquaintance in Tver when I was there on official business, and he came there for the levy of recruits. Я его узнал в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор.
Fearfully rich, handsome, great connections, an aide-de-camp, and with all that a very nice, good-natured fellow. Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем -- очень милый, добрый малый.
But he's more than simply a good-natured fellow, as I've found out here--he's a cultivated man, too, and very intelligent; he's a man who'll make his mark." Но более, чем просто добрый малый. Как я его узнал здесь, он и образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет.
Levin scowled and was dumb. Левин хмурился и молчал.
"Well, he turned up here soon after you'd gone, and as I can see, he's over head and ears in love with Kitty, and you know that her mother..." -- Ну-с, он появился здесь вскоре после тебя, и, как я понимаю, он по уши влюблен в Кити, и ты понимаешь, что мать...
"Excuse me, but I know nothing," said Levin, frowning gloomily. -- Извини меня, но я не понимаю ничего, -- сказал Левин, мрачно насупливаясь.
And immediately he recollected his brother Nikolay and how hateful he was to have been able to forget him. И тотчас же он вспомнил о брате Николае и о том, как он гадок, что мог забыть о нем.
"You wait a bit, wait a bit," said Stepan Arkadyevitch, smiling and touching his hand. "I've told you what I know, and I repeat that in this delicate and tender matter, as far as one can conjecture, I believe the chances are in your favor." -- Ты постой, постой, -- сказал Степан Аркадьич, улыбаясь и трогая его руку. -- Я тебе сказал то, что я знаю, и повторяю, что в этом тонком и нежном деле, сколько можно догадываться, мне кажется, шансы на твоей стороне.
Levin dropped back in his chair; his face was pale. Левин откинулся назад на стул, лицо его было бледно.
"But I would advise you to settle the thing as soon as may be," pursued Oblonsky, filling up his glass. -- Но я бы советовал тебе решить дело как можно скорее, -- продолжал Облонский, доливая ему бокал.
"No, thanks, I can't drink any more," said Levin, pushing away his glass. "I shall be drunk.... -- Нет, благодарствуй, я больше не могу пить, -сказал Левин, отодвигая свой бокал. -- Я буду пьян...
Come, tell me how are you getting on?" he went on, obviously anxious to change the conversation. Ну, ты как поживаешь? -- продолжал он, видимо желая переменить разговор.
"One word more: in any case I advise you to settle the question soon. -- Еще слово: во всяком случае, советую решить вопрос скорее.
Tonight I don't advise you to speak," said Stepan Arkadyevitch. "Go round tomorrow morning, make an offer in due form, and God bless you..." Нынче не советую говорить, -- сказал Степан Аркадьич. -- Поезжай завтра утром, классически, делать -- предложение, и да благословит тебя бог...
"Oh, do you still think of coming to me for some shooting? -- Что ж ты, все хотел на охоту ко мне приехать?
Come next spring, do," said Levin. Вот приезжай весной, -- сказал Левин.
Now his whole soul was full of remorse that he had begun this conversation with Stepan Arkadyevitch. Теперь он всею душой раскаивался, что начал этот разговор со Степаном Аркадьичем.
A feeling such as his was profaned by talk of the rivalry of some Petersburg officer, of the suppositions and the counsels of Stepan Arkadyevitch. Его особенное чувство было осквернено разговором о конкуренции какого-то петербургского офицера, предположениями и советами Степана Аркадьича.
Stepan Arkadyevitch smiled. Степан Аркадьич улыбнулся.
He knew what was passing in Levin's soul. Он понимал, что делалось в душе Левина.
"I'll come some day," he said. "But women, my boy, they're the pivot everything turns upon. -- Приеду когда-нибудь, -- сказал он. -- Да, брат, -женщины -- это винт, на котором все вертится.
Things are in a bad way with me, very bad. Вот и мое дело плохо, очень плохо.
And it's all through women. И все от женщин.
Tell me frankly now," he pursued, picking up a cigar and keeping one hand on his glass; "give me your advice." Ты мне скажи откровенно, -- продолжал он, достав сигару и держась одною рукой за бокал, -ты мне дай совет.
"Why, what is it?" -- Но в чем же?
"I'll tell you. -- Вот в чем.
Suppose you're married, you love your wife, but you're fascinated by another woman..." Положим, ты женат, ты любишь жену, но ты увлекся другою женщиной...
"Excuse me, but I'm absolutely unable to comprehend how...just as I can't comprehend how I could now, after my dinner, go straight to a baker's shop and steal a roll." -- Извини, но я решительно не понимаю этого, как бы... все равно как не понимаю, как бы я теперь, наевшись, тут же пошел мимо калачной и украл бы калач.
Stepan Arkadyevitch's eyes sparkled more than usual. Глаза Степана Аркадьича блестели больше обыкновенного.
"Why not? -- Отчего же?
A roll will sometimes smell so good one can't resist it." Калач иногда так пахнет, что не удержишься.
"Himmlisch ist's, wenn ich bezwungen Meine irdische Begier; Aber doch wenn's nich gelungen Hatt' ich auch recht huebsch Plaisir!" Himmlisch ist's, wenn ich bezwungen Meine irdische Begier; Aber noch wenn's nicht gelungen, Hatt' ich auch recht hubsch Plaisir!
As he said this, Stepan Arkadyevitch smiled subtly. Говоря это, Степан Аркадьич, тонко улыбался.
Levin, too, could not help smiling. Левин тоже не мог не улыбнуться.
"Yes, but joking apart," resumed Stepan Arkadyevitch, "you must understand that the woman is a sweet, gentle loving creature, poor and lonely, and has sacrificed everything. -- Да, но без шуток, -- продолжал Облонский. -Ты пойми, что женщина, милое, кроткое, любящее существо, бедная, одинокая и всем пожертвовала.
Now, when the thing's done, don't you see, can one possibly cast her off? Теперь, когда уже дело сделано, -- ты пойми, -неужели бросить ее?
Even supposing one parts from her, so as not to break up one's family life, still, can one help feeling for her, setting her on her feet, softening her lot?" Положим: расстаться, чтобы не разрушить семейную жизнь; но неужели не пожалеть ее, не устроить, не смягчить?
"Well, you must excuse me there. -- Ну, уж извини меня.
You know to me all women are divided into two classes...at least no...truer to say: there are women and there are...I've never seen exquisite fallen beings, and I never shall see them, but such creatures as that painted Frenchwoman at the counter with the ringlets are vermin to my mind, and all fallen women are the same." Ты знаешь, для меня все женщины делятся на два сорта... то есть нет... вернее: есть женщины, и есть... Я прелестных падших созданий не видал и не увижу, а такие, как та крашеная француженка у конторки, с завитками, -- это для меня гадины, и все падшие -- такие же.
"But the Magdalen?" -- А евангельская?
"Ah, drop that! -- Ах, перестань!
Christ would never have said those words if He had known how they would be abused. Христос никогда бы не сказал этих слов, если бы знал, как будут злоупотреблять ими.
Of all the Gospel those words are the only ones remembered. Изо всего евангелия только и помнят эти слова.
However, I'm not saying so much what I think, as what I feel. Впрочем, я говорю не то, что думаю, а то, что чувствую.
I have a loathing for fallen women. Я имею отвращение к падшим женщинам.
You're afraid of spiders, and I of these vermin. Ты пауков боишься, а я этих гадин.
Most likely you've not made a study of spiders and don't know their character; and so it is with me." Ты ведь, наверно, не изучал пауков и не знаешь их нравов: так и я.
"It's very well for you to talk like that; it's very much like that gentleman in Dickens who used to fling all difficult questions over his right shoulder. -- Хорошо тебе так говорить; это -- все равно, как этот диккенсовский господин, который перебрасывает левою рукой через правое плечо все затруднительные вопросы.
But to deny the facts is no answer. Но отрицание факта -- не ответ.
What's to be done--you tell me that, what's to be done? Что ж делать, ты мне скажи, что делать?
Your wife gets older, while you're full of life. Жена стареется, а ты полон жизни.
Before you've time to look round, you feel that you can't love your wife with love, however much you may esteem her. Ты не успеешь оглянуться, как ты уже чувствуешь, что ты не можешь любить любовью жену, как бы ты ни уважал ее.
And then all at once love turns up, and you're done for, done for," Stepan Arkadyevitch said with weary despair. А тут вдруг подвернется любовь, и ты пропал, пропал! -- с унылым отчаянием проговорил Степан Аркадьич.
Levin half smiled. Левин усмехнулся.
"Yes, you're done for," resumed Oblonsky. "But what's to be done?" -- Да, и пропал, -- продолжал Облонский. -- Но что же делать?
"Don't steal rolls." -- Не красть калачей.
Stepan Arkadyevitch laughed outright. Степан Аркадьич рассмеялся.
"Oh, moralist! -- О моралист!
But you must understand, there are two women; one insists only on her rights, and those rights are your love, which you can't give her; and the other sacrifices everything for you and asks for nothing. Но ты пойми, есть две женщины: одна настаивает только на своих правах, и права эти твоя любовь, которой ты не можешь ей дать; а другая жертвует тебе всем и ничего не требует.
What are you to do? Что тебе делать?
How are you to act? Как поступить?
There's a fearful tragedy in it." Тут страшная драма.
"If you care for my profession of faith as regards that, I'll tell you that I don't believe there was any tragedy about it. -- Если ты хочешь мою исповедь относительно этого, то я скажу тебе, что не верю, чтобы тут была драма.
And this is why. И вот почему.
To my mind, love...both the sorts of love, which you remember Plato defines in his Banquet, served as the test of men. По-моему, любовь... обе любви, которые, помнишь, -- Платон определяет в своем "Пире", обе любви служат пробным камнем для людей.
Some men only understand one sort, and some only the other. Одни люди понимают только одну, другие другую.
And those who only know the non-platonic love have no need to talk of tragedy. И те, что понимают только неплатоническую любовь, напрасно говорят о драме.
In such love there can be no sort of tragedy. При такой любви не может быть никакой драмы.
'I'm much obliged for the gratification, my humble respects'--that's all the tragedy. "Покорно вас благодарю за удовольствие, мое почтенье", вот и вся драма.
And in platonic love there can be no tragedy, because in that love all is clear and pure, because..." А для платонической любви не может быть драмы, потому что в такой любви все ясно и чисто, потому что...
At that instant Levin recollected his own sins and the inner conflict he had lived through. В эту минуту Левин вспомнил о своих грехах и о внутренней борьбе, которую он пережил.
And he added unexpectedly: И он неожиданно прибавил:
"But perhaps you are right. -- А впрочем, может быть, ты и прав.
Very likely...I don't know, I don't know." Очень может быть... Но я не знаю, решительно не знаю.
"It's this, don't you see," said Stepan Arkadyevitch, "you're very much all of a piece. -- Вот видишь ли, -- сказал Степан Аркадьич, -- ты очень цельный человек.
That's your strong point and your failing. Это твое качество и твой недостаток.
You have a character that's all of a piece, and you want the whole of life to be of a piece too--but that's not how it is. Ты сам цельный характер и хочешь, чтобы вся жизнь слагалась из цельных явлений, а этого не бывает.
You despise public official work because you want the reality to be invariably corresponding all the while with the aim--and that's not how it is. Ты вот презираешь общественную служебную деятельность, потому что тебе хочется, чтобы дело постоянно соответствовало цели, а этого не бывает.
You want a man's work, too, always to have a defined aim, and love and family life always to be undivided--and that's not how it is. Ты хочешь тоже, чтобы деятельность одного человека всегда имела цель, чтобы любовь и семейная жизнь всегда были одно. А этого не бывает.
All the variety, all the charm, all the beauty of life is made up of light and shadow." Все разнообразие, вся прелесть, вся красота жизни слагается из тени и света.
Levin sighed and made no reply. Левин вздохнул и ничего не ответил.
He was thinking of his own affairs, and did not hear Oblonsky. Он думал о своем и не слушал Облонского.
And suddenly both of them felt that though they were friends, though they had been dining and drinking together, which should have drawn them closer, yet each was thinking only of his own affairs, and they had nothing to do with one another. И вдруг они оба почувствовали, что хотя они и друзья, хотя они обедали вместе и пили вино, которое должно было бы еще более сблизить их, но что каждый думает только о своем, и одному до другого нет дела.
Oblonsky had more than once experienced this extreme sense of aloofness, instead of intimacy, coming on after dinner, and he knew what to do in such cases. Облонский уже не раз испытывал это случающееся после обеда крайнее раздвоение вместо сближения и знал, что надо делать в этих случаях.
"Bill!" he called, and he went into the next room where he promptly came across an aide-de-camp of his acquaintance and dropped into conversation with him about an actress and her protector. -- Счет! -- крикнул он и вышел в соседнюю залу, где тотчас же встретил знакомого адъютанта и вступил с ним в разговор об актрисе и ее содержателе.
And at once in the conversation with the aide-de-camp Oblonsky had a sense of relaxation and relief after the conversation with Levin, which always put him to too great a mental and spiritual strain. И тотчас же в разговоре с адъютантом Облонский почувствовал облегчение и отдохновение от разговора с Левиным, который вызывал его всегда на слишком большое умственное и душевное напряжение.
When the Tatar appeared with a bill for twenty-six roubles and odd kopecks, besides a tip for himself, Levin, who would another time have been horrified, like any one from the country, at his share of fourteen roubles, did not notice it, paid, and set off homewards to dress and go to the Shtcherbatskys' there to decide his fate. Когда татарин явился со счетом в двадцать шесть рублей с копейками и с дополнением на водку, Левин, которого в другое время, как деревенского жителя, привел бы в ужас счет на его долю в четырнадцать рублей, теперь не обратил внимания на это, расплатился и отправился домой, чтобы переодеться и ехать к Щербацким, где решится его судьба.
Chapter 12. XII.
The young Princess Kitty Shtcherbatskaya was eighteen. Княжне Кити Щербацкой было восемнадцать лет.
It was the first winter that she had been out in the world. Она выезжала первую зиму.
Her success in society had been greater than that of either of her elder sisters, and greater even than her mother had anticipated. Успехи ее в свете были больше, чем обеих ее старших сестер, и больше, чем даже ожидала княгиня.
To say nothing of the young men who danced at the Moscow balls being almost all in love with Kitty, two serious suitors had already this first winter made their appearance: Levin, and immediately after his departure, Count Vronsky. Мало того, что юноши, танцующие на московских балах, почти все были влюблены в Кити, уже в первую зиму представились две серьезные партии: Левин и, тотчас же после его отъезда, граф Вронский.
Levin's appearance at the beginning of the winter, his frequent visits, and evident love for Kitty, had led to the first serious conversations between Kitty's parents as to her future, and to disputes between them. Появление Левина в начале зимы, его частые посещения и явная любовь к Кити были поводом к первым серьезным разговорам между родителями Кити о ее будущности и к спорам между князем и княгинею.
The prince was on Levin's side; he said he wished for nothing better for Kitty. Князь был на стороне Левина, говорил, что он ничего не желает лучшего для Кити.
The princess for her part, going round the question in the manner peculiar to women, maintained that Kitty was too young, that Levin had done nothing to prove that he had serious intentions, that Kitty felt no great attraction to him, and other side issues; but she did not state the principal point, which was that she looked for a better match for her daughter, and that Levin was not to her liking, and she did not understand him. Княгиня же, со свойственною женщинам привычкой обходить вопрос, говорила, что Кити слишком молода, что Левин ничем не показывает, что имеет серьезные намерения, что Кити не имеет к нему привязанности, и другие доводы; но не говорила главного, того, что она ждет лучшей партии для дочери, и что Левин несимпатичен ей, и что она не понимает его.
When Levin had abruptly departed, the princess was delighted, and said to her husband triumphantly: Когда же Левин внезапно уехал, княгиня была рада и с торжеством говорила мужу:
"You see I was right." "Видишь, я была права".
When Vronsky appeared on the scene, she was still more delighted, confirmed in her opinion that Kitty was to make not simply a good, but a brilliant match. Когда же появился Вронский, она еще более была рада, утвердившись в своем мнении, что Кити должна сделать не просто хорошую, но блестящую партию.
In the mother's eyes there could be no comparison between Vronsky and Levin. Для матери не могло быть никакого сравнения между Вронским и Левиным.
She disliked in Levin his strange and uncompromising opinions and his shyness in society, founded, as she supposed, on his pride and his queer sort of life, as she considered it, absorbed in cattle and peasants. She did not very much like it that he, who was in love with her daughter, had kept coming to the house for six weeks, as though he were waiting for something, inspecting, as though he were afraid he might be doing them too great an honor by making an offer, and did not realize that a man, who continually visits at a house where there is a young unmarried girl, is bound to make his intentions clear. Матери не нравились в Левине и его странные и резкие суждения, и его неловкость в свете, основанная, как она полагала, на гордости, и его, по ее понятиям, дикая какая-то жизнь в деревне, с занятиями скотиной и мужиками; не нравилось очень и то, что он, влюбленный в ее дочь, ездил в дом полтора месяца, чего-то как будто ждал, высматривал, как будто боялся, не велика ли будет честь, если он сделает предложение, и не понимал, что, ездя в дом, где девушка невеста, надо было объясниться.
And suddenly, without doing so, he disappeared. И вдруг, не объяснившись, уехал.
"It's as well he's not attractive enough for Kitty to have fallen in love with him," thought the mother. "Хорошо, что он так непривлекателен, что Кити не влюбилась в него", -- думала мать.
Vronsky satisfied all the mother's desires. Вронский удовлетворял всем желаниям матери.
Very wealthy, clever, of aristocratic family, on the highroad to a brilliant career in the army and at court, and a fascinating man. Очень богат, умен, знатен, на пути блестящей военной карьеры и обворожительный человек.
Nothing better could be wished for. Нельзя было ничего лучшего желать.
Vronsky openly flirted with Kitty at balls, danced with her, and came continually to the house, consequently there could be no doubt of the seriousness of his intentions. Вронский на балах явно ухаживал за Кити, танцевал с нею и ездил в дом, стало быть нельзя было сомневаться в серьезности его намерений.
But, in spite of that, the mother had spent the whole of that winter in a state of terrible anxiety and agitation. Но, несмотря на то, мать всю эту зиму находилась в страшном беспокойстве и волнении.
Princess Shtcherbatskaya had herself been married thirty years ago, her aunt arranging the match. Сама княгиня вышла замуж тридцать лет тому назад, по сватовству тетки.
Her husband, about whom everything was well known before hand, had come, looked at his future bride, and been looked at. The match-making aunt had ascertained and communicated their mutual impression. That impression had been favorable. Afterwards, on a day fixed beforehand, the expected offer was made to her parents, and accepted. Жених, о котором было все уже вперед известно, приехал, увидал невесту, и его увидали; сваха тетка узнала и передала взаимно произведенное впечатление; впечатление было хорошее; потом в назначенный день было сделано родителям и принято ожидаемое предложение.
All had passed very simply and easily. Все произошло очень легко и просто.
So it seemed, at least, to the princess. По крайней мере так казалось княгине.
But over her own daughters she had felt how far from simple and easy is the business, apparently so commonplace, of marrying off one's daughters. Но на своих дочерях она испытала, как не легко и не просто это, кажущееся обыкновенным, дело -выдавать дочерей замуж.
The panics that had been lived through, the thoughts that had been brooded over, the money that had been wasted, and the disputes with her husband over marrying the two elder girls, Darya and Natalia! Сколько страхов было пережито, сколько мыслей передумано, сколько денег потрачено, сколько столкновений с мужем при выдаче замуж старших двух, Дарьи и Натальи!
Now, since the youngest had come out, she was going through the same terrors, the same doubts, and still more violent quarrels with her husband than she had over the elder girls. Теперь, при вывозе меньшой, -- переживались те же страхи, те же сомнения и еще большие, чем из-за старших, ссоры с мужем.
The old prince, like all fathers indeed, was exceedingly punctilious on the score of the honor and reputation of his daughters. He was irrationally jealous over his daughters, especially over Kitty, who was his favorite. At every turn he had scenes with the princess for compromising her daughter. Старый князь, как и все отцы, был особенно щепетилен насчет чести и чистоты своих дочерей; он был неблагоразумно ревнив к дочерям, и особенно к Кити, которая была его любимица, и на каждом шагу делал сцены княгине за то, что она компрометирует дочь.
The princess had grown accustomed to this already with her other daughters, but now she felt that there was more ground for the prince's touchiness. Княгиня привыкла к этому еще с первыми дочерьми, но теперь она чувствовала, что щепетильность князя имеет больше оснований.
She saw that of late years much was changed in the manners of society, that a mother's duties had become still more difficult. Она видела, что в последнее время многое изменилось в приемах общества, что обязанности матери стали еще труднее.
She saw that girls of Kitty's age formed some sort of clubs, went to some sort of lectures, mixed freely in men's society; drove about the streets alone, many of them did not curtsey, and, what was the most important thing, all the girls were firmly convinced that to choose their husbands was their own affair, and not their parents'. Она видела, что сверстницы Кити составляли какие-то общества, отправлялись на какие-то курсы, свободно обращались с мужчинами, ездили одни по улицам, многие не приседали и, главное, были все твердо уверены, что выбрать себе мужа есть их дело, а не родителей.
"Marriages aren't made nowadays as they used to be," was thought and said by all these young girls, and even by their elders. "Нынче уж так не выдают замуж, как прежде", -думали и говорили все эти молодые девушки и все даже старые люди.
But how marriages were made now, the princess could not learn from any one. Но как же нынче выдают замуж, княгиня ни от кого не могла узнать.
The French fashion--of the parents arranging their children's future--was not accepted; it was condemned. Французский обычай -- родителям решать судьбу детей -- был не принят, осуждался.
The English fashion of the complete independence of girls was also not accepted, and not possible in Russian society. Английский обычай -- совершенной свободы девушки -- был тоже не принят и невозможен в русском обществе.
The Russian fashion of match-making by the offices of intermediate persons was for some reason considered unseemly; it was ridiculed by every one, and by the princess herself. Русский обычай сватовства считался чем-то безобразным, над ним смеялись, все и сама княгиня.
But how girls were to be married, and how parents were to marry them, no one knew. Но как надо выходить и выдавать замуж, никто не знал.
Everyone with whom the princess had chanced to discuss the matter said the same thing: Все, с кем княгине случалось толковать об этом, говорили ей одно:
"Mercy on us, it's high time in our day to cast off all that old-fashioned business. "Помилуйте, в наше время уж пора оставить эту старину.
It's the young people have to marry; and not their parents; and so we ought to leave the young people to arrange it as they choose." Ведь молодым людям в брак вступать, а не родителям; стало быть, и надо оставить молодых людей устраиваться, как они знают".
It was very easy for anyone to say that who had no daughters, but the princess realized that in the process of getting to know each other, her daughter might fall in love, and fall in love with someone who did not care to marry her or who was quite unfit to be her husband. Но хорошо было говорить так тем, у кого не было дочерей; а княгиня понимала, что при сближении дочь могла влюбиться, и влюбиться в того, кто не захочет жениться, или в того, кто не годится в мужья.
And, however much it was instilled into the princess that in our times young people ought to arrange their lives for themselves, she was unable to believe it, just as she would have been unable to believe that, at any time whatever, the most suitable playthings for children five years old ought to be loaded pistols. И сколько бы ни внушали княгине, что в наше время молодые люди сами должны устраивать свою судьбу, она не могла верить этому, как не могла бы верить тому, что в какое бы то ни было время для пятилетних детей самыми лучшими игрушками должны быть заряженные пистолеты.
And so the princess was more uneasy over Kitty than she had been over her elder sisters. И потому княгиня беспокоилась с Кити больше, чем со старшими дочерьми.
Now she was afraid that Vronsky might confine himself to simply flirting with her daughter. Теперь она боялась, чтобы Вронский не ограничился одним ухаживаньем за ее дочерью.
She saw that her daughter was in love with him, but tried to comfort herself with the thought that he was an honorable man, and would not do this. Она видела, что дочь уже влюблена в него, но утешала себя тем, что он честный человек и потому не сделает этого.
But at the same time she knew how easy it is, with the freedom of manners of today, to turn a girl's head, and how lightly men generally regard such a crime. Но вместе с тем она знала, как с нынешнею свободой обращения легко вскружить голову девушки и как вообще мужчины легко смотрят на эту вину.
The week before, Kitty had told her mother of a conversation she had with Vronsky during a mazurka. На прошлой неделе Кити рассказала матери свой разговор во время мазурки с Вронским.
This conversation had partly reassured the princess; but perfectly at ease she could not be. Разговор этот отчасти успокоил княгиню; но совершенно спокойною она не могла быть.
Vronsky had told Kitty that both he and his brother were so used to obeying their mother that they never made up their minds to any important undertaking without consulting her. Вронский сказал Кити, что они, оба брата, так привыкли во всем подчиняться своей матери, что никогда не решатся предпринять что-нибудь важное, не посоветовавшись с нею.
"And just now, I am impatiently awaiting my mother's arrival from Petersburg, as peculiarly fortunate," he told her. "И теперь я жду, как особенного счастья, приезда матушки из Петербурга", -- сказал он.
Kitty had repeated this without attaching any significance to the words. Кити рассказала это, не придавая никакого значения этим словам.
But her mother saw them in a different light. Но мать поняла это иначе.
She knew that the old lady was expected from day to day, that she would be pleased at her son's choice, and she felt it strange that he should not make his offer through fear of vexing his mother. However, she was so anxious for the marriage itself, and still more for relief from her fears, that she believed it was so. Она знала, что старуху ждут со дня на день, знала, что старуха будет рада выбору сына, и ей странно было, что он, боясь оскорбить мать, не делает предложения; однако ей так хотелось и самого брака и, более всего, успокоения от своих тревог, что она верила этому.
Bitter as it was for the princess to see the unhappiness of her eldest daughter, Dolly, on the point of leaving her husband, her anxiety over the decision of her youngest daughter's fate engrossed all her feelings. Как ни горько было теперь княгине видеть несчастие старшей дочери Долли, сбиравшейся оставить мужа, волнение о решавшейся судьбе меньшой дочери поглощало все ее чувства.
Today, with Levin's reappearance, a fresh source of anxiety arose. Нынешний день, с появлением Левина, ей прибавилось еще новое беспокойство.
She was afraid that her daughter, who had at one time, as she fancied, a feeling for Levin, might, from extreme sense of honor, refuse Vronsky, and that Levin's arrival might generally complicate and delay the affair so near being concluded. Она боялась, чтобы дочь, имевшая, как ей казалось, одно время чувство к Левину, из излишней честности, не отказала бы Вронскому и вообще чтобы приезд Левина не запутал, -- не задержал дела, столь близкого к окончанию.
"Why, has he been here long?" the princess asked about Levin, as they returned home. -- Что он, давно ли приехал? -- сказала княгиня про Левина, когда они вернулись домой.
"He came today, mamma." -- Нынче, maman.
"There's one thing I want to say..." began the princess, and from her serious and alert face, Kitty guessed what it would be. -- Я одно хочу сказать, -- начала княгиня, и по серьезно-оживленному лицу ее Кити угадала, о чем будет речь.
"Mamma," she said, flushing hotly and turning quickly to her, "please, please don't say anything about that. -- Мама, -- сказала она, вспыхнув и быстро поворачиваясь к ней, -- пожалуйста, пожалуйста, не говорите ничего про это.
I know, I know all about it." Я знаю, я все знаю.
She wished for what her mother wished for, but the motives of her mother's wishes wounded her. Она желала того же, чего желала и мать, но мотивы желания матери оскорбляли ее.
"I only want to say that to raise hopes..." -- Я только хочу сказать, что, подав надежду одному...
"Mamma, darling, for goodness' sake, don't talk about it. -- Мама, голубчик, ради бога, не говорите.
It's so horrible to talk about it." Так страшно говорить про это.
"I won't," said her mother, seeing the tears in her daughter's eyes; "but one thing, my love; you promised me you would have no secrets from me. -- Не буду, не буду, -- сказала мать, увидав слезы на глазах дочери, -- но одно, моя душа: ты мне обещала, что у тебя не будет от меня тайны.
You won't?" Не будет?
"Never, mamma, none," answered Kitty, flushing a little, and looking her mother straight in the face, "but there's no use in my telling you anything, and I... I... if I wanted to, I don't know what to say or how... I don't know..." -- Никогда, мама, никакой, -- отвечала Кити, покраснев и взглянув прямо в лицо матери. -- Но мне нечего говорить теперь. Я... я... если бы хотела, я не знаю, что сказать и как... я не знаю...
"No, she could not tell an untruth with those eyes," thought the mother, smiling at her agitation and happiness. "Нет, неправду не может она сказать с этими глазами", -- подумала мать, улыбаясь на ее волнение и счастие.
The princess smiled that what was taking place just now in her soul seemed to the poor child so immense and so important. Княгиня улыбалась тому, как огромно и значительно кажется ей, бедняжке, то, что происходит теперь в ее душе.
Chapter 13. XIII.
After dinner, and till the beginning of the evening, Kitty was feeling a sensation akin to the sensation of a young man before a battle. Кити испытывала после обеда и до начала вечера чувство, подобное тому, какое испытывает юноша пред битвою.
Her heart throbbed violently, and her thoughts would not rest on anything. Сердце ее билось сильно, и мысли не могли ни на чем остановиться.
She felt that this evening, when they would both meet for the first time, would be a turning point in her life. Она чувствовала, что нынешний вечер, когда они оба в первый раз встречаются, должен быть решительный в ее судьбе.
And she was continually picturing them to herself, at one moment each separately, and then both together. И она беспрестанно представляла себе их, то каждого порознь, то вместе обоих.
When she mused on the past, she dwelt with pleasure, with tenderness, on the memories of her relations with Levin. Когда она думала о прошедшем, она с удовольствием, с нежностью останавливалась на воспоминаниях своих отношений к Левину.
The memories of childhood and of Levin's friendship with her dead brother gave a special poetic charm to her relations with him. Воспоминания детства и воспоминания о дружбе Левина с ее умершим братом придавали особенную поэтическую прелесть ее отношениям с ним.
His love for her, of which she felt certain, was flattering and delightful to her; and it was pleasant for her to think of Levin. Его любовь к ней, в которой она была уверена, была лестна и радостна ей. И ей легко было вспомнить о Левине.
In her memories of Vronsky there always entered a certain element of awkwardness, though he was in the highest degree well-bred and at ease, as though there were some false note--not in Vronsky, he was very simple and nice, but in herself, while with Levin she felt perfectly simple and clear. В воспоминание же о Вронском примешивалось что-то неловкое, хотя он был в высшей степени светский и спокойный человек; как будто фальшь какая-то была, -- не в нем, он был очень прост и мил, -- но в ней самой, тогда как с Левиным она чувствовала себя совершенно простою и ясною.
But, on the other hand, directly she thought of the future with Vronsky, there arose before her a perspective of brilliant happiness; with Levin the future seemed misty. Но зато, как только она думала о будущем с Вронским, пред ней вставала перспектива блестяще-счастливая; с Левиным же будущность представлялась туманною.
When she went upstairs to dress, and looked into the looking-glass, she noticed with joy that it was one of her good days, and that she was in complete possession of all her forces,--she needed this so for what lay before her: she was conscious of external composure and free grace in her movements. Взойдя наверх одеться для вечера и взглянув в зеркало, она с радостью заметила, что она в одном из своих хороших дней и в полном обладании всеми своим силами, а это ей так нужно было для предстоящего: она чувствовала в себе внешнюю тишину и свободную грацию движений.
At half-past seven she had only just gone down into the drawing room, when the footman announced, В половине восьмого, только что она сошла в гостиную, лакей доложил:
"Konstantin Dmitrievitch Levin." "Константин Дмитрич Левин".
The princess was still in her room, and the prince had not come in. Княгиня была еще в своей комнате, и князь не выходил.
"So it is to be," thought Kitty, and all the blood seemed to rush to her heart. "Так и есть", -- подумала Кити, и вся кровь прилила ей к сердцу.
She was horrified at her paleness, as she glanced into the looking-glass. Она ужаснулась своей бледности, взглянув в зеркало.
At that moment she knew beyond doubt that he had come early on purpose to find her alone and to make her an offer. Теперь она верно знала, что он затем и приехал раньше, чтобы застать ее одну и сделать предложение.
And only then for the first time the whole thing presented itself in a new, different aspect; only then she realized that the question did not affect her only--with whom she would be happy, and whom she loved--but that she would have that moment to wound a man whom she liked. И тут только в первый раз все дело представилось ей совсем с другой, новой стороны. Тут только она поняла, что вопрос касается не ее одной, -- с кем она будет счастлива и кого она любит, -- но что сию минуту она должна оскорбить человека, которого она любит.
And to wound him cruelly. И оскорбить жестоко...
What for? За что?
Because he, dear fellow, loved her, was in love with her. За то, что он, милый, любит ее, влюблен в нее.
But there was no help for it, so it must be, so it would have to be. Но, делать нечего, так нужно, так должно.
"My God! shall I myself really have to say it to him?" she thought. "Боже мой, неужели это я сама должна сказать ему? -- подумала она. -- Ну что я скажу ему?
"Can I tell him I don't love him? Неужели я скажу ему, что я его не люблю?
That will be a lie. Это будет неправда.
What am I to say to him? Что ж я скажу ему?
That I love someone else? Скажу, что люблю другого?
No, that's impossible. Нет, это невозможно.
I'm going away, I'm going away." Я уйду, уйду".
She had reached the door, when she heard his step. Она уже подходила к дверям, когда услыхала его шаги.
"No! it's not honest. "Нет! нечестно.
What have I to be afraid of? Чего мне бояться?
I have done nothing wrong. Я ничего дурного не сделала.
What is to be, will be! Что будет, то будет!
I'll tell the truth. Скажу правду.
And with him one can't be ill at ease. Да с ним не может быть неловко.
Here he is," she said to herself, seeing his powerful, shy figure, with his shining eyes fixed on her. Вот он", -- сказала она себе, увидав всю его сильную и робкую фигуру с блестящими, устремленными на себя глазами.
She looked straight into his face, as though imploring him to spare her, and gave her hand. Она прямо взглянула ему в лицо, как бы умоляя его о пощаде, и подала руку.
"It's not time yet; I think I'm too early," he said glancing round the empty drawing room. -- Я не вовремя, кажется, слишком рано, -- сказал он, оглянув пустую гостиную.
When he saw that his expectations were realized, that there was nothing to prevent him from speaking, his face became gloomy. Когда он увидал, что его ожидания сбылись, что ничто не мешает ему высказаться, лицо его сделалось мрачно.
"Oh, no," said Kitty, and sat down at the table. -- О нет, -- сказала Кити и села к столу.
"But this was just what I wanted, to find you alone," he began, not sitting down, and not looking at her, so as not to lose courage. -- Но я только того и хотел, чтобы застать вас одну, -- начал он, не садясь и не глядя на нее, чтобы не потерять смелости.
"Mamma will be down directly. -- Мама сейчас выйдет.
She was very much tired.... Она вчера очень устала.
Yesterday..." Вчера...
She talked on, not knowing what her lips were uttering, and not taking her supplicating and caressing eyes off him. Она говорила, сама не зная, что говорят ее губы, и не спуская с него умоляющего и ласкающего взгляда...
He glanced at her; she blushed, and ceased speaking. Он взглянул на нее; она покраснела и замолчала.
"I told you I did not know whether I should be here long...that it depended on you..." -- Я сказал вам, что не знаю, надолго ли я приехал... что это от вас зависит...
She dropped her head lower and lower, not knowing herself what answer she should make to what was coming. Она все ниже и ниже склоняла голову, не зная сама, что будет отвечать на приближавшееся.
"That it depended on you," he repeated. "I meant to say...I meant to say...I came for this...to be my wife!" he brought out, not knowing what he was saying; but feeling that the most terrible thing was said, he stopped short and looked at her... -- Что это от вас зависит, -- повторил он. -- Я хотел сказать... я хотел сказать... Я за этим приехал... -- что... быть моею женой!-- проговорил он, не зная сам, что говорил; но, почувствовав, что самое страшное сказано, остановился и посмотрел на нее.
She was breathing heavily, not looking at him. Она тяжело дышала, не глядя на него.
She was feeling ecstasy. Она испытывала восторг.
Her soul was flooded with happiness. Душа ее была переполнена счастьем.
She had never anticipated that the utterance of love would produce such a powerful effect on her. Она никак не ожидала, что высказанная любовь его произведет на нее такое сильное впечатление.
But it lasted only an instant. Но это продолжалось только одно мгновение.
She remembered Vronsky. Она вспомнила Вронского.
She lifted her clear, truthful eyes, and seeing his desperate face, she answered hastily: Она подняла на Левина свои светлые правдивые глаза и, увидав его отчаянное лицо, поспешно ответила:
"That cannot be...forgive me." -- Этого не может быть... простите меня...
A moment ago, and how close she had been to him, of what importance in his life! Как за минуту тому назад она была близка ему, как важна для его жизни!
And how aloof and remote from him she had become now! И как теперь она стала чужда и далека ему!
"It was bound to be so," he said, not looking at her. -- Это не могло быть иначе, -- сказал он, не глядя на нее.
He bowed, and was meaning to retreat. Он поклонился и хотел уйти...
Chapter 14. XIV.
But at that very moment the princess came in. Но в это самое время вышла княгиня.
There was a look of horror on her face when she saw them alone, and their disturbed faces. На лице ее изобразился ужас, когда она увидела их одних и их расстроенные лица.
Levin bowed to her, and said nothing. Левин поклонился ей и ничего не сказал.
Kitty did not speak nor lift her eyes. Кити молчала, не поднимая глаз.
"Thank God, she has refused him," thought the mother, and her face lighted up with the habitual smile with which she greeted her guests on Thursdays. "Слава богу, отказала", -- подумала мать, и лицо ее просияло обычной улыбкой, с которою она встречала по четвергам гостей.
She sat down and began questioning Levin about his life in the country. Она села и начала расспрашивать Левина о его жизни в деревне.
He sat down again, waiting for other visitors to arrive, in order to retreat unnoticed. Он сел опять, ожидая приезда гостей, чтоб уехать незаметно.
Five minutes later there came in a friend of Kitty's, married the preceding winter, Countess Nordston. Через пять минут вошла подруга Кити, прошлую зиму вышедшая замуж, графиня Нордстон.
She was a thin, sallow, sickly, and nervous woman, with brilliant black eyes. Это была сухая, желтая, с черными блестящими глазами, болезненная и нервная женщина.
She was fond of Kitty, and her affection for her showed itself, as the affection of married women for girls always does, in the desire to make a match for Kitty after her own ideal of married happiness; she wanted her to marry Vronsky. Она любила Кити, и любовь ее к ней, как и всегда любовь замужних к девушкам, выражалась в желании выдать Кити по своему идеалу счастья замуж, и потому желала выдать ее за Вронского.
Levin she had often met at the Shtcherbatskys' early in the winter, and she had always disliked him. Левин, которого она в начале зимы часто у них встречала, был всегда неприятен ей.
Her invariable and favorite pursuit, when they met, consisted in making fun of him. Ее постоянное и любимое занятие при встрече с ним состояло в том, чтобы шутить над ним.
"I do like it when he looks down at me from the height of his grandeur, or breaks off his learned conversation with me because I'm a fool, or is condescending to me. -- Я люблю, когда он с высоты своего величия смотрит на меня: или прекращает свой умный разговор со мной, потому что я глупа, или снисходит.
I like that so; to see him condescending! Я это очень люблю: снисходит до меня!
I am so glad he can't bear me," she used to say of him. Я очень рада, что он меня терпеть не может, -говорила она о нем.
She was right, for Levin actually could not bear her, and despised her for what she was proud of and regarded as a fine characteristic--her nervousness, her delicate contempt and indifference for everything coarse and earthly. Она была права, потому что действительно Левин терпеть ее не мог и презирал за то, чем она гордилась и что ставила себе в достоинство, -- за ее нервность, за ее утонченное презрение и равнодушие ко всему грубому и житейскому.
The Countess Nordston and Levin got into that relation with one another not seldom seen in society, when two persons, who remain externally on friendly terms, despise each other to such a degree that they cannot even take each other seriously, and cannot even be offended by each other. Между Нордстон и Левиным установилось то нередко встречающееся в свете отношение, что два человека, оставаясь по внешности в дружелюбных отношениях, презирают друг друга до такой степени, что не могут даже серьез-- но обращаться друг с другом и не могут даже быть оскорблены один другим.
The Countess Nordston pounced upon Levin at once. Графиня Нордстон тотчас же накинулась на Левина.
"Ah, Konstantin Dmitrievitch! -- А! Константин Дмитрич!
So you've come back to our corrupt Babylon," she said, giving him her tiny, yellow hand, and recalling what he had chanced to say early in the winter, that Moscow was a Babylon. "Come, is Babylon reformed, or have you degenerated?" she added, glancing with a simper at Kitty. Опять приехали в наш развратный Вавилон, -сказала она, подавая ему крошечную желтую руку и вспоминая его слова, сказанные как-то в начале зимы, что Москва есть Вавилон. -- Что, Вавилон исправился или вы испортились? -- прибавила она, с усмешкой оглядываясь на Кити.
"It's very flattering for me, countess, that you remember my words so well," responded Levin, who had succeeded in recovering his composure, and at once from habit dropped into his tone of joking hostility to the Countess Nordston. "They must certainly make a great impression on you." -- Мне очень лестно, графиня, что вы так помните мои слова, -- отвечал Левин, умевший оправиться и сейчас же по привычке входя в свое шуточное отношение к графине Нордстон. -- Верно, они на вас очень сильно действуют.
"Oh, I should think so! -- Ах, как же!
I always note them all down. Я все записываю.
Well, Kitty, have you been skating again?..." Ну что, Кити, ты опять каталась на коньках?..
And she began talking to Kitty. И она стала говорить с Кити.
Awkward as it was for Levin to withdraw now, it would still have been easier for him to perpetrate this awkwardness than to remain all the evening and see Kitty, who glanced at him now and then and avoided his eyes. Как ни неловко было Левину уйти теперь, ему все-таки легче было сделать эту неловкость, чем остаться весь вечер и видеть Кити, которая изредка взглядывала на него и избегала его взгляда.
He was on the point of getting up, when the princess, noticing that he was silent, addressed him. Он хотел встать, но княгиня, заметив, что он молчит, обратилась к нему:
"Shall you be long in Moscow? -- Вы надолго приехали в Москву?
You're busy with the district council, though, aren't you, and can't be away for long?" Ведь вы, кажется, мировым земством занимаетесь, и вам нельзя надолго.
"No, princess, I'm no longer a member of the council," he said. "I have come up for a few days." -- Нет, княгиня, я не занимаюсь более земством, -сказал он. -- Я приехал на несколько дней.
"There's something the matter with him," thought Countess Nordston, glancing at his stern, serious face. "He isn't in his old argumentative mood. "Что-то с ним особенное, -- подумала графиня Нордстон, вглядываясь в его строгое, серьезное лицо, -- что-то он не втягивается в свои рассуждения.
But I'll draw him out. Но я уж выведу его.
I do love making a fool of him before Kitty, and I'll do it." Ужасно люблю сделать его дураком пред Кити, и сделаю".
"Konstantin Dmitrievitch," she said to him, "do explain to me, please, what's the meaning of it. You know all about such things. At home in our village of Kaluga all the peasants and all the women have drunk up all they possessed, and now they can't pay us any rent. -- Константин Дмитрич, -- сказала она ему, -растолкуйте мне, пожалуйста, что такое значит, -вы все это знаете, -- у нас в калужской деревне все мужики и все бабы все пропили, что у них было, и теперь ничего нам не платят.
What's the meaning of that? Что это значит?
You always praise the peasants so." Вы так хвалите всегда мужиков.
At that instant another lady came into the room, and Levin got up. В это время еще дама вошла в комнату, и Левин встал.
"Excuse me, countess, but I really know nothing about it, and can't tell you anything," he said, and looked round at the officer who came in behind the lady. -- Извините меня, графиня, но я, право, ничего этого не знаю и ничего не могу вам сказать, -сказал он и оглянулся на входившего вслед за дамой военного.
"That must be Vronsky," thought Levin, and, to be sure of it, glanced at Kitty. "Это должен быть Вронский", -- подумал Левин и, чтоб убедиться в этом, взглянул на Кити.
She had already had time to look at Vronsky, and looked round at Levin. Она уже успела взглянуть на Вронского и оглянулась на Левина.
And simply from the look in her eyes, that grew unconsciously brighter, Levin knew that she loved that man, knew it as surely as if she had told him so in words. И по одному этому взгляду невольно просиявших глаз ее Левин понял, что она любила этого человека, понял так же верно, как если б она сказала ему это словами.
But what sort of a man was he? Но что же это за человек?
Now, whether for good or for ill, Levin could not choose but remain; he must find out what the man was like whom she loved. Теперь, -- хорошо ли это, дурно ли, -- Левин не мог не остаться, ему нужно было узнать, что за человек был тот, кого она любила.
There are people who, on meeting a successful rival, no matter in what, are at once disposed to turn their backs on everything good in him, and to see only what is bad. There are people, on the other hand, who desire above all to find in that lucky rival the qualities by which he has outstripped them, and seek with a throbbing ache at heart only what is good. Есть люди, которые, встречая своего счастливого в чем бы то ни было соперника, готовы сейчас же отвернуться от всего хорошего, что есть в нем, и видеть в нем одно дурное; есть люди, которые, напротив, более всего желают найти в этом счастливом сопернике те качества, которыми он победил их и ищут в нем со щемящею болью в сердце одного хорошего.
Levin belonged to the second class. Левин принадлежал к таким людям.
But he had no difficulty in finding what was good and attractive in Vronsky. Но ему нетрудно было отыскать хорошее и привлекательное во Вронском.
It was apparent at the first glance. Оно сразу бросилось ему в глаза.
Vronsky was a squarely built, dark man, not very tall, with a good-humored, handsome, and exceedingly calm and resolute face. Вронский был невысокий, плотно сложенный брюнет, с добродушно-красивым, чрезвычайно спокойным и твердым лицом.
Everything about his face and figure, from his short-cropped black hair and freshly shaven chin down to his loosely fitting, brand-new uniform, was simple and at the same time elegant. В его лице и фигуре, от коротко обстриженных черных волос и свежевыбритого подбородка до широкого с иголочки нового мундира, все было просто и вместе изящно.
Making way for the lady who had come in, Vronsky went up to the princess and then to Kitty. Дав дорогу входившей даме, Вронский подошел к княгине и потом к Кити.
As he approached her, his beautiful eyes shone with a specially tender light, and with a faint, happy, and modestly triumphant smile (so it seemed to Levin), bowing carefully and respectfully over her, he held out his small broad hand to her. В то время как он подходил к ней, красивые глаза его особенно нежно заблестели, и с чуть заметною счастливою и скромно-торжествующею улыбкой (так показалось Левину), почтительно и осторожно наклонясь над нею, он протянул ей свою небольшую, но широкую руку.
Greeting and saying a few words to everyone, he sat down without once glancing at Levin, who had never taken his eyes off him. Со всеми поздоровавшись и сказав несколько слов, он сел, ни разу не взглянув на не спускавшего с него глаз Левина.
"Let me introduce you," said the princess, indicating Levin. "Konstantin Dmitrievitch Levin, Count Alexey Kirillovitch Vronsky." -- Позвольте вас познакомить, -- сказала княгиня, указывая на Левина. -- Константин Дмитрич Левин. Граф Алексей Кириллович Вронский.
Vronsky got up and, looking cordially at Levin, shook hands with him. Вронский встал и, дружелюбно глядя в глаза Левину, пожал ему руку.
"I believe I was to have dined with you this winter," he said, smiling his simple and open smile; "but you had unexpectedly left for the country." -- Я нынче зимой должен был, кажется, обедать с вами, -- сказал он, улыбаясь своею простою и открытою улыбкой, -- но вы неожиданно уехали в деревню.
"Konstantin Dmitrievitch despises and hates town and us townspeople," said Countess Nordston. -- Константин Дмитрич презирает и ненавидит город и нас, горожан, -- сказала графиня Нордстон.
"My words must make a deep impression on you, since you remember them so well," said Levin, and, suddenly conscious that he had said just the same thing before, he reddened. -- Должно быть, мои слова на вас сильно действуют, что вы их так помните, -- сказал Левин и, вспомнив, что он уже сказал это прежде, покраснел.
Vronsky looked at Levin and Countess Nordston, and smiled. Вронский взглянул на Левина и графиню Нордстон и улыбнулся.
"Are you always in the country?" he inquired. "I should think it must be dull in the winter." -- А вы всегда в деревне? -- спросил он. -- Я думаю, зимой скучно?
"It's not dull if one has work to do; besides, one's not dull by oneself," Levin replied abruptly. -- Не скучно, если есть занятия, да и с самим собой не скучно, -- резко ответил Левин.
"I am fond of the country," said Vronsky, noticing, and affecting not to notice, Levin's tone. -- Я люблю деревню, -- сказал Вронский, замечая и делая вид, что не замечает тона Левина.
"But I hope, count, you would not consent to live in the country always," said Countess Nordston. -- Но надеюсь, граф, что вы бы не согласились жить всегда в деревне, -- сказала графиня Нордстон.
"I don't know; I have never tried for long. -- Не знаю, я не пробовал подолгу.
I experienced a queer feeling once," he went on. "I never longed so for the country, Russian country, with bast shoes and peasants, as when I was spending a winter with my mother in Nice. Я испытывал странное чувство, -- продолжал он. -- Я нигде так не скучал по деревне, русской деревне, с лаптями и мужиками, как прожив с матушкой зиму в Ницце.
Nice itself is dull enough, you know. Ницца сама по себе скучна, вы знаете.
And indeed, Naples and Sorrento are only pleasant for a short time. Да и Неаполь, Сорренто хорошо только на короткое время.
And it's just there that Russia comes back to me most vividly, and especially the country. И именно там особенно живо вспоминается Россия, и именно деревня...
It's as though..." Они точно как...
He talked on, addressing both Kitty and Levin, turning his serene, friendly eyes from one to the other, and saying obviously just what came into his head. Он говорил, обращаясь и к Кити и к Левину и переводя с одного на другого свой спокойный и дружелюбный взгляд, -- говорил, очевидно, что приходило в голову.
Noticing that Countess Nordston wanted to say something, he stopped short without finishing what he had begun, and listened attentively to her. Заметив, что графиня Нордстон хотела что-то сказать, он остановился. не досказав начатого, и стал внимательно слушать ее.
The conversation did not flag for an instant, so that the princess, who always kept in reserve, in case a subject should be lacking, two heavy guns--the relative advantages of classical and of modern education, and universal military service--had not to move out either of them, while Countess Nordston had not a chance of chaffing Levin. Разговор не умолкал ни на минуту, так что старой княгине, всегда имевшей про запас, на случай неимения темы, два тяжелые орудия: классическое и реальное образование и общую воинскую повинность, не пришлось выдвигать их, а графине Нордстон не пришлось подразнить Левина.
Levin wanted to, and could not, take part in the general conversation; saying to himself every instant, "Now go," he still did not go, as though waiting for something. Левин хотел и не мог вступить в общий разговор; ежеминутно говоря себе: "теперь уйти", он не уходил, чего-то дожидаясь.
The conversation fell upon table-turning and spirits, and Countess Nordston, who believed in spiritualism, began to describe the marvels she had seen. Разговор зашел о вертящихся столах и духах, и графиня Нордстон, верившая в спиритизм, стала рассказывать чудеса, которые она видела.
"Ah, countess, you really must take me, for pity's sake do take me to see them! -- Ах, графиня, непременно свезите, ради бога, свезите меня к ним!
I have never seen anything extraordinary, though I am always on the lookout for it everywhere," said Vronsky, smiling. Я никогда ничего не видал необыкновенного, хотя везде отыскиваю, -- улыбаясь, сказал Вронский.
"Very well, next Saturday," answered Countess Nordston. "But you, Konstantin Dmitrievitch, do you believe in it?" she asked Levin. -- Хорошо, в будущую субботу, -- отвечала графиня Нордстон. -- Но вы, Константин Дмитрич, верите? -- спросила она Левина.
"Why do you ask me? -- Зачем вы меня спрашиваете?
You know what I shall say." Ведь вы знаете, что я скажу.
"But I want to hear your opinion." -- Но я хочу слышать ваше мнение.
"My opinion," answered Levin, "is only that this table-turning simply proves that educated society--so called--is no higher than the peasants. -- Мое мнение только то, -- отвечал Левин, -- что эти вертящиеся столы доказывают, что так называемое образованное общество не выше мужиков.
They believe in the evil eye, and in witchcraft and omens, while we..." Они верят в глаз, и в порчу, и в привороты, а мы...
"Oh, then you don't believe in it?" -- Что ж, вы не верите?
"I can't believe in it, countess." -- Не могу верить, графиня.
"But if I've seen it myself?" -- Но если я сама видела?
"The peasant women too tell us they have seen goblins." -- И бабы рассказывают, как они сами видели домовых.
"Then you think I tell a lie?" -- Так вы думаете, что я говорю неправду?
And she laughed a mirthless laugh. И она невесело засмеялась.
"Oh, no, Masha, Konstantin Dmitrievitch said he could not believe in it," said Kitty, blushing for Levin, and Levin saw this, and, still more exasperated, would have answered, but Vronsky with his bright frank smile rushed to the support of the conversation, which was threatening to become disagreeable. -- Да нет, Маша, Константин Дмитрич говорит, что он не может верить, -- сказала Кити, краснея за Левина, и Левин понял это и, еще более раздражившись, хотел отвечать, но Вронский со своею открытою веселою улыбкой сейчас же пришел на помощь разговору, угрожавшему сделаться неприятным.
"You do not admit the conceivability at all?" he queried. "But why not? -- Вы совсем не допускаете возможности? -спросил он. -- Почему же?
We admit the existence of electricity, of which we know nothing. Why should there not be some new force, still unknown to us, which..." Мы допускаем существование электричества, которого мы не знаем; почему же не может быть новая сила, еще нам неизвестная, которая...
"When electricity was discovered," Levin interrupted hurriedly, "it was only the phenomenon that was discovered, and it was unknown from what it proceeded and what were its effects, and ages passed before its applications were conceived. -- Когда найдено было электричество, -- быстро перебил Левин, -- то было только открыто явление, и неизвестно было, откуда оно происходит и что оно производит, и века прошли прежде, чем подумали о приложении его.
But the spiritualists have begun with tables writing for them, and spirits appearing to them, and have only later started saying that it is an unknown force." Спириты же, напротив, начали с того, что столики им пишут и духи к ним приходят, а потом уже стали говорить, что это есть сила неизвестная.
Vronsky listened attentively to Levin, as he always did listen, obviously interested in his words. Вронский внимательно слушал Левина, как он всегда слушал, очевидно интересуясь его словами.
"Yes, but the spiritualists say we don't know at present what this force is, but there is a force, and these are the conditions in which it acts. -- Да, но спириты говорят: теперь мы не знаем, что это за сила, но сила есть, и вот при каких условиях она действует.
Let the scientific men find out what the force consists in. А ученые пускай раскроют, в чем состоит эта сила.
No, I don't see why there should not be a new force, if it..." Нет, я не вижу, почему это не может быть новая сила, если она...
"Why, because with electricity," Levin interrupted again, "every time you rub tar against wool, a recognized phenomenon is manifested, but in this case it does not happen every time, and so it follows it is not a natural phenomenon." -- А потому, -- перебил Левин, -- что при электричестве каждый раз, как вы потрете смолу о шерсть, обнаруживается известное явление, а здесь не каждый раз стало быть это не природное явление.
Feeling probably that the conversation was taking a tone too serious for a drawing room, Vronsky made no rejoinder, but by way of trying to change the conversation, he smiled brightly, and turned to the ladies. Вероятно, чувствуя, что разговор принимает слишком серьезный для гостиной характер, Вронский не возражал, а, стараясь переменить предмет разговора, весело улыбнулся и повернулся к дамам.
"Do let us try at once, countess," he said; but Levin would finish saying what he thought. -- Давайте сейчас попробуем, графиня, -- начал он, но Левин хотел досказать то, что он думал.
"I think," he went on, "that this attempt of the spiritualists to explain their marvels as some sort of new natural force is most futile. -- Я думаю, -- продолжал он, -- что эта попытка спиритов объяснять свои чудеса какою-то новою силой самая неудачная.
They boldly talk of spiritual force, and then try to subject it to material experiment." Они прямо говорят о силе духов и хотят ее подвергнуть материальному опыту.
Every one was waiting for him to finish, and he felt it. Все ждали, когда он кончит, и он чувствовал это.
"And I think you would be a first-rate medium," said Countess Nordston; "there's something enthusiastic in you." -- А я думаю, что вы будете отличный медиум сказала графиня Нордстон, -- в вас есть что-то восторженное.
Levin opened his mouth, was about to say something, reddened, and said nothing. Левин открыл рот, хотел сказать что-то, покраснел и ничего не сказал.
"Do let us try table-turning at once, please," said Vronsky. "Princess, will you allow it?" -- Давайте сейчас, княжна, испытаем столы, пожалуйста, -- сказал Вронский. -- Княгиня, вы позволите?
And Vronsky stood up, looking for a little table. И Вронский встал, отыскивая глазами столик.
Kitty got up to fetch a table, and as she passed, her eyes met Levin's. Кити встала за столиком и, проходя мимо, встретилась глазами с Левиным.
She felt for him with her whole heart, the more because she was pitying him for suffering of which she was herself the cause. Ей всею душой было жалко его, тем более что она жалела его в несчастии, которого сама была причиною.
"If you can forgive me, forgive me," said her eyes, "I am so happy." "Если можно меня простить, то простите, -- сказал ее взгляд, -- я так счастлива".
"I hate them all, and you, and myself," his eyes responded, and he took up his hat. "Всех ненавижу, и вас, и себя", -- отвечал его взгляд, и он взялся за шляпу.
But he was not destined to escape. Но ему не судьба была уйти.
Just as they were arranging themselves round the table, and Levin was on the point of retiring, the old prince came in, and after greeting the ladies, addressed Levin. Только что хотели устроиться около столика, а Левин уйти, как вошел старый князь и, поздоровавшись с дамами, обратился к Левину.
"Ah!" he began joyously. "Been here long, my boy? -- А!-- начал он радостно. -- Давно ли?
I didn't even know you were in town. Я и не знал, что ты тут.
Very glad to see you." Очень рад вас видеть.
The old prince embraced Levin, and talking to him did not observe Vronsky, who had risen, and was serenely waiting till the prince should turn to him. Старый князь иногда "ты", иногда "вы" говорил Левину. Он обнял Левина и, говоря с ним, не замечал Вронского, который встал и спокойно дожидался, когда князь обратится к нему.
Kitty felt how distasteful her father's warmth was to Levin after what had happened. Кити чувствовала, как после того, что произошло, любезность отца была тяжела Левину.
She saw, too, how coldly her father responded at last to Vronsky's bow, and how Vronsky looked with amiable perplexity at her father, as though trying and failing to understand how and why anyone could be hostilely disposed towards him, and she flushed. Она видела также как холодно отец ее, наконец, ответил на поклон Вронского и как Вронский с дружелюбным недоумением посмотрел на ее отца, стараясь понять и не понимая, как и за что можно было быть к нему недружелюбно расположенным, и она покраснела.
"Prince, let us have Konstantin Dmitrievitch," said Countess Nordston; "we want to try an experiment." -- Князь, отпустите нам Константина Дмитрича, -сказала графиня Нордстон. -- Мы хотим опыт делать.
"What experiment? Table-turning? -- Какой опыт? столы вертеть?
Well, you must excuse me, ladies and gentlemen, but to my mind it is better fun to play the ring game," said the old prince, looking at Vronsky, and guessing that it had been his suggestion. "There's some sense in that, anyway." Ну, извините меня, дамы и господа, но, по-моему, в колечко веселее играть, -- сказал старый князь, глядя на Вронского и догадываясь, что он затеял это. -- В колечке еще есть смысл.
Vronsky looked wonderingly at the prince with his resolute eyes, and, with a faint smile, began immediately talking to Countess Nordston of the great ball that was to come off next week. Вронский посмотрел с удивлением на князя своими твердыми глазами и, чуть улыбнувшись, тотчас же заговорил с графиней Нордстон о предстоящем на будущей неделе большом бале.
"I hope you will be there?" he said to Kitty. -- Я надеюсь, что вы будете? -- обратился он к Кити.
As soon as the old prince turned away from him, Levin went out unnoticed, and the last impression he carried away with him of that evening was the smiling, happy face of Kitty answering Vronsky's inquiry about the ball. Как только старый князь отвернулся от него, Левин незаметно вышел, и последнее впечатление, вынесенное им с этого вечера, было улыбающееся, счастливое лицо Кити, отвечавшей Вронскому на его вопрос о бале.
Chapter 15. XV.
At the end of the evening Kitty told her mother of her conversation with Levin, and in spite of all the pity she felt for Levin, she was glad at the thought that she had received an _offer_. Когда вечер кончился, Кити рассказала матери о разговоре ее с Левиным, и, несмотря на всю жалость, которую она испытала к Левину, ее радовала мысль, что ей было сделано предложение.
She had no doubt that she had acted rightly. У нее не было сомнения, что она поступила как следовало.
But after she had gone to bed, for a long while she could not sleep. Но в постели она долго не могла заснуть.
One impression pursued her relentlessly. Одно впечатление неотступно преследовало ее.
It was Levin's face, with his scowling brows, and his kind eyes looking out in dark dejection below them, as he stood listening to her father, and glancing at her and at Vronsky. Это было лицо Левина с насупленными бровями и мрачно-уныло смотрящими из-под них добрыми глазами, как он стоял, слушая отца и взглядывая на нее и на Вронского.
And she felt so sorry for him that tears came into her eyes. И ей так жалко стало его, что слезы навернулись на глаза.
But immediately she thought of the man for whom she had given him up. Но тотчас же она подумала о том, на кого она променяла его.
She vividly recalled his manly, resolute face, his noble self-possession, and the good nature conspicuous in everything towards everyone. She remembered the love for her of the man she loved, and once more all was gladness in her soul, and she lay on the pillow, smiling with happiness. Она живо вспомнила это мужественное, твердое лицо, это благородное спокойствие и светящуюся во всем доброту ко всем; вспомнила любовь к себе того, кого она любила, и ей опять стало радостно на душе, и она с улыбкой счастия легла на подушку.
"I'm sorry, I'm sorry; but what could I do? "Жалко, жалко, но что же делать?
It's not my fault," she said to herself; but an inner voice told her something else. Я не виновата", -- говорила она себе; но внутренний голос говорил ей другое.
Whether she felt remorse at having won Levin's love, or at having refused him, she did not know. В том ли она раскаивалась, что завлекла Левина, или в том, что отказала, -- она не знала.
But her happiness was poisoned by doubts. Но счастье ее было отравлено сомнениями.
"Lord, have pity on us; Lord, have pity on us; Lord, have pity on us!" she repeated to herself, till she fell asleep. "Господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй!" -- говорила она про себя, пока заснула.
Meanwhile there took place below, in the prince's little library, one of the scenes so often repeated between the parents on account of their favorite daughter. В это время внизу, в маленьком кабинете князя, происходила одна из часто повторявшихся между родителями сцен за любимую дочь.
"What? -- Что?
I'll tell you what!" shouted the prince, waving his arms, and at once wrapping his squirrel-lined dressing-gown round him again. "That you've no pride, no dignity; that you're disgracing, ruining your daughter by this vulgar, stupid match-making!" Вот что! кричал князь, размахивая руками и тотчас же запахивая свой беличий халат. -- То, что в вас нет гордости, достоинства, что вы срамите, губите дочь этим сватовством, подлым, дурацким!
"But, really, for mercy's sake, prince, what have I done?" said the princess, almost crying. -- Да помилуй, ради самого бога, князь, что я сделала? -- говорила княгиня, чуть не плача.
She, pleased and happy after her conversation with her daughter, had gone to the prince to say good-night as usual, and though she had no intention of telling him of Levin's offer and Kitty's refusal, still she hinted to her husband that she fancied things were practically settled with Vronsky, and that he would declare himself so soon as his mother arrived. Она, счастливая, довольная после разговора с дочерью, пришла к князю проститься по обыкновению, хотя она не намерена была говорить ему о предложении Левина и отказе Кити, но намекнула мужу на то, что ей кажется дело с Вронским совсем конченным, что оно решится, как только приедет его мать.
And thereupon, at those words, the prince had all at once flown into a passion, and began to use unseemly language. И тут-то, на эти слова, князь вдруг вспылил и начал выкрикивать неприличные слова.
"What have you done? -- Что вы сделали?
I'll tell you what. First of all, you're trying to catch an eligible gentleman, and all Moscow will be talking of it, and with good reason. А вот что: во-первых, вы заманиваете жениха, и вся Москва будет говорить, и резонно.
If you have evening parties, invite everyone, don't pick out the possible suitors. Если вы делаете вечера, так зовите всех, а не избранных женишков.
Invite all the young bucks. Engage a piano player, and let them dance, and not as you do things nowadays, hunting up good matches. Позовите всех этих тютьков (так князь называл московских молодых людей), позовите тапера, в пускай пляшут, а не так, как нынче, -- женишков, и сводить.
It makes me sick, sick to see it, and you've gone on till you've turned the poor wench's head. Мне видеть мерзко, мерзко, и вы добились, вскружили голову девчонке.
Levin's a thousand times the better man. Левин в тысячу раз лучше человек.
As for this little Petersburg swell, they're turned out by machinery, all on one pattern, and all precious rubbish. А это франтик петербургский, их на машине делают, они все на одну стать, и все дрянь.
But if he were a prince of the blood, my daughter need not run after anyone." Да хоть бы он принц крови был, моя дочь ни в ком не нуждается!
"But what have I done?" -- Да что же я сделала?
"Why, you've..." The prince was crying wrathfully. -- А то... -- с гневом вскрикнул князь.
"I know if one were to listen to you," interrupted the princess, "we should never marry our daughter. -- Знаю я, что если тебя слушать, -- перебила княгиня, -- то мы никогда не отдадим дочь замуж.
If it's to be so, we'd better go into the country." Если так, то надо в деревню уехать...
"Well, and we had better." -- И лучше уехать.
"But do wait a minute. -- Да постой.
Do I try and catch them? Разве я заискиваю?
I don't try to catch them in the least. Я нисколько не заискиваю.
A young man, and a very nice one, has fallen in love with her, and she, I fancy..." А молодой человек, и очень хороший, влюбился, и она, кажется...
"Oh, yes, you fancy! -- Да, вот вам кажется!
And how if she really is in love, and he's no more thinking of marriage than I am!... А как она в самом деле влюбится, а он столько же думает жениться, как я?..
Oh, that I should live to see it! Ох! не смотрели бы мои глаза!..
Ah! spiritualism! Ah! Nice! Ah! the ball!" And the prince, imagining that he was mimicking his wife, made a mincing curtsey at each word. "And this is how we're preparing wretchedness for Kitty; and she's really got the notion into her head..." "Ах, спиритизм, ах, Ницца, ах, на бале..." -- И князь, воображая, что он представляет жену, приседал на каждом слове. -- А вот, как сделаем несчастье Катеньки, как она в самом деле заберет в голову...
"But what makes you suppose so?" -- Да почему же ты думаешь?
"I don't suppose; I know. We have eyes for such things, though women-folk haven't. -- Я не думаю, а знаю; на это глаза есть у нас, а не у баб.
I see a man who has serious intentions, that's Levin: and I see a peacock, like this feather-head, who's only amusing himself." Я вижу человека, который имеет намерения серьезные, это Левин; и вижу перепела, как этот щелкопер, которому только повеселиться.
"Oh, well, when once you get an idea into your head!..." -- Ну, уж ты заберешь в голову...
"Well, you'll remember my words, but too late, just as with Dolly." -- А вот вспомнишь, да поздно, как с Дашенькой.
"Well, well, we won't talk of it," the princess stopped him, recollecting her unlucky Dolly. -- Ну, хорошо, хорошо, не будем говорить, -остановила его княгиня, вспомнив про несчастную Долли...
"By all means, and good night!" -- И прекрасно, и прощай!
And signing each other with the cross, the husband and wife parted with a kiss, feeling that they each remained of their own opinion. И, перекрестив друг друга и поцеловавшись, но чувствуя, что каждый остался при своем мнении, супруги разошлись.
The princess had at first been quite certain that that evening had settled Kitty's future, and that there could be no doubt of Vronsky's intentions, but her husband's words had disturbed her. Княгиня была сперва твердо уверена, что нынешний вечер решил судьбу Кити и что не может быть сомнения в намерениях Вронского; но слова мужа смутили ее.
And returning to her own room, in terror before the unknown future, she, too, like Kitty, repeated several times in her heart, И, вернувшись к себе, она, точно так же как и Кити, с ужасом пред неизвестностью будущего, несколько раз повторила в душе:
"Lord, have pity; Lord, have pity; Lord, have pity." "Господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй!"
Chapter 16. XVI.
Vronsky had never had a real home life. Вронский никогда не знал семейной жизни.
His mother had been in her youth a brilliant society woman, who had had during her married life, and still more afterwards, many love affairs notorious in the whole fashionable world. Мать его была в молодости блестящая светская женщина, имевшая во время замужества, и в особенности после, много романов, известных всему свету.
His father he scarcely remembered, and he had been educated in the Corps of Pages. Отца своего он почти не помнил и был воспитан в Пажеском корпусе.
Leaving the school very young as a brilliant officer, he had at once got into the circle of wealthy Petersburg army men. Выйдя очень молодым блестящим офицером из школы, он сразу попал в колею богатых петербургских военных.
Although he did go more or less into Petersburg society, his love affairs had always hitherto been outside it. Хотя он и ездил изредка в петербургский свет, все любовные интересы его были вне света.
In Moscow he had for the first time felt, after his luxurious and coarse life at Petersburg, all the charm of intimacy with a sweet and innocent girl of his own rank, who cared for him. В Москве в первый раз он испытал, после роскошной и грубой петербургской жизни, прелесть сближения со светскою милою и невинною девушкой, которая полюбила его.
It never even entered his head that there could be any harm in his relations with Kitty. Ему и в голову не приходило, чтобы могло быть что-нибудь дурное в его отношениях к Кити.
At balls he danced principally with her. He was a constant visitor at their house. На балах он танцевал преиму-- щественно с нею; он ездил к ним в дом.
He talked to her as people commonly do talk in society--all sorts of nonsense, but nonsense to which he could not help attaching a special meaning in her case. Он говорил с нею то, что обыкновенно говорят в свете, всякий вздор, но вздор, которому он невольно придавал особенный для нее смысл.
Although he said nothing to her that he could not have said before everybody, he felt that she was becoming more and more dependent upon him, and the more he felt this, the better he liked it, and the tenderer was his feeling for her. Несмотря на то, что он ничего не сказал ей такого, чего не мог бы сказать при всех, он чувствовал, что она все более и более становилась в зависимость от него, и чем больше он это чувствовал, тем ему было приятнее и его чувство к ней становилось нежнее.
He did not know that his mode of behavior in relation to Kitty had a definite character, that it is courting young girls with no intention of marriage, and that such courting is one of the evil actions common among brilliant young men such as he was. Он не знал, что его образ действий относительно Кити имеет определенное название, что это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что это заманиванье есть один из дурных поступков, обыкновенных между блестящими молодыми людьми, как он.
It seemed to him that he was the first who had discovered this pleasure, and he was enjoying his discovery. Ему казалось, что он первый открыл это удовольствие, и он наслаждался своим открытием.
If he could have heard what her parents were saying that evening, if he could have put himself at the point ov view of the family and have heard that Kitty would be unhappy if he did not marry her, he would have been greatly astonished, and would not have believed it. Если б он мог слышать, что говорили ее родители в этот вечер, если б он мог перенестись на точку зрения семьи и узнать, что Кити будет несчастна, если он не женится на ней, он бы очень удивился и не поверил бы этому.
He could not believe that what gave such great and delicate pleasure to him, and above all to her, could be wrong. Он не мог поверить тому, что то, что доставляло такое большое и хорошее удовольствие ему, а главное ей, могло быть дурно.
Still less could he have believed that he ought to marry. Еще меньше он мог бы поверить тому, что он должен жениться.
Marriage had never presented itself to him as a possibility. Женитьба для него никогда не представлялась возможностью.
He not only disliked family life, but a family, and especially a husband was, in accordance with the views general in the bachelor world in which he lived, conceived as something alien, repellant, and, above all, ridiculous. Он не только не любил семейной жизни, но в семье, и в особенности в муже, по тому общему взгляду холостого мира, в котором он жил, он представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более -- смешное.
But though Vronsky had not the least suspicion what the parents were saying, he felt on coming away from the Shtcherbatskys' that the secret spiritual bond which existed between him and Kitty had grown so much stronger that evening that some step must be taken. But what step could and ought to be taken he could not imagine. Но хотя Вронский и не подозревал того, что говорили родители, он, выйдя в этот вечер от Щербацких, почувствовал, что та духовная тайная связь, которая существовала между ним и Кити, утвердилась нынешний вечер так сильно, что надо предпринять что-то Но что можно и что должно было предпринять, он не мог придумать.
"What is so exquisite," he thought, as he returned from the Shtcherbatskys', carrying away with him, as he always did, a delicious feeling of purity and freshness, arising partly from the fact that he had not been smoking for a whole evening, and with it a new feeling of tenderness at her love for him--"what is so exquisite is that not a word has been said by me or by her, but we understand each other so well in this unseen language of looks and tones, that this evening more clearly than ever she told me she loves me. "То и прелестно, -- думал он, возвращаясь от Щербацких и вынося от них, как и всегда, приятное чувство чистоты и свежести, происходившее отчасти и оттого, что он не курил целый вечер, и вместе новое чувство умиления пред ее к себе любовью, -- то и прелестно, что ничего не сказано ни мной, ни ею, но мы так понимали друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и интонаций, что нынче яснее, чем когда-нибудь, она сказала мне, что любит.
And how secretly, simply, and most of all, how trustfully! И как мило, просто и, главное, доверчиво!
I feel myself better, purer. Я сам себя чувствую лучше, чище.
I feel that I have a heart, and that there is a great deal of good in me. Я чувствую, что у меня есть сердце и что есть во мне много хорошего.
Those sweet, loving eyes! Эти милые влюбленные глаза!
When she said: Indeed I do...' Когда она сказала: и очень..."
"Well, what then? "Ну так что ж?
Oh, nothing. Ну и ничего.
It's good for me, and good for her." Мне хорошо, и ей хорошо"...
And he began wondering where to finish the evening. И он задумался о том, где ему окончить нынешний вечер.
He passed in review of the places he might go to. Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать.
"Club? a game of bezique, champagne with Ignatov? "Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым?
No, I'm not going. _Ch?teau des Fleurs_; there I shall find Oblonsky, songs, the cancan. Нет, не поеду. Chateau de fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan?
No, I'm sick of it. Нет, надоело.
That's why I like the Shtcherbatskys', that I'm growing better. Вот именно за то я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь.
I'll go home." Поеду домой".
He went straight to his room at Dussot's Hotel, ordered supper, and then undressed, and as soon as his head touched the pillow, fell into a sound sleep. Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать себе ужинать и потом, раздевшись, только успел положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда, сном.
Chapter 17. XVII.
Next day at eleven o'clock in the morning Vronsky drove to the station of the Petersburg railway to meet his mother, and the first person he came across on the great flight of steps was Oblonsky, who was expecting his sister by the same train. На другой день, в 11 часов утра, Вронский выехал на станцию Петербургской железной дороги встречать мать, и первое лицо, попавшееся ему на ступеньках большой лестницы, был Облонский, ожидавший с этим же поездом сестру.
"Ah! your excellency!" cried Oblonsky, "whom are you meeting?" -- А! ваше сиятельство!-- крикнул Облонский. -Ты за кем?
"My mother," Vronsky responded, smiling, as everyone did who met Oblonsky. He shook hands with him, and together they ascended the steps. "She is to be here from Petersburg today." -- Я за матушкой, -- улыбаясь, как и все, кто встречался с Облонским, отвечал Вронский, -пожимая ему руку, и вместе с ним взошел на лестницу. -- Она нынче должна быть из Петербурга.
"I was looking out for you till two o'clock last night. -- А я тебя ждал до двух часов.
Where did you go after the Shtcherbatskys'?" Куда же ты поехал от Щербацких?
"Home," answered Vronsky. "I must own I felt so well content yesterday after the Shtcherbatskys' that I didn't care to go anywhere." -- Домой, -- отвечал Вронский. -- Признаться, мне так было приятно вчера после Щербацких, что никуда не хотелось.
"I know a gallant steed by tokens sure, And by his eyes I know a youth in love," declaimed Stepan Arkadyevitch, just as he had done before to Levin. -- Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, -продекламировал Степан Аркадьич точно так же, как прежде Левину.
Vronsky smiled with a look that seemed to say that he did not deny it, but he promptly changed the subject. "And whom are you meeting?" he asked. Вронский улыбнулся с таким видом, что он не отрекается от этого, но тотчас же переменил разговор. -- А ты кого встречаешь? -- спросил он.
"I? I've come to meet a pretty woman," said Oblonsky. -- Я? я хорошенькую женщину, -- сказал Облонский,
"You don't say so!" -- Вот как!
"_Honi soit qui mal y pense!_ My sister Anna." -- Honni soit qui mal y pense! Сестру Анну.
"Ah! that's Madame Karenina," said Vronsky. -- Ах, это Каренину? -- сказал Вронский.
"You know her, no doubt?" -- Ты ее, верно, знаешь?
"I think I do. -- Кажется, знаю.
Or perhaps not...I really am not sure," Vronsky answered heedlessly, with a vague recollection of something stiff and tedious evoked by the name Karenina. Или нет... Право, не помню, -- рассеянно отвечал Вронский, смутно представляя себе при имени Карениной что-то чопорное и скучное.
"But Alexey Alexandrovitch, my celebrated brother-in-law, you surely must know. -- Но Алексея Александровича, моего знаменитого зятя, верно, знаешь.
All the world knows him." Его весь мир знает.
"I know him by reputation and by sight. -- То есть знаю по репутации и по виду.
I know that he's clever, learned, religious somewhat.... Знаю, что он умный, ученый, божественный что-то...
But you know that's not..._not in my line,_" said Vronsky in English. Но ты знаешь, это не в моей... not in my line, -сказал Вронский.
"Yes, he's a very remarkable man; rather a conservative, but a splendid man," observed Stepan Arkadyevitch, "a splendid man." -- Да, он очень замечательный человек; немножко консерватор, но славный человек, -- заметил Степан Аркадьич, -- славный человек.
"Oh, well, so much the better for him," said Vronsky smiling. "Oh, you've come," he said, addressing a tall old footman of his mother's, standing at the door; "come here." -- Ну, и тем лучше для него, -- сказал Вронский улыбаясь. -- А, ты здесь, -- обратился он к высокому старому лакею матери, стоявшему у двери, -- войди сюда.
Besides the charm Oblonsky had in general for everyone, Vronsky had felt of late specially drawn to him by the fact that in his imagination he was associated with Kitty. Вронский в это последнее время, кроме общей для всех приятности Степана Аркадьича, чувствовал себя привязанным к нему еще тем, что он в его воображении соединялся с Кити.
"Well, what do you say? Shall we give a supper on Sunday for the _diva?_" he said to him with a smile, taking his arm. -- Ну что ж, в воскресенье сделаем ужин для дивы? -- сказал он ему, с улыбкой взяв его под руку.
"Of course. -- Непременно.
I'm collecting subscriptions. Я сберу подписку.
Oh, did you make the acquaintance of my friend Levin?" asked Stepan Arkadyevitch. Ах, познакомился ты вчера с моим приятелем Левиным? -- спросил Степан Аркадьич.
"Yes; but he left rather early." -- Как же. Но он что-то скоро уехал.
"He's a capital fellow," pursued Oblonsky. "Isn't he?" -- Он славный малый, -- продолжал Облонский. -Не правда ли?
"I don't know why it is," responded Vronsky, "in all Moscow people-present company of course excepted," he put in jestingly, "there's something uncompromising. -- Я не знаю, -- отвечал Вронский, -- отчего это во всех москвичах, разумеется исключая тех, с кем говорю, -- шутливо вставил он, -- есть что-то резкое.
They are all on the defensive, lose their tempers, as though they all want to make one feel something..." Что-то они всь на дыбы становятся, сердятся, как будто всь хотят дать почувствовать что-то...
"Yes, that's true, it is so," said Stepan Arkadyevitch, laughing good-humoredly. -- Есть это, правда, есть... -- весело смеясь, сказал Степан Аркадьич.
"Will the train soon be in?" Vronsky asked a railway official. -- Что, скоро ли? -- обратился Вронский к служащему.
"The train's signaled," answered the man. -- Поезд вышел, -- отвечал служитель.
The approach of the train was more and more evident by the preparatory bustle in the station, the rush of porters, the movement of policemen and attendants, and people meeting the train. Приближение поезда все более и более обозначалось движением приготовлений на станции, беганьем артельщиков, появлением жандармов и служащих и подъездом встречающих.
Through the frosty vapor could be seen workmen in short sheepskins and soft felt boots crossing the rails of the curving line. Сквозь морозный пар виднелись рабочие в полушубках, в мягких валеных сапогах, переходившие через рельсы загибающихся путей.
The hiss of the boiler could be heard on the distant rails, and the rumble of something heavy. Слышался свист паровика на дальних рельсах и передвижение чего-то тяжелого.
"No," said Stepan Arkadyevitch, who felt a great inclination to tell Vronsky of Levin's intentions in regard to Kitty. "No, you've not got a true impression of Levin. -- Нет, -- сказал Степан Аркадьич, которому очень хотелось рассказать Вронскому о намерениях Левина относительно Кити. -- Нет, ты неверно оценил моего Левина.
He's a very nervous man, and is sometimes out of humor, it's true, but then he is often very nice. Он очень нервный человек и бывает неприятен, правда, но зато иногда он бывает очень мил.
He's such a true, honest nature, and a heart of gold. Это такая честная, правдивая натура, и сердце золотое.
But yesterday there were special reasons," pursued Stepan Arkadyevitch, with a meaning smile, totally oblivious of the genuine sympathy he had felt the day before for his friend, and feeling the same sympathy now, only for Vronsky. "Yes, there were reasons why he could not help being either particularly happy or particularly unhappy." Но вчера были особенные причины, -- с значительною улыбкой продолжал Степан Аркадьич, совершенно забывая то искреннее сочувствие, которое он вчера испытывал к своему приятелю, и теперь испытывая такое же, только к Вронскому. -- Да, была причина, почему он мог быть или особенно счастлив, или особенно несчастлив,
Vronsky stood still and asked directly: Вронский остановился и прямо спросил:
"How so? -- То есть что же?
Do you mean he made your _belle-soeur_ an offer yesterday?" Или он вчера сделал предложение твоей belle soeur?..
"Maybe," said Stepan Arkadyevitch. "I fancied something of the sort yesterday. -- Может быть, -- сказал Степан Аркадьич. -Что-то мне показалось такое вчера.
Yes, if he went away early, and was out of humor too, it must mean it.... Да, если он рано уехал и был еще не в духе, то это так...
He's been so long in love, and I'm very sorry for him." Он так давно влюблен, и мне его очень жаль.
"So that's it! -- Вот как!..
I should imagine, though, she might reckon on a better match," said Vronsky, drawing himself up and walking about again, "though I don't know him, of course," he added. "Yes, that is a hateful position! Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на лучшую партию, -- сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить. -- Впрочем, я его не знаю, -- прибавил он. -- Да, это тяжелое положение!
That's why most fellows prefer to have to do with Klaras. От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами.
If you don't succeed with them it only proves that you've not enough cash, but in this case one's dignity's at stake. Там неудача доказывает только, что у тебя недостало денег, а здесь -- твое достоинство на весах.
But here's the train." Однако вот и поезд.
The engine had already whistled in the distance. Действительно, вдали уже свистел паровоз.
A few instants later the platform was quivering, and with puffs of steam hanging low in the air from the frost, the engine rolled up, with the lever of the middle wheel rhythmically moving up and down, and the stooping figure of the engine-driver covered with frost. Behind the tender, setting the platform more and more slowly swaying, came the luggage van with a dog whining in it. At last the passenger carriages rolled in, oscillating before coming to a standstill. Через несколько минут платформа задрожала, и, пыхая сбиваемым книзу от мороза паром, прокатился паровоз с медленно и мерно нагибающимся и растягивающимся рычагом среднего колеса и с кланяющимся, обвязанным, заиндевелым машинистом; а за тендером, все медленнее и более потрясая платформу, стал проходить вагон с багажом и с визжавшею собакой; наконец, подрагивая пред остановкой, подошли пассажирские вагоны.
A smart guard jumped out, giving a whistle, and after him one by one the impatient passengers began to get down: an officer of the guards, holding himself erect, and looking severely about him; a nimble little merchant with a satchel, smiling gaily; a peasant with a sack over his shoulder. Молодцеватый кондуктор, на ходу давая свисток, соскочил, и вслед за ним стали по одному сходить нетерпеливые пассажиры: гвардейский офицер, держась прямо и строго оглядываясь; вертлявый купчик с сумкой, весело улыбаясь; мужик с мешком через плечо.
Vronsky, standing beside Oblonsky, watched the carriages and the passengers, totally oblivious of his mother. Вронский, стоя рядом с Облонским, оглядывал вагоны и выходивших и совершенно забыл о матери.
What he had just heard about Kitty excited and delighted him. То, что он сейчас узнал про Кити, возбуждало и радовало его.
Unconsciously he arched his chest, and his eyes flashed. Грудь его невольно выпрямлялась, и глаза блестели.
He felt himself a conqueror. Он чувствовал себя победителем.
"Countess Vronskaya is in that compartment," said the smart guard, going up to Vronsky. -- Графиня Вронская в этом отделении, -- сказал молодцеватый кондуктор, подходя к Вронскому.
The guard's words roused him, and forced him to think of his mother and his approaching meeting with her. Слова кондуктора разбудили его и заставили вспомнить о матери и предстоящем свидании с ней.
He did not in his heart respect his mother, and without acknowledging it to himself, he did not love her, though in accordance with the ideas of the set in which he lived, and with his own education, he could not have conceived of any behavior to his mother not in the highest degree respectful and obedient, and the more externally obedient and respectful his behavior, the less in his heart he respected and loved her. Он в душе своей не уважал матери и, не отдавая себе в том отчета, не любил ее, хотя по понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему, не мог себе представить других к матери отношении, как в высшей степени покорных и почтительных, и тем более внешне покорных и почтительных, чем менее в душе он уважал и любил ее.
Chapter 18. XVIII.
Vronsky followed the guard to the carriage, and at the door of the compartment he stopped short to make room for a lady who was getting out. Вронский пошел за кондуктором в вагон и при входе в отделение остановился, чтобы дать дорогу выходившей даме.
With the insight of a man of the world, from one glance at this lady's appearance Vronsky classified her as belonging to the best society. С привычным тактом светского человека, по одному взгляду на внешность этой дамы, Вронский определил ее принадлежность к высшему свету.
He begged pardon, and was getting into the carriage, but felt he must glance at her once more; not that she was very beautiful, not on account of the elegance and modest grace which were apparent in her whole figure, but because in the expression of her charming face, as she passed close by him, there was something peculiarly caressing and soft. Он извинился и пошел было в вагон, но почувствовал необходимость еще раз взглянуть на нее -- не потому, что она была очень красива, не по тому изяществу и скромной грации, которые видны были во всей ее фигуре, но потому, что в выражении миловидного лица, когда она прошла мимо его, было что-то особенно ласковое и нежное.
As he looked round, she too turned her head. Когда он оглянулся, она тоже повернула голову.
Her shining gray eyes, that looked dark from the thick lashes, rested with friendly attention on his face, as though she were recognizing him, and then promptly turned away to the passing crowd, as though seeking someone. Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза дружелюбно, внимательно остановились на его лице, как будто она признавала его, и тотчас же перенеслись на подходившую толпу, как бы ища кого-то.
In that brief look Vronsky had time to notice the suppressed eagerness which played over her face, and flitted between the brilliant eyes and the faint smile that curved her red lips. В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы.
It was as though her nature were so brimming over with something that against her will it showed itself now in the flash of her eyes, and now in her smile. Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке.
Deliberately she shrouded the light in her eyes, but it shone against her will in the faintly perceptible smile. Она потушила умышленно свет в глазах, но он светился против ее воли в чуть заметной улыбке.
Vronsky stepped into the carriage. Вронский вошел в вагон.
His mother, a dried-up old lady with black eyes and ringlets, screwed up her eyes, scanning her son, and smiled slightly with her thin lips. Мать его, сухая старушка с черными глазами и букольками, щурилась, вглядываясь в сына, и слегка улыбалась тонкими губами.
Getting up from the seat and handing her maid a bag, she gave her little wrinkled hand to her son to kiss, and lifting his head from her hand, kissed him on the cheek. Поднявшись с диванчика и передав горничной мешочек, она подала маленькую сухую руку сыну и, подняв его голову от руки, поцеловала его в лицо.
"You got my telegram? -- Получил телеграмму?
Quite well? Здоров?
Thank God." Слава богу.
"You had a good journey?" said her son, sitting down beside her, and involuntarily listening to a woman's voice outside the door. -- Хорошо доехали? -- сказал сын, садясь подле нее и невольно прислушиваясь к женскому голосу из-за двери.
He knew it was the voice of the lady he had met at the door. Он знал, что это был голос той дамы, которая встретилась ему при входе.
"All the same I don't agree with you," said the lady's voice. -- Я все-таки с вами не согласна, -- говорил голос дамы.
"It's the Petersburg view, madame." -- Петербургский взгляд, сударыня.
"Not Petersburg, but simply feminine," she responded. -- Не петербургский, а просто женский, -отвечала она.
"Well, well, allow me to kiss your hand." -- Ну-с, позвольте поцеловать вашу ручку.
"Good-bye, Ivan Petrovitch. -- До свиданья, Иван Петрович.
And could you see if my brother is here, and send him to me?" said the lady in the doorway, and stepped back again into the compartment. Да посмотрите, не тут ли брат, и пошлите его ко мне, -- сказала дама у самой двери и снова вошла в отделение.
"Well, have you found your brother?" said Countess Vronskaya, addressing the lady. -- Что ж, нашли брата? -- сказала Вронская, обращаясь к даме.
Vronsky understood now that this was Madame Karenina. Вронский вспомнил теперь, что это была Каренина.
"Your brother is here," he said, standing up. "Excuse me, I did not know you, and, indeed, our acquaintance was so slight," said Vronsky, bowing, "that no doubt you do not remember me." Ваш брат здесь, -- сказал он, вставая. -- Извините меня, я не узнал вас, да и наше знакомство было так коротко, -- сказал Вронский, кланяясь, -- что вы, верно, не помните меня.
"Oh, no," said she, "I should have known you because your mother and I have been talking, I think, of nothing but you all the way." As she spoke she let the eagerness that would insist on coming out show itself in her smile. "And still no sign of my brother." -- О нет, -- сказала она, -- я бы узнала вас, потому что мы с вашею матушкой, кажется, всю дорогу говорили только о вас, -- сказала она, позволяя, наконец, просившемуся наружу оживлению выразиться в улыбке. -- А брата моего все-таки нет.
"Do call him, Alexey," said the old countess. -- Позови же его, Алеша, -- сказала старая графиня.
Vronsky stepped out onto the platform and shouted: Вронский вышел на платформу и крикнул:
"Oblonsky! -- Облонский!
Here!" Здесь!
Madame Karenina, however, did not wait for her brother, but catching sight of him she stepped out with her light, resolute step. Но Каренина не дождалась брата, а, увидав его, решительным легким шагом вышла из вагона.
And as soon as her brother had reached her, with a gesture that struck Vronsky by its decision and its grace, she flung her left arm around his neck, drew him rapidly to her, and kissed him warmly. И, как только брат подошел к ней, она движением, поразившим Вронского своею решительностью и грацией, обхватила брата левою рукой за шею, быстро притянула к себе и крепко поцеловала.
Vronsky gazed, never taking his eyes from her, and smiled, he could not have said why. Вронский, не спуская глаз, смотрел на нее и, сам не зная чему, улыбался.
But recollecting that his mother was waiting for him, he went back again into the carriage. Но вспомнив, что мать ждала его, он опять вошел в вагон.
"She's very sweet, isn't she?" said the countess of Madame Karenina. "Her husband put her with me, and I was delighted to have her. -- Не правда ли, очень мила? -- сказала графиня про Каренину. -- Ее муж со мною посадил, и я очень рада была.
We've been talking all the way. Всю дорогу мы с ней проговорили.
And so you, I hear..._vous filez le parfait amour. Ну, а ты, говорят... vous filez le parfait amour.
Tant mieux, mon cher, tant mieux._" Tant mieux, mon cher, tant mieux.
"I don't know what you are referring to, maman," he answered coldly. "Come, maman, let us go." -- Я не знаю, на что вы намекаете, maman, -отвечал сын холодно. -- Что ж, maman, идем.
Madame Karenina entered the carriage again to say good-bye to the countess. Каренина опять вошла в вагон, чтобы проститься с графиней.
"Well, countess, you have met your son, and I my brother," she said. "And all my gossip is exhausted. I should have nothing more to tell you." -- Ну вот, графиня, вы встретили сына, а я брата, -- весело сказала она. -- И все истории мои истощились; дальше нечего было бы рассказывать.
"Oh, no," said the countess, taking her hand. "I could go all around the world with you and never be dull. -- Ну, нет, -- сказала графиня, взяв ее за руку, -- я бы с вами объехала вокруг света и не соскучилась бы.
You are one of those delightful women in whose company it's sweet to be silent as well as to talk. Now please don't fret over your son; you can't expect never to be parted." Вы одна из тех милых женщин, с которыми и поговорить и помолчать приятно. -- А о сыне вашем, пожалуйста, не думайте: нельзя же никогда не разлучаться.
Madame Karenina stood quite still, holding herself very erect, and her eyes were smiling. Каренина стояла неподвижно, держась чрезвычайно прямо, и глаза ее улыбались.
"Anna Arkadyevna," the countess said in explanation to her son, "has a little son eight years old, I believe, and she has never been parted from him before, and she keeps fretting over leaving him." -- У Анны Аркадьевны, -- сказала графиня, объясняя сыну, -- есть сынок восьми лет, кажется, и она никогда с ним не разлучалась и все мучается, что оставила его.
"Yes, the countess and I have been talking all the time, I of my son and she of hers," said Madame Karenina, and again a smile lighted up her face, a caressing smile intended for him. -- Да, мы все время с графиней говорили, я о своем, она о своем сыне, -- сказала Каренина, и опять улыбка осветила ее лицо, улыбка ласковая, относившаяся к нему.
"I am afraid that you must have been dreadfully bored," he said, promptly catching the ball of coquetry she had flung him. -- Вероятно, это вам очень наскучило, -- сказал он, сейчас, на лету, подхватывая этот мяч кокетства, который она бросила ему.
But apparently she did not care to pursue the conversation in that strain, and she turned to the old countess. Но она, видимо, не хотела продолжать разговора в этом тоне и обратилась к старой графине:
"Thank you so much. -- Очень благодарю вас.
The time has passed so quickly. Я и не видала, как провела вчерашний день.
Good-bye, countess." До свиданья, графиня.
"Good-bye, my love," answered the countess. -- Прощайте, мой дружок, -- отвечала графиня.
"Let me have a kiss of your pretty face. Дайте поцеловать ваше хорошенькое личико.
I speak plainly, at my age, and I tell you simply that I've lost my heart to you." Я просто, по-старушечьи, прямо говорю, что полюбила вас.
Stereotyped as the phrase was, Madame Karenina obviously believed it and was delighted by it. Как ни казенна была эта фраза, Каренина, видимо, от души поверила и порадовалась этому.
She flushed, bent down slightly, and put her cheek to the countess's lips, drew herself up again, and with the same smile fluttering between her lips and her eyes, she gave her hand to Vronsky. Она покраснела, слегка нагнулась, подставила свое лицо губам графини, опять выпрямилась и с тою же улыбкой, волновавшеюся между губами и глазами, подала руку Вронскому.
He pressed the little hand she gave him, and was delighted, as though at something special, by the energetic squeeze with which she freely and vigorously shook his hand. Он пожал маленькую ему поданную руку и, как чему-то особенному, обрадовался тому энергическому пожатию, с которым она крепко и смело тряхнула его руку.
She went out with the rapid step which bore her rather fully-developed figure with such strange lightness. Она вышла быстрою походкой, так странно легко носившею ее довольно полное тело.
"Very charming," said the countess. -- Очень мила, -- сказала старушка.
That was just what her son was thinking. То же самое думал ее сын.
His eyes followed her till her graceful figure was out of sight, and then the smile remained on his face. Он провожал ее глазами до тех пор, пока не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице.
He saw out of the window how she went up to her brother, put her arm in his, and began telling him something eagerly, obviously something that had nothing to do with him, Vronsky, and at that he felt annoyed. В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему руку на руку и что-то оживленно начала говорить ему, очевидно о чем-то не имеющем ничего общего с ним, с Вронским, и ему это показалось досадным.
"Well, maman, are you perfectly well?" he repeated, turning to his mother. -- Ну, что, maman, вы совершенно здоровы? -повторил он, обращаясь к матери.
"Everything has been delightful. -- Все хорошо, прекрасно.
Alexander has been very good, and Marie has grown very pretty. Alexandre очень был мил. И Marie очень хороша стала.
She's very interesting." Она очень интересна.
And she began telling him again of what interested her most--the christening of her grandson, for which she had been staying in Petersburg, and the special favor shown her elder son by the Tsar. И опять начала рассказывать о том, что более всего интересовало ее, о крестинах внука, для которых она ездила в Петербург, и про особенную милость государя к старшему сыну.
"Here's Lavrenty," said Vronsky, looking out of the window; "now we can go, if you like." -- Вот и Лаврентий, -- сказал Вронский, глядя в окно, -- теперь пойдемте, если угодно.
The old butler who had traveled with the countess, came to the carriage to announce that everything was ready, and the countess got up to go. Старый дворецкий, ехавший с графиней, явился в вагон доложить, что все готово, и графиня поднялась, чтоб идти.
"Come; there's not such a crowd now," said Vronsky. -- Пойдемте, теперь мало народа, -- сказал Вронский.
The maid took a handbag and the lap dog, the butler and a porter the other baggage. Девушка взяла мешок и собачку, дворецкий и артельщик другие мешки.
Vronsky gave his mother his arm; but just as they were getting out of the carriage several men ran suddenly by with panic-stricken faces. Вронский взял под руку мать; но когда они уже выходили из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо.
The station-master, too, ran by in his extraordinary colored cap. Пробежал и начальник станции в своей необыкновенного цвета фуражке.
Obviously something unusual had happened. Очевидно, что-то случилось необыкновенное.
The crowd who had left the train were running back again. Народ от поезда бежал назад.
"What?... -- Что?..
What?... Что?..
Where?... Где?..
Flung himself!... Crushed!..." was heard among the crowd. Бросился!.. задавило!.. -- слышалось между проходившими.
Stepan Arkadyevitch, with his sister on his arm, turned back. They too looked scared, and stopped at the carriage door to avoid the crowd. Степан Аркадьич с сестрой под руку, тоже с испуганными лицами, вернулись и остановились, избегая народ, у входа в вагон.
The ladies got in, while Vronsky and Stepan Arkadyevitch followed the crowd to find out details of the disaster. Дамы вошли в вагон, а Вронский со Степаном Аркадьичем пошли за народом узнавать подробности несчастия.
A guard, either drunk or too much muffled up in the bitter frost, had not heard the train moving back, and had been crushed. Сторож, был ли он пьян, или слишком закутан от сильного мороза, не слыхал отодвигаемого задом поезда, и его раздавили.
Before Vronsky and Oblonsky came back the ladies heard the facts from the butler. Еще прежде чем вернулись Вронский и Облонский, дамы узнали эти подробности от дворецкого.
Oblonsky and Vronsky had both seen the mutilated corpse. Облонский и Вронский оба видели обезображенный труп.
Oblonsky was evidently upset. Облонский, видимо, страдал...
He frowned and seemed ready to cry. Он морщился и, казалось, готов был плакать.
"Ah, how awful! -- Ах, какой ужас!
Ah, Anna, if you had seen it! Ах, Анна, если бы ты видела!
Ah, how awful!" he said. Ах, какой ужас! -- приговаривал он.
Vronsky did not speak; his handsome face was serious, but perfectly composed. Вронский молчал, и красивое лицо его было серьезно, но совершенно спокойно.
"Oh, if you had seen it, countess," said Stepan Arkadyevitch. "And his wife was there.... -- Ах, если бы вы видели, графиня, -- говорил Степан Аркадьич. -- И жена его тут...
It was awful to see her! Ужасно видеть ее...
She flung herself on the body. Она бросилась на тело.
They say he was the only support of an immense family. Говорят, он один кормил огромное семейство.
How awful!" Вот ужас!
"Couldn't one do anything for her?" said Madame Karenina in an agitated whisper. -- Нельзя ли что-нибудь сделать для нее? -взволнованным шепотом сказала Каренина.
Vronsky glanced at her, and immediately got out of the carriage. Вронский взглянул на нее и тотчас же вышел из вагона.
"I'll be back directly, maman," he remarked, turning round in the doorway. -- Я сейчас приду, maman, -- прибавил он, обертываясь в дверях.
When he came back a few minutes later, Stepan Arkadyevitch was already in conversation with the countess about the new singer, while the countess was impatiently looking towards the door, waiting for her son. Когда он возвратился через несколько минут, Степан Аркадьич уже разговаривал с графиней о новой певице, а графиня нетерпеливо оглядывалась на дверь, ожидая сына.
"Now let us be off," said Vronsky, coming in. -- Теперь пойдемте, -- сказал Вронский, входя.
They went out together. Они вместе вышли.
Vronsky was in front with his mother. Вронский шел впереди с матерью.
Behind walked Madame Karenina with her brother. Сзади шла Каренина -- с братом.
Just as they were going out of the station the station-master overtook Vronsky. У выхода к Вронскому подошел догнавший его начальник станции.
"You gave my assistant two hundred roubles. -- Вы передали моему помощнику двести рублей.
Would you kindly explain for whose benefit you intend them?" Потрудитесь обозначить, кому вы назначаете их?
"For the widow," said Vronsky, shrugging his shoulders. "I should have thought there was no need to ask." -- Вдове, -- сказал Вронский, пожимая плечами. -Я не понимаю, о чем спрашивать.
"You gave that?" cried Oblonsky, behind, and, pressing his sister's hand, he added: "Very nice, very nice! -- Вы дали? -- крикнул сзади Облонский и, прижав руку сестры, прибавил:Очень мило, очень мило!
Isn't he a splendid fellow? Не правда ли, славный малый?
Good-bye, countess." Мое почтение, графиня.
And he and his sister stood still, looking for her maid. И он с сестрой остановились, отыскивая ее девушку.
When they went out the Vronsky's carriage had already driven away. Когда они вышли, карета Вронских уже отъехала.
People coming in were still talking of what happened. Выходившие люди все еще переговаривались о том, что случилось.
"What a horrible death!" said a gentleman, passing by. "They say he was cut in two pieces." -- Вот смерть-то ужасная!-- сказал какой-то господин, проходя мимо. -- Говорят, на два куска.
"On the contrary, I think it's the easiest--instantaneous," observed another. -- Я думаю, напротив, самая легкая, мгновенная, -заметил другой.
"How is it they don't take proper precautions?" said a third. -- Как это не примут мер, -- говорил третий.
Madame Karenina seated herself in the carriage, and Stepan Arkadyevitch saw with surprise that her lips were quivering, and she was with difficulty restraining her tears. Каренина села в карету, и Степан Аркадьич с удивлением увидал, что губы ее дрожат и она с трудом удерживает слезы.
"What is it, Anna?" he asked, when they had driven a few hundred yards. -- Что с тобой, Анна? -- спросил он, когда они отъехали несколько сот сажен.
"It's an omen of evil," she said. -- Дурное предзнаменование, -- сказала она.
"What nonsense!" said Stepan Arkadyevitch. "You've come, that's the chief thing. -- Какие пустяки!-- сказал Степан Аркадьич. -- Ты приехала, это главное.
You can't conceive how I'm resting my hopes on you." Ты не можешь представить себе, как я надеюсь на тебя.
"Have you known Vronsky long?" she asked. -- А ты давно знаешь Вронского? -- спросила она.
"Yes. -- Да
You know we're hoping he will marry Kitty." Ты знаешь, мы надеемся, что он женится на Кити.
"Yes?" said Anna softly. "Come now, let us talk of you," she added, tossing her head, as though she would physically shake off something superfluous oppressing her. "Let us talk of your affairs. -- Да? -- тихо сказала Анна. -- Ну, теперь давай говорить о тебе, -- прибавила она, встряхивая головой, как будто хотела физически отогнать что-то лишнее и мешавшее ей. -- Давай говорить о твоих делах...
I got your letter, and here I am." Я получила твое письмо и вот приехала.
"Yes, all my hopes are in you," said Stepan Arkadyevitch. -- Да, вся надежда на тебя, -- сказал Степан Аркадьич.
"Well, tell me all about it." -- Ну, расскажи мне все.
And Stepan Arkadyevitch began to tell his story. И Степан Аркадьич стал рассказывать.
On reaching home Oblonsky helped his sister out, sighed, pressed her hand, and set off to his office. Подъехав к дому, Облонский высадил сестру, вздохнул, пожал ее руку и отправился в присутствие...
Chapter 19. XIX.
When Anna went into the room, Dolly was sitting in the little drawing-room with a white-headed fat little boy, already like his father, giving him a lesson in French reading. Когда Анна вошла в комнату, Долли сидела в маленькой гостиной с белоголовым пухлым мальчиком, уж теперь похожим на отца, и слушала его урок из французского чтения.
As the boy read, he kept twisting and trying to tear off a button that was nearly off his jacket. Мальчик читал, вертя в руке и стараясь оторвать чуть державшуюся пуговицу курточки.
His mother had several times taken his hand from it, but the fat little hand went back to the button again. Мать несколько раз отнимала руку, но пухлая ручонка опять бралась за пуговицу.
His mother pulled the button off and put it in her pocket. Мать оторвала пуговицу и положила ее в карман.
"Keep your hands still, Grisha," she said, and she took up her work, a coverlet she had long been making. She always set to work on it at depressed moments, and now she knitted at it nervously, twitching her fingers and counting the stitches. -- Успокой руки, Гриша, -- сказала она и опять взялась за свое одеяло, давнишнюю работу, за которую она всегда бралась в тяжелые минуты, и теперь вязала нервно, закидывая пальцем и считая петли.
Though she had sent word the day before to her husband that it was nothing to her whether his sister came or not, she had made everything ready for her arrival, and was expecting her sister-in-law with emotion. Хотя она и велела вчера сказать мужу, что ей дела нет до того, приедет или не приедет его сестра, она все приготовила к ее приезду и с волнением ждала золовку.
Dolly was crushed by her sorrow, utterly swallowed up by it. Долли была убита своим горем, вся поглощена им.
Still she did not forget that Anna, her sister-in-law, was the wife of one of the most important personages in Petersburg, and was a Petersburg _grande dame_. Однако она помнила, что Анна, золовка, была жена одного из важнейших лиц в Петербурге и петербургская grande dame.
And, thanks to this circumstance, she did not carry out her threat to her husband--that is to say, she remembered that her sister-in-law was coming. И благодаря этому обстоятельству она не исполнила сказанного мужу, то есть не забыла, что приедет золовка.
"And, after all, Anna is in no wise to blame," thought Dolly. "Да, наконец, Анна ни в чем не виновата, -думала Долли. -- Я о ней ничего, кроме самого хорошего, не знаю, и в отношении к себе я видела от нее только ласку и дружбу".
"I know nothing of her except the very best, and I have seen nothing but kindness and affection from her towards myself." It was true that as far as she could recall her impressions at Petersburg at the Karenins', she did not like their household itself; there was something artificial in the whole framework of their family life. Правда, сколько она могла запомнить свое впечатление в Петербурге у Карениных, ей не нравился самый дом их; что-то было фальшивое во всем складе их семейного быта.
"But why should I not receive her? "Но за что же я не приму ее?
If only she doesn't take it into her head to console me!" thought Dolly. "All consolation and counsel and Christian forgiveness, all that I have thought over a thousand times, and it's all no use." Только бы не вздумала она утешать меня!--думала Долли. -- Все утешения, и увещания, и прощения христианские -- все это я уж тысячу раз передумала, и все это не годится".
All these days Dolly had been alone with her children. Все эти дни Долли была одна с детьми.
She did not want to talk of her sorrow, but with that sorrow in her heart she could not talk of outside matters. Говорить о своем горе она не хотела, а с этим горем на душе говорить о постороннем она не могла.
She knew that in one way or another she would tell Anna everything, and she was alternately glad at the thought of speaking freely, and angry at the necessity of speaking of her humiliation with her, his sister, and of hearing her ready-made phrases of good advice and comfort. Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет все, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении с ней, его сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утешения.
She had been on the lookout for her, glancing at her watch every minute, and, as so often happens, let slip just that minute when her visitor arrived, so that she did not hear the bell. Она, как часто бывает, глядя на часы, ждала ее каждую минуту и пропустила именно ту, когда гостья приехала, так что не слыхала звонка.
Catching a sound of skirts and light steps at the door, she looked round, and her care-worn face unconsciously expressed not gladness, but wonder. Услыхав шум платья и легких шагов уже в дверях, она оглянулась, и на измученном лице ее невольно выразилось не радость, а удивление.
She got up and embraced her sister-in-law. Она встала и обняла золовку.
"What, here already!" she said as she kissed her. -- Как, уж приехала? -- сказала она, целуя ее.
"Dolly, how glad I am to see you!" -- Долли, как я рада тебя видеть!
"I am glad, too," said Dolly, faintly smiling, and trying by the expression of Anna's face to find out whether she knew. --Ия рада, -- слабо улыбаясь и стараясь по выражению лица Анны узнать, знает ли она, сказала Долли.
"Most likely she knows," she thought, noticing the sympathy in Anna's face. "Well, come along, I'll take you to your room," she went on, trying to defer as long as possible the moment of confidences. "Верно, знает", -- подумала она, заметив соболезнование на лице Анны. -- Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, -- продолжала она, стараясь отдалить сколько возможно минуту объяснения.
"Is this Grisha? -- Это Гриша?
Heavens, how he's grown!" said Anna; and kissing him, never taking her eyes off Dolly, she stood still and flushed a little. "No, please, let us stay here." Боже мой, как он вырос!-- сказала Анна и, поцеловав его, не спуская глаз с Долли, остановилась и покраснела. -- Нет, позволь никуда не ходить.
She took off her kerchief and her hat, and catching it in a lock of her black hair, which was a mass of curls, she tossed her head and shook her hair down. Она сняла платок, шляпу и, зацепив ею за прядь своих черных, везде вьющихся волос, мотая головой, отцепляла волоса.
"You are radiant with health and happiness!" said Dolly, almost with envy. -- А ты сияешь счастьем и здоровьем!-- сказала Долли почти с завистью.
"I? -- Я?..
Yes," said Anna. "Merciful heavens, Tanya! Да, -- сказала Анна. -- Боже мой, Таня!
You're the same age as my Seryozha," she added, addressing the little girl as she ran in. Ровесница Сереже моему, -- прибавила она, обращаясь ко вбежавшей девочке.
She took her in her arms and kissed her. "Delightful child, delightful! Она взяла ее на руки и поцеловала. -- Прелестная девочка, прелесть!
Show me them all." Покажи же мне всех.
She mentioned them, not only remembering the names, but the years, months, characters, illnesses of all the children, and Dolly could not but appreciate that. Она называла их и припоминала не только имена, но года, месяцы, характеры, болезни всех детей, и Долли не могла не оценить этого.
"Very well, we will go to them," she said. "It's a pity Vassya's asleep." -- Ну, так пойдем к ним, -- сказала она. -- Вася спит теперь, жалко.
After seeing the children, they sat down, alone now, in the drawing room, to coffee. Осмотрев детей, они сели, уже одни, в гостиной, пред кофеем.
Anna took the tray, and then pushed it away from her. Анна взялась за поднос и потом отодвинула его.
"Dolly," she said, "he has told me." -- Долли, -- сказала она, -- он говорил мне.
Dolly looked coldly at Anna; she was waiting now for phrases of conventional sympathy, but Anna said nothing of the sort. Долли холодно посмотрела на Анну. Она ждала теперь притворно-сочувственных фраз; но Анна ничего такого не сказала.
"Dolly, dear," she said, "I don't want to speak for him to you, nor to try to comfort you; that's impossible. -- Долли, милая!-- сказала она, -- я не хочу ни говорить тебе за него, ни утешать; это нельзя.
But, darling, I'm simply sorry, sorry from my heart for you!" Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею душой!
Under the thick lashes of her shining eyes tears suddenly glittered. Из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы.
She moved nearer to her sister-in-law and took her hand in her vigorous little hand. Она пересела ближе к невестке и взяла ее руку своею энергическою маленькою рукой.
Dolly did not shrink away, but her face did not lose its frigid expression. Долли не отстранилась, но лицо ее не изменяло своего сухого выражения.
She said: Она сказала:
"To comfort me's impossible. -- Утешить меня нельзя.
Everything's lost after what has happened, everything's over!" Все потеряно после того, что было, все пропало!
And directly she had said this, her face suddenly softened. И как только она сказала это, выражение лица ее вдруг смягчилось.
Anna lifted the wasted, thin hand of Dolly, kissed it and said: Анна подняла сухую, худую руку Долли, поцеловала ее и сказала:
"But, Dolly, what's to be done, what's to be done? -- Но, Долли, что же делать, что же делать?
How is it best to act in this awful position--that's what you must think of." Как лучше поступить в этом ужасном положении? -- вот о чем надо подумать.
"All's over, and there's nothing more," said Dolly. "And the worst of all is, you see, that I can't cast him off: there are the children, I am tied. -- Все кончено, и больше ничего, -- сказала Долли. -- И хуже всего то, ты пойми, что я не могу его бросить; дети, я связана.
And I can't live with him! it's a torture to me to see him." А с ним жить я не могу, мне мука видеть его.
"Dolly, darling, he has spoken to me, but I want to hear it from you: tell me about it." -- Долли, голубчик, он говорил мне, но я от тебя хочу слышать, скажи мне все.
Dolly looked at her inquiringly. Долли посмотрела на нее вопросительно.
Sympathy and love unfeigned were visible on Anna's face. Участие и любовь непритворные видны были на лице Анны.
"Very well," she said all at once. "But I will tell you it from the beginning. -- Изволь, -- вдруг сказала она. -- Но я скажу сначала.
You know how I was married. Ты знаешь, как я вышла замуж.
With the education mamma gave us I was more than innocent, I was stupid. I knew nothing. Я с воспитанием maman не только была невинна, но я была глупа Я ничего не знала.
I know they say men tell their wives of their former lives, but Stiva"--she corrected herself--"Stepan Arkadyevitch told me nothing. Говорят, я знаю, мужья рассказывают женам своим прежнюю жизнь, но Стива... -- она поправилась, -- Степан Аркадьич ничего не сказал мне.
You'll hardly believe it, but till now I imagined that I was the only woman he had known. Ты не поверишь, но я до сих пор думала, что я одна женщина, которую он знал.
So I lived eight years. Так я жила восемь лет.
You must understand that I was so far from suspecting infidelity, I regarded it as impossible, and then-- try to imagine it--with such ideas, to find out suddenly all the horror, all the loathsomeness.... Ты пойми, что я не только не подозревала неверности, но что я считала это невозможным, и тут, представь себе, с такими понятиями узнать вдруг весь ужас, всю гадость...
You must try and understand me. Ты пойми меня.
To be fully convinced of one's happiness, and all at once..." continued Dolly, holding back her sobs, "to get a letter...his letter to his mistress, my governess. Быть уверенной вполне в своем счастии, и вдруг... -- продолжала Долли, удерживая рыданья, -- и получить письмо... письмо его к своей любовнице, к моей гувернантке.
No, it's too awful!" She hastily pulled out her handkerchief and hid her face in it. "I can understand being carried away by feeling," she went on after a brief silence, "but deliberately, slyly deceiving me...and with whom?... Нет, это слишком ужасно! -- Она поспешно вынула платок и закрыла им лицо. -- Я понимаю еще увлечение, -- продолжала она, помолчав, -- но обдуманно, хитро обманывать меня... с кем же?..
To go on being my husband together with her...it's awful! Продолжать быть моим мужем вместе с нею... это ужасно!
You can't understand..." Ты не можешь понять...
"Oh, yes, I understand! I understand! -- О нет, я понимаю!
Dolly, dearest, I do understand," said Anna, pressing her hand. Понимаю, милая Долли, понимаю, -- говорила Анна, пожимая ее руку.
"And do you imagine he realizes all the awfulness of my position?" Dolly resumed. "Not the slightest! -- И ты думаешь, что он понимает весь ужас моего положения? -- продолжала Долли. -- Нисколько!
He's happy and contented." Он счастлив и доволен.
"Oh, no!" Anna interposed quickly. "He's to be pitied, he's weighed down by remorse..." -- О нет! -- быстро перебила Анна. -- Он жалок, он убит раскаяньем...
"Is he capable of remorse?" Dolly interrupted, gazing intently into her sister-in-law's face. -- Способен ли он к раскаянью? -- перебила Долли, внимательно вглядываясь в лицо золовки.
"Yes. I know him. -- Да, я его знаю.
I could not look at him without feeling sorry for him. Я не могла без жалости смотреть на него.
We both know him. Мы его обе знаем.
He's good-hearted, but he's proud, and now he's so humiliated. Он добр, но он горд, а теперь так унижен.
What touched me most..." (and here Anna guessed what would touch Dolly most) "he's tortured by two things: that he's ashamed for the children's sake, and that, loving you--yes, yes, loving you beyond everything on earth," she hurriedly interrupted Dolly, who would have answered--"he has hurt you, pierced you to the heart. Главное, что меня тронуло (и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли)... -- его мучают две вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя... да, да, любя больше всего на свете, -. поспешно перебила она хотевшую возражать Долли, -- сделал тебе больно, убил тебя.
'No, no, she cannot forgive me,' he keeps saying." "Нет, нет, она не простит", -- все говорит он.
Dolly looked dreamily away beyond her sister-in-law as she listened to her words. Долли задумчиво смотрела мимо золовки, слушая ее слова.
"Yes, I can see that his position is awful; it's worse for the guilty than the innocent," she said, "if he feels that all the misery comes from his fault. -- Да, я понимаю, что положение его ужасно; виноватому хуже, чем невинному, -- сказала она, -- если он чувствует, что от вины его все несчастие.
But how am I to forgive him, how am I to be his wife again after her? Но как же простить, как мне опять быть его женою после нее?
For me to live with him now would be torture, just because I love my past love for him..." Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую любовь к нему...
And sobs cut short her words. И рыдания перервали ее слова,
But as though of set design, each time she was softened she began to speak again of what exasperated her. Но как будто нарочно, каждый раз, как она смягчалась, она начинала опять говорить о том, что раздражало ее.
"She's young, you see, she's pretty," she went on. "Do you know, Anna, my youth and my beauty are gone, taken by whom? -- Она ведь молода, ведь она красива, -продолжала она. -- Ты понимаешь ли, Анна, что у меня моя молодость, красота взяты кем?
By him and his children. Им и его детьми.
I have worked for him, and all I had has gone in his service, and now of course any fresh, vulgar creature has more charm for him. Я отслужила ему, и на этой службе ушло все мое, и ему теперь, разумеется, свежее пошлое существо приятнее.
No doubt they talked of me together, or, worse still, they were silent. Do you understand?" Again her eyes glowed with hatred. "And after that he will tell me.... Они, верно, говорили между собою обо мне или, еще хуже, умалчивали, -- ты понимаешь? -- Опять ненавистью зажглись ее глаза. -- И после этого он будет говорить мне...
What! can I believe him? Что ж, я буду верить ему?
Never! Никогда.
No, everything is over, everything that once made my comfort, the reward of my work, and my sufferings.... Нет, уж кончено все, все, что составляло утешенье, награду труда, мук...
Would you believe it, I was teaching Grisha just now: once this was a joy to me, now it is a torture. Ты поверишь ли? я сейчас учила Гришу: прежде это бывало радость, теперь мученье.
What have I to strive and toil for? Зачем я стараюсь, тружусь?
Why are the children here? Зачем дети?
What's so awful is that all at once my heart's turned, and instead of love and tenderness, I have nothing but hatred for him; yes, hatred. Ужасно то, что вдруг душа моя перевернулась и вместо любви, нежности у меня к нему одна злоба, да, злоба.
I could kill him." Я бы убила его и...
"Darling Dolly, I understand, but don't torture yourself. -- Душенька, Долли, я понимаю, но не мучь себя.
You are so distressed, so overwrought, that you look at many things mistakenly." Ты так оскорблена, так возбуждена, что ты многое видишь не так.
Dolly grew calmer, and for two minutes both were silent. Долли затихла, и они минуты две помолчали.
"What's to be done? Think for me, Anna, help me. -- Что делать, подумай, Анна, помоги.
I have thought over everything, and I see nothing." Я все передумала и ничего не вижу.
Anna could think of nothing, but her heart responded instantly to each word, to each change of expression of her sister-in-law. Анна ничего не могла придумать, но сердце ее прямо отзывалось на каждое слово, на каждое выражение лица невестки.
"One thing I would say," began Anna. "I am his sister, I know his character, that faculty of forgetting everything, everything" (she waved her hand before her forehead), "that faculty for being completely carried away, but for completely repenting too. -- Я одно скажу, -- начала Анна, -- я его сестра, я знаю его характер, эту способность все, все забыть (она сделала жест пред лбом), эту способность полного увлечения, но зато и полного раскаяния.
He cannot believe it, he cannot comprehend now how he can have acted as he did." Он не верит, не понимает теперь, как он мог сделать то, что сделал.
"No; he understands, he understood!" Dolly broke in. "But I...you are forgetting me...does it make it easier for me?" -- Нет, он понимает, он понимал!-- перебила Долли. -- Но я... ты.забываешь меня... разве мне легче?
"Wait a minute. -- Постой.
When he told me, I will own I did not realize all the awfulness of your position. Когда он говорил мне, признаюсь тебе, я не понимала еще всего ужаса твоего положения.
I saw nothing but him, and that the family was broken up. I felt sorry for him, but after talking to you, I see it, as a woman, quite differently. I see your agony, and I can't tell you how sorry I am for you! Я видела только его и то, что семья расстроена; мне его жалко было, но, поговорив с тобой, я, как женщина, вижу другое; я вижу твои страдания, и мне, не могу тебе сказать, как жаль тебя!
But, Dolly, darling, I fully realize your sufferings, only there is one thing I don't know; I don't know...I don't know how much love there is still in your heart for him. Но, Долли, душенька, я понимаю твои страдания вполне, только одного я не знаю: я не знаю... я не знаю, насколько в душе твоей есть еще любви к нему.
That you know--whether there is enough for you to be able to forgive him. Это ты знаешь, -- настолько ли есть, чтобы можно было простить.
If there is, forgive him!" Если есть, то прости!
"No," Dolly was beginning, but Anna cut her short, kissing her hand once more. -- Нет, -- начала Долли; но Анна прервала ее, целуя еще раз ее руку.
"I know more of the world than you do," she said. "I know how men like Stiva look at it. -- Я больше тебя знаю свет, -- сказала она. -- Я знаю этих людей, как Стива, как они смотрят на это.
You speak of his talking of you with her. Ты говоришь, что он с ней говорил об тебе.
That never happened. Этого не было.
Such men are unfaithful, but their home and wife are sacred to them. Эти люди делают неверности, но свой домашний очаг и жена -- это для них святыня.
Somehow or other these women are still looked on with contempt by them, and do not touch on their feeling for their family. Как-то у них эти женщины остаются в презрении и не мешают семье.
They draw a sort of line that can't be crossed between them and their families. Они какую-то черту проводят непроходимую между семьей и этим.
I don't understand it, but it is so." Я этого не понимаю, но это так.
"Yes, but he has kissed her..." -- Да, но он целовал ее...
"Dolly, hush, darling. -- Долли, постой, душенька.
I saw Stiva when he was in love with you. Я видела Стиву, когда он был влюблен в тебя.
I remember the time when he came to me and cried, talking of you, and all the poetry and loftiness of his feeling for you, and I know that the longer he has lived with you the loftier you have been in his eyes. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота была ты для него, и я знаю, что чем больше он с тобой жил, тем выше ты для него становилась.
You know we have sometimes laughed at him for putting in at every word: Ведь мы смеялись, бывало, над ним, что он к каждому слову прибавлял:
'Dolly's a marvelous woman.' "Долли удивительная женщина".
You have always been a divinity for him, and you are that still, and this has not been an infidelity of the heart..." Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение не души его...
"But if it is repeated?" -- Но если это увлечение повторится?
"It cannot be, as I understand it..." -- Оно не может, как я понимаю
"Yes, but could you forgive it?" -- Да, но ты простила бы?
"I don't know, I can't judge.... -- Не знаю, не могу судить...
Yes, I can," said Anna, thinking a moment; and grasping the position in her thought and weighing it in her inner balance, she added: "Yes, I can, I can, I can. Нет, могу, -- сказала Анна, подумав; и, уловив мыслью положение и свесив его на внутренних весах, прибавила: -- Нет, могу, могу, могу.
Yes, I could forgive it. Да, я простила бы.
I could not be the same, no; but I could forgive it, and forgive it as though it had never been, never been at all..." Я не была бы тою же, да, но простила бы, и так простила бы, как будто этого не было, совсем не было.
"Oh, of course," Dolly interposed quickly, as though saying what she had more than once thought, "else it would not be forgiveness. -- Ну, разумеется, -- быстро прервала Долли, как будто она говорила то, что не раз думала, -- иначе бы это не было прощение.
If one forgives, it must be completely, completely. Если простить, то совсем, совсем.
Come, let us go; I'll take you to your room," she said, getting up, and on the way she embraced Anna. "My dear, how glad I am you came. Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, -сказала она, вставая, и по дороге Долли обняла Анну. -- Милая моя, как я рада, что ты приехала.
It has made things better, ever so much better." Мне легче, гораздо легче стало.
Chapter 20. XX.
The whole of that day Anna spent at home, that's to say at the Oblonskys', and received no one, though some of her acquaintances had already heard of her arrival, and came to call; the same day. Весь день этот Анна провела дома, то есть у Облонских, и не принимала никого, так как уж некоторые из ее знакомых, успев узнать о ее прибытии, приезжали в этот же день.
Anna spent the whole morning with Dolly and the children. Анна все утро провела с Долли и с детьми.
She merely sent a brief note to her brother to tell him that he must not fail to dine at home. Она только послала записочку к брату, чтоб он непременно обедал дома.
"Come, God is merciful," she wrote. "Приезжай, бог милостив", -- писала она.
Oblonsky did dine at home: the conversation was general, and his wife, speaking to him, addressed him as "Stiva," as she had not done before. Облонский обедал дома; разговор был общий, и жена говорила с ним, называя его "ты", чего прежде не было.
In the relations of the husband and wife the same estrangement still remained, but there was no talk now of separation, and Stepan Arkadyevitch saw the possibility of explanation and reconciliation. В отношениях мужа с женой оставалась та же отчужденность, но уже не было речи о разлуке, и Степан Аркадьич видел возможность объяснения и примирения.
Immediately after dinner Kitty came in. Тотчас после обеда приехала Кити.
She knew Anna Arkadyevna, but only very slightly, and she came now to her sister's with some trepidation, at the prospect of meeting this fashionable Petersburg lady, whom everyone spoke so highly of. Она знала Анну Аркадьевну, но очень мало, и ехала теперь к сестре не без страху пред тем, как ее примет эта петербургская светская дама, которую все так хвалили.
But she made a favorable impression on Anna Arkadyevna--she saw that at once. Но она понравилась Анне Аркадьевне, -- это она увидела сейчас.
Anna was unmistakably admiring her loveliness and her youth: before Kitty knew where she was she found herself not merely under Anna's sway, but in love with her, as young girls do fall in love with older and married women. Анна, очевидно, любовалась ее красотою и молодостью, и не успела Кити опомниться, как она уже чувствовала себя не только под ее влиянием, но чувствовала себя влюбленною в нее, как способны влюбляться молодые девушки в замужних и старших дам.
Anna was not like a fashionable lady, nor the mother of a boy of eight years old. In the elasticity of her movements, the freshness and the unflagging eagerness which persisted in her face, and broke out in her smile and her glance, she would rather have passed for a girl of twenty, had it not been for a serious and at times mournful look in her eyes, which struck and attracted Kitty. Анна непохожа была на светскую даму или на мать восьмилетнего сына, но скорее походила бы на двадцатилетнюю девушку по гибкости движений, свежести и установившемуся на ее лице оживлению, выбивавшему то в улыбку, то во взгляд, если бы не серьезное, иногда грустное выражение ее глаз, которое поражало и притягивало к себе Кити.
Kitty felt that Anna was perfectly simple and was concealing nothing, but that she had another higher world of interests inaccessible to her, complex and poetic. Кити чувствовала, что Анна была совершенно проста и ничего не скрывала, но что в ней был другой какой-то, высший мир недоступных для нее интересов, сложных и поэтических.
After dinner, when Dolly went away to her own room, Anna rose quickly and went up to her brother, who was just lighting a cigar. После обеда, когда Долли вышла в свою комнату, Анна быстро встала и подошла к брату, который закуривал сигару.
"Stiva," she said to him, winking gaily, crossing him and glancing towards the door, "go, and God help you." -- Стива, -- сказала она ему, весело подмигивая, крестя его и указывая на дверь глазами. -- Иди, и помогай тебе бог.
He threw down the cigar, understanding her, and departed through the doorway. Он бросил сигару, поняв ее, и скрылся за дверью.
When Stepan Arkadyevitch had disappeared, she went back to the sofa where she had been sitting, surrounded by the children. Когда Степан Аркадьич ушел, она вернулась на диван, где сидела окруженная детьми.
Either because the children saw that their mother was fond of this aunt, or that they felt a special charm in her themselves, the two elder ones, and the younger following their lead, as children so often do, had clung about their new aunt since before dinner, and would not leave her side. Оттого ли, что дети видели, что мама любила эту тетю, или оттого, что они сами чувствовали в ней особенную прелесть, но старшие два, а за ними и меньшие, как это часто бывает с детьми, еще до обеда прилипли к новой тете и не отходили от нее.
And it had become a sort of game among them to sit a close as possible to their aunt, to touch her, hold her little hand, kiss it, play with her ring, or even touch the flounce of her skirt. И между ними составилось что-то вроде игры, стоящей в том, чтобы как можно ближе сидеть подле тети, дотрагиваться до нее, держать ее маленькую руку, целовать ее, играть с ее кольцом или хоть дотрагиваться до оборки ее платья.
"Come, come, as we were sitting before," said Anna Arkadyevna, sitting down in her place. -- Ну, ну, как мы прежде сидели, -- сказала Анна Аркадьевна, садясь на свое место.
And again Grisha poked his little face under her arm, and nestled with his head on her gown, beaming with pride and happiness. И опять Гриша подсунул голову под ее руку и прислонился головой к ее платью и засиял гордостью и счастьем.
"And when is your next ball?" she asked Kitty. -- Так теперь когда же бал? -- обратилась она к Кити.
"Next week, and a splendid ball. -- На будущей неделе, и прекрасный бал.
One of those balls where one always enjoys oneself." Один из тех балов, на которых всегда весело.
"Why, are there balls where one always enjoys oneself?" Anna said, with tender irony. -- А есть такие, где всегда весело? -- с нежною насмешкой сказала Анна.
"It's strange, but there are. -- Странно, но есть.
At the Bobrishtchevs' one always enjoys oneself, and at the Nikitins' too, while at the Mezhkovs' it's always dull. У Бобрищевых всегда весело, у Никитиных тоже, а у Мешковых всегда скучно.
Haven't you noticed it?" Вы разве не замечали?
"No, my dear, for me there are no balls now where one enjoys oneself," said Anna, and Kitty detected in her eyes that mysterious world which was not open to her. "For me there are some less dull and tiresome." -- Нет, душа моя, для меня уж нет таких балов, где весело, -- сказала Анна, и Кити увидела в ее глазах тот особенный мир, который ей не был открыт. -- Для меня есть такие, на которых менее трудно и скучно...
"How can _you_ be dull at a ball?" -- Как может быть вам скучно на бале?
"Why should not _I_ be dull at a ball?" inquired Anna. -- Отчего же мне не может быть скучно на бале? -спросила Анна.
Kitty perceived that Anna knew what answer would follow. Кити заметила, что Анна знала, какой последует ответ.
"Because you always look nicer than anyone." -- Оттого, что вы всегда лучше всех.
Anna had the faculty of blushing. Анна имела способность краснеть.
She blushed a little, and said: Она покраснела и сказала:
"In the first place it's never so; and secondly, if it were, what difference would it make to me?" -- Во-первых, никогда; а во-вторых, если б это и было, то зачем мне это?
"Are you coming to this ball?" asked Kitty. -- Вы поедете на этот бал? -- спросила Кити.
"I imagine it won't be possible to avoid going. -- Я думаю, что нельзя будет не ехать.
Here, take it," she said to Tanya, who was pulling the loosely-fitting ring off her white, slender-tipped finger. Вот это возьми, -- сказала она Тане, которая стаскивала легко сходившее кольцо с ее белого, тонкого в конце пальца.
"I shall be so glad if you go. -- Я очень рада буду, если вы поедете -- Я бы так хотела вас видеть на бале.
I should so like to see you at a ball." "Anyway, if I do go, I shall comfort myself with the thought that it's a pleasure to you...Grisha, don't pull my hair. It's untidy enough without that," she said, putting up a straying lock, which Grisha had been playing with. -- По крайней мере, если придется ехать, я буду утешаться мыслью, что это сделает вам удовольствие... Гриша, не тереби, пожалуйста, они и так все растрепались, -- сказала она, поправляя выбившуюся прядь волос, которою играл Гриша.
"I imagine you at the ball in lilac." -- Я вас воображаю на бале в лиловом.
"And why in lilac precisely?" asked Anna, smiling. "Now, children, run along, run along. -- Отчего же непременно в лиловом? -- улыбаясь, спросила Анна. -- Ну, дети, идите, идите.
Do you hear? Слышите ли?
Miss Hoole is calling you to tea," she said, tearing the children from her, and sending them off to the dining room. Мисс Гуль зовет чай пить, -- сказала она, отрывая от себя детей и отправляя их в столовую.
"I know why you press me to come to the ball. -- А я знаю, отчего вы зовете меня на бал.
You expect a great deal of this ball, and you want everyone to be there to take part in it." Вы ждете много от этого бала, и вам хочется, чтобы все тут были, все принимали участие.
"How do you know? -- Почем вы знаете?
Yes." Да.
"Oh! what a happy time you are at," pursued Anna. "I remember, and I know that blue haze like the mist on the mountains in Switzerland. -- О! как хорошо ваше время, -- продолжала Анна. -- Помню и знаю этот голубой туман, вроде того, что на горах в Швейцарии.
That mist which covers everything in that blissful time when childhood is just ending, and out of that vast circle, happy and gay, there is a path growing narrower and narrower, and it is delightful and alarming to enter the ballroom, bright and splendid as it is.... Этот туман, который покрывает все в блаженное то время, когда вот-вот кончится детство, и из этого огромного круга, счастливого, веселого, делается путь все уже и уже, и весело и жутко входить в эту анфиладу, хотя она кажется и светлая и прекрасная...
Who has not been through it?" Кто не прошел через это?
Kitty smiled without speaking. Кити молча улыбалась.
"But how did she go through it? "Но как же она прошла через это?
How I should like to know all her love story!" thought Kitty, recalling the unromantic appearance of Alexey Alexandrovitch, her husband. Как бы я желала знать весь ее роман", -- подумала Кити, вспоминая непоэтическую наружность Алексея Александровича, ее мужа.
"I know something. -- Я знаю кое-что.
Stiva told me, and I congratulate you. I liked him so much," Anna continued. "I met Vronsky at the railway station." Стива мне говорил, и поздравляю вас, он мне очень нравится, -- продолжала Анна, -- я встретила Вронского на железной дороге.
"Oh, was he there?" asked Kitty, blushing. "What was it Stiva told you?" -- Ах, он был там? -- опросила Кити покраснев. -Что же Стива сказал вам?
"Stiva gossiped about it all. -- Стива мне все разболтал.
And I should be so glad...I traveled yesterday with Vronsky's mother," she went on; "and his mother talked without a pause of him, he's her favorite. I know mothers are partial, but..." И я очень была бы рада. Я ехала вчера с матерью Вронского, -- продолжала она, -- и мать, не умолкая, говорила мне про него; это ее любимец; я знаю, как матери пристрастны, но
"What did his mother tell you?" -- Что ж мать рассказывала вам?
"Oh, a great deal! -- Ах, много!
And I know that he's her favorite; still one can see how chivalrous he is.... И я знаю, что он ее любимец, но все-таки видно, что это рыцарь...
Well, for instance, she told me that he had wanted to give up all his property to his brother, that he had done something extraordinary when he was quite a child, saved a woman out of the water. Ну, например, она рассказывала, что он хотел отдать все состояние брату, что он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину из воды.
He's a hero, in fact," said Anna, smiling and recollecting the two hundred roubles he had given at the station. Словом, герой, -- сказала Анна, улыбаясь и вспоминая про эти двести рублей, которые он дал на станции.
But she did not tell Kitty about the two hundred roubles. Но она не рассказала про эти двести рублей.
For some reason it was disagreeable to her to think of it. Почему -то ей неприятно было вспоминать об этом.
She felt that there was something that had to do with her in it, and something that ought not to have been. Она чувствовала, что в этом было что-то касающееся до нее и такое, чего не должно было быть.
"She pressed me very much to go and see her," Anna went on; "and I shall be glad to go to see her tomorrow. -- Она очень просила меня поехать к ней, -продолжала Анна, -- и я рада повидать старушку и завтра поеду к ней.
Stiva is staying a long while in Dolly's room, thank God," Anna added, changing the subject, and getting up, Kitty fancied, displeased with something. Однако, слава богу, Стива долго остается у Долли в кабинете, -- прибавила Анна, переменяя разговор и вставая, как показалось Кити, чем-то недовольная,
"No, I'm first! No, I!" screamed the children, who had finished tea, running up to their Aunt Anna. -- Нет, я прежде! нет, я! -- кричали дети, окончив чай и выбегая к тете Анне.
"All together," said Anna, and she ran laughing to meet them, and embraced and swung round all the throng of swarming children, shrieking with delight. -- Все вместе! -- сказала Анна и, смеясь, побежала им навстречу и обняла и повалила всю эту кучу копошащихся и визжащих от восторга детей...
Chapter 21. XXI.
Dolly came out of her room to the tea of the grown-up people. К чаю больших Долли вышла из своей комнаты.
Stepan Arkadyevitch did not come out. Степан Аркадьич не выходил.
He must have left his wife's room by the other door. Он, должно быть, вышел из комнаты жены задним ходом.
"I am afraid you'll be cold upstairs," observed Dolly, addressing Anna; "I want to move you downstairs, and we shall be nearer." -- Я боюсь, что тебе холодно будет наверху, -заметила Долли, обращаясь к Анне, -- мне хочется перевести тебя вниз, и мы ближе будем.
"Oh, please, don't trouble about me," answered Anna, looking intently into Dolly's face, trying to make out whether there had been a reconciliation or not. -- Ах, уж, пожалуйста, обо мне не заботьтесь, -отвечала Анна, вглядываясь в лицо Долли и стараясь понять, было или не было примирения.
"It will be lighter for you here," answered her sister-in-law. -- Тебе светло будет здесь, -- отвечала невестка.
"I assure you that I sleep everywhere, and always like a marmot." -- Я тебе говорю, что я сплю везде и всегда, как сурок.
"What's the question?" inquired Stepan Arkadyevitch, coming out of his room and addressing his wife. -- О чем это? -- спросил Степан Аркадьич, выходя из кабинета и обращаясь к жене.
From his tone both Kitty and Anna knew that a reconciliation had taken place. По тону его и Кити и Анна сейчас поняли, что примирение состоялось.
"I want to move Anna downstairs, but we must hang up blinds. -- Я Анну хочу перевести вниз, но надо гардины перевесить.
No one knows how to do it; I must see to it myself," answered Dolly addressing him. Никто не сумеет сделать, надо самой, -- отвечала Долли, обращаясь к нему.
"God knows whether they are fully reconciled," thought Anna, hearing her tone, cold and composed. "Бог знает, вполне ли помирились?" -- подумала Анна, услышав ее тон, холодный и спокойный.
"Oh, nonsense, Dolly, always making difficulties," answered her husband. "Come, I'll do it all, if you like..." -- Ах, полно, Долли, все делать трудности, -сказал муж. -- Ну, хочешь, я все сделаю...
"Yes, they must be reconciled," thought Anna. "Да, должно быть помирились", -- подумала Анна.,
"I know how you do everything," answered Dolly. "You tell Matvey to do what can't be done, and go away yourself, leaving him to make a muddle of everything," and her habitual, mocking smile curved the corners of Dolly's lips as she spoke. -- Знаю, как ты все сделаешь, -- отвечала Долли, -скажешь Матвею сделать то, чего нельзя сделать, а сам уедешь, а он все перепутает, -- и привычная насмешливая улыбка морщила концы губ Долли, когда она говорила это.
"Full, full reconciliation, full," thought Anna; "thank God!" and rejoicing that she was the cause of it, she went up to Dolly and kissed her. "Полное, полное примиренье, полное, -- подумала Анна, -- слава богу!" -- и, радуясь тому, что она была причиной этого, она подошла к Долли и поцеловала ее.
"Not at all. Why do you always look down on me and Matvey?" said Stepan Arkadyevitch, smiling hardly perceptibly, and addressing his wife. -- Совсем нет, отчего ты так презираешь нас с Матвеем? -- сказал Степан Аркадьич, улыбаясь чуть заметно и обращаясь к жене.
The whole evening Dolly was, as always, a little mocking in her tone to her husband, while Stepan Arkadyevitch was happy and cheerful, but not so as to seem as though, having been forgiven, he had forgotten his offense. Весь вечер, как всегда, Долли была слегка насмешлива по отношению к мужу, а Степан Аркадьич доволен и весел, но настолько, чтобы не показать, что он, будучи прощен, забыл свою вину.
At half-past nine o'clock a particularly joyful and pleasant family conversation over the tea-table at the Oblonskys' was broken up by an apparently simple incident. But this simple incident for some reason struck everyone as strange. В половине десятого особенно радостная и приятная вечерняя семейная беседа за чайным столом у Облонских была нарушена самым, по-видимому, простым событием, но это простое событие почему-то всем показалось странным.
Talking about common acquaintances in Petersburg, Anna got up quickly. Разговорившись об общих петербургских знакомых, Анна быстро встала.
"She is in my album," she said; "and, by the way, I'll show you my Seryozha," she added, with a mother's smile of pride. -- Она у меня есть в альбоме, -- сказала она, -- да и кстати я покажу моего Сережу, -- прибавила она с гордою материнскою улыбкой.
Towards ten o'clock, when she usually said good-night to her son, and often before going to a ball put him to bed herself, she felt depressed at being so far from him; and whatever she was talking about, she kept coming back in thought to her curly-headed Seryozha. К десяти часам, когда она обыкновенно прощалась с сыном и часто сама, пред тем как ехать на бал, укладывала его, ей стало грустно, что она так далеко от него; и о чем бы ни говорили, она нет-нет и возвращалась мыслью к своему кудрявому Сереже.
She longed to look at his photograph and talk of him. Ей захотелось посмотреть на его карточку и поговорить о нем.
Seizing the first pretext, she got up, and with her light, resolute step went for her album. Воспользовавшись первым предлогом, она встала и своею легкою, решительною походкой пошла за альбомом.
The stairs up to her room came out on the landing of the great warm main staircase. Лестница наверх, в ее комнату, выходила на площадку большой входной теплой лестницы.
Just as she was leaving the drawing room, a ring was heard in the hall. В то время, как она выходила из гостиной, в передней послышался звонок.
"Who can that be?" said Dolly. -- Кто это может быть? -- сказала Долли.
"It's early for me to be fetched, and for anyone else it's late," observed Kitty. -- За мной рано, а еще кому-нибудь поздно, -заметила Кити.
"Sure to be someone with papers for me," put in Stepan Arkadyevitch. When Anna was passing the top of the staircase, a servant was running up to announce the visitor, while the visitor himself was standing under a lamp. -- Верно, с бумагами, -- прибавил Степан Аркадьич, и, когда Анна проходила мимо лестницы, слуга взбегал наверх, чтобы доложить о приехавшем, а сам приехавший стоял у лампы.
Anna glancing down at once recognized Vronsky, and a strange feeling of pleasure and at the same time of dread of something stirred in her heart. Анна, взглянув вниз, узнала тотчас же Вронского, и странное чувство удовольствия и вместе страха чего-то вдруг шевельнулось у нее в сердце.
He was standing still, not taking off his coat, pulling something out of his pocket. Он стоял, не снимая пальто, и что-то доставал из кармана.
At the instant when she was just facing the stairs, he raised his eyes, caught sight of her, and into the expression of his face there passed a shade of embarrassment and dismay. В ту минуту как она поравнялась с серединой лестницы; он поднял глаза, увидал ее, и в выражении его лица сделалось что-то пристыженное и испуганное.
With a slight inclination of her head she passed, hearing behind her Stepan Arkadyevitch's loud voice calling him to come up, and the quiet, soft, and composed voice of Vronsky refusing. Она, слегка наклонив голову, прошла, а вслед за ней послышался громкий голос Степана Аркадьича, звавшего его войти, и негромкий, мягкий и спокойный голос отказывавшегося Вронского.
When Anna returned with the album, he was already gone, and Stepan Arkadyevitch was telling them that he had called to inquire about the dinner they were giving next day to a celebrity who had just arrived. Когда Анна вернулась с альбомом, его уже не было, и Степан Аркадьич рассказывал, что он заезжал узнать об обеде, который они завтра давали приезжей знаменитости.
"And nothing would induce him to come up. -- И ни за что не хотел войти.
What a queer fellow he is!" added Stepan Arkadyevitch. Какой-то он странный, -- прибавил Степан Аркадьич.
Kitty blushed. Кити покраснела.
She thought that she was the only person who knew why he had come, and why he would not come up. Она думала, что она одна поняла, зачем он приезжал и отчего не вошел.
"He has been at home," she thought, "and didn't find me, and thought I should be here, but he did not come up because he thought it late, and Anna's here." "Он был у нас, -- думала она, -- и не застал и подумал, я здесь; но не вошел, оттого что думал -поздно, и Анна здесь".
All of them looked at each other, saying nothing, and began to look at Anna's album. Все переглянулись, ничего не сказав, и стали смотреть альбом Анны.
There was nothing either exceptional or strange in a man's calling at half-past nine on a friend to inquire details of a proposed dinner party and not coming in, but it seemed strange to all of them. Ничего не было ни необыкновенного, ни странного в том, что человек заехал к приятелю в половине десятого узнать подробности затеваемого обеда и не вошел; но всем это показалось странно.
Above all, it seemed strange and not right to Anna. Более всех странно и нехорошо это показалось Анне.
Chapter 22. XXII.
The ball was only just beginning as Kitty and her mother walked up the great staircase, flooded with light, and lined with flowers and footmen in powder and red coats. Бал только что начался, когда Кити с матерью входила на большую, уставленную цветами и лакеями в пудре и красных кафтанах, залитую светом лестницу.
From the rooms came a constant, steady hum, as from a hive, and the rustle of movement; and while on the landing between trees they gave last touches to their hair and dresses before the mirror, they heard from the ballroom the careful, distinct notes of the fiddles of the orchestra beginning the first waltz. Из зал несся стоявший в них равномерный, как в улье, шорох движенья, и, пока они на площадке между деревьями оправляли перед зеркалом прически и платья, из залы послышались осторожно-отчетливые звуки скрипок оркестра, начавшего первый вальс.
A little old man in civilian dress, arranging his gray curls before another mirror, and diffusing an odor of scent, stumbled against them on the stairs, and stood aside, evidently admiring Kitty, whom he did not know. Штатский старичок, оправлявший свои седые височки у другого зеркала и изливавший от себя запах духов, столкнулся с ними на лестнице и посторонился, видимо любуясь незнакомою ему Кити.
A beardless youth, one of those society youths whom the old Prince Shtcherbatsky called "young bucks," in an exceedingly open waistcoat, straightening his white tie as he went, bowed to them, and after running by, came back to ask Kitty for a quadrille. Безбородый юноша, один из тех светских юношей, которых старый князь Щербацкий называл тютьками, в чрезвычайно открытом жилете, оправляя на ходу белый галстук, поклонился им и, пробежав мимо, вернулся, приглашая Кити на кадриль.
As the first quadrille had already been given to Vronsky, she had to promise this youth the second. Первая кадриль была уж отдана Вронскому, она должна была отдать этому юноше вторую.
An officer, buttoning his glove, stood aside in the doorway, and stroking his mustache, admired rosy Kitty. Военный, застегивая перчатку, сторонился у двери и, поглаживая усы, любовался на розовую Кити.
Although her dress, her coiffure, and all the preparations for the ball had cost Kitty great trouble and consideration, at this moment she walked into the ballroom in her elaborate tulle dress over a pink slip as easily and simply as though all the rosettes and lace, all the minute details of her attire, had not cost her or her family a moment's attention, as though she had been born in that tulle and lace, with her hair done up high on her head, and a rose and two leaves on the top of it. Несмотря на то, что туалет, прическа и все приготовления к балу стоили Кити больших трудов и соображений, она теперь, в своем сложном тюлевом платье на розовом чехле, вступала на бал так свободно и просто, как будто все эти розетки, кружева, все подробности туалета не стоили ей и ее домашним ни минуты внимания, как будто она родилась в этом тюле, кружевах, с этою высокою прической, с розой и двумя листками наверху ее.
When, just before entering the ballroom, the princess, her mother, tried to turn right side out of the ribbon of her sash, Kitty had drawn back a little. Когда старая княгиня пред входом в залу хотела оправить на ней завернувшуюся ленту пояса, Кити слегка отклонилась.
She felt that everything must be right of itself, and graceful, and nothing could need setting straight. Она чувствовала, что все само собою должно быть хорошо и грациозно на ней и что поправлять ничего не нужно.
It was one of Kitty's best days. Кити была в одном из своих счастливых дней.
Her dress was not uncomfortable anywhere; her lace berthe did not droop anywhere; her rosettes were not crushed nor torn off; her pink slippers with high, hollowed-out heels did not pinch, but gladdened her feet; and the thick rolls of fair chignon kept up on her head as if they were her own hair. Платье не теснило нигде, нигде не спускалась кружевная берта, розетки не смялись и не оторвались; розовые туфли на высоких выгнутых каблуках не жали, а веселили ножку, Густые косы белокурых волос держались как свои на маленькой головке.
All the three buttons buttoned up without tearing on the long glove that covered her hand without concealing its lines. Пуговицы все три застегнулись, не порвавшись, на высокой перчатке, которая обвила ее руку, не изменив ее формы.
The black velvet of her locket nestled with special softness round her neck. Черная бархатка медальона особенно нежно окружила шею.
That velvet was delicious; at home, looking at her neck in the looking glass, Kitty had felt that that velvet was speaking. Бархатка эта была прелесть, и дома, глядя в зеркало на свою шею, Кити чувствовала, что эта бархатка говорила.
About all the rest there might be a doubt, but the velvet was delicious. Во всем другом могло еще быть сомненье, но бархатка была прелесть.
Kitty smiled here too, at the ball, when she glanced at it in the glass. Кити улыбнулась и здесь на бале, взглянув на нее в зеркало.
Her bare shoulders and arms gave Kitty a sense of chill marble, a feeling she particularly liked. В обнаженных плечах и руках Кити чувствовала холодную мраморность, чувство, которое она особенно любила.
Her eyes sparkled, and her rosy lips could not keep from smiling from the consciousness of her own attractiveness. Глаза блестели, и румяные губы не могли не улыбаться от сознания своей привлекательности.
She had scarcely entered the ballroom and reached the throng of ladies, all tulle, ribbons, lace, and flowers, waiting to be asked to dance--Kitty was never one of that throng--when she was asked for a waltz, and asked by the best partner, the first star in the hierarchy of the ballroom, a renowned director of dances, a married man, handsome and well-built, Yegorushka Korsunsky. Не успела она войти в залу и дойти до тюлево-ленто-кружевно-цветной толпы дам, ожидавших приглашения танцевать (Кити никогда не стаивала в этой толпе), как уж ее пригласили на вальс, и пригласил лучший кавалер, главный кавалер по бальной иерархии, знаменитый дирижер балов, церемониймейстер, женатый, красивый и статный мужчина Егорушка Корсунский.
He had only just left the Countess Bonina, with whom he had danced the first half of the waltz, and, scanning his kingdom--that is to say, a few couples who had started dancing--he caught sight of Kitty, entering, and flew up to her with that peculiar, easy amble which is confined to directors of balls. Without even asking her if she cared to dance, he put out his arm to encircle her slender waist. Только что оставив графиню Банину, с которою он протанцевал первый тур вальса, он, оглядывая свое хозяйство, то есть пустившихся танцевать несколько пар, увидел входившую Кити и подбежал к ней тою особенною, свойственною только дирижерам балов развязною иноходью, и, поклонившись, даже не спрашивая, желает ли она, занес руку, чтоб обнять ее тонкую талию.
She looked round for someone to give her fan to, and their hostess, smiling to her, took it. Она оглянулась, кому передать веер, и хозяйка, улыбаясь ей, взяла его.
"How nice you've come in good time," he said to her, embracing her waist; "such a bad habit to be late." -- Как хорошо, что вы приехали вовремя, -- сказал он ей, обнимая ее талию, -- а то, что за манера опаздывать.
Bending her left hand, she laid it on his shoulder, and her little feet in their pink slippers began swiftly, lightly, and rhythmically moving over the slippery floor in time to the music. Она положила, согнувши, левую руку на его плечо, и маленькие ножки в розовых башмаках быстро, легко и мерно задвигались в такт музыки по скользкому паркету.
"It's a rest to waltz with you," he said to her, as they fell into the first slow steps of the waltz. "It's exquisite--such lightness, precision." He said to her the same thing he said to almost all his partners whom he knew well. -- Отдыхаешь, вальсируя с вами, -- сказал он ей, пускаясь в первые небыстрые шаги вальса. -Прелесть, какая легкость, precision, -- говорил он ей то, что говорил почти всем хорошим знакомым.
She smiled at his praise, and continued to look about the room over his shoulder. Она улыбнулась на его похвалу и через его плечо продолжала разглядывать залу.
She was not like a girl at her first ball, for whom all faces in the ballroom melt into one vision of fairyland. And she was not a girl who had gone the stale round of balls till every face in the ballroom was familiar and tiresome. But she was in the middle stage between these two; she was excited, and at the same time she had sufficient self-possession to be able to observe. Она была не вновь выезжающая, у которой на бале все лица сливаются в одно волшебное впечатление; она и не была затасканная по балам девушка, которой все лица бала так знакомы, что наскучили; но она была на середине этих двух, -она была возбуждена, а вместе с тем обладала собой настолько, что могла наблюдать.
In the left corner of the ballroom she saw the cream of society gathered together. В левом углу залы, она видела, сгруппировался цвет общества.
There--incredibly naked--was the beauty Lidi, Korsunsky's wife; there was the lady of the house; there shone the bald head of Krivin, always to be found where the best people were. In that direction gazed the young men, not venturing to approach. There, too, she descried Stiva, and there she saw the exquisite figure and head of Anna in a black velvet gown. Там была до невозможного обнаженная красавица Лиди, жена Корсунского, там была хозяйка, там сиял своею лысиной Кривин, всегда бывший там, где цвет общества; туда смотрели юноши, не смея подойти; и там она нашла глазами Стиву и потом увидала прелестную фигуру и голову Анны в черном бархатном платье.
And _he_ was there. И он был тут.
Kitty had not seen him since the evening she refused Levin. Кити не видала его с того вечера, когда она отказала Левину.
With her long-sighted eyes, she knew him at once, and was even aware that he was looking at her. Кити своими дальнозоркими глазами тотчас узнала его и даже заметила, что он смотрел на нее.
"Another turn, eh? -- Что ж, еще тур?
You're not tired?" said Korsunsky, a little out of breath. Вы не устали? -- сказал Корсунский, слегка запыхавшись.
"No, thank you!" -- Нет, благодарствуйте.
"Where shall I take you?" -- Куда же отвести вас?
"Madame Karenina's here, I think...take me to her." -- Каренина тут, кажется... отведите меня к ней,
"Wherever you command." -- Куда прикажете.
And Korsunsky began waltzing with measured steps straight towards the group in the left corner, continually saying, И Корсунский завальсировал, умеряя шаг, прямо на толпу в левом углу залы, приговаривая:
"Pardon, mesdames, pardon, pardon, mesdames"; and steering his course through the sea of lace, tulle, and ribbon, and not disarranging a feather, he turned his partner sharply round, so that her slim ankles, in light transparent stockings, were exposed to view, and her train floated out in fan shape and covered Krivin's knees. "Pardon, mesdames, pardon, pardon, mesdames ", и, лавируя между морем кружев, тюля и лент и не зацепив ни за перышко, повернул круто свою даму, так что открылись ее тонкие ножки в ажурных чулках, а шлейф разнесло опахалом и закрыло им колени Кривину.
Korsunsky bowed, set straight his open shirt front, and gave her his arm to conduct her to Anna Arkadyevna. Корсунский поклонился, выпрямил открытую грудь и подал руку, чтобы провести ее к Анне Аркадьевне.
Kitty, flushed, took her train from Krivin's knees, and, a little giddy, looked round, seeking Anna. Кити, раскрасневшись, сняла шлейф с колен Кривина и, закруженная немного, оглянулась, отыскивая Анну.
Anna was not in lilac, as Kitty had so urgently wished, but in a black, low-cut, velvet gown, showing her full throat and shoulders, that looked as though carved in old ivory, and her rounded arms, with tiny, slender wrists. Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, а в черном, низко срезанном бархатном платье, открывавшем ее точеные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкою крошечною кистью.
The whole gown was trimmed with Venetian guipure. Все платье было обшито венецианским гипюром.
On her head, among her black hair -- her own, with no false additions -- was a little wreath of pansies, and a bouquet of the same in the black ribbon of her sash among white lace. На голове у нее, в черных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на черной ленте пояса между белыми кружевами.
Her coiffure was not striking. Прическа ее была незаметна.
All that was noticeable was the little wilful tendrils of her curly hair that would always break free about her neck and temples. Заметны были только, украшая ее, эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках.
Round her well-cut, strong neck was a thread of pearls. На точеной крепкой шее была нитка жемчугу.
Kitty had been seeing Anna every day; she adored her, and had pictured her invariably in lilac. Кити видела каждый день Анну, была влюблена в нее и представляла себе ее непременно в лиловом.
But now seeing her in black, she felt that she had not fully seen her charm. Но теперь, увидав ее в черном, она почувствовала, что не понимала всей ее прелести.
She saw her now as someone quite new and surprising to her. Она теперь увидала ее совершенно новою и неожиданною для себя.
Now she understood that Anna could not have been in lilac, and that her charm was just that she always stood out against her attire, that her dress could never be noticeable on her. Теперь она поняла, что Анна не могла быть в лиловом и что ее прелесть состояла именно в том, что она всегда выступала из своего туалета, что туалет никогда не мог быть виден на ней.
And her black dress, with its sumptuous lace, was not noticeable on her; it was only the frame, and all that was seen was she--simple, natural, elegant, and at the same time gay and eager. И черное платье с пышными кружевами не было видно на ней; это была только рамка, и была видна только она, простая, естественная, изящная и вместе веселая и оживленная.
She was standing holding herself, as always, very erect, and when Kitty drew near the group she was speaking to the master of the house, her head slightly turned towards him. Она стояла, как и всегда, чрезвычайно прямо держась, и, когда Кити подошла к этой кучке, говорила с хозяином дома, слегка поворотив к нему голову.
"No, I don't throw stones," she was saying, in answer to something, "though I can't understand it," she went on, shrugging her shoulders, and she turned at once with a soft smile of protection towards Kitty. -- Нет, я не брошу камня, -- отвечала она ему на что-то, -- хотя я не понимаю, -- продолжала она, пожав плечами, и тотчас же с нежною улыбкой покровительства обратилась к Кити.
With a flying, feminine glance she scanned her attire, and made a movement of her head, hardly perceptible, but understood by Kitty, signifying approval of her dress and her looks. "You came into the room dancing," she added. Беглым женским взглядом окинув ее туалет, она сделала чуть заметное, но понятное для Кити, одобрительное ее туалету и красоте движенье головой. -- Вы и в залу входите, танцуя, -прибавила она.
"This is one of my most faithful supporters," said Korsunsky, bowing to Anna Arkadyevna, whom he had not yet seen. "The princess helps to make balls happy and successful. -- Это одна из моих вернейших помощниц, -сказал Корсунский, кланяясь Анне Аркадьевне, которой он не видал еще. -- Княжна помогает сделать бал веселым и прекрасным.
Anna Arkadyevna, a waltz?" he said, bending down to her. Анна Аркадьевна, тур вальса, -- сказал он, нагибаясь.
"Why, have you met?" inquired their host. -- А вы знакомы? -- спросил хозяин.
"Is there anyone we have not met? -- С кем мы не знакомы?
My wife and I are like white wolves--everyone knows us," answered Korsunsky. "A waltz, Anna Arkadyevna?" Мы с женой как белые волки, нас все знают, -отвечал Корсунский. -- Тур вальса, Анна Аркадьевна.
"I don't dance when it's possible not to dance," she said. -- Я не танцую, когда можно не танцевать, -сказала она.
"But tonight it's impossible," answered Korsunsky. -- Но нынче нельзя, -- отвечал Корсунский.
At that instant Vronsky came up. В это время подходил Вронский.
"Well, since it's impossible tonight, let us start," she said, not noticing Vronsky's bow, and she hastily put her hand on Korsunsky's shoulder. -- Ну, если нынче нельзя не танцевать, так пойдемте, -- сказала она, не замечая поклона Вронского, и быстро подняла руку на плечо Корсунского.,
"What is she vexed with him about?" thought Kitty, discerning that Anna had intentionally not responded to Vronsky's bow. "За что она недовольна им?" -- подумала Кити, заметив, что Анна умышленно не ответила на поклон Вронского.
Vronsky went up to Kitty reminding her of the first quadrille, and expressing his regret that he had not seen her all this time. Вронский подошел к Кити, напоминая ей о первой кадрили и сожалея, что все это время не имел удовольствия ее видеть.
Kitty gazed in admiration at Anna waltzing, and listened to him. Кити смотрела, любуясь, на вальсировавшую Анну и слушала его.
She expected him to ask her for a waltz, but he did not, and she glanced wonderingly at him. Она ждала, что он пригласит ее на вальс, но он не пригласил, и она удивленно взглянула на него.
He flushed slightly, and hurriedly asked her to waltz, but he had only just put his arm round her waist and taken the first step when the music suddenly stopped. Он покраснел и поспешно пригласил вальсировать, но только что он обнял ее тонкую талию и сделал первый шаг, как вдруг музыка остановилась.
Kitty looked into his face, which was so close to her own, and long afterwards--for several years after--that look, full of love, to which he made no response, cut her to the heart with an agony of shame. Кити посмотрела на его лицо, которое было на таком близком от нее расстоянии, и долго потом, чрез несколько лет, этот взгляд, полный любви, которым она тогда взглянула на него и на который он не ответил ей, мучительным стыдом резал ее сердце.
"_Pardon! pardon!_ Waltz! waltz!" shouted Korsunsky from the other side of the room, and seizing the first young lady he came across he began dancing himself. -- Pardon, pardon! Вальс, вальс!-- закричал с другой стороны залы Корсунский и, подхватив первую попавшуюся барышню, стал сам танцевать.
Chapter 23. XXIII.
Vronsky and Kitty waltzed several times round the room. Вронский с Кити прошел несколько туров вальса.
After the first waltz Kitty went to her mother, and she had hardly time to say a few words to Countess Nordston when Vronsky came up again for the first quadrille. После вальса Кити подошла к матери и едва успела сказать несколько слов с Нордстон, как Вронский уже пришел за ней для первой кадрили.
During the quadrille nothing of any significance was said: there was disjointed talk between them of the Korsunskys, husband and wife, whom he described very amusingly, as delightful children at forty, and of the future town theater; and only once the conversation touched her to the quick, when he asked her about Levin, whether he was here, and added that he liked him so much. Во время кадрили ничего значительного не было сказано, шел прерывистый разговор то о Корсунских, муже и жене, которых он очень забавно описывал, как милых сорокалетних детей, то о будущем общественном театре, и только один раз разговор затронул ее за живое, когда он спросил о Левине, тут ли он, и прибавил, что он очень понравился. ему.
But Kitty did not expect much from the quadrille. Но Кити и не ожидала большего от кадрили.
She looked forward with a thrill at her heart to the mazurka. Она ждала с замиранием сердца мазурки.
She fancied that in the mazurka everything must be decided. Ей казалось, что в мазурке все должно решиться.
The fact that he did not during the quadrille ask her for the mazurka did not trouble her. То, что он во время кадрили не пригласил ее на мазурку, не тревожило ее.
She felt sure she would dance the mazurka with him as she had done at former balls, and refused five young men, saying she was engaged for the mazurka. Она была уверена, что она танцует мазурку с ним, как и на прежних балах, и пятерым отказала мазурку, говоря, что танцует.
The whole ball up to the last quadrille was for Kitty an enchanted vision of delightful colors, sounds, and motions. Весь бал до последней кадрили был для Кити волшебным сновидением радостных цветов, звуков и движений.
She only sat down when she felt too tired and begged for a rest. Она не танцевала, только когда чувствовала себя слишком усталою и просила отдыха.
But as she was dancing the last quadrille with one of the tiresome young men whom she could not refuse, she chanced to be vis-a-vis with Vronsky and Anna. Но, танцуя последнюю кадриль с одним из скучных юношей, которому нельзя было отказать, ей случилось быть vis-a-vis с Вронским и Анной.
She had not been near Anna again since the beginning of the evening, and now again she saw her suddenly quite new and surprising. Она не сходилась с Анной с самого приезда и тут вдруг увидала ее опять совершенно новою и неожиданною.
She saw in her the signs of that excitement of success she knew so well in herself; she saw that she was intoxicated with the delighted admiration she was exciting. Она увидала в ней столь знакомую ей самой черту возбуждения от успеха. Она видела, что Анна пьяна вином возбуждаемого ею восхищения.
She knew that feeling and knew its signs, and saw them in Anna; saw the quivering, flashing light in her eyes, and the smile of happiness and excitement unconsciously playing on her lips, and the deliberate grace, precision, and lightness of her movements. Она знала это чувство и знала его признаки и видела их на Анне -- видела дрожащий, вспыхивающий блеск в глазах и улыбку счастья и возбуждения, невольно изгибающую губы, и отчетливую грацию, верность и легкость движений.
"Who?" she asked herself. "All or one?" "Кто? -- спросила она себя. -- Все или один?"
And not assisting the harassed young man she was dancing with in the conversation, the thread of which he had lost and could not pick up again, she obeyed with external liveliness the peremptory shouts of Korsunsky starting them all into the _grand rond_, and then into the _ch?ine_, and at the same time she kept watch with a growing pang at her heart. И, не помогая мучившемуся юноше, с которым она танцевала, в разговоре, нить которого он упустил и не мог поднять, и наружно подчиняясь весело-громким повелительным крюкам Корсунского, то бросающего всех в grand rond, то в chaine, она наблюдала, и сердце ее сжималось больше и больше.
"No, it's not the admiration of the crowd has intoxicated her, but the adoration of one. "Нет, это не любованье толпы опьянило ее, а восхищение одного.
And that one? can it be he?" И этот один? неужели это он?"
Every time he spoke to Anna the joyous light flashed into her eyes, and the smile of happiness curved her red lips. she seemed to make an effort to control herself, to try not to show these signs of delight, but they came out on her face of themselves. Каждый раз, как он говорил с Анной, в глазах ее вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала ее румяные губы. Она как будто делала усилие над собой, чтобы не выказывать этих признаков радости, но они сами собой выступали на ее лице.
"But what of him?" "Но что он?"
Kitty looked at him and was filled with terror. Кити посмотрела на него и ужаснулась.
What was pictured so clearly to Kitty in the mirror of Anna's face she saw in him. То, что Кити так ясно представлялось в зеркале лица Анны, она увидела на нем.
What had become of his always self-possessed resolute manner, and the carelessly serene expression of his face? Куда делась его всегда спокойная, твердая манера и беспечно спокойное выражение лица?
Now every time he turned to her, he bent his head, as though he would have fallen at her feet, and in his eyes there was nothing but humble submission and dread. Нет, он теперь каждый раз, как обращался к ней, немного сгибал голову, как бы желая пасть пред ней, и во взгляде его было одно выражение покорности и страха.
"I would not offend you," his eyes seemed every time to be saying, "but I want to save myself, and I don't know how." "Я не оскорбить хочу, -- каждый раз как будто говорил его взгляд, -- но спасти себя хочу, и не знаю как".
On his face was a look such as Kitty had never seen before. На лице его было такое выражение, которого она никогда не видала прежде.
They were speaking of common acquaintances, keeping up the most trivial conversation, but to Kitty it seemed that every word they said was determining their fate and hers. Они говорили об общих знакомых, вели самый ничтожный разговор, но Кити казалось, что всякое сказанное ими слово решало их и ее судьбу.
And strange it was that they were actually talking of how absurd Ivan Ivanovitch was with his French, and how the Eletsky girl might have made a better match, yet these words had all the while consequence for them, and they were feeling just as Kitty did. И странно то, что хотя они действительно говорили о том, как смешон Иван Иванович своим французским языком, и о том, что для Елецкой можно было бы найти лучше партию, а между тем эти слова имели для них значение, и они чувствовали это так же, как и Кити.
The whole ball, the whole world, everything seemed lost in fog in Kitty's soul. Весь бал, весь свет, все закрылось туманом в душе Кити.
Nothing but the stern discipline of her bringing-up supported her and forced her to do what was expected of her, that is, to dance, to answer questions, to talk, even to smile. Только пройденная ею строгая школа воспитания поддерживала ее и заставляла делать то, чего от нее требовали, то есть танцевать, отвечать на вопросы, говорить, даже улыбаться.
But before the mazurka, when they were beginning to rearrange the chairs and a few couples moved out of the smaller rooms into the big room, a moment of despair and horror came for Kitty. Но пред началом мазурки, когда уже стали расставлять стулья и некоторые пары двинулись из маленьких в большую залу, на Кити нашла минута отчаяния и ужаса.
She had refused five partners, and now she was not dancing the mazurka. Она отказала пятерым и теперь не танцевала мазурки.
She had not even a hope of being asked for it, because she was so successful in society that the idea would never occur to anyone that she had remained disengaged till now. Даже не было надежды, чтоб ее пригласили, именно потому, что она имела слишком большой успех в свете, и никому в голову не могло прийти, чтоб она не была приглашена до сих пор.
She would have to tell her mother she felt ill and go home, but she had not the strength to do this. Надо было сказать матери, что она больна, и уехать домой, но на это у нее не было силы.
She felt crushed. Она чувствовала себя убитою.
She went to the furthest end of the little drawing room and sank into a low chair. Она зашла в глубь маленькой гостиной и опустилась на кресло.
Her light, transparent skirts rose like a cloud about her slender waist; one bare, thin, soft, girlish arm, hanging listlessly, was lost in the folds of her pink tunic; in the other she held her fan, and with rapid, short strokes fanned her burning face. Воздушная юбка платья поднялась облаком вокруг ее тонкого стана; одна обнаженная, худая, нежная девичья рука, бессильно опущенная, утонула в складках розового тюника; в другой она держала веер и быстрыми, короткими движениями обмахивала свое разгоряченное лицо.
But while she looked like a butterfly, clinging to a blade of grass, and just about to open its rainbow wings for fresh flight, her heart ached with a horrible despair. Но, вопреки этому виду бабочки, только что уцепившейся за травку и готовой, вот-вот вспорхнув, развернуть радужные крылья, страшное отчаяние щемило ей сердце.
"But perhaps I am wrong, perhaps it was not so?" "А может быть, я ошибаюсь, может быть этого не было?"
And again she recalled all she had seen. И она опять вспоминала все, что она видела.
"Kitty, what is it?" said Countess Nordston, stepping noiselessly over the carpet towards her. "I don't understand it." -- Кити, что ж это такое? -- сказала графиня Нордстон, по ковру неслышно подойдя к ней. -- Я не понимаю этого.
Kitty's lower lip began to quiver; she got up quickly. У Кити дрогнула нижняя губа; она быстро встала.
"Kitty, you're not dancing the mazurka?" -- Кити, ты не танцуешь мазурку?
"No, no," said Kitty in a voice shaking with tears. -- Нет, нет, -- сказала Кити дрожащим от слез голосом.
"He asked her for the mazurka before me," said Countess Nordston, knowing Kitty would understand who were "he" and "her." "She said: 'Why, aren't you going to dance it with Princess Shtcherbatskaya?'" -- Он при мне звал ее на мазурку, -- сказала Нордстон, зная, что Кити поймет, кто он и она. -Она сказала: разве вы не танцуете с княжной Щербацкой?
"Oh, I don't care!" answered Kitty. -- Ах, мне все равно!-- отвечала Кити.
No one but she herself understood her position; no one knew that she had just refused the man whom perhaps she loved, and refused him because she had put her faith in another. Никто, кроме ее самой, не понимал ее положения, никто не знал того, что она вчера отказала человеку, которого она, может быть, любила, и отказала потому, что верила в другого.
Countess Nordston found Korsunsky, with whom she was to dance the mazurka, and told him to ask Kitty. Графиня Нордстон нашла Корсунского, с которым она танцевала мазурку, и велела ему пригласить Кити.
Kitty danced in the first couple, and luckily for her she had not to talk, because Korsunsky was all the time running about directing the figure. Кити танцевала в первой паре, и, к ее счастью, ей не надо было говорить, потому что Корсунский все время бегал, распоряжаясь по своему хозяйству.
Vronsky and Anna sat almost opposite her. Вронский с Анной сидели почти против нее.
She saw them with her long-sighted eyes, and saw them, too, close by, when they met in the figures, and the more she saw of them the more convinced was she that her unhappiness was complete. Она видела их своими дальнозоркими глазами, видела их и вблизи, когда они сталкивались в парах, и чем больше она видела их, тем больше убеждалась, что несчастие ее свершилось.
She saw that they felt themselves alone in that crowded room. Она видела, что они чувствовали себя наедине в этой полной зале.
And on Vronsky's face, always so firm and independent, she saw that look that had struck her, of bewilderment and humble submissiveness, like the expression of an intelligent dog when it has done wrong. И на лице Вронского, всегда столь твердом и независимом, она видела то поразившее ее выражение потерянности и покорности, похожее на выражение умной собаки, когда она виновата.
Anna smiled, and her smile was reflected by him. Анна улыбалась, и улыбка передавалась ему.
She grew thoughtful, and he became serious. Она задумывалась, и он становился серьезен.
Some supernatural force drew Kitty's eyes to Anna's face. Какая-то сверхъестественная сила притягивала глаза Кити к лицу Анны.
She was fascinating in her simple black dress, fascinating were her round arms with their bracelets, fascinating was her firm neck with its thread of pearls, fascinating the straying curls of her loose hair, fascinating the graceful, light movements of her little feet and hands, fascinating was that lovely face in its eagerness, but there was something terrible and cruel in her fascination. Она была прелестна в своем простом черном платье, прелестны были ее полные руки с браслетами, прелестна твердая шея с ниткой жемчуга, прелестны вьющиеся волосы расстроившейся прически, прелестны грациозные легкие движения маленьких ног и рук, прелестно это красивое лицо в своем оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести.
Kitty admired her more than ever, and more and more acute was her suffering. Кити любовалась ею еще более, чем прежде, и все больше и больше страдала.
Kitty felt overwhelmed, and her face showed it. Кити чувствовала себя раздавленною, и лицо ее выражало это.
When Vronsky saw her, coming across her in the mazurka, he did not at once recognize her, she was so changed. Когда Вронский увидал ее, столкнувшись с ней в мазурке, он не вдруг узнал ее -- так она изменилась.
"Delightful ball!" he said to her, for the sake of saying something. -- Прекрасный бал!-- сказал он ей, чтобы сказать чего-нибудь.
"Yes," she answered. -- Да, -- отвечала она.
In the middle of the mazurka, repeating a complicated figure, newly invented by Korsunsky, Anna came forward into the center of the circle, chose two gentlemen, and summoned a lady and Kitty. В середине мазурки, повторяя сложную фигуру, вновь выдуманную Корсунским, Анна вышла на середину круга, взяла двух кавалеров и подозвала к себе одну даму и Кити.
Kitty gazed at her in dismay as she went up. Кити испуганно смотрела на нее, подходя.
Anna looked at her with drooping eyelids, and smiled, pressing her hand. Анна, прищурившись, смотрела на нее и улыбнулась, пожав ей руку.
But, noticing that Kitty only responded to her smile by a look of despair and amazement, she turned away from her, and began gaily talking to the other lady. Но заметив, что лицо Кити только выражением отчаяния и удивления ответило на ее улыбку, она отвернулась от нее и весело заговорила с другою дамой.
"Yes, there is something uncanny, devilish and fascinating in her," Kitty said to herself. "Да, что-то чуждое, бесовское и прелестное есть в ней", -- сказала себе Кити.
Anna did not mean to stay to supper, but the master of the house began to press her to do so. Анна не хотела оставаться ужинать, но хозяин стал просить ее.
"Nonsense, Anna Arkadyevna," said Korsunsky, drawing her bare arm under the sleeve of his dress coat, "I've such an idea for a _cotillion! -- Полно, Анна Аркадьевна, -- заговорил Корсунский, забирая ее обнаженную руку под рукав своего фрака. -- Какая у меня идея котильона!
Un bijou!_" Un bijou!
And he moved gradually on, trying to draw her along with him. И он понемножку двигался, стараясь увлечь ее.
Their host smiled approvingly. Хозяин улыбался одобрительно.
"No, I am not going to stay," answered Anna, smiling, but in spite of her smile, both Korsunsky and the master of the house saw from her resolute tone that she would not stay. -- Нет, я не останусь, -- ответила Анна улыбаясь; но, несмотря на улыбку, и Корсунский и хозяин поняли по решительному тону, с каким она отвечала, что она не останется.
"No; why, as it is, I have danced more at your ball in Moscow than I have all the winter in Petersburg," said Anna, looking round at Vronsky, who stood near her. "I must rest a little before my journey." -- Нет, я и так в Москве танцевала больше на вашем одном бале, чем всю зиму в Петербурге, -сказала Анна, оглядываясь на подле нее стоявшего Вронского. -- Надо отдохнуть перед дорогой.
"Are you certainly going tomorrow then?" asked Vronsky. -- А вы решительно едете завтра? -- спросил Вронский.
"Yes, I suppose so," answered Anna, as it were wondering at the boldness of his question; but the irrepressible, quivering brilliance of her eyes and her smile set him on fire as she said it. -- Да, я думаю, -- отвечала Анна, как бы удивляясь смелости его вопроса; но неудержимый дрожащий блеск глаз и улыбки обжег его, когда она говорила это.
Anna Arkadyevna did not stay to supper, but went home. Анна Аркадьевна не осталась ужинать и уехала.
Chapter 24. XXIV.
"Yes, there is something in me hateful, repulsive," thought Levin, as he came away from the Shtcherbatskys', and walked in the direction of his brother's lodgings. "And I don't get on with other people. "Да, что-то есть во мне противное, отталкивающее, -- думал Левин, вышедши от Щербацких и пешком направляясь к брату. -- И не гожусь я для других людей.
Pride, they say. Гордость, говорят.
No, I have no pride. Нет, у меня нет и гордости.
If I had any pride, I should not have put myself in such a position." Если бы была гордость, я не поставил бы себя в такое положение".
And he pictured to himself Vronsky, happy, good-natured, clever, and self-possessed, certainly never placed in the awful position in which he had been that evening. И он представлял себе Вронского, счастливого, доброго, умного и спокойного, никогда, наверное, не бывавшего в том ужасном положении, в котором он был нынче вечером.
"Yes, she was bound to choose him. "Да, она должна была выбрать его.
So it had to be, and I cannot complain of anyone or anything. Так надо, и жаловаться мне не на кого и не за что.
I am myself to blame. Виноват я сам.
What right had I to imagine she would care to join her life to mine? Какое право имел я думать, что она захочет соединить свою жизнь с моею?
Who am I and what am I? Кто я? И что я?
A nobody, not wanted by any one, nor of use to anybody." Ничтожный человек, никому и ни для кого ненужный".
And he recalled his brother Nikolay, and dwelt with pleasure on the thought of him. И он вспомнил о брате Николае и с радостью остановился на этом воспоминании.
"Isn't he right that everything in the world is base and loathsome? "Не прав ли он, что все на свете дурно и гадко?
And are we fair in our judgment of brother Nikolay? И едва ли мы справедливо судим и судили о брате Николае.
Of course, from the point of view of Prokofy, seeing him in a torn cloak and tipsy, he's a despicable person. But I know him differently. Разумеется, с точки зрения Прокофья, видевшего его в оборванной шубе и пьяного, он презренный человек; но я знаю его иначе.
I know his soul, and know that we are like him. Я знаю его душу и знаю, что мы похожи с ним.
And I, instead of going to seek him out, went out to dinner, and came here." А я, вместо того чтобы ехать отыскать его, поехал обедать и сюда".
Levin walked up to a lamppost, read his brother's address, which was in his pocketbook, and called a sledge. Левин подошел к фонарю, прочел адрес брата, который у него был в бумажнике, и подозвал извозчика.
All the long way to his brother's, Levin vividly recalled all the facts familiar to him of his brother Nikolay's life. Всю длинную дорогу до брата Левин живо припоминал себе все известные ему события из жизни брата Николая.
He remembered how his brother, while at the university, and for a year afterwards, had, in spite of the jeers of his companions, lived like a monk, strictly observing all religious rites, services, and fasts, and avoiding every sort of pleasure, especially women. And afterwards, how he had all at once broken out: he had associated with the most horrible people, and rushed into the most senseless debauchery. Вспоминал он, как брат в университете и год после университета, несмотря на насмешки товарищей, жил как монах, в строгости исполняя все обряды религии, службы, посты и избегая всяких удовольствий, в особенности женщин; и потом как вдруг его прорвало, он сблизился с самыми гадкими людьми и пустился в самый беспутный разгул.
He remembered later the scandal over a boy, whom he had taken from the country to bring up, and, in a fit of rage, had so violently beaten that proceedings were brought against him for unlawfully wounding. Вспоминал потом про историю с мальчиком, которого он взял из деревни, чтобы воспитывать, и в припадке злости так избил, что началось дело по обвинению в причинении увечья.
Then he recalled the scandal with a sharper, to whom he had lost money, and given a promissory note, and against whom he had himself lodged a complaint, asserting that he had cheated him. (This was the money Sergey Ivanovitch had paid.) Then he remembered how he had spent a night in the lockup for disorderly conduct in the street. Вспоминал потом историю с шулером, которому он проиграл деньги, дал вексель и на которого сам подал жалобу, доказывая, что тот его обманул. (Это были те деньги, которые заплатил Сергей Иваныч.) Потом вспоминал, как он ночевал ночь в части за буйство.
He remembered the shameful proceedings he had tried to get up against his brother Sergey Ivanovitch, accusing him of not having paid him his share of his mother's fortune, and the last scandal, when he had gone to a western province in an official capacity, and there had got into trouble for assaulting a village elder.... Вспоминал затеянный им постыдный процесс с братом Сергеем Иванычем за то, что тот будто бы не выплатил ему долю из материнского имения; и последнее дело, когда он уехал служить в Западный край и там попал под суд за побои, нанесенные старшине...
It was all horribly disgusting, yet to Levin it appeared not at all in the same disgusting light as it inevitably would to those who did not know Nikolay, did not know all his story, did not know his heart. Все это было ужасно гадко, но Левину это представлялось совсем не так гадко, как это должно было представляться тем, которые не знали Николая Левина, не знали всей его истории, не знали его сердца.
Levin remembered that when Nikolay had been in the devout stage, the period of fasts and monks and church services, when he was seeking in religion a support and a curb for his passionate temperament, everyone, far from encouraging him, had jeered at him, and he, too, with the others. Левин помнил, как в то время, когда Николай был в периоде набожности, постов, монахов, служб церковных, когда он искал в религии помощи, узды на свою страстную натуру, никто не только не поддержал его, но все, и он сам, смеялись над ним.
They had teased him, called him Noah and Monk; and, when he had broken out, no one had helped him, but everyone had turned away from him with horror and disgust. Его дразнили, звали его Ноем, монахом; а когда его прорвало, никто не помог. ему, а все с ужасом и омерзением отвернулись.
Levin felt that, in spite of all the ugliness of his life, his brother Nikolay, in his soul, in the very depths of his soul, was no more in the wrong than the people who despised him. Левин чувствовал, что брат Николай в душе своей, в самой основе своей души, несмотря на все безобразие своей жизни, не был более неправ, чем те люди, которые презирали его.
He was not to blame for having been born with his unbridled temperament and his somehow limited intelligence. Он не был виноват в том, что родился с своим неудержимым характером и стесненным чем-то умом.
But he had always wanted to be good. Но он всегда хотел быть хорошим.
"I will tell him everything, without reserve, and I will make him speak without reserve, too, and I'll show him that I love him, and so understand him," Levin resolved to himself, as, towards eleven o'clock, he reached the hotel of which he had the address. "Все выскажу ему, все заставлю его высказать и покажу ему, что я люблю и потому понимаю его", -- решил сам с собою Левин, подъезжая в одиннадцатом часу к гостинице, указанной на адресе.
"At the top, 12 and 13," the porter answered Levin's inquiry. -- Наверху двенадцатый и тринадцатый, -- ответил швейцар на вопрос Левина.
"At home?" -- Дома?
"Sure to be at home." -- Должно, дома.
The door of No. 12 was half open, and there came out into the streak of light thick fumes of cheap, poor tobacco, and the sound of a voice, unknown to Levin; but he knew at once that his brother was there; he heard his cough. Дверь двенадцатого нумера была полуотворена, и оттуда, в полосе света, выходил густой дым дурного и слабого табаку и слышался незнакомый Левину голос; но Левин тотчас же узнал, что брат тут; он услыхал его покашливанье.
As he went in the door, the unknown voice was saying: Когда он вошел в дверь, незнакомый голос говорил.
"It all depends with how much judgment and knowledge the thing's done." -- Все зависит от того, насколько разумно и сознательно поведется дело.
Konstantin Levin looked in at the door, and saw that the speaker was a young man with an immense shock of hair, wearing a Russian jerkin, and that a pockmarked woman in a woolen gown, without collar or cuffs, was sitting on the sofa. Константин Левин заглянул в дверь и увидел, что говорит с огромной шапкой волос молодой человек в поддевке, а молодая рябоватая женщина, в шерстяном платье без рукавчиков и воротничков, сидит на диване.
His brother was not to be seen. Брата не видно было.
Konstantin felt a sharp pang at his heart at the thought of the strange company in which his brother spent his life. У Константина больно сжалось сердце при мысли о том, в среде какие чужих людей живет его брат.
No one had heard him, and Konstantin, taking off his galoshes, listened to what the gentleman in the jerkin was saying. Никто не услыхал его, и Константин, снимая калоши, прислушивался к тому, что говорил господин в поддевке.
He was speaking of some enterprise. Он говорил о каком-то предприятии.
"Well, the devil flay them, the privileged classes," his brother's voice responded, with a cough. "Masha! get us some supper and some wine if there's any left; or else go and get some." -- Ну, черт их дери, привилегированные классы, -прокашливаясь, проговорил голос брата. -- Маша! Добудь ты нам поужинать и дай вина, если осталось, а то пошли.
The woman rose, came out from behind the screen, and saw Konstantin. Женщина встала, вышла за перегородку и увидала Константина.
"There's some gentleman, Nikolay Dmitrievitch," she said. -- Какой-то барин, Николай Дмитрич, -- сказала она.
"Whom do you want?" said the voice of Nikolay Levin, angrily. -- Кого нужно? -- сердито сказал голос Николая Левина.
"It's I," answered Konstantin Levin, coming forward into the light. -- Это я, -- отвечал Константин Левин, выходя на свет.
"Who's I?" Nikolay's voice said again, still more angrily. -- Кто я? -- еще сердитее повторил голос Николая.
He could be heard getting up hurriedly, stumbling against something, and Levin saw, facing him in the doorway, the big, scared eyes, and the huge, thin, stooping figure of his brother, so familiar, and yet astonishing in its weirdness and sickliness. Слышно было, как он быстро встал, зацепив за что-то, и Левин увидал перед собою в дверях столь знакомую и все-таки поражающую своею дикостью и болезненностью огромную, худую, сутуловатую фигуру брата, с его большими испуганными глазами.
He was even thinner than three years before, when Konstantin Levin had seen him last. Он был еще худее, чем три года тому назад, когда Константин Левин видел его в последний раз.
He was wearing a short coat, and his hands and big bones seemed huger than ever. На нем был короткий сюртук. И руки и широкие кости казались еще огромнее.
His hair had grown thinner, the same straight mustaches hid his lips, the same eyes gazed strangely and naively at his visitor. Волосы стали реже, те же прямые усы висели на губы, те же глаза странно и наивно смотрели на вошедшего.
"Ah, Kostya!" he exclaimed suddenly, recognizing his brother, and his eyes lit up with joy. -- А, Костя! -- вдруг проговорил он, узнав брата, и глаза его засветились радостью.
But the same second he looked round at the young man, and gave the nervous jerk of his head and neck that Konstantin knew so well, as if his neckband hurt him; and a quite different expression, wild, suffering, and cruel, rested on his emaciated face. Но в ту же секунду он оглянулся на молодого человека и сделал столь знакомое Константину судорожное движение головой и шеей, как будто галстук жал его; и совсем другое, дикое, страдальческое и жестокое выражение остановилось на его исхудалом лице.
"I wrote to you and Sergey Ivanovitch both that I don't know you and don't want to know you. -- Я писал и вам и Сергею Иванычу, что я вас не знаю и не хочу знать.
What is it you want?" Что тебе, что вам нужно?
He was not at all the same as Konstantin had been fancying him. Он был совсем не такой, каким воображал его Константин.
The worst and most tiresome part of his character, what made all relations with him so difficult, had been forgotten by Konstantin Levin when he thought of him, and now, when he saw his face, and especially that nervous twitching of his head, he remembered it all. Самое тяжелое и дурное в его характере, то, что делало столь трудным общение с ним, было позабыто Константином Левиным, когда он думал о нем; и теперь, когда увидел его лицо, в особенности это судорожное поворачиванье головы, он вспомнил все это.
"I didn't want to see you for anything," he answered timidly. "I've simply come to see you." -- Мне ни для чего не нужно видеть тебя, -- робко отвечал он. -- Я просто приехал тебя видеть.
His brother's timidity obviously softened Nikolay. Робость брата, видимо, смягчила Николая.
His lips twitched. Он дернулся губами.
"Oh, so that's it?" he said. "Well, come in; sit down. -- А, ты так? -- сказал он. -- Ну, входи, садись.
Like some supper? Хочешь ужинать?
Masha, bring supper for three. Маша, три порции принеси.
No, stop a minute. Нет, постой.
Do you know who this is?" he said, addressing his brother, and indicating the gentleman in the jerkin: "This is Mr. Kritsky, my friend from Kiev, a very remarkable man. Ты знаешь, кто это? -- обратился он к брату, указывая на господина в поддевке, -- это господин Крицкий, мой друг еще из Киева, очень замечательный человек.
He's persecuted by the police, of course, because he's not a scoundrel." Его, разумеется, преследует полиция, потому что он не подлец.
And he looked round in the way he always did at everyone in the room. И он оглянулся по своей привычке на всех бывших в комнате.
Seeing that the woman standing in the doorway was moving to go, he shouted to her, Увидав, что женщина, стоявшая в дверях, двинулась было идти, он крикнул ей:
"Wait a minute, I said." "Постой, я сказал".
And with the inability to express himself, the incoherence that Konstantin knew so well, he began, with another look round at everyone, to tell his brother Kritsky's story: how he had been expelled from the university for starting a benefit society for the poor students and Sunday schools; and how he had afterwards been a teacher in a peasant school, and how he had been driven out of that too, and had afterwards been condemned for something. И с тем неуменьем, с тою нескладностью разговора, которые так знал Константин, он, опять оглядывая всех, стал рассказывать брату историю Крицкого: как его выгнали из университета за то, что он завел общество вспоможения бедным студентам и воскресные школы, и как потом он поступил в народную школу учителем, и как его оттуда также выгнали, и как потом судили за что-то.
"You're of the Kiev university?" said Konstantin Levin to Kritsky, to break the awkward silence that followed. -- Вы Киевского университета? -- сказал Константин Левин Крицкому, чтобы прервать установившееся неловкое молчание.
"Yes, I was of Kiev," Kritsky replied angrily, his face darkening. -- Да, Киевского был, -- насупившись, сердито говорил Крицкий.
"And this woman," Nikolay Levin interrupted him, pointing to her, "is the partner of my life, Marya Nikolaevna. -- А эта женщина, -- перебил его Николай Левин, указывая на нее, -- моя подруга жизни, Марья Николаевна.
I took her out of a bad house," and he jerked his neck saying this; "but I love her and respect her, and any one who wants to know me," he added, raising his voice and knitting his brows, "I beg to love her and respect her. Я взял ее из дома, -- и он дернулся шеей, говоря это. -- Но люблю ее и уважаю и всех, кто меня хочет знать, -- прибавил он, возвышая голос и хмурясь, -- прошу любить и уважать ее.
She's just the same as my wife, just the same. Она все равно что моя жена, все равно.
So now you know whom you've to do with. Так вот, ты знаешь, с кем имеешь дело.
And if you think you're lowering yourself, well, here's the floor, there's the door." И если думаешь, что ты унизишься, так вот бог, а вот порог.
And again his eyes traveled inquiringly over all of them. И опять глаза его вопросительно обежали всех.
"Why I should be lowering myself, I don't understand." -- Отчего же я унижусь, я не понимаю.
"Then, Masha, tell them to bring supper; three portions, vodka and wine.... -- Так вели, Маша, принести ужинать: три порции, водки и вина...
No, wait a minute.... Нет, постой...
No, it doesn't matter.... Нет, не надо...
Go along." Иди.
Chapter 25. XXV.
"So you see," pursued Nikolay Levin, painfully wrinkling his forehead and twitching. -- Так видишь, -- продолжал Николай Левин, с усилием морща лоб и подергиваясь.
It was obviously difficult for him to think of what to say and do. "Here, do you see?"... He pointed to some sort of iron bars, fastened together with strings, lying in a corner of the room. "Do you see that? Ему, видимо, трудно было сообразить, что сказать и сделать. -- Вот видишь ли... -- Он указал в углу комнаты какие-то железные бруски, завязанные бечевками. -- Видишь ли это?
That's the beginning of a new thing we're going into. Это начало нового дела, к которому мы приступаем.
It's a productive association..." Дело это есть производительная артель...
Konstantin scarcely heard him. Константин почти не слушал.
He looked into his sickly, consumptive face, and he was more and more sorry for him, and he could not force himself to listen to what his brother was telling him about the association. Он вглядывался в его болезненное, чахоточное лицо, и все больше и больше ему жалко было его, и он не мог заставить себя слушать то, что брат рассказывал ему про артель.
He saw that this association was a mere anchor to save him from self-contempt. Он видел, что эта артель есть только якорь спасения от презрения к самому себе.
Nikolay Levin went on talking: Николай Левин продолжал говорить:
"You know that capital oppresses the laborer. The laborers with us, the peasants, bear all the burden of labor, and are so placed that however much they work they can't escape from their position of beasts ofburden. -- Ты знаешь, что капитал давит работника, -работники у нас, мужики, несут всю тягость труда и поставлены так, что, сколько бы они ни трудились, они не могут выйти из своего скотского положения.
All the profits of labor, on which they might improve their position, and gain leisure for themselves, and after that education, all the surplus values are taken from them by the capitalists. Все барыши заработной платы, на которые они могли бы улучшить свое положение, доставить себе досуг и вследствие этого образование, все излишки платы -- отнимаются у них капиталистами.
And society's so constituted that the harder they work, the greater the profit of the merchants and landowners, while they stay beasts of burden to the end. И так сложилось общество, что чем больше они будут работать, тем больше будут наживаться купцы, землевладельцы, а они будут скоты рабочие всегда.
And that state of things must be changed," he finished up, and he looked questioningly at his brother. И этот порядок нужно изменить, -- кончил он и вопросительно посмотрел на брата.
"Yes, of course," said Konstantin, looking at the patch of red that had come out on his brother's projecting cheek bones. -- Да, разумеется, -- сказал Константин, вглядываясь в румянец, выступивший под выдающимися костями щек брата.
"And so we're founding a locksmiths' association, where all the production and profit and the chief instruments of production will be in common." -- И мы вот устраиваем артель слесарную, где все производство, и барыши, главное, орудия производства, все будет общее.
"Where is the association to be?" asked Konstantin Levin. -- Где же будет артель? -- спросил Константин Левин.
"In the village of Vozdrem, Kazan government." -- В селе Воздреме Казанской губернии.
"But why in a village? -- Да отчего же в селе?
In the villages, I think, there is plenty of work as it is. В селах, мне кажется, и так дела много.
Why a locksmiths' association in a village?" Зачем в селе слесарная артель?
"Why? Because the peasants are just as much slaves as they ever were, and that's why you and Sergey Ivanovitch don't like people to try and get them out of their slavery," said Nikolay Levin, exasperated by the objection. -- А затем, что мужики теперь такие же рабы, какими были прежде, и от этого-то вам с Сергеем Иванычем и неприятно, что их хотят вывести из этого рабства, -- сказал Николай Левин, раздраженный возражением.
Konstantin Levin sighed, looking meanwhile about the cheerless and dirty room. Константин Левин вздохнул, оглядывая в это время комнату, мрачную и грязную.
This sigh seemed to exasperate Nikolay still more. Этот вздох, казалось, еще более раздражил Николая.
"I know your and Sergey Ivanovitch's aristocratic views. -- Знаю ваши с Сергеем Иванычем аристократические воззрения.
I know that he applies all the power of his intellect to justify existing evils." Знаю, что он все силы ума употребляет на то, чтоб оправдать существующее зло.
"No; and what do you talk of Sergey Ivanovitch for?" said Levin, smiling. -- Нет, да к чему ты говоришь о Сергей Иваныче? -- проговорил, улыбаясь, Левин.
"Sergey Ivanovitch? -- Сергей Иваныч?
I'll tell you what for!" Nikolay Levin shrieked suddenly at the name of Sergey Ivanovitch. "I'll tell you what for.... А вот к чему!-- вдруг при имени Сергея Ивановича вскрикнул Николай Левин, -- вот к чему...
But what's the use of talking? Да что говорить?
There's only one thing.... Только одно...
What did you come to me for? Для чего ты приехал ко мне?
You look down on this, and you're welcome to,--and go away, in God's name go away!" he shrieked, getting up from his chair. "And go away, and go away!" Ты презираешь это, и прекрасно, и ступай с богом, ступай!-- кричал он, вставая со стула, -- и ступай, и ступай!
"I don't look down on it at all," said Konstantin Levin timidly. "I don't even dispute it." -- Я нисколько не презираю, -- робко сказал Константин Левин. -- Я даже и не спорю.
At that instant Marya Nikolaevna came back. В это время вернулась Марья Николаевна.
Nikolay Levin looked round angrily at her. Николай Левин сердито оглянулся на нее.
She went quickly to him, and whispered something. Она быстро подошла к нему и что-то прошептала.
"I'm not well; I've grown irritable," said Nikolay Levin, getting calmer and breathing painfully; "and then you talk to me of Sergey Ivanovitch and his article. -- Я нездоров, я раздражителен стал, -проговорил, успокоиваясь и тяжело дыша, Николай Левин, -- и потом ты мне говоришь о Сергей Иваныче и его статье.
It's such rubbish, such lying, such self-deception. Это такой вздор, такое вранье, такое самообманыванье.
What can a man write of justice who knows nothing of it? Что может писать о справедливости человек, который ее не знает?
Have you read his article?" he asked Kritsky, sitting down again at the table, and moving back off half of it the scattered cigarettes, so as to clear a space. Вы читали его статью? -- обратился он к Крицкому, опять садясь к столу и сдвигая с него до половины насыпанные папиросы, чтоб опростать место.
"I've not read it," Kritsky responded gloomily, obviously not desiring to enter into the conversation. -- Я не читал, -- мрачно сказал Крицкий, очевидно не хотевший вступать в разговор.
"Why not?" said Nikolay Levin, now turning with exasperation upon Kritsky. -- Отчего? -- с раздражением обратился теперь к Крицкому Николай Левин.
"Because I didn't see the use of wasting my time over it." -- Потому что не считаю нужным терять на это время.
"Oh, but excuse me, how did you know it would be wasting your time? -- То есть, позвольте, почему ж вы знаете, что вы потеряете время?
That article's too deep for many people--that's to say it's over their heads. Многим статья эта недоступна, то есть выше их.
But with me, it's another thing; I see through his ideas, and I know where its weakness lies." Но я, другое дело, я вижу насквозь его мысли и знаю, почему это слабо.
Everyone was mute. Все замолчали.
Kritsky got up deliberately and reached his cap. Крицкий медлительно встал и взялся за шапку.
"Won't you have supper? -- Не хотите ужинать?
All right, good-bye! Ну, прощайте.
Come round tomorrow with the locksmith." Завтра приходите со слесарем.
Kritsky had hardly gone out when Nikolay Levin smiled and winked. Только что Крицкий вышел, Николай Левин улыбнулся и подмигнул.
"He's no good either," he said. "I see, of course..." -- Тоже плох, -- проговорил он. -- Ведь я вижу...
But at that instant Kritsky, at the door, called him... Но в это время Крицкий в дверях позвал его.
"What do you want now?" he said, and went out to him in the passage. -- Что еще нужно? -- сказал он и вышел к нему в коридор.
Left alone with Marya Nikolaevna, Levin turned to her. Оставшись один с Марьей Николаевной, Левин обратился к ней.
"Have you been long with my brother?" he said to her. -- А вы давно с братом? -- сказал он ей.
"Yes, more than a year. -- Да вот уж второй год.
Nikolay Dmitrievitch's health has become very poor. Здоровье их очень плохо стало.
Nikolay Dmitrievitch drinks a great deal," she said. Пьют много, -- сказала она.
"That is...how does he drink?" -- То есть как пьет?
"Drinks vodka, and it's bad for him." -- Водку пьют, а им вредно.
"And a great deal?" whispered Levin. -- А разве много? -- прошептал Левин.
"Yes," she said, looking timidly towards the doorway, where Nikolay Levin had reappeared. -- Да, -- сказала она, робко оглядываясь на дверь, в которой показался Николай Левин.
"What were you talking about?" he said, knitting his brows, and turning his scared eyes from one to the other. "What was it?" -- О чем вы говорили? -- сказал он, хмурясь и переводя испуганные глаза с одного на другого. -О чем?
"Oh, nothing," Konstantin answered in confusion. -- Ни о чем, -- смутясь, отвечал Константин.
"Oh, if you don't want to say, don't. -- А не хотите говорить, как хотите.
Only it's no good your talking to her. Только нечего тебе с ней говорить.
She's a wench, and you're a gentleman," he said with a jerk of the neck. Она девка, а ты барин, -- проговорил он, подергиваясь шеей.
"You understand everything, I see, and have taken stock of everything, and look with commiseration on my shortcomings," he began again, raising his voice. -- Ты, я ведь вижу, все понял и оценил и с сожалением относишься к моим заблуждениям, -заговорил он опять, возвышая голос.
"Nikolay Dmitrievitch, Nikolay Dmitrievitch," whispered Marya Nikolaevna, again going up to him. -- Николай Дмитрич, Николай Дмитрич, -прошептала опять Марья Николаевна, приближаясь к нему.
"Oh, very well, very well!... -- Ну, хорошо, хорошо!..
But where's the supper? Да что ж ужин?
Ah, here it is," he said, seeing a waiter with a tray. "Here, set it here," he added angrily, and promptly seizing the vodka, he poured out a glassful and drank it greedily. "Like a drink?" he turned to his brother, and at once became better humored. "Well, enough of Sergey Ivanovitch. А, вот и он, -- проговорил он, увидав лакея с подносом. -- Сюда, сюда ставь, -- проговорил он сердито и тотчас же взял водку, налил рюмку и жадно выпил. -- Выпей, хочешь? -- обратился он к брату, тотчас же повеселев. -- Ну, будет о Сергее Иваныче.
I'm glad to see you, anyway. Я все-таки рад тебя видеть.
After all's said and done, we're not strangers. Что там ни толкуй, а все не чужие.
Come, have a drink. Ну, выпей же.
Tell me what you're doing," he went on, greedily munching a piece of bread, and pouring out another glassful. "How are you living?" Расскажи, что ты делаешь?-- продолжал он, жадно пережевывая кусок хлеба и наливая другую рюмку. -- Как ты живешь?
"I live alone in the country, as I used to. I'm busy looking after the land," answered Konstantin, watching with horror the greediness with which his brother ate and drank, and trying to conceal that he noticed it. -- Живу один в деревне, как жил прежде, занимаюсь хозяйством, -- отвечал Константин, с ужасом вглядываясь в жадность, с которою брат его пил и ел, и стараясь скрыть свое внимание.
"Why don't you get married?" -- Отчего ты не женишься?
"It hasn't happened so," Konstantin answered, reddening a little. -- Не пришлось, -- покраснев отвечал Константин.,
"Why not? -- Отчего?
For me now...everything's at an end! Мне -- кончено!
I've made a mess of my life. Я свою жизнь испортил.
But this I've said, and I say still, that if my share had been given me when I needed it, my whole life would have been different." Это я сказал и скажу, что, если бы мне дали тогда мою часть, когда мне она нужна была, вся жизнь моя была бы другая.
Konstantin made haste to change the conversation. Константин Дмитрич поспешил отвести разговор.
"Do you know your little Vanya's with me, a clerk in the countinghouse at Pokrovskoe." -- А ты знаешь, что твой Ванюшка у меня в Покровском конторщиком? -- сказал он.
Nikolay jerked his neck, and sank into thought. Николай дернул шеей и задумался.
"Yes, tell me what's going on at Pokrovskoe. -- Да расскажи мне, что делается в Покровском?
Is the house standing still, and the birch trees, and our schoolroom? Что, дом все стоит, и березы, и наша классная?
And Philip the gardener, is he living? А Филипп садовник, неужели жив?
How I remember the arbor and the seat! Как я помню беседку и диван!
Now mind and don't alter anything in the house, but make haste and get married, and make everything as it used to be again. Да смотри же, ничего не переменяй в доме, но скорее женись и опять заведи то же, что было.
Then I'll come and see you, if your wife is nice." Я тогда приеду к тебе, если твоя жена будет хорошая.
"But come to me now," said Levin. "How nicely we would arrange it!" -- Да приезжай теперь ко мне, -- сказал Левин. -Как бы мы хорошо устроились!
"I'd come and see you if I were sure I should not find Sergey Ivanovitch." -- Я бы приехал к тебе, если бы знал, что не найду Сергея Иваныча.
"You wouldn't find him there. -- Ты его не найдешь.
I live quite independently of him." Я живу совершенно независимо от него.
"Yes, but say what you like, you will have to choose between me and him," he said, looking timidly into his brother's face. -- Да, но, как ни говори, ты должен выбрать между мною и им, -- сказал он, робко глядя в глаза брату.
This timidity touched Konstantin. Эта робость тронула Константина.
"If you want to hear my confession of faith on the subject, I tell you that in your quarrel with Sergey Ivanovitch I take neither side. -- Если хочешь знать всю мою исповедь в этом отношении, я скажу тебе, что в вашей ссоре с Сергеем Иванычем я не беру ни той, ни другой стороны.
You're both wrong. Вы оба неправы.
You're more wrong externally, and he inwardly." Ты неправ более внешним образом, а он более внутренно.
"Ah, ah! -- А, а!
You see that, you see that!" Nikolay shouted joyfully. Ты понял это, ты понял это? -- радостно закричал Николай.
"But I personally value friendly relations with you more because..." -- Но я, лично, если ты хочешь знать, больше дорожу дружбой с тобой, потому что...
"Why, why?" -- Почему, почему?
Konstantin could not say that he valued it more because Nikolay was unhappy, and needed affection. Константин не мог сказать, что он дорожит потому, что Николай несчастен и ему нужна дружба.
But Nikolay knew that this was just what he meant to say, and scowling he took up the vodka again. Но Николай понял, что он хотел сказать именно это, и, нахмурившись, взялся опять за водку.
"Enough, Nikolay Dmitrievitch!" said Marya Nikolaevna, stretching out her plump, bare arm towards the decanter. -- Будет, Николай Дмитрич!-- сказала Марья Николаевна, протягивая пухлую обнаженную руку к графинчику.
"Let it be! -- Пусти!
Don't insist! Не приставай!
I'll beat you!" he shouted. Прибью!-- крикнул он.
Marya Nikolaevna smiled a sweet and good-humored smile, which was at once reflected on Nikolay's face, and she took the bottle. Марья Николаевна улыбнулась кроткою и доброю улыбкой, которая сообщилась и Николаю, и приняла водку.
"And do you suppose she understands nothing?" said Nikolay. "She understands it all better than any of us. -- Да ты думаешь, она ничего не понимает? -сказал Николай. -- Она все это понимает лучше всех нас.
Isn't it true there's something good and sweet in her?" Правда, что есть в ней что-то хорошее, милое?
"Were you never before in Moscow?" Konstantin said to her, for the sake of saying something. -- Вы никогда прежде не были в Москве? -- сказал ей Константин, чтобы сказать что-нибудь.
"Only you mustn't be polite and stiff with her. -- Да не говори ей вы.
It frightens her. Она этого боится.
No one ever spoke to her so but the justices of the peace who tried her for trying to get out of a house of ill-fame. Mercy on us, the senselessness in the world!" he cried suddenly. "These new institutions, these justices of the peace, rural councils, what hideousness it all is!" Ей никто, кроме мирового судьи, когда ее судили за то, что она хотела уйти из дома разврата, никто не говорил вы.Боже мой, что это за бессмыслица на свете! -- вдруг вскрикнул он. -- Эти новые учреждения, эти мировые судьи, земство, что это за безобразие!
And he began to enlarge on his encounters with the new institutions. И он начал рассказывать свои столкновения с новыми учреждениями.
Konstantin Levin heard him, and the disbelief in the sense of all public institutions, which he shared with him, and often expressed, was distasteful to him now from his brother's lips. Константин Левин слушал его, и то отрицание смысла во всех общественных учреждениях, которое он разделял с ним и часто высказывал, было ему неприятно теперь из уст брата.
"In another world we shall understand it all," he said lightly. -- На том свете поймем все это, -- сказал он шутя.
"In another world! -- На том свете?
Ah, I don't like that other world! Ох, не люблю я тот свет!
I don't like it," he said, letting his scared eyes rest on his brother's eyes. "Here one would think that to get out of all the baseness and the mess, one's own and other people's, would be a good thing, and yet I'm afraid of death, awfully afraid of death." He shuddered. "But do drink something. Не люблю, -- сказал он, остановив испуганные дикие глаза на лице брата. -- И ведь вот кажется, что уйти изо всей мерзости, путаницы, и чужой и своей, хорошо бы было, а я боюсь смерти, ужасно боюсь смерти. -- Он содрогнулся. -- Да выпей что-нибудь.
Would you like some champagne? Хочешь шампанского?
Or shall we go somewhere? Или поедем куда-нибудь.
Let's go to the Gypsies! Поедем к цыганам!
Do you know I have got so fond of the Gypsies and Russian songs." Знаешь, я очень полюбил цыган и русские песни.
His speech had begun to falter, and he passed abruptly from one subject to another. Язык его стал мешаться, и он пошел перескакивать с одного предмета на другой.
Konstantin with the help of Masha persuaded him not to go out anywhere, and got him to bed hopelessly drunk. Константин с помощью Маши уговорил его никуда не ездить и уложил спать совершенно пьяного.
Masha promised to write to Konstantin in case of need, and to persuade Nikolay Levin to go and stay with his brother. Маша обещала писать Константину в случае нужды и уговаривать Николая Левина приехать жить к брату.
Chapter 26. XXVI.
In the morning Konstantin Levin left Moscow, and towards evening he reached home. Утром Константин Левин выехал из Москвы и к вечеру приехал домой.
On the journey in the train he talked to his neighbors about politics and the new railways, and, just as in Moscow, he was overcome by a sense of confusion of ideas, dissatisfaction with himself, shame of something or other. But when he got out at his own station, when he saw his one-eyed coachman, Ignat, with the collar of his coat turned up; when, in the dim light reflected by the station fires, he saw his own sledge, his own horses with their tails tied up, in their harness trimmed with rings and tassels; when the coachman Ignat, as he put in his luggage, told him the village news, that the contractor had arrived, and that Pava had calved,--he felt that little by little the confusion was clearing up, and the shame and self-dissatisfaction were passing away. Дорогой, в вагоне, он разговаривал с соседями о политике, о новых железных дорогах, и, так же как в Москве, его одолевала путаница понятий, недовольство собой, стыд пред чем-то; но когда он вышел на своей станции, узнал кривого кучера Игната с поднятым воротником кафтана, когда увидал в неярком свете, падающем из окон станции, свои ковровые сани, своих лошадей с подвязанными хвостами, в сбруе с кольцами и мохрами, когда кучер Игнат, еще в то время как укладывались, рассказал ему деревенские новости, о приходе рядчика и о том, что отелилась Пава, -- он почувствовал, что понемногу путаница разъясняется и стыд и недовольство собой проходят.
He felt this at the mere sight of Ignat and the horses; but when he had put on the sheepskin brought for him, had sat down wrapped up in the sledge, and had driven off pondering on the work that lay before him in the village, and staring at the side-horse, that had been his saddle-horse, past his prime now, but a spirited beast from the Don, he began to see what had happened to him in quite a different light. Это он почувствовал при одном виде Игната и лошадей; но когда он надел привезенный ему тулуп, сел, закутавшись, в сани и поехал, раздумывая о предстоящих распоряжениях в деревне и поглядывая на пристяжную, бывшую верховою, донскую, надорванную, но лихую лошадь, он совершенно иначе стал понимать то, что с ним случилось.
He felt himself, and did not want to be any one else. Он чувствовал себя собой и другим не хотел быть.
All he wanted now was to be better than before. Он хотел теперь быть только лучше, чем он был прежде.
In the first place he resolved that from that day he would give up hoping for any extraordinary happiness, such as marriage must have given him, and consequently he would not so disdain what he really had. Во-первых, с этого дня он решил, что не будет больше надеяться на необыкновенное счастье, какое ему должна была дать женитьба, и вследствие этого не будет так пренебрегать настоящим.
Secondly, he would never again let himself give way to low passion, the memory of which had so tortured him when he had been making up his mind to make an offer. Во-вторых, он уже никогда не позволит себе увлечься гадкою страстью, воспоминанье о которой так мучало его, когда он собирался сделать предложение.
Then remembering his brother Nikolay, he resolved to himself that he would never allow himself to forget him, that he would follow him up, and not lose sight of him, so as to be ready to help when things should go ill with him. Потом, вспоминая брата Николая, он решил сам с собою, что никогда уже он не позволит себе забыть его, будет следить за ним и не выпустит его из виду, чтобы быть готовым на помощь, когда ему придется плохо.
And that would be soon, he felt. А это будет скоро, он это чувствовал.
Then, too, his brother's talk of communism, which he had treated so lightly at the time, now made him think. Потом и разговор брата о коммунизме, к которому тогда он так легко отнесся, теперь заставил его задуматься.
He considered a revolution in economic conditions nonsense. But he always felt the injustice of his own abundance in comparison with the poverty of the peasants, and now he determined that so as to feel quite in the right, though he had worked hard and lived by no means luxuriously before, he would now work still harder, and would allow himself even less luxury. Он считал переделку экономических условий вздором, но он всегда чувствовал несправедливость своего избытка в сравнении с бедностью народа и теперь решил про себя, что, для того чтобы чувствовать себя вполне правым, он, хотя прежде много работал и не роскошно жил, теперь будет еще больше работать и еще меньше будет позволять себе роскоши.
And all this seemed to him so easy a conquest over himself that he spent the whole drive in the pleasantest daydreams. И все это казалось ему так легко сделать над собой, что всю дорогу он провел в самых приятных мечтаниях.
With a resolute feeling of hope in a new, better life, he reached home before nine o'clock at night. С бодрым чувством надежды на новую, лучшую жизнь он в девятом часу ночи подъехал к своему дому.
The snow of the little quadrangle before the house was lit up by a light in the bedroom windows of his old nurse, Agafea Mihalovna, who performed the duties of housekeeper in his house. Из окон комнаты Агафьи Михайловны, старой нянюшки, исполнявшей в его доме роль экономки, падал свет на снег площадки пред домом.
She was not yet asleep. Она не спала еще.
Kouzma, waked up by her, came sidling sleepily out onto the steps. Кузьма, разбуженный ею, сонный и босиком выбежал на крыльцо.
A setter bitch, Laska, ran out too, almost upsetting Kouzma, and whining, turned round about Levin's knees, jumping up and longing, but not daring, to put her forepaws on his chest. Легавая сука Ласка, чуть не сбив с ног Кузьму, выскочила тоже и визжала, терлась об его колени, поднималась и хотела и не смела положить передние лапы ему на грудь.
"You're soon back again, sir," said Agafea Mihalovna. -- Скоро ж, батюшка, вернулись, -- сказала Агафья Михайловна.
"I got tired of it, Agafea Mihalovna. -- Соскучился, Агафья Михайловна.
With friends, one is well; but at home, one is better," he answered, and went into his study. В гостях хорошо, а дома лучше, -- отвечал он ей и прошел в кабинет.
The study was slowly lit up as the candle was brought in. Кабинет медленно осветился внесенной свечой.
The familiar details came out: the stag's horns, the bookshelves, the looking-glass, the stove with its ventilator, which had long wanted mending, his father's sofa, a large table, on the table an open book, a broken ash tray, a manuscript book with his handwriting. Выступили знакомые подробности: оленьи рога, полки с книгами, зеркало печи с отдушником, который давно надо было починить, отцовский диван, большой стол, на столе открытая книга, сломанная пепельница, тетрадь с его почерком.
As he saw all this, there came over him for an instant a doubt of the possibility of arranging the new life, of which he had been dreaming on the road. Когда он увидал все это, на него нашло на минуту сомнение в возможности устроить ту новую жизнь, о которой он мечтал дорогой.
All these traces of his life seemed to clutch him, and to say to him: Все эти следы его жизни как будто охватили его и говорили ему:
"No, you're not going to get away from us, and you're not going to be different, but you're going to be the same as you've always been; with doubts, everlasting dissatisfaction with yourself, vain efforts to amend, and falls, and everlasting expectation, of a happiness which you won't get, and which isn't possible for you." "Нет, ты не уйдешь от нас и не будешь другим, а будешь такой же, каков был: с сомнениями, вечным недовольством собой, напрасными попытками исправления и падениями и вечным ожиданием счастья, которое не далось и невозможно тебе".
This the things said to him, but another voice in his heart was telling him that he must not fall under the sway of the past, and that one can do anything with oneself. Но это говорили его вещи, другой же голос в душе говорил, что не надо подчиняться прошедшему и что с собой сделать все возможно.
And hearing that voice, he went into the corner where stood his two heavy dumbbells, and began brandishing them like a gymnast, trying to restore his confident temper. И, слушаясь этого голоса, он подошел к углу, где у него стояли две пудовые гири, и стал гимнастически поднимать их, стараясь привести себя в состояние бодрости.
There was a creak of steps at the door. За дверью заскрипели шаги.
He hastily put down the dumbbells. Он поспешно поставил гири.
The bailiff came in, and said everything, thank God, was doing well; but informed him that the buckwheat in the new drying machine had been a little scorched. Вошел приказчик и сказал, что все, слава богу, благополучно, но сообщил, что греча в новой сушилке подгорела.
This piece of news irritated Levin. Известие это раздражило Левина.
The new drying machine had been constructed and partly invented by Levin. Новая сушилка была выстроена и частью придумана Левиным.
The bailiff had always been against the drying machine, and now it was with suppressed triumph that he announced that the buckwheat had been scorched. Приказчик был всегда против этой сушилки и теперь со скрытым торжеством объявлял, что греча подгорела.
Levin was firmly convinced that if the buckwheat had been scorched, it was only because the precautions had not been taken, for which he had hundreds of times given orders. Левин же был твердо убежден, что если она подгорела, то потому только, что не были приняты те меры, о которых он сотни раз приказывал.
He was annoyed, and reprimanded the bailiff. Ему стало досадно, и он сделал выговор приказчику.
But there had been an important and joyful event: Pava, his best cow, an expensive beast, bought at a show, had calved. Но было одно важное и радостное событие: отелилась Пава, лучшая, дорогая, купленная с выставки корова.
"Kouzma, give me my sheepskin. -- Кузьма, дай тулуп.
And you tell them to take a lantern. I'll come and look at her," he said to the bailiff. А вы велите-ка взять фонарь, я пойду взгляну, -сказал он приказчику.
The cowhouse for the more valuable cows was just behind the house. Скотная для дорогих коров была сейчас за домом.
Walking across the yard, passing a snowdrift by the lilac tree, he went into the cowhouse. Пройдя через двор мимо сугроба у сирени, он подошел к скотной.
There was the warm, steamy smell of dung when the frozen door was opened, and the cows, astonished at the unfamiliar light of the lantern, stirred on the fresh straw. Пахнуло навозным теплым паром, когда отворилась примерзшая дверь, и коровы, удивленные непривычным светом фонаря, зашевелились на свежей соломе...
He caught a glimpse of the broad, smooth, black and piebald back of Hollandka. Мелькнула гладкая черно-пегая широкая спина голландки.
Berkoot, the bull, was lying down with his ring in his lip, and seemed about to get up, but thought better of it, and only gave two snorts as they passed by him. Беркут, бык, лежал с своим кольцом в губе и хотел было встать, но раздумал и только пыхнул раза два, когда проходили мимо.
Pava, a perfect beauty, huge as a hippopotamus, with her back turned to them, prevented their seeing the calf, as she sniffed her all over. Красная красавица, громадная, как гиппопотам, Пава, повернувшись задом, заслоняла от входивших теленка и обнюхивала его.
Levin went into the pen, looked Pava over, and lifted the red and spotted calf onto her long, tottering legs. Левин вошел в денник, оглядел Паву и поднял красно-пегого теленка на его шаткие длинные ноги.
Pava, uneasy, began lowing, but when Levin put the calf close to her she was soothed, and, sighing heavily, began licking her with her rough tongue. Взволнованная Пава замычала было, но успокоилась, когда Левин подвинул к ней телку, и, тяжело вздохнув, стала лизать ее шершавым языком.
The calf, fumbling, poked her nose under her mother's udder, and stiffened her tail out straight. Телка, отыскивая, подталкивала носом под пах свою мать и крутила хвостиком.
"Here, bring the light, Fyodor, this way," said Levin, examining the calf. "Like the mother! though the color takes after the father; but that's nothing. -- Да сюда посвети, Федор, сюда фонарь, -говорил Левин, оглядывая телку. -- В мать! Даром что мастью в отца.
Very good. Очень хороша.
Long and broad in the haunch. Длинна и пашиста.
Vassily Fedorovitch, isn't she splendid?" he said to the bailiff, quite forgiving him for the buckwheat under the influence of his delight in the calf. Василий Федорович, ведь хороша? -- обращался он к приказчику, совершенно примиряясь с ним за гречу под влиянием радости за телку.
"How could she fail to be? -- В кого же дурной быть?
Oh, Semyon the contractor came the day after you left. А Семен рядчик на другой день вашего отъезда пришел.
You must settle with him, Konstantin Dmitrievitch," said the bailiff. "I did inform you about the machine." Надо будет порядиться с ним, Константин Дмитрич, -- сказал приказчик. -- Я вам прежде докладывал про машину.
This question was enough to take Levin back to all the details of his work on the estate, which was on a large scale, and complicated. He went straight from the cowhouse to the counting house, and after a little conversation with the bailiff and Semyon the contractor, he went back to the house and straight upstairs to the drawing room. Один этот вопрос ввел Левина во все подробности хозяйства, которое было большое и сложное, и он прямо из коровника пошел в контору и, поговорив с приказчиком и с Семеном рядчиком, вернулся домой и прямо прошел наверх в гостиную.
Chapter 27. XXVII.
The house was big and old-fashioned, and Levin, though he lived alone, had the whole house heated and used. Дом был большой, старинный, и Левин, хотя жил один, но топил и занимал весь дом.
He knew that this was stupid, he knew that it was positively not right, and contrary to his present new plans, but this house was a whole world to Levin. Он знал, что это было глупо, знал, что это даже нехорошо и противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый мир для Левина.
It was the world in which his father and mother had lived and died. Это был мир, в котором жили и умерли его отец и мать.
They had lived just the life that to Levin seemed the ideal of perfection, and that he had dreamed of beginning with his wife, his family. Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал возобновить с своею женой, с своею семьей.
Levin scarcely remembered his mother. Левин едва помнил свою мать.
His conception of her was for him a sacred memory, and his future wife was bound to be in his imagination a repetition of that exquisite, holy ideal of a woman that his mother had been. Понятие о ней было для него священным воспоминанием, и будущая жена его должна была быть в его воображении повторением того прелестного, святого идеала женщины, каким была для него мать.
He was so far from conceiving of love for woman apart from marriage that he positively pictured to himself first the family, and only secondarily the woman who would give him a family. Любовь к женщине он не только не мог себе представить без брака, но он прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему семью.
His ideas of marriage were, consequently, quite unlike those of the great majority of his acquaintances, for whom getting married was one of the numerous facts of social life. For Levin it was the chief affair of life, on which its whole happiness turned. Его понятия о женитьбе поэтому не были похожи на понятия большинства его знакомых, для которых женитьба была одним из многих общежитейских дел; для Левина это было главным делом жизни, от которого зависело все ее счастье.
And now he had to give up that. И теперь от этого нужно было отказаться!
When he had gone into the little drawing room, where he always had tea, and had settled himself in his armchair with a book, and Agafea Mihalovna had brought him tea, and with her usual, Когда он вошел в маленькую гостиную, где всегда пил чай, и уселся в своем кресле с книгою, а Агафья Михайловна принесла ему чаю и со своим обычным:
"Well, I'll stay a while, sir," had taken a chair in the window, he felt that, however strange it might be, he had not parted from his daydreams, and that he could not live without them. "А я сяду, батюшка", села на стул у окна, он почувствовал что, как ни странно это было, он не расстался с своим мечтами и что он без них жить не может.
Whether with her, or with another, still it would be. С ней ли, с другою ли, но это будет.
He was reading a book, and thinking of what he was reading, and stopping to listen to Agafea Mihalovna, who gossiped away without flagging, and yet with all that, all sorts of pictures of family life and work in the future rose disconnectedly before his imagination. Он читал книгу, думал о том, что читал, останавливаясь, чтобы слушать Агафью Михайловну, которая без устали болтала; и вместе с тем разные картины хозяйства и будущей семейной жизни без связи представлялись его воображению.
He felt that in the depth of his soul something had been put in its place, settled down, and laid to rest. Он чувствовал, что в глубине его души что-то устанавливалось, умерялось и укладывалось.
He heard Agafea Mihalovna talking of how Prohor had forgotten his duty to God, and with the money Levin had given him to buy a horse, had been drinking without stopping, and had beaten his wife till he'd half killed her. He listened, and read his book, and recalled the whole train of ideas suggested by his reading. Он слушал разговор Агафьи Михайловны о том, как Прохор бога забыл и на те деньги, что ему подарил Левин, чтобы лошадь купить, пьет без просыпу и жену избил до смерти; он слушал и читал книгу и вспоминал весь ход своих мыслей, возбужденных чтением.
It was Tyndall's _Treatise on Heat_. Это была книга Тиндаля о теплоте.
He recalled his own criticisms of Tyndall of his complacent satisfaction in the cleverness of his experiments, and for his lack of philosophic insight. Он вспоминал свои осуждения Тиндалю за его самодовольство в ловкости производства опытов и за то, что ему недостает философского взгляда.
And suddenly there floated into his mind the joyful thought: И вдруг всплывала радостная мысль:
"In two years' time I shall have two Dutch cows; Pava herself will perhaps still be alive, a dozen young daughters of Berkoot and the three others--how lovely!" "Через два года будут у меня в стаде две голландки, сама Пава еще может быть жива, двенадцать молодых Беркутовых дочерей, да подсыпать на казовый конец этих трех -- чудо!"
He took up his book again. Он опять взялся за книгу.
"Very good, electricity and heat are the same thing; but is it possible to substitute the one quantity for the other in the equation for the solution of any problem? "Ну хорошо, электричество и теплота одно и то ж, но возможно ли в уравнении для решения вопроса поставить одну величину вместо другой?
No. Нет.
Well, then what of it? Ну так что же?
The connection between all the forces of nature is felt instinctively.... Связь между всеми силами природы и так чувствуется инстинктом...
It's particulary nice if Pava's daughter should be a red-spotted cow, and all the herd will take after her, and the other three, too! Особенно приятно, как Павина дочь будет уже красно-пегою коровой, и все стадо, в которое п о д с ы п а т ь этих трех...
Splendid! Отлично!
To go out with my wife and visitors to meet the herd.... Выйти с женой и гостями встречать стадо...
My wife says, Kostya and I looked after that calf like a child.' Жена скажет: мы с Костей, как ребенка, выхаживали эту телку.
'How can it interest you so much?' says a visitor. Как это может вас так интересовать? скажет гость.
'Everything that interests him, interests me.' Все, что его интересует, интересует меня.
But who will she be?" Но кто она?"
And he remembered what had happened at Moscow.... И он вспоминал то, что произошло в Москве...
"Well, there's nothing to be done.... "Ну что же делать?..
It's not my fault. Я не виноват.
But now everything shall go on in a new way. Но теперь все пойдет по-новому.
It's nonsense to pretend that life won't let one, that the past won't let one. Это вздор, что не допустит жизнь, что прошедшее не допустит.
One must struggle to live better, much better."... Надо биться, чтобы лучше, гораздо лучше жить..."
He raised his head, and fell to dreaming. Он приподнял голову и задумался.
Old Laska, who had not yet fully digested her delight at his return, and had run out into the yard to bark, came back wagging her tail, and crept up to him, bringing in the scent of fresh air, put her head under his hand, and whined plaintively, asking to be stroked. Старая Ласка, еще не совсем переварившая радость его приезда и бегавшая, чтобы полаять на дворе, вернулась, махая хвостом и внося с собой запах воздуха, подошла к нему, подсунула голову под его руку, жалобно подвизгивая и требуя, чтоб он поласкал ее.
"There, who'd have thought it?" said Agafea Mihalovna. "The dog now... why, she understands that her master's come home, and that he's low-spirited." -- Только не говорит, -- сказала Агафья Михайловна. -- А пес... Ведь понимает же, что хозяин приехал и ему скучно.
"Why low-spirited?" -- Отчего же скучно?
"Do you suppose I don't see it, sir? -- Да разве я не вижу, батюшка?
It's high time I should know the gentry. Пора мне господ знать.
Why, I've grown up from a little thing with them. Сызмальства в господах выросла.
It's nothing, sir, so long as there's health and a clear conscience." Ничего, батюшка. Было бы здоровье да совесть чиста.
Levin looked intently at her, surprised at how well she knew his thought. Левин пристально смотрел на нее, удивляясь тому, как она поняла его мысли.
"Shall I fetch you another cup?" said she, and taking his cup she went out. -- Что ж, принесть еще чайку? -- сказала она и, взяв чашку, вышла.
Laska kept poking her head under his hand. Ласка все подсовывала голову под его руку.
He stroked her, and she promptly curled up at his feet, laying her head on a hindpaw. Он погладил ее, и она тут же у ног его свернулась кольцом, положив голову на высунувшуюся заднюю лапу.
And in token of all now being well and satisfactory, she opened her mouth a little, smacked her lips, and settling her sticky lips more comfortably about her old teeth, she sank into blissful repose. И в знак того, что теперь все хорошо и благополучно, она слегка раскрыла рот, почмокала губами и, лучше уложив около старых зуб липкие губы, затихла в блаженном спокойствии.
Levin watched all her movements attentively. Левин внимательно следил за этим последним ее движением.
"That's what I'll do," he said to himself; "that's what I'll do! "Так-то и я!-- сказал он себе, -- так-то и я!
Nothing's amiss.... Ничего...
All's well." Все хорошо".
Chapter 28. XXVIII.
After the ball, early next morning, Anna Arkadyevna sent her husband a telegram that she was leaving Moscow the same day. После бала, рано утром, Анна Аркадьевна послала мужу телеграмму о своем выезде из Москвы в тот же день.
"No, I must go, I must go"; she explained to her sister-in-law the change in her plans in a tone that suggested that she had to remember so many things that there was no enumerating them: "no, it had really better be today!" -- Нет, мне надо, надо ехать, -- объясняла она невестке перемену своего намерения таким тоном, как будто она вспомнила столько дел, что не перечтешь, -- нет, уж лучше нынче!
Stepan Arkadyevitch was not dining at home, but he promised to come and see his sister off at seven o'clock. Степан Аркадьич не обедал дома, но обещал приехать проводить сестру в семь часов.
Kitty, too, did not come, sending a note that she had a headache. Кити тоже не приехала, прислав записку, что у нее голова болит.
Dolly and Anna dined alone with the children and the English governess. Долли и Анна обедали одни с детьми и англичанкой.
Whether it was that the children were fickle, or that they had acute senses, and felt that Anna was quite different that day from what she had been when they had taken such a fancy to her, that she was not now interested in them,--but they had abruptly dropped their play with their aunt, and their love for her, and were quite indifferent that she was going away. Потому ли, что дети непостоянны или очень чутки и почувствовали, что Анна в этот день совсем не такая, как в тот, когда они так полюбили ее, что она уже не занята ими, -- но только они вдруг прекратили свою игру с тетей и любовь к ней, и их совершенно не занимало то, что она уезжает.
Anna was absorbed the whole morning in preparations for her departure. Анна все утро была занята приготовлениями к отъезду.
She wrote notes to her Moscow acquaintances, put down her accounts, and packed. Она писала записки к московским знакомым, записывала свои счеты и укладывалась.
Altogether Dolly fancied she was not in a placid state of mind, but in that worried mood, which Dolly knew well with herself, and which does not come without cause, and for the most part covers dissatisfaction with self. Вообще Долли казалось, что она не в спокойном духе, а в том духе заботы, который Долли хорошо знала за собой и который находит не без причины и большею частью прикрывает недовольство собою.
After dinner, Anna went up to her room to dress, and Dolly followed her. После обеда Анна пошла одеваться в свою комнату, и Долли пошла за ней.
"How queer you are today!" Dolly said to her. -- Какая ты нынче странная!-- сказала ей Долли
"I? Do you think so? -- Я? ты находишь?
I'm not queer, but I'm nasty. Я не странная, но я дурная.
I am like that sometimes. Эх, бывает со мной.
I keep feeling as if I could cry. Мне все хочется плакать.
It's very stupid, but it'll pass off," said Anna quickly, and she bent her flushed face over a tiny bag in which she was packing a nightcap and some cambric handkerchiefs. Это очень глупо, но это проходит, -- сказала быстро Анна и нагнула покрасневшее лицо к игрушечному мешочку, в который она укладывала ночной чепчик и батистовы платки.
Her eyes were particularly bright, and were continually swimming with tears. "In the same way I didn't want to leave Petersburg, and now I don't want to go away from here." Глаза ее особенно блестели и беспрестанно подергивались слезами. -- Так мне из Петербурга не хотелось уезжать, а теперь отсюда не хочется.
"You came here and did a good deed," said Dolly, looking intently at her. -- Ты приехала сюда и сделала доброе дело, -сказала Долли, внимательно высматривая ее.
Anna looked at her with eyes wet with tears. Анна посмотрела на нее мокрыми от слез глазами.
"Don't say that, Dolly. -- Не говори этого, Долли.
I've done nothing, and could do nothing. Я ничего не сделала, не могла сделать.
I often wonder why people are all in league to spoil me. Я часто удивляюсь, зачем люди сговорились портить меня.
What have I done, and what could I do? Что я сделала и что могла сделать?
In your heart there was found love enough to forgive..." У тебя в сердце нашлось столько любви, чтоб простить...
"If it had not been for you, God knows what would have happened! -- Без тебя бог знает что бы было!
How happy you are, Anna!" said Dolly. "Everything is clear and good in your heart." Какая ты счастливая, Анна!-- сказала Долли. -- У тебя все в душе ясно и хорошо.
"Every heart has its own _skeletons_, as the English say." -- У каждого есть в душе свои skeletons, как говорят англичане.
"You have no sort of _skeleton_, have you? -- Какие же у тебя skeletons?
Everything is so clear in you." У тебя все так ясно.
"I have!" said Anna suddenly, and, unexpectedly after her tears, a sly, ironical smile curved her lips. -- Есть!-- вдруг сказала Анна, и неожиданно после слез хитрая, смешливая улыбка сморщила ее губы.
"Come, he's amusing, anyway, your _skeleton_, and not depressing," said Dolly, smiling. -- Ну, так они смешные, твои skeletons, а не мрачные, -- улыбаясь, сказала Долли.
"No, he's depressing. -- Нет, мрачные.
Do you know why I'm going today instead of tomorrow? Ты знаешь, отчего я еду нынче, а не завтра?
It's a confession that weighs on me; I want to make it to you," said Anna, letting herself drop definitely into an armchair, and looking straight into Dolly's face. Это признание, которое меня давило, я хочу тебе его сделать, -- сказала Анна, ре-- шительно откидываясь на кресле и глядя прямо в глаза Долли.
And to her surprise Dolly saw that Anna was blushing up to her ears, up to the curly black ringlets on her neck. И, к удивлению своему, Долли увидала, что Анна покраснела до ушей, до вьющихся черных колец волос на шее.
"Yes," Anna went on. "Do you know why Kitty didn't come to dinner? -- Да, -- продолжала Анна. -- Ты знаешь, отчего Кити не приехала обедать?
She's jealous of me. Она ревнует ко мне.
I have spoiled...I've been the cause of that ball being a torture to her instead of a pleasure. Я испортила... я была причиной того, что бал этот был для нее мученьем, а не радостью.
But truly, truly, it's not my fault, or only my fault a little bit," she said, daintily drawling the words "a little bit." Но, право, право, я не виновата, или виновата немножко, -- сказала она, тонким голосом протянув слово "немножко".
"Oh, how like Stiva you said that!" said Dolly, laughing. -- О, как ты это похоже сказала на Стиву!--смеясь, сказала Долли.
Anna was hurt. Анна оскорбилась.
"Oh no, oh no! -- О нет, о нет!
I'm not Stiva," she said, knitting her brows. "That's why I'm telling you, just because I could never let myself doubt myself for an instant," said Anna. Я не Стива, -- сказала она, хмурясь. -- Я оттого говорю тебе, что я ни на минуту даже не позволяю себе сомневаться в себе, -- сказала Анна.
But at the very moment she was uttering the words, she felt that they were not true. She was not merely doubting herself, she felt emotion at the thought of Vronsky, and was going away sooner than she had meant, simply to avoid meeting him. Но в ту минуту, когда она выговаривала эти слова, она чувствовала, что они несправедливы; она не только сомневалась в себе, она чувствовала волнение при мысли о Вронском и уезжала скорее, чем хотела, только для того, чтобы больше не встречаться с ним.
"Yes, Stiva told me you danced the mazurka with him, and that he..." -- Да, Стива мне говорил, что ты с ним танцевала мазурку и что он...
"You can't imagine how absurdly it all came about. -- Ты не можешь себе представить, как это смешно вышло.
I only meant to be matchmaking, and all at once it turned out quite differently. Я только думала сватать, и вдруг совсем другое.
Possibly against my own will..." Может быть, я против воли...
She crimsoned and stopped. Она покраснела и остановилась.
"Oh, they feel it directly?" said Dolly. -- О, они это сейчас чувствуют!-- сказала Долли.
"But I should be in despair if there were anything serious in it on his side," Anna interrupted her. "And I am certain it will all be forgotten, and Kitty will leave off hating me." -- Но я была бы в отчаянии, если бы тут было что-нибудь серьезное с его стороны, -- перебила ее Анна. -- И я уверена, что это все забудется и Кити перестанет меня ненавидеть.
"All the same, Anna, to tell you the truth, I'm not very anxious for this marriage for Kitty. -- Впрочем, Анна, по правде тебе сказать, я не очень желаю для Кити этого брака.
And it's better it should come to nothing, if he, Vronsky, is capable of falling in love with you in a single day." И лучше, чтоб это разошлось, если он, Вронский, мог влюбиться в тебя в один день.
"Oh, heavens, that would be too silly!" said Anna, and again a deep flush of pleasure came out on her face, when she heard the idea, that absorbed her, put into words. "And so here I am going away, having made an enemy of Kitty, whom I liked so much! -- Ах, боже мой, это было бы так глупо!-- сказала Анна, и опять густая краска удовольствия выступила на ее лице, когда она услыхала занимавшую ее мысль, выговоренную словами. -Так вот, я и уезжаю, сделав себе врага в Кити, которую я так полюбила.
Ah, how sweet she is! Ах, какая она милая!
But you'll make it right, Dolly? Но ты поправишь это, Долли?
Eh?" Да?
Dolly could scarcely suppress a smile. Долли едва могла удерживать улыбку.
She loved Anna, but she enjoyed seeing that she too had her weaknesses. Она любила Анну, но ей приятно было видеть, что и у ней есть слабости.
"An enemy? -- Врага?
That can't be." Это не может быть.
"I did so want you all to care for me, as I do for you, and now I care for you more than ever," said Anna, with tears in her eyes. "Ah, how silly I am today!" -- Я так бы желала, чтобы вы все меня любили, как я вас люблю; а теперь я еще больше полюбила вас, -- сказала она со слезами на глазах. -- Ах, как я нынче глупа!
She passed her handkerchief over her face and began dressing. Она провела платком по лицу и стала одеваться.
At the very moment of starting Stepan Arkadyevitch arrived, late, rosy and good-humored, smelling of wine and cigars. Уже пред самым отъездом приехал опоздавший Степан Аркадьич, с красным, веселым лицом и запахом вина и сигары.
Anna's emotionalism infected Dolly, and when she embraced her sister-in-law for the last time, she whispered: Чувствительность Анны сообщилась и Долли, и, когда она в последний раз обняла золовку, она прошептала:
"Remember, Anna, what you've done for me--I shall never forget. -- Помни, Анна: что ты для меня сделала, я ни когда не забуду.
And remember that I love you, and shall always love you as my dearest friend!" И помни, что я любила и всегда буду любить тебя, как лучшего друга!
"I don't know why," said Anna, kissing her and hiding her tears. -- Я не понимаю, за что, -- проговорила Анна, целуя ее и скрывая слезы.
"You understood me, and you understand. -- Ты меня поняла и понимаешь.
Good-bye, my darling!" Прощай, моя прелесть!
Chapter 29. XXIX.
"Come, it's all over, and thank God!" was the first thought that came to Anna Arkadyevna, when she had said good-bye for the last time to her brother, who had stood blocking up the entrance to the carriage till the third bell rang. "Ну, все кончено, и слава богу!" -- была первая мысль, пришедшая Анне Аркадьевне, когда она простилась в последний раз с братом, который до третьего звонка загораживал собою дорогу в вагоне.
She sat down on her lounge beside Annushka, and looked about her in the twilight of the sleeping-carriage. Она села на свой диванчик, рядом с Аннушкой, и огляделась в полусвете спального вагона.
"Thank God! tomorrow I shall see Seryozha and Alexey Alexandrovitch, and my life will go on in the old way, all nice and as usual." "Слава богу, завтра увижу Сережу и Алексея Александровича, и пойдет моя жизнь, хорошая и привычная, по-старому".
Still in the same anxious frame of mind, as she had been all that day, Anna took pleasure in arranging herself for the journey with great care. With her little deft hands she opened and shut her little red bag, took out a cushion, laid it on her knees, and carefully wrapping up her feet, settled herself comfortably. Все в том же духе озабоченности, в котором она находилась весь этот день, Анна с удовольствием и отчетливостью устроилась в дорогу; своими маленькими ловкими руками она отперла и заперла красный мешочек, достала подушечку, положила себе на колени и, аккуратно закутав ноги, спокойно уселась.
An invalid lady had already lain down to sleep. Больная дама укладывалась уже спать.
Two other ladies began talking to Anna, and a stout elderly lady tucked up her feet, and made observations about the heating of the train. Две другие дамы заговаривали с ней, и толстая старуха укутывала ноги и выражала замечания о топке.
Anna answered a few words, but not foreseeing any entertainment from the conversation, she asked Annushka to get a lamp, hooked it onto the arm of her seat, and took from her bag a paper knife and an English novel. Анна ответила несколько слов дамам, но, не предвидя интереса от разговора, попросила Аннушку достать фонарик, прицепила его к ручке кресла и взяла из своей сумочки разрезной ножик и английский роман.
At first her reading made no progress. Первое время ей не читалось.
The fuss and bustle were disturbing; then when the train had started, she could not help listening to the noises; then the snow beating on the left window and sticking to the pane, and the sight of the muffled guard passing by, covered with snow on one side, and the conversations about the terrible snowstorm raging outside, distracted her attention. Сначала мешала возня и ходьба; потом, когда тронулся поезд, нельзя было не прислушаться к звукам; потом снег, бивший в левое окно и налипавший на стекло, и вид закутанного, мимо прошедшего кондуктора, занесенного снегом с одной стороны, и разговоры о том, какая теперь страшная метель на дворе, развлекали ее внимание.
Farther on, it was continually the same again and again: the same shaking and rattling, the same snow on the window, the same rapid transitions from steaming heat to cold, and back again to heat, the same passing glimpses of the same figures in the twilight, and the same voices, and Anna began to read and to understand what she read. Далее все было то же и то же; та же тряска с постукиваньем, тот же снег в окно, те же быстрые переходы от парового жара к холоду и опять к жару, то же мелькание тех же лиц в полумраке и те же голоса, и Анна стала читать и понимать читаемое.
Annushka was already dozing, the red bag on her lap, clutched by her broad hands, in gloves, of which one was torn. Аннушка уже дремала, держа красный мешочек на коленах широкими руками в перчатках, из которых одна была прорвана.
Anna Arkadyevna read and understood, but it was distasteful to her to read, that is, to follow the reflection of other people's lives. Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить за отражением жизни других людей.
She had too great a desire to live herself. Ей слишком самой хотелось жить.
If she read that the heroine of the novel was nursing a sick man, she longed to move with noiseless steps about the room of a sick man; if she read of a member of Parliament making a speech, she longed to be delivering the speech; if she read of how Lady Mary had ridden after the hounds, and had provoked her sister-in-law, and had surprised everyone by her boldness, she too wished to be doing the same. Читала ли она, как героиня романа ухаживала за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом за стаей и дразнила невестку и удивляла всех сво-- ею смелостью, ей хотелось это делать самой.
But there was no chance of doing anything; and twisting the smooth paper knife in her little hands, she forced herself to read. Но делать нечего было, и она, перебирая своими маленькими руками гладкий ножичек, усиливалась читать.
The hero of the novel was already almost reaching his English happiness, a baronetcy and an estate, and Anna was feeling a desire to go with him to the estate, when she suddenly felt that _he_ ought to feel ashamed, and that she was ashamed of the same thing. Г ерой романа уже начал достигать своего английского счастия, баронетства и имения, и Анна желала с ним вместе ехать в это имение, как вдруг она почувствовала, что ему должно быть стыдно и что ей стыдно этого самого.
But what had he to be ashamed of? Но чего же ему стыдно?
"What have I to be ashamed of?" she asked herself in injured surprise. "Чего же мне стыдно?" -- спросила она себя с оскорбленным удивлением.
She laid down the book and sank against the back of the chair, tightly gripping the paper cutter in both hands. Она оставила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко сжав в обеих руках разрезной ножик.
There was nothing. Стыдного ничего не было.
She went over all her Moscow recollections. Она перебрала все свои московские воспоминания.
All were good, pleasant. Все были хорошие, приятные.
She remembered the ball, remembered Vronsky and his face of slavish adoration, remembered all her conduct with him: there was nothing shameful. Вспомнила бал, вспомнила Вронского и его влюбленное покорное лицо, вспомнила все свои отношения с ним: ничего не было стыдного.
And for all that, at the same point in her memories, the feeling of shame was intensified, as though some inner voice, just at the point when she thought of Vronsky, were saying to her, А вместе с тем на этом самом месте воспоминаний чувство стыда усиливалось, как будто какой-то внутренний голос именно тут, когда она вспомнила о Вронском, говорил ей:
"Warm, very warm, hot." "Тепло, очень тепло, горячо".
"Well, what is it?" she said to herself resolutely, shifting her seat in the lounge. "What does it mean? "Ну что же? -- сказала она себе решительно, пересаживаясь в кресле. -- Что же это значит?
Am I afraid to look it straight in the face? Разве я боюсь взглянуть прямо на это?
Why, what is it? Ну что же?
Can it be that between me and this officer boy there exist, or can exist, any other relations than such as are common with every acquaintance?" Неужели между мной и этим офицером-мальчиком существуют к могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?"
She laughed contemptuously and took up her book again; but now she was definitely unable to follow what she read. Она презрительно усмехнулась и опять взялась за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала.
She passed the paper knife over the window pane, then laid its smooth, cool surface to her cheek, and almost laughed aloud at the feeling of delight that all at once without cause came over her. Она провела разрезным ножом по стеклу, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть вслух не засмеялась от радости, вдруг беспричинно овладевшей ею.
She felt as though her nerves were strings being strained tighter and tighter on some sort of screwing peg. Она чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются все туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки.
She felt her eyes opening wider and wider, her fingers and toes twitching nervously, something within oppressing her breathing, while all shapes and sounds seemed in the uncertain half-light to strike her with unaccustomed vividness. Она чувствовала, что глаза ее раскрываются больше и больше, что пальцы на руках и ногах нервно движутся, что внутри что-то давит дыханье и что все образы и звуки в этом колеблющемся полумраке с необычайною яркостью поражают ее.
Moments of doubt were continually coming upon her, when she was uncertain whether the train were going forwards or backwards, or were standing still altogether; whether it were Annushka at her side or a stranger. На нее беспрестанно находили минуты сомнения, вперед ли едет вагон, или назад, или вовсе стоит. Аннушка ли подле нее, или чужая?
"What's that on the arm of the chair, a fur cloak or some beast? "Что там, на ручке, шуба ли это, или зверь?
And what am I myself? И что сама я тут?
Myself or some other woman?" Я сама или другая?"
She was afraid of giving way to this delirium. Ей страшно было отдаваться этому забытью.
But something drew her towards it, and she could yield to it or resist it at will. Но что-то втягивало в него, и она по произволу могла отдаваться ему и воздерживаться.
She got up to rouse herself, and slipped off her plaid and the cape of her warm dress. Она поднялась, чтоб опомниться, откинула плед и сняла пелерину теплого платья.
For a moment she regained her self-possession, and realized that the thin peasant who had come in wearing a long overcoat, with buttons missing from it, was the stoveheater, that he was looking at the thermometer, that it was the wind and snow bursting in after him at the door; but then everything grew blurred again.... На минуту она опомнилась и поняла, что вошедший худой мужик в длинном нанковом пальто, на котором недоставало пуговицы, был истопник, что он смотрел на термометр, что ветер и снег ворвались за ним в дверь; но потом опять все смешалось...
That peasant with the long waist seemed to be gnawing something on the wall, the old lady began stretching her legs the whole length of the carriage, and filling it with a black cloud; then there was a fearful shrieking and banging, as though someone were being torn to pieces; then there was a blinding dazzle of red fire before her eyes and a wall seemed to rise up and hide everything. Мужик этот с длинною талией принялся грызть что-то в стене, старушка стала протягивать ноги во всю длину вагона и наполнила его черным облаком; потом что-то страшно заскрипело и застучало, как будто раздирали кого-то; потом красный огонь ослепил глаза, и потом все закрылось стеной.
Anna felt as though she were sinking down. Анна почувствовала, что она провалилась.
But it was not terrible, but delightful. Но все это было не страшно, а весело.
The voice of a man muffled up and covered with snow shouted something in her ear. Голос окутанного и занесенного снегом человека прокричал что-то ей над ухом.
She got up and pulled herself together; she realized that they had reached a station and that this was the guard. Она поднялась и опомнилась; она поняла, что подъехали к станции и что это был кондуктор.
She asked Annushka to hand her the cape she had taken off and her shawl, put them on and moved towards the door. Она попросила Аннушку подать ей снятую пелерину и платок, надела их и направилась к двери.
"Do you wish to get out?" asked Annushka. -- Выходить изволите? -- спросила Аннушка.
"Yes, I want a little air. -- Да, мне подышать хочется.
It's very hot in here." Тут очень жарко.
And she opened the door. И она отворила дверь.
The driving snow and the wind rushed to meet her and struggled with her over the door. Метель и ветер рванулись ей навстречу и заспорили с ней о двери.
But she enjoyed the struggle. И это ей показалось весело.
She opened the door and went out. Она отворила дверь и вышла.
The wind seemed as though lying in wait for her; with gleeful whistle it tried to snatch her up and bear her off, but she clung to the cold door post, and holding her skirt got down onto the platform and under the shelter of the carriages. Ветер как будто только ждал ее, радостно засвистал и хотел подхватить и унести ее, но она рукой взялась за холодный столбик и, придерживая платье, спустилась на платформу и зашла за вагон.
The wind had been powerful on the steps, but on the platform, under the lee of the carriages, there was a lull. Ветер был силен на крылечке, но на платформе за вагонами было затишье.
With enjoyment she drew deep breaths of the frozen, snowy air, and standing near the carriage looked about the platform and the lighted station. С наслаждением, полною грудью, она вдыхала в себя снежный, морозный воздух и, стоя подле вагона, оглядывала платформу и освещенную станцию.
Chapter 30. XXX.
The raging tempest rushed whistling between the wheels of the carriages, about the scaffolding, and round the corner of the station. Страшная буря рвалась и свистела между колесами вагонов по столбам из-за угла станции.
The carriages, posts, people, everything that was to be seen was covered with snow on one side, and was getting more and more thickly covered. Вагоны, столбы, люди, все, что было видно, -было занесено с одной стороны снегом и заносилось все больше и больше.
For a moment there would come a lull in the storm, but then it would swoop down again with such onslaughts that it seemed impossible to stand against it. На мгновенье буря затихала, но потом опять налетала такими порывами, что, казалось, нельзя было противостоять ей.
Meanwhile men ran to and fro, talking merrily together, their steps crackling on the platform as they continually opened and closed the big doors. Между тем какие-то люди бегали, весело переговариваясь, скрипя по доскам платформы и беспрестанно отворяя и затворяя большие двери.
The bent shadow of a man glided by at her feet, and she heard sounds of a hammer upon iron. Согнутая тень человека проскользнула под ее ногами, и послышались звуки молотка по железу.
"Hand over that telegram!" came an angry voice out of the stormy darkness on the other side. "Депешу дай!" -- раздался сердитый голос с другой стороны из бурного мрака.
"This way! "Сюда пожалуйте!
No. 28!" several different voices shouted again, and muffled figures ran by covered with snow. N28!" -- кричали еще разные голоса, и, занесенные снегом, пробегали обвязанные люди.
Two gentlemen with lighted cigarettes passed by her. Какие-то два господина с огнем папирос во рту прошли мимо ее.
She drew one more deep breath of the fresh air, and had just put her hand out of her muff to take hold of the door post and get back into the carriage, when another man in a military overcoat, quite close beside her, stepped between her and the flickering light of the lamp post. Она вздохнула еще раз, чтобы надышаться, и уже вынула руку из муфты, чтобы взяться за столбик и войти в вагон, как еще человек в военном пальто подле нее самой заслонил ей колеблющийся свет фонаря.
She looked round, and the same instant recognized Vronsky's face. Она оглянулась ив ту же минуту узнала лицо Вронского.
Putting his hand to the peak of his cap, he bowed to her and asked, Was there anything she wanted? Could he be of any service to her? Приложив руку к козырьку, он наклонился пред ней и спросил, не нужно ли ей чего-нибудь, не может ли он служить ей?
She gazed rather a long while at him without answering, and, in spite of the shadow in which he was standing, she saw, or fancied she saw, both the expression of his face and his eyes. Она довольно долго, ничего не отвечая, вглядывалась в него и, несмотря на тень, в которой он стоял, видела, или ей казалось, что видела, и выражение его лица и глаз.
It was again that expression of reverential ecstasy which had so worked upon her the day before. Это было опять то выражение почтительного восхищения, которое так подействовало на нее вчера.
More than once she had told herself during the past few days, and again only a few moments before, that Vronsky was for her only one of the hundreds of young men, forever exactly the same, that are met everywhere, that she would never allow herself to bestow a thought upon him. But now at the first instant of meeting him, she was seized by a feeling of joyful pride. Не раз говорила она себе эти последние дни и сейчас только, что Вронский для нее один из сотен вечно одних и тех же, повсюду встречаемых молодых людей, что она никогда не позволит себе и думать о нем; но теперь, в первое мгновенье встречи с ним, ее охватило чувство радостной гордости.
She had no need to ask why he had come. Ей не нужно было спрашивать, зачем он тут.
She knew as certainly as if he had told her that he was here to be where she was. Она знала это так же верно, как если б он сказал ей, что он тут для того, чтобы быть там, где она.
"I didn't know you were going. -- Я не знала, что вы едете.
What are you coming for?" she said, letting fall the hand with which she had grasped the door post. Зачем вы едете? -- сказала она, опустив руку, которою взялась было за столбик.
And irrepressible delight and eagerness shone in her face. И неудержимая радость и оживление сияли на ее лице.
"What am I coming for?" he repeated, looking straight into her eyes. "You know that I have come to be where you are," he said; "I can't help it." -- Зачем я еду? -- повторил он, глядя ей прямо в глаза. -- Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы, -- сказал он, -- я не могу иначе.
At that moment the wind, as it were, surmounting all obstacles, sent the snow flying from the carriage roofs, and clanked some sheet of iron it had torn off, while the hoarse whistle of the engine roared in front, plaintively and gloomily. И в это же время, как бы одолев препятствие, ветер посыпал снег с крыш вагонов, затрепал каким-то железным оторванным листом, и впереди плачевно и мрачно заревел густой свисток паровоза.
All the awfulness of the storm seemed to her more splendid now. Весь ужас метели показался ей еще более прекрасен теперь.
He had said what her soul longed to hear, though she feared it with her reason. Он сказал то самое, чего желала ее душа, но чего она боялась рассудком.
She made no answer, and in her face he saw conflict. Она ничего не ответила, и на лице ее он видел борьбу.
"Forgive me, if you dislike what I said," he said humbly. -- Простите меня, если вам неприятно то, что я сказал, -- заговорил он покорно.
He had spoken courteously, deferentially, yet so firmly, so stubbornly, that for a long while she could make no answer. Он говорил учтиво, почтительно, но так твердо и упорно, что она долго не могла ничего ответить.
"It's wrong, what you say, and I beg you, if you're a good man, to forget what you've said, as I forget it," she said at last. -- Это дурно, что вы говорите, и я прошу вас, если вы хороший человек, забудьте, что вы сказали, как и я забуду, -- сказала она наконец.
"Not one word, not one gesture of yours shall I, could I, ever forget..." -- Ни одного слова вашего, ни одного движения вашего я не забуду никогда и не могу...
"Enough, enough!" she cried trying assiduously to give a stern expression to her face, into which he was gazing greedily. -- Довольно, довольно!-- вскрикнула она, тщетно стараясь придать строгое выражение своему лицу, в которое он жадно всматривался.
And clutching at the cold door post, she clambered up the steps and got rapidly into the corridor of the carriage. И, взявшись рукой за холодный столбик, она поднялась на ступеньки и быстро вошла в сени вагона.
But in the little corridor she paused, going over in her imagination what had happened. Но в этих маленьких сенях она остановилась, обдумывая в своем воображении то, что было.
Though she could not recall her own words or his, she realized instinctively that the momentary conversation had brought them fearfully closer; and she was panic-stricken and blissful at it. Не вспоминая ни своих, ни его слов, она чувством поняла, что этот минутный разговор страшно сблизил их; и она была испугана и счастлива этим.
After standing still a few seconds, she went into the carriage and sat down in her place. Постояв несколько секунд, она вошла в вагон и села на свое место.
The overstrained condition which had tormented her before did not only come back, but was intensified, and reached such a pitch that she was afraid every minute that something would snap within her from the excessive tension. То волшебное напряженное состояние, которое ее мучало сначала, не только возобновилось, но усилилось и дошло до того, что она боялась, что всякую минуту порвется в ней что-то слишком натянутое.
She did not sleep all night. Она не спала всю ночь.
But in that nervous tension, and in the visions that filled her imagination, there was nothing disagreeable or gloomy: on the contrary there was something blissful, glowing, and exhilarating. Но в том напряжении и тех грезах, которые наполняли ее воображение, не было ничего неприятного и мрачного; напротив, было что-то радостное, жгучее и возбуждающее.
Towards morning Anna sank into a doze, sitting in her place, and when she waked it was daylight and the train was near Petersburg. К утру Анна задремала, сидя в кресле, и когда проснулась, то уже было бело, светло и поезд подходил к Петербургу.
At once thoughts of home, of husband and of son, and the details of that day and the following came upon her. Тотчас же мысли о доме, о муже, о сыне и заботы предстоящего дня и следующих обступили ее.
At Petersburg, as soon as the train stopped and she got out, the first person that attracted her attention was her husband. В Петербурге, только что остановился поезд и она вышла, первое лицо, обратившее ее внимание, было лицо мужа.
"Oh, mercy! why do his ears look like that?" she thought, looking at his frigid and imposing figure, and especially the ears that struck her at the moment as propping up the brim of his round hat. "Ах, боже мой! отчего у него стали такие уши?" -подумала она, глядя на его холодную и представительную фигуру и особенно на поразившие ее теперь хрящи ушей, подпиравшие поля круглой шляпы.
Catching sight of her, he came to meet her, his lips falling into their habitual sarcastic smile, and his big, tired eyes looking straight at her. Увидав ее, он пошел к ней навстречу, сложив губы в привычную ему насмешливую улыбку и прямо глядя на нее большими усталыми глазами.
An unpleasant sensation gripped at her heart when she met his obstinate and weary glance, as though she had expected to see him different. Какое-то неприятное чувство щемило ей сердце, когда она встретила его упорный и усталый взгляд, как будто она ожидала увидеть его другим.
She was especially struck by the feeling of dissatisfaction with herself that she experienced on meeting him. В особенности поразило ее чувство недовольства собой, которое она испытала при встрече с ним.
That feeling was an intimate, familiar feeling, like a consciousness of hypocrisy, which she experienced in her relations with her husband. But hitherto she had not taken note of the feeling, now she was clearly and painfully aware of it. Чувство то было давнишнее, знакомое чувство, похожее на состояние притворства, которое она испытывала в отношениях к мужу; но прежде она не замечала этого чувства, теперь она ясно и больно сознала его.
"Yes, as you see, your tender spouse, as devoted as the first year after marriage, burned with impatience to see you," he said in his deliberate, high-pitched voice, and in that tone which he almost always took with her, a tone of jeering at anyone who should say in earnest what he said. -- Да, как видишь, нежный муж, нежный, как на другой год женитьбы, сгорал желанием увидеть тебя, -- сказал он своим медлительным тонким голосом и тем тоном, который он всегда почти употреблял с ней, тоном насмешки над тем, кто бы в самом деле так говорил,
"Is Seryozha quite well?" she asked. -- Сережа здоров? -- спросила она.
"And is this all the reward," said he, "for my ardor? -- И это вся награда, -- сказал он, -- за мою пылкость?
He's quite well..." Здоров, здоров...
Chapter 31. XXXI.
Vronsky had not even tried to sleep all that night. Вронский и не пытался заснуть всю эту ночь.
He sat in his armchair, looking straight before him or scanning the people who got in and out. If he had indeed on previous occasions struck and impressed people who did not know him by his air of unhesitating composure, he seemed now more haughty and self-possessed than ever. Он сидел на своем кресле, то прямо устремив глаза вперед себя, то оглядывая входивших и выходивших, и если и прежде он поражал и волновал незнакомых ему людей своим видом непоколебимого спокойствия, то теперь он еще более казался горд и самодовлеющ.
He looked at people as if they were things. Он смотрел на людей, как на вещи.
A nervous young man, a clerk in a law court, sitting opposite him, hated him for that look. Молодой нервный человек, служащий в окружном суде, сидевший против него, возненавидел его за этот вид.
The young man asked him for a light, and entered into conversation with him, and even pushed against him, to make him feel that he was not a thing, but a person. But Vronsky gazed at him exactly as he did at the lamp, and the young man made a wry face, feeling that he was losing his self-possession under the oppression of this refusal to recognize him as a person. Молодой человек и закуривал у него, и заговаривал с ним, и даже толкал его, чтобы дать ему почувствовать, что он не вещь, а человек, но Вронский смотрел на него все так же, как на фонарь, и молодой человек гримасничал, чувствуя, что он теряет самообладание под давлением этого непризнавания его человеком.
Vronsky saw nothing and no one. Вронский ничего и никого не видал.
He felt himself a king, not because he believed that he had made an impression on Anna--he did not yet believe that,--but because the impression she had made on him gave him happiness and pride. Он чувствовал себя царем, не потому, чтоб он верил, что произвел впечатление на Анну, -- он еще не верил этому, -- но потому, что впечатление, которое она произвела на него, давало ему счастье и гордость.
What would come of it all he did not know, he did not even think. Что из этого всего выйдет, он не знал и даже не думал.
He felt that all his forces, hitherto dissipated, wasted, were centered on one thing, and bent with fearful energy on one blissful goal. Он чувствовал, что все его доселе распущенные, разбросанные силы были собраны в одно и с страшною энергией были направлены к одной блаженной цели.
And he was happy at it. И он был счастлив этим.
He knew only that he had told her the truth, that he had come where she was, that all the happiness of his life, the only meaning in life for him, now lay in seeing and hearing her. Он знал только, что сказал ей правду, что он ехал туда, где была она, что все счастье жизни, единственный смысл жизни он находил теперь в том, чтобы видеть и слышать ее.
And when he got out of the carriage at Bologova to get some seltzer water, and caught sight of Anna, involuntarily his first word had told her just what he thought. И когда он вышел из вагона в Бологове, чтобы выпить сельтерской воды, и увидал Анну, невольно первое слово его сказало ей то самое, что он думал.
And he was glad he had told her it, that she knew it now and was thinking of it. И он рад был, что сказал ей это, что она знает теперь это и думает об этом.
He did not sleep all night. Он не спал всю ночь.
When he was back in the carriage, he kept unceasingly going over every position in which he had seen her, every word she had uttered, and before his fancy, making his heart faint with emotion, floated pictures of a possible future. Вернувшись в свой вагон, он не переставая перебирал все положения, в которых ее видел, все ее слова, и в его воображении, заставляя замирать сердце, носились картины возможного будущего.
When he got out of the train at Petersburg, he felt after his sleepless night as keen and fresh as after a cold bath. Когда в Петербурге он вышел из вагона, он чувствовал себя после бессонной ночи оживленным и свежим, как после холодной ванны.
He paused near his compartment, waiting for her to get out. Он остановился у своего вагона, ожидая ее выхода.
"Once more," he said to himself, smiling unconsciously, "once more I shall see her walk, her face; she will say something, turn her head, glance, smile, maybe." "Еще раз увижу, -- говорил он себе, невольно улыбаясь, -- увижу ее походку, ее лицо; скажет что-нибудь, поворотит голову, взглянет, улыбнется, может быть".
But before he caught sight of her, he saw her husband, whom the station-master was deferentially escorting through the crowd. Но прежде еще, чем он увидал ее, он увидал ее мужа, которого начальник станции учтиво проводил между толпою.
"Ah, yes! The husband." "Ах, да! муж!"
Only now for the first time did Vronsky realize clearly the fact that there was a person attached to her, a husband. Теперь только в первый раз Вронский ясно понял то, что муж было связанное с нею лицо.
He knew that she had a husband, but had hardly believed in his existence, and only now fully believed in him, with his head and shoulders, and his legs clad in black trousers; especially when he saw this husband calmly take her arm with a sense of property. Он знал, что у ней есть муж, но не верил в существование его и поверил в него вполне, только когда увидел его, с его головой, плечами и ногами в черных панталонах; в особенности когда он увидал, как этот муж с чувством собственности спокойно взял ее руку.
Seeing Alexey Alexandrovitch with his Petersburg face and severely self-confident figure, in his round hat, with his rather prominent spine, he believed in him, and was aware of a disagreeable sensation, such as a man might feel tortured by thirst, who, on reaching a spring, should find a dog, a sheep, or a pig, who has drunk of it and muddied the water. Увидев Алексея Александровича с его петербургски-свежим лицом и строго самоуверенною фигурой, в круглой шляпе, с немного выдающеюся спиной, он поверил в него и испытал неприятное чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, мучимый жаждою и добравшийся до источника и находящий в этом источнике собаку, овцу или свинью, которая и выпила и взмутила воду.
Alexey Alexandrovitch's manner of walking, with a swing of the hips and flat feet, particularly annoyed Vronsky. Походка Алексея Александровича, ворочавшего всем тазом и тупыми ногами, особенно оскорбляла Вронского.
He could recognize in no one but himself an indubitable right to love her. Он только за собой признавал несомненное право любить ее.
But she was still the same, and the sight of her affected him the same way, physically reviving him, stirring him, and filling his soul with rapture. Но она была все та же; и вид ее все так же, физически оживляя, возбуждая и наполняя счастием его душу, подействовал на него.
He told his German valet, who ran up to him from the second class, to take his things and go on, and he himself went up to her. Он приказал подбежавшему к нему из второго класса немцу-лакею взять вещи и ехать, а сам подошел к ней.
He saw the first meeting between the husband and wife, and noted with a lover's insight the signs of slight reserve with which she spoke to her husband. Он видел первую встречу мужа с женою и заметил с проницательностью влюбленного признак легкого стеснения, с которым она говорила с мужем.
"No, she does not love him and cannot love him," he decided to himself. "Нет, она не любит и не может любить его", -решил он сам с собою.
At the moment when he was approaching Anna Arkadyevna he noticed too with joy that she was conscious of his being near, and looked round, and seeing him, turned again to her husband. Еще в то время, как он подходил к Анне Аркадьевне сзади, он заметил с радостью, что она чувствовала его приближение и оглянулась было и, узнав его, опять обратилась к мужу.
"Have you passed a good night?" he asked, bowing to her and her husband together, and leaving it up to Alexey Alexandrovitch to accept the bow on his own account, and to recognize it or not, as he might see fit. -- Хорошо ли вы провели ночь? -- сказал он, наклоняясь пред нею и пред мужем вместе и предоставляя Алексею Александровичу принять этот поклон на свой счет и узнать его или не узнать, как ему будет угодно.
"Thank you, very good," she answered. -- Благодарю вас, очень хорошо, -- отвечала она.
Her face looked weary, and there was not that play of eagerness in it, peeping out in her smile and her eyes; but for a single instant, as she glanced at him, there was a flash of something in her eyes, and although the flash died away at once, he was happy for that moment. Лицо ее казалось усталым, и не было на нем той игры бросившегося то в улыбку, то в глаза оживления; но на одно мгновение при взгляде на него что-то мелькнуло в ее глазах, и, несмотря на то, что огонь этот сейчас же потух, он был счастлив этим мгновением.
She glanced at her husband to find out whether he knew Vronsky. Она взглянула на мужа, чтоб узнать, знает ли он Вронского.
Alexey Alexandrovitch looked at Vronsky with displeasure, vaguely recalling who this was. Алексей Александрович смотрел на Вронского с неудовольствием, рассеянно вспоминая, кто это.
Vronsky's composure and self-confidence here struck, like a scythe against a stone, upon the cold self-confidence of Alexey Alexandrovitch. Спокойствие и самоуверенность Вронского здесь, как коса на камень, наткнулись на холодную самоуверенность Алексея Александровича.
"Count Vronsky," said Anna. -- Граф Вронский, -- сказала Анна.
"Ah! -- А!
We are acquainted, I believe," said Alexey Alexandrovitch indifferently, giving his hand. "You set off with the mother and you return with the son," he said, articulating each syllable, as though each were a separate favor he was bestowing. "You're back from leave, I suppose?" he said, and without waiting for a reply, he turned to his wife in his jesting tone: "Well, were a great many tears shed at Moscow at parting?" Мы знакомы, кажется, -- равнодушно сказал Алексей Александрович, подавая руку. -- Туда ехала с матерью, а назад с сыном, -- сказал он, отчетливо выговаривая, как рублем даря каждым словом. -- Вы, верно, из отпуска? -- сказал он и, не дожидаясь ответа, обратился к жене своим шуточным тоном:-- Что ж, много слез было пролито в Москве при разлуке?
By addressing his wife like this he gave Vronsky to understand that he wished to be left alone, and, turning slightly towards him, he touched his hat; but Vronsky turned to Anna Arkadyevna. Обращением этим к жене он давал чувствовать Вронскому, что желает остаться один, и, повернувшись к нему, коснулся шляпы; но Вронский обратился к Анне Аркадьевне:
"I hope I may have the honor of calling on you," he said. -- Надеюсь иметь честь быть у вас, -- сказал он.
Alexey Alexandrovitch glanced with his weary eyes at Vronsky. Алексей Александрович усталыми глазами взглянул на Вронского.
"Delighted," he said coldly. "On Mondays we're at home. Most fortunate," he said to his wife, dismissing Vronsky altogether, "that I should just have half an hour to meet you, so that I can prove my devotion," he went on in the same jesting tone. -- Очень рад, -- сказал он холодно, -- по понедельникам мы принимаем. -- Затем, отпустив совсем Вронского, он сказал жене:-- И как хорошо, что у меня именно было полчаса времени, чтобы встретить тебя, и что я мог показать тебе свою нежность, -- продолжал он тем же шуточным тоном.
"You lay too much stress on your devotion for me to value it much," she responded in the same jesting tone, involuntarily listening to the sound of Vronsky's steps behind them. -- Ты слишком уже подчеркиваешь свою нежность, чтоб я очень ценила, -- сказала она тем же шуточным тоном, невольно прислушиваясь к звукам шагов Вронского, шедшего за ними.
"But what has it to do with me?" she said to herself, and she began asking her husband how Seryozha had got on without her. "Но что мне за дело?" -- подумала она и стала спрашивать у мужа, как без нее проводил время Сережа.
"Oh, capitally! -- О, прекрасно!
Mariette says he has been very good, And... I must disappoint you... but he has not missed you as your husband has. Mariette говорит, что он был мил очень и... я должен тебя огорчить... не скучал о тебе, не так, как твой муж.
But once more merci, my dear, for giving me a day. Но еще раз merci, мой друг, что подарила мне день.
Our dear Samovar will be delighted." (He used to call the Countess Lidia Ivanovna, well known in society, a samovar, because she was always bubbling over with excitement.) "She has been continually asking after you. Наш милый самовар будет в восторге... (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну за то, что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спрашивала.
And, do you know, if I may venture to advise you, you should go and see her today. И знаешь, если я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче.
You know how she takes everything to heart. Ведь у ней обо всем болит сердце.
Just now, with all her own cares, she's anxious about the Oblonskys being brought together." Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
The Countess Lidia Ivanovna was a friend of her husband's, and the center of that one of the coteries of the Petersburg world with which Anna was, through her husband, in the closest relations. Графиня Лидия Ивановна была друг ее мужа и центр одного из кружков петербургского света, с которым по мужу ближе всех была связана Анна.
"But you know I wrote to her?" -- Да ведь я писала ей.
"Still she'll want to hear details. -- Но ей все нужно подробно.
Go and see her, if you're not too tired, my dear. Съезди, если не устала, мой друг.
Well, Kondraty will take you in the carriage, while I go to my committee. Ну, тебе карету подаст Кондратий, а я еду в комитет.
I shall not be alone at dinner again," Alexey Alexandrovitch went on, no longer in a sarcastic tone. "You wouldn't believe how I've missed..." Опять буду обедать не один, -- продолжал Алексей Александрович уже не шуточным тоном. -- Ты не поверишь, как я привык...
And with a long pressure of her hand and a meaning smile, he put her in her carriage. И он, долго сжимая ей руку, с особенною улыбкой посадил ее в карету.
Chapter 32. XXXII.
The first person to meet Anna at home was her son. Первое лицо, встретившее Анну дома, был сын.
He dashed down the stairs to her, in spite of the governess's call, and with desperate joy shrieked: Он выскочил к ней по лестнице, несмотря на крик гувернантки, и с отчаянным восторгом кричал:
"Mother! mother!" "Мама, мама!"
Running up to her, he hung on her neck. Добежав до нее, он повис ей на шее.
"I told you it was mother!" he shouted to the governess. "I knew!" -- Я говорил вам, что мама!-- кричал он гувернантке. -- Я знал!
And her son, like her husband, aroused in Anna a feeling akin to disappointment. И сын, так же как и муж, произвел в Анне чувство, похожее на разочарованье.
She had imagined him better than he was in reality. Она воображала его лучше, чем он был в действительности.
She had to let herself drop down to the reality to enjoy him as he really was. Она была должна опуститься до действительности, чтобы наслаждаться им таким, ка-- ков он был.
But even as he was, he was charming, with his fair curls, his blue eyes, and his plump, graceful little legs in tightly pulled-up stockings. Но и такой, каков он был, он был прелестен с своими белокурыми кудрями, голубыми глазами и полными стройными ножками в туго натянутых чулках.
Anna experienced almost physical pleasure in the sensation of his nearness, and his caresses, and moral soothing, when she met his simple, confiding, and loving glance, and heard his na?ve questions. Анна испытывала почти физическое наслаждение в ощущении его близости и ласки и нравственное успокоение, когда встречала его простодушный, доверчивый и любящий взгляд и слушала его наивные вопросы.
Anna took out the presents Dolly's children had sent him, and told her son what sort of little girl was Tanya at Moscow, and how Tanya could read, and even taught the other children. Анна достала подарки, которые посылали дети Долли, и рассказала сыну, какая в Москве есть девочка Таня и как Таня эта умеет читать и учит даже других детей.
"Why, am I not so nice as she?" asked Seryozha. -- Что же, я хуже ее? -- спросил Сережа.
"To me you're nicer than anyone in the world." -- Для меня лучше всех на свете.
"I know that," said Seryozha, smiling. -- Я это знаю, -- сказал Сережа, улыбаясь.
Anna had not had time to drink her coffee when the Countess Lidia Ivanovna was announced. Еще Анна не успела напиться кофе, как доложили про графиню Лидию Ивановну.
The Countess Lidia Ivanovna was a tall, stout woman, with an unhealthily sallow face and splendid, pensive black eyes. Графиня Лидия Ивановна была высокая полная женщина с нездорово-желтым цветом лица и прекрасными задумчивыми черными глазами.
Anna liked her, but today she seemed to be seeing her for the first time with all her defects. Анна любила ее, но нынче она как будто в первый раз увидела ее со всеми ее недостатками.
"Well, my dear, so you took the olive branch?" inquired Countess Lidia Ivanovna, as soon as she came into the room. -- Ну что, мой друг, снесли оливковую ветвь? -спросила графиня Лидия Ивановна, только что вошла в комнату.
"Yes, it's all over, but it was all much less serious than we had supposed," answered Anna. "My belle-soeur is in general too hasty." -- Да, все это кончилось, но все это и было не так важно, как мы думали, -- отвечала Анна. -Вообще моя belle soeur слишком решительна.
But Countess Lidia Ivanovna, though she was interested in everything that did not concern her, had a habit of never listening to what interested her; she interrupted Anna: Но графиня Лидия Ивановна, всем до нее не касавшимся интересовавшаяся, имела привычку никогда не слушать того, что ее интересовало; она перебила Анну
"Yes, there's plenty of sorrow and evil in the world. I am so worried today." -- Да, много горя и зла на свете, а я так измучена нынче.
"Oh, why?" asked Anna, trying to suppress a smile. -- А что? -- спросила Анна, стараясь удержать улыбку.
"I'm beginning to be weary of fruitlessly championing the truth, and sometimes I'm quite unhinged by it. -- Я начинаю уставать от напрасного ломания копий за правду и иногда совсем развинчиваюсь.
The Society of the Little Sisters" (this was a religiously-patriotic, philanthropic institution) "was going splendidly, but with these gentlemen it's impossible to do anything," added Countess Lidia Ivanovna in a tone of ironical submission to destiny. "They pounce on the idea, and distort it, and then work it out so pettily and unworthily. Дело сестричек (это было филантропическое, религиозно-патриотическое учреждение) пошло было прекрасно, но с этими господами ничего невозможно сделать, -- прибавила графиня Лидия Ивановна с насмешливою покорностью судьбе. -Они ухватились за мысль, изуродовали ее и потом обсуждают так мелко и ничтожно.
Two or three people, your husband among them, understand all the importance of the thing, but the others simply drag it down. Два-три человека, ваш муж в том числе, понимают все значение этого дела, а другие только роняют.
Yesterday Pravdin wrote to me..." Вчера мне пишет Правдин...
Pravdin was a well-known Panslavist abroad, and Countess Lidia Ivanovna described the purport of his letter. Правдин был известный панславист за границей, и графиня Лидия Ивановна рассказала содержание письма.
Then the countess told her of more disagreements and intrigues against the work of the unification of the churches, and departed in haste, as she had that day to be at the meeting of some society and also at the Slavonic committee. Затем графиня рассказала еще неприятности и козни против дела соединения церквей и уехала торопясь, как ей в этот день приходилось быть еще на заседании одного общества и в Славянском комитете.
"It was all the same before, of course; but why was it I didn't notice it before?" Anna asked herself. "Or has she been very much irritated today? "Ведь все это было и прежде; но отчего я не замечала этого прежде? -- сказала себе Анна. -Или очень раздражена нынче?
It's really ludicrous; her object is doing good; she a Christian, yet she's always angry; and she always has enemies, and always enemies in the name of Christianity and doing good." А в самом деле, смешно: цель добродетель, она христианка, а она все сердится всь у нее враги и всь враги по христианству и добродетели".
After Countess Lidia Ivanovna another friend came, the wife of a chief secretary, who told her all the news of the town. После графини Лидии Ивановны приехала приятельница, жена директора, и рассказала все городские новости.
At three o'clock she too went away, promising to come to dinner. В три часа и она уехала, обещаясь приехать к обеду.
Alexey Alexandrovitch was at the ministry. Алексей Александрович был в министерстве.
Anna, left alone, spent the time till dinner in assisting at her son's dinner (he dined apart from his parents) and in putting her things in order, and in reading and answering the notes and letters which had accumulated on her table. Оставшись одна, Анна дообеденное время употребила на то, чтобы присутствовать при обеде сына (он обедал отдельно) и чтобы привести в порядок свои вещи, прочесть и ответить на записки и письма, которые у нее скопились на столе.
The feeling of causeless shame, which she had felt on the journey, and her excitement, too, had completely vanished. Чувство беспричинного стыда, которое она испытывала дорогой, и волнение совершенно исчезли.
In the habitual conditions of her life she felt again resolute and irreproachable. В привычных условиях жизни она чувствовала себя опять твердою и безупречною.
She recalled with wonder her state of mind on the previous day. Она с удивлением вспомнила свое вчерашнее состояние.
"What was it? "Что же было?
Nothing. Ничего.
Vronsky said something silly, which it was easy to put a stop to, and I answered as I ought to have done. Вронский сказал глупость, которой легко положить конец, и я ответила так, как нужно было.
To speak of it to my husband would be unnecessary and out of the question. Говорить об этом мужу не надо и нельзя.
To speak of it would be to attach importance to what has no importance." Говорить об этом -- значит придавать важность тому, что ее не имеет".
She remembered how she had told her husband of what was almost a declaration made her at Petersburg by a young man, one of her husband's subordinates, and how Alexey Alexandrovitch had answered that every woman living in the world was exposed to such incidents, but that he had the fullest confidence in her tact, and could never lower her and himself by jealousy. Она вспомнила, как она рассказала почти признание, которое ей сделал в Петербурге молодой подчиненный ее мужа, и как Алексей Александрович ответил, что, живя в свете, всякая женщина может подвергнуться этому, но что он доверяется вполне ее такту и никогда не позволит себе унизить ее и себя до ревности.
"So then there's no reason to speak of it? "Стало быть, незачем говорить?
And indeed, thank God, there's nothing to speak of," she told herself. Да, слава богу, и нечего говорить", -- сказала она себе.
Chapter 33. XXXIII.
Alexey Alexandrovitch came back from the meeting of the ministers at four o'clock, but as often happened, he had not time to come in to her. Алексей Александрович вернулся из министерства в четыре часа, но, как это часто бывало, не успел войти к ней.
He went into his study to see the people waiting for him with petitions, and to sign some papers brought him by his chief secretary. Он прошел в кабинет принимать дожидавшихся просителей и подписать некоторые бумаги, принесенные правителем дел.
At dinner time (there were always a few people dining with the Karenins) there arrived an old lady, a cousin of Alexey Alexandrovitch, the chief secretary of the department and his wife, and a young man who had been recommended to Alexey Alexandrovitch for the service. К обеду (всегда человека три обедали у Карениных) приехали: старая кузина Алексея Александровича, директор департамента с женой и один молодой человек, рекомендованный Алексею Александровичу на службу.
Anna went into the drawing room to receive these guests. Анна вышла в гостиную, чтобы занимать их.
Precisely at five o'clock, before the bronze Peter the First clock had struck the fifth stroke, Alexey Alexandrovitch came in, wearing a white tie and evening coat with two stars, as he had to go out directly after dinner. Ровно в пять часов бронзовые часы Петра I не успели добить пятого удара, как вышел Алексей Александрович в белом галстуке и во фраке с двумя звездами, так как сейчас после обеда ему надо было ехать.
Every minute of Alexey Alexandrovitch's life was portioned out and occupied. Каждая минута жизни Алексея Александровича была занята и распределена.
And to make time to get through all that lay before him every day, he adhered to the strictest punctuality. И для того чтоб успевать сделать то, что ему предстояло каждый день, он держался строжайшей аккуратности.
"Unhasting and unresting," was his motto. "Без поспешности и без отдыха" -- было его девизом.
He came into the dining hall, greeted everyone, and hurriedly sat down, smiling to his wife. Он вошел в залу, раскланялся со всеми и поспешно сел, улыбаясь жене.
"Yes, my solitude is over. -- Да, кончилось мое уединение.
You wouldn't believe how uncomfortable" (he laid stress on the word uncomfortable) "it is to dine alone." Ты не поверишь, как неловко (он ударил на слове неловко) обедать одному.
At dinner he talked a little to his wife about Moscow matters, and, with a sarcastic smile, asked her after Stepan Arkadyevitch; but the conversation was for the most part general, dealing with Petersburg official and public news. За обедом он поговорил с женой о московских делах с насмешливою улыбкой спрашивал о Степане Аркадьиче; но разговор шел преимущественно общий, о петербургских служебных и общественных делах.
After dinner he spent half an hour with his guests, and again, with a smile, pressed his wife's hand, withdrew, and drove off to the council. После обеда он провел полчаса с гостями и, опять с улыбкой пожал руку жене, вышел и уехал в совет.
Anna did not go out that evening either to the Princess Betsy Tverskaya, who, hearing of her return, had invited her, nor to the theater, where she had a box for that evening. Анна не поехала в этот раз ни к княгине Бетси Тверской, которая, узнав о ее приезде, звала ее вечером, ни в театр, где нынче была у нее ложа.
She did not go out principally because the dress she had reckoned upon was not ready. Она не поехала преимущественно потому, что платье, на которое она рассчитывала, было не готово.
Altogether, Anna, on turning, after the departure of her guests, to the consideration of her attire, was very much annoyed. Вообще, занявшись после отъезда гостей своим туалетом, Анна была очень раздосадована.
She was generally a mistress of the art of dressing well without great expense, and before leaving Moscow she had given her dressmaker three dresses to transform. Пред отъездом в Москву она, вообще мастерица одеваться не очень дорого, отдала модистке для переделки три платья.
The dresses had to be altered so that they could not be recognized, and they ought to have been ready three days before. Платье нужно было так переделать, чтоб их нельзя было узнать и они должны были быть готовы уже три дня тому назад.
It appeared that two dresses had not been done at all, while the other one had not been altered as Anna had intended. Оказалось, что два платья были совсем не готовы, а одно переделано не так, как того хотела Анна.
The dressmaker came to explain, declaring that it would be better as she had done it, and Anna was so furious that she felt ashamed when she thought of it afterwards. Модистка приехала объясняться, утверждая, что так будет лучше, и Анна разгорячилась так, что ей потом совестно было вспоминать.
To regain her serenity completely she went into the nursery, and spent the whole evening with her son, put him to bed herself, signed him with the cross, and tucked him up. Чтобы совершенно успокоиться, она пошла в детскую и весь вечер провела с сыном, сама уложила его спать, перекрестила и покрыла его одеялом.
She was glad she had not gone out anywhere, and had spent the evening so well. Она рада была, что не поехала никуда и так хорошо провела этот вечер.
She felt so light-hearted and serene, she saw so clearly that all that had seemed to her so important on her railway journey was only one of the common trivial incidents of fashionable life, and that she had no reason to feel ashamed before anyone else or before herself. Ей так легко и спокойно было, так ясно она видела, что все, что ей на железной дороге представлялось столь значительным, был только один из обычных ничтожных случаев светской жизни и что ей ни пред кем, ни пред собой стыдиться нечего.
Anna sat down at the hearth with an English novel and waited for her husband. Анна села у камина с английским романом и ждала мужа.
Exactly at half-past nine she heard his ring, and he came into the room. Ровно в половине десятого послышался его звонок, и он вошел в комнату.
"Here you are at last!" she observed, holding out her hand to him. -- Наконец-то ты!-- сказала она, протягивая ему руку.
He kissed her hand and sat down beside her. Он поцеловал ее руку и подсел к ней.
"Altogether then, I see your visit was a success," he said to her. -- Вообще я вижу, что поездка твоя удалась, -сказал он ей.
"Oh, yes," she said, and she began telling him about everything from the beginning: her journey with Countess Vronskaya, her arrival, the accident at the station. -- Да, очень, -- отвечала она и стала рассказывать ему все сначала: свое путешествие с Вронскою, свой приезд, случай на железной дороге.
Then she described the pity she had felt, first for her brother, and afterwards for Dolly. Потом рассказала свое впечатление жалости к брату сначала, потом к Долли.
"I imagine one cannot exonerate such a man from blame, though he is your brother," said Alexey Alexandrovitch severely. -- Я не полагаю, чтобы можно было извинять такого человека, хотя он и твой брат, -- сказал Алексей Александрович строго.
Anna smiled. Анна улыбнулась.
She knew that he said that simply to show that family considerations could not prevent him from expressing his genuine opinion. Она поняла, что он сказал это именно затем, чтобы показать, что соображения родства не могут остановить его в высказывании своего искреннего мнения.
She knew that characteristic in her husband, and liked it. Она знала эту черту в своем муже и любила ее.
"I am glad it has all ended so satisfactorily, and that you are back again," he went on. "Come, what do they say about the new act I have got passed in the council?" -- Я рад, что все кончилось благополучно и что ты приехала, -- продолжал он. -- Ну, что говорят там про новое положение, которое я провел в совете?
Anna had heard nothing of this act, And she felt conscience-stricken at having been able so readily to forget what was to him of such importance. Анна ничего не слышала об этом положении, и ей стало совестно, что она так легко могла забыть о том, что для него было так важно.
"Here, on the other hand, it has made a great sensation," he said, with a complacent smile. -- Здесь, напротив, это наделало много шума, -сказал он с самодовольною улыбкой.
She saw that Alexey Alexandrovitch wanted to tell her something pleasant to him about it, and she brought him by questions to telling it. Она видела, что Алексей Александрович хотел что-то сообщить ей приятное для себя об этом деле, и она вопросами навела его на рассказ.
With the same complacent smile he told her of the ovations he had received in consequence of the act he had passed. Он с тою же самодовольною улыбкой рассказал об овациях, которые были сделаны ему вследствие этого проведенного положения.
"I was very, very glad. -- Я очень, очень был рад.
It shows that at last a reasonable and steady view of the matter is becoming prevalent among us." Это доказывает, что, наконец, у нас начинает устанавливаться разумный и твердый взгляд на это дело.
Having drunk his second cup of tea with cream, and bread, Alexey Alexandrovitch got up, and was going towards his study. Допив со сливками и хлебом свой второй стакан чая, Алексей Александрович встал и пошел в свой кабинет.
"And you've not been anywhere this evening? You've been dull, I expect?" he said. -- А ты никуда не поехала; тебе, верно, скучно было? -- сказал он.
"Oh, no!" she answered, getting up after him and accompanying him across the room to his study. "What are you reading now?" she asked. -- О нет!-- отвечала она, встав за ним и провожая его чрез залу в кабинет. -- Что же ты читаешь теперь? -- спросила она.
"Just now I'm reading Duc de Lille, _Po?sie des Enfers, " he answered. "A very remarkable book." -- Теперь я читаю Duc de Lille, "Poesie des enfers", -- отвечал он. -- Очень замечательная книга.
Anna smiled, as people smile at the weaknesses of those they love, and, putting her hand under his, she escorted him to the door of the study. Анна улыбнулась, как улыбаются слабостям любимых людей, и, положив свою руку под его, проводила его до дверей кабинета.
She knew his habit, that had grown into a necessity, of reading in the evening. Она знала его привычку, сделавшуюся необходимостью, вечером читать.
She knew, too, that in spite of his official duties, which swallowed up almost the whole of his time, he considered it his duty to keep up with everything of note that appeared in the intellectual world. Она знала, что, несмотря на поглощавшие почти все время служебные обязанности, он считал своим долгом следить за всем замечательным, появлявшимся в умственной сфере.
She knew, too, that he was really interested in books dealing with politics, philosophy, and theology, that art was utterly foreign to his nature; but, in spite of this, or rather, in consequence of it, Alexey Alexandrovitch never passed over anything in the world of art, but made it his duty to read everything. Она знала тоже, что действительно его интересовали книги политические, философские, богословские, что искусство было по его натуре совершенно чуждо ему, но что, несмотря на это, или лучше вследствие этого, Алексей Александрович не пропускал ничего того, что делало шум в этой области, и считал своим долгом все читать.
She knew that in politics, in philosophy, in theology, Alexey Alexandrovitch often had doubts, and made investigations; but on questions of art and poetry, and, above all, of music, of which he was totally devoid of understanding, he had the most distinct and decided opinions. Она знала, что в области политики, философии, богословия Алексей Александрович сомневался или отыскивал; но в вопросах искусства и поэзии, в особенности музыки, понимания которой он был совершенно лишен, у него были самые определенные и твердые мнения.
He was fond of talking about Shakespeare, Raphael, Beethoven, of the significance of new schools of poetry and music, all of which were classified by him with very conspicuous consistency. Он любил говорить о Шекспире, Рафаэле, Бетховене, о значении новых школ поэзии и музыки, которые все были у него распределены с очень ясною последовательностью.
"Well, God be with you," she said at the door of the study, where a shaded candle and a decanter of water were already put by his armchair. "And I'll write to Moscow." -- Ну, и бог с тобой, -- сказала она у двери кабинета, где уже были приготовлены ему абажур на свече и графин воды у кресла. -- А я напишу в Москву.
He pressed her hand, and again kissed it. Он пожал ей руку и опять поцеловал ее.
"All the same he's a good man; truthful, good-hearted, and remarkable in his own line," Anna said to herself going back to her room, as though she were defending him to someone who had attacked him and said that one could not love him. "But why is it his ears stick out so strangely? "Все-таки он хороший человек, правдивый, добрый и замечательный в своей сфере, -говорила себе Анна, вернувшись к себе, как будто защищая его пред кем-то, кто обвинял его и говорил, что его нельзя любить. -- Но что это уши у него так странно выдаются!
Or has he had his hair cut?" Или он обстригся?"
Precisely at twelve o'clock, when Anna was still sitting at her writing table, finishing a letter to Dolly, she heard the sound of measured steps in slippers, and Alexey Alexandrovitch, freshly washed and combed, with a book under his arm, came in to her. Ровно в двенадцать, когда Анна еще сидела за письменным столом, дописывая письмо к Долли, послышались ровные шаги в туфлях, и Алексей Александрович, вымытый, причесанный, с книгою под мышкой, подошел к ней.
"It's time, it's time," said he, with a meaning smile, and he went into their bedroom. -- Пора, пора, -- сказал он, особенно улыбаясь, и прошел в спальню.
"And what right had he to look at him like that?" thought Anna, recalling Vronsky's glance at Alexey Alexandrovitch. "И какое право имел он так смотреть на него?" -подумала Анна, вспоминая взгляд Вронского на Алексея Александровича.
Undressing, she went into the bedroom; but her face had none of the eagerness which, during her stay in Moscow, had fairly flashed from her eyes and her smile; on the contrary, now the fire seemed quenched in her, hidden somewhere far away. Раздевшись, она вошла в спальню, но на лице ее не только не было того оживления, которое в бытность ее в Москве так и брызгало из ее глаз и улыбки: напротив, теперь огонь казался потушенным в ней или где-то далеко припрятанным.
Chapter 34. XXXIV.
When Vronsky went to Moscow from Petersburg, he had left his large set of rooms in Morskaia to his friend and favorite comrade Petritsky. Уезжая из Петербурга, Вронский оставил свою большую квартиру на Морской приятелю и любимому товарищу Петрицкому.
Petritsky was a young lieutenant, not particularly well-connected, and not merely not wealthy, but always hopelessly in debt. Towards evening he was always drunk, and he had often been locked up after all sorts of ludicrous and disgraceful scandals, but he was a favorite both of his comrades and his superior officers. Петрицкий был молодой поручик, не особенно знатный и не только не богатый, но кругом в долгах, к вечеру всегда пьяный и часто за разные и смешные и грязные истории попадавший на гауптвахту, но любимый и товарищами и начальством.
On arriving at twelve o'clock from the station at his flat, Vronsky saw, at the outer door, a hired carriage familiar to him. Подъезжая в двенадцатом часу с железной дороги к своей квартире, Вронский увидал у подъезда знакомую ему извозчичью карету.
While still outside his own door, as he rang, he heard masculine laughter, the lisp of a feminine voice, and Petritsky's voice. Из-за двери еще на свой звонок он услыхал хохот мужчин и лепет женского голоса и крик Петрицкого:
"If that's one of the villains, don't let him in!" "Если кто из злодеев, то не пускать!"
Vronsky told the servant not to announce him, and slipped quietly into the first room. Вронский не велел денщику говорить о себе и потихоньку вошел в первую комнату.
Baroness Shilton, a friend of Petritsky's, with a rosy little face and flaxen hair, resplendent in a lilac satin gown, and filling the whole room, like a canary, with her Parisian chatter, sat at the round table making coffee. Баронесса Шильтон, приятельница Петрицкого, блестя лиловым атласом платья и румяным белокурым личиком и, как канарейка, наполняя всю комнату своим парижским говором, сидела пред круглым столом, варя кофе.
Petritsky, in his overcoat, and the cavalry captain Kamerovsky, in full uniform, probably just come from duty, were sitting each side of her. Петрицкий в пальто и ротмистр Камеровский в полной форме, вероятно со службы, сидели вокруг нее.
"Bravo! -- Браво!
Vronsky!" shouted Petritsky, jumping up, scraping his chair. "Our host himself! Вронский!-- закричал Петрицкий, вскакивая и гремя стулом. -- Сам хозяин!
Baroness, some coffee for him out of the new coffee pot. Баронесса, кофею ему из нового кофейника.
Why, we didn't expect you! Вот не ждали!
Hope you're satisfied with the ornament of your study," he said, indicating the baroness. "You know each other, of course?" Надеюсь, ты доволен украшением твоего кабинета, -- сказал он, указывая на баронессу. -Вы ведь знакомы?
"I should think so," said Vronsky, with a bright smile, pressing the baroness's little hand. "What next! I'm an old friend." -- Еще бы!-- сказал Вронский, весело улыбаясь и пожимая маленькую ручку баронессы. -- Как же! старый друг.
"You're home after a journey," said the baroness, "so I'm flying. -- Вы домой с дороги, -- сказала баронесса, -- так я бегу.
Oh, I'll be off this minute, if I'm in the way." Ах, я уеду сию минуту, если я мешаю.
"You're home, wherever you are, baroness," said Vronsky. "How do you do, Kamerovsky?" he added, coldly shaking hands with Kamerovsky. -- Вы дома там, где вы, баронесса, -- сказал Вронский. -- Здравствуй, Камеровский, -прибавил он, холодно пожимая руку Камеровского.
"There, you never know how to say such pretty things," said the baroness, turning to Petritsky. -- Вот вы никогда не умеете говорить такие хорошенькие вещи, -- обратилась баронесса к Петрицкому.
"No; what's that for? -- Нет, отчего же?
After dinner I say things quite as good." После обеда и я скажу не хуже.
"After dinner there's no credit in them? -- Да после обеда нет заслуги!
Well, then, I'll make you some coffee, so go and wash and get ready," said the baroness, sitting down again, and anxiously turning the screw in the new coffee pot. "Pierre, give me the coffee," she said, addressing Petritsky, whom she called Pierre as a contraction of his surname, making no secret of her relations with him. "I'll put it in." Ну, так я вам дам кофею, идите умывайтесь и убирайтесь, -- сказала баронесса, опять садясь и заботливо поворачивая винтик в новом кофейнике. -- Пьер, дайте кофе, -- обратилась она к Петрицкому, которого она называла Пьер, по его фамилии Петрицкий, не скрывая своих отношений с ним. -- Я прибавлю.
"You'll spoil it!" -- Испортите.
"No, I won't spoil it! -- Нет, не испорчу!
Well, and your wife?" said the baroness suddenly, interrupting Vronsky's conversation with his comrade. "We've been marrying you here. Ну, а ваша жена? -- сказала вдруг баронесса, перебивая разговор Вронского с товарищем. -Мы здесь женили вас.
Have you brought your wife?" Привезли вашу жену?
"No, baroness. -- Нет, баронесса.
I was born a Bohemian, and a Bohemian I shall die." Я рожден цыганом и умру цыганом.
"So much the better, so much the better. -- Тем лучше, тем лучше.
Shake hands on it." Давайте руку.
And the baroness, detaining Vronsky, began telling him, with many jokes, about her last new plans of life, asking his advice. И баронесса, не отпуская Вронского, стала ему рассказывать, пересыпая шутками, свои последние планы жизни и спрашивать его совета.,
"He persists in refusing to give me a divorce! -- Он все не хочет давать мне развода!
Well, what am I to do?" (_He_ was her husband.) "Now I want to begin a suit against him. Ну что мне делать? (Он был муж ее.) Я теперь хочу процесс начинать.
What do you advise? Как вы мне посоветуете?
Kamerovsky, look after the coffee; it's boiling over. You see, I'm engrossed with business! Камеровский, смотрите, же за кофеем -- ушел; вы видите, я занята делами!
I want a lawsuit, because I must have my property. Я хочу процесс, потому что состояние мне нужно мое.
Do you understand the folly of it, that on the pretext of my being unfaithful to him," she said contemptuously, "he wants to get the benefit of my fortune." Вы понимаете ли эту глупость, что я ему будто бы неверна, -- с презрением сказала она, -- и от этого он хочет пользоваться моим имением.
Vronsky heard with pleasure this light-hearted prattle of a pretty woman, agreed with her, gave her half-joking counsel, and altogether dropped at once into the tone habitual to him in talking to such women. Вронский слушал с удовольствием этот веселый лепет хорошенькой женщины, поддакивал ей, давал полушутливые советы и вообще тотчас же принял свой привычный тон обращения с этого рода женщинами.
In his Petersburg world all people were divided into utterly opposed classes. В его петербургском мире все люди разделялись на два совершенно противоположные сорта.
One, the lower class, vulgar, stupid, and, above all, ridiculous people, who believe that one husband ought to live with the one wife whom he has lawfully married; that a girl should be innocent, a woman modest, and a man manly, self-controlled, and strong; that one ought to bring up one's children, earn one's bread, and pay one's debts; and various similar absurdities. Один низший сорт: пошлые, глупые и, главное, смешные люди, которые веруют в то, что одному мужу надо жить с одною женой, с которою он обвенчан, что девушке надо быть невинною, женщине стыдливою, мужчине мужественным, воздержанным и твердым, что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб, платить долги, -- и разные тому подобные глупости.
This was the class of old-fashioned and ridiculous people. Это был сорт людей старомодных и смешных.
But there was another class of people, the real people. To this class they all belonged, and in it the great thing was to be elegant, generous, plucky, gay, to abandon oneself without a blush to every passion, and to laugh at everything else. Но был другой сорт людей, настоящих, к которому они все принадлежали, в котором надо быть, главное, элегантным, красивым, великодушным, смелым, веселым, отдаваться всякой страсти не краснея и над всем остальным смеяться.
For the first moment only, Vronsky was startled after the impression of a quite different world that he had brought with him from Moscow. But immediately as though slipping his feet into old slippers, he dropped back into the light-hearted, pleasant world he had always lived in. Вронский только в первую минуту был ошеломлен после впечатлений совсем другого мира, привезенных им из Москвы, но тотчас же, как будто всунул ноги в старые туфли, он вошел в свой прежний веселый и приятный мир.
The coffee was never really made, but spluttered over every one, and boiled away, doing just what was required of it—that is, providing much cause for much noise and laughter, and spoiling a costly rug and the baroness's gown. Кофе так и не сварился, а обрызгал всех и ушел и произвел именно то самое, что было нужно, то есть подал повод к шуму и смеху и залил дорогой ковер и платье баронессы.
"Well now, good-bye, or you'll never get washed, and I shall have on my conscience the worst sin a gentleman can commit. -- Ну, теперь прощайте, а то вы никогда не умоетесь, и на моей совести будет главное преступление порядочного человека, нечистоплотность.
So you would advise a knife to his throat?" Так вы советуете нож к горлу?
"To be sure, and manage that your hand may not be far from his lips. -- Непременно, и так, чтобы ваша ручка была поближе от его губ.
He'll kiss your hand, and all will end satisfactorily," answered Vronsky. Он поцелует вашу ручку, и все кончится благополучно, -- отвечал Вронский.
"So at the Francais!" and, with a rustle of her skirts, she vanished. -- Так нынче во Французском!-- И, зашумев платьем, она исчезла.
Kamerovsky got up too, and Vronsky, not waiting for him to go, shook hands and went off to his dressing room. Камеровский поднялся тоже, а Вронский, не дожидаясь его ухода, подал ему руку и отправился в уборную.
While he was washing, Petritsky described to him in brief outlines his position, as far as it had changed since Vronsky had left Petersburg. Пока он умывался, Петрицкий описал ему в кратких чертах свое положение, насколько оно изменилось после отъезда Вронского.
No money at all. Денег нет ничего.
His father said he wouldn't give him any and pay his debts. Отец сказал, что не даст и не заплатит долгов.
His tailor was trying to get him locked up, and another fellow, too, was threatening to get him locked up. Портной хочет посадить, и другой тоже непременно грозит посадить.
The colonel of the regiment had announced that if these scandals did not cease he would have to leave. Полковой командир объявил, что если эти скандалы не прекратятся, то надо выходить.
As for the baroness, he was sick to death of her, especially since she'd taken to offering continually to lend him money. But he had found a girl--he'd show her to Vronsky -- a marvel, exquisite, in the strict Oriental style, "genre of the slave Rebecca, don't you know." Баронесса надоела, как горькая редька, особенно тем, что все хочет давать деньги; а есть одна, он ее покажет Вронскому, чудо, прелесть, в восточном строгом стиле, "genre рабыни Ребекки, понимаешь".
He'd had a row, too, with Berkoshov, and was going to send seconds to him, but of course it would come to nothing. С Беркошевым тоже вчера разбранился, и он хотел прислать секундантов, но, разумеется, ничего не выйдет.
Altogether everything was supremely amusing and jolly. Вообще же все превосходно и чрезвычайно весело.
And, not letting his comrade enter into further details of his position, Petritsky proceeded to tell him all the interesting news. И, не давая товарищу углубляться в подробности своего положения, Петрицкий пустился рассказывать ему все интересные новости.
As he listened to Petritsky's familiar stories in the familiar setting of the rooms he had spent the last three years in, Vronsky felt a delightful sense of coming back to the careless Petersburg life that he was used to. Слушая столь знакомые рассказы Петрицкого в столь знакомой обстановке своей трехлетней квартиры, Вронский испытывал приятное чувство возвращения к привычной и беззаботной петербургской жизни.
"Impossible!" he cried, letting down the pedal of the washing basin in which he had been sousing his healthy red neck. "Impossible!" he cried, at the news that Laura had flung over Fertinghof and had made up to Mileev. "And is he as stupid and pleased as ever? -- Не может быть! -- закричал он, отпустив педаль умывальника, которым он обливал свою красную здоровую шею. -- Не может быть!-- закричал он при известии о том, что Лора сошлась с Милеевым и бросила Фертингофа. -- И он все так же глуп и доволен?
Well, and how's Buzulukov?" Ну, а Бузулуков что?
"Oh, there is a tale about Buzulukov -- simply lovely!" cried Petritsky. "You know his weakness for balls, and he never misses a single court ball. -- Ах, с Бузулуковым была история -- прелесть! -закричал Петрицкий... -- Ведь его страсть -- балы, и он ни одного придворного бала не пропускает.
He went to a big ball in a new helmet. Отправился он на большой бал в новой каске.
Have you seen the new helmets? Ты видел новые каски?
Very nice, lighter. Очень хороши, легче.
Well, so he's standing.... Только стоит он...
No, I say, do listen." Нет, ты слушай.
"I am listening," answered Vronsky, rubbing himself with a rough towel. -- Да я слушаю, -- растираясь мохнатым полотенцем, отвечал Вронский.
"Up comes the Grand Duchess with some ambassador or other, and, as ill-luck would have it, she begins talking to him about the new helmets. -- Проходит великая княгиня с каким-то послом, на его беду зашел у них разговор о новых касках.
The Grand Duchess positively wanted to show the new helmet to the ambassador. Великая княгиня и хотела показать новую каску...
They see our friend standing there." (Petritsky mimicked how he was standing with the helmet.) "The Grand Duchess asked him to give her the helmet; he doesn't give it to her. Видят, наш голубчик стоит. (Петрицкий представил, как он стоит с каской.) Великая княгиня попросила подать себе каску, -- он не дает.
What do you think of that? Что такое?
Well, every one's winking at him, nodding, frowning--give it to her, do! Только ему мигают, кивают, хмурятся. Подай.
He doesn't give it to her. Не дает.
He's mute as a fish. Замер.
Only picture it!... Можешь себе представить...
Well, the...what's his name, whatever he was...tries to take the helmet from him...he won't give it up!... Только этот... как его... хочет уже взять у него каску... не дает!..
He pulls it from him, and hands it to the Grand Duchess. Он вырвал, подает великой княгине.
'Here, your Highness,' says he, 'is the new helmet.' "Вот это новая", -- говорит великая княгиня.
She turned the helmet the other side up, And -- just picture it! -- plop went a pear and sweetmeats out of it, two pounds of sweetmeats!... Повернула каску, и можешь себе представить, оттуда бух! груша, конфеты, два фунта конфет!..
He'd been storing them up, the darling!" Он это набрал, голубчик!
Vronsky burst into roars of laughter. Вронский покатился со смеху.
And long afterwards, when he was talking of other things, he broke out into his healthy laugh, showing his strong, close rows of teeth, when he thought of the helmet. И долго потом, говоря уже о другом, закатывался он своим здоровым смехом, выставляя свои крепкие сплошные зубы, когда вспоминал о каске.
Having heard all the news, Vronsky, with the assistance of his valet, got into his uniform, and went off to report himself. Узнав все новости, Вронский с помощью лакея оделся в мундир и поехал являться.
He intended, when he had done that, to drive to his brother's and to Betsy's and to pay several visits with a view to beginning to go into that society where he might meet Madame Karenina. Явившись, он намерен был съездить к брату, к Бетси и сделать несколько визитов с тем, чтоб начать ездить в тот свет, где бы он мог встречать Каренину.
As he always did in Petersburg, he left home not meaning to return till late at night. Как и всегда в Петербурге, он выехал из дома с тем, чтобы не возвращаться до поздней ночи.
Chapter 1. I.
At the end of the winter, in the Shtcherbatskys' house, a consultation was being held, which was to pronounce on the state of Kitty's health and the measures to be taken to restore her failing strength. В конце зимы в доме Щербацких происходил консилиум, долженствовавший решить, в каком положении находится здоровье Кити и что нужно предпринять для восстановления ее ослабевающих сил.
She had been ill, and as spring came on she grew worse. Она была больна, и с приближением весны здоровье ее становилось хуже.
The family doctor gave her cod liver oil, then iron, then nitrate of silver, but as the first and the second and the third were alike in doing no good, and as his advice when spring came was to go abroad, a celebrated physician was called in. Домашний доктор давал ей рыбий жир, потом железо, потом лапис, но так как ни то, ни другое, ни третье не помогало и так как он советовал от весны уехать за границу, то приглашен был знаменитый доктор.
The celebrated physician, a very handsome man, still youngish, asked to examine the patient. Знаменитый доктор, не старый еще, весьма красивый мужчина, потребовал осмотра больной.
He maintained, with peculiar satisfaction, it seemed, that maiden modesty is a mere relic of barbarism, and that nothing could be more natural than for a man still youngish to handle a young girl naked. Он с особенным удовольствием, казалось, настаивал на том, что девичья стыдливость есть только остаток варварства и что нет ничего естественнее, как то, чтоб еще не старый мужчина ощупывал молодую обнаженную девушку.
He thought it natural because he did it every day, and felt and thought, as it seemed to him, no harm as he did it and consequently he considered modesty in the girl not merely as a relic of barbarism, but also as an insult to himself. Он находил это естественным, потому что делал это каждый день и при этом ничего не чувствовал и не думал, как ему казалось, дурного, и поэтому стыдливость в девушке он считал не только остатком варварства, но и оскорблением себе.
There was nothing for it but to submit, since, although all the doctors had studied in the same school, had read the same books, and learned the same science, and though some people said this celebrated doctor was a bad doctor, in the princess's household and circle it was for some reason accepted that this celebrated doctor alone had some special knowledge, and that he alone could save Kitty. Надо было покориться, так как, несмотря на то, что все доктора учились в одной школе, по одним и тем же книгам, знали одну науку, и несмотря на то, что некоторые говорили, что этот знаменитый доктор был дурной доктор, в доме княгини и в ее кругу было признано почему-то, что этот знаменитый доктор один знает что-то особенное и один может спасти Кити.
After a careful examination and sounding of the bewildered patient, dazed with shame, the celebrated doctor, having scrupulously washed his hands, was standing in the drawing room talking to the prince. The prince frowned and coughed, listening to the doctor. После внимательного осмотра и постукиванья растерянной и ошеломленной от стыда больной знаменитый доктор, старательно вымыв свои руки, стоял в гостиной и говорил с князем Князь хмурился, покашливая, слушая доктора.
As a man who had seen something of life, and neither a fool nor an invalid, he had no faith in medicine, and in his heart was furious at the whole farce, specially as he was perhaps the only one who fully comprehended the cause of Kitty's illness. Он, как поживший, не глупый и не больной человек, не верил в медицину и в душе злился на всю эту комедию, тем более что едва ли не он один вполне понимал причину болезни Кити.
"Conceited blockhead!" he thought, as he listened to the celebrated doctor's chatter about his daughter's symptoms. "То-то пустобрех", -- думал он, применяя в мыслях это название из охотничьего словаря к знаменитому доктору и слушая его болтовню о признаках болезни дочери.
The doctor was meantime with difficulty restraining the expression of his contempt for this old gentleman, and with difficulty condescending to the level of his intelligence. Доктор между тем с трудом удерживал выражение презрения к этому старому баричу и с трудом спускался до низменности его понимания.
He perceived that it was no good talking to the old man, and that the principal person in the house was the mother. Он понимал, что с стариком говорить нечего и что глава в этом доме -- мать.
Before her he decided to scatter his pearls. Пред нею-то он намеревался рассыпать свой бисер.
At that instant the princess came into the drawing room with the family doctor. В это время княгиня вошла в гостиную с домашним доктором.
The prince withdrew, trying not to show how ridiculous he thought the whole performance. Князь отошел, стараясь не дать заметить, как ему смешна была вся эта комедия.
The princess was distracted, and did not know what to do. Княгиня была растеряна и не знала, что делать.
She felt she had sinned against Kitty. Она чувствовал себя виноватою пред Кити.
"Well, doctor, decide our fate," said the princess. "Tell me everything." -- Ну, доктор, решайте нашу судьбу, -- сказала княгиня. -- Говорите мне всь. --
"Is there hope?" she meant to say, but her lips quivered, and she could not utter the question. "Well, doctor?" "Есть ли надежда?" -- хотела она сказать, но губы ее задрожали, и она не могла выговорить этот вопрос. -- Ну что, доктор?..
"Immediately, princess. I will talk it over with my colleague, and then I will have the honor of laying my opinion before you." -- Сейчас, княгиня, переговорю с коллегой и тогда буду иметь честь доложить вам свое мнение.
"So we had better leave you?" -- Так нам вас оставить?
"As you please." -- Как вам будет угодно.
The princess went out with a sigh. Княгиня, вздохнув, вышла.
When the doctors were left alone, the family doctor began timidly explaining his opinion, that there was a commencement of tuberculous trouble, but...and so on. Когда доктора остались одни, домашний врач робко стал излагать свое мнение, состоящее в том, что есть начало туберкулезного процесса, но... и т. д.
The celebrated doctor listened to him, and in the middle of his sentence looked at his big gold watch. Знаменитый доктор слушал его и в середине его речи посмотрел на свои крупные золотые часы.
"Yes," said he. "But..." -- Так, -- сказал он. -- Но...
The family doctor respectfully ceased in the middle of his observations. Домашний врач замолк почтительно на середине речи
"The commencement of the tuberculous process we are not, as you are aware, able to define; till there are cavities, there is nothing definite. -- Определить, как вы знаете, начало туберкулезного процесса мы не можем; до появления каверн нет ничего определенного.
But we may suspect it. Но подозревать мы можем.
And there are indications; malnutrition, nervous excitability, and so on. И указание есть: дурное питание, нервное возбуждение и прочее.
The question stands thus: in presence of indications of tuberculous process, what is to be done to maintain nutrition?" Вопрос стоит так: при подозрении туберкулезного процесса что нужно сделать, чтобы поддержать питание?
"But, you know, there are always moral, spiritual causes at the back in these cases," the family doctor permitted himself to interpolate with a subtle smile. -- Но, ведь вы знаете, тут всегда скрываются нравственные, духовные причины, -- с тонкою улыбкой позволил себе вставить домашний доктор.
"Yes, that's an understood thing," responded the celebrated physician, again glancing at his watch. "Beg pardon, is the Yausky bridge done yet, or shall I have to drive around?" he asked. "Ah! it is. -- Да, это само собой разумеется, -- отвечал знаменитый доктор, опять взглянув на часы. -Виноват; что, поставлен ли Яузский мост, или надо все еще кругом объезжать? -- спросил он. -А! поставлен.
Oh, well, then I can do it in twenty minutes. Да, ну так я в двадцать минут могу быть.
So we were saying the problem may be put thus: to maintain nutrition and to give tone to the nerves. Так мы говорили, что вопрос так поставлен: поддержать питание и исправить нервы.
The one is in close connection with the other, one must attack both sides at once." Одно в связи с другим, надо действовать на обе стороны круга.
"And how about a tour abroad?" asked the family doctor. -- Но поездка за границу? -- спросил домашний доктор.
"I've no liking for foreign tours. -- Я враг поездок за границу.
And take note: if there is an early stage of tuberculous process, of which we cannot be certain, a foreign tour will be of no use. И изволите видеть: если есть начало туберкулезного процесса, чего мы знать не можем, то поездка за границу не поможет.
What is wanted is means of improving nutrition, and not for lowering it." Необходимо такое средство, которое бы поддерживало питание и не вредило.
And the celebrated doctor expounded his plan of treatment with Soden waters, a remedy obviously prescribed primarily on the ground that they could do no harm. И знаменитый доктор изложил свой план лечения водами Соденскими, при назначении которых главная цель, очевидно, состояла в том, что они повредить не могут.
The family doctor listened attentively and respectfully. Домашний доктор внимательно и почтительно выслушал.
"But in favor of foreign travel I would urge the change of habits, the removal from conditions calling up reminiscences. -- Но в пользу поездки за границу я бы выставил перемену привычек, удаление от условий, вызывающих воспоминания.
And then the mother wishes it," he added. И потом матери хочется, -- сказал он.
"Ah! -- А!
Well, in that case, to be sure, let them go. Only, those German quacks are mischievous.... Ну, в этом случае, что ж, пускай едут; только повредят эти немецкие шарлатаны...
They ought to be persuaded.... Надо, чтобы слушались...
Well, let them go then." Ну, так пускай едут.
He glanced once more at his watch. Он опять взглянул на часы.
"Oh! time's up already," And he went to the door. -- О! уже пора, -- и пошел к двери.
The celebrated doctor announced to the princess (a feeling of what was due from him dictated his doing so) that he ought to see the patient once more. Знаменитый доктор объявил княгине (чувство приличия подсказало это), что ему нужно видеть еще раз больную.
"What! another examination!" cried the mother, with horror. -- Как! еще раз осматривать!-- с ужасом воскликнула мать.
"Oh, no, only a few details, princess." -- О нет, мне некоторые подробности, княгиня.
"Come this way." -- Милости просим.
And the mother, accompanied by the doctor, went into the drawing room to Kitty. И мать, сопутствуемая доктором, вошла в гостиную к Кити.
Wasted and flushed, with a peculiar glitter in her eyes, left there by the agony of shame she had been put through, Kitty stood in the middle of the room. Исхудавшая и румяная, с особенным блеском в глазах вследствие перенесенного стыда, Кити стояла посреди комнаты.
When the doctor came in she flushed crimson, and her eyes filled with tears. Когда доктор вошел, она вспыхнула, и глаза ее наполнились слезами.
All her illness and treatment struck her as a thing so stupid, ludicrous even! Вся ее болезнь и леченье представлялись ей такою глупою, даже смешною вещью!
Doctoring her seemed to her as absurd as putting together the pieces of a broken vase. Лечение ее представлялось ей столь же смешным, как составление кусков разбитой вазы.
Her heart was broken. Сердце ее было разбито.
Why would they try to cure her with pills and powders? Что же они хотят лечить ее пилюлями и порошками?
But she could not grieve her mother, especially as her mother considered herself to blame. Но нельзя было оскорблять мать, тем более что мать считала себя виноватою.
"May I trouble you to sit down, princess?" the celebrated doctor said to her. -- Потрудитесь присесть, княжна, -- сказал знаменитый доктор.
He sat down with a smile, facing her, felt her pulse, and again began asking her tiresome questions. Он с улыбкой сел против нее, взял пульс и опять стал делать скучные вопросы.
She answered him, and all at once got up, furious. Она отвечала ему и вдруг, рассердившись, встала.
"Excuse me, doctor, but there is really no object in this. -- Извините меня, доктор, но это, право, ни к чему не поведет.
This is the third time you've asked me the same thing." Вы у меня по три раза то же самое спрашиваете.
The celebrated doctor did not take offense. Знаменитый доктор не обиделся.
"Nervous irritability," he said to the princess, when Kitty had left the room. "However, I had finished..." -- Болезненное раздражение, -- сказал он княгине когда Кити вышла. -- Впрочем, я кончил...
And the doctor began scientifically explaining to the princess, as an exceptionally intelligent woman, the condition of the young princess, and concluded by insisting on the drinking of the waters, which were certainly harmless. И доктор пред княгиней, как пред исключительно умною женщиной, научно определил положение княжны и заключил наставлением о том, как пить те воды, которые были не нужны.
At the question: Should they go abroad? the doctor plunged into deep meditation, as though resolving a weighty problem. На вопрос, ехать ли за границу, доктор углубился в размышления, как бы разрешая трудный вопрос.
Finally his decision was pronounced: they were to go abroad, but to put no faith in foreign quacks, and to apply to him in any need. Решение, наконец, было изложено: ехать и не верить шарлатанам, а во всем обращаться к нему.
It seemed as though some piece of good fortune had come to pass after the doctor had gone. Как будто что-то веселое случилось после отъезда доктора.
The mother was much more cheerful when she went back to her daughter, and Kitty pretended to be more cheerful. Мать повеселела, вернувшись к дочери, и Кити притворилась, что она повеселела.
She had often, almost always, to be pretending now. Ей часто, почти всегда, приходилось теперь притворяться.
"Really, I'm quite well, mamma. -- Право, я здорова, maman.
But if you want to go abroad, let's go!" she said, and trying to appear interested in the proposed tour, she began talking of the preparations for the journey. Но если вы хотите ехать, поедемте!-- сказала она и, стараясь показать, что интересуется предстоящей поездкой, стала говорить о приготовлениях к отъезду.
Chapter 2. II.
Soon after the doctor, Dolly had arrived. Вслед за доктором приехала Долли.
She knew that there was to be a consultation that day, and though she was only just up after her confinement (she had another baby, a little girl, born at the end of the winter), though she had trouble and anxiety enough of her own, she had left her tiny baby and a sick child, to come and hear Kitty's fate, which was to be decided that day. Она знала, что в этот день должен быть консилиум, и, несмотря на то, что недавно поднялась от родов (она родила девочку в конце зимы), несмотря на то, что у ней было много своего горя и забот, она, оставив грудного ребенка и заболевшую девочку, заехала узнать об участи Кити, которая решалась нынче.
"Well, well?" she said, coming into the drawing room, without taking off her hat. "You're all in good spirits. -- Ну, что?-- сказала она; входя в гостиную и не снимая шляпы. -- Вы все веселые.
Good news, then?" Верно, хорошо?
They tried to tell her what the doctor had said, but it appeared that though the doctor had talked distinctly enough and at great length, it was utterly impossible to report what he had said. Ей попробовали рассказывать, что говорил доктор, но оказалось, что, хотя доктор и говорил очень складно и долго, никак нельзя было передать того, что он сказал.
The only point of interest was that it was settled they should go abroad. Интересно было только то, что решено ехать за границу.
Dolly could not help sighing. Долли невольно вздохнула.
Her dearest friend, her sister, was going away. Лучший друг ее, сестра, уезжала.
And her life was not a cheerful one. А жизнь ее была не весела.
Her relations with Stepan Arkadyevitch after their reconciliation had become humiliating. Отношения к Степану Аркадьичу после примирения сделались унизительны.
The union Anna had cemented turned out to be of no solid character, and family harmony was breaking down again at the same point. Спайка, сделанная Анной, оказалась непрочна, и семейное согласие надломилось опять в том же месте.
There had been nothing definite, but Stepan Arkadyevitch was hardly ever at home; money, too, was hardly ever forthcoming, and Dolly was continually tortured by suspicions of infidelity, which she tried to dismiss, dreading the agonies of jealousy she had been through already. Определенного ничего не было, но Степана Аркадьича никогда почти не было дома, денег тоже никогда почти не было, и подозрения неверностей постоянно мучали Долли, и она уже отгоняла их от себя, боясь испытанного страдания ревности.
The first onslaught of jealousy, once lived through, could never come back again, and even the discovery of infidelities could never now affect her as it had the first time. Первый взрыв ревности, раз пережитый, уже не мог возвратиться, и даже открытие неверности не могло бы уже так подействовать на нее, как в первый раз.
Such a discovery now would only mean breaking up family habits, and she let herself be deceived, despising him and still more herself, for the weakness. Такое открытие теперь только лишило бы ее семейных привычек, и она позволяла себя обманывать, презирая его и больше всего себя за эту слабость.
Besides this, the care of her large family was a constant worry to her: first, the nursing of her young baby did not go well, then the nurse had gone away, now one of the children had fallen ill. Сверх того, заботы большого семейства беспрестанно мучали ее: то кормление грудного ребенка не шло, то нянька ушла, то, как теперь, заболел один из детей.
"Well, how are all of you?" asked her mother. -- Что, как твои? -- спросила мать.
"Ah, mamma, we have plenty of troubles of our own. -- Ах, maman, у вас своего горя много.
Lili is ill, and I'm afraid it's scarlatina. Лили заболела, и я боюсь, что скарлатина.
I have come here now to hear about Kitty, and then I shall shut myself up entirely, if--God forbid--it should be scarlatina." Я вот теперь выехала, чтоб узнать, а то засяду уже безвыездно, если, избави бог, скарлатина.
The old prince too had come in from his study after the doctor's departure, and after presenting his cheek to Dolly, and saying a few words to her, he turned to his wife: Старый князь после отъезда доктора тоже вышел из своего кабинета и, подставив свою щеку Долли и поговорив с ней, обратился к жене:
"How have you settled it? you're going? -- Как же решили, едете?
Well, and what do you mean to do with me?" Ну, а со мной что хотите делать?
"I suppose you had better stay here, Alexander," said his wife. -- Я думаю, тебе остаться, Александр, -- сказала жена.
"That's as you like." -- Как хотите.
"Mamma, why shouldn't father come with us?" said Kitty. -- Maman, отчего же папа не поехать с нами? -сказала Кити. -- И ему веселее и нам.
"It would be nicer for him and for us too." Старый князь встал и погладил рукой волосы Кити.
The old prince got up and stroked Kitty's hair. Она подняла лицо и, насильно улыбаясь, смотрела на него.
She lifted her head and looked at him with a forced smile. Ей всегда казалось, что он лучше всех в семье понимает ее, хотя он мало говорил с ней.
It always seemed to her that he understood her better than anyone in the family, though he did not say much about her. Она была, как меньшая, любимица отца, и ей казалось, что любовь его к ней делала его проницательным.
Being the youngest, she was her father's favorite, and she fancied that his love gave him insight. When now her glance met his blue kindly eyes looking intently at her, it seemed to her that he saw right through her, and understood all that was not good that was passing within her. Когда ее взгляд встретился теперь с его голубыми, добрыми глазами, пристально смотревшими на нее, ей казалось, что он насквозь видит ее и понимает все то нехорошее, что в ней делается.
Reddening, she stretched out towards him expecting a kiss, but he only patted her hair and said: Она, краснея, потянулась к нему, ожидая поцелуя, но он только потрепал ее по волосам и проговорил:
"These stupid chignons! -- Эти глупые шиньоны!
There's no getting at the real daughter. One simply strokes the bristles of dead women. До настоящей дочери и не доберешься, а ласкаешь волосы дохлых баб.
Well, Dolinka," he turned to his elder daughter, "what's your young buck about, hey?" Ну что, Долинька, -- обратился он к старшей дочери, -- твой козырь что поделывает?
"Nothing, father," answered Dolly, understanding that her husband was meant. "He's always out; I scarcely ever see him," she could not resist adding with a sarcastic smile. -- Ничего, папа, -- отвечала Долли, понимая, что речь идет о муже. -- Все ездит, я его почти не вижу, -- не могла она не прибавить с насмешливою улыбкой.
"Why, hasn't he gone into the country yet--to see about selling that forest?" -- Что ж, он не уехал еще в деревню лес продавать?,
"No, he's still getting ready for the journey." -- Нет, все собирается.
"Oh, that's it!" said the prince. "And so am I to be getting ready for a journey too? -- Вот как!-- проговорил князь. -- Так и мне собираться?
At your service," he said to his wife, sitting down. "And I tell you what, Katia," he went on to his younger daughter, "you must wake up one fine day and say to yourself: Why, I'm quite well, and merry, and going out again with father for an early morning walk in the frost. Слушаю-с, -- обратился он к жене, садясь. -- А ты вот что, Катя, -- прибавил он к меньшой дочери, -ты когда-нибудь, в один прекрасный день, проснись и скажи себе: да ведь я совсем здорова и весела, и пойдем с папа опять рано утром по морозцу гулять.
Hey?" А?
What her father said seemed simple enough, yet at these words Kitty became confused and overcome like a detected criminal. Казалось, очень просто было то, что сказал отец, но Кити при этих словах смешалась и растерялась, как уличенный преступник.
"Yes, he sees it all, he understands it all, and in these words he's telling me that though I'm ashamed, I must get over my shame." "Да, он все знает, все понимает и этими словами говорит мне, что хотя и стыдно, а надо пережить свой стыд".
She could not pluck up spirit to make any answer. Она не могла собраться с духом ответить что-нибудь.
She tried to begin, and all at once burst into tears, and rushed out of the room. Начала было и вдруг расплакалась и выбежала из-комнаты.
"See what comes of your jokes!" the princess pounced down on her husband. "You're always..." she began a string of reproaches. -- Вот твои шутки!-- напустилась княгиня на мужа. -- Ты всегда... -- начала она свою укоризненную речь.
The prince listened to the princess's scolding rather a long while without speaking, but his face was more and more frowning. Князь слушал довольно долго упреки княгини и молчал, но лицо его все более и более хмурилось.
"She's so much to be pitied, poor child, so much to be pitied, and you don't feel how it hurts her to hear the slightest reference to the cause of it. -- Она так жалка, бедняжка, так жалка, а ты не чувствуешь, что ей больно от всякого намека на то, что причиной.
Ah! to be so mistaken in people!" said the princess, and by the change in her tone both Dolly and the prince knew she was speaking of Vronsky. "I don't know why there aren't laws against such base, dishonorable people." Ах! так ошибаться в людях! -- сказала княгиня, и по перемене ее тона Долли и князь поняли, что она говорила о Вронском. -- Я не понимаю, как нет законов против таких гадких, неблагородных людей.
"Ah, I can't bear to hear you!" said the prince gloomily, getting up from his low chair, and seeming anxious to get away, yet stopping in the doorway. "There are laws, madam, and since you've challenged me to it, I'll tell you who's to blame for it all: you and you, you and nobody else. -- Ах, не слушал бы!-- мрачно проговорил князь, вставая с кресла и как бы желая уйти, но останавливаясь в дверях. -- Законы есть, матушка, и если ты уж вызвала меня на это, то я тебе скажу, кто виноват во всем: ты и ты, одна ты.
Laws against such young gallants there have always been, and there still are! Законы против таких молодчиков всегда были и есть!
Yes, if there has been nothing that ought not to have been, old as I am, I'd have called him out to the barrier, the young dandy. Да-с, если бы не было того, чего не должно было быть, я -- старик, но я бы поставил его на барьер, этого франта.
Yes, and now you physic her and call in these quacks." Да, а теперь и лечите, возите к себе этих шарлатанов.
The prince apparently had plenty more to say, but as soon as the princess heard his tone she subsided at once, and became penitent, as she always did on serious occasions. Князь, казалось, имел сказать еще многое, но как только княгиня услыхала его тон, она, как это всегда бывало в серьезных вопросах, тотчас же смирилась и раскаялась.
"Alexander, Alexander," she whispered, moving to him and beginning to weep. -- Alexandre, Alexandre, -- шептала она, подвигаясь, и расплакалась.
As soon as she began to cry the prince too calmed down. Как только она заплакала, князь тоже затих.
He went up to her. Он подошел к ней.
"There, that's enough, that's enough! -- Ну, будет, будет!
You're wretched too, I know. И тебе тяжело, я знаю.
It can't be helped. Что делать?
There's no great harm done. Беды большой нет.
God is merciful...thanks..." he said, not knowing what he was saying, as he responded to the tearful kiss of the princess that he felt on his hand. Бог милостив... благодарствуй... -- говорил он, уже сам не зная, что говорит, и отвечая на мокрый поцелуй княгини, который он почувствовал на своей руке.
And the prince went out of the room. И вышел из комнаты.
Before this, as soon as Kitty went out of the room in tears, Dolly, with her motherly, family instincts, had promptly perceived that here a woman's work lay before her, and she prepared to do it. Еще как только Кити в слезах вышла из комнаты, Долли с своею материнскою, семейною привычкой тотчас же увидала, что тут предстоит женское дело, и приготовилась сделать его.
She took off her hat, and, morally speaking, tucked up her sleeves and prepared for action. Она сняла шляпку и, нравственно засучив рукава, приготовилась действовать.
While her mother was attacking her father, she tried to restrain her mother, so far as filial reverence would allow. Во время нападения матери на отца она пыталась удерживать мать, насколько позволяла дочерняя почтительность.
During the prince's outburst she was silent; she felt ashamed for her mother, and tender towards her father for so quickly being kind again. But when her father left them she made ready for what was the chief thing needful--to go to Kitty and console her. Во время взрыва князя она молчала; она чувствовала стыд за мать и нежность к отцу за его сейчас же вернувшуюся доброту; но когда отец ушел, она собралась сделать главное, что было нужно, -- идти к Кити и успокоить ее.
"I'd been meaning to tell you something for a long while, mamma: did you know that Levin meant to make Kitty an offer when he was here the last time? -- Я вам давно хотела сказать, maman: вы знаете ли, что Левин хотел сделать предложение Кити, когда он был здесь в последний раз?
He told Stiva so." Он говорил Стиве.
"Well, what then? -- Ну что ж?
I don't understand..." Я не понимаю...
"So did Kitty perhaps refuse him?... -- Так, может быть, Кити отказала ему?..
She didn't tell you so?" Она вам не говорила?
"No, she has said nothing to me either of one or the other; she's too proud. -- Нет, она ничего не говорила ни про того, ни про другого; она слишком горда.
But I know it's all on account of the other." Но я знаю, что все от этого...
"Yes, but suppose she has refused Levin, and she wouldn't have refused him if it hadn't been for the other, I know. -- Да, вы представьте себе, если она отказалаЛевину,----а она бы не отказала ему, если б небыло того, я знаю...
And then, he has deceived her so horribly." И потом этот так ужасно обманул ее.
It was too terrible for the princess to think how she had sinned against her daughter, and she broke out angrily. Княгине слишком страшно было думать, как много она виновата пред дочерью, и она рассердилась.
"Oh, I really don't understand! -- Ах, я уж ничего не понимаю!
Nowadays they will all go their own way, and mothers haven't a word to say in anything, and then..." Нынче всь хотят своим умом жить, матери ничего не говорят, а потом вот и...
"Mamma, I'll go up to her." -- Maman, я пойду к ней.
"Well, do. -- Поди.
Did I tell you not to?" said her mother. Разве я тебе запрещаю? -- сказала мать.
Chapter 3. III.
When she went into Kitty's little room, a pretty, pink little room, full of knick-knacks in _vieux saxe,_ as fresh, and pink, and white, and gay as Kitty herself had been two months ago, Dolly remembered how they had decorated the room the year before together, with what love and gaiety. Войдя в маленький кабинет Кити, хорошенькую, розовенькую, с куколками vieux saxe, комнатку, такую же молоденькую, розовенькую и веселую, какою была сама Кити еще два месяца тому назад, Долли вспомнила, как убирали они вместе прошлого года эту комнатку, с каким весельем и любовью.
Her heart turned cold when she saw Kitty sitting on a low chair near the door, her eyes fixed immovably on a corner of the rug. У ней похолодело сердце, когда она увидала Кити, сидевшую на низеньком, ближайшем от двери стуле и устремившую неподвижные глаза на угол ковра.
Kitty glanced at her sister, and the cold, rather ill-tempered expression of her face did not change. Кити взглянула на сестру, и холодное, несколько суровое выражение ее лица не изменилось.
"I'm just going now, and I shall have to keep in and you won't be able to come to see me," said Dolly, sitting down beside her. "I want to talk to you." -- Я теперь уеду и засяду дома, и тебе нельзя будет ко мне, -- сказала Дарья Александровна, садясь подле нее. -- Мне хочется поговорить с тобой.
"What about?" Kitty asked swiftly, lifting her head in dismay. -- О чем? -- испуганно подняв голову, быстро спросила Кити.
"What should it be, but your trouble?" -- О чем, как не о твоем горе?
"I have no trouble." -- У меня нет горя.
"Nonsense, Kitty. -- Полно, Кити.
Do you suppose I could help knowing? Неужели ты думаешь, что я могу не знать?
I know all about it. Я все знаю.
And believe me, it's of so little consequence.... И поверь мне, это так ничтожно...
We've all been through it." Мы все прошли через это.
Kitty did not speak, and her face had a stern expression. Кити молчала, и лицо ее имело строгое выражение.
"He's not worth your grieving over him," pursued Darya Alexandrovna, coming straight to the point. -- Он не стоит того, чтобы ты страдала из-за него, -- продолжала Дарья Александровна, прямо приступая к делу.
"No, because he has treated me with contempt," said Kitty, in a breaking voice. "Don't talk of it! -- Да, потому что он мною пренебрег, -дребезжащим голосом проговорила Кити. -- Не говори!
Please, don't talk of it!" Пожалуйста, не говори!
"But who can have told you so? -- Да кто же тебе это сказал?
No one has said that. Никто этого не говорил.
I'm certain he was in love with you, and would still be in love with you, if it hadn't... Я уверена?. что он был влюблен в тебя и остался влюблен, но...
"Oh, the most awful thing of all for me is this sympathizing!" shrieked Kitty, suddenly flying into a passion. -- Ах, ужаснее всего мне эти соболезнованья!--вскрикнула Кити, вдруг рассердившись.
She turned round on her chair, flushed crimson, and rapidly moving her fingers, pinched the clasp of her belt first with one hand and then with the other. Она повернулась на стуле, покраснела и быстро зашевелила пальцами, сжимая то тою, то другою рукой пряжку пояса, которую она держала.
Dolly knew this trick her sister had of clenching her hands when she was much excited; she knew, too, that in moments of excitement Kitty was capable of forgetting herself and saying a great deal too much, and Dolly would have soothed her, but it was too late. Долли знала эту манеру сестры перехватывать руками, когда она приходила в горячность; она знала, как Кити способна была в минуту горячности забыться и наговорить много лишнего и неприятного, и Долли хотела успокоить ее; но было уже поздно.
"What, what is it you want to make me feel, eh?" said Kitty quickly. "That I've been in love with a man who didn't care a straw for me, and that I'm dying of love for him? -- Что, что ты хочешь мне дать почувствовать, что? -- говорила Кити быстро. -- То, что я была влюблена в человека, который меня знать не хотел, и что я умираю от любви к нему?
And this is said to me by my own sister, who imagines that...that...that she's sympathizing with me!...I don't want these condolences and humbug!" И это мне говорит сестра, которая думает, что... что... что она соболезнует!.. Не хочу я этих сожалений и притворств!
"Kitty, you're unjust." -- Кити, ты несправедлива.
"Why are you tormenting me?" -- Зачем ты мучаешь меня?
"But I...quite the contrary..! see you're unhappy..." -- Да я, напротив... Я вижу, что огорчена...
But Kitty in her fury did not hear her. Но Кити в своей горячке не слыхала ее.
"I've nothing to grieve over and be comforted about. -- Мне не о чем сокрушаться и утешаться.
I am too proud ever to allow myself to care for a man who does not love me." Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит.
"Yes, I don't say so either.... -- Да я и не говорю...
Only one thing. Tell me the truth," said Darya Alexandrovna, taking her by the hand: "tell me, did Levin speak to you?..." Одно -- скажи мне правду, -- проговорила, взяв ее за руку, Дарья Александровна, -- скажи мне, Левин говорил тебе?..
The mention of Levin's name seemed to deprive Kitty of the last vestige of self-control. She leaped up from her chair, and flinging her clasp on the ground, she gesticulated rapidly with her hands and said: Упоминание о Левине, казалось, лишило Кити последнего самообладания; она вскочила со стула и, бросив пряжку о землю и делая быстрые жесты руками, заговорила:
"Why bring Levin in too? -- К чему тут еще Левин?
I can't understand what you want to torment me for. Не понимаю, зачем тебе нужно мучить меня?
I've told you, and I say it again, that I have some pride, and never, _never_ would I do as you're doing--go back to a man who's deceived you, who has cared for another woman. Я сказала и повторяю, что я горда и никогда, никогда я не сделаю того, что ты делаешь, -чтобы вернуться к человеку, который тебе изменил, который полюбил другую женщину.
I can't understand it! Я не понимаю, не понимаю этого!
You may, but I can't!" Ты можешь, а я не могу!
And saying these words she glanced at her sister, and seeing that Dolly sat silent, her head mournfully bowed, Kitty, instead of running out of the room as she had meant to do, sat down near the door, and hid her face in her handkerchief. И, сказав эти слова, она взглянула на сестру, и, увидев, что Долли молчит, грустно опустив голову, Кити, вместо того чтобы выйти из комнаты, как намеревалась, села у двери и, закрыв лицо платком, опустила голову.
The silence lasted for two minutes: Dolly was thinking of herself. Молчание продолжалось минуты две. Долли думала о себе.
That humiliation of which she was always conscious came back to her with a peculiar bitterness when her sister reminded her of it. То свое унижение, которое она всегда чувствовала, особенно больно отозвалось в ней, когда о нем напомнила ей сестра.
She had not looked for such cruelty in her sister, and she was angry with her. Она не ожидала такой жестокости от сестры и сердилась на нее.
But suddenly she heard the rustle of a skirt, and with it the sound of heart-rending, smothered sobbing, and felt arms about her neck. Но вдруг она услыхала шум платья и вместе звук разразившегося сдержанного рыданья, и чьи-то руки снизу обняли ее шею.
Kitty was on her knees before her. Кити на коленях стояла пред ней.
"Dolinka, I am so, so wretched!" she whispered penitently. -- Долинька, я так, так несчастна!-- виновато прошептала она.
And the sweet face covered with tears hid itself in Darya Alexandrovna's skirt. И покрытое слезами милое лицо спряталось в юбке платья Дарьи Александровны.
As though tears were the indispensable oil, without which the machinery of mutual confidence could not run smoothly between the two sisters, the sisters after their tears talked, not of what was uppermost in their minds, but, though they talked of outside matters, they understood each other. Как будто слезы были та необходимая мазь, без которой не могла идти успешно машина взаимного общения между двумя сестрами, -сестры после слез разговорились не о том, что занимало их; но, и говоря о постороннем, они поняли друг друга.
Kitty knew that the words she had uttered in anger about her husband's infidelity and her humiliating position had cut her poor sister to the heart, but that she had forgiven her. Кити поняла, что, сказанное ею в сердцах слово о неверности мужа и об унижении до глубины сердца поразило бедную сестру, но что она прощала ей.
Dolly for her part knew all she had wanted to find out. She felt certain that her surmises were correct; that Kitty's misery, her inconsolable misery, was due precisely to the fact that Levin had made her an offer and she had refused him, and Vronsky had deceived her, and that she was fully prepared to love Levin and to detest Vronsky. Долли, с своей стороны, поняла все, что она хотела знать; она убедилась, что догадки ее были верны, что горе, неизлечимое горе Кити состояло именно в том, что Левин делал предложение и что она отказала ему, а Вронский обманул ее, и что она готова была любить Левина и ненавидеть Вронского.
Kitty said not a word of that; she talked of nothing but her spiritual condition. Кити ни слова не сказала об этом; она говорила только о своем душевном состоянии.
"I have nothing to make me miserable," she said, getting calmer; "but can you understand that everything has become hateful, loathsome, coarse to me, and I myself most of all? -- У меня нет никакого горя, -- говорила она, успокоившись, -- но ты можешь ли понять, что мне все стало гадко, противно, грубо, и прежде всего я сама.
You can't imagine what loathsome thoughts I have about everything." Ты не можешь себе представить, какие у меня гадкие мысли обо всем.
"Why, whatever loathsome thoughts can you have?" asked Dolly, smiling. -- Да какие же могут быть у тебя гадкие мысли? -спросила Долли, улыбаясь.
"The most utterly loathsome and coarse: I can't tell you. -- Самые, самые гадкие и грубые; не могу тебе сказать.
It's not unhappiness, or low spirits, but much worse. Это не тоска, не скука, а гораздо хуже.
As though everything that was good in me was all hidden away, and nothing was left but the most loathsome. Как будто все, что было хорошего во мне, все спряталось, а осталось одно самое гадкое.
Come, how am I to tell you?" she went on, seeing the puzzled look in her sister's eyes. "Father began saying something to me just now.... It seems to me he thinks all I want is to be married. Ну, как тебе сказать? -- продолжала она, видя недоуменье в глазах сестры. -- Папа сейчас мне начал говорить... мне кажется, он думает только, что мне нужно выйти замуж.
Mother takes me to a ball: it seems to me she only takes me to get me married off as soon as may be, and be rid of me. Мама везет меня на бал: мне кажется, что она только затем везет меня, чтобы поскорее выдать замуж и избавиться от меня.
I know it's not the truth, but I can't drive away such thoughts. Я знаю, что это неправда, но не могу отогнать этих мыслей.
Eligible suitors, as they call them--I can't bear to see them. Женихов так называемых я видеть не могу.
It seems to me they're taking stock of me and summing me up. Мне кажется, что они с меня мерку снимают.
In old days to go anywhere in a ball dress was a simple joy to me, I admired myself; now I feel ashamed and awkward. Прежде ехать куда-нибудь в бальном платье для меня было простое удовольствие, я собой любовалась; теперь мне стыдно, неловко.
And then! Ну, что хочешь!
The doctor.... Доктор...
Then..." Ну...
Kitty hesitated; she wanted to say further that ever since this change had taken place in her, Stepan Arkadyevitch had become insufferably repulsive to her, and that she could not see him without the grossest and most hideous conceptions rising before her imagination. Кити замялась; она хотела далее сказать, что с тех пор, как с ней сделалась эта перемена, Степан Аркадьич ей стал невыносимо неприятен и что она не может видеть его без представлений самых грубых и безобразных.
"Oh, well, everything presents itself to me, in the coarsest, most loathsome light," she went on. "That's my illness. -- Ну да, все мне представляется в самом грубом, гадком виде, -- продолжала она. -- Это моя болезнь.
Perhaps it will pass off." Может быть, это пройдет
"But you mustn't think about it." -- А ты не думай...
"I can't help it. -- Не могу.
I'm never happy except with the children at your house." Только с детьми мне хорошо, только у тебя.
"What a pity you can't be with me!" -- Жаль, что нельзя тебе бывать у меня.
"Oh, yes, I'm coming. -- Нет, я приеду.
I've had scarlatina, and I'll persuade mamma to let me." У меня была скарлатина, и я упрошу maman.
Kitty insisted on having her way, and went to stay at her sister's and nursed the children all through the scarlatina, for scarlatina it turned out to be. Кити настояла на своем и переехала к сестре и всю скарлатину, которая действительно пришла, ухаживала за детьми.
The two sisters brought all the six children successfully through it, but Kitty was no better in health, and in Lent the Shtcherbatskys went abroad. Обе сестры благополучно выходили всех шестерых детей, но здоровье Кити не поправилось и великим постом Щербацкие уехали за границу.
Chapter 4. IV.
The highest Petersburg society is essentially one: in it everyone knows everyone else, everyone even visits everyone else. Петербургский высший круг, собственно, один; все знают друг друга, даже ездят друг к другу.
But this great set has its subdivisions. Но в этом большом круге есть свои подразделения.
Anna Arkadyevna Karenina had friends and close ties in three different circles of this highest society. Анна Аркадьевна Каренина имела друзей и тесные связи в трех различных кругах.
One circle was her husband's government official set, consisting of his colleagues and subordinates, brought together in the most various and capricious manner, and belonging to different social strata. Один круг был служебный, официальный круг ее мужа, состоявший из его сослуживцев и подчиненных, самым разнообразным и прихотливым образом связанных и разъединенных в общественных условиях.
Anna found it difficult now to recall the feeling of almost awe-stricken reverence which she had at first entertained for these persons. Анна теперь с трудом могла вспомнить то чувство почти набожного уважения, которое она в первое время имела к этим лицам.
Now she knew all of them as people know one another in a country town; she knew their habits and weaknesses, and where the shoe pinched each one of them. She knew their relations with one another and with the head authorities, knew who was for whom, and how each one maintained his position, and where they agreed and disagreed. But the circle of political, masculine interests had never interested her, in spite of countess Lidia Ivanovna's influence, and she avoided it. Теперь она знала всех их, как знают друг друга в уездном городе; знала, у кого какие привычки и слабости, у кого какой сапог жмет ногу; знала их отношения друг к другу и к главному центру; знала, кто за кого и как и чем держится и кто с кем и в чем сходятся и расходятся; но этот круг правительственных, мужских интересов никогда, несмотря на внушения графини Лидии Ивановны, не мог интересовать ее, она избегала его.
Another little set with which Anna was in close relations was the one by means of which Alexey Alexandrovitch had made his career. Другой близкий Анне кружок -- это был тот, через который Алексей Александрович сделал свою карьеру.
The center of this circle was the Countess Lidia Ivanovna. Центром этого кружка была графиня Лидия Ивановна.
It was a set made up of elderly, ugly, benevolent, and godly women, and clever, learned, and ambitious men. Это был кружок старых, некрасивых, добродетельных и набожных женщин и умных, ученых, честолюбивых мужчин.
One of the clever people belonging to the set had called it "the conscience of Petersburg society." Один из умных людей, принадлежащих к этому кружку, называл его "совестью петербургского общества".
Alexey Alexandrovitch had the highest esteem for this circle, and Anna with her special gift for getting on with everyone, had in the early days of her life in Petersburg made friends in this circle also. Алексей Александрович очень дорожил этим кружком, и Анна, так умевшая сживаться со всеми, нашла себе в первое время своей петербургской жизни друзей и в этом круге.
Now, since her return from Moscow, she had come to feel this set insufferable. Теперь же, по возвращении из Москвы, кружок этот ей стал невыносим.
It seemed to her that both she and all of them were insincere, and she felt so bored and ill at ease in that world that she went to see the Countess Lidia Ivanovna as little as possible. Ей показалось, что и она и все они притворяются, и ей стало так скучно и неловко в этом обществе, что она сколько возможно менее ездила к графине Лидии Ивановне.
The third circle with which Anna had ties was preeminently the fashionable world--the world of balls, of dinners, of sumptuous dresses, the world that hung on to the court with one hand, so as to avoid sinking to the level of the demi-monde. For the demi-monde the members of that fashionable world believed that they despised, though their tastes were not merely similar, but in fact identical. Третий круг, наконец, где она имела связи, был собственно свет, -- свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой за двор, чтобы не спуститься до полусвета, который члены этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же.
Her connection with this circle was kept up through Princess Betsy Tverskaya, her cousin's wife, who had an income of a hundred and twenty thousand roubles, and who had taken a great fancy to Anna ever since she first came out, showed her much attention, and drew her into her set, making fun of Countess Lidia Ivanovna's coterie. Связь ее с этим кругом держалась чрез княгиню Бетси Тверскую, жену ее двоюродного брата, у которой было сто двадцать тысяч дохода и которая с самого появления Анны в свет особенно полюбила ее, ухаживала за ней и втягивала в свой круг, смеясь над кругом графини Лидии Ивановны.
"When I'm old and ugly I'll be the same," Betsy used to say; "but for a pretty young woman like you it's early days for that house of charity." -- Когда стара буду и дурна, я сделаюсь такая же, -- говорила Бетси, -- но для вас, для молодой, хорошенькой женщины, еще рано в эту богадельню.
Anna had at first avoided as far as she could Princess Tverskaya's world, because it necessitated an expenditure beyond her means, and besides in her heart she preferred the first circle. But since her visit to Moscow she had done quite the contrary. Анна первое время избегала, сколько могла, этого света княгини Тверской, так как он требовал расходов выше ее средств, да и по душе она предпочитала первый; но после поездки в Москву сделалось наоборот.
She avoided her serious-minded friends, and went out into the fashionable world. Она избегала нравственных друзей своих и ездила в большой свет.
There she met Vronsky, and experienced an agitating joy at those meetings. Там она встречала Вронского и испытывала волнующую радость при этих встречах.
She met Vronsky specially often at Betsy's for Betsy was a Vronsky by birth and his cousin. Особенно часто встречала она Вронского у Бетси, которая была урожденная Вронская и ему двоюродная.
Vronsky was everywhere where he had any chance of meeting Anna, and speaking to her, when he could, of his love. Вронский был везде, где только мог встречать Анну, и говорил ей, когда мог, о своей любви.
She gave him no encouragement, but every time she met him there surged up in her heart that same feeling of quickened life that had come upon her that day in the railway carriage when she saw him for the first time. Она ему не подавала никакого повода, но каждый раз, когда она встречалась с ним, в душе ее загоралось то самое чувство оживления, которое нашло на нее в тот день в вагоне, когда она в первый раз увидела его.
She was conscious herself that her delight sparkled in her eyes and curved her lips into a smile, and she could not quench the expression of this delight. Она сама чувствовала, что при виде его радость светилась в ее глазах и морщила ее губы в улыбку, и она не могла задушить выражение этой радости.
At first Anna sincerely believed that she was displeased with him for daring to pursue her. Soon after her return from Moscow, on arriving at a soiree where she had expected to meet him, and not finding him there, she realized distinctly from the rush of disappointment that she had been deceiving herself, and that this pursuit was not merely not distasteful to her, but that it made the whole interest of her life. Первое время Анна искренно верила, что она недовольна им за то, что он позволяет себе преследовать ее; но скоро по возвращении своем из Москвы, приехав на вечер, где она думала встретить его, а его не было, она по овладевшей ею грусти ясно поняла, что она обманывала себя, что это преследование не только не неприятно ей, но что оно составляет весь интерес ее жизни.
A celebrated singer was singing for the second time, and all the fashionable world was in the theater. Знаменитая певица пела второй раз, и весь большой свет был в театре.
Vronsky, seeing his cousin from his stall in the front row, did not wait till the entr'acte, but went to her box. Увидав из своего кресла в первом ряду кузину, Вронский, не дождавшись антракта, вошел к ней в ложу.
"Why didn't you come to dinner?" she said to him. "I marvel at the second sight of lovers," she added with a smile, so that no one but he could hear; "_she wasn't there_. -- Что ж вы не приехали обедать? -- сказала она ему. -- Удивляюсь этому ясновиденью влюбленных, -- прибавила она с улыбкой, так, чтоб он один слышал: -- Она не была.
But come after the opera." Но приезжайте после оперы.
Vronsky looked inquiringly at her. Вронский вопросительно взглянул на нее.
She nodded. Она нагнула голову.
He thanked her by a smile, and sat down beside her. Он улыбкой поблагодарил ее и сел подле нее.
"But how I remember your jeers!" continued Princess Betsy, who took a peculiar pleasure in following up this passion to a successful issue. "What's become of all that? -- А как я вспоминаю ваши насмешки!--продолжала княгиня Бетси, находившая особенное удовольствие в следовании за успехом этой страсти. -- Куда это все делось!
You're caught, my dear boy." Вы пойманы, мой милый.
"That's my one desire, to be caught," answered Vronsky, with his serene, good-humored smile. "If I complain of anything it's only that I'm not caught enough, to tell the truth. -- Я только того и желаю, чтобы быть пойманным, -- отвечал Вронский с своею спокойною добродушною улыбкой. -- Если я жалуюсь, то на то только, что слишком мало пойман, если говорить правду.
I begin to lose hope." Я начинаю терять надежду.
"Why, whatever hope can you have?" said Betsy, offended on behalf of her friend. " Enendons nous...._" But in her eyes there were gleams of light that betrayed that she understood perfectly and precisely as he did what hope he might have. -- Какую ж вы можете иметь надежду? -- сказала Бетси, оскорбившись за своего друга, -- entendons nous... -- Но в глазах ее бегали огоньки, говорившие, то она очень хорошо, и точно так же, как и он, понимает, какую он мог иметь надежду.
"None whatever," said Vronsky, laughing and showing his even rows of teeth. "Excuse me," he added, taking an opera glass out of her hand, and proceeding to scrutinize, over her bare shoulder, the row of boxes facing them. "I'm afraid I'm becoming ridiculous." -- Никакой, -- смеясь и выставляя свои сплошные зубы, сказал Вронский. -- Виноват, -- прибавил он, взяв из ее руки бинокль и принявшись оглядывать чрез ее обнаженное плечо противоположный ряд лож. -- Я боюсь, что становлюсь смешон.
He was very well aware that he ran no risk of being ridiculous in the eyes of Betsy or any other fashionable people. Он знал очень хорошо, что в глазах Бетси и всех светских людей он не рисковал быть смешным.
He was very well aware that in their eyes the position of an unsuccessful lover of a girl, or of any woman free to marry, might be ridiculous. But the position of a man pursuing a married woman, and, regardless of everything, staking his life on drawing her into adultery, has something fine and grand about it, and can never be ridiculous; and so it was with a proud and gay smile under his mustaches that he lowered the opera glass and looked at his cousin. Он знал очень хорошо, что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье, что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой опустил бинокль и посмотрел на кузину.
"But why was it you didn't come to dinner?" she said, admiring him. -- А отчего вы не приехали обедать? -- сказала она, любуясь им.
"I must tell you about that. -- Это надо рассказать вам.
I was busily employed, and doing what, do you suppose? Я был занят, и чем?
I'll give you a hundred guesses, a thousand...you'd never guess. Даю вам это из ста, из тысячи... не угадаете.
I've been reconciling a husband with a man who'd insulted his wife. Я мирил мужа с оскорбителем его жены.
Yes, really!" Да, право!
"Well, did you succeed?" -- Что ж, и помирили?
"Almost." -- Почти.
"You really must tell me about it," she said, getting up. "Come to me in the next _entr'acte._" -- Надо, чтобы вы мне это рассказали, -- сказала она, вставая. -- Приходите в тот антракт.
"I can't; I'm going to the French theater." -- Нельзя; я еду во Французский театр.
"From Nilsson?" Betsy queried in horror, though she could not herself have distinguished Nilsson's voice from any chorus girl's. -- От Нильсон? -- с ужасом спросила Бетси, которая ни за что бы не распознала Нильсон от всякой хористки.
"Can't help it. -- Что ж делать?
I've an appointment there, all to do with my mission of peace." Мне там свиданье, все по этому делу моего миротворства.
"Blessed are the peacemakers; theirs is the kingdom of heaven,'" said Betsy, vaguely recollecting she had heard some similar saying from someone. "Very well, then, sit down, and tell me what it's all about." -- Блаженны миротворцы, они спасутся, -- сказала Бетси, вспоминая что-то подобное, слышанное ею от кого-то. -- Ну, так садитесь, расскажите, что такое?
And she sat down again. И она опять села.
Chapter 5. V.
"This is rather indiscreet, but it's so good it's an awful temptation to tell the story," said Vronsky, looking at her with his laughing eyes. "I'm not going to mention any names." -- Это немножко нескромно, но так мило, что ужасно хочется рассказать, -- сказал Вронский, глядя на нее смеющимися глазами. -- Я не буду называть фамилий,
"But I shall guess, so much the better." -- Но я буду угадывать, тем лучше.
"Well, listen: two festive young men were driving--" -- Слушайте же: едут два веселые молодые человека...
"Officers of your regiment, of course?" -- Разумеется, офицеры вашего полка?
"I didn't say they were officers,--two young men who had been lunching." -- Я не говорю офицеры, просто два позавтракавшие молодые человека...
"In other words, drinking." -- Переводите: выпившие.
"Possibly. -- Может быть.
They were driving on their way to dinner with a friend in the most festive state of mind. Едут на обед к товарищу, в самом веселом расположении духа.
And they beheld a pretty woman in a hired sledge; she overtakes them, looks round at them, and, so they fancy anyway, nods to them and laughs. И видят, хорошенькая женщина обгоняет их на извозчике, оглядывается и, им по крайней мере кажется, кивает им и смеется.
They, of course, follow her. Они, разумеется, за ней.
They gallop at full speed. Скачут во весь дух.
To their amazement, the fair one alights at the entrance of the very house to which they were going. К удивлению их, красавица останавливается у подъезда того самого дома, куда они едут.
The fair one darts upstairs to the top story. Красавица взбегает на верхний этаж.
They get a glimpse of red lips under a short veil, and exquisite little feet." Они видят только румяные губки из-под короткого вуаля и прекрасные маленькие ножки.
"You describe it with such feeling that I fancy you must be one of the two." -- Вы с таким чувством это рассказываете, что мне кажется, вы сами один из этих двух.
"And after what you said, just now! -- А сейчас вы мне что говорили?
Well, the young men go in to their comrade's; he was giving a farewell dinner. Ну, молодые люди входят к товарищу, у него обед прощальный.
There they certainly did drink a little too much, as one always does at farewell dinners. Тут, точно, они выпивают, может быть, лишнее, как всегда на прощальных обедах.
And at dinner they inquire who lives at the top in that house. И за обедом расспрашивают, кто живет наверху в этом доме.
No one knows; only their host's valet, in answer to their inquiry whether any 'young ladies' are living on the top floor, answered that there were a great many of them about there. Никто не знает, и только лакей хозяина на их вопрос: живут ли наверху мамзели, отвечает, что их тут очень много.
After dinner the two young men go into their host's study, and write a letter to the unknown fair one. После обеда молодые люди отправляются в кабинет к хозяину и пишут письмо к неизвестной.
They compose an ardent epistle, a declaration in fact, and they carry the letter upstairs themselves, so as to elucidate whatever might appear not perfectly intelligible in the letter." Записали страстное письмо, признание, и сами несут письмо наверх, чтобы разъяснить то, что в письме оказалось бы не совсем понятным.
"Why are you telling me these horrible stories? -- Зачем вы мне такие гадости рассказываете?
Well?" Ну?
"They ring. -- Звонят.
A maidservant opens the door, they hand her the letter, and assure the maid that they're both so in love that they'll die on the spot at the door. Выходит девушка, они дают письмо и уверяют девушку, что оба так влюблены, что сейчас умрут тут у двери.
The maid, stupefied, carries in their messages. Девушка в недоумении ведет переговоры.
All at once a gentleman appears with whiskers like sausages, as red as a lobster, announces that there is no one living in the flat except his wife, and sends them both about their business." Вдруг является господин с бакенбардами колбасиками, красный, как рак, объявляет, что в доме никто не живет, кроме его жены, и выгоняет обоих.
"How do you know he had whiskers like sausages, as you say?" -- Почему же вы знаете, что у него бакенбарды, как вы говорите, колбасиками?
"Ah, you shall hear. -- А вот слушайте.
I've just been to make peace between them." Нынче я ездил мирить их.
"Well, and what then?" -- Ну, и что же?
"That's the most interesting part of the story. -- Тут-то самое интересное.
It appears that it's a happy couple, a government clerk and his lady. Оказывается, что это счастливая чета титулярного советника и титулярной советницы.
The government clerk lodges a complaint, and I became a mediator, and such a mediator!... Титулярный советник подает жа-- лобу, и я делаюсь примирителем, и каким!
I assure you Talleyrand couldn't hold a candle to me." Уверяю вас, Талейран ничто в сравнении со мной...
"Why, where was the difficulty?" -- В чем же трудность?
"Ah, you shall hear.... -- Да вот послушайте...
We apologize in due form: we are in despair, we entreat forgiveness for the unfortunate misunderstanding. Мы извинились как следует: "Мы в отчаянии, мы просим простить за несчастное недоразумение".
The government clerk with the sausages begins to melt, but he, too, desires to express his sentiments, and as soon as ever he begins to express them, he begins to get hot and say nasty things, and again I'm obliged to trot out all my diplomatic talents. Титулярный советник с колбасиками начинает таять, но желает тоже выразить свои чувства, и как только он начинает выражать их, так начинает горячиться и говорить грубости, и опять я должен пускать в ход все свои дипломатические таланты.
I allowed that their conduct was bad, but I urged him to take into consideration their heedlessness, their youth; then, too, the young men had only just been lunching together. "Я согласен, что поступок их нехорош, но прошу вас принять во внимание недоразумение, молодость; потом молодые люди только позавтракали.
' You understand. Вы понимаете.
They regret it deeply, and beg you to overlook their misbehavior.' Они раскаиваются от всей души, просят простить их вину".
The government clerk was softened once more. Титулярный советник опять смягчается:
'I consent, count, and am ready to overlook it; but you perceive that my wife--my wife's a respectable woman --has been exposed to the persecution, and insults, and effrontery of young upstarts, scoundrels....' "Я согласен, граф, и я готов простить, но понимаете, что моя жена, моя жена, честная женщина, подвергается преследованиям, грубостям и дерзостям каких-нибудь мальчишек, мерз..."
And you must understand, the young upstarts are present all the while, and I have to keep the peace between them. А вы понимаете, мальчишка этот тут, и мне надо примирять их.
Again I call out all my diplomacy, and again as soon as the thing was about at an end, our friend the government clerk gets hot and red, and his sausages stand on end with wrath, and once more I launch out into diplomatic wiles." Опять я пускаю в ход дипломацию, и опять, как только надо заключить все дело, мой титулярный советник горячится, краснеет, колбасики поднимаются, и опять я разливаюсь в дипломатических тонкостях.
"Ah, he must tell you this story!" said Betsy, laughing, to a lady who came into her box. "He has been making me laugh so." -- Ах, это надо рассказать вам! -- смеясь, обратилась Бетси к входившей в ее ложу даме. -Он так насмешил меня.
"Well, _bonne chance_!" she added, giving Vronsky one finger of the hand in which she held her fan, and with a shrug of her shoulders she twitched down the bodice of her gown that had worked up, so as to be duly naked as she moved forward towards the footlights into the light of the gas, and the sight of all eyes. -- Ну, bonne chance, -- прибавила она, подавая Вронскому палец, свободный от держания веера, и движением плеч опуская поднявшийся лиф платья, с тем чтобы, как следует, быть вполне голою, когда выйдет вперед, к рампе, на свет газа и на все глаза.
Vronsky drove to the French theater, where he really had to see the colonel of his regiment, who never missed a single performance there. He wanted to see him, to report on the result of his mediation, which had occupied and amused him for the last three days. Вронский поехал во Французский театр, где ему действительно нужно было видеть полкового командира, не пропускавшего ни одного представления во Французском театре, с тем чтобы переговорить с ним о своем миротворстве, которое занимало и забавляло его уже третий день.
Petritsky, whom he liked, was implicated in the affair, and the other culprit was a capital fellow and first-rate comrade, who had lately joined the regiment, the young Prince Kedrov. В деле этом был замешан Петрицкий, которого он любил, и другой, недавно поступивший, славный малый, отличный товарищ, молодой князь Кедров.
And what was most important, the interests of the regiment were involved in it too. А главное, тут были замешаны интересы полка.
Both the young men were in Vronsky's company. Оба были в эскадроне Вронского.
The colonel of the regiment was waited upon by the government clerk, Venden, with a complaint against his officers, who had insulted his wife. К полковому командиру приезжал чиновник, титулярный советник Венден, с жалобой на его офицеров, которые ос-- корбили его жену.
His young wife, so Venden told the story--he had been married half a year--was at church with her mother, and suddenly overcome by indisposition, arising from her interesting condition, she could not remain standing, she drove home in the first sledge, a smart-looking one, she came across. Молодая жена его, как рассказывал Венден, -- он был женат полгода, -- была в церкви с матушкой и, вдруг почувствовав нездоровье, происходящее от известного положения, не могла больше стоять и поехала домой на первом попавшемся ей лихаче-извозчике.
On the spot the officers set off in pursuit of her; she was alarmed, and feeling still more unwell, ran up the staircase home. Тут за ней погнались офицеры, она испугалась и, еще более разболевшись, взбежала по лестнице домой.
Venden himself, on returning from his office, heard a ring at their bell and voices, went out, and seeing the intoxicated officers with a letter, he had turned them out. Сам Венден, вернувшись из присутствия, услыхал звонок и какие-то голоса, вышел и, увидав пьяных офицеров с письмом, вытолкал их.
He asked for exemplary punishment. Он просил строгого наказания.
"Yes, it's all very well," said the colonel to Vronsky, whom he had invited to come and see him. "Petritsky's becoming impossible. -- Нет, как хотите, -- сказал полковой командир Вронскому, пригласив его к себе, -- Петрицкий становится невозможным.
Not a week goes by without some scandal. Не проходит недели без истории.
This government clerk won't let it drop, he'll go on with the thing." Этот чиновник не оставит дела, он пойдет дальше.
Vronsky saw all the thanklessness of the business, and that there could be no question of a duel in it, that everything must be done to soften the government clerk, and hush the matter up. Вронский видел всю неблаговидность этого дела и что тут дуэли быть не может, что надо все сделать, чтобы смягчить этого титулярного советника и замять дело.
The colonel had called in Vronsky just because he knew him to be an honorable and intelligent man, and, more than all, a man who cared for the honor of the regiment. Полковой командир призвал Вронского именно потому, что знал его за благородного и умного человека и, главное, за человека, дорожащего честью полка.
They talked it over, and decided that Petritsky and Kedrov must go with Vronsky to Venden's to apologize. Они потолковали и решили, что надо ехать Петрицкому и Кедрову с Вронским к этому титулярному советнику извиняться.
The colonel and Vronsky were both fully aware that Vronsky's name and rank would be sure to contribute greatly to the softening of the injured husband's feelings. Полковой командир и Вронский оба понимали, что имя Вронского и флигель-адъютантский вензель должны много содействовать смягчению титулярного советника.
And these two influences were not in fact without effect; though the result remained, as Vronsky had described, uncertain. И действительно, эти два средства оказались отчасти действительны; но результат примирения остался сомнительным, как и рассказывал Вронский.
On reaching the French theater, Vronsky retired to the foyer with the colonel, and reported to him his success, or non-success. Приехав во Французский театр, Вронский удалился с полковым командиром в фойе и рассказал ему свой успех или неуспех.
The colonel, thinking it all over, made up his mind not to pursue the matter further, but then for his own satisfaction proceeded to cross-examine Vronsky about his interview; and it was a long while before he could restrain his laughter, as Vronsky described how the government clerk, after subsiding for a while, would suddenly flare up again, as he recalled the details, and how Vronsky, at the last half word of conciliation, skillfully maneuvered a retreat, shoving Petritsky out before him. Обдумав все, полковой командир решил оставить дело без последствий, но потом ради удовольствия стал расспрашивать Вронского о подробностях его свиданья и долго не мог удержаться от смеха, слушая рассказ Вронского о том, как затихавший титулярный советник вдруг опять разгорался, вспоминая подробности дела, и как Вронский, лавируя при последнем полуслове примирения, ретировался, толкая вперед себя Петрицкого.
"It's a disgraceful story, but killing. -- Скверная история, но уморительная.
Kedrov really can't fight the gentleman! Не может же Кедров драться с этим господином!
Was he so awfully hot?" he commented, laughing. "But what do you say to Claire today? Так ужасно горячился? -- смеясь, переспросил он. -- А какова нынче Клер?
She's marvelous," he went on, speaking of a new French actress. "However often you see her, every day she's different. Чудо!-- сказал он про новую французскую актрису. -- Сколько ни смотри, каждый день новая...
It's only the French who can do that." Только одни французы могут это...
Chapter 6. VI.
Princess Betsy drove home from the theater, without waiting for the end of the last act. Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала из театра.
She had only just time to go into her dressing room, sprinkle her long, pale face with powder, rub it, set her dress to rights, and order tea in the big drawing room, when one after another carriages drove up to her huge house in Bolshaia Morskaia. Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправить прическу и приказать чай в большой гостиной, как уж одна за другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Морской.
Her guests stepped out at the wide entrance, and the stout porter, who used to read the newspapers in the mornings behind the glass door, to the edification of the passers-by, noiselessly opened the immense door, letting the visitors pass by him into the house. Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.
Almost at the same instant the hostess, with freshly arranged coiffure and freshened face, walked in at one door and her guests at the other door of the drawing room, a large room with dark walls, downy rugs, and a brightly lighted table, gleaming with the light of candles, white cloth, silver samovar, and transparent china tea things. Почти в одно и то же время вошли: хозяйка с освеженною прической и освеженным лицом из одной двери и гости из другой в большую гостиную с темными стенами, пушистыми коврами и ярко освещенным столом, блестевшим под огнями свеч белизною скатерти, серебром самовара и прозрачным фарфором чайного прибора.
The hostess sat down at the table and took off her gloves. Хозяйка села за самовар и сняла перчатки.
Chairs were set with the aid of footmen, moving almost imperceptibly about the room; the party settled itself, divided into two groups: one round the samovar near the hostess, the other at the opposite end of the drawing room, round the handsome wife of an ambassador, in black velvet, with sharply defined black eyebrows. Передвигая стулья с помощью незаметных лакеев, общество разместилось, разделившись на две части, -- у самовара с хозяйкой и на противоположном конце гостиной -- около красивой жены посланника в черном бархате и с черными резкими бровями.
In both groups conversation wavered, as it always does, for the first few minutes, broken up by meetings, greetings, offers of tea, and as it were, feeling about for something to rest upon. Разговор в обоих центрах, как и всегда в первые минуты, колебался, перебиваемый встречами, приветствиями, предложением чая, как бы отыскивая, на чем остановиться.
"She's exceptionally good as an actress; one can see she's studied Kaulbach," said a diplomatic attache in the group round the ambassador's wife. "Did you notice how she fell down?..." -- Она необыкновенно хороша как актриса; видно, что она изучила Каульбаха, -- говорил дипломат в кружке жены посланника, -- вы заметили, как она упала...
"Oh, please, don't let us talk about Nilsson! -- Ах, пожалуйста, не будем говорить про Нильсон!
No one can possibly say anything new about her," said a fat, red-faced, flaxen-headed lady, without eyebrows and chignon, wearing an old silk dress. -- Про нее нельзя ничего сказать нового, -- сказала толстая, красная, без бровей и без шиньона, белокурая дама в старом шелковом платье.
This was Princess Myakaya, noted for her simplicity and the roughness of her manners, and nicknamed enfant terrible . Это была княгиня Мягкая, известная своею простотой, грубостью обращения и прозванная enfant terrible.
Princess Myakaya, sitting in the middle between the two groups, and listening to both, took part in the conversation first of one and then of the other. "Three people have used that very phrase about Kaulbach to me today already, just as though they had made a compact about it. Княгиня Мягкая сидела посередине между обоими кружками и, прислушиваясь, принимала участие то в том, то в другом. -- Мне нынче три человека сказали эту самую фразу про Каульбаха, точно сговорились.
And I can't see why they liked that remark so." И фраза, не знаю чем, так понравилась им.
The conversation was cut short by this observation, and a new subject had to be thought of again. Разговор был прерван этим замечанием, и надо было придумывать опять новую тему.
"Do tell me something amusing but not spiteful," said the ambassador's wife, a great proficient in the art of that elegant conversation called by the English, _small talk_. She addressed the attache, who was at a loss now what to begin upon. -- Расскажите нам что-нибудь забавное, но не злое, -- сказала жена посланника, великая мастерица изящного разговора, называемого по-английски small-talk, обратясь к дипломату, тоже не знавшему, что теперь начать.
"They say that that's a difficult task, that nothing's amusing that isn't spiteful," he began with a smile. "But I'll try. -- Говорят, что это очень трудно, что только злое смешно, -- начал он с улыбкою. -- Но я попробую.
Get me a subject. Дайте ему.
It all lies in the subject. Все дело в теме.
If a subject's given me, it's easy to spin something round it. Если тема дана, то вышивать по ней уже легко.
I often think that the celebrated talkers of the last century would have found it difficult to talk cleverly now. Я часто думаю, что знаменитые говоруны прошлого века были бы теперь в затруднении говорить умно.
Everything clever is so stale..." Все умное так надоело...
"That has been said long ago," the ambassador's wife interrupted him, laughing. -- Давно уж сказано, -- смеясь, перебила его жена посланника.
The conversation began amiably, but just because it was too amiable, it came to a stop again. Разговор начался мило, но именно потому, что он был слишком уж мил, он опять остановился.
They had to have recourse to the sure, never-failing topic--gossip. Надо было прибегнуть к верному, никогда не изменяющему средству -- злословию.
"Don't you think there's something Louis Quinze about Tushkevitch?" he said, glancing towards a handsome, fair-haired young man, standing at the table. -- Вы не находите, что в Тушкевиче есть что-то Louis XV? -- сказал он, указывая глазами на красивого белокурого молодого человека, стоявшего у стола.
"Oh, yes! -- О да!
He's in the same style as the drawing room and that's why it is he's so often here." Он в одном вкусе с гостиной, от этого он так часто и бывает здесь.
This conversation was maintained, since it rested on allusions to what could not be talked of in that room--that is to say, of the relations of Tushkevitch with their hostess. Этот разговор поддержался, так как говорилось намеками именно о том, чего нельзя было говорить в этой гостиной, то есть об отношениях Тушкевича к хозяйке.
Round the samovar and the hostess the conversation had been meanwhile vacillating in just the same way between three inevitable topics: the latest piece of public news, the theater, and scandal. It, too, came finally to rest on the last topic, that is, ill-natured gossip. Около самовара и хозяйки разговор между тем, точно так же поколебавшись несколько времени между тремя неизбежными темами: последнею общественною новостью, театром и осуждением ближнего, тоже установился, попав на последнюю тему, то есть на злословие.
"Have you heard the Maltishtcheva woman--the mother, not the daughter--has ordered a costume in _diable rose_ color?" -- Вы слышали, и Мальтищева, -- не дочь, а мать, -- шьет себе костюм diable rose.
"Nonsense! -- Не может быть!
No, that's too lovely!" Нет, это прелестно!
"I wonder that with her sense--for she's not a fool, you know-- that she doesn't see how funny she is." -- Я удивляюсь, как с ее умом, -- она ведь не глупа, -- не видеть, как она смешна...
Everyone had something to say in censure or ridicule of the luckless Madame Maltishtcheva, and the conversation crackled merrily, like a burning faggot-stack. Каждый имел что сказать в осуждение и осмеяние несчастной Мальтищевой, и разговор весело затрещал, как разгоревшийся костер.
The husband of Princess Betsy, a good-natured fat man, an ardent collector of engravings, hearing that his wife had visitors, came into the drawing room before going to his club. Муж княгини Бетси, добродушный толстяк, страстный собиратель гравюр, узнав, что у жены гости, зашел пред клубом в гостиную.
Stepping noiselessly over the thick rugs, he went up to Princess Myakaya. Неслышно, по мягкому ковру, он подошел к княгине Мягкой.
"How did you like Nilsson?" he asked. -- Как вам понравилась Нильсон? -- сказал он.
"Oh, how can you steal upon anyone like that! -- Ах, можно ли так подкрадываться?
How you startled me!" she responded. "Please don't talk to me about the opera; you know nothing about music. Как вы меня испугали, -- отвечала она. -- Не говорите, пожалуйста, со мной про оперу, вы ничего не понимаете в музыке.
I'd better meet you on your own ground, and talk about your majolica and engravings. Лучше я спущусь до вас и буду говорить с вами про ваши майолики и гравюры.
Come now, what treasure have you been buying lately at the old curiosity shops?" Ну, какое там сокровище купили вы недавно на толкучке?
"Would you like me to show you? Хотите, я вам покажу?
But you don't understand such things." Но вы не знаете толку.
"Oh, do show me! -- Покажите.
I've been learning about them at those--what's their names?...the bankers...they've some splendid engravings. Я выучилась у этих, как их зовут... банкиры... у них прекрасные есть гравюры.
They showed them to us." Они нам показывали.
"Why, have you been at the Sch?tzburgs?" asked the hostess from the samovar. -- Как, вы были у Шюцбург? -- спросила хозяйка от самовара.
"Yes, _ma chere_. -- Были, ma chere.
They asked my husband and me to dinner, and told us the sauce at that dinner cost a hundred pounds," Princess Myakaya said, speaking loudly, and conscious everyone was listening; "and very nasty sauce it was, some green mess. Они нас звали с мужем обедать, и мне сказывали, что соус на этом обеде стоил тысячу рублей, -громко говорила княгиня Мягкая, чувствуя, что все ее слушают, -- и очень гадкий соус, что-то зеленое.
We had to ask them, and I made them sauce for eighteen pence, and everybody was very much pleased with it. Надо было их позвать, и я сделала соус на восемьдесят пять копеек, и все были очень довольны.
I can't run to hundred-pound sauces." Я не могу делать тысячерублевых соусов.
"She's unique!" said the lady of the house. -- Она единственна!-- сказала хозяйка.
"Marvelous!" said someone. -- Удивительна! -- сказал кто-то.
The sensation produced by Princess Myakaya's speeches was always unique, and the secret of the sensation she produced lay in the fact that though she spoke not always appropriately, as now, she said simple things with some sense in them. Эффект, производимый речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и секрет производимого ею эффекта состоял в том, что она говорила хотя и не совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл.
In the society in which she lived such plain statements produced the effect of the wittiest epigram. В обществе, где она жила, такие слова производили действие самой остроумной шутки.
Princess Myakaya could never see why it had that effect, but she knew it had, and took advantage of it. Княгиня Мягкая не могла понять, отчего это так действовало, но знала, что это так действовало, и пользовалась этим.
As everyone had been listening while Princess Myakaya spoke, and so the conversation around the ambassador's wife had dropped, Princess Betsy tried to bring the whole party together, and turned to the ambassador's wife. Так как во время речи княгини Мягкой все ее слушали и разговор около жены посланника прекратился, хозяйка хотела связать все общество воедино и обратилась к жене посланника:
"Will you really not have tea? -- Решительно вы не хотите чаю?
You should come over here by us." Вы бы перешли к нам.
"No, we're very happy here," the ambassador's wife responded with a smile, and she went on with the conversation that had been begun. -- Нет, нам очень хорошо здесь, -- с улыбкой отвечала жена посланника и продолжала начатый разговор.
"It was a very agreeable conversation. Разговор был очень приятный.
They were criticizing the Karenins, husband and wife. Осуждали Карениных, жену и мужа.
"Anna is quite changed since her stay in Moscow. -- Анна очень переменилась с своей московской поездки.
There's something strange about her," said her friend. В ней есть что-то странное, -- говорила ее приятельница.
"The great change is that she brought back with her the shadow of Alexey Vronsky," said the ambassador's wife. -- Перемена главная та, что она привезла с собою тень Алексея Вронского, -- сказала жена посланника.
"Well, what of it? -- Да что же?
There's a fable of Grimm's about a man without a shadow, a man who's lost his shadow. У Гримма есть басня: человек без тени, человек лишен тени.
And that's his punishment for something. И это ему наказанье за что-то.
I never could understand how it was a punishment. Я никогда не мог понять, в чем наказанье.
But a woman must dislike being without a shadow." Но женщине должно быть неприятно без тени.
"Yes, but women with a shadow usually come to a bad end," said Anna's friend. -- Да, но женщины с тенью обыкновенно дурно кончают, -- сказала приятельница Анны.
"Bad luck to your tongue!" said Princess Myakaya suddenly. "Madame Karenina's a splendid woman. -- Типун вам на язык, -- сказала вдруг княгиня Мягкая, услыхав эти слова. -- Каренина прекрасная женщина.
I don't like her husband, but I like her very much." Мужа ее я не люблю, а ее очень люблю.
"Why don't you like her husband? -- Отчего же вы не любите мужа?
He's such a remarkable man," said the ambassador's wife. "My husband says there are few statesmen like him in Europe." Он такой замечательный человек, -- сказала жена посланника. -- Муж говорит, что таких государственных людей мало в Европе.
"And my husband tells me just the same, but I don't believe it," said Princess Myakaya. "If our husbands didn't talk to us, we should see the facts as they are. Alexey Alexandrovitch, to my thinking, is simply a fool. -- И мне то же говорит муж, но я не верю, -сказала княгиня Мягкая. -- Если бы мужья наши не говорили, мы бы видели то, что есть, а Алексей Александрович, по-моему, просто глуп.
I say it in a whisper...but doesn't it really make everything clear? Я шепотом говорю это... Не правда ли, как все ясно делается?
Before, when I was told to consider him clever, I kept looking for his ability, and thought myself a fool for not seeing it; but directly I said, _he's a fool,_ though only in a whisper, everything's explained, isn't it?" Прежде, когда мне велели находить его умным, я все искала и находила, что я сама глупа, не видя его ума; а как только я сказала: он глуп, но шепотом, -- все так ясно стало, не правда ли?
"How spiteful you are today!" -- Как вы злы нынче!
"Not a bit. -- Нисколько.
I'd no other way out of it. У меня нет другого выхода.
One of the two had to be a fool. Кто-нибудь из нас двух глуп.
And, well, you know one can't say that of oneself." Ну, а вы знаете, про себя нельзя этого никогда сказать.
"'No one is satisfied with his fortune, and everyone is satisfied with his wit.'" The attach? repeated the French saying. -- Никто не доволен своим состоянием, и всякий доволен своим умом, -- сказал дипломат французский стих.
"That's just it, just it," Princess Myakaya turned to him. "But the point is that I won't abandon Anna to your mercies. -- Вот-вот именно, -- поспешно обратилась к нему княгиня Мягкая. -- Но дело в том, что Анну я вам не отдам.
She's so nice, so charming. Она такая славная, милая.
How can she help it if they're all in love with her, and follow her about like shadows?" Что же ей делать, если все влюблены в нее и, как тени, ходят за ней?
"Oh, I had no idea of blaming her for it," Anna's friend said in self-defense. -- Да я и не думаю осуждать, -- оправдывалась приятельница Анны.
"If no one follows us about like a shadow, that's no proof that we've any right to blame her." -- Если за нами никто не ходит, как тень, то это не доказывает, что мы имеем право осуждать.
And having duly disposed of Anna's friend, the Princess Myakaya got up, and together with the ambassador's wife, joined the group at the table, where the conversation was dealing with the king of Prussia. И, отделав, как следовало, приятельницу Анны, княгиня Мягкая встала и вместе с женой посланника присоединилась к столу, где шел общий разговор о прусском короле.
"What wicked gossip were you talking over there?" asked Betsy. -- О чем вы там злословили? -- спросила Бетси.
"About the Karenins. -- О Карениных.
The princess gave us a sketch of Alexey Alexandrovitch," said the ambassador's wife with a smile, as she sat down at the table. Княгиня делала характеристику Алексея Александровича, -- отвечала жена посланника, с улыбкой садясь к столу.
"Pity we didn't hear it!" said Princess Betsy, glancing towards the door. "Ah, here you are at last!" she said, turning with a smile to Vronsky, as he came in. -- Жалко, что мы не слыхали, -- сказала хозяйка, взглядывая на входную дверь. -- А, вот и вы наконец!-- обратилась она с улыбкой к входившему Вронскому.
Vronsky was not merely acquainted with all the persons whom he was meeting here; he saw them all every day; and so he came in with the quiet manner with which one enters a room full of people from whom one has only just parted. Вронский был не только знаком со всеми, но видал каждый день всех, кого он тут встретил, и потому он вошел с теми спокойными приемами, с какими входят в комнату к людям, от которых только что вышли.
"Where do I come from?" he said, in answer to a question from the ambassador's wife. "Well, there's no help for it, I must confess. -- Откуда я? -- отвечал он на вопрос жены посланника. -- Что же делать, надо признаться.
From the _opera bouff?_. Из Буфф.
I do believe I've seen it a hundred times, and always with fresh enjoyment. Кажется, в сотый раз, и все с новым удовольствием.
It's exquisite! Прелесть!
I know it's disgraceful, but I go to sleep at the opera, and I sit out the _opera bouff?_ to the last minute, and enjoy it. Я знаю, что это стыдно; но в опере я сплю, а в Буффах до последней минуты досиживаю, и весело.
This evening..." Нынче...
He mentioned a French actress, and was going to tell something about her; but the ambassador's wife, with playful horror, cut him short. Он назвал французскую актрису и хотел что-то рассказывать про нее; но жена посланника с шутливым ужасом перебила его:
"Please don't tell us about that horror." -- Пожалуйста, не рассказывайте про этот ужас.
"All right, I won't especially as everyone knows those horrors." -- Ну, не буду, тем более что все знают эти ужасы.
"And we should all go to see them if it were accepted as the correct thing, like the opera," chimed in Princess Myakaya. -- И все бы поехали туда, если б это было так же принято, как опера, -- подхватила княгиня Мягкая...
Chapter 7. VII.
Steps were heard at the door, and Princess Betsy, knowing it was Madame Karenina, glanced at Vronsky. У входной двери послышались шаги, и княгиня Бетси, зная, что это Каренина, взглянула на Вронского.
He was looking towards the door, and his face wore a strange new expression. Он смотрел на дверь, и лицо его имело странное новое выражение.
Joyfully, intently, and at the same time timidly, he gazed at the approaching figure, and slowly he rose to his feet. Он радостно, пристально и вместе робко смотрел на входившую и медленно приподнимался.
Anna walked into the drawing room. В гостиную входила Анна.
Holding herself extremely erect, as always, looking straight before her, and moving with her swift, resolute, and light step, that distinguished her from all other society women, she crossed the short space to her hostess, shook hands with her, smiled, and with the same smile looked around at Vronsky. Как всегда, держась чрезвычайно прямо, своим быстрым, твердым и легким шагом, отличавшим ее от походки других светских женщин, и не изменяя направления взгляда, она сделала те несколько шагов, которые отделяли ее от хозяйки, пожала ей руку, улыбнулась и с этою улыбкой оглянулась на Вронского.
Vronsky bowed low and pushed a chair up for her. Вронский низко поклонился и подвинул ей стул.
She acknowledged this only by a slight nod, flushed a little, and frowned. Она отвечала только наклонением головы, покраснела и нахмурилась.
But immediately, while rapidly greeting her acquaintances, and shaking the hands proffered to her, she addressed Princess Betsy: Но тотчас же, быстро кивая знакомым и пожимая протягиваемые руки, она обратилась к хозяйке:
"I have been at Countess Lidia's, and meant to have come here earlier, but I stayed on. -- Я была у графини Лидии и хотела раньше приехать, но засиделась.
Sir John was there. У ней был сэр Джон.
He's very interesting." Очень интересный.
"Oh, that's this missionary?" -- Ах, это миссионер этот?
"Yes; he told us about the life in India, most interesting things." -- Да, он рассказывал про индейскую жизнь очень интересно.
The conversation, interrupted by her coming in, flickered up again like the light of a lamp being blown out. Разговор, перебитый приездом, опять замотался, как огонь задуваемой лампы.
"Sir John! -- Сэр Джон!
Yes, Sir John; I've seen him. Да, сэр Джон. Я его видела.
He speaks well. Он хорошо говорит.
The Vlassieva girl's quite in love with him." Власьева совсем влюблена в него.
"And is it true the younger Vlassieva girl's to marry Topov?" -- А правда, что Власьева меньшая выходит за Топова?
"Yes, they say it's quite a settled thing." -- Да, говорят, что это совсем решено.
"I wonder at the parents! -- Я удивляюсь родителям.
They say it's a marriage for love." Говорят, это брак по страсти.
"For love? -- По страсти?
What antediluvian notions you have! Какие у вас антидилювиальные мысли!
Can one talk of love in these days?" said the ambassador's wife. Кто нынче говорит про страсти? -- сказала жена посланника.
"What's to be done? -- Что делать?
It's a foolish old fashion that's kept up still," said Vronsky. Эта глупая старая мода все еще не выводится, -сказал Вронский.
"So much the worse for those who keep up the fashion. -- Тем хуже для тех, кто держится этой моды...
The only happy marriages I know are marriages of prudence." Я знаю счастливые браки только по рассудку.
"Yes, but then how often the happiness of these prudent marriages flies away like dust just because that passion turns up that they have refused to recognize," said Vronsky. -- Да, но зато как часто счастье браков по рассудку разлетается, как пыль, именно оттого, что появляется та самая страсть, которую не признавали, -- сказал Вронский.
"But by marriages of prudence we mean those in which both parties have sown their wild oats already. -- Но браками по рассудку мы называем те, когда уже оба перебесились.
That's like scarlatina--one has to go through it and get it over." Это как скарлатина, чрез это надо пройти.
"Then they ought to find out how to vaccinate for love, like smallpox." -- Тогда надо выучиться искусственно прививать любовь, как оспу...
"I was in love in my young days with a deacon," said the Princess Myakaya. "I don't know that it did me any good." -- Я была в молодости влюблена в дьячка, -сказала княгиня Мягкая. -- Не знаю, помогло ли мне это.
"No; I imagine, joking apart, that to know love, one must make mistakes and then correct them," said Princess Betsy. -- Нет, я думаю, без шуток, что для того, чтоб узнать любовь, надо ошибиться и потом поправиться, -- сказала княгиня Бетси.
"Even after marriage?" said the ambassador's wife playfully. -- Даже после брака? -- шутливо сказала жена посланника.
"'It's never too late to mend.'" The attach? repeated the English proverb. -- Никогда не поздно раскаяться, -- сказал дипломат английскую пословицу.
"Just so," Betsy agreed; "one must make mistakes and correct them. -- Вот именно, -- подхватила Бетси, -- надо ошибиться и поправиться.
What do you think about it?" she turned to Anna, who, with a faintly perceptible resolute smile on her lips, was listening in silence to the conversation. Как вы об этом думаете? -- обратилась она к Анне, которая с чуть заметною твердою улыбкой на губах молча слушала этот разговор.
"I think," said Anna, playing with the glove she had taken off, "I think...of so many men, so many minds, certainly so many hearts, so many kinds of love." -- Я думаю, -- сказала Анна, играя снятою перчаткой, -- я думаю... если сколько голов, столько умов, то и сколько сердец, столько родов любви.
Vronsky was gazing at Anna, and with a fainting heart waiting for what she would say. Вронский смотрел на Анну и с замиранием сердца ждал, что она скажет.
He sighed as after a danger escaped when she uttered these words. Он вздохнул как бы после опасности, когда она выговорила эти слова.
Anna suddenly turned to him. Анна вдруг обратилась к нему:
"Oh, I have had a letter from Moscow. -- А я получила из Москвы письмо.
They write me that Kitty Shtcherbatskaya's very ill." Мне пишут, что Кити Щербацкая очень больна.
"Really?" said Vronsky, knitting his brows. -- Неужели? -- нахмурившись, сказал Вронский.
Anna looked sternly at him. Анна строго посмотрела на него.
"That doesn't interest you?" -- Вас не интересует это?
"On the contrary, it does, very much. -- Напротив, очень.
What was it exactly they told you, if I may know?" he questioned. Что именно вам пишут, если можно узнать? -спросил он.
Anna got up and went to Betsy. Анна встала и подошла к Бетси.
"Give me a cup of tea," she said, standing at her table. -- Дайте мне чашку чая, -- сказала она, останавливаясь за ее стулом.
While Betsy was pouring out the tea, Vronsky went up to Anna. Пока княгиня Бетси наливала ей чай, Вронский подошел к Анне.
"What is it they write to you?" he repeated. -- Что же вам пишут? -- повторил он.
"I often think men have no understanding of what's not honorable though they're always talking of it," said Anna, without answering him. "I've wanted to tell you so a long while," she added, and moving a few steps away, she sat down at a table in a corner covered with albums. -- Я часто думаю, что мужчины не понимают того, что неблагородно, а всегда говорят об этом, -сказала Анна, не отвечая ему. -- Я давно хотела сказать вам, прибавила она и, перейдя несколько шагов, села у углового стола с альбомами.
"I don't quite understand the meaning of your words," he said, handing her the cup. -- Я не совсем понимаю значение ваших слов, -сказал он, подавая ей чашку.
She glanced towards the sofa beside her, and he instantly sat down. Она взглянула на диван подле себя, и он тотчас же сел.
"Yes, I have been wanting to tell you," she said, not looking at him. "You behaved wrongly, very wrongly." -- Да, я хотела сказать вам, -- сказала она, не глядя на него. -- Вы дурно поступили, дурно, очень дурно.
"Do you suppose I don't know that I've acted wrongly? -- Разве я не знаю, что я дурно поступил?
But who was the cause of my doing so?" Но кто причиной, что я поступил так?
"What do you say that to me for?" she said, glancing severely at him. -- Зачем вы говорите мне это? -- сказала она, строго взглядывая на него.
"You know what for," he answered boldly and joyfully, meeting her glance and not dropping his eyes. -- Вы знаете зачем, -- отвечал он смело и радостно, встречая ее взгляд и не спуская глаз.
Not he, but she, was confused. Не он, а она смутилась.
"That only shows you have no heart," she said. -- Это доказывает только то, что у вас нет сердца, -- сказала она.
But her eyes said that she knew he had a heart, and that was why she was afraid of him. Но взгляд ее говорил, что она знает, что у него есть сердце, и от этого-то боится его.
"What you spoke of just now was a mistake, and not love." -- То, о чем вы сейчас говорили, была ошибка, а не любовь.
"Remember that I have forbidden you to utter that word, that hateful word," said Anna, with a shudder. But at once she felt that by that very word "forbidden" she had shown that she acknowledged certain rights over him, and by that very fact was encouraging him to speak of love. "I have long meant to tell you this," she went on, looking resolutely into his eyes, and hot all over from the burning flush on her cheeks. "I've come on purpose this evening, knowing I should meet you. -- Вы помните, что я запретила вам произносить это слово, это гадкое слово, -- вздрогнув, сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним этим словом: запретила она показывала, что признавала за собой известные права на него и этим самым поощряла его говорить про любовь. -Я вам давно это хотела сказать, -- продолжала она, решительно глядя ему в глаза и вся пылая жегшим ее лицо румянцем, -- а нынче я нарочно приехала, зная, что я вас встречу.
I have come to tell you that this must end. Я приехала сказать вам, что это должно кончиться.
I have never blushed before anyone, and you force me to feel to blame for something." Я никогда ни перед кем не краснела, а вы заставляете меня чувствовать себя виновною в чем-то.
He looked at her and was struck by a new spiritual beauty in her face. Он смотрел на нее и был поражен новою духовною красотой ее лица.
"What do you wish of me?" he said simply and seriously. -- Чего вы хотите от меня? -- сказал он просто и серьезно.
"I want you to go to Moscow and ask for Kitty's forgiveness," she said. -- Я хочу, чтобы вы поехали в Москву и просили прощенья у Кити, -- сказала она, и огонек замигал в ее глазах.
"You don't wish that?" he said. -- Вы не хотите этого, -- сказал он.
He saw she was saying what she forced herself to say, not what she wanted to say. Он видел, что она говорит то, что принуждает себя сказать, но не то, чего хочет.
"If you love me, as you say," she whispered, "do so that I may be at peace." -- Если вы любите меня, как вы говорите, -прошептала она, -- то сделайте, чтоб я была спокойна.
His face grew radiant. Лицо его просияло.
"Don't you know that you're all my life to me? But I know no peace, and I can't give it to you; all myself--and love...yes. -- Разве вы не знаете, что вы для меня вся жизнь; но спокойствия я не знаю и не могу вам дать. Всего себя, любовь... да.
I can't think of you and myself apart. Я не могу думать о вас и о себе отдельно.
You and I are one to me. Вы и я для меня одно.
And I see no chance before us of peace for me or for you. И я не вижу впереди возможности спокойствия ни для себя, ни для вас.
I see a chance of despair, of wretchedness... or I see a chance of bliss, what bliss!... Я вижу возможность отчаяния, несчастия... или я вижу возможность счастья, какого счастья!..
Can it be there's no chance of it?" he murmured with his lips; but she heard. Разве оно не возможно? -- прибавил он одними губами; но она слышала.
She strained every effort of her mind to say what ought to be said. But instead of that she let her eyes rest on him, full of love, and made no answer. Она все силы ума своего напрягла на то, чтобы сказать то, что должно; но вместо того она остановила на нем свой взгляд, полный любви, и ничего не ответила.
"It's come!" he thought in ecstasy. "When I was beginning to despair, and it seemed there would be no end--it's come! "Вот оно!-- с восторгом думал он. -- Тогда, когда я уже отчаивался и когда, казалось, не будет конца, -- вот оно!
She loves me! Она любит меня.
She owns it!" Она признается в этом".
"Then do this for me: never say such things to me, and let us be friends," she said in words; but her eyes spoke quite differently. -- Так сделайте это для меня, никогда не говорите мне этих слов, и будем добрыми друзьями, -сказала она словами; но совсем другое говорил ее взгляд.
"Friends we shall never be, you know that yourself. -- Друзьями мы не будем, вы это сами знаете.
Whether we shall be the happiest or the wretchedest of people--that's in your hands." А будем ли мы счастливейшими, или несчастнейшими из людей -- это в вашей власти.
She would have said something, but he interrupted her. Она хотела сказать что-то, но он перебил ее.
"I ask one thing only: I ask for the right to hope, to suffer as I do. But if even that cannot be, command me to disappear, and I disappear. -- Ведь я прошу одного, прошу права надеяться, мучаться, как теперь; но если и этого нельзя, велите мне исчезнуть, и я исчезну.
You shall not see me if my presence is distasteful to you." Вы не будете видеть меня, если мое присутствие тяжело вам.
"I don't want to drive you away." -- Я не хочу никуда прогонять вас.
"Only don't change anything, leave everything as it is," he said in a shaky voice. "Here's your husband." -- Только не изменяйте ничего. Оставьте все как есть, -- сказал он дрожащим голосом. -- Вот ваш муж.
At that instant Alexey Alexandrovitch did in fact walk into the room with his calm, awkward gait. Действительно, в эту минуту Алексей Александрович своею спокойною, неуклюжею походкой входил в гостиную.
Glancing at his wife and Vronsky, he went up to the lady of the house, and sitting down for a cup of tea, began talking in his deliberate, always audible voice, in his habitual tone of banter, ridiculing someone. Оглянув жену и Вронского, он подошел к хозяйке и, усевшись за чашкой чая, стал говорить своим неторопливым, всегда слышным голосом, в своем обычном шуточном тоне, подтрунивая над кем-то.
"Your Rambouillet is in full conclave," he said, looking round at all the party; "the graces and the muses." -- Ваш Рамбулье в полном составе, -- сказал он, оглядывая все общество, -- грации и музы.
But Princess Betsy could not endure that tone of his— "sneering," as she called it, using the English word, and like a skillful hostess she at once brought him into a serious conversation on the subject of universal conscription. Но княгиня Бетси терпеть не могла этого тона его, sneering, как она называла это, и, как умная хозяйка, тотчас же навела его на серьезный разговор об общей воинской повинности.
Alexey Alexandrovitch was immediately interested in the subject, and began seriously defending the new imperial decree against Princess Betsy, who had attacked it. Алексей Александрович тотчас же увлекся разговором и стал защищать уже серьезно новый указ пред княгиней Бетси, которая нападала на него.
Vronsky and Anna still sat at the little table. Вронский и Анна продолжали сидеть у маленького стола.
"This is getting indecorous," whispered one lady, with an expressive glance at Madame Karenina, Vronsky, and her husband. -- Это становится неприлично, -- шепнула одна дама, указывая глазами на Каренину, Вронского и ее мужа.
"What did I tell you?" said Anna's friend. -- Что я вам говорила? -- отвечала приятельница Анны.
But not only those ladies, almost everyone in the room, even the Princess Myakaya and Betsy herself, looked several times in the direction of the two who had withdrawn from the general circle, as though that were a disturbing fact. Но не одни эти дамы, почти все бывшие в гостиной, даже княгиня Мягкая и сама Бетси, по нескольку раз взглядывали на удалившихся от общего кружка, как будто это мешало им.
Alexey Alexandrovitch was the only person who did not once look in that direction, and was not diverted from the interesting discussion he had entered upon. Только один Алексей Александрович ни разу не взглянул в ту сторону и не был отвлечен от интереса начатого разговора.
Noticing the disagreeable impression that was being made on everyone, Princess Betsy slipped someone else into her place to listen to Alexey Alexandrovitch, and went up to Anna. Заметив производимое на всех неприятное впечатление, княгиня Бетси подсунула на свое место для слушания Алексея Александровича другое лицо и подошла к Анне.
"I'm always amazed at the clearness and precision of your husband's language," she said. "The most transcendental ideas seem to be within my grasp when he's speaking." -- Я всегда удивляюсь ясности и точности выражений вашего мужа, -- сказала она. -- Самые трансцендентные понятия становятся мне доступны, когда он говорит.
"Oh, yes!" said Anna, radiant with a smile of happiness, and not understanding a word of what Betsy had said. -- О да!-- сказала Анна, сияя улыбкой счастья и не понимая ни одного слова из того, что говорила ей Бетси.
She crossed over to the big table and took part in the general conversation. Она перешла к большому столу и приняла участие в общем разговоре.
Alexey Alexandrovitch, after staying half an hour, went up to his wife and suggested that they should go home together. But she answered, not looking at him, that she was staying to supper. Алексей Александрович, просидел полчаса, подошел к жене и предложил ей ехать вместе домой; но она, не глядя на него, отвечала, что останется ужинать.
Alexey Alexandrovitch made his bows and withdrew. Алексей Александрович раскланялся и вышел.
The fat old Tatar, Madame Karenina's coachman, was with difficulty holding one of her pair of grays, chilled with the cold and rearing at the entrance. Старый, толстый татарин, кучер Карениной, в глянцевом кожане, с трудом удерживал прозябшего левого серого, взвивавшегося у подъезда.
A footman stood opening the carriage door. Лакей стоял, отворив дверцу.
The hall porter stood holding open the great door of the house. Швейцар стоял, держа наружную дверь.
Anna Arkadyevna, with her quick little hand, was unfastening the lace of her sleeve, caught in the hook of her fur cloak, and with bent head listening to the words Vronsky murmured as he escorted her down. Анна Аркадьевна отцепляла маленькою быстрою рукой кружева рукава от крючка шубки и, нагнувши голову, слушала с восхищением, что говорил, провожая ее, Вронский.
"You've said nothing, of course, and I ask nothing," he was saying; "but you know that friendship's not what I want: that there's only one happiness in life for me, that word that you dislike so...yes, love!..." -- Вы ничего не сказали; положим, я ничего и не требую, -- говорил он, -- но вы знаете, что не дружба мне нужна, мне возможно одно счастье в жизни, это слово, которого вы так не любите... да, любовь...
"Love," she repeated slowly, in an inner voice, and suddenly, at the very instant she unhooked the lace, she added, "Why I don't like the word is that it means too much to me, far more than you can understand," and she glanced into his face. "_Au revoir! " -- Любовь... -- повторила она медленно, внутренним голосом, и вдруг, в то же время, как она отцепила кружево, прибавила:-- Я оттого и не люблю этого слова, что оно для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете понять, -- и она взглянула ему в лицо. -- До свиданья!
She gave him her hand, and with her rapid, springy step she passed by the porter and vanished into the carriage. Она подала ему руку и быстрым, упругим шагом прошла мимо швейцара и скрылась в карете,
Her glance, the touch of her hand, set him aflame. Ее взгляд, прикосновение руки прожгли его.
He kissed the palm of his hand where she had touched it, and went home, happy in the sense that he had got nearer to the attainment of his aims that evening than during the last two months. Он поцеловал свою ладонь в том месте, где она тронула его, и поехал домой, счастливый сознанием того, что в нынешний вечер он приблизился к достижению своей цели более, чем в два последние месяца.
Chapter 8. VIII.
Alexey Alexandrovitch had seen nothing striking or improper in the fact that his wife was sitting with Vronsky at a table apart, in eager conversation with him about something. But he noticed that to the rest of the party this appeared something striking and improper, and for that reason it seemed to him too to be improper. Алексей Александрович ничего особенного и неприличного не нашел в том, что жена его сидела с Вронским у особого стола и о чем-то оживленно разговаривала; но он заметил, что другим в гостиной это показалось чем-то особенным и неприличным, и потому это показалось неприличным и ему.
He made up his mind that he must speak of it to his wife. Он решил, что нужно сказать об этом жене.
On reaching home Alexey Alexandrovitch went to his study, as he usually did, seated himself in his low chair, opened a book on the Papacy at the place where he had laid the paper-knife in it, and read till one o'clock, just as he usually did. But from time to time he rubbed his high forehead and shook his head, as though to drive away something. Вернувшись домой, Алексей Александрович прошел к себе в кабинет, как он это делал обыкновенно, и сел в кресло, развернув на заложенном разрезным ножом месте книгу о папизме, и читал до часу, как обыкновенно делал; только изредка он потирал себе высокий лоб и встряхивал голову, как бы отгоняя что-то.
At his usual time he got up and made his toilet for the night. В обычный час он встал и сделал свой ночной туалет.
Anna Arkadyevna had not yet come in. Анны Аркадьевны еще не было.
With a book under his arm he went upstairs. But this evening, instead of his usual thoughts and meditations upon official details, his thoughts were absorbed by his wife and something disagreeable connected with her. С книгой под мышкой он пришел наверх, но в нынешний вечер, вместо обычных мыслей и соображений о служебных делах, мысли его были наполнены женою и чем-то неприятным, случившимся с нею.
Contrary to his usual habit, he did not get into bed, but fell to walking up and down the rooms with his hands clasped behind his back. Он, противно своей привычке, не лег в постель, а, заложив за спину сцепившиеся руки, принялся ходить взад и вперед по комнатам.
He could not go to bed, feeling that it was absolutely needful for him first to think thoroughly over the position that had just arisen. Он не мог лечь, чувствуя, что ему прежде необходимо обдумать вновь возникшее обстоятельство.
When Alexey Alexandrovitch had made up his mind that he must talk to his wife about it, it had seemed a very easy and simple matter. But now, when he began to think over the question that had just presented itself, it seemed to him very complicated and difficult. Когда Алексей Александрович решил сам с собой, что нужно переговорить с женою, ему казалось это очень легко и просто; но теперь, когда он стал обдумывать это вновь возникшее обстоятельство, оно показалось ему очень сложным и затруднительным.
Alexey Alexandrovitch was not jealous. Алексей Александрович был не ревнив.
Jealousy according to his notions was an insult to one's wife, and one ought to have confidence in one's wife. Ревность, по его убеждению, оскорбляет жену, и к жене должно иметь доверие.
Why one ought to have confidence-- that is to say, complete conviction that his young wife would always love him--he did not ask himself. But he had no experience of lack of confidence, because he had confidence in her, and told himself that he ought to have it. Почему должно иметь доверие, то есть полную уверенность в том, что его молодая жена всегда будет его любить, он себя не спрашивал; но он не испытывал недоверия, потому имел доверие и говорил себе, что надо его иметь.
Now, though his conviction that jealousy was a shameful feeling and that one ought to feel confidence, had not broken down, he felt that he was standing face to face with something illogical and irrational, and did not know what was to be done. Теперь же, хотя убеждение его о том, что ревность есть постыдное чувство и что нужно иметь доверие, и не было разрушено, он чувствовал, что стоит лицом к лицу пред чем-то нелогичным и бестолковым, и не знал, что надо делать.
Alexey Alexandrovitch was standing face to face with life, with the possibility of his wife's loving someone other than himself, and this seemed to him very irrational and incomprehensible because it was life itself. Алексей Александрович стоял лицом к лицу пред жизнью, пред возможностью любви в его жене к кому-нибудь, кроме его, и это-то казалось ему очень бестолковым и непонятным, потому что это была сама жизнь.
All his life Alexey Alexandrovitch had lived and worked in official spheres, having to do with the reflection of life. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни.
And every time he had stumbled against life itself he had shrunk away from it. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее.
Now he experienced a feeling akin to that of a man who, while calmly crossing a precipice by a bridge, should suddenly discover that the bridge is broken, and that there is a chasm below. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина.
That chasm was life itself, the bridge that artificial life in which Alexey Alexandrovitch had lived. Пучина эта была -- сама жизнь, мост -- та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович.
For the first time the question presented itself to him of the possibility of his wife's loving someone else, and he was horrified at it. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужаснулся пред этим.
He did not undress, but walked up and down with his regular tread over the resounding parquet of the dining room, where one lamp was burning, over the carpet of the dark drawing room, in which the light was reflected on the big new portrait of himself hanging over the sofa, and across her boudoir, where two candles burned, lighting up the portraits of her parents and woman friends, and the pretty knick-knacks of her writing table, that he knew so well. Он, не раздеваясь, ходил своим ровным шагом взад и вперед по звучному паркету освещенной одною лампой столовой, по ковру темной гостиной, в которой свет отражался только на большом, недавно сделанном портрете его, висевшем над диваном, и чрез ее кабинет, где горели две свечи, освещая портреты ее родных и приятельниц и красивые, давно близко знакомые ему безделушки ее письменного стола.
He walked across her boudoir to the bedroom door, and turned back again. Чрез ее комнату он доходил до двери спальни и опять поворачивался.
At each turn in his walk, especially at the parquet of the lighted dining room, he halted and said to himself, На каждом протяжении своей прогулки, и большею частью на паркете светлой столовой, он останавливался и говорил себе:
"Yes, this I must decide and put a stop to; I must express my view of it and my decision." And he turned back again. "Да, это необходимо решить и прекратить, высказать свой взгляд на это и свое решение".И он поворачивался назад.
"But express what--what decision?" he said to himself in the drawing room, and he found no reply. "Но высказать что же? какое решение?" -- говорил он себе в гостиной и не находил ответа.
"But after all," he asked himself before turning into the boudoir, "what has occurred? "Да наконец, -- спрашивал он себя пред поворотом в кабинет, -- что же случилось?
Nothing. Ничего.
She was talking a long while with him. Она долго говорила с ним.
But what of that? Ну что же?
Surely women in society can talk to whom they please. Мало ли женщина в свете с кем может говорить?
And then, jealousy means lowering both myself and her," he told himself as he went into her boudoir; but this dictum, which had always had such weight with him before, had now no weight and no meaning at all. И потом, ревновать -- значит унижать и себя и ее", -- говорил он себе, входя в ее кабинет; но рассуждение это, прежде имевшее такой вес для него, теперь ничего не весило и не значило.
And from the bedroom door he turned back again; but as he entered the dark drawing room some inner voice told him that it was not so, and that if others noticed it that showed that there was something. И он от двери спальной поворачивался опять к зале; но, как только он входил назад в темную гостиную, ему какой-то голос говорил, что это не так и что если другие заметили это, то значит, что есть что-нибудь.
And he said to himself again in the dining room, И он опять говорил себе в столовой:
"Yes, I must decide and put a stop to it, and express my view of it..." "Да, это необходимо решить и прекратить и высказать свой взгляд..."
And again at the turn in the drawing room he asked himself, "Decide how?" И опять в гостиной пред поворотом он спрашивал себя: как решить?
And again he asked himself, "What had occurred?" and answered, И потом спрашивал себя, что случилось?
"Nothing," and recollected that jealousy was a feeling insulting to his wife; but again in the drawing room he was convinced that something had happened. И отвечал: ничего, и вспоминал о том, что ревность есть чувство, унижающее жену, но опять в гостиной убеждался, что случилось что-то.
His thoughts, like his body, went round a complete circle, without coming upon anything new. Мысли его, как и тело, совершали полный круг, не нападая ни на что новое.
He noticed this, rubbed his forehead, and sat down in her boudoir. Он заметил это, потер себе лоб и сел в ее кабинете.
There, looking at her table, with the malachite blotting case lying at the top and an unfinished letter, his thoughts suddenly changed. Тут, глядя на ее стол с лежащим наверху малахитовым бюваром и начатою запиской, мысли его вдруг изменились.
He began to think of her, of what she was thinking and feeling. Он стал думать о ней, о том, что она думает и чувствует.
For the first time he pictured vividly to himself her personal life, her ideas, her desires, and the idea that she could and should have a separate life of her own seemed to him so alarming that he made haste to dispel it. Он впервые живо представил себе ее личную жизнь, ее мысли, ее желания, и мысль, что у нее может и должна быть своя особенная жизнь, показалась ему так страшна, что он поспешил отогнать ее.
It was the chasm which he was afraid to peep into. Это была та пучина, куда ему страшно было заглянуть.
To put himself in thought and feeling in another person's place was a spiritual exercise not natural to Alexey Alexandrovitch. Переноситься мыслью и чувством в другое существо было душевное действие, чуждое Алексею Александровичу.
He looked on this spiritual exercise as a harmful and dangerous abuse of the fancy. Он считал это душевное действие вредным и опасным фантазерством.
"And the worst of it all," thought he, "is that just now, at the very moment when my great work is approaching completion" (he was thinking of the project he was bringing forward at the time), "when I stand in need of all my mental peace and all my energies, just now this stupid worry should fall foul of me. "И ужаснее всего то, -- думал он, -- что теперь именно, когда подходит к концу мое дело (он думал о проекте, который он проводил теперь), когда мне нужно все спокойствие и все силы души, теперь на меня сваливается эта бессмысленная тревога.
But what's to be done? Но что же делать?
I'm not one of those men who submit to uneasiness and worry without having the force of character to face them. Я не из таких людей, которые переносят беспокойство и тревоги и не имеют силы взглянуть им в лицо".
"I must think it over, come to a decision, and put it out of my mind," he said aloud. -- Я должен обдумать, решить и отбросить, -проговорил он вслух.
"The question of her feelings, of what has passed and may be passing in her soul, that's not my affair; that's the affair of her conscience, and falls under the head of religion," he said to himself, feeling consolation in the sense that he had found to which division of regulating principles this new circumstance could be properly referred. "Вопросы о ее чувствах, о том, что делалось и может делаться в ее душе, это не мое дело, это дело ее совести и подлежит религии", -- сказал он себе, чувствуя облегчение при сознании, что найден тот пункт узаконений, которому подлежало возникшее обстоятельство.
"And so," Alexey Alexandrovitch said to himself, "questions as to her feelings, and so on, are questions for her conscience, with which I can have nothing to do. "Итак, -- сказал себе Алексей Александрович, -вопросы о ее чувствах и так далее -- суть вопросы ее совести, до которой мне не может быть дела.
My duty is clearly defined. Моя же обязанность ясно определяется.
As the head of the family, I am a person bound in duty to guide her, and consequently, in part the person responsible; I am bound to point out the danger I perceive, to warn her, even to use my authority. Как глава семьи, я лицо обязанное руководить ею, и потому отчасти лицо ответственное; я должен указать опасность, которую я вижу, предостеречь и даже употребить власть.
I ought to speak plainly to her." Я должен ей высказать".
And everything that he would say tonight to his wife took clear shape in Alexey Alexandrovitch's head. И в голове Алексея Александровича сложилось ясно все, что он теперь скажет жене.
Thinking over what he would say, he somewhat regretted that he should have to use his time and mental powers for domestic consumption, with so little to show for it, but, in spite of that, the form and contents of the speech before him shaped itself as clearly and distinctly in his head as a ministerial report. Обдумывая, что он скажет, он пожалел о том, что для домашнего употребления, так незаметно, он должен употребить свое время и силы ума; но, несмотря на то, в голове его ясно и отчетливо, как доклад, составилась форма и последовательность предстоящей речи.
"I must say and express fully the following points: first, exposition of the value to be attached to public opinion and to decorum; secondly, exposition of religious significance of marriage; thirdly, if need be, reference to the calamity possibly ensuing to our son; fourthly, reference to the unhappiness likely to result to herself." "Я должен сказать и высказать следующее: во-первых, объяснение значения общественного мнения и приличия; во-вторых, религиозное объяснение значения брака; в третьих, если нужно, указание на могущее произойти несчастье для сына; в-четвертых, указание на ее собственное несчастье".
And, interlacing his fingers, Alexey Alexandrovitch stretched them, and the joints of the fingers cracked. И, заложив пальцы за пальцы, ладонями книзу, Алексей Александрович потянул, и пальцы затрещали в суставах.
This trick, a bad habit, the cracking of his fingers, always soothed him, and gave precision to his thoughts, so needful to him at this juncture. Этот жест, дурная привычка -- соединение рук и трещанье пальцев -- всегда успокоивал его и приводил в аккуратность, которая теперь так нужна была ему.
There was the sound of a carriage driving up to the front door. У подъезда послышался звук подъехавшей кареты.
Alexey Alexandrovitch halted in the middle of the room. Алексей Александрович остановился посреди залы.
A woman's step was heard mounting the stairs. На лестницу всходили женские шаги.
Alexey Alexandrovitch, ready for his speech, stood compressing his crossed fingers, waiting to see if the crack would not come again. Алексей Александрович, готовый к своей речи, стоял, пожимая свои скрещенные пальцы и ожидая, не треснет ли еще где.
One joint cracked. Один сустав треснул.
Already, from the sound of light steps on the stairs, he was aware that she was close, and though he was satisfied with his speech, he felt frightened of the explanation confronting him... Еще по звуку легких шагов на лестнице он почувствовал ее приближение, и, хотя он был доволен своею речью, ему стало страшно за предстоящее объяснение...
Chapter 9. IX.
Anna came in with hanging head, playing with the tassels of her hood. Анна шла, опустив голову и играя кистями башлыка.
Her face was brilliant and glowing; but this glow was not one of brightness; it suggested the fearful glow of a conflagration in the midst of a dark night. Лицо ее блестело ярким блеском; но блеск этот был не веселый -- он напоминал страшный блеск пожара среди темной ночи.
On seeing her husband, Anna raised her head and smiled, as though she had just waked up. Увидав мужа, Анна подняла голову и, как будто просыпаясь, улыбнулась.
"You're not in bed? -- Ты не в постели?
What a wonder!" she said, letting fall her hood, and without stopping, she went on into the dressing room. "It's late, Alexey Alexandrovitch," she said, when she had gone through the doorway. Вот чудо!-- с