Яма - русский и английский параллельные тексты (fb2)


Настройки текста:



Aleksandr Kuprin Александр Иванович Куприн
Yama: The Pit Яма
I know that many will find this novel immoral and indecent; nevertheless, I dedicate it with all my heart to mothers and youths- A. Знаю, что многие найдут эту повесть безнравственной и неприличной, тем не менее от всего сердца посвящаю ее матерям и юношеству. А.
K. К.
Part 1 Часть первая
Chapter 1 I
A long, long time ago, long before the railroads, the stage-drivers- both government and private- used to live, from generation to generation, at the very farthest confine of a large southern city. Давным-давно, задолго до железных дорог, на самой дальней окраине большого южного города жили из рода в род ямщики - казенные и вольные.
And that is why the entire region was called the Yamskaya Sloboda- the Stage-drivers' Borough; or simply Yamskaya, or Yamkas- Little Ditches, or, shorter still, Yama- The Pit. Оттого и вся эта местность называлась Ямской слободой, или просто Ямской, Ямками, или, еще короче, Ямой.
In the course of time, when hauling by steam killed off transportation by horses, the mettlesome tribe of the stage-drivers little by little lost its boisterous ways and its brave customs, went over into other occupations, fell apart and scattered. Впоследствии, когда паровая тяга убила конный извоз, лихое ямщичье племя понемногу растеряло свои буйные замашки и молодецкие обычаи, перешло к другим занятиям, распалось и разбрелось.
But for many years- even up to this time- a shady renown has remained to Yama, as of a place exceedingly gay, tipsy, brawling, and in the night-time not without danger. Но за Ямой на много лет - даже до сего времени -осталась темная слава, как о месте развеселом, пьяном, драчливом и в ночную пору небезопасном.
Somehow it came about of itself, that on the ruins of those ancient, long-warmed nests, where of yore the rosy-cheeked, sprightly wives of the soldiery and the plump widows of Yama, with their black eyebrows, had secretly traded in vodka and free love, there began to spring up wide-open brothels, permitted by the authorities, regulated by official supervision and subject to express, strict rules. Как-то само собою случилось, что на развалинах тех старинных, насиженных гнезд, где раньше румяные разбитные солдатки и чернобровые сдобные ямские вдовы тайно торговали водкой и свободной любовью, постепенно стали вырастать открытые публичные дома, разрешенные начальством, руководимые официальным надзором и подчиненные нарочитым суровым правилам.
Towards the end of the nineteenth century both streets of Yama- Great Yamskaya and Little Yamskaya-proved to be entirely occupied, on one side of the street as well as the other, exclusively with houses of ill-fame.[1] Of the private houses no more than five or six were left, but even they were taken up by public houses, beer halls, and general stores, catering to the needs of Yama prostitution. К концу XIX столетия обе улицы Ямы - Большая Ямская и Малая Ямская - оказались занятыми сплошь, и по ту и по другую сторону, исключительно домами терпимости. Частных домов осталось не больше пяти-шести, но и в них помещаются трактиры, портерные и мелочные лавки, обслуживающие надобности ямской проституции.
The course of life, the manners and customs, are almost identical in all the thirty-odd establishments; the difference is only in the charges exacted for the briefly-timed love, and consequently in certain external minutiae as well: in the assortment of more or less handsome women, in the comparative smartness of the costumes, in the magnificence of the premises and the luxuriousness of the furnishings. Образ жизни, нравы и обычаи почти одинаковы во всех тридцати с лишком заведениях, разница только в плате, взимаемой за кратковременную любовь, а следовательно, и в некоторых внешних мелочах: в подборе более или менее крас ив ых женщин, в сравнительной нарядности костюмов, в пышности помещения и роскоши обстановки.
The most chic establishment is that of Treppel, the first house to the left upon entering Great Yamskaya. Самое шикарное заведение - Треппеля, при въезде на Большую Ямскую, первый дом налево.
This is an old firm. Это старая фирма.
Its present owner bears an entirely different name, and fills the post of an elector in the city council and is even a member of the city board. Теперешний владелец ее носит совсем другую фамилию и состоит гласным городской думы и даже членом управы.
The house is of two stories, green and white, built in the debauched pseudo-Russian style a la Ropetovsky, with little horses, carved facings, roosters, and wooden towels bordered with lace-also of wood; a carpet with a white runner on the stairs; in the front hall a stuffed bear, holding a wooden platter for visiting cards in his out-stretched paws; a parquet floor in the ballroom, heavy raspberry silk curtains and tulle on the windows, along the walls white and gold chairs and mirrors with gilt frames; there are two private cabinets with carpets, divans, and soft satin puffs; in the bedrooms blue and rose lanterns, blankets of raw silk stuff and clean pillows; the inmates are clad in low-cut ball gowns, bordered with fur, or in expensive masquerade costumes of hussars, pages, fisher lasses, school-girls; and the majority of them are Germans from the Baltic provinces- large, handsome women, white of body and with ample breasts. Дом двухэтажный, зеленый с белым, выстроен в ложнорусском, ёрническом, ропетовском стиле, с коньками, резными наличниками, петухами и деревянными полотенцами, окаймленными деревянными же кружевами; ковер с белой дорожкой на лестнице; в передней чучело медведя, держащее в протянутых лапах деревянное блюдо для визитных карточек; в танцевальном зале паркет, на окнах малиновые шелковые тяжелые занавеси и тюль, вдоль стен белые с золотом стулья и зеркала в золоченых рамах; есть два кабинета с коврами, диванами и мягкими атласными пуфами; в спальнях голубые и розовые фонари, канаусовые одеяла и чистые подушки; обитательницы одеты в открытые бальные платья, опушенные мехом, или в дорогие маскарадные костюмы гусаров, пажей, рыбачек, гимназисток, и большинство из них - остзейские немки, - крупные, белотелые, грудастые красивые женщины.
At Treppel's three roubles are taken for a visit, and for the whole night, ten. У Треппеля берут за визит три рубля, а за всю ночь - десять.
Three of the two-rouble establishments- Sophie Vassilievna's, The Old Kiev, and Anna Markovna's-are somewhat worse, somewhat poorer. Три двухрублевых заведения - Софьи Васильевны, "Старо-Киевский" и Анны Марковны - несколько поплоше, победнее.
The remaining houses on Great Yamskaya are rouble ones; they are furnished still worse. Остальные дома по Большой Ямской - рублевые; они еще хуже обставлены.
While on Little Yamskaya, which is frequented by soldiers, petty thieves, artisans, and drab folk In general, and where fifty kopecks or less are taken for time, things are altogether filthy and poor-the floor in the parlor is crooked, warped, and full of splinters, the windows are hung with pieces of red fustian; the bedrooms, just like stalls, are separated by thin partitions, which do not reach to the ceiling, and on the beds, on top of the shaken down hay-mattresses, are scattered torn, spotted bed-sheets and flannel blankets, dark from time, crumpled any old way, full of holes; the air is sour and full of fumes, with a mixture of alcohol vapours and the smell of human emanations; the women, dressed in rags of coloured printed calico or in sailor costumes, are for the greater part hoarse or snuffling, with noses half fallen through, with faces preserving traces of yesterday's blows and scratches and naively bepainted with the aid of a red cigarette box moistened with spit. А на Малой Ямской, которую посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где берут за время пятьдесят копеек и меньше, совсем уж грязно и скудно: пол в зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от папирос.
All the year round, every evening- with the exception of the last three days of Holy Week and the night before Annunciation, when no bird builds its nest and a shorn wench does not plait her braid- when it barely grows dark out of doors, hanging red lanterns are lit before every house, above the tented, carved street doors. Круглый год, всякий вечер, - за исключением трех последних дней страстной недели и кануна благовещения, когда птица гнезда не вьет и стриженая девка косы не заплетает, - едва только на дворе стемнеет, зажигаются перед каждым домом, над шатровыми резными подъездами, висячие красные фонари.
It is just like a holiday out on the street- like Easter. All the windows are brightly lit up, the gay music of violins and pianos floats out through the panes, cabmen drive up and drive off without cease. На улице точно праздник пасха:, все окна ярко освещены, веселая музыка скрипок и роялей доносится сквозь стекла, беспрерывно подъезжают и уезжают извозчики.
In all the houses the entrance doors are opened wide, and through them one may see from the street a steep staircase with a narrow corridor on top, and the white flashing of the many-facetted reflector of the lamp, and the green walls of the front hall, painted over with Swiss landscapes. Во всех домах входные двери открыты настежь, и сквозь них видны с улицы: крутая лестница, и узкий коридор вверху, и белое сверканье многогранного рефлектора лампы, и зеленые стены сеней, расписанные швейцарскими пейзажами.
Till the very morning hundreds and thousands of men ascend and descend these staircases. До самого утра сотни и тысячи мужчин подымаются и спускаются по этим лестницам.
Here everybody frequents: half-shattered, slavering ancients, seeking artificial excitements, and boys-military cadets and high-school lads- almost children; bearded paterfamiliases; honourable pillars of society, in goldon spectacles; and newly-weds, and enamoured bridegrooms, and honourable professors with renowned names; and thieves, and murderers, and liberal lawyers; and strict guardians of morals-pedagogues, and foremost writers- the authors of fervent, impassioned articles on the equal rights of women; and catchpoles, and spies, and escaped convicts, and officers, and students, and Social Democrats, and hired patriots; the timid and the brazen, the sick and the well, those knowing woman for the first time, and old libertines frayed by all species of vice; clear-eyed, handsome fellows and monsters maliciously distorted by nature, deaf-mutes, blind men, men without noses, with flabby, pendulous bodies, with malodorous breath, bald, trembling, covered with parasites- pot-bellied, hemorrhoidal apes. Здесь бывают все: полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие искусственных возбуждений, и мальчики - кадеты и гимназисты - почти дети; бородатые отцы семейств, почтенные столпы общества в золотых очках, и молодожены, и влюбленные женихи, и почтенные профессоры с громкими именами, и воры, и убийцы, и либеральные адвокаты, и строгие блюстители нравственности - педагоги, и передовые писатели - авторы горячих, страстных статей о женском равноправии, и сыщики, и шпионы, и беглые каторжники, и офицеры, и студенты, и социал-демократы, и анархисты, и наемные патриоты; застенчивые и наглые, больные и здоровые, познающие впервые женщину, и старые развратники, истрепанные всеми видами порока; Ясноглазые красавцы и уроды, злобно исковерканные природой, глухонемые, слепые, безносые, с дряблыми, отвислыми телами, с зловонным дыханием, плешивые, трясущиеся, покрытые паразитами - брюхатые, геморроидальные обезьяны.
They come freely and simply, as to a restaurant or a depot; they sit, smoke, drink, convulsively pretend to be merry; they dance, executing abominable movements of the body imitative of the act of sexual love. Приходят свободно и просто, как в ресторан или на вокзал, сидят, курят, пьют, судорожно притворяются веселыми, танцуют, выделывая гнусные телодвижения, имитирующие акт половой любви.
At times attentively and long, at times with gross haste, they choose any woman they like and know beforehand that they will never meet refusal. Иногда внимательно и долго, иногда с грубой поспешностью выбирают любую женщину и знают наперед, что никогда не встретят отказа.
Impatiently they pay their money in advance, and on the public bed, not yet grown cold after the body of their predecessor, aimlessly commit the very greatest and most beautiful of all universal mysteries- the mystery of the conception of new life. And the women with indifferent readiness, with uniform words, with practiced professional movements, satisfy their desires, like machines- only to receive, right after them, during the same night, with the very same words, smiles and gestures, the third, the fourth, the tenth man, not infrequently already biding his turn in the waiting room. Нетерпеливо платят вперед деньги и на публичной кровати, еще не остывшей от тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из мировых таинств -таинство зарождения новой жизни, И женщины с равнодушной готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными движениями удовлетворяют, как машины, их желаниям, чтобы тотчас же после них, в ту же ночь, с теми же словами, улыбками и жестами принять третьего, четвертого, десятого мужчину, нередко уже ждущего своей очереди в общем зале.
So passes the entire night. Так проходит вся ночь.
Towards daybreak Yama little by little grows quiet, and the bright morning finds it depopulated, spacious, plunged into sleep, with doors shut tightly, with shutters fixed on the windows. К рассвету Яма понемногу затихает, и светлое утро застает ее безлюдной, просторной, погруженной в сон, с накрепко закрытыми дверями, с глухими ставнями на окнах.
But toward evening the women awaken and get ready for the following night. А перед вечером женщины проснутся и будут готовиться к следующей ночи.
And so without end, day after day, for months and years, they live a strange, incredible life in their public harems, outcast by society, accursed by the family, victims of the social temperament, cloacas for the excess of the city's sensuality, the guardians of the honour of the family- four hundred foolish, lazy, hysterical, barren women. И так без конца, день за днем, месяцы и годы, живут они в своих публичных гаремах странной, неправдоподобной жизнью, выброшенные обществом, проклятые семьей, жертвы общественного темперамента, клоаки для избытка городского сладострастия, оберегательницы семейной чести четыреста глупых, ленивых, истеричных, бесплодных женщин.
Chapter 2 II
Two in the afternoon. Два часа дня.
In the second-rate, two-rouble establishment of Anna Markovna everything is plunged in sleep. Во второстепенном, двухрублевом заведении Анны Марковны все погружено в сон.
The large square parlor with mirrors in gilt frames, with a score of plush chairs placed decorously along the walls, with oleograph pictures of Makovsky's Feast of the Russian Noblemen, and Bathing, with a crystal lustre in the middle, is also sleeping, and in the quiet and semi-darkness it seems unwontedly pensive, austere, strangely sad. Большая квадратная зала с зеркалами в золоченых рамах, с двумя десятками плюшевых стульев, чинно расставленных- вдоль стен, с олеографическими картинами Маковского "Боярский пир" и "Купанье", с хрустальной люстрой посредине - тоже спит и в тишине и полумраке кажется непривычно задумчивой, строгой, странно-печальной.
Yesterday here, as on every evening, lights burned, the most rollicking of music rang out, blue tobacco smoke swirled, men and women careered in couples, shaking their hips and throwing their legs on high. Вчера здесь, как и каждый вечер, горели огни, звенела разудалая музыка, колебался синий табачный, дым, носились, вихляя бедрами и высоко вскидывая ногами вверх, пары мужчин и женщин.
And the entire street shone on the outside with the red lanterns over the street doors and with the light from the windows, and it seethed with people and carriages until morning. И вся улица сияла снаружи красными фонарями над подъездами и светом из окон и кипела до утра людьми и экипажами.
Now the street is empty. Теперь улица пуста.
It is glowing triumphantly and joyously in the glare of the summer sun. Она торжественно и радостно горит в блеске летнего солнца.
But in the parlor all the window curtains are lowered, and for that reason it is dark within, cool, and as peculiarly uninviting as the interiors of empty theatres, riding academies and court buildings usually are in the middle of the day. Но в зале спущены все гардины, и оттого в ней темно, прохладно и так особенно нелюдимо, как бывает среди дня в пустых театрах, манежах и помещениях суда.
The pianoforte glimmers dully with its black, bent, glossy side; the yellow, old, time-eaten, broken, gap-toothed keys glisten faintly. Тускло поблескивает фортепиано своим черным, изогнутым, глянцевитым боком, слабо светятся желтые, старые, изъеденные временем, разбитые, щербатые клавиши.
The stagnant, motionless air still retains yesterday's odour; it smells of perfumes, tobacco, the sour dampness of a large uninhabited room, the perspiration of unclean and unhealthy feminine flesh, face-powder, boracic-thymol soap, and the dust of the yellow mastic with which the parquet floor had been polished yesterday. Застоявшийся, неподвижный воздух еще хранит вчерашний запах; пахнет духами, табаком, кислой сыростью большой нежилой комнаты, потом нездорового и нечистого женского тела, пудрой, борно-тимоловым мылом и пылью от желтой мастики, которой был вчера натерт паркет.
And with a strange charm the smell of withering swamp grass is blended with these smells. И со странным очарованием примешивается к этим запахам запах увядающей болотной травы.
To-day is Trinity. Сегодня троица.
In accordance with an olden custom, the chambermaids of the establishment, while their ladies were still sleeping, had bought a whole waggon of sedge on the market, and had strewn its long, thick blades, that crunch underfoot, everywhere about- in the corridors, in the private cabinets, in the drawing room. По давнему обычаю, горничные заведения ранним утром, пока их барышни еще спят, купили на базаре целый воз осоки и разбросали ее длинную, хрустящую под ногами, толстую траву повсюду: в коридорах, в кабинетах, в зале.
They, also, had lit the lamps before all the images. Они же зажили лампады перед всеми образами.
The girls, by tradition, dare not do this with their hands, which have been denied during the night. Девицы, по традиции, не смеют этого делать своими оскверненными за ночь руками.
And the house-porter has adorned the house-entrance, which is carved in the Russian style, with two little felled birch-trees. А дворник украсил резной, в русском стиле, подъезд двумя срубленными березками.
And so with all the houses- the thin white trunks with their scant dying verdure adorn the exterior near the stoops, bannisters and doors. Так же и во всех домах около крылец, перил и дверей красуются снаружи белые тонкие стволики с жидкой умирающей зеленью.
The entire house is quiet, empty and drowsy. Тихо, пусто и сонно во всем доме.
The chopping of cutlets for dinner can be heard from the kitchen. Слышно, как на кухне рубят к обеду котлеты.
Liubka, one of the girls, barefooted, in her shift, with bare arms, not good-looking, freckled, but strong and fresh of body, has come out into the inner court. Одна из девиц, Любка, босая, в сорочке, с голыми руками, некрасивая, в веснушках, но крепкая и свежая телом, вышла во внутренний двор.
Yesterday she had had but six guests on time, but no one had remained for the night with her, and because of that she had slept her fill- splendidly, delightfully, all alone, upon a wide bed. У нее вчера вечером было только шесть временных гостей, но на ночь с ней никто не остался, и оттого она прекрасно, сладко выспалась одна, совсем одна, на широкой постели.
She had risen early, at ten o'clock, and had with pleasure helped the cook scrub the floor and the tables in the kitchen. Она рано встала, в десять часов, и с удовольствием помогла кухарке вымыть в кухне пол и столы.
Now she is feeding the chained dog Amour with the sinews and cuttings of the meat. Теперь она кормит жилами и обрезками мяса цепную собаку Амура.
The big, rusty hound, with long glistening hair and black muzzle, jumps up on the girl- with his front paws, stretching the chain tightly and rattling in the throat from shortness of breath, then, with back and tail undulating all over, bends his head down to the ground, wrinkles his nose, smiles, whines and sneezes from the excitement. Большой рыжий пес с длинной блестящей шерстью и черной мордой то скачет на девушку передними лапами, туго натягивая цепь и храпя от удушья, то, весь волнуясь спиной и хвостом, пригибает голову к земле, морщит нос, улыбается, скулит и чихает от возбуждения.
But she, teasing him with the meat, shouts at him with pretended severity: А она, дразня его мясом, кричит на него с притворной строгостью:
"There, you- stupid! - Ну, ты, болван!
I'll- I'll give it to you! Я т-тебе дам!
How dare you?" Как смеешь?
But she rejoices with all her soul over the tumult and caresses of Amour and her momentary power over the dog, and because she had slept her fill, and passed the night without a man, and because of the Trinity, according to dim recollections of her childhood, and because of the sparkling sunny day, which it so seldom befalls her to see. Но она от души рада волнению и ласке Амура, и своей минутной власти над собакой, и тому, что выспалась и провела ночь без мужчины, и троице, по смутным воспоминаниям детства, и сверкающему солнечному дню, который ей так редко приходится видеть.
All the night guests have already gone their ways. Все ночные гости уже разъехались.
The most business-like, quiet and workaday hour is coming on. Наступает самый деловой, тихий, будничный час.
They are drinking coffee in the room of the proprietress. В комнате хозяйки пьют кофе.
The company consists of five people. Компания из пяти человек.
The proprietress herself, in whose name the house is registered, is Anna Markovna. Сама хозяйка, на чье имя записан дом, - Анна Марковна.
She is about sixty. Ей лет под шестьдесят.
She is very small of stature, but dumpy: she may be visualized by imagining, from the bottom up, three soft, gelatinous globes- large, medium and small, pressed into each other without any interstices; this-her skirt, torso and head. Она очень мала ростом, но кругло-толста: ее можно себе представить, вообразив снизу вверх три мягких студенистых шара - большой, средний и маленький, втиснутых друг в друга без промежутков; это - ее юбка, торс и голова.
Strange, her eyes are a faded blue, girlish, even childish, but the mouth is that of an old person, with a moist lower lip of a raspberry colour, impotently hanging down. Странно: глаза у нее блекло-голубые, девичьи, даже детские, но рот старческий, с отвисшей бессильно, мокрой нижней малиновой губой.
Her husband- Isaiah Savvich- is also small, a grayish, quiet, silent little old man. Ее муж - Исай Саввич - тоже маленький, седенький, тихонький, молчаливый старичок.
He is under his wife's thumb; he was doorkeeper in this very house even at the time when Anna Markovna served here as housekeeper. Он у жены под башмаком; был швейцаром в этом же. доме еще в ту пору, когда Анна Марковна служила здесь экономкой.
In order to be useful in some way, he has learned, through self-instruction, to play the fiddle, and now at night plays dance tunes, as well as a funeral march for shopmen far gone on a spree and craving some maudlin tears. Он самоучкой, чтобы быть чем-нибудь полезным, выучился играть на скрипке и теперь по вечерам играет танцы, а также траурный марш для загулявших приказчиков, жаждущих пьяных слез.
Then, there are the two housekeepers- senior and junior. Затем две экономки - старшая и младшая.
The senior is Emma Edwardovna. Старшая Эмма Эдуардовна.
She is a tall, full woman of forty-six, with chestnut hair, and a fat goitre of three chins. Она - высокая, полная шатенка, лет сорока шести, с жирным зобом из трех подбородков.
Her eyes are encircled with black rings of hemorrhoidal origin. Глаза у нее окружены черными геморроидальными кругами.
The face broadens out like a pear from the forehead down to the cheeks, and is of an earthen colour; the eyes are small, black; the nose humped, the lips sternly pursed; the expression of the face calmly authoritative. Лицо расширяется грушей, от лба вниз, к щекам, и землистого цвета; глаза маленькие, черные; горбатый нос, строго подобранные губы; выражение лица спокойно-властное.
It is no mystery to anyone in the house that in a year or two Anna Markovna will go into retirement, and sell her the establishment with all its rights and furnishings, when she will receive part in cash, and part on terms- by promissory note. Ни для кого в доме не тайна, что через год, через два Анна Марковна, удалясь на покой, продаст ей заведение со всеми правами и обстановкой, причем часть получит наличными, а часть - в рассрочку по векселю.
Because of this the girls honour her equally with the proprietress and fear her somewhat. Поэтому девицы чтут ее наравне с хозяйкой и побаиваются.
Those who fall into error she beats with her own hands, beats cruelly, coolly, and calculatingly, without changing the calm expression of her face. Провинившихся она собственноручно бьет, бьет жестоко, холодно и расчетливо, не меняя спокойного выражения лица.
Among the girls there is always a favourite of hers, whom she tortures with her exacting love and fantastic jealousy. Среди девиц у нее всегда есть фаворитка, которую она терзает своей требовательной любовью и фантастической ревностью.
And this is far harder than her beatings. И это гораздо тяжелее, чем побои.
The other one is called Zociya. Другую - зовут Зося.
She has just struggled out of the ranks of the common girls. Она только что выбилась из рядовых барышень.
The girls, as yet, call her impersonally, flatteringly and familiarly, "little housekeeper." Девицы покамест еще называют ее безлично, льстиво и фамильярно "экономочкой".
She is spare, spry, just a trifle squinting, with a rosy complexion, and hair dressed in a little curly pompadour; she adores actors- preferably stout comedians. Она худощава, вертлява, чуть косенькая, с розовым цветом лица и прической барашком; обожает актеров, преимущественно толстых комиков.
Toward Emma Edwardovna she is ingratiating. К Эмме Эдуардовне она относится с подобострастием.
The fifth person, finally, is the local district inspector, Kerbesh. Наконец пятое лицо - местный околоточный надзиратель Кербеш.
This is an athletic man; he is kind of bald, has a red beard like a fan, vividly blue slumbrous eyes, and a thin, slightly hoarse, pleasant voice. Это атлетический человек; он лысоват, у него рыжая борода веером, ярко-синие сонные глаза и тонкий, слегка хриплый, приятный голос.
Everybody knows that he formerly served in the secret service division and was the terror of crooks, thanks to his terrible physical strength and cruelty in interrogations. Всем известно, что он раньше служил по сыскной части и был грозою жуликов благодаря своей страшной физической силе и жестокости при допросах.
He has several shady transactions on his conscience. У него на совести несколько темных дел.
The whole town knows that two years back he married a rich old woman of seventy, and that last year he strangled her; however, he was somehow successful in hushing up this affair. Весь город знает, что два года тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а в прошлом году задушил ее; однако ему как-то удалось замять это дело.
But for that matter, the remaining four have also seen a thing or two in their chequered life. Да и остальные четверо тоже видели кое-что в своей пестрой жизни.
But, just as the bretteurs of old felt no twinges of conscience at the recollection of their victims, even so do these people regard the dark and bloody things in their past, as the unavoidable little unpleasantness of their professions. Но, подобно тому как старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании о своих жертвах, так и эти люди глядят на темное и кровавое в своем прошлом, как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
They are drinking coffee with rich, boiled cream- the inspector with Benedictine. Пьют кофе с жирными топлеными сливками, околоточный - с бенедиктином.
But he, strictly speaking, is not drinking, but merely conveying the impression that he is doing it to oblige. Но он, собственно, не пьет, а только делает вид, что делает одолжение.
"Well, what is it to be, Phoma Phornich?" asks the proprietress searchingly. "This business isn't worth an empty eggshell, now... Why, you have only to say a word... " - Так как же, Фома Фомич? - спрашивает искательно хозяйка. - Это же дело выеденного яйца не стоит... Ведь вам только слово сказать...
Kerbesh slowly draws in half a wine-glass of liqueur, works the oily, strong, pungent liquid slightly with his tongue over the roof of his mouth, swallows it, chases it down, without hurrying, with coffee, and then passes the ring finger of his left hand over his moustaches, to the right and left. Кербеш медленно втягивает в себя полрюмки ликера, слегка разминает языком по нёбу маслянистую, острую, крепкую жидкость, проглатывает ее, запивает не торопясь кофеем и потом проводит безымянным пальцем левой руки по усам вправо и влево.
"Think it over for yourself, Madam Shoibes," he says, looking down at the table, spreading out his hands and screwing up his eyes. "Think of the risk to which I'm exposed! - Подумайте сами, мадам Шойбес, - говорит он, глядя на стол, разводя руками и щурясь, -подумайте, какому риску я здесь подвергаюсь!
The girl through means of deception was enticed into this... what-you-may-call-it... well, in a word, into a house of ill-fame, to express it in lofty style. Девушка была обманным образом вовлечена в это... в как его... ну, словом, в дом терпимости, выражаясь высоким слогом.
Now the parents are searching for her through the police. Теперь родители разыскивают ее через полицию.
Ve-ery well. Хорошо-с.
She gets into one place after another, from the fifth into the tenth... Finally the trail is picked up with you, and most important of all- think of it! - in my district! Она попадает из одного места в другое, из пятого в десятое... Наконец след находится у вас, и главное, - подумайте! - в моем околотке!
What can I do?" Что я могу поделать?
"Mr. Kerbesh, but she is of age," says the proprietress. - Господин Кербеш, но ведь она же совершеннолетняя, - говорит хозяйка.
"They are of age," confirms Isaiah Savvich. "They gave an acknowledgment, that it was of their own will... " - Оне совершеннолетние, - подтверждает Исай Саввич. - Оне дали расписку, что по доброй воле...
Emma Edwardovna pronounces in a bass, with cool accurance: Эмма Эдуардовна произносит басом, с холодной уверенностью:
"Honest to God, she's the same here as an own daughter." - Ей-богу, она здесь как за родную дочь.
"But that's not what I am talking about," the inspector frowns in vexation. "Just consider my position... Why, this is duty. - Да ведь я не об этом говорю, - досадливо морщится околоточный. - Вы вникните в мое положение... Ведь это служба.
Lord, there's no end of unpleasantnesses without that!" Господи, и без того неприятностей не оберешься!
The proprietress suddenly arises, shuffles in her slippers to the door, and says, winking to the inspector with a sleepy, expressionless eye of faded blue: Хозяйка вдруг встает, шаркает туфлями к дверям и говорит, мигая околоточному ленивым, невыразительным блекло-голубым глазом:
"Mr. Kerbesh, I would ask you to have a look at our alterations. - Господин Кербеш, я попрошу вас поглядеть на наши переделки.
We want to enlarge the place a bit." Мы хотим немножко расширить помещение.
"A-ah! -А-а!
With pleasure... " С удовольствием...
After ten minutes both return, without looking at each other. Через десять минут оба возвращаются, не глядя друг на друга.
Kerbesh's hand is crunching a brand-new hundred rouble note in his pocket. Рука Кербеша хрустит в кармане новенькой сторублевой.
The conversation about the seduced girl is not renewed. Разговор о совращенной девушке более не возобновляется.
The inspector, hastily finishing his Benedictine, complains of the present decline in manners. Околоточный, поспешно допивая бенедиктин, жалуется на нынешнее падение нравов:
"I have a son, now, a schoolboy- Paul. - Вот у меня сын гимназист - Павел.
He comes to me, the scoundrel, and declares: 'Papa, the pupils swear at me, because you are a policeman, and because you serve on Yamskaya, and because you take bribes from brothels.' Приходит, подлец, и заявляет: "Папа, меня ученики ругают, что ты полицейский, и что служишь на Ямской, и что берешь взятки с публичных домов".
Well, tell me, for God's sake, Madam Shoibes, if that isn't effrontery?" Ну, скажите, ради бога, мадам Шойбес, это же не нахальство?
"Ai, a?, a?! ... And what bribes can there be? - Ай-ай-ай!.. И какие тут взятки?..
Now with me... " Вот и у меня тоже...
"I say to him: 'Go, you good-for-nothing, and let the principal know, that there should be no more of this, otherwise papa will inform on all of you to the governor.' -Я ему говорю: "Иди, негодяй, и заяви директору, чтобы этого больше не было, иначе папа на вас на всех донесет начальнику края".
And what do you think? Что же вы думаете?
He comes to me and says: 'I am no longer a son to you- seek another son for yourself.' Приходит и поверит: "Я тебе больше не сын, -ищи себе другого сына".
What an argument! Аргумент!
Well, I gave him enough to last till the first of the month! Ну, и всыпал же я ему по первое число!
Oho-ho! Ого-го!
Now he doesn't want to speak with me. Теперь со мной разговаривать не хочет.
Well, I'll show him yet!" Ну, я ему еще покажу!
"Ah, you don't have to tell us," sighs Anna Markovna, letting her lower, raspberry-coloured lip hang down and with a mist coming over her faded eyes. "We keep our Birdie- she is in Fleisher's high school- we purposely keep her in town, in a respectable family. - Ах, и не рассказывайте, - вздыхает Анна Марковна, отвесив свою нижнюю малиновую губу и затуманив свои блеклые глаза. - Мы нашу Берточку, - она в гимназии Флейшера, - мы нарочно держим ее в городе, в почтенном семействе.
You. understand, it is awkward, after all. Вы понимаете, все-таки неловко.
And all of a sudden she brings such words and expressions from the high school that I just simply turned all red." И вдруг она из гимназии приносит такие слова и выражения, что я прямо аж вся покраснела.
"Honest to God, Annochka turned all red," confirms Isaiah Savvich. - Ей-богу, Анночка вся покраснела, -подтверждает Исай Саввич.
"You'll turn red, all right!" warmly agrees the inspector. - Покраснеешь! - горячо соглашается околоточный.
"Yes, yes, yes, I understand you fully. Да, да, да, я вас понимаю.
But, my God, where are we going! Но, боже мой, куда мы идем!
Where are we only going? Куда мы только идем?
I ask you, what are these revolutionaries and all these various students, or... what-you-may-call-'ems? ... trying to attain? Я вас спрашиваю, чего хотят добиться эти революционеры и разные там студенты, или... как их там?
And let them put the blame on none but themselves. И пусть пеняют на самих себя.
Corruption is everywhere, morality is falling, there is no respect for parents. They ought to be shot." Повсеместно разврат, нравственность падает, нет уважения к родителям, Расстреливать их надо.
"Well, now, the day before yesterday we had a case," Zociya mixes in bustlingly. "A certain guest came, a stout man... " - А вот у нас был третьего дня случай, -вмешивается суетливо Зося. - Пришел один гость, толстый человек...
"Drop it!" Emma Edwardovna, who was listening to the inspector, piously nodding with her head bowed to one side, cuts her short in the jargon of the brothels. "You'd better go and see about breakfast for the young ladies." - Не канцай, - строго обрывает ее на жаргоне публичных домов Эмма Эдуардовна, которая слушала околоточного, набожно кивая склоненной набок головой. - Вы бы лучше пошли распорядились завтраком для барышень.
"And not a single person can be relied upon," continues the proprietress grumblingly. "Not a servant but what she's a stiff, a faker. - И ни на одного человека нельзя положиться, -продолжает ворчливо хозяйка. - Что ни прислуга, то стерва, обманщица.
And all the girls ever think about is their lovers. А девицы только и думают, что о своих любовниках.
Just so's they may have their own pleasure. Чтобы только им свое удовольствие иметь.
But about their duties they don't even think." А о своих обязанностях и не думают.
There is an awkward silence. Неловкое молчание.
Some one knocks on the door. В дверь стучат.
A thin, feminine voice speaks on the other side of the door: Тонкий женский голос говорит по ту сторону дверей:
"Housekeeper, dear, take the money and be kind enough to give me the stamps. - Экономочка! Примите деньги и пожалуйте мне марочки.
Pete's gone." Петя ушел.
The inspector gets up and adjusts his sabre. Околоточный встает и оправляет шашку.
"Well, it's time I was going to work. - Однако пора и на службу.
Best regards, Anna Markovna. Всего лучшего, Анна Марковна.
Best wishes, Isaiah Savvich." Всего хорошего, Исай Саввич.
"Perhaps you'll have one more little glass for a stirrup cup?" the nearly blind Isaiah Savvich thrusts himself over the table. - Может, еще рюмочку, на дорожку? - тычется над столом подслеповатый Исай Саввич.
"Tha-ank you. - Благодарю-с.
I can't. Не могу.
Full to the gills. Укомплектован.
Honoured, I'm sure! ... " Имею честь!..
"Thanks for your company. - Спасибо вам за компанию.
Drop in some time." Заходите.
"Always glad to be your guest, sir. - Ваши гости-с.
Au revoir!" До свиданья.
But in the doorway he stops for a minute and says significantly: Но в дверях он останавливается на минуту и говорит многозначительно:
"But still, my advice to you is- you'd better pass this girl on to some place or other in good time. - А все-таки мой совет вам: вы эту девицу лучше сплавьте куда-нибудь заблаговременно.
Of course, it's your affair, but as a good friend of yours I give you warning." Конечно, ваше дело, но как хороший знакомый -предупреждаю-с.
He goes away. Он уходит.
When his steps are abating on the stairs and the front door bangs to behind him, Emma Edwardovna snorts through her nose and says contemptuously: Когда его шаги затихают на лестнице и хлопает за ним парадная дверь, Эмма Эдуардовна фыркает носом и говорит презрительно:
"Stool-pigeon! - Фараон!
He wants to take money both here and there... " Хочет и здесь и там взять деньги...
Little by little they all crawl apart out of the room. Понемногу все расползаются из комнаты.
It is dark in the house. В доме темно.
It smells sweetly of the half-withered sedge. Сладко пахнет полуувядшей осокой.
Quiet reigns. Тишина.
Chapter 3 III
Until dinner, which is served at six in the evening, the time drags endlessly long and with intolerable monotony. До обеда, который подается в шесть часов вечера, время тянется бесконечно долго и нестерпимо однообразно.
And, in general, this daily interval is the heaviest and emptiest in the life of the house. Да и вообще этот дневной промежуток - самый тяжелый и самый пустой в жизни дома.
It remotely resembles in its moods those slothful, empty hours which are lived through during the great holidays in scholastic institutes and other private institutions for females, when all the friends have dispersed, when there is much leisure and much indolence, and a radiant, agreeable tedium reigns the whole day. Он отдаленно похож по настроению на те вялые, пустые часы, которые переживаются в большие праздники п институтах и в других закрытых женских заведениях, когда подруги разъехались, когда много свободы и много безделья и целый день царит светлая, сладкая скука.
In only their petticoats and white shifts, with bare arms, sometimes barefooted, the women aimlessly ramble from room to room, all of them unwashed, uncombed; lazily strike the keys of the old pianoforte with the index finger, lazily lay out cards to tell their fortune, lazily exchange curses, and with a languishing irritation await the evening. В одних нижних юбках и в белых сорочках, с голыми руками, иногда босиком, женщины бесцельно слоняются из комнаты в комнату, все немытые, непричесанные, лениво тычут указательным пальцем в клавиши старого фортепиано, лениво раскладывают гаданье на картах, лениво перебраниваются и с томительным раздражением ожидают вечера.
Liubka, after breakfast, had carried out the leavings of bread and the cuttings of ham to Amour, but the dog had soon palled upon her. Любка после завтрака снесла Амуру остатки хлеба и обрезки ветчины, но собака скоро надоела ей.
Together with Niura she had bought some barberry bon-bons and sunflower seeds, and now both are standing behind the fence separating the house from the street, gnawing the seeds, the shells of which remain on their chins and bosoms, and speculate indifferently about those who pass on the street: about the lamp-lighter, pouring kerosene into the street lamps, about the policeman with the daily registry book under his arm, about the housekeeper from somebody else's establishment, running across the road to the general store. Вместе с Нюрой она купила барбарисовых конфет и подсолнухов, и обе стоят теперь за забором, отделяющим дом от улицы, грызут семечки, скорлупа от которых остается у них на подбородках и на груди, и равнодушно судачат обо всех, кто проходит по улице: о фонарщике, наливающем керосин в уличные фонари, о городовом с разносной книгой под мышкой, об экономке из чужого заведения, перебегающей через дорогу в мелочную лавочку...
Niura is a small girl, with goggle-eyes of blue; she has white, flaxen hair and little blue veins on her temples. Нюра - маленькая, лупоглазая, синеглазая девушка; у нее белые, льняные волосы, синие жилки на висках.
In her face there is something stolid and innocent, reminiscent of a white sugar lamb on a Paschal cake. В лице у нее есть что-то тупое и невинное, напоминающее белого пасхального сахарного ягненочка.
She is lively, bustling, curious, puts her nose into everything, agrees with everybody, is the first to know the news, and, when she speaks, she speaks so much and so rapidly that spray flies out of her mouth and bubbles effervescence on the red lips, as in children. Она жива, суетлива, любопытна, во все лезет, со всеми согласна, первая знает все новости, и если говорит, то говорит так много и так быстро, что у нее летят брызги изо рта и на красных губах вскипают пузыри, как у детей.
Opposite, out of the dram-shop, a servant pops out for a minute- a curly, besotted young fellow with a cast in his eye- and runs into the neighbouring public house. Напротив, из пивной, на минуту выскакивает курчавый, испитой, бельмистый парень, услужающий, и бежит в соседний трактир.
"Prokhor Ivanovich, oh Prokhor Ivanovich," shouts Niura, "don't you want some?- I'll treat you to some sunflower seeds!" - Прохор Иванович, а Прохор Иванович, - кричит Нюра, - не хотите ли, подсолнухами угощу?
"Come on in and pay us a visit," Liubka chimes in. - Заходите к нам в гости, - подхватывает Люба.
Niura snorts and adds through the laughter which suffocates her: Нюра фыркает и добавляет сквозь давящий ее смех:
"Warm your feet for a while!" - На теплые ноги!
But the front door opens; in it appears the formidable and stern figure of the senior housekeeper. Но парадная дверь открывается, в ней показывается грозная и строгая фигура старшей экономки.
"Pfui![2] What sort of indecency is this!" she cries commandingly. "How many times must it be repeated to you, that you must not jump out on the street during the day, and also- pfui!- only in your underwear. - Пфуй! Что это за безобразие? - кричит она начальственно. - Сколько раз вам повторять, что нельзя выскакивать на улицу днем и еще - пфуй! ч- в одном белье.
I can't understand how you have no conscience yourselves. Не понимаю, как это у вас нет никакой совести.
Decent girls, who respect themselves, must not demean themselves that way in public. Порядочные девушки, которые сами себя уважают, не должны вести себя так публично.
It seems, thank God, that you are not in an establishment catering to soldiers, but in a respectable house. Кажутся, слава богу, вы не в солдатском заведении, а в порядочном доме.
Not in Little Yamskaya." Не на Малой Ямской.
The girls return into the house, get into the kitchen, and for a long time sit there on tabourets, contemplating the angry cook Prascoviya, swinging their legs and silently gnawing the sunflower seeds. Девицы возвращаются в дом, забираются на кухню и долго сидят там на табуретах, созерцая сердитую кухарку Прасковью, болтая ногами и молча грызя семечки.
In the room of Little Manka, who is also called Manka the Scandaliste and Little White Manka, a whole party has gathered. В комнате у Маленькой Маньки, которую еще называют Манькой Скандалисткой и Манькой Беленькой, собралось целое общество.
Sitting on the edge of the bed, she and another girl-Zoe, a tall handsome girl, with arched eyebrows, with grey, somewhat bulging eyes, with the most typical, white, kind face of the Russian prostitute—are playing at cards, playing at "sixty-six." Сидя на краю кровати, она и другая девица, Зоя, высокая, красивая девушка, с круглыми бровями, с серыми глазами навыкате, с самым типичным белым, добрым лицом русской проститутки, играют в карты, в "шестьдесят шесть".
Little Manka's closest friend, Jennie, is lying behind their backs on the bed, prone on her back, reading a tattered book, The Queen's Necklace, the work of Monsieur Dumas, and smoking. Ближайшая подруга Маньки Маленькой, Женя, лежит за их спинами на кровати навзничь, читает растрепанную книжку "Ожерелье королевы", сочинение и. Дюма, и курит.
In the entire establishment she is the only lover of reading and reads intoxicatingly and without discrimination. Во всем заведении она единственная любительница чтения и читает запоем и без разбора.
But, contrary to expectation, the forced reading of novels of adventure has not at all made her sentimental and has not vitiated her imagination. Но, против ожидания, усиленное чтение романов с приключениями вовсе не сделало ее сентиментальной и не раскислило ее воображения.
Above all, she likes in novels a long intrigue, cunningly thought out and deftly disentangled; magnificent duels, before which the viscount unties the laces of his shoes to signify that he does not intend to retreat even a step from his position,[3] and after which the marquis, having spitted the count through, apologizes for having made an opening in his splendid new waistcoat; purses, filled to the full with gold, carelessly strewn to the left and right by the chief heroes; the love adventures and witticisms of Henry IV- in a word, all this spiced heroism, in gold and lace, of the past centuries of French history. Более всего ей нравится в романах длинная, хитро задуманная и ловко распутанная интрига, великолепные поединки, перед которыми виконт развязывает банты у своих башмаков в знак того, что он не намерен отступить ни на шаг от своей позиции, и после которых маркиз, проткнувши насквозь графа, извиняется, что сделал отверстие в его прекрасном новом камзоле; кошельки, наполненные золотом, небрежно разбрасываемые налево и направо главными героями, любовные приключения и остроты Генриха IV, - словом, весь этот пряный, в золоте и кружевах, героизм прошедших столетий французской истории.
In everyday life, on the contrary, she is sober of mind, jeering, practical and cynically malicious. В обыденной жизни она, наоборот, трезва умом, насмешлива, практична и цинично зла.
In her relation to the other girls of the establishment she occupies the same place that in private educational institutions is accorded to the first strong man, the man spending a second year in the same grade, the first beauty in the class- tyrannizing and adored. По отношению к другим девицам заведения она занимает такое же место, какое в закрытых учебных заведениях принадлежит первому силачу, второгоднику, первой красавице в классе-тиранствующей и обожаемой.
She is a tall, thin brunette, with beautiful hazel eyes, a small proud mouth, a little moustache on the upper lip and with a swarthy, unhealthy pink on her cheeks. Она - высокая, худая брюнетка, с прекрасными карими, горящими глазами, маленьким гордым ртом, усиками на верхней губе и со смуглым нездоровым румянцем на щеках.
Without letting the cigarette out of her mouth and screwing up her eyes from the smoke, all she does is to turn the pages constantly with a moistened finger. Не выпуская изо рта папироски и щурясь от дыма, она то и дело переворачивает страницы намусленным пальцем.
Her legs are bare to the knees; the enormous balls of the feet are of the most vulgar form; below the big toes stand out pointed, ugly, irregular tumours. Ноги у нее до колен голые, огромные ступни самой вульгарной формы: ниже больших пальцев резко выдаются внаружу острые, некрасивые, неправильные желваки.
Here also, with her legs crossed, slightly bent, with some sewing, sits Tamara- a quiet, easy-going, pretty girl, slightly reddish, with that dark and shining tint of hair which is to be found on the back of a fox in winter. Здесь же, положив ногу на ногу, немного согнувшись с шитьем в руках, сидит Тамара, тихая, уютная, хорошенькая девушка, слегка рыжеватая, с тем темным и блестящим оттенком волос, который бывает у лисы зимою на хребте.
Her real name is Glycera, or Lukeria, as the common folk say it. Настоящее ее имя Гликерия, или Лукерия по-простонародному.
But it is already an ancient usage of the houses of ill-fame to replace the uncouth names of the Matrenas, Agathas, Cyclitinias with sonorous, preferably exotic names. Но уже давнишний обычай домов терпимости -заменять грубые имена Матрен, Агафий, Сиклитиний звучными, преимущественно экзотическими именами.
Tamara had at one time been a nun, or, perhaps, merely a novice in a convent, and to this day there have been preserved on her face timidity and a pale puffiness- a modest and sly expression, which is peculiar to young nuns. Тамара когда-то была монахиней или, может быть, только послушницей в монастыре, и до сих пор в лице ее сохранилась бледная опухлость и пугливость, скромное и лукавое выражение, которое свойственно молодым монахиням.
She holds herself aloof in the house, does not chum with any one, does not initiate any one into her past life. Она держится в доме особняком, ни с кем не дружит, никого не посвящает в свою прошлую жизнь.
But in her case there must have been many more adventures besides having been a nun: there is something mysterious, taciturn and criminal in her unhurried speech, in the evasive glance of her deep and dark-gold eyes from under the long, lowered eyelashes, in her manners, her sly smiles and intonations of a modest but wanton would-be saint. Но, должно быть, у нее, кроме монашества, было еще много приключений: что-то таинственное, молчаливое и преступное есть в ее неторопливом разговоре, в уклончивом взгляде ее густо- и темнозолотых глаз из-под длинных опущенных ресниц, в ее манерах, усмешках и интонациях скромной, но развратной святоши.
There was one occurrence when the girls, with well-nigh reverent awe, heard that Tamara could talk fluently in French and German. Однажды вышел такой случай, что девицы чуть не с благоговейным ужасом услыхали, что Тамара умеет бегло говорить по-французски и по-немецки.
She has within her some sort of an inner, restrained power. В ней есть какая-то внутренняя сдержанная сила.
Notwithstanding her outward meekness and complaisance, all in the establishment treat her with respect and circumspection- the proprietress, and her mates, and both housekeepers, and even the doorkeeper, that veritable sultan of the house of ill-fame, that general terror and hero. Несмотря на ее внешнюю кротость и сговорчивость, все в заведении относятся к ней с почтением и осторожностью: и хозяйка, и подруги, и обе экономки, и даже швейцар, этот истинный султан дома терпимости, всеобщая гроза и герой.
"I've covered it," says Zoe and turns over the trump which had been lying under the pack, wrong side up. "I'm going with forty, going with an ace of spades- a ten-spot, Mannechka, if you please. - Прикрыла, - говорит Зоя и поворачивает козырь, лежавший под колодой, рубашкой кверху. -Выхожу с сорока, хожу с туза пик, пожалуйте, Манечка, десяточку.
I'm through. Кончила.
Fifty-seven, eleven, sixty-eight. Пятьдесят семь, одиннадцать, шестьдесят восемь.
How much have you?" Сколько у тебя?
"Thirty," says Manka in an offended tone, pouting her lips; "oh, it's all very well for you- you remember all the plays. - Тридцать, - говорит Манька обиженным голосом, надувая губы, - ну да, тебе хорошо, ты все ходы помнишь.
Deal ... Well, what's after that, Tamarochka?" she turns to her friend. "You talk on- I'm listening." Сдавай... Ну, так что же дальше, Тамарочка? -обращается она к подруге. - Ты говори, я слушаю.
Zoe shuffles the old, black, greasy cards, allows Manya to cut, then deals, having first spat upon her fingers. Зоя стасовывает старые, черные, замаслившиеся карты и дает Мане снять, потом сдает, поплевав предварительно на пальцы.
Tamara in the meanwhile is narrating to Manya in a quiet voice, without dropping her sewing. Тамара в это время рассказывает Мане тихим голосом, не отрываясь от шитья.
"We embroidered with gold, in flat embroidery- altar covers, palls, bishops' vestments... With little grasses, with flowers, little crosses. - Вышивали мы гладью, золотом, напрестольники, воздухи, архиерейские облачения... травками, цветами, крестиками.
In winter, you'd be sitting near a casement; the panes are small, with gratings, there isn't much light, it smells of lamp oil, incense, cypress; you mustn't talk-the mother superior was strict. Зимой сидишь, бывало, у окна, - окошки маленькие, с решетками, - свету немного, маслицем пахнет, ладаном, кипарисом, разговаривать нельзя было: матушка была строгая.
Some one from weariness would begin droning a pre-Lenten first verse of a hymn ... 'When I consider thy heavens ... ' We sang fine, beautifully, and it was such a quiet life, and the smell was so fine; you could see the flaky snow out the windows- well, now, just like in a dream... " Кто-нибудь от скуки затянет великопостный ирмос... "Вонми небо и возглаголю и воспою..." Хорошо пели, прекрасно, и такая тихая жизнь, и запах такой прекрасный, снежок за окном, ну вот точно во сне...
Jennie puts the tattered novel down on her stomach, throws the cigarette over Zoe's head, and says mockingly: Женя опускает истрепанный роман себе на живот, бросает папиросу через Зоину голову и говорит насмешливо:
"We know all about your quiet life. - Знаем мы вашу тихую жизнь.
You chucked the infants into toilets. Младенцев в нужники выбрасывали.
The Evil One is always snooping around your holy places." Лукавый-то все около ваших святых мест бродит.
"I call forty. - Сорок объявляю.
I had forty-six. Сорок шесть у меня было!
Finished!" Little Manka exclaims excitedly and claps her palms. "I open with three." Кончила! - возбужденно восклицает Манька Маленькая и плещет ладонями. - Открываю три.
Tamara, smiling at Jennie's words, answers with a scarcely perceptible smile, which barely distends her lips, but makes little, sly, ambiguous depressions at their corners, altogether as with Monna Lisa in the portrait by Leonardo da Vinci. Тамара, улыбаясь на слова Жени, отвечает с едва заметной улыбкой, которая почти не растягивает губы, а делает их в концах маленькие, лукавые, двусмысленные углубления, совсем как у Монны Лизы на портрете Леонардо да Винчи.
"Lay folk say a lot of things about nuns ... Well, even if there had been sin once in a while ... " -Плетут много про монахинь-то мирские... Что же, если и бывал грех...
"If you don't sin- you don't repent," Zoe puts in seriously, and wets her finger in her mouth. - Не согрешишь - не покаешься, - вставляет серьезно Зоя и мочит палец во рту.
"You sit and sew, the gold eddies before your eyes, while from standing in the morning at prayer your back just aches, and your legs ache. - Сидишь, вышиваешь, золото в глазах рябит, а от утреннего стояния так вот спину и ломит, и ноги ломит.
And at evening there is service again. А вечером опять служба.
You knock at the door of the mother superior's cell: 'Through prayers of Thy saints, oh Lord, our Father, have mercy upon us.' Постучишься к матушке в келию: "Молитвами святых отец наших господи помилуй нас".
And the mother superior would answer from the cell, in a little bass-like А матушка из келий так баском ответит:
'A-men.'" "Аминь".
Jennie looks at her intently for some time, shakes her head and says with great significance: Женя смотрит на нее несколько времени пристально, покачивает головой и говорит многозначительно:
"You're a queer girl, Tamara. - Странная ты девушка, Тамара.
Here I'm looking at you and wondering. Вот гляжу я на тебя и удивляюсь.
Well, now, I can understand how these fools, on the manner of Sonka, play at love. Ну, я понимаю, что эти дуры, вроде Соньки, любовь крутят.
That's what they're fools for. На то они и дуры.
But you, it seems, have been roasted on all sorts of embers, have been washed in all sorts of lye, and yet you allow yourself foolishness of that sort. А ведь ты, кажется, во всех золах печена, во всех щелоках стирана, а тоже позволяешь себе этакие глупости.
What are you embroidering that shirt for?" Зачем ты эту рубашку вышиваешь?
Tamara, without haste, with a pin refastens the fabric more conveniently on her knee, smooths the seam down with the thimble, and speaks, without raising the narrowed eyes, her head bent just a trifle to one side: Тамара не торопясь перекалывает поудобнее ткань на своем колене булавкой, заглаживает наперстком шов и говорит, не поднимая сощуренных глаз, чуть склонив голову набок:
"One's got to be doing something. - Надо что-нибудь делать.
It's wearisome just so. Скучно так.
I don't play at cards, and I don't like them." В карты я не играю и не люблю.
Jennie continues to shake her head. Женя продолжает качать головой.
"No, you're a queer girl, really you are. - Нет, странная ты девушка, право, странная.
You always have more from the guests than all of us get. От гостей ты всегда имеешь больше, чем мы все.
You fool, instead of saving money, what do you spend it on? Дура, чем копить деньги, на что ты их тратишь?
You buy perfumes at seven roubles the bottle. Духи покупаешь по семи рублей за склянку.
Who needs it? Кому это нужно?
And now you have bought fifteen roubles' worth of silk. Вот теперь набрала на пятнадцать рублей шелку.
Isn't this for your Senka, now?" Это ведь ты Сеньке своему?
"Of course, for Sennechka." - Конечно, Сенечке.
"What a treasure you've found, to be sure! - Тоже нашла сокровище.
A miserable thief. Вор несчастный.
He rides up to this establishment like some general. Приедет в заведение, точно полководец какой.
How is it he doesn't beat you yet? Как еще он не бьет тебя.
The thieves--they like that. Воры, они это любят.
And he plucks you, have no fear?" И обирает небось?
"More than I want to, I won't give," meekly answers Tamara and bites the thread in two. - Больше чем я захочу, я не дам, - кротко отвечает Тамара и перекусывает нитку.
"Now that is just what I wonder at. - Вот этому-то я удивляюсь.
With your mind, your beauty, I would put such rings-around-a-rosie about a guest like that, that he'd take me and set me up. С твоим умом, с твоей красотой я бы себе такого гостя захороводила, что на содержание бы взял.
I'd have horses of my own, and diamonds." И лошади свои были бы и брильянты.
"Everyone to his tastes, Jennechka. - Что кому нравится, Женечка.
You too, now, are a very pretty and darling girl, and your character is so independent and brave, and yet you and I have gotten stuck in Anna Markovna's." Вот и ты тоже хорошенькая и милая девушка, и характер у тебя такой независимый и смелый, а вот застряли мы с тобой у Анны Марковны.
Jennie flares up and answers with unsimulated bitterness: Женя вспыхивает и отвечает с непритворной горечью:
"Yes! -Да!
Why not! Еще бы!
All things come your way! ... You have all the very best guests. Тебе везет!.. У тебя все самые лучшие гости.
You do what you want with them, but with me it's always either old men or suckling babies. Ты с ними делаешь, что хочешь, а у меня всё -либо старики, либо грудные младенцы.
I have no luck. Не везет мне.
The ones are snotty, the others have yellow around the mouth. Одни сопливые, другие желторотые.
More than anything else, now, I dislike the little boys. Вот больше всего я мальчишек не люблю.
He comes, the little varmint; he's cowardly, he hurries, he trembles, but having done the business, he doesn't know what to do with his eyes for shame. Придет, гаденыш, трусит, торопится, дрожит, а сделал свое дело, не знает, куда глаза девать от стыда.
He's all squirming from disgust. Корчит его от омерзения.
I just feel like giving him one in the snout. Так и дала бы по морде.
Before giving you the rouble, he holds it in his pocket in his fist, and that rouble's all hot, even sweaty. Прежде чем рубль дать, он его в кармане в кулаке держит, горячий весь рубль-то, даже потный.
The milksop! Молокосос!
His mother gives him a ten kopeck piece for a French roll with sausage, but he's economized out of that for a wench. Ему мать на французскую булку с колбасой дает гривенник, а он на девку сэкономил.
I had one little cadet in the last few days. Был у меня на днях один кадетик.
So just on purpose, to spite him, I say: 'Here, my dearie, here's a little caramel for you on your way; when you're going back to your corps, you'll suck on it.' Так я нарочно, назло ему говорю: "На тебе, миленький, на тебе карамелек на дорогу, пойдешь обратно в корпус - пососешь".
So at first he got offended, but afterwards took it. Так он сперва обиделся, а потом взял.
Later I looked from the stoop, on purpose; just as soon as he walked out, he looked around, and right away into his mouth with the caramel. Я потом нарочно подглядела с крыльца: как вышел, оглянулся, и сейчас карамельку в рот.
The little swine!" Поросенок!
"But with old men it's still worse," says Little Manka in a tender voice, and slyly looks at Zoe. "What do you think, Zoinka?" - Ну, со стариками еще хуже, - говорит нежным голосом Манька Маленькая и лукаво заглядывает на Зою, - как ты думаешь, Зоинька?
Zoe, who had already finished playing, and was just about to yawn, now cannot in any way give rein to her yawns. Зоя, которая уже кончила играть и только что хотела зевнуть, теперь никак не может раззеваться.
She does not know whether she wants to be angry or to laugh. Ей хочется не то сердиться, не то смеяться.
She has a steady visitor, some little old man in a high station, with perverted erotic habits. У ней есть постоянный гость, какой-то высокопоставленный старичок с извращенными эротическими привычками.
The entire establishment makes fun of his visits to her. Над его визитами к ней потешается все заведение.
Zoe at last succeeds in yawning. Зое удается, наконец, раззеваться.
"To the devil's dam with all of you," she says, with her voice hoarse after the yawn; "may he be damned, the old anathema!" - Ну вас к чертовой матери, - говорит она сиплым, после зевка, голосом, - будь он проклят, старая анафема!
"But still, the worst of all," Jennie continues to discourse, "worse than your director, Zoinka, worse than my cadet, the worst of all- are your lovers. - А все-таки хуже всех, - продолжает рассуждать Женя, - хуже твоего директора, Зоинька, хуже моего кадета, хуже всех - ваши любовники.
What can there be joyous in this: he comes drunk, poses, makes sport of you, wants to pretend there's something in him- only nothing comes of it all. Ну что тут радостного: придет пьяный, ломается, издевается, что-то такое хочет из себя изобразить, но только ничего у него не выходит.
Wha-at a lad-die, to be sure! Скажите, пожалуйста: маль-чи-шеч-ка.
The scummiest of the scum, dirty, beaten-up, stinking, his whole body in scars, there's only one glory about him: the silk shirt which Tamarka will embroider for him. Хам хамом, грязный, избитый, вонючий, все тело в шрамах, только одна ему хвала: шелковая рубашка, которую ему Тамарка вышьет.
He curses one's mother, the son of a bitch, always aching for a fight. Ругается, сукин сын, по-матерному, драться лезет.
Ugh! Тьфу!
No!" she suddenly exclaimed in a merry provoking voice, "The one I love truly and surely, for ever and ever, is my Mannechka, Manka the white, little Manka, my Manka-Scandalistochka." Нет, - вдруг воскликнула она веселым задорным голосом,кого люблю верно и нелицемерно, во веки веков, так это мою Манечку, Маньку Беленькую, Маньку Маленькую, мою Маньку Скандалисточку.
And unexpectedly, having embraced Manya by the shoulders and bosom, she drew her toward herself, threw her down on the bed, and began to kiss deeply and vigorously her hair, eyes, lips. И неожиданно, обняв за плечи и грудь Маню, она притянула ее к себе, повалила на кровать и стала долго и сильно целовать ее волосы, глаза, губы.
Manka with difficulty tore herself away from her, with dishevelled, bright, fine, downy hair, all rosy from the resistance, and with eyes downcast and moist from shame and laughter. Манька с трудом вырвалась от нее с растрепанными светлыми, тонкими, пушистыми волосами, вся розовая от сопротивления и с опущенными влажными от стыда и смеха глазами.
"Leave off, Jennechka, leave off. - Оставь, Женечка, оставь.
Well, now, what are you doing? Ну что ты, право...
Let me go!" Пусти!
Little Manya is the meekest and quietest girl in the entire establishment. Маня Маленькая - самая кроткая и тихая девушка во всем заведении.
She is kind, yielding, can never refuse anybody's request, and involuntarily everybody treats her with great gentleness. Она добра, уступчива, никогда не может никому отказать в просьбе, и невольно все относятся к ней с большой нежностью.
She blushes over every trifle, and at such time becomes especially attractive, as only very tender blondes with a sensitive skin can be attractive. Она краснеет по всякому пустяку и в это время становится особенно привлекательна, как умеют быть привлекательны очень нежные блондинки с чувствительной кожей.
But it is sufficient for her to drink three or four glasses of Liqueur Benedictine, of which she is very fond, for her to become unrecognizable and to create brawls, such, that there is always required the intervention of the housekeepers, the porter, at times even the police. Но достаточно ей выпить три-четыре рюмки ликера-бенедиктина, который она очень любит, как она становится неузнаваемой и выделывает такие скандалы, что всегда требуется вмешательство экономок, швейцара, иногда даже полиции.
It is nothing for her to hit a guest in the face or to throw in his face a glass filled with wine, to overturn the lamp, to curse out the proprietress, Jennie treats her with some strange, tender patronage and rough adoration. Ей ничего не стоит ударить гостя по лицу или бросить ему в глаза стакан, наполненный вином, опрокинуть лампу, обругать хозяйку. Женя относится к ней с каким-то странным, нежным покровительством и грубым обожанием.
"Ladies, to dinner! - Барышни, обедать!
To dinner, ladies!" calls Zociya the housekeeper, running along the corridor. Обедать, барышни! - кричит, пробегая вдоль коридора, экономка Зося.
On the run she opens the door into Manya's room and drops hurriedly: На бегу она открывает дверь в Манину комнату и кидает торопливо:
"To dinner, to dinner, ladies!" - Обедать, обедать, барышни!
They go again to the kitchen, all still in their underwear, all unwashed, in slippers and barefoot. Идут опять на кухню, все также в нижнем белье, все немывшиеся, в туфлях и босиком.
A tasty vegetable soup of pork rinds and tomatoes, cutlets, and pastry-cream rolls are served. Подают вкусный борщ со свиной кожицей и с помидорами, котлеты и пирожное: трубочки со сливочным кремом.
But no one has any appetite, thanks to the sedentary life and irregular sleep, and also because the majority of the girls, just like school-girls on a holiday, had already managed during the day to send to the store for halvah, nuts, rakkat loukoum (Turkish Delight), dill-pickles and molasses candy, and had through this spoiled their appetites. Но ни у кого нет аппетита благодаря сидячей жизни и неправильному сну, а также потому, что большинство девиц, как институтки в праздник, уже успели днем послать в лавочку за халвой, орехами. рахат-лукумом, солеными огурцами и тянучками и этим испортили себе аппетит.
Only Nina alone- a small, pug-nosed, snuffling country girl, seduced only two months ago by a travelling salesman, and (also by him) sold into a brothel- eats for four. Одна только Нина, маленькая, курносая, гнусавая деревенская девушка, всего лишь два месяца назад обольщенная каким-то коммивояжером и им же проданная в публичный дом, ест за четверых.
The inordinate, provident appetite of a woman of the common people has not yet disappeared in her. У нее все еще не пропал чрезмерный, запасливый аппетит простолюдинки.
Jennie, who has only picked fastidiously at her cutlet and eaten half her cream roll, speaks to her in a tone of hypocritical solicitude: Женя, которая лишь брезгливо поковыряла котлетку и съела половину трубочки, говорит ей тоном лицемерного участия:
"Really, Pheclusha, you might just as well eat my cutlet, too. -Ты бы, Феклуша, скушала бы и мою котлетку.
Eat, my dear, eat; don't be bashful- you ought to be gaining in health. Кушай, милая, кушай, не стесняйся, тебе надо поправляться.
But do you know what I'll tell you, ladies?" she turns to her mates, "Why, our Pheclusha has a tape-worm, and when a person has a tape-worm, he always eats for two: half for himself, half for the worm." А знаете, барышни, что я вам скажу, - обращается она к подругам, - ведь у нашей Феклуши солитер, а когда у человека солитер, то он всегда ест за двоих: половину за себя, половину за глисту.
Nina sniffs angrily and answers in a bass which comes as a surprise from one of her stature, and through her nose: Нина сердито сопит и отвечает неожиданным для ее роста басом и в нос:
"There are no tape-worms in me. - Никаких у меня нет глистов.
It's you that has the tape-worms, that's why you are so skinny." Это у вас есть глисты, оттого вы такая худая.
And she imperturbably continues to eat, and after dinner feels herself sleepy, like a boa constrictor, eructs loudly, drinks water, hiccups, and, by stealth, if no one sees her, makes the sign of the cross over her mouth, through an old habit. И она невозмутимо продолжает есть и после обеда чувствует себя сонной, как удав, громко рыгает, пьет воду, икает и украдкой, если никто не видит, крестит себе рот по старой привычке.
But already the ringing voice of Zociya can. be heard through the corridors and rooms: Но вот уже в коридорах и комнатах слышится звонкий голос Зоси:
"Get dressed, ladies, get dressed. - Одеваться, барышни, одеваться.
There's no use in sitting around... To work... " Нечего рассиживаться... На работу...
After a few minutes in all the rooms of the establishment there are smells of singed hair, boric-thymol soap, cheap eau-de-cologne. Через несколько минут во всех комнатах заведения пахнет паленым волосом, борно-тимоловым мылом, дешевым одеколоном.
The girls are dressing for the evening. Девицы одеваются к вечеру.
Chapter 4 IV
The late twilight came on, and after it the warm, dark night, but for long, until very midnight, did the deep crimson glow of the sky still smoulder. Настали поздние сумерки, а за ними теплая темная ночь, но еще долго, до самой полуночи, тлела густая малиновая заря.
Simeon, the porter of the establishment, has lit all the lamps along the walls of the drawing room, and the lustre, as well as the red lantern over the stoop. Швейцар, заведения Симеон зажег все лампы по стенам залы и люстру, а также красный фонарь над крыльцом.
Simeon was a spare, stocky, taciturn and harsh man, with straight, broad shoulders, dark-haired, pock-marked, with little bald spots on his eye-brows and moustaches from small-pox, and with black, dull, insolent eyes. Симеон был сухопарый, сутуловатый, молчаливый и суровый человек, с прямыми широкими плечами, брюнет, шадровитый, с вылезшими от оспы плешинками бровями и усами и с черными, матовыми, наглыми глазами.
By day he was free and slept, while at night he sat without absenting himself in the front hall under the reflector, in order to help the guests with their coats and to be ready in case of any disorder. Днем он бывал свободен и спал, а ночью сидел безотлучно в передней под рефлектором, чтобы раздевать и одевать гостей и быть готовым на случай всякого беспорядка.
The pianist came- a tall, elegant young man, with white eyebrows and eyelashes, and a cataract in his right eye. Пришел тапер - высокий, белобрысый деликатный молодой человек с бельмом на правом глазу.
The while there were no guests, he and Isaiah Savvich quietly rehearsed Pas d'Espagne, at that time coming into fashion. Пока не было гостей, он с Исай Саввичем потихоньку разучивали "pas d'Espagne" [1 -Падеспань (франц.)] - танец, начинавший входить в то время в моду.
For every dance ordered by the guests, they received thirty kopecks for an easy dance, and a half rouble for a quadrille. За каждый танец, заказанный гостями, они получали тридцать копеек за легкий танец и по полтиннику за кадриль.
But one-half of this price was taken out by the proprietress, Anna Markovna; the other, however, the musicians divided evenly. Но одну половину из этой цены брала себе хозяйка, Анна Марковна, другую же музыканты делили поровну.
In this manner the pianist received only a quarter of the general earnings, which, of course, was unjust, since Isaiah Savvich played as one self-taught and was distinguished for having no more ear for music than a piece of wood. Таким образом тапер получал только четверть из общего заработка, что, конечно, было несправедливо, потому что Исай Саввич играл самоучкой и отличался деревянным слухом.
The pianist was constantly compelled to drag him on to new tunes, to correct and cover his mistakes with loud chords. Таперу приходилось постоянно его натаскивать на новые мотивы, поправлять и заглушать его ошибки громкими аккордами.
The girls said of their pianist to the guests, with a certain pride, that he had been in the conservatory and always ranked as the first pupil, but since he is a Jew, and in addition to that his eyes had begun to trouble him, he had not succeeded in completing the course. Девицы с некоторой гордостью рассказывали гостям о тапере, что он был в консерватории и шел все время первым учеником, но так как он еврей и к тому же заболел глазами, то ему не удалось окончить курса.
They all treated him carefully and considerately, with some sort of solicitous, somewhat mawkish, commiseration, which chimes so well with the inner, backstage customs of houses of ill-fame, where underneath the outer coarseness and the flaunting of obscene words dwells the same sweetish, hysterical sentimentality as in female boarding schools, and, so they say, in penal institutions. Все они относились к нему очень бережно и внимательно, с какой-то участливой, немножко приторной жалостливостью, что весьма вяжется с внутренними закулисными нравами домов терпимости, где под внешней грубостью и щегольством похабными словами живет такая же слащавая, истеричная сентиментальность, как и в женских пансионах и, говорят, в каторжных тюрьмах.
In the house of Anna Markovna everybody was already dressed and ready for the reception of the guests, and languishing from inaction and expectation. Все уже были одеты и готовы к приему гостей в доме Анны Марковны и томились бездельем и ожиданием.
Despite the fact that the majority of the women experienced toward men- with the exception of their lovers- a complete, even somewhat squeamish, indifference, before every evening dim hopes came to life and stirred within their souls; it was unknown who would choose them, whether something unusual, funny and alluring might not happen, whether a guest would not astonish with his generosity, whether there would not be some miracle which would overturn the whole life... In these presentiments and hopes was something akin to those emotions which the accustomed gamester experiences when counting his ready money before starting out for his club. Несмотря на то, что большинство женщин испытывало к мужчинам, за исключением своих любовников, полное, даже несколько брезгливое равнодушие, в их душах перед каждым вечером все-таки оживали и шевелились смутные надежды: неизвестно, кто их выберет, не случится ли чего-нибудь необыкновенного, смешного или увлекательного, не удивит ли гость своей щедростью, не будет ли какого-нибудь чуда, которое перевернет всю жизнь? В этих предчувствиях и надеждах было нечто похожее на те волнения, которые испытывает привычный игрок, пересчитывающий перед отправлением в клуб свои наличные деньги.
Besides that, despite their asexuality, they still had not lost the chiefest instinctive aspiration of women-to please. Кроме того, несмотря на свою бесполость, они все-таки не утеряли самого главного, инстинктивного стремления женщин - нравиться.
And, in truth, altogether curious personages came into the house at times and ludicrous, motley events arose. И правда, иногда приходили в дом совсем диковинные лица и происходили сумбурные, пестрые события.
The police would appear suddenly together with disguised detectives and arrest some seemingly respectable, irreproachable gentlemen and lead them off, pushing them along with blows in the neck. Являлась вдруг полиция вместе с переодетыми сыщиками и арестовывала каких-нибудь приличных на вид, безукоризненных джентльменов и уводила их, толкая в шею.
At times brawls would spring up between the drunken, trouble-making company and the porters of all the establishments, who had gathered on the run for the relief of a fellow porter- a brawl, during which the window-panes and the decks of grand-pianos were broken, when the legs of the plush chairs were wrenched out for weapons, blood ran over the parquet floor of the drawing room and the steps of the stairs, and people with pierced sides and broken heads fell down into the dirt near the street entrance, to the feral, avid delight of Jennka, who, with burning eyes, with happy laughter, went into the thickest of the melee, slapped herself on the hips, swore and sicked them on, while her mates were squealing from fear and hiding under the beds. Порою завязывались драки между пьяной скандальной компанией и швейцарами изо всех заведений, сбегавшимися на выручку товарищу швейцару, - драка, во время которой разбивались стекла в окнах и фортепианные деки, когда выламывались, как оружие, ножки у плюшевых стульев, кровь заливала паркет в зале и ступеньки лестницы, и люди с проткнутыми боками и проломленными головами валились в грязь у подъезда, к звериному, жадному восторгу Женьки, которая с горящими глазами, со счастливым смехом лезла в самую гущу свалки, хлопала себя по бедрам, бранилась и науськивала, в то время как ее подруги визжали от страха и прятались под кровати.
There were occurrences when there would arrive, with a pack of parasites, some member of a workingmen's association or a cashier, long since far gone in an embezzlement of many thousands through gambling at cards and hideous orgies, and now, in a drunken, senseless delirium, tossing the last money after the other, before suicide or the prisoner's box. Случалось, приезжал со стаей прихлебателей какой-нибудь артельщик или кассир, давно уже зарвавшийся в многотысячной растрате, в карточной игре и безобразных кутежах и теперь дошвыривающий, перед самоубийством или скамьей подсудимых, в угарном, пьяном, нелепом бреду, последние деньги.
Then the doors and windows of the house would be tightly closed, and for two days and nights at a stretch a Russian orgy would go on- nightmarish, tedious, savage, with screams and tears, with revilement over the body of woman; paradisaical nights were gotten up, during which naked, drunken, bow-legged, hairy, pot-bellied men, and women with flabby, yellow, pendulous thin bodies hideously grimaced to the music; they drank and guzzled like swine, on the beds and on the floor, amidst the stifling atmosphere, permeated with spirits, befouled with human respiration and the exhalations of unclean skins. Тогда запирались наглухо двери и окна дома, и двое суток кряду шла кошмарная, скучная, дикая, с выкриками и слезами, с надругательством над женским телом, русская оргия, устраивались райские ночи, во время которых уродливо кривлялись под музыку нагишом пьяные, кривоногие, волосатые, брюхатые мужчины и женщины с дряблыми, желтыми, обвисшими, жидкими телами, пили и жрали, как свиньи, в кроватях и на полу, среди душной, проспиртованной атмосферы, загаженной человеческим дыханием и испарениями нечистой кожи.
Occasionally, there would appear a circus athlete, creating in the low-ceiled quarters a strangely cumbersome impression, somewhat like that of a horse led into a room; a Chinaman in a blue blouse, white stockings, and with a queue; a negro from a cabaret, in a tuxedo coat and checked pantaloons, with a flower in his button-hole, and with starched linen, which, to the amazement of the girls, not only did not soil from the black skin, but appeared still more dazzlingly white. Изредка появлялся в заведении цирковый атлет, производивший в невысоких помещениях странно-громоздкое впечатление, вроде лошади, введенной в комнату, китаец в синей кофте, белых чулках и с косой, негр из кафешантана в смокинге и клетчатых панталонах, с цветком в петлице и в крахмальном белье, которое, к удивлению девиц, не только не пачкалось от черной кожи, но казалось еще более ослепительно-блестящим.
These rare people fomented the satiated imagination of the prostitutes, excited their exhausted sensuality and professional curiosity, and all of them, almost enamoured, would walk in their steps, jealous and bickering with one another. Эти редкие люди будоражили пресыщенное воображение проституток, возбуждай их истощенную чувственность и профессиональное любопытство, и все они, почти влюбленные, ходили за ними следом, ревнуя и огрызаясь друг на друга.
There was one incident when Simeon had let into the room an elderly man, dressed like a bourgeois. Был случай, что Симеон впустил в залу какого-то пожилого человека, одетого по-мещански.
There was nothing exceptional about him; he had a stern, thin face, with bony, evil-looking cheek-bones, protruding like tumours, a low forehead, a beard like a wedge, bushy eyebrows, one eye perceptibly higher than the other. Ничего не было в нем особенного: строгое, худое лицо с выдающимися, как желваки, костистыми, злобными скулами, низкий лоб, борода клином, густые брови, один глаз заметно выше другого.
Having entered, he raised his fingers, folded for the sign of the cross, to his forehead, but having searched the corners with his eyes and finding no image, he did not in the least grow confused, put down his hand, and at once with a business-like air walked up to the fattest girl in the establishment- Kitty. Войдя, он поднес ко лбу сложенные для креста пальцы, но, пошарив глазами по углам и не найдя образа, нисколько не смутился, опустил руку, плюнул и тотчас же с деловым видом подошел к самой толстой во всем заведении девице - Катьке.
"Let's go!" he commanded curtly, and with determination nodded his head in the direction of the door. - Пойдем! - скомандовал он коротко и мотнул решительно головой на дверь,
During the entire period of her absence the omniscious Simeon, with a mysterious, and even somewhat proud air, managed to inform Niura, at that time his mistress, while she, in a whisper, with horror in her rounded eyes, told her mates, in secret, that the name of the bourgeois was Dyadchenko, and that last fall he had volunteered, owing to the absence of the hangman, to carry out the execution of eleven rioters, and with his own hands had hung them in two mornings. Но во время его отсутствия всезнающий Симеон с таинственным и даже несколько гордым видом успел сообщить своей тогдашней любовнице Нюре, а она шепотом, с ужасом в округлившихся глазах, рассказала подругам по секрету о том, что фамилия мещанина - Дядченко и что он прошлой осенью вызвался, за отсутствием палача, совершить казнь над одиннадцатью бунтовщиками и собственноручно повесил их в два утра.
And—monstrous as it may be- at that hour there was not in the establishment a single girl who did not feel envy toward the fat Kitty, and did not experience a painful, keen, vertiginous curiosity. И - как это ни чудовищно - не было в этот час ни одной девицы во всем заведении, которая не почувствовала бы зависти к толстой Катьке и не испытала бы жуткого, терпкого, головокружительного любопытства.
When Dyadchenko was going away half an hour later- with his sedate and stern air, all the women speechlessly, with their mouths gaping, escorted him. to the street door and afterwards watched him from the windows as he walked along the street. Когда Дядченко через полчаса уходил со своим степенным и суровым видом, все женщины безмолвно, разинув рты, провожали его до выходной двери и потом следили за ним из окон, как он шел по улице.
Then they rushed into the room of the dressing Kitty and overwhelmed her with interrogations. Потом кинулись в комнату одевавшейся Катьки и засыпали ее расспросами.
They looked with a new feeling, almost with astonishment, at her bare, red, thick arms, at the bed, still crumpled, at the old, greasy, paper rouble, which Kitty showed them, having taken it out of her stocking. Глядели с новым чувством, почти с изумлением на ее голые, красные, толстые руки, на смятую еще постель, на бумажный старый, засаленный рубль, который Катька показала им, вынув его из чулка.
Kitty could tell them nothing. "A man like any man, like all men," she said with a calm incomprehension; but when she found out who her visitor had been, she suddenly burst into tears, without herself knowing why. Катька ничего не могла рассказать - "мужчина как мужчина, как все мужчины", - говорила она со спокойным недоумением, но когда узнала, кто был ее гостем, то вдруг расплакалась, сама не зная почему.
This man, the outcast of outcasts, fallen as low as the fancy of man can picture, this voluntary headsman, had treated her without rudeness, but with such absence of even a hint at endearment, with such disdain and wooden indifference, as no human being is treated; not even a dog or a horse, and not even an umbrella, overcoat or hat, but like some dirty, unclean object, for which a momentary, unavoidable need arises, but which, at the passing of its needfulness, becomes foreign, useless, and disgusting. Этот человек, отверженный из отверженных, так низко упавший, как только может представить себе человеческая фантазия, этот добровольный палач, обошелся с ней без грубости, но с таким отсутствием хоть бы намека на ласку, с таким пренебрежением и деревянным равнодушием, как обращаются не с человеком, даже не с собакой или лошадью, и даже не с зонтиком, пальто или шляпой, а как с каким-то грязным предметом, в котором является минутная неизбежная потребность, но который по миновании надобности становится чуждым, бесполезным и противным.
The entire horror of this thought the fat Kate could not embrace with her brain of a fattened turkey hen, and because of that cried- as it seemed even to her-without cause and reason. Всего ужаса этой мысли толстая Катька не могла объять своим мозгом откормленной индюшки и потому плакала, - как и ей самой казалось, -беспричинно и бестолково.
There were also other happenings, which stirred up the turbid, foul life of these poor, sick, silly, unfortunate women. Бывали и другие происшествия, взбалтывавшие мутную, грязную жизнь этих бедных, больных, глупых, несчастных женщин.
There were cases of savage, unbridled jealousy with pistol shots and poisoning; occasionally, very rarely, a tender, flaming and pure love would blossom out upon this dung; occasionally the women even abandoned an establishment with the help of the loved man, but almost always came back. Бывали случаи дикой, необузданной ревности с пальбой из револьвера и отравлением; иногда, очень редко, расцветала на этом навозе нежная, пламенная и чистая любовь; иногда женщины даже покидали при помощи любимого человека заведение, но почти всегда возвращались обратно.
Two or three times it happened that a woman from a brothel would suddenly prove pregnant- and this always seemed, on the face of it, laughable and disgraceful, but touching in the profundity of the event. Два или три раза случалось, что женщина из публичной" дома вдруг оказывалась беременной, и это всегда бывало, по внешности, смешно и позорно, но в глубине события - трогательно.
And no matter what may have happened, every evening brought with it such an irritating, strained, spicy expectation of adventures that every other life, after that in a house of ill-fame, would have seemed flat and humdrum to these lazy women of no will power. И как бы то ни было, каждый вечер приносил с собою такое раздражающее, напряженное, пряное ожидание приключений, что всякая другая жизнь, после дома терпимости, казалась этим ленивым, безвольным женщинам пресной и скучной.
Chapter 5 V
The windows are opened wide to the fragrant darkness of the evening, and the tulle curtains stir faintly back and forth from the imperceptible movement of the air. Окна раскрыты настежь в душистую темноту вечера, и тюлевые занавески слабо колышутся взад и вперед от незаметного движения воздуха.
It smells of dewy grass from the consumptive little garden in front of the house, and just the least wee bit of lilac and the withering birch leaves of the little trees placed near the entrance because of the Trinity. Пахнет росистой травой из чахлого маленького палисадника перед домом, чуть-чуть сиренью и вянущим березовым листом от троицких деревцов у подъезда.
Liuba, in a blue velvet blouse with low cut bosom, and Niura, dressed as a "baby," in a pink, wide sacque to the knees, with her bright hair loose and with little curls on her forehead, are lying embraced on the window-sill, and are singing in a low voice a song about the hospital, which song is the rage of the day and exceedingly well known among prostitutes. Люба в синей бархатной кофте с низко вырезанной грудью и Нюра, одетая как "бэбэ", в розовый широкий сак до колен, с распущенными светлыми волосами и с кудряшками на лбу, лежат, обнявшись, на подоконнике и поют потихоньку очень известную между проститутками злободневную песню про больницу.
Niura, through her nose, leads in a high voice. Liuba seconds her with a stifled alto: Нюра тоненько, в нос, выводит первый голос, Люба вторит ей глуховатым альтом:
"Monday now is come again, They're supposed to get me out; Doctor Krasov won't let me out... " Понедельник наступает, □ □ Мне на выписку идти, □□Доктор Красов не пускает...
In all the houses the windows are brightly lit, while hanging lanterns are burning before the entrances. Во всех домах отворенные окна ярко освещены, а перед подъездами горят висячие фонари.
To both girls the interior in the establishment of Sophia Vasilievna, which is directly opposite, is distinctly visible- the shining yellow parquet, draperies of a dark cherry colour on the doors, caught up with cords, the end of a black grand-piano, a pier glass in a gilt frame, and the figures of women in gorgeous dresses, now flashing at the windows, now disappearing, and their reflections in the mirrors. Обеим девушкам отчетливо видна внутренность залы в заведении Софьи Васильевны, что напротив: желтый блестящий паркет, темно-вишневые драпри на дверях, перехваченные шнурами, конец черного рояля, трюмо в золоченой раме и то мелькающие в окнах, то скрывающиеся женские фигуры в пышных платьях и их отражения в зеркалах.
The carved stoop of Treppel, to the right, is brightly illuminated by a bluish electric light in a big frosted globe. Резное крыльцо Треппеля, направо, ярко озарено голубоватым электрическим светом из большого матового шара.
The evening is calm and warm. Вечер тих и тепел.
Somewhere far, far away, beyond the line of the railroads, beyond some black roofs and the thin black trunks of trees, down low over the dark earth in which the eye does not see but rather senses the mighty green tone of spring, reddens with a scarlet gold the narrow, long streak of the sunset glow, which has pierced the dove-coloured mist. Г де-то далеко-далеко, за линией железной дороги, за какими-то черными крышами и тонкими черными стволами деревьев, низко, над темной землей, в которой глаз не видит, а точно чувствует могучий зеленый весенний тон, рдеет алым золотом, прорезавшись сквозь сизую мглу, узкая, длинная полоска поздней зари.
And in this indistinct, distant light, in the caressing air, in the scents of the oncoming night, was some secret, sweet, conscious mournfulness, which usually is so gentle in the evenings between spring and summer. И в этом неясном дальнем свете, в ласковом воздухе, в запахах наступающей ночи была какая-то тайная, сладкая, сознательная печаль, которая бывает так нежна в вечера между весной и летом.
The indistinct noise of the city floated in, the dolorous, snuffling air of an accord?on, the mooing of cows could be heard; somebody's soles were scraping dryly and a ferruled cane rapped resoundingly on the flags of the pavement; lazily and irregularly the wheels of a cabman's victoria, rolling at a pace through Yama, would rumble by, and all these sounds mingled with a beauty and softness in the pensive drowsiness of the evening. Плыл неясный шум города, слышался скучающий гнусавый напев гармонии, мычание коров, сухо шаркали чьи-то подошвы, и звонко стучала окованная палочка о плиты тротуара, лениво и неправильно погромыхивали колеса извозчичьей пролетки, катившейся шагом по Яме, и все эти звуки сплетались красиво и мягко в задумчивой дремоте вечера.
And the whistles of the locomotives on the line of the railroad, which was marked out in the darkness with green and red lights, sounded with a quiet, singing caution. И свистки паровозов на линии железной дороги, обозначенной в темноте зелеными и красными огоньками, раздавались с тихой, певучей осторожностью.
"Now the nurse is co-oming in, Bringing sugar and a roll, Вот сиделочка прихо-одит, □ □Булку с сахаром несет...
Bringing sugar and a roll, Deals them equally to all." Булку с сахаром несет, □□Всем поровну раздает.
"Prokhor Ivanich!" Niura suddenly calls after the curly waiter from the dram-shop, who, a light black silhouette, is running across the road. "Oh, Prokhor Ivanich!" - Прохор Иванович! - вдруг окликает Нюра кудрявого слугу из пивной, который легким черным силуэтом перебегает через дорогу. - А Прохор Иваныч!
"Oh, bother you!" the other snarls hoarsely. "What now?" - Ну вас! - сипло огрызается тот. - Чего еще?
"A friend of yours sent you his regards. - Вам велел кланяться один ваш товарищ.
I saw him today." Я его сегодня видела.
"What sort of friend?" - Какой такой товарищ?
"Such a little good-looker! - Такой хорошенький!
An attractive little brunet... No, but you'd better ask-where did I see him?" Брюнетик симпатичный... Нет, а вы спросите лучше, где я его видела?
"Well, where?" Prokhor Ivanovich comes to a stop for a minute. - Ну где? - Прохор Иванович приостанавливается на минуту.
"And here's where: nailed over there, on the fifth shelf with old hats, where we keep all dead cats." - А вот где: у нас на гвозде, на пятой полке, где дохлые волки.
"Scat! - Ат!
You darn fool!" Дура еловая.
Niura laughs shrilly over all Yama, and throws herself down on the sill, kicking her legs in high black stockings. Нюра хохочет визгливо на всю Яму и валится на подоконник, брыкая ногами в высоких черных чулках.
Afterward, having ceased laughing, she all of a sudden makes round astonished eyes and says in a whisper: Потом, перестав смеяться, она сразу делает круглые удивленные глаза и говорит шепотом:
"But do you know, girlie- why, he cut a woman's throat the year before last- that same Prokhor. - А знаешь, девушка, ведь он в позапрошлом годе женщину одну зарезал, Прохор-то.
Honest to God!" Ей-богу.
"Is that so? -Ну?
Did she die?" До смерти?
"No, she didn't. - Нет, не до смерти.
She got by," says Niura, as though with regret. "But just the same she lay for two months in the Alexandrovskaya Hospital. Выкачалась, - говорит Нюра, точно с сожалением. - Однако два месяца пролежала в Александровской.
The doctors said, that if it were only this teen-weeny bit higher- then it would have been all over. Доктора говорили, что если бы на вот-вот столечко повыше, - то кончено бы.
Bye-bye!" Амба!
"Well, what did he do that to her for?" - За что же он ее?
"How should I know? -А я знаю?
Maybe she hid money from him or wasn't true to him. Может быть, деньги от него скрывала или изменила.
He was her lover- her pimp." Любовник он у ей был - кот.
"Well, and what did he get for it?" - Ну и что же ему за это?
"Why, nothing. - А ничего.
There was no evidence of any kind. Никаких улик не было.
There had been a free-for-all mix-up. Была тут общая склока.
About a hundred people were fighting. Человек сто дралось.
She also told the police that she had no suspicions of any sort. Она тоже в полицию заявила, что никаких подозрений не имеет.
But Prokhor himself boasted afterwards: 'I,' says he, 'didn't do for Dunka that time, but I'll finish her off another time. Но Прохор сам потом хвалился: я, говорит, в тот раз Дуньку не зарезал, так в другой раз дорежу.
She,' says he, 'won't get by my hands. Она, говорит, от моих рук не уйдет.
I'm going to give her the works.'" Будет ей амба!
A shiver runs all the way down Liuba's back. Люба вздрагивает всей спиной.
"They're desperate fellows, these pimps!" she pronounces quietly, with horror in her voice. - Отчаянные они, эти коты! - произносит она тихо, с ужасом в голосе.
"Something terrible! - Страсть до чего!
I, you know, played at love with our Simeon for a whole year. Я, ты знаешь, с нашим Симеоном крутила любовь целый год.
Such a Herod, the skunk! Такой ирод, подлец!
I didn't have a whole spot on me. I always went about in black and blue marks. Живого места на мне не было, вся в синяках ходила.
And it wasn't for any reason at all, but just simply so-he'd go in the morning into a room with me, lock himself in, and start in to torture me. И не то, чтобы за что-нибудь, а просто так, пойдет утром со мной в комнату, запрется и давай меня терзать.
He'd wrench my arms, pinch my breasts, grab my throat and begin to strangle me. Руки выкручивает, за груди щиплет, душить начнет за горло.
Or else he'd be kissing, kissing, and then he'd bite the lips so that the blood would just spurt out... I'd start crying- but that's all he was looking for. А то целует-целует, да как куснет за губы, так кровь аж и брызнет... я заплачу, а ему только этого и нужно.
Then he'd just pounce an me like a beast- simply shivering all over. Так зверем на меня и кинется, аж задрожит.
And he'd take all my money away- well, now, to the very last little copper. И все деньги от меня отбирал, ну вот все до копеечки.
There wasn't anything to buy ten cigarettes with. Не на что было десятка папирос купить.
He's stingy, this here Simeon, that's what, always into the bank-book with it, always putting it away into the bank-book... Says when he gets a thousand roubles together- he'll go into a monastery." Он ведь скупой, Симеон-то, все на книжку, на книжку относит... Говорит, что, как соберет тысячу рублей, - в монастырь уйдет.
"Go on!" -Ну?
"Honest to God. - Ей-богу.
You look into his little room: the twenty-four hours round, day and night, the little holy lamp burns before the images. Ты посмотри у него в комнатке: круглые сутки, днем и ночью, лампадка горит перед образами.
He's very strong for God ... Only I think that he's that way because there's heavy sins upon him. Он очень до бога усердный... Только я думаю, что он оттого такой, что тяжелые грехи на нем.
He's a murderer." Убийца он.
"What are you saying?" - Да что ты?
"Oh, let's drop talking about him, Liubochka. - Ах, да ну его, бросим о нем, Любочка.
Well, let's go on further: Ну, давай дальше:
"I'll go to the drug store, buy me some poison, And I will poison then meself," Пойду в хаптеку, куплю я ха-ду, □ □ Сама себя я хатравлю, -
Niura starts off in a very high, thin voice. заводит Нюра тоненьким голоском.
Jennie walks back and forth in the room, with arms akimbo, swaying as she walks, and looking at herself in all the mirrors. Женя ходит взад и вперед по зале, подбоченившись, раскачиваясь на ходу и заглядывая на себя во все зеркала.
She has on a short orange satin dress, with straight deep pleats in the skirt, which vacillates evenly to the left and right from the movement of her hips. На ней надето короткое атласное оранжевое платье с прямыми глубокими складками на юбке, которая мерно колеблется влево и вправо от движения ее бедер.
Little Manka, a passionate lover of card games, ready to play from morning to morning, without stopping, is playing away at "sixty-six" with Pasha, during which both women, for convenience in dealing, have left an empty chair between them, while they gather their tricks into their skirts, spread out between their knees. Маленькая Манька, страстная любительница карточной игры, готовая играть с утра до утра не переставая, дуется в "шестьдесят шесть" с Пашей, причем обе женщины для удобства сдачи оставили между собою пустой стул, а взятки собирают себе в юбки, распяленные между коленями.
Manka has on a brown, very modest dress, with black apron and pleated black bib; this dress is very becoming to her dainty, fair little head and small stature; it makes her younger and gives her the appearance of a high-school undergraduate. На Маньке коричневое, очень скромное платье, с черным передником и плоеным черным нагрудником; этот костюм очень идет к ее нежной белокурой головке и маленькому росту, молодит ее и делает похожей на гимназистку предпоследнего класса.
Her partner Pasha is a very queer and unhappy girl. Ее партнерша Паша - очень странная и несчастная девушка.
She should have been, long ago, not in a house of ill-fame, but in a psychiatric ward, because of an excruciating nervous malady, which compels her to give herself up, frenziedly, with an unwholesome avidity, to any man whatsoever who may choose her, even the most repulsive. Ей давно бы нужно быть не в доме терпимости, а в психиатрической лечебнице из-за мучительного нервного недуга, заставляющего ее исступленно, с болезненной жадностью отдаваться каждому мужчине, даже самому противному, который бы ее ни выбрал.
Her mates make sport of her and despise her somewhat for this vice, just as though for some treason to their corporate enmity toward men. Подруги издеваются над нею и несколько презирают ее за этот порок, точно как за какую-то измену корпоративной вражде к мужчинам.
Niura, with very great versimilitude, mimics her sighs, groans, outcries and passionate words, from which she can never refrain in the moments of ecstasy and which are to be heard in the neighbouring rooms through two or three partitions. Нюра очень похоже передразнивает ее вздохи, стоны, выкрики и страстные слова, от которых она никогда не может удержаться в минуты экстаза и которые бывают слышны через две или три перегородки в соседних комнатах.
There is a rumour afloat about Pasha, that she got into a brothel not at all through necessity or temptation or deception, but had gone into it her own self, voluntarily, following her horrible, insatiable instinct. Про Пашу ходит слух, что она вовсе не по нужде и не соблазном или обманом попала в публичный дом, а поступила в него сама, добровольно, следуя своему ужасному ненасытному инстинкту.
But the proprietress of the house and both the housekeepers indulge Pasha in every way and encourage her insane weakness, because, thanks to it, Pasha is in constant demand and earns four, five times as much as any one of the remaining girls- earns so much, that on busy gala days she is not brought out to the more drab guests at all, or else refused them under the pretext of Pasha's illness, because the steady, paying guests are offended if they are told that the girl they know is busy with another. Но хозяйка дома и обе экономки всячески балуют Пашу и поощряют ее безумную слабость, потому что благодаря ей Паша идет нарасхват и зарабатывает вчетверо, впятеро больше любой из остальных девушек, - зарабатывает так много, что в бойкие праздничные дни ее вовсе не выводят к гостям "посерее" или отказывают им под предлогом Пашиной болезни, потому что постоянные хорошие гости обижаются, если им говорят, что их знакомая девушка занята с другим.
And of such steady guests Pasha has a multitude; many are with perfect sincerity, even though bestially, in love with her, and even not so long ago two, almost at the same time, offered to set her up: a Georgian- a clerk in a store of Cakhetine wines, and some railroad agent, a very proud and very poor nobleman, with shirt cuffs the colour of a cabbage rose, and with an eye which had been replaced by a black circle on an elastic. А таких постоянных гостей у Паши пропасть; многие совершенно искренно, хотя и по-скотски, влюблены в нее, и даже не так давно двое почти одновременно звали ее на содержание: грузин -приказчик из магазина кахетинских вин - и какой-то железнодорожный агент, очень гордый и очень бедный дворянин высокого роста, с махровыми манжетами, с глазом, замененным черным кружком на резинке.
Pasha, passive in everything save her impersonal sensuality, would go with anybody who might call her, but the administration of the house vigilantly guards its interests in her. Паша, пассивная во всем, кроме своего безличного сладострастия, конечно, пошла бы за всяким, кто позвал бы ее, но администрация дома зорко оберегает в ней свои интересы.
A near insanity already flits over her lovely face, in her half-closed eyes, always smiling with some heady, blissful, meek, bashful and unseemly smile, in her languorous, softened, moist lips, which she is constantly licking; in her short, quiet laugh- the laugh of an idiot. Близкое безумие уже сквозит в ее миловидном лице, в ее полузакрытых глазах, всегда улыбающихся какой-то хмельной, блаженной, кроткой, застенчивой и непристойной улыбкой, в ее томных, размягченных, мокрых губах, которые она постоянно облизывает, в ее коротком тихом смехе - смехе идиотки.
Yet at the same time she- this veritable victim of the social temperament- in everyday life is very good-natured, yielding, entirely uncovetous and is very much ashamed of her inordinate passion. И вместе с тем она - эта истинная жертва общественного темперамента - в обиходной жизни очень добродушна, уступчива, совершенная бессребреница и очень стыдится своей чрезмерной страстности.
Toward her mates she is tender, likes very much to kiss and embrace them and sleep in the same bed with them, but still everybody has a little aversion for her, it would seem. К подругам она нежна, очень любит целоваться и обниматься с ними и спать в одной постели, но ею все как будто бы немного брезгуют.
"Mannechka, sweetie, dearie," says Pasha lightly touching Manya's hand with emotion, "tell my fortune, my precious little child." - Манечка, душечка, миленькая, - говорит умильно Паша, дотрогиваясь до Маниной руки, -погадай мне, золотая моя деточка.
"We-ell," Manya pouts her lips just like a child, "let's play a little more." - Ну-у, - надувает Маня губы, точно ребенок. -Поигра-аем еще.
"Mannechka, my little beauty, you little good-looker, my precious, my own, my dear... " - Манечка, хорошенькая, пригоженькая, золотцо мое, родная, дорогая...
Manya gives in and lays out the pack on her knees. Маня уступает и раскладывает колоду у себя на коленях.
A suit of hearts comes out, a small monetary interest and a meeting in the suit of spades with a large company in the king of clubs. Червонный дом выходит, небольшой денежный интерес и свидание в пиковом доме при большой компании с трефовым королем.
Pasha claps her hands joyously: Паша всплескивает радостно руками:
"Ah, it's my Levanchik! - Ах, это мой Леванчик!
Well, yes, he promised to come to-day. Ну да, он обещал сегодня прийти.
Of course, it's Levanchik." Конечно, Леванчик.
"That's your Georgian!" - Это твой грузин?
"Yes, yes, my little Georgian. - Да, да, мой грузинчик.
Oh, how nice he is. Ох, какой он приятный.
I'd just love never to let him go away from me. Так бы никогда его от себя не отпустила.
Do you know what he told me the last time? 'If you'll go on living in a sporting house, then I'll make both you dead, and make me dead.' Знаешь, он мне в последний раз что сказал? "Если ты будешь еще жить в публичном доме, то я сделаю и тэбэ смэрть и сэбэ сделаю смэрть".
And he flashed his eyes at me so!" И так глазами на меня сверкнул.
Jennie, who had stopped near, listens to her words and asks haughtily: Женя, которая остановилась вблизи, прислушивается к ее словам и спрашивает высокомерно:
"Who was it said that?" - Это кто это так сказал?
"Why, my little Georgian, Levan. 'Both for you death and for me death.'" - А мой грузинчик Леван. И тебе смерть, и мне смерть.
"Fool! - Дура
He isn't any little Georgian at all, but simply a common Armenian. Ничего он не грузинчик, а просто армяшка.
You're a crazy fool." Сумасшедшая ты дура.
"Oh no, he isn't- he's a Georgian. - Ан нет, грузин.
And it is quite strange on your part... " И довольно странно с твоей стороны...
"I'm telling you- a common Armenian. - Говорю тебе - армяшка.
I can tell better. Мне лучше знать.
Fool!" Дура!
"What are you cursing for, Jennie? - Чего же ты ругаешься. Женя?
I didn't start cursing you first off, did I?" Я же тебя первая не ругала.
"You just try and be the first to start cursing! - Еще бы ты первая стала ругаться.
Fool! Дура!
Isn't it all the same to you what he is? Не все тебе равно, кто он такой?
Are you in love with him, or what?" Влюблена ты в него, что ли?
"Well, I am in love with him!" - Ну и влюблена!
"Well, and you're a fool. - Ну и дура.
And the one with the badge in his cap, the lame one-are you in love with him too?" А в этого, с кокардой, в кривого, тоже влюблена?
"Well, what of it? -Так что же?
I respect him very much. Я его очень уважаю.
He is very respectable." Он очень солидный.
"And with Nicky the Book-keeper? -И в Кольку-бухгалтера?
And with the contractor? И в подрядчика?
And with Antoshka-Kartoshka?[4] And with the fat actor? И в Антошку-картошку? И в актера толстого?
Oo-ooh, you shameless creature!" Jennie suddenly cries out. "I can't look at you without disgust. У-у, бесстыдница! - вдруг вскрикивает Женя. - Не могу видеть тебя без омерзения.
You're a bitch! Сука ты!
In your place, if I was such a miserable thing, I'd rather lay hands on myself, strangle myself with a cord from my corset. Будь я на твоем месте такая разнесчастная, я бы лучше руки на себя наложила, удавилась бы на шнурке от корсета.
You vermin!" Гадина ты!
Pasha silently lowers her eyelashes over her tear-filled eyes. Паша молча опускает ресницы на глаза, налившиеся слезами.
Manya tries to defend her. Маня пробует заступиться за нее.
"Really, what are you carrying on like that for, Jennechka? - Что уж это ты так, Женечка...
What are you down on her like that for... " Зачем ты на нее так...
"Eh, all of you are fine!" Jennie sharply cuts her short. "No self-respect of any sort! - Эх, все вы хороши! - резко обрывает ее Женя. -Никакого самолюбия!..
Some scum comes along, buys you like a piece of meat, hires you like a cabby, at a fixed rate, for love for an hour, but you go all to pieces: 'Ah, my little lover! Приходит хам, покупает тебя, как кусок говядины, нанимает, как извозчика, по таксе, для любви на час, а ты и раскисла: "Ах, любовничек!
Ah, what unearthly passion!' Ах, неземная страсть!"
Ugh!" she spat in disgust. Тьфу!
She wrathfully turns her back upon them and continues to promenade on a diagonal through the room, swinging her hips and blinking at herself in every mirror. Она гневно поворачивается к ним спиною и продолжает свою прогулку по диагонали залы, покачивая бедрами и щурясь на себя в каждое зеркало
During this time Isaac Davidovich, the piano player, is still struggling with the refractory violinist. В это время Исаак Давидович, тапер, все еще бьется с неподатливым скрипачом.
"Not that way, not that way, Isaiah Savvich. - Не так, не так, Исай Саввич.
You throw the fiddle away for one little minute. Вы бросьте скрипку на минуточку.
Listen a little to me. Прислушайтесь немножко ко мне.
Here is the tune." Вот мотив.
He plays with one finger and hums in that horrible goatish voice that all musical directors- for which calling he had been at one time preparing- possess. Он играет одним пальцем и напевает тем ужасным козлиным голосом, каким обладают все капельмейстеры, в которые он когда-то готовился:
"Ess-tam, ess-tam, ess-tiam-tiam. - Эс-там, эс-там, эс-тиам-тиам.
Well, now, repeat after me the first part, first time off... .. Ну теперь повторяйте за мною первое колено за первый раз...
Well.....ein, zwei... " Ну... ейн, цвей...
Their rehearsal is being attentively watched by the grey-eyed, round-faced, arch-browed Zoe, mercilessly bedaubed with cheap rouges and whiteners, leaning with her elbows on the pianoforte, and the slight Vera, with drink-ravaged face, in the costume of a jockey- in a round little cap with straight brim, in a little silk jacket, striped blue and white, in tightly stretched trunks and in little patent leather boots with yellow facings. За их репетицией внимательно следят: сероглазая, круглолицая, круглобровая, беспощадно намазавшаяся дешевыми румянами и белилами Зоя, которая облокотилась на фортепиано, и Вера, жиденькая, с испитым лицом, в костюме жокея; в круглой шапочке с прямым козырьком, в шелковой полосатой, синей с белым, курточке, в белых, обтянутых туго рейтузах и в лакированных сапожках с желтыми отворотами.
And really, Vera does resemble a jockey, with her narrow face, in which the exceedingly sparkling blue eyes, under a smart bob coming down on the forehead, are set too near the humped, nervous, very handsome nose. Вера и в самом деле похожа на жокея, с своим узким лицом, на котором очень блестящие голубые глаза, под спущенной на лоб лихой гривкой, слишком близко посажены к горбатому, нервному, очень красивому носу.
When, at last, after long efforts the musicians agree, the somewhat small Verka walks up to the large Zoe, in that mincing, tethered walk, the hind part sticking out, and elbows spread as though for flight, with which only women in male costume can walk, and makes a comical masculine bow to her, spreading her arms wide and lowering them. Когда, наконец, после долгих усилий, музыканты слаживаются, низенькая Вера подходит к рослой Зое той мелкой, связанной походкой, с оттопыренным задом и локтями на отлете, какой ходят только женщины в мужских костюмах, и делает ей, широко разводя вниз руками, комический мужской поклон.
And, with great enjoyment, they begin careering over the room. И они с большим удовольствием начинают носиться по зале.
The nimble Niura, always the first to announce all the news, suddenly jumps down from the window sill, and calls out, spluttering from the excitement and hurry: Прыткая Нюра, всегда первая объявляющая все новости, вдруг соскакивает с подоконника и кричит, захлебываясь от волнения и торопливости:
"A swell carriage... has driven up... to Treppel... with electricity... Oi, goils... may I die on the spot... there's electricity on the shafts." -К Треппелю... подъехали... лихач... с электричеством... Ой, девоньки... умереть на месте... на оглоблях электричество.
All the girls, save the proud Jennie, thrust themselves out of the windows. Все девицы, кроме гордой Жени, высовываются из окон.
A driver with a fine carriage is indeed standing near the Treppel entrance. Около треппелевского подъезда действительно стоит лихач.
His brand-new, dashing victoria glistens with new lacquer; at the ends of the shafts two tiny electric lights burn with a yellow light; the tall white horse, with a bare pink spot on the septum of its nose, shakes its handsome head, shifts its feet on the same spot, and pricks up its thin ears; the bearded, stout driver himself sits on the coach-box like a carven image, his arms stretched out straight along his knees. Его новенькая щегольская пролетка блестит свежим лаком, на концах оглобель горят желтым светом два крошечных электрических фонарика, высокая белая лошадь нетерпеливо мотает красивой головой с голым розовым пятном на храпе, перебирает на месте ногами и прядет тонкими ушами; сам бородатый, толстый кучер сидит на козлах, как изваяние, вытянув прямо вдоль колен руки.
"Oh, for a ride!" squeals Niura. "Oh, uncle! Oh you swell coachman!" she cries out, hanging over the window sill. "Give a poor little girlie a ride... Give us a ride for love." - Вот бы прокатиться! - взвизгивает Нюра. -Дяденька-лихач, а дяденька-лихач, - кричит она, перевешиваясь через подоконник, - прокатай бедную девчоночку... Прокатай за любовь...
But the swell coachman laughs, makes a scarcely noticeable movement with his fingers, and immediately the white horse, as though it had been waiting just for that, starts from its place at a goodly trot, handsomely turns around and with measured speed floats away into the darkness together with the victoria and the broad back of the coachman. Но лихач смеется, делает чуть заметное движение пальцами, и белая лошадь тотчас же, точно она только этого и дожидалась, берет с места доброй рысью, красиво заворачивает назад и с мерной быстротой уплывает в темноту вместе с пролеткой и широкой спиной кучера.
"Pfui! - Пфуй!
What indecency!" the indignant voice of Emma Edwardovna sounds in the room. "Well, where did you see that respectable girls should allow themselves to climb out of the windows and holler all over the street. Безобразие! -раздается в комнате негодующий голос Эммы Эдуардовны. - Ну где это видано, чтобы порядочные барышни позволяли себе вылезать на окошко и кричать на всю улицу.
O, scandal! О,скандал!
And it's all Niura, and it's always this horrible Niura!" И все Нюра, и всегда эта ужасная Нюра!
She is majestic in her black dress, with her yellow flabby face, with the dark pouches under her eyes, with the three pendulous, quivering chins. Она величественна в своем черном платье, с желтым дряблым лицом, с темными мешками под глазами, с тремя висящими дрожащими подбородками.
The girls, like boarding school misses, staidly seat themselves on the chairs along the walls, except Jennie, who continues to contemplate herself in all the mirrors. Девицы, как провинившиеся пансионерки, чинно рассаживаются по стульям вдоль стен, кроме Жени, которая продолжает созерцать себя во всех зеркалах.
Two more cabbies drive up opposite, to the house of Sophia Vasilievna. Еще два извозчика подъезжают напротив, к дому Софьи Васильевны.
Yama is beginning to liven up. Яма начинает оживляться.
At last one more victoria rattles along the paved road and its noise is cut short abruptly at the entrance to Anna Markovna's. Наконец еще одна пролетка грохочет по мостовой, и шум ее сразу обрывается у подъезда Анны Марковны.
The porter Simeon helps someone take off his things in the front hall. Швейцар Симеон помогает кому-то раздеться в передней.
Jennie looks in there, holding on with both hands to the door jambs, but immediately turns back, and as she walks shrugs her shoulders and shakes her head negatively. Женя заглядывает туда, держась обеими руками за дверные косяки, но тотчас же оборачивается назад и на ходу пожимает плечами и отрицательно трясет головой.
"Don't know him, someone who's an entire stranger," she says in a low voice. "He has never been in our place. - Не знаю, какой-то совсем незнакомый, - говорит она вполголоса. - Никогда у нас не был.
Some daddy or other, fat, in gold eye-glasses and a uniform." Какой-то папашка, толстый, в золотых очках и в форме.
Emma Edwardovna commands in a voice which sounds like a summoning cavalry trumpet: Эмма Эдуардовна командует голосом, звучащим, как призывная кавалерийская труба:
"Ladies, into the drawing room! - Барышни, в залу!
Into the drawing room, ladies!" В залу, барышни!
One after the other, with haughty gaits, into the drawing room enter: Tamara, with bare white arms and bared neck, wound with a string of artificial pearls; fat Kitty with her fleshy, quadrangular face and low forehead- she, too, is in decollete, but her skin is red and in goose-pimples; Nina, the very newest one, pug-nosed and clumsy, in a dress the colour of a green parrot; another Manka- Big Manka, or Manka the Crocodile, as they call her, and- the last- Sonka the Rudder, a Jewess, with an ugly dark face and an extraordinarily large nose, precisely for which she has received her nickname, but with such magnificent large eyes, at the same time meek and sad, burning and humid, as, among the women of all the terrestrial globe, are to be found only among the Jewesses. Одна за другой надменными походками выходят в залу: Тамара с голыми белыми руками и обнаженной шеей, обвитой ниткой искусственного жемчуга, толстая Катька с мясистым четырехугольным лицом и низким лбом - она тоже декольтирована, но кожа у нее красная и в пупырышках; новенькая Нина, курносая и неуклюжая, в платье цвета зеленого попугая; другая Манька - Манька Большая или Манька Крокодил, как ее называют, и - последней -Сонька Руль, еврейка, с некрасивым темным лицом и чрезвычайно большим носом, за который она и получила свою кличку, но с такими прекрасными большими глазами, одновременно кроткими и печальными, горящими и влажными, какие среди женщин всего земного шара бывают только у евреек.
Chapter 6 VI
The elderly guest in the uniform of the Department of Charity walked in with slow, undecided steps, at each step bending his body a little forward and rubbing his palms with a circular motion, as though washing them. Пожилой гость в форме благотворительного ведомства вошел медленными, нерешительными шагами, наклоняясь при каждом шаге немного корпусом вперед и потирая кругообразными движениями свои ладони, точно умывая их.
Since all the women were pompously silent, as though not noticing him, he traversed the drawing room and let himself down on a chair alongside of Liuba, who, in accordance with etiquette, only gathered up her skirt a little, preserving the abstracted and independent air of a girl from a respectable house. Так как все женщины торжественно молчали, точно не замечая его, то он пересек залу и опустился на стул рядом с Любой, которая согласно этикету только подобрала немного юбку, сохраняя рассеянный и независимый вид девицы из порядочного дома.
"How do you do, miss?" he said. - Здравствуйте, барышня, - сказал он.
"How do you do?" answered Liuba abruptly. - Здравствуйте, - отрывисто ответила Люба.
"How are you getting along?" - Как вы поживаете?
"Thanks- thank you. - Спасибо, благодарю вас.
Treat me to a smoke." Угостите покурит!
"Pardon me- I don't smoke." - Извините - некурящий.
"So that's how. - Вот так-так.
A man- and he doesn't smoke, just like that. Мужчина и вдруг не курит.
Well, then, treat me to some Lafitte with lemonade. Ну так угостите лафитом с лимонадом.
I am terribly fond of Lafitte with lemonade." Ужас как люблю лафит с лимонадом.
He let that pass in silence. Он промолчал.
"Ooh, what a stingy daddy! - У, какой скупой, папашка!
Where do you work, now? Вы где это служите?
Are you one of the government clerks?" Вы чиновники?
"No, I'm a teacher. - Нет, я учитель.
I teach the German language." Учу немецкому языку.
"But I have seen you somewhere, daddy. -А я вас где-то видела, папочка.
Your physiognomy is familiar to me. Ваша физиономия мне знакома.
Where have I met you before?" Где я с вами встречалась?
"Well, now, I don't know, really. - Ну уж не знаю, право.
Unless it was on the street." На улице разве.
"It might have been on the street, likely as not... You ought to treat me to an orange, at least. -Может быть, и на улице... Вы хотя бы апельсином угостили.
May I ask for an orange?" Можно спросить апельсин?
He again grew quiet, looking about him. Он опять замолчал, озираясь кругом.
His face began to glisten and the pimples on his forehead became red. Лицо у него заблестело, и прыщи на лбу стали красными.
He was mentally appraising all the women, choosing a likely one for himself, and was at the same time embarrassed by his silence. Он медленно оценивал всех женщин, выбирая себе подходящую и в то же время стесняясь своим молчанием.
There was nothing at all to talk about; besides that the indifferent importunity of Liuba irritated him. Говорить было совсем не о чем; кроме того, равнодушная назойливость Любы раздражала его.
Fat Katie pleased him with her large, bovine body, but she must be- he decided in his mind- very frigid in love, like all stout women, and in addition to that not handsome of face. Ему нравилась своим большим коровьим телом толстая Катя, но, должно быть, - решал он в уме,она очень холодна в любви, как все полные женщины, и к тому же некрасива лицом.
Vera also excited him, with her appearance of a little boy, and her firm thighs, closely enveloped by the white tights; and Little White Manya, looking so like an innocent school-girl; and Jennie with her energetic, swarthy, handsome face. Возбуждала его также и Вера своим видом мальчишки и крепкими ляжками, плотно охваченными белым трико, и Беленькая Маня, так похожая на невинную гимназистку, и Женя со своим энергичным, смуглым, красивым лицом.
For one minute he was all ready to stop at Jennie, but only started in his chair and did not venture- by her easy, inaccessible and negligent air, and because she in all sincerity did not pay him the least attention, he surmised that she was the most spoilt of all the girls in the establishment, accustomed to having the visitors spend more money on her than on the others. Одну минуту он совсем уж было остановился на Жене, но только дернулся на стуле и не решился: по ее развязному, недоступному и небрежному виду и по тому, как она искренно не обращала на него никакого внимания, он догадывался, что она - самая избалованная среди всех девиц заведения, привыкшая, чтобы на нее посетители шире тратились, чем на других.
But the pedagogue was a calculating man, burthened with a large family and an exhausted wife, destroyed by his masculine demands and suffering from a multiplicity of female ills. А педагог был человек расчетливый, обремененный большим семейством и истощенной, исковерканной его мужской требовательностью женой, страдавшей множеством женских болезней.
Teaching in a female high school and in an institute, he lived constantly in a sort of secret sensual delirium, and only his German training, stinginess and cowardice helped him to hold his constantly aroused desires in check. Преподавая в женской гимназии и в институте, он постоянно жил в каком-то тайном сладострастном бреду, и только немецкая выдержка, скупость и трусость помогали ему держать в узде свою вечно возбужденную похоть.
But two or three times a year, with incredible privations, he would cut five or ten roubles out of his beggarly budget, denying himself in his beloved evening mug of beer and contriving to save on the street cars, which necessitated his making enormous distances on foot through the town. Но раза два-три в год он с невероятными лишениями выкраивал из своего нищенского бюджета пять или десять рублей, отказывая себе в любимой вечерней кружке пива и выгадывая на конках, для чего ему приходилось делать громадные концы по городу пешком.
This money he set aside for women and spent it slowly, with gusto, trying to prolong and cheapen down the enjoyment as much as possible. Эти деньги он отделял на женщин и тратил их медленно, со вкусом, стараясь как можно более продлить и удешевить наслаждение.
And for his money he wanted a very great deal, almost the impossible; his German sentimental soul dimly thirsted after innocence, timidity, poesy, in the flaxen image of Gretchen; but as a man he dreamt, desired, and demanded that his caresses should bring a woman into rapture and palpitation and into a sweet exhaustion. И за свои деньги он хотел очень многого, почти невозможного: его немецкая сентиментальная душа смутно жаждала невинности, робости, поэзии в белокуром образе Гретхен, но, как мужчина, он мечтал, хотел и требовал, чтобы его ласки приводили женщину в восторг, и трепет, и в сладкое изнеможение.
However, all the men strove for the very same thing-even the most wretched, monstrous, misshapen and impotent of them- and ancient experience had long ago taught the women to imitate with voice and movements the most flaming passion, retaining in the most tempestuous minutes the fullest sang froid. Впрочем, того же самого добивались все мужчины даже самые лядащие, уродливые, скрюченные и бессильные из них, - и древний опыт давно уже научил женщин имитировать голосом и движениями самую пылкую страсть, сохраняя в бурные минуты самое полнейшее хладнокровие.
"You might at least order the musicians to play a polka. - Хоть по крайности закажите музыкантам сыграть полечку.
Let the girls dance a little," asked Liuba grumblingly. Пусть барышни потанцуют, - попросила ворчливо Люба.
That suited him. Это было ему с руки.
Under cover of the music, amid the jostling of the dances, it was far more convenient to get up courage, arise, and lead one of the girls out of the drawing room, than to do it amid the general silence and the finical immobility. Под музыку, среди толкотни танцев, было гораздо удобнее решиться встать, увести из залы одну из девиц, чем сделать это среди общего молчания и чопорной неподвижности.
"And how much does that cost?" he asked cautiously. - А сколько это стоит? - спросил он осторожно.
"A quadrille is half a rouble; but ordinary dances are thirty kopecks. - Кадриль - полтинник, а такие танцы - тридцать копеек.
Is it all right then?" Так можно?
"Well, of course... if you please... I don't begrudge it," he agreed, pretending to be generous... "Whom do you speak to?" -Ну что ж... пожалуйста... Мне не жаль...-согласился он, притворяясь щедрым. - Кому здесь сказать?
"Why, over there- to the musicians." - А вон, музыкантам.
"Why not? ... I'll do it with pleasure... Mister musician, something in the light dances, if you please," he said, laying down his silver on the pianoforte. -Отчего же... я с удовольствием... Господин музыкант, пожалуйста, что-нибудь из легких танцев, - сказал он, кладя серебро на фортепиано.
"What will you order?" asked Isaiah Savvich, putting the money away in his pocket. "Waltz, polka, polka-mazourka?" - Что прикажете? - спросил Исай Саввич, пряча деньги в карман. - Вальс, польку, польку-мазурку?
"Well... Something sort of... " - Ну... что-нибудь такое...
"A waltz, a waltz!" Vera, a great lover of dancing, shouted from her place. -Вальс, вальс! - закричала с своего места Вера, большая любительница танцевать.
"No, a polka! ... A waltz! ... A vengerka! ... A waltz!" demanded others. -Нет, польку!.. Вальс!.. Венгерку!.. Вальс!-потребовали другие.
"Let them play a polka," decided Liuba in a capricious tone. "Isaiah Savvich, play a little polka, please. - Пускай играют польку, - решила капризным тоном Люба. - Исай Саввич, сыграйте, пожалуйста, полечку.
This is my husband, and he is ordering fox me," she added, embracing the pedagogue by the neck. "Isn't that true, daddy?" Это мой муж, и он для меня заказывает, -прибавила она, обнимая за шею педагога. -Правда, папочка?
But he freed himself from under her arm, drawing his head in like a turtle, and she without the least offence went to dance with Niura. Но он высвободился из-под ее руки, втянув в себя голову, как черепаха, и она без всякой обиды пошла танцевать с Нюрой.
Three other couples were also whirling about. Кружились и еще три пары.
In the dances all the girls tried to hold the waist as straight as possible, and the head as immobile as possible, with a complete unconcern in their faces, which constituted one of the conditions of the good taste of the establishment. В танцах все девицы старались держать талию как можно прямее, а голову как можно неподвижнее, с полным безучастием на лицах, что составляло одно из условий хорошего тона заведения.
Under cover of the slight noise the teacher walked up to Little Manka. Под шумок учитель подошел к Маньке Маленькой.
"Let's go?" he said, offering her his bent arm. - Пойдемте? - сказал он, подставляя руку калачиком.
"Let's go," answered she, laughing. - Поедемте, - ответила она смеясь.
She brought him into her room, gotten up with all the coquettishness of a bedroom in a brothel of the medium sort, with a bureau, covered with a knit scarf, and upon it a mirror, a bouquet of paper flowers, a few empty bonbonierres, a powder box, a faded photograph of a young man with white eyebrows and eyelashes and a haughtily astonished face, as well as several visiting cards. Above the bed, which is covered with a pink pique blanket, along the wall, is nailed up a rug with a representation of a Turkish sultan luxuriating in his harem, a narghili in his mouth; on the walls, several more photographs of dashing men of the waiter and actor type; a pink lantern hangs down from the ceiling by chains; there are also a round table under a carpet cover, three vienna chairs, and an enameled bowl with a pitcher of the same sort in the corner on a tabouret, behind the bed. Она привела его в свою комнату, убранную со всей кокетливостью спальни публичного дома средней руки: комод, покрытый вязаной -скатертью, и на нем зеркало, букет бумажных цветов, несколько пустых бонбоньерок, пудреница, выцветшая фотографическая карточка белобрысого молодого человека с гордо-изумленным лицом, несколько визитных карточек; над кроватью, покрытой пикейным розовым одеялом, вдоль стены прибит ковер с изображением турецкого султана, нежащегося в своем гареме, с кальяном во рту; на стенах еще несколько фотографий франтоватых мужчин лакейского и актерского типа; розовый фонарь, свешивающийся на цепочках с потолка; круглый стол под ковровой скатертью, три венских стула, эмалированный таз и такой же кувшин в углу на табуретке, за кроватью.
"Darling, treat me to Lafitte with lemonade," in accordance with established usage asked Little Manka, unbuttoning her corsage. - Угости, милочка, лафитом с лимонадом, -попросила, по заведенному обычаю, Манька Маленькая, расстегивая корсаж.
"Afterwards," austerely answered the pedagogue. "It will all depend upon yourself. - Потом, - сурово ответил педагог. - Это от тебя самой будет зависеть.
And then- what sort of Lafitte can you have here? И потом: какой же здесь у вас может быть лафит?
Some muddy brew or other?" Бурда какая-нибудь.
"We have good Lafitte," contradicted the girl touchily. "Two roubles a bottle. - У нас хороший лафит, - обидчиво возразила девушка. - Два рубля бутылка.
But if you are so stingy, then buy me beer at least. Но если ты такой скупой, купи хоть пива.
All right?" Хорошо?
"Well, beer is all right... " - Ну, пива, это можно.
"And for me lemonade and oranges. - А мне лимонаду и апельсинов.
Yes?" Да?
"A bottle of lemonade, yes; but oranges, no. - Лимонаду бутылку - да, а апельсинов - нет.
Later, maybe, I will treat you to champagne even. It will all depend on you. Потом, может быть, я тебя даже и шампанским угощу, все от тебя будет зависеть.
If you'll exert yourself." Если постараешься.
"Then, daddy, I'll ask for four bottles of beer and two bottles of lemonade? - Так я спрошу, папашка, четыре бутылки пива и две лимонаду?
Yes? Да?
And for me just a little cake of chocolate. И для меня хоть плиточку шоколаду.
All right? Хорошо?
Yes?" Да?
"Two bottles of beer, a bottle of lemonade, and nothing more. - Две бутылки пива, бутылку лимонаду и больше ничего.
I don't like when I'm bargained with. Я не люблю, когда со мной торгуются.
If need be, I'll order myself." Если надо, я сам потребую.
"And may I invite a friend of mine?" - А можно мне одну подругу пригласить?
"No, let it be without any friends, if you please." - Нет уж, пожалуйста, без всяких подруг.
Manka leaned out of the door into the corridor and called out resoundingly: Манька высунулась из двери в коридор и крикнула звонко:
"Housekeeper, dear! - Экономочка!
Two bottles of beer and a bottle of lemonade for me." Две бутылки пива и для меня бутылку лимонаду.
Simeon came with a tray and began with an accustomed rapidity to uncork the bottles. Пришел Симеон с подносом и стал с привычной быстротой откупоривать бутылки.
Following him came Zociya, the housekeeper. Следом за ним пришла экономка Зося.
"There, now, how well you've made yourself at home here. - Ну вот, как хорошо устроились.
Here's to your lawful marriage!" she congratulated them. С законным браком! - поздравила она.
"Daddy, treat the little housekeeper with beer," begged Manka. "Drink, housekeeper dear." - Папаша, угости экономочку пивом, - попросила Манька. - Кушайте, экономочка.
"Well, in that case here's to your health, mister. - Ну, в таком случае за ваше здоровье, господин.
Somehow, your face seems kind of familiar to me?" Что-то лицо мне ваше точно знакомо?
The German drank his beer, sucking and licking his moustache, and impatiently waited for the housekeeper to go away. Немец пил пиво, обсасывая и облизывая усы, и нетерпеливо ожидал, когда уйдет экономка.
But she, having put down her glass and thanked him, said: Но она, поставив свой стакан и поблагодарив, сказала:
"Let me get the money coming from you, mister. - Позвольте, господин, получить с вас деньги.
As much as is coming for the beer and the time. За пиво, сколько следует, и за время.
That's both better for you and more convenient for us." Это и для вас лучше и для нас удобнее.
The demand for the money went against the grain of the teacher, because it completely destroyed the sentimental part of his intentions. Требование денег покоробило учителя, потому что совершенно разрушало сентиментальную часть его намерений.
He became angry: Он рассердился:
"What sort of boorishness is this, anyway! - Что это, в самом деле, за хамство!
It doesn't look as if I were preparing to run away from here. Кажется, я бежать не собираюсь отсюда.
And besides, can't you discriminate between people at all? И потом разве вы не умеете разбирать людей?
You can see that a man of respectability, in a uniform, has come to you, and not some tramp. Видите, что к вам пришел человек порядочный, в форме, а не какой-нибудь босяк.
What sort of importunity is this!" Что за назойливость такая!
The housekeeper gave in a little. Экономка немного сдалась.
"Now, don't get offended, mister. - Да вы не обижайтесь, господин.
Of course, you'll pay the young lady yourself for the visit. Конечно, за визит вы сами барышне отдадите.
I don't think you will do her any wrong, she's a fine girl among us. Я думаю, не обидите, она у нас девочка славная.
But I must trouble you to pay for the beer and lemonade. А уж за пиво и лимонад потрудитесь заплатить.
I, too, have to give an account to the proprietress. Мне тоже хозяйке надо отчет отдавать.
Two bottles at fifty is a rouble and the lemonade thirty- a rouble thirty." Две бутылки пива, по пятидесяти - рубль и лимонад тридцать рубль тридцать.
"Good Lord, a bottle of beer fifty kopecks!" the German waxed indignant. "Why, I will get it in any beer-shop for twelve kopecks." -Господи, бутылка пива пятьдесят копеек!-возмутился немец. - Да я в любой портерной достану его за двенадцать копеек.
"Well, then, go to a beer-shop if it's cheaper there," Zociya became offended. "But if you've come to a respectable establishment, the regular price is half a rouble. - Ну и идите в портерную, если там дешевле, -обиделась Зося. - А если вы пришли в приличное заведение, то это уже казенная цена - полтинник.
We don't take anything extra. Мы ничего лишнего не берем.
There, that's better. Вот так-то лучше.
Twenty kopecks change coming to you?" Двадцать копеек вам сдачи?
"Yes, change, without fail," firmly emphasized the German teacher. "And I would request of you that nobody else should enter." - Да, непременно сдачи, - твердо подчеркнул учитель. - И прошу вас, чтобы больше никто не входил.
"No, no, no, what are you saying," Zociya began to bustle near the door. "Dispose yourself as you please, to your heart's content. - Нет, нет, нет, что вы, - засуетилась около двери Зося. - Располагайтесь, как вам будет угодно, в полное свое удовольствие.
A pleasant appetite to you." Приятного вам аппетита.
Manka locked the door on a hook after her and sat down on the German's knee, embracing him with her bare arm. Манька заперла за нею дверь на крючок и села немцу на одно колено, обняв его голой рукой.
"Are you here long?" he asked, sipping his beer. -Ты давно здесь? - спросил он, прихлебывая пиво.
He felt dimly that that imitation of love which must immediately take place demanded some sort of psychic propinquity, a more intimate acquaintance, and on that account, despite his impatience, began the usual conversation, which is carried on by almost all men- when alone with prostitutes, and which compels the latter to lie almost mechanically, to lie without mortification, enthusiasm or malice, according to a single, very ancient stencil. Он чувствовал смутно, что то подражание любви, которое сейчас должно произойти, требует какого-то душевного сближения, более интимного знакомства, и поэтому, несмотря на свое нетерпение, начал обычный разговор, который ведется почти всеми мужчинами наедине с проститутками и который заставляет их лгать почти механически, лгать без огорчения, увлечения Или злобы, по одному престарому трафарету.
"Not long, only the third month." - Недавно, всего третий месяц.
"And how old are you?" - А сколько тебе лет?
"Sixteen," fibbed Little Manka, taking five years off her age. - Шестнадцать, - соврала Маленькая Манька, убавив себе пять лет.
"O, such a young one!" the German wondered, and began, bending down and grunting, to take off his boots. "Then how did you get here?" - О, такая молоденькая! - удивился немец и стал, нагнувшись и кряхтя, снимать сапоги. - Как же ты сюда попала?
"Well, a certain officer deprived me of my innocence there... near his birthplace. - А меня один офицер лишил невинности там... у себя на родине.
And it's terrible how strict my mamma is. А мамаша у меня ужас какая строгая.
If she was to find out, she'd strangle me with her own hands. Если бы она узнала, она бы меня собственными руками задушила.
Well, so then I ran away from home and got in here... Ну вот я и убежала из дому и поступила сюда...
"And did you love that same officer, the one who was the first one, now?" - А офицера-то ты любила, который первый-то?
"If I hadn't loved him, I wouldn't have gone to him. - Коли не любила бы, то не пошла бы к нему.
He promised to marry me, the scoundrel, but then managed to get what he was after, and abandoned me." Он, подлец, жениться обещал, а потом добился, чего ему нужно, и бросил.
"Well, and were you ashamed the first time?" - Что же, тебе стыдно было в первый раз?
"Of course, you'd be ashamed... How do you like it, daddy, with light or without light? -Конечно, что стыдно... Ты как, папашка, любишь со светом или без света?
I'll turn, down the lantern a little. Я фонарь немножко притушу.
All right?" Хорошо?
"Well, and aren't you bored here? - А что же, ты здесь не скучаешь?
What do they call you?" Как тебя зовут?
"Manya. - Маней.
To be sure I'm bored. Понятно, что скучаю.
What sort of a life is ours!" Какая наша жизнь!
The German kissed her hard on her lips and again asked: Немец поцеловал ее крепко в губы и опять спросил:
"And do you love the men? - А мужчин ты любишь?
Are there men who please you? Бывают мужчины, которые тебе приятны?
Who afford you pleasure?" Доставляют удовольствие?
"How shouldn't there be?" Manka started laughing. "I love the ones like you especially, such nice little fatties." - Как не бывать, - засмеялась Манька. - Я особенно люблю вот таких, как ты, симпатичных, толстеньких.
"You love them? - Любишь?
Eh? А?
Why do you love them?" Отчего любишь?
"Oh, I love them just so. - Да уж так люблю.
You're nice, too." Вы тоже симпатичный.
The German meditated for a few seconds, pensively sipping away at his beer. Немец соображал несколько секунд, задумчиво отхлебывая пиво.
Then he said that which every man tells a prostitute in these moments preceding the casual possession of her body: Потом сказал то, что почти каждый мужчина говорит проститутке в эти минуты, предшествующие случайному обладанию ее телом:
"Do you know, Marichen, you also please me very much. - Ты знаешь, Марихен, ты мне тоже очень нравишься.
I would willingly take you and set you up." Я бы охотно взял тебя на содержание.
"You're married," the girl objected, touching his ring. - Вы женат, - возразила она, притрогиваясь к его кольцу.
"Yes, but, you understand, I don't live with my wife; she isn't well, she can't fulfill her conjugal duties." - Да, но, понимаешь, я не живу с женой, она нездорова, не может исполнять супружеских обязанностей.
"The poor thing! - Бедная!
If she were to find out where you go, daddy, she would cry for sure." Если бы она узнала, куда ты, папашка, ходишь, она бы, наверно, плакала.
"Let's drop that. - Оставим это.
So, you know, Mary, I am always looking out for such a girl as you for myself, so modest and pretty. Так знаешь. Мари, я себе все время ищу вот такую девочку, как ты, такую скромную и хорошенькую.
I am a man of means, I would find a flat with board for you, with fuel and light. Я человек состоятельный, я бы тебе нашел квартиру со столом, с отоплением, с освещением.
And forty roubles a month pin money. И на булавки сорок рублей в месяц.
Would you go?" Ты бы пошла?
"Why not go- I'd go." - Отчего не пойти, пошла бы.
He kissed her violently, but a secret apprehension glided swiftly through his cowardly heart. Он поцеловал ее взасос, но тайное опасение быстро проскользнуло в его трусливом сердце.
"But are you healthy?" he asked in an inimical, quavering voice. - А ты здорова? - спросил он враждебным, вздрагивающим колосом.
"Why, yes, I am healthy. - Ну да, здорова.
There's a doctor's inspection every Saturday in our place." У нас каждую субботу докторский осмотр.
After five minutes she went away from him, as she walked putting away in her stocking the earned money, on which, as on the first handsel, she had first spat, after a superstitious custom. Через пять минут она ушла от него, пряча на ходу в чулок заработанные деньги, на которые, как на первый почин, она предварительно поплевала, по суеверному обычаю.
There had been no further speech either about maintenance or natural liking. Ни о содержании, ни о симпатичности не было больше речи.
The German was left unsatisfied with the frigidity of Manka and ordered the housekeeper to be summoned to him. Немец остался недоволен холодностью Маньки и велел позвать к себе экономку.
"Housekeeper dear, my husband demands your presence!" said Manya, coming into the drawing room and fixing her hair before a mirror. - Экономочка, вас мой муж к себе требует! -сказала Маня, войдя в залу и поправляя волосы перед зеркалом.
Zociya went away, then returned afterwards and called Pasha out into the corridor. Зося ушла, потом вернулась и вызвала в коридор Пашу.
Later she came back into the drawing room, but alone. Потом вернулась в залу уже одна.
"How is it, Manka, that you haven't pleased your cavalier?" she asked with laughter. "He complains about you: - Ты что это, Манька Маленькая, не угодила своему кавалеру? - спросила она со смехом. -Жалуется на тебя:
'This,' he says, 'is no woman, but some log of wood, a piece of ice.' "Это, говорит, не женщина, а бревно какое-то деревянное, кусок лёду".
I sent him Pashka." Я ему Пашку послала.
"Eh, what a disgusting man!" Manka puckered up her face and spat aside. "Butts in with his conversations. - Э, противный какой! - сморщилась Манька и отплюнулась. - Лезет с разговорами.
Asks: 'Do you feel when I kiss you? Спрашивает: ты чувствуешь, когда я тебя целую?
Do you feel a pleasant excitement?' Чувствуешь приятное волнение?
An old hound. 'I'll take you,' he says, 'and set you up!'" Старый пес. На содержание, говорит, возьму.
"They all say that," remarked Zoe indifferently. - Все они это говорят, - заметила равнодушно Зоя.
But Jennie, who since morning has been in an evil mood, suddenly flared up. Но Женя, которая с утра была в злом настроении, вдруг вспыхнула.
"Oh, the sneak, the big, miserable sneak that he is!" she exclaimed, turning red and energetically putting her hands to her sides. "Why, I would take him, the old, dirty little beast, by the ear, then lead him up to the mirror and show him his disgusting snout. - Ах он, хам этакий, хамло несчастное! -воскликнула она, покраснев и энергично упершись руками в бока. - Да я бы взяла его, поганца старого, за ухо, да подвела бы к зеркалу и показала бы ему его гнусную морду.
What? Что?
Good-looking, aren't you? Хорош?
And how much better you'll be when the spit will be running out of your mouth, and you'll cross your eyes, and begin to choke and rattle in the throat, and to snort right in the face of the woman. А как ты еще будешь лучше, когда у тебя слюни изо рта потекут, и глаза перекосишь, и начнешь ты захлебываться и хрипеть, и сопеть прямо женщине в лицо.
And for your damned rouble you want me to go all to pieces before you like a pancake, and that from your nasty love my eyes should pop out onto my forehead? И ты хочешь за свой проклятый рубль, чтобы я перед тобой в лепешку растрепалась и чтобы от твоей мерзкой любви у меня глаза на лоб полезли?
Why, hit him in the snout, the skunk, in the snout! Да по морде бы его, подлеца, по морде!
Until there's blood!" До крови!
"O, Jennie! - О, Женя!
Stop it now! Перестань же!
Pfui!" the susceptible Emma Edwardovna, made indignant by her tone, stopped her. Пфуй! - остановила ее возмущенная ее грубым тоном щепетильная Эмма Эдуардовна.
"I won't stop!" she cut her short abruptly. - Не перестану! - резко оборвала она.
But she grew quiet by herself and wrathfully walked away with distending nostrils and with fire in the darkened, handsome eyes. Но сама замолчала и гневно отошла прочь с раздувающимися ноздрями и с огнем в потемневших красивых глазах.
Chapter 7 VII
Little by little the drawing room was filling. Зал понемногу наполнялся.
There came Roly-Poly, long known to all Yama- a tall, thin, red-nosed, gray old man, in the uniform of a forest ranger, in high boots, with a wooden yard-stick always sticking out of his side-pocket. Пришел давно знакомый всей Яме Ванька-Встанька - высокий, худой, красноносый седой старик, в форме лесного кондуктора, в высоких сапогах, с деревянным аршином, всегда торчащим из бокового кармана.
He passed whole days and evenings as a habitue of the billiard parlor in the tavern, always half-tipsy, shedding his little jokes, jingles and little sayings, acting familiarly with the porters, with the housekeepers and the girls. Целые дни и вечера проводил он завсегдатаем в бильярдной при трактире, вечно вполпьяна, рассыпая свои шуточки, рифмы и приговорочки, фамильярничая со швейцаром, с экономками и девушками.
In the houses everybody from the proprietress to the chamber-maids- treated him with a bit of derision-careless, a trifle contemptuous, but without malice. В домах к нему относились все - от хозяйки до горничных - с небрежной, немного презрительной, но без злобы, насмешечкой.
At times he was even not without use: he could transmit notes from the girls to their lovers, and run over to the market or to the drug-store. Иногда он бывал и не без пользы: передавал записочки от девиц их любовникам, мог сбегать на рынок или в аптеку.
Not infrequently, thanks to his loosely hung tongue and long extinguished self respect, he would worm himself into a gathering of strangers and increase their expenditures, nor did he carry elsewhere the money gotten as "loans" on such occasions, but spent it right here for women- unless, indeed, he left himself some change for cigarettes. Нередко благодаря своему развязно привешенному языку и давно угасшему самолюбию втирался в чужую компанию и увеличивал ее расходы, а деньги, взятые при этом взаймы, он не уносил на сторону, а тут же тратил на женщин разве-разве оставлял себе мелочь на папиросы.
And, out of habit, he was good-naturedly tolerated. И его добродушно, по привычке, терпели.
"And here's Roly-Poly arrived," announced Niura, when he, having already managed to shake hands amicably with Simeon the porter, stopped in the doorway of the drawing room, lanky, in a uniform cap knocked at a brave slant over one side of his head. "Well, now, Roly-Poly, fire away!" - Вот и Ванька-Встанька пришел, - доложила Нюра, когда он, уже успев поздороваться дружески за ручку со швейцаром Симеоном, остановился в дверях залы, длинный, в форменной фуражке, лихо сбитой набекрень. -Ну-ка, Ванька-Встанька, валяй!
"I have the honour to present myself," Roly-Poly immediately commenced to grimace, putting his hand up to his brim in military fashion, "a right honourable privy frequenter of the local agreeable establishments, Prince Bottlekin, Count Liquorkin, Baron Whoatinkevich-Giddapkovski- Mister Beethoven! - Имею честь представиться, - тотчас же закривлялся Ванька-Встанька, по-военному прикладывая руку к козырьку, - тайный почетный посетитель местных благоугодных заведений, князь Бутылкин, граф Наливкин, барон Тпрутинкевич-Фьютинковский. Г осподину Бетховену!
Mister Chopin!" he greeted the musicians. "Play me something from the opera The Brave and Charming General Anisimov, or, A Hubbub in the Coolidor. Господину Шопену! - поздоровался он с музыкантами. - Сыграйте мне что-нибудь из оперы "Храбрый и славный генерал Анисимов, или Суматоха в колидоре".
My regards to the little political economist Zociya.[5] A-ha! Политической экономочке Зосе мое почтение. А-га!
Then you kiss only at Easter? Только на пасху целуетесь?
We shall write that down. Запишем-с.
Ooh-you, my Tomalachka, my pitty-itty tootsicums!" У-ти, моя Тамалочка, мусисюпинькая ти моя!
And so with jests and with pinches he went the round of all the girls and at last sat down alongside of the fat Katie, who put her fat leg upon his, leant with her elbow upon her knee, while upon the palm she laid her chin, and began to watch indifferently and closely the surveyor rolling a cigarette for himself. Так, с шутками и со щипками, он обошел всех девиц и, наконец, уселся рядом с толстой Катей, которая положила ему на ногу свою толстую ногу, оперлась о свое колено локтем, а на ладонь положила подбородок и равнодушно и пристально стала смотреть, как землемер крутил себе папиросу.
"And how is it that you don't ever get tired of it, Roly-Poly? - И как тебе не надоест, Ванька-Встанька?
You're forever rolling a coffin nail." Всегда ты вертишь свою козью ногу.
Roly-Poly at once commenced to move his eye-brows and the skin of his scalp and began to speak in verse: Ванька-Встанька сейчас же задвигал бровями и кожей черепа и заговорил стихами:
"Dear cigarette, my secret mate, How can I help loving thee? Папироска, друг мой тайный, □ □ Как тебя мне не любить?
Not through mere whim, prompted by fate, All have started smoking thee." Не по прихоти случайной □ □ Стали все тебя курить.
"Why, Roly-Poly, but you are going to croak soon," said Kitty indifferently. - Ванька-Встанька, а ведь ты скоро подохнешь, -сказала равнодушно Катька.
"And a very simple matter, that." - И очень просто.
"Roly-Poly, say something still funnier, in verse," begged Verka. - Ванька-Встанька, скажи еще что-нибудь посмешнее стихами, - просила Верка.
And at once, obediently, having placed himself in a funny pose, he began to declaim: И он сейчас же, послушно, встав в смешную позу, начал декламировать:
"Many stars are in the bright sky, But to count them there's no way. Yes, the wind whispers there can be, But there really is no way. Много звезд на небе ясном, □ □Но их счесть никак нельзя, □ □Ветер шепчет, будто можно, □ □А совсем никак нельзя.
Blossoming now are burdocks, Now sing out the birds called cocks." Расцветают лопухи, □□Поют птицы петухи.
Playing the tom-fool in this manner, Roly-Poly would sit whole evenings and nights through in the drawing rooms of the establishments. Балагуря таким образом, Ванька-Встанька просиживал в залах заведения целые вечера и ночи.
And through some strange psychic fellow feeling the girls counted him almost as one of their own; occasionally rendered him little temporary services and even bought him beer and vodka at their expense. И по какому-то странному душевному сочувствию девицы считали его почти своим; иногда оказывали ему маленькие временные услуги и даже покупали ему на свой счет пиво и водку.
Some time after Roly-Poly a large company of hairdressers, who were that day free from work, tumbled in. Через некоторое время после Ваньки-Встаньки ввалилась большая компания парикмахеров, которые в этот день были свободны от работ.
They were noisy, gay, but even here, in a brothel, did not cease their petty reckonings and conversations about closed and open theatrical benefits, about the bosses, about the wives of the bosses. Они были шумны, веселы, но даже и здесь, в публичном доме, не прекращали своих мелочных счетов и разговоров об открытых и закрытых бенефисах, о хозяевах, о женах хозяев.
All these were people corrupt to a sufficient degree, liars, with great hopes for the future- such as, for example, entering the service of some countess as a kept lover. Все это были люди в достаточной степени развращенные, лгуны, с большими надеждами на будущее, вроде, например, поступления на содержание к какой-нибудь графине.
They wanted to utilize to the widest possible extent their rather hard-earned money, and on that account decided to make a review of absolutely all the houses of Yama; only Treppel's they could not resolve to enter, as that was too swell for them. Они хотели как можно шире использовать свой довольно тяжелый заработок и потому решили сделать ревизию положительно во всех домах Ямы, только к Треппелю не решились зайти, так как там было слишком для них шикарно.
But at Anna Markovna's they at once ordered a quadrille and danced it, especially the fifth figure, where the gents execute a solo, perfectly, like real Parisians, even putting their thumbs in the arm holes of their vests. Но у Анны Марковны они сейчас же заказали себе кадриль и плясали ее, особенно пятую фигуру, где кавалеры выделывают соло, совершенно как настоящие парижане, даже заложив большие пальцы в проймы жилетов.
But they did not want to remain with the girls; instead, they promised to come later, when they had wound up the complete review of the brothels. Но остаться с девицами они не захотели, а обещали прийти потом, когда закончат всю ревизию публичных домов.
And there also came and went government clerks of some sort; crisp young people in patent leather boots; several students; several officers, who were horribly afraid of losing their dignity in the eyes of the proprietress and the guests of the brothel. И еще приходили и уходили какие-то чиновники, курчавые молодые люди в лакированных сапогах, несколько студентов, несколько офицеров, которые страшно боялись уронить свое достоинство в глазах владетельницы и гостей публичного дома.
Little by little in the drawing room was created such a noisy, fumy setting that no one there any longer felt ill at ease. Понемногу в зале создалась такая шумная, чадная обстановка, что никто уже там не чувствовал неловкости.
There came a steady visitor, the lover of Sonka the Rudder, who came almost every day and sat whole hours through near his beloved, gazed upon her with languishing oriental eyes, sighed, grew faint and created scenes for her because she lives in a brothel, because she sins against the Sabbath, because she eats meat not prepared in the orthodox Hebrew manner, and because she has strayed from the family and the great Hebrew church. Пришел постоянный гость, любовник Соньки Руль, который приходил почти ежедневно и целыми часами сидел около своей возлюбленной, глядел на нее томными восточными глазами, вздыхал, млел и делал ей сцены за то, что она живет в публичном доме, что грешит против субботы, что ест трефное мясо и что отбилась от семьи и великой еврейской церкви.
As a usual thing- and this happened often- Zociya the housekeeper would walk up to him under cover of the hubbub and would say, twisting her lips: По обыкновению, - а это часто случалось, -экономка Зося подходила к нему под шумок и говорило кривя губы:
"Well, what are you sitting there for mister? - Ну, что вы так сидите, господин?
Warming your behind? Зад себе греете?
You might go and pass the time with the young lady." Шли бы заниматься с девочкой.
Both of them, the Jew and the Jewess, were by birth from Homel, and must have been created by God himself for a tender, passionate, mutual love; but many circumstances- as, for example, the pogrom which took place in their town, impoverishment, a complete confusion, fright- had for a time parted them. Оба они, еврей и еврейка, были родом из Гомеля и, должно быть, были созданы самим богом для нежной, страстной, взаимной любви, но многие обстоятельства, как, например, погром, происшедший в их городе, обеднение, полная растерянность, испуг, на время разлучили их.
However, love was so great that the junior drug clerk Neiman, with great difficulty, efforts, and humiliations, contrived to find for himself the place of a junior in one of the local pharmacies, and had searched out the girl he loved. Однако любовь была настолько велика, что аптекарский ученик Нейман с большим трудом, усилиями я унижениями сумел найти себе место ученика в одной из местных аптек и разыскал любимую девушку.
He was a real, orthodox Hebrew, almost fanatical. Он был настоящим правоверным, почти фанатическим евреем.
He knew that Sonka had been sold by her very mother to one of the buyers-up of live merchandise, knew many humiliating, hideous particulars of how she had been resold from hand to hand, and his pious, fastidious, truly Hebraic soul writhed and shuddered at these thoughts, but nevertheless love was above all. Он знал, что Сонька была продана одному из скупщиков живого товара ее же матерью, знал много унизительных, безобразных подробностей о том, как ее перепродавали из рук в руки, и его набожная, брезгливая, истинно еврейская душа корчилась и содрогалась при этих мыслях, но тем не менее любовь была выше всего.
And every evening he would appear in the drawing room of Anna Markovna. И каждый вечер он появлялся в зале Анны Марковны.
If he was successful, at an enormous deprivation, in cutting out of his beggarly income some chance rouble, he would take Sonka into her room, but this was not at all a joy either for him or for her: after a momentary happiness- the physical possession of each other- they cried, reproached each other, quarreled with characteristic Hebraic, theatrical gestures, and always after these visits Sonka the Rudder would return into the drawing room with swollen, reddened eyelids. Если ему удавалось с громадным лишением вырезать из своего нищенского дохода какой-нибудь случайный рубль, он брал Соньку в ее комнату, но это вовсе не бывало радостью ни для него, ни для нее: после мгновенного счастья -физического обладания друг другом - они плакали, укоряли друг друга, ссорились с характерными еврейскими театральными жестами, и всегда после этих визитов Сонька Руль возвращалась в залу с набрякшими, покрасневшими веками глаз.
But most frequently of all he had no money, and would sit whole evenings through near his mistress, patiently and jealously awaiting her when Sonka through chance was taken by some guest. Но чаще всего у него не было денег, и он просиживал около своей любовницы целыми вечерами, терпеливо и ревниво дожидаясь ее, когда Соньку случайно брал гость.
And when she would return and sit down beside him, he would, without being perceived, overwhelm her with reproaches, trying not to turn the general attention upon himself and without turning his head in her direction. И когда она возвращалась обратно и садилась с ним рядом, то он незаметно, стараясь не обращать на себя общего внимания и не поворачивая головы в ее сторону, все время осыпал ее упреками.
And in her splendid, humid, Hebraic eyes during these conversations there was always a martyr-like but meek expression. И в ее прекрасных, влажных, еврейских глазах всегда во время этих разговоров было мученическое, но кроткое выражение.
There arrived a large company of Germans, employed in an optical shop; there also arrived a party of clerks from the fish and gastronomical store of Kereshkovsky, and two young people very well known in the Yamas- both bald, with sparse, soft, delicate hairs around the bald spots: Nicky the Book-keeper and Mishka the Singer- so were they both called in the houses. Приехала большая компания немцев, служащих в оптическом магазине, приехала партия приказчиков из рыбного и гастрономического магазина Керешковского, приехали двое очень известных на Ямках молодых людей, - оба лысые, с редкими, мягкими, нежными волосами вокруг лысин - Колька-бухгалтер и Мишка-певец, так называли в домах их обоих.
They also were met very cordially, just like Karl Karlovich of the optical shop and Volodka of the fish store- with raptures, cries and kisses, flattering to their self-esteem. Их так же, как Карла Карловича из оптического магазина и Володьку из рыбного, встречали очень радушно, с восторгами, криками и поцелуями, льстя их самолюбию.
The spry Niurka would jump out into the foyer, and, having informed herself as to who had come, would report excitedly, after her wont: Шустрая Нюрка выскакивала в переднюю и, осведомившись, кто пришел, докладывала возбужденно, по своему обыкновению:
"Jennka, your husband has come!" - Женька, твой муж пришел!
Or: или:
"Little Manka, your lover has come!" - Манька Маленькая, твой любовник пришел!
And Mishka the Singer, who was no singer at all, but the owner of a drug warehouse, at once, upon entering, sang out in a vibrating, quavering, goatish voice: И Мишка-певец, который вовсе не был певцом, а владельцем аптекарского склада, сейчас же, как вошел, запел вибрирующим, пресекающимся, козлиным голосом:
"They fe-e-e-l the tru-u-u-u-uth! Чу-у-уют пра-а-а-а-авду!
Come thou daw-aw-aw-aw-ning... " Ты ж заря-я-я-я...
which he perpetrated at every visit of his to Anna Markovna. что он проделывал в каждое свое посещение Анны Марковны.
Almost incessantly they played the quadrille, waltz, polka, and danced. Почти беспрерывно играли кадриль, вальс, польку и танцевали.
There also arrived Senka- the lover of Tamara- but, contrary to his wont, he did not put on airs, did not go in for "ruination," did not order a funeral march from Isaiah Savvich, and did not treat the girls to chocolate ... For some reason he was gloomy, limped on his right leg, and sought to attract as little attention as possible- probably his professional affairs were at this time in a bad way. Приехал и Сенька - любовник Тамары - но, против обыкновения, он не важничал, "не разорялся", не заказывал Исай Саввичу траурного марша и не угощал шоколадом девиц... Почему-то он был сумрачен, хромал на правую ногу и старался как можно меньше обращать на себя внимание: должно быть, его профессиональные дела находились в это время в плохом обороте.
With a single motion of his head, while walking, he called Tamara out of the drawing room and vanished with her into her room. Он одним движением головы, на ходу, вызвал Тамару из зала и исчез с ней в ее комнате.
And there also arrived Egmont-Lavretzki the actor, clean-shaven, tall, resembling a court flunky with his vulgar and insolently contemptuous face. Приехал также и актер Эгмонт-Лаврецкий, бритый, высокий, похожий на придворного лакея своим вульгарным и нагло-презрительным лицом.
The clerks from the gastronomical store danced with all the ardour of youth and with all the decorum recommended by Herman Hoppe, the self-instructor of good manners. Приказчики из гастрономического магазина танцевали со всем усердием молодости и со всей чинностью, которую рекомендует самоучитель хороших нравов Германа Гоппе.
In this regard the girls also responded to their intentions. В этом смысле и девицы отвечали их намерениям.
Both with these and with the others it was accounted especially decorous and well-bred to dance as rigidly as possible, keeping the arms hanging down, while the heads were raised high and inclined to one side with a certain proud, and, at the same time, tired and enervated air. У тех и у других считалось особенно приличным и светским танцевать как можно неподвижнее, держа руки опущенными вниз и головы поднятыми вверх и склоненными, с некоторым гордым и в то же время утомленным и расслабленным видом.
In the intermissions, between the figures of the dance, it was necessary to fan one's self with a handkerchief, with a bored and negligent air... In a word, they all made believe that they belonged to the choicest society, and that if they do dance, they only do it out of condescension, as a little comradely turn. В антрактах, между фигурами, нужно было со скучающим и небрежным видом обмахиваться платками... Словом, все они делали вид, будто принадлежат к самому изысканному обществу, и если танцуют, то делают это, только снисходя до маленькой товарищеской услуги.
But still they danced so ardently that the perspiration rolled down in streams from the clerks of Kereshkovsky. Но все-таки танцевали так усердно, что с приказчиков Керешковского пот катился ручьями.
Two or three rows had already happened in different houses. Случилось уже два-три скандала в разных домах.
Some man, all in blood, whose face in the pale light of the moon's crescent seemed black from the blood, was running around in the street, cursing, and, without paying the least attention to his wounds, was searching for his cap which had been lost in the brawl. Какой-то человек, весь окровавленный, у которого лицо, при бледном свете лунного серпа, казалось от крови черным, бегал по улице, ругался и, нисколько не обращая внимания на свои раны, искал шапку, потерянную в драке.
On Little Yamskaya some government scribes had had a fight with a ship's company. На Малой Ямской подрались штабные писаря с матросской командой.
The tired pianists and musicians played as in a delirium, in a doze, through mechanical habit. Усталые таперы и музыканты играли как в бреду, сквозь сон, по механической привычке.
This was towards the waning of the night. Это было на исходе ночи.
Altogether unexpectedly, seven students, a sub-professor, and a local reporter walked into the establishment of Anna Markovna. Совершенно неожиданно в заведение Анны Марковны вошло семеро студентов, приват-доцент и местный репортер.
Chapter 8 VIII
They had all, except the reporter, passed the whole day together, from the very morning, celebrating May Day with some young women of their acquaintance. Все они, кроме репортера, провели целый день, с самого утра, вместе, справляя маевку со знакомыми барышнями.
They had rowed in boats on the Dnieper, had cooked field porridge on the other side of the river, in the thick, bitter-smelling underbrush; had bathed- men and women by turns- in the rapid, warm water; had drunk home-made spiced brandy, sung sonorous songs of Little Russia, and had returned to town only late in the evening, when the dark, broad, running river so eerily and merrily plashed against the sides of their boats, playing with the reflections of the stars, the silvery shimmering paths of the electric lamps, and the bowing lights of the can-buoys. Катались на лодках по Днепру, варили на той стороне реки, в густом горько-пахучем лозняке, полевую кашу, купались мужчины и женщины поочередно - в быстрой теплой воде, пили домашнюю запеканку, пели звучные малороссийские песни и вернулись в город только поздним вечером, когда темная бегучая широкая река так жутко и весело плескалась о борта их лодок, играя отражениями звезд, серебряными зыбкими дорожками от электрических фонарей и кланяющимися огнями баканов.
And when they had stepped out on the shore, the palms of each burned from the oars, the muscles of the arms and legs ached pleasantly, and suffusing the whole body was a blissful, healthy fatigue. И когда вышли на берег, то у каждого горели ладони от весел, приятно ныли мускулы рук и ног, и во всем теле была блаженная бодрая усталость.
Then they had escorted the young women to their homes and at the garden-gates and entrances had taken leave of them long and cordially, with laughter and with such swinging hand-shakes as if they were working the lever of a pump. Потом они проводили барышень по домам и у калиток и подъездов прощались с ними долго и сердечно со смехом и такими размашистыми рукопожатиями, как будто бы действовали рычагом насоса.
The whole day had passed in gaiety and noise, even a trifle clamorously, and just the least wee bit tiresomely, but with youth-like continence; without intoxication, and, which happens especially rarely, without the least shadow of mutual affronts, or jealousy, or unvoiced mortifications. Весь день прошел весело и шумно, даже немного крикливо и чуть-чуть утомительно, но по-юношески целомудренно, не пьяно и, что особенно редко случается, без малейшей тени взаимных обид или ревности, или невысказанных огорчений.
Of course, such a benign mood had been helped by the sun, the fresh river breeze, the sweet exhalations of the grasses and the water, the joyous sensation of the strength and alertness of one's body while bathing and rowing, and the restraining influence of the clever, kind, pure and handsome girls from families they were acquainted with. Конечно, такому благодушному настроению помогало солнце, свежий речной ветерок, сладкие дыхания трав и воды, радостное ощущение крепости и ловкости собственного тела при купании и гребле и сдерживающее влияние умных, ласковых, чистых и красивых девушек из знакомых семейств.
But, almost without the knowledge of their consciousness, their sensuousness- not imagination, but the simple, healthy, instinctive sensuousness of young playful males- kindled from chance encounters of their hands with feminine hands and from comradely obliging embraces, when the occasion arose to help the young ladies enter a boat or jump out on shore; from the tender odour of maiden apparel, warmed by the sun; from the feminine cries of coquettish fright on the river; from the sight of feminine figures, negligently half-reclining with a na?ve immodesty on the green grass around the samovar- from all these innocent liberties, which are so usual and unavoidable on picnics, country outings and river excursions, when within man, in the infinite depth of his soul, secretly awakens from the care-free contact with earth, grasses, water and sun, the beast-ancient, splendid, free, but disfigured and intimidated of men. Но, почти помимо их сознания, их чувственность - не воображение, а простая, здоровая, инстинктивная чувственность молодых игривых самцов - зажигалась от Нечаянных встреч их рук с женскими руками и от товарищеских услужливых объятий, когда приходилось помогать барышням входить в лодку или выскакивать на берег, от нежного запаха девичьих одежд, разогретых солнцем, от женских кокетливо-испуганных криков на реке, от зрелища женских фигур, небрежно полулежащих с наивной нескромностью в зеленой траве, вокруг самовара, от всех этих невинных вольностей, которые так обычны и неизбежны на пикниках, загородных прогулках и речных катаниях, когда в человеке, в бесконечной глубине его души, тайно пробуждается от беспечного соприкосновения с землей, травами, водой и солнцем древний, прекрасный, свободный, но обезображенный и напуганный людьми зверь.
And for that reason, at two o'clock in the night, when the sparrows, a cozy students' restaurant, had barely closed, and all the eight, excited by alcohol and the plentiful food, had come out of the smoky, fumy underground place into the street, into the sweet, disquieting darkness of the night, with its beckoning fires in the sky and on the earth, with its warm, heady air, from which the nostrils dilate avidly, with its aromas, gliding from unseen gardens and flower-beds,- the head of each one of them was aflame and the heart quietly and languishingly yearning from vague desires. И потому в два часа ночи, едва только закрылся уютный студенческий ресторан "Воробьи" и все восьмеро, возбужденные алкоголем и обильной пищей, вышли из прокуренного, чадного подземелья наверх, на улицу, в сладостную, тревожную темноту ночи, с ее манящими огнями на небе и на земле, с ее теплым, хмельным воздухом, от которого жадно расширяются ноздри, с ее ароматами, скользившими из невидимых садов и цветников, то у каждого из них пылала голова и сердце тихо и томно таяло от неясных желаний.
It was joyous and arrogant to sense after the rest the new, fresh strength in all the sinews, the deep breathing of the lungs, the red, resilient blood in the veins, the supple obedience of all the members. Весело и гордо было ощущать после отдыха новую, свежую силу во всех мышцах, глубокое дыхание легких, красную упругую кровь в жилах, гибкую послушность всех членов.
And- without words, without thoughts, without consciousness- one was drawn on this night to be running without raiment in the somnolent forest, to be sniffing hurriedly the tracks of some one's feet on the dewy grass, with a loud call to be summoning a female unto one's self. И - без слов, без мыслей, без сознания - влекло в эту ночь бежать без одежд по сонному лесу, обнюхивать торопливо следы чьих-то ног в росистой траве, громким кличем призывать к себе самку.
But to separate was now very difficult. Но расстаться было теперь очень трудно.
The whole day, passed together, had shaken them into an accustomed, tenacious herd. Целый день, проведенный вместе, сбил всех в привычное, цепкое стадо.
It seemed that if even one were to go away from the company, a certain attained equilibrium would be disturbed and could not be restored afterwards. Казалось, что если хоть один уйдет из компании, то нарушится какое-то наладившееся равновесие, которое потом невозможно будет восстановить.
And so they dallied and stamped upon the sidewalk, near the exit of the tavern's underground vault, interfering with the progress of the infrequent passers-by. И потому они медлили и топтались на тротуаре, около выхода из трактирного подземелья, мешая движению редких прохожих.
They discussed hypocritically where else they might go to wind up the night. Обсуждали лицемерно, куда бы еще поехать, чтоб доконать ночь.
It proved to be too far to the Tivoli Garden, and in addition to that one also had to pay for admission tickets, and the prices in the buffet were outrageous, and the program had ended long ago. В сад Тиволи оказывалось очень далеко, да к тому же еще за входные билеты платить, и цены в буфете возмутительные, и программа давно окончилась.
Volodya Pavlov proposed going to him- he had a dozen of beer and a little cognac home. Володя Павлов предлагал ехать к нему: у него есть дома дюжина пива и немного коньяку.
But it seemed a bore to all of them to go in the middle of the night to a family apartment, to enter on tiptoes up the stairs and to talk in whispers all the time. Но всем показалось скучным идти среди ночи на семейную квартиру, входить на цыпочках по лестнице и говорить все время шепотом.
"Tell you what, brethren ... Let's better ride to the girlies, that will be nearer the mark," said peremptorily Lichonin, an old student, a tall, stooping, morose and bearded fellow. -Вот что, брательники... Поедемте-ка лучше к девочкам, это будет вернее, - сказал решительно старый студент Лихонин, высокий, сутуловатый, хмурый и бородатый малый.
By convictions he was an anarchist- theoretic, but by avocation a passionate gambler at billiards, races and cards- a gambler with a very broad, fatalistic sweep. По убеждениям он был анархист-теоретик, а по призванию - страстный игрок на бильярде, на бегах и в карты, - игрок с очень широким, фатальным размахом.
Only the day before he had won a thousand roubles at macao in the Merchants' Club, and this money was still burning a hole in his pockets. Только накануне он выиграл в купеческом клубе около тысячи рублей в макао, и эти деньги еще жгли ему руки.
"And why not? - А что ж?
Right-o!" somebody sustained him. "Let's go, comrades?" И верно, - поддержал кто-то. - Айда, товарищи?!
"Is it worth while? - Стоит ли?
Why, this is an all night affair ... " spoke another with a false prudence and an insincere fatigue. Ведь это на всю ночь заводиловка... - с фальшивым благоразумием и неискренней усталостью отозвался другой.
And a third said through a feigned yawn: А третий сказал сквозь притворный зевок:
"Let's better go home, gentlemen... a-a-a... go bye-bye ... That's enough for to-day." -Поедемте лучше, господа, по домам... а-а-а... спатиньки... Довольно на сегодня.
"You won't work any wonders when you're asleep," Lichonin remarked sneeringly. "Herr professor, are you coming?" - Во сне шубы не сошьешь, - презрительно заметил Лихонин. - Герр профессор, вы едете?
But the sub-professor Yarchenko was obstinate and seemed really angered, although, perhaps, he himself did not know what was lurking within him, in some dark cranny of his soul. Но приват-доцент Ярченко уперся и казался по-настоящему рассерженным, хотя, быть может, он и сам не знал, что пряталось у него в каком-нибудь темном закоулке души
"Leave me in peace, Lichonin. - Оставь меня в покое, Лихонин.
As I see it, gentlemen, this is downright and plain swinishness- that which you are about to do. По-моему, господа, это прямое и явное свинство -то, что вы собираетесь сделать.
We have passed the time so wonderfully, amiably and simply, it seems,- but no, you needs must, like drunken cattle, clamber into a cesspool. Кажется, так чудесно, мило и просто провели время,так нет, вам непременно надо, как пьяным скотам, полезть в помойную яму.
I won't go." Не поеду я.
"Still, if my memory does not play me false," said Lichonin, with calm causticity, "I recollect that no further back than past autumn we with a certain future Mommsen were pouring in some place or other a jug of ice into a pianoforte, delineating a Bouratian god, dancing the belly-dance, and all that sort of thing?" - Однако, если мне не изменяет память, - со спокойной язвительностью сказал Лихонин, -припоминаю, что не далее как прошлой осенью мы с одним будущим Моммсеном лили где-то крюшон со льдом в фортепиано, изображали бурятского бога, плясали танец живота и все такое прочее?..
Lichonin spoke the truth. Лихонин говорил правду.
In his student days, and later, being retained at the university, Yarchenko had led the most wanton and crack-brained life. В свои студенческие годы и позднее, будучи оставленным при университете, Ярченко вел самую шалую и легкомысленную жизнь.
In all the taverns, cabarets, and other places of amusement his small, fat, roundish little figure, his rosy cheeks, puffed out like those of a painted cupid, and the shining, humid kindly eyes were well known, his hurried, spluttering speech and shrill laughter remembered. Во всех трактирах, кафешантанах и других увеселительных местах хорошо знали его маленькую, толстую, кругленькую фигурку, его румяные, отдувшиеся, как у раскрашенного амура, щеки и блестящие, влажные, добрые глаза, помнили его торопливый, захлебывающийся говор и визгливый смех.
His comrades could never fathom where he found the time to employ in study, but nevertheless he went through all examinations and prescribed work with distinction and from the first course the professors had him in view. Товарищи никогда не могли постигнуть, где он находил время для занятий наукой, но тем не менее все экзамены и очередные работы он сдавал отлично и с первого курса был на виду у профессоров.
Now Yarchenko was beginning little by little to quit his former comrades and bottle companions. Теперь Ярченко начинал понемногу отходить от прежних товарищей и собутыльников.
He had just established the indispensable connections with the professorial circle; the reading of lectures in Roman history for the coming year had been offered him, and not infrequently in conversation he would use the expression current among the sub-professors: У него только что завелись необходимые связи с профессорским кругом, на будущий год ему предлагали чтение лекций по римской истории, и нередко в разговоре он уже употреблял ходкое среди приват-доцентов выражение:
"We, the learned ones!" "Мы, ученые!"
The student familiarity, the compulsory companionship, the obligatory participation in all meetings, protests and demonstrations, were becoming disadvantageous to him, embarrassing, and even simply tedious. Студенческая фамильярность, принудительное компанейство, обязательное участие во всех сходках, протестах и демонстрациях становились для него невыгодными, затруднительными и даже просто скучными.
But he knew the value of popularity among the younger element, and for that reason could not decide to sever relations abruptly with his former circle. Но он знал цену популярности среди молодежи и потому не решался круто разорвать с прежним кружком.
Lichonin's words, however, provoked him. Слова Лихонина, однако, задели его.
"Oh, my God, what does it matter what we did when we were youngsters? - Ах, боже мой, мало ли что мы делали, когда были мальчишками?
We stole sugar, soiled our panties, tore the wings off beetles," Yarchenko began to speak, growing heated, and spluttering. "But there is a limit and a mean to all this. Воровали сахар, пачкали штанишки, отрывали жукам крылья, - заговорил Ярченко, горячась и захлебываясь. - Но всему есть предел и мера.
I, gentlemen, do not presume, of course, to give you counsels and to teach you, but one must be consistent. Я вам, господа, не смею, конечно, подавать советов и учить вас, но надо быть последовательными.
We are all agreed that prostitution is one of the greatest calamities of humanity, and are also agreed, that in this evil not the women are guilty, but we, men, because the demand gives birth to the offer. Все мы согласны, что проституция - одно из величайших бедствий человечества, а также согласны, что в этом зле виноваты не женщины, а мы, мужчины, потому что спрос родит предложение.
And therefore if, having drunk a glass of wine too much, I still, notwithstanding my convictions, go to the prostitutes, I am committing a triple vileness: before the unfortunate, foolish woman, whom I subject to the most degrading form of slavery for my filthy rouble; before humanity, because, hiring a public woman for an hour or two for my abominable lust, I through this justify and uphold prostitution; and finally, this is a vileness before one's own conscience and mind. И, стало быть, если, выпив лишнюю рюмку вина, я все-таки, несмотря на свои убеждения, еду к проституткам, то я совершаю тройную подлость: перед несчастной глупой женщиной, которую я подвергаю за свой поганый рубль самой унизительной форме рабства, перед человечеством, потому что, нанимая на час или на два публичную женщину для своей скверной похоти, я этим оправдываю и поддерживаю проституцию, и, наконец, это подлость перед своей собственной совестью и мыслью.
And before logic." И перед логикой.
"Phew-ew!" Lichonin let out a long-drawn whistle and chanted in a thin, dismal voice, nodding in time with his head hanging down to one side: "The philosopher is off on our usual stuff: 'A rope- is a common cord.'" -Фью-ю!- свистнул протяжно Лихонин и проскандировал унылым тоном, кивая в такт опущенной набок головой. - Понес философ наш обычный вздор: веревка вервие простое.
"Of course, there's nothing easier than to play the tom-fool," responded Yarchenko. "But in my opinion there is not in the sorrowful life of Russia a more mournful phenomenon than this lackadaisicalness and vitiation of thought. - Конечно, нет ничего легче, как паясничать, -сухо отозвался Ярченко. - А по-моему, нет в печальной русской жизни более печального явления, чем эта расхлябанность и растленность мысли.
To-day we will say to ourselves: Eh! Сегодня мы скажем себе: "Э!
It's all the same, whether I go to a brothel or whether I do not go, from this one time things will get neither worse nor better. Все равно, поеду я в публичный дом или не поеду - от одного р"за дело не ухудшится, не улучшится".
And after five years we will be saying: Undoubtedly a bribe is a horribly nasty bit of business, but you know- children ... the family ... And just the same way after ten years we, having remained fortuitous Russian liberals, will be sighing about personal freedom and bowing low before worthless scoundrels, whom we despise, and will be cooling our heels in their ante-rooms. А через пять лет мы будем говорить: "Несомненно, взятка - страшная гадость, но, знаете, дети... семья..." И точно так же через десять лет мы, оставшись благополучными русскими либералами, будем вздыхать о свободе личности и кланяться в пояс мерзавцам, которых презираем, и околачиваться у них в передних.
'Because, don't you know,' we will say, tittering, 'when you live with wolves, you must howl like a wolf.' "Потому что, знаете ли, - скажем мы, хихикая, - с волками жить, по-волчьи выть".
By God, it wasn't in vain that some minister called the Russian students future head-clerks!" Ей-богу, недаром какой-то министр назвал русских студентов будущими столоначальниками!
"Or professors," Lichonin put in. - Или профессорами, - вставил Лихонин.
"But most important of all," continued Yarchenko, letting this pointed remark pass by, "most important of all is this, that I have seen all of you to-day on the river and afterwards there ... on the other shore ... with these charming, fine girls. - Но самое главное, - продолжал Ярченко, пропустив мимо ушей эту шпильку, - самое главное то, что я вас всех видел сегодня на реке и потом там... на том берегу... с этими милыми, славными девушками.
How attentive, well-bred, obliging you all were- but scarcely have you taken leave of them, when you are drawn to public women. Какие вы все были внимательные, порядочные, услужливые, но едва только вы простились с ними, вас уже тянет к публичным женщинам.
Let each one of you imagine for a moment, that we all had been visiting his sisters and straight from them had driven to Yama ... What? Пускай каждый из вас представит себе на минутку, что все мы были в гостях у его сестер и прямо от них поехали в Яму... Что?
Is such a supposition pleasant?" Приятно такое предположение?
"Yes, but there must exist some valves for the passions of society," pompously remarked Boris Sobashnikov, a tall, somewhat supercilious and affected young man, upon whom the short, white summer uniform jacket, which scarcely covered his fat posteriors, the modish trousers, of a military cut, the pince-nez on a broad, black ribbon, and a cap after a Prussian model, all bestowed the air of a coxcomb. "Surely, it isn't more respectable to enjoy the caresses of your chambermaid, or to carry on an intrigue on the side with another man's wife? - Да, но должны же существовать какие-нибудь клапаны для общественных страстей? - важно заметил Борис Собашников, высокий, немного надменный и манерный молодой человек, которому короткий китель, едва прикрывавший толстый зад, модные, кавалерийского фасона брюки, пенсне на широкой черной ленте и фуражка прусского образца придавали фатоватый вид. - Неужели порядочнее пользоваться ласками своей горничной или вести за углом интригу с чужой женой?
What am I to do if woman is indispensable to me!" Что я могу поделать, если мне необходима женщина!
"Eh, very indispensable indeed!" said Yarchenko with vexation and feebly made a despondent gesture. - Эх, очень обходима! - досадливо сказал Ярченко и слабо махнул рукой.
But here a student who was called Ramses in the friendly coterie intervened. Но тут вмешался студент, которого в товарищеском кружке звали Рамзесом.
This was a yellowish-swarthy, hump-nosed man of small stature; his clean-shaven face seemed triangular, thanks to a broad forehead, beginning to get bald, with two wedge-like bald spots at the temples, fallen-in cheeks and a sharp chin. Это был изжелта-смуглый горбоносый человек маленького роста; бритое лицо его казалось треугольным благодаря широкому, начинавшему лысеть двумя взлысинами лбу, впалым щекам и острому подбородку.
He led a mode of life sufficiently queer for a student. Он вел довольно странный для студента образ жизни.
While his colleagues employed themselves by turns with politics, love, the theatre, and a little in study, Ramses had withdrawn entirely into the study of all conceivable suits and claims, into the chicane subtleties of property, hereditary, land and other business law-suits, into the memorizing and logical analysis of quashed decisions. В то время, когда его коллеги занимались вперемежку политикой, любовью, театром и немножко наукой, Рамзес весь ушел в изучение всевозможных гражданских исков и претензий, в крючкотворные тонкости имущественных. семейных, земельных и иных деловых процессов, в запоминание и логический разбор кассационных решений.
Perfectly of his own will, without in the least needing the money, he served for a year as a clerk at a notary's for another as a secretary to a justice of the peace, while all of the past year, being in the last term, he had conducted in a local newspaper the reports of the city council and had borne the modest duty of an assistant to a secretary in the management of a syndicate of sugar manufacturers. Совершенно добровольно, ничуть не нуждаясь в деньгах, он прослужил один год клерком у нотариуса, другой - письмоводителем у мирового судьи, а весь прошлый год, будучи на последнем курсе, вел в местной газете хронику городской управы и нес скромную обязанность помощника секретаря в управлении синдиката сахарозаводчиков.
And when this same syndicate commenced the well-known suit against one of its members, Colonel Baskakov, who had put up the surplus sugar for sale contrary to agreement, Ramses from the very beginning guessed beforehand and very subtly engineered, precisely that decision which the senate subsequently handed down in this suit. И когда этот самый синдикат затеял известный процесс против одного из своих членов, полковника Баскакова, пустившего в продажу против договора избыток сахара, то Рамзес в самом начале предугадал и очень тонко мотивировал именно то решение, которое вынес впоследствии по этому делу сенат.
Despite his comparative youth, rather well-known jurists gave heed to his opinions- true, a little loftily. Несмотря на его сравнительную молодость, к его мнениям прислушивались, - правда, немного свысока, - довольно известные юристы.
None of those who knew Ramses closely doubted that he would make a brilliant career, and even Ramses himself did not conceal his confidence in that toward thirty-five he would knock together a million, exclusively through his practice as a civil lawyer. Никто из близко знавших Рамзеса не сомневался, что он сделает блестящую карьеру, да и сам Рамзес вовсе не скрывал своей уверенности в том, что к тридцати пяти годам он сколотит себе миллион исключительно одной практикой, как адвокат-цивилист.
His comrades not infrequently elected him chairman of meetings and head of the class, but this honour Ramses invariably declined, excusing himself with lack of time. Его нередко выбирали товарищи в председатели сходок и в курсовые старосты, но от этой чести Рамзес неизменно уклонялся, отговариваясь недостатком времени.
But still he did not avoid participation in his comrades' trials by arbitration, and his arguments-always incontrovertibly logical- were possessed of an amazing virtue in ending the trials with peace, to the mutual satisfaction of the litigating parties. Однако он не избегал участия в товарищеских третейских судах, и его доводы - всегда неотразимо логичные - обладали удивительным свойством оканчивать дела миром, к обоюдному удовольствию судящихся сторон.
He, as well as Yarchenko, knew well the value of popularity among the studying youths, and even if he did look upon people with a certain contempt, from above, still he never, by as much as a single movement of his thin, clever, energetical lips, showed this. Он так же, как и Ярченко, знал хорошо цену популярности среди учащейся молодежи, и если даже поглядывал на людей с некоторым презрением, свысока, то никогда, ни одним движением своих тонких, умных, энергичных губ этого не показывал.
"Well, Gavrila Petrovich, no one is necessarily dragging you into committing a fall from grace," said Ramses in a conciliatory manner, "What is all this pathos and melancholy for, when the matter as it stands is altogether simple? - Никто вас и не тянет, Гаврила Петрович, непременно совершать грехопадение, - сказал Рамзес примирительно. - К чему этот пафос и эта меланхолия, когда дело обстоит совсем просто?
A company of young Russian gentlemen wishes to pass the remnant of the night modestly and amicably, to make merry, to sing a little, and to take internally several gallons of wine and beer. Компания молодых русских джентльменов хочет скромно и дружно провести остаток ночи, повеселиться, попеть и принять внутрь несколько галлонов вина и пива.
But everything is closed now, except these very same houses. Но все теперь закрыто, кроме этих самых домов.
Ergo! ... " Ergo!..[2 - Следовательно!.. (лат.)]
"Consequently, we will go merry-making to women who are for sale? - Следовательно, поедем веселиться к продажным женщинам?
To prostitutes? К проституткам?
Into a brothel?" Yarchenko interrupted him, mockingly and inimically. В публичный дом? - насмешливо и враждебно перебил его Ярченко.
"And even so? - А хотя бы?
A certain philosopher, whom it was desired to humiliate, was given a seat at dinner near the musicians. Одного философа, желая его унизит! посадили за обедом куда-то около музыкантов.
But he, sitting down, said: 'Here is a sure means of making the last place the first.' А он, садясь, сказал: "Вот верное средство сделать последнее место первым".
And finally I repeat: If your conscience does not allow you, as you express yourself, to buy a woman, then you can go there and come away, preserving your innocence in all its blossoming inviolability." И, наконец, я повторяю: если ваша совесть не позволяет вам, как вы выражаетесь, покупать женщин, то вы можете приехать туда и уехать, сохраняя свою невинность во всей ее цветущей неприкосновенности.
"You overdo it, Ramses," objected Yarchenko with displeasure. "You remind me of those bourgeois, who, while it is still dark, have gathered to gape at an execution and who say: we have nothing to do with this, we are against capital punishment, this is all the prosecuting attorney's and the executioner's doing." - Вы передергиваете, Рамзес, - возразил с неудовольствием Ярченко. - Вы мне напоминаете тех мещан, которые еще затемно собрались глазеть на смертную казнь, говорят: мы здесь ни при чем, мы против смертной казни, это все прокурор и палач.
"Superbly said and partly true, Gavrila Petrovich. - Пышно сказано и отчасти верно, Гаврила Петрович.
But to us, precisely, this comparison may not even apply. Но именно к нам это сравнение может и не относится.
One cannot, you see, treat some malignant disease while absent, without seeing the sufferer in person. Нельзя, видите ли, лечить какую-нибудь тяжкую болезнь заочно, не видавши самого больного.
And yet all of us, who are now standing here in the street and interfering with the passers-by, will be obliged at some time in our work to run up against the terrible problem of prostitution, and what a prostitution at that- the Russian! А ведь все мы, которые сейчас здесь стоим на улице и мешаем прохожим, должны будем когда-нибудь в своей деятельности столкнуться с ужасным вопросом о проституции, да еще какой проституции - русской!
Lichonin, I, Borya Sobashnikov and Pavlov as jurists, Petrovsky and Tolpygin as medicos. Лихонин, я, Боря Собашников и Павлов - как юристы, Петровский и Толпыгин - как медики.
True, Veltman has a distinct specialty- mathematics. Правда у Вельтмана особенная специальность -математика.
But then, he will be a pedagogue, a guide of youth, and, deuce take it, even a father! Но ведь будет же он педагогом, руководителем юношества и, черт побери, даже отцом!
And if you are going to scare with a bugaboo, it is best to look upon it one's self first. А уж если пугать букой, то лучше всего самому на нее прежде посмотреть.
And finally, you yourself, Gavrila Petrovich- expert of dead languages and future luminary of grave digging- is the comparison, then, of the contemporary brothels, say, with some Pompeian lupanaria, or the institution of sacred prostitution in Thebes and Nineveh, not important and instructive to you? ... " Наконец и вы сами, Гаврила Петрович, - знаток мертвых языков и будущее светило гробокопательства, - разве для вас не важно и не поучительно сравнение хотя бы современных публичных домов с каким-нибудь помпейскими лупанарами или с институтом священной проституции в Фивах и в Ниневии?..
"Bravo, Ramses, magnificent!" roared Lichonin. "And what's there to talk so much about, fellows? - Браво, Рамзес, великолепно! - взревел Лихонин. -И что тут долго толковать, ребята?
Take the professor under the gills and put him in a cab!" Берите профессора под жабры и сажайте на извозчика!
The students, laughing and jostling, surrounded Yarchenko, seized him under the arms, caught him around the waist. Студенты, смеясь и толкаясь, обступили Ярченко, схватили его под руки, обхватили за талию.
All of them were equally drawn to the women, but none, save Lichonin, had enough courage to take the initiative upon himself. Всех их одинаково тянуло к женщинам, но ни у кого, кроме Лихонина, не хватало смелости взять на себя почин.
But now all this complicated, unpleasant and hypocritical business was happily resolved into a simple, easy joke upon the older comrade. Но теперь все это сложное, неприятное и лицемерное дело счастливо свелось к простой, легкой шутке над старшим товарищем.
Yarchenko resisted, and was angry, and laughing, trying to break away. Ярченко и упирался, и сердился, и смеялся, стараясь вырваться.
But at this moment a tall, black-moustached policeman, who had long been eyeing them keenly and inimically, walked up to the uproarious students. Но в это время к возившимся студентам подошел рослый черноусый городовой, который уже давно глядел на них зорко и неприязненно.
"I'd ask you stewdent gents not to congregate. - Господа стюденты, прошу не скопляться.
It's not allowed! Невозможно!
Keep on going!" Проходите, куда ишли.
They moved on in a throng. Они двинулись гурьбою вперед.
Yarchenka was beginning to soften little by little. Ярченко начинал понемногу смягчаться.
"Gentlemen, I am ready to go with you, if you like ... Do not think, however, that the sophistries of the Egyptian Pharaoh Ramses have convinced me ... No, I simply would be sorry to break up the party ... But I make one stipulation: we will drink a little there, gab a little, laugh a little, and so forth ... but let there be nothing more, no filth of any kind ... It is shameful and painful to think that we, the flower and glory- of the Russian intelligentzia, will go all to pieces and let our mouths water at the sight of the first skirt that comes our way." -Господа, я, пожалуй, готов с вами поехать... Не подумайте, однако, что меня убедили софизмы египетского фараона Рамзеса... Нет, просто мне жаль разбивать компанию... Но я ставлю одно условие: мы там выпьем, поврем, посмеемся и все прочее... но чтобы ничего больше, никакой грязи... Стыдно и обидно думать, что мы, цвет и краса русской интеллигенции, раскиснем и пустим слюни от вида первой попавшейся юбки.
"I swear it!" said Lichonin, putting up his hand. - Клянусь! - сказал Лихонин, поднимая вверх руку.
"I can vouch for myself," said Ramses. -Я за себя ручаюсь, - сказал Рамзес.
"And I! -И я!
And I! И я!
By God, gentlemen, let's pledge our words... Yarchenko is right," others took up. Ей-богу, господа, дадимте слово... Ярченко прав, - подхватили другие.
They seated themselves in twos and threes in the cabs- the drivers of which had been long since following them in a file, grinning and cursing each other- and rode off. Они расселись по двое и по трое на извозчиков, которые уже давно, зубоскаля и переругиваясь, вереницей следовали за ними, и поехали.
Lichonin, for the sake of assurance, sat down beside the sub-professor, having embraced him around the waist and seated him on his knees and those of his neighbour, the little Tolpygin, a rosy, pleasant-faced boy on whose face, despite his twenty-three years, the childish white down- soft and light- still showed. Лихонин для верности сам сел рядом с приват-доцентом, обняв его за талию, а на колени к себе и соседу посадил маленького Толпыгина, розового миловидного мальчика, у которого, несмотря на его двадцать три года, еще белел на щеках детский - мягкий и светлый - пух.
"The station is at Doroshenko's!" called out Lichonin after the cabbies driving off. "The stop is at Doroshenko's," he repeated, turning around. - Станция у Дорошенки! - крикнул Лихонин вслед отъезжавшим извозчикам. - У Дорошенки остановка, - повторил он, обернувшись назад.
They all stopped at Doroshenko's restaurant, entered the general room, and crowded about the bar. У ресторана Дорошенки все остановились, вошли в общую залу и столпились около стойки.
All were satiated and no one wanted either to drink or to have a bite. Все были сыты, и никому не хотелось ни пить, ни закусывать.
But in the soul of each one still remained a dark trace of the consciousness that right now they were getting ready to commit something needlessly shameful, getting ready to take part in some convulsive, artificial, and not at all a merry merriment. Но у каждого оставался еще в душе темный след сознания, что вот сейчас они собираются сделать нечто ненужно-позорное, собираются принять участие в каком-то судорожном, искусственном и вовсе не веселом веселье.
And in each one was the yearning to bring himself through intoxication to that misty and rainbow condition when nothing makes any difference, and when the head does not know what the arms and legs are doing, and what the tongue is babbling. И у каждого было стремление довести себя через опьянение до того туманного и радужного состояния, когда всё - все равно и когда голова не знает, что делают руки и ноги и что болтает язык.
And, probably, not the students alone, but all the casual and constant visitors of Yama experienced in greater or lesser degree the friction of this inner psychic heart-sore, because Doroshenko did business only late in the evening and night, and no one lingered long in his place but only turned in in passing, half-way on the journey. И, должно быть, не одни студенты, а все случайные и постоянные посетители Ямы испытывали в большей или меньшей степени трение этой внутренней душевной занозы, потому что Дорошенко торговал исключительно только поздним вечером и ночью, и никто у него не засиживался, а так только заезжали мимоходом, на перепутье.
While the students were drinking cognac, beer and vodka, Ramses was constantly and intently looking into the farthest corner of the restaurant hall, where two men were sitting- a tattered, gray, big old man, and, opposite him, his back to the bar, with his elbows spread out upon the table and his chin resting on the fists folded upon each other, some hunched up, stout, closely-propped gentleman in a gray suit. Пока студенты пили коньяк, пиво и водку, Рамзес все приглядывался к самому дальнему углу ресторанного зала, где сидели двое: лохматый, седой крупный старик и против него, спиной к стойке, раздвинув по столу локти и опершись подбородком на сложенные друг на друга кулаки, сгорбился какой-то плотный, низко остриженный господин в сером костюме.
The old man was picking upon a dulcimer lying before him and quietly singing, in a hoarse but pleasing voice: Старик перебирал струны лежавших перед ним гуслей и тихо напевал сиплым, но приятным голосом:
"Oh my valley, my little valley, Bro-o-o-o-o-oad land of plenty." Долина моя, долинушка, □□ Раздолье широ-о-о-окое.
"Excuse me, but that is a co-worker of ours," said Ramses, and went to greet the gentleman in the gray suit. - Позвольте-ка, ведь это наш сотрудник, - сказал Рамзес и пошел здороваться с господином в сером костюме.
After a minute he led him up to the bar and introduced him to his comrades. Через минуту он подвел его к стойке и познакомил с товарищами.
"Gentlemen, allow me to introduce to you my companion in arms in the newspaper game, Sergei Ivanovich Platonov. - Господа, позвольте вам представить моего соратника по газетному делу. Сергей Иванович Платонов.
The laziest and most talented of newspaper workers." Самый ленивый и самый талантливый из газетных работников.
They all introduced themselves, indistinctly muttering out their names. Все перезнакомились с ним, невнятно пробурчав свои фамилии.
"And therefore, let's have a drink," said Uchonin, while Yarchenko asked with the refined amiability which never forsook him: - И поэтому выпьем, - сказал Лихонин. Ярченко же спросил с утонченной любезностью, которая никогда его не покидала:
"Pardon me, pardon me, but I am acquainted with you a little, even though not personally. - Позвольте, позвольте, ведь я же с вами немного знаком, хотя и заочно.
Weren't you in the university when Professor Priklonsky defended the doctor's dissertation?" Не вы ли были в университете, когда профессор Приклонский защищал докторскую диссертацию?
"It was I," answered the reporter. -Я, - ответил репортер.
"Ah, that's very nice," smiled Yarchenko charmingly, and for some reason once more pressed Platonov's hand vigorously. "I read your report afterwards: very exactly, circumstantially and skillfully put together ... Won't you favor me? ... To your health!" - Ах, это очень приятно, - мило улыбнулся Ярченко и для чего-то еще раз крепко пожал Платонову руку. - Я читал потом ваш отчет: очень точно, обстоятельно и ловко составлено... Не будете ли добры?.. За ваше здоровье!
"Then allow me, too," said Platonov. "Onuphriy Zakharich, pour out for us again ... one ... two, three, four ... nine glasses of cognac... " - Тогда позвольте и мне, - сказал Платонов. -Онуфрий Захарыч, налейте нам еще... раз, два, три, четыре... девять рюмок коньяку...
"Oh no, you can't do that... you are our guest, colleague," remonstrated Lichonin. -Нет, уж так нельзя... вы - наш гость, коллега, -возразил Лихонин.
"Well, now, what sort of colleague am I to you?" good-naturedly laughed the reporter. "I was only in the first class and then only for half a year- as an unmatriculated student. - Ну, какой же я ваш коллега, - добродушно засмеялся репортер. - Я был только на первом курсе и то только полгода, вольнослушателем.
Here you are, Onuphriy Zakharich. Получите, Онуфрий Захарыч.
Gentlemen, I beg you... " Господа, прошу...
The upshot of it was that after half an hour Lichonin and Yarchenko did not under any consideration want to part with the reporter and dragged him with them to Yama. Кончилось тем, что через полчаса Лихонин и Ярченко ни за что не хотели расстаться с репортером и потащили его с собой в Яму.
However, he did not resist. Впрочем, он и не сопротивлялся.
"If I am not a burden to you, I would be very glad," he said simply. "All the more since I have easy money to-day. - Если я вам не в тягость, я буду очень рад, -сказал он просто. - Тем более что у меня сегодня сумасшедшие деньги.
The Dnieper word has paid me an honorarium, and this is just as much of a miracle as winning two hundred thousand on a check from a theatre coat room. "Днепровское слово" заплатило мне гонорар, а это такое же чудо, как выиграть двести тысяч на билет от театральной вешалки.
Pardon me, I'll be right back... " Виноват, я сейчас...
He walked up to the old man with whom he had been sitting before, shoved some money into his hand, and gently took leave of him. Он подошел к старику, с которым раньше сидел, сунул ему в руку какие-то деньги и ласково попрощался с ним.
"Where I'm going, grandpa, there you mustn't go-to-morrow we will meet in the same place as to-day. - Куда я еду, дедушка, туда тебе ехать нельзя, завтра опять там же встретимся, где и сегодня.
Good-bye!" Прощай!
They all walked out of the restaurant. Все вышли из ресторана.
At the door Borya Sobashnikov, always a little finical and unnecessarily supercilious, stopped Lichonin and called him to one side. В дверях Боря Собашников, всегда немного фатоватый и без нужды высокомерный, остановил Лихонина и отозвал его в сторону.
"I'm surprised at you, Lichonin," he said squeamishly. "We have gathered together in our own close company, yet you must needs drag in some vagabond. - Удивляюсь я тебе, Лихонин, - сказал он брезгливо. - Мы собрались своей тесной компанией, а тебе непременно нужно было затащить какого-то бродягу.
The devil knows who he is!" Черт его знает, кто он такой!
"Quit that, Borya," answered Lichonin amicably. "He's a warm-hearted fellow." - Оставь, Боря, - дружелюбно ответил Лихонин. -Он парень теплый.
Chapter 9 IX
"Well now, gentlemen, this isn't fit for pigs," Yarchenko was saying, grumblingly, at the entrance of Anna Markovna's establishment. "If we finally have gone, we might at least have chosen a decent place, and not some wretched hole. - Ну, уж это, господа, свинство! - говорил ворчливо Ярченко на подъезде заведения Анны Марковны. - Если уж поехали, то по крайности надо было ехать в приличный, а не в какую-то трущобу.
Really, gentlemen, let's better go to Treppel's alongside; there it's clean and light, at any rate." Право, господа, пойдемте лучше рядом, к Треппелю, там хоть чисто и светло.
"If you please, if you please, signior," insisted Lichonin, opening the door before the sub-professor with courtly urbanity, bowing and spreading his arms before him. "If you please." - Пожалуйте, пожалуйте, синьор, - настаивал Лихонин, отворяя с придворной учтивостью дверь перед приват-доцентом, кланяясь и простирая вперед руку. - Пожалуйте.
"But this is an abomination... At Treppel's the women are better-looking, at least," -Да ведь мерзость... У Треппеля хоть женщины покрасивее.
Ramses, walking behind, burst into dry laughter. Рамзес, шедший сзади, сухо рассмеялся.
"So, so, Gavrila Petrovich. - Так, так, так, Гаврила Петрович.
Let us continue in the same spirit. Будем продолжать в том же духе.
Let us condemn the hungry, petty thief who has stolen a five-kopeck loaf out of a tray, but if the director of a bank has squandered somebody else's million on race horses and cigars, let us mitigate his lot." "Pardon me, but I do not understand this comparison," answered Yarchenko with restraint. Осудим голодного воришку, который украл с лотка пятачковую булку, но если директор банка растратил чужой миллион на рысаков и сигары, то смягчим его участь. - Простите, не понимаю этого сравнения, - сдержанно ответил Ярченко. - Да по мне все равно; идемте.
"However, it's all the same to me; let's go." "And all the more so," said Lichonin, letting the subprofessor pass ahead; "all the more so, since this house guards within it so many historical traditions. - И тем более, - сказал Лихонин, пропуская вперед приват-доцента, - тем более что этот дом хранит в себе столько исторических преданий.
Comrades! Товарищи!
Decades of student generations gaze upon us from the heights of the coat-hooks, and, besides that, through the power of the usual right, children and students pay half here, as in a panopticon. Десятки студенческих поколений смотрят на нас с высоты этих вешалок, и, кроме того, в силу обычного права, дети и учащиеся здесь платят половину, как в паноптикуме.
Isn't that so, citizen Simeon?" Не так ли, гражданин Симеон?
Simeon did not like to have people come in large parties- this always smacked of scandal in the not distant future; moreover, he despised students in general for their speech, but little comprehensible to him, for their propensity towards frivolous jokes, for their godlessness, and chiefly because they were in constant revolt against officialdom and order. Симеон не любил, когда приходили большими компаниями, - это всегда пахло скандалом в недалеком будущем; студентов же он вообще презирал за их мало понятный ему язык, за склонность к легкомысленным шуткам, за безбожие и, главное - за то, что они постоянно бунтуют против начальства и порядка.
It was not in vain that on the day when on the Bessarabian Square the cossacks, meat-sellers, flour dealers and fish mongers were massacring the students, Simeon having scarce found it out had jumped into a fine carriage passing by, and, standing just like a chief of police in the victoria, tore off to the scene of the fray in order to take part in it. Недаром же в тот день, когда на Бессарабской площади казаки, мясоторговцы, мучники и рыбники избивали студентов, Симеон, едва узнав об этом, вскочил на проезжавшего лихача и, стоя, точно полицеймейстер, в пролетке, помчался на место драки, чтобы принять в ней участие.
He esteemed people who were sedate, stout and elderly, who came singly, in secret, peeped in cautiously from the ante-room into the drawing room, fearing to meet with acquaintances, and very soon and with great haste went away, tipping him generously. Уважал он людей солидных, толстых и пожилых, которые приходили в одиночку, по секрету, заглядывали опасливо из передней в залу, боясь встретиться со знакомыми, и очень скоро и торопливо уходили, щедро давая на чай.
Such he always styled "Your Excellency." Таких он всегда величал "ваше превосходительство".
And so, while taking the light grey overcoat off Yarchenko, he sombrely and with much significance snarled back in answer to Lichonin's banter: И потому, снимая легкое серое пальто с Ярченко, он мрачно и многозначительно огрызнулся на шутку Лихонина:
"I am no citizen here, but the bouncer." - Я здесь не гражданин, а вышибала.
"Upon which I have the honour to congratulate you," answered Lichonin with a polite bow. - С чем имею честь поздравить, - с вежливым поклоном ответил Лихонин.
There were many people in the drawing room. В зале было много народу.
The clerks, having danced their fill, were sitting, red and wet, near their ladies, rapidly fanning themselves with their handkerchiefs; they smelt strongly of old goats' wool. Оттанцевавшие приказчики сидели около своих дам, красные и мокрые, быстро обмахиваясь платками; от них крепко пахло старой козлиной шерстью.
Mishka the Singer and his friend the Book-keeper, both bald, with soft, downy hairs around the denuded skulls, both with turbid, nacreous, intoxicated eyes, were sitting opposite each other, leaning with their elbows on a little marble table, and were constantly trying to start singing in unison with such quavering and galloping voices as though some one was very, very often striking them in the cervical vertebrae: Мишка-певец и его друг бухгалтер, оба лысые, с мягкими, пушистыми волосами вокруг обнаженных черепов, оба с мутными, перламутровыми, пьяными глазами, сидели друг против друга, облокотившись на мраморный столик, и все покушались запеть в унисон такими дрожащими и скачущими голосами, как будто бы кто-то часто-часто колотил их сзади по шейным позвонкам:
"They fe-e-e-l the tru-u-u-u-uth!" Чу-у-уют пра-а-в-ду,
while Emma Edwardovna and Zociya with all their might were exhorting them not to behave indecently. а Эмма Эдуардовна и Зося изо всех сил уговаривали их не безобразничать.
Roly-Poly was peacefully slumbering on a chair, his head hanging down, having laid one long leg over the other and grasped the sharp knee with his clasped hands. Ванька-Встанька мирно дремал на стуле, свесив вниз голову, положив одну длинную ногу на другую и обхватив сцепленными руками острое колено.
The girls at once recognized some of the students and ran to meet them. Девицы сейчас же узнали некоторых из студентов и побежали им навстречу.
"Tamarochka, your husband has come- Volodenka. - Тамарочка, твой муж пришел - Володенька.
And my husband too!- Mishka!" cried Niura piercingly, hanging herself on the neck of the lanky, big-nosed, solemn Petrovsky. "Hello, Mishenka. И мой муж тоже! Мишка! - взвизгнула Нюра, вешаясь на шею длинному, носастому, серьезному Петровскому. - Здравствуй, Мишенька.
Why haven't you come for so long? Что так долго не приходил?
I grew weary of waiting for you." Я за тобой соскучилась.
Yarchenko with a feeling of awkwardness was looking about him on all sides. Ярченко с чувством неловкости озирался по сторонам.
"We'd like to have in some way ... don't you know ... a little private room," he said with delicacy to Emma Edwardovna who had approached. "And give us some sort of red wine, please ... And then, some coffee as well... You know yourself." -Нам бы как-нибудь... Знаете ли... отдельный кабинетик, - деликатно сказал он подошедшей Эмме Эдуардовне. - И дайте, пожалуйста, какого-нибудь красного вина... Ну там еще кофе... Вы сами знаете.
Yarchenko always instilled confidence in servants and maitres d'hotel, with his dashing clothes and polite but seigniorial ways. Ярченко всегда внушал прислуге и метрдотелям доверие своей щегольской одеждой и вежливым, но барским обхождением.
Emma Edwardovna started nodding her head willingly, just like an old, fat circus horse. Эмма Эдуардовна охотно закивала головой, точно старая, жирная цирковая лошадь.
"It can be done ... it can be done ... Pass this way, gentlemen, into the parlor. -Можно, можно... Пройдите, господа, сюда, в гостиную.
It can be done, it can be done ... What liqueur? Можно, можно... Какого ликеру?
We have only Benedictine ... Benedictine, then? У нас только бенедиктин. Так бенедиктину?
It can be done, it can be done ... And will you allow the young ladies to come in?" Можно, можно... И барышням позволите войти?
"Well, if that is so indispensable?" Yarchenko spread out his hands with a sigh. - Если уж это так необходимо? - развел руками со вздохом Ярченко.
And at once the girls one after the other straggled into the parlor with its gray plush furniture and blue lantern. И тотчас же девушки одна за другой потянулись в маленькую гостиную с серой плюшевой мебелью и голубым фонарем.
They entered, extended to every one in turn their unbending palms, unused to hand-clasps, gave their names abruptly in a low voice- Manya, Katie, Liuba... They sat down on somebody's knees, embraced him around the neck, and, as usual, began to importune: Они входили, протягивали всем поочередно непривычные к рукопожатиям, негнущиеся ладони, называли коротко, вполголоса, свое имя: Маня, Катя, Люба... Садились к кому-нибудь на колени, обнимали за шею и, по обыкновению, начинали клянчить:
"Little student, you're such a little good-looker. - Студентик, вы такой красивенький...
May I ask for oranzes?" Можно мне спросить апельцынов?
"Volodenka, buy me some candy! - Володенька, купи мне конфет!
All right?" Хорошо?
"And me chocolate!" - А мне шоколаду.
"Fatty," Vera, dressed as a jockey, wheedled the sub-professor, clambering up on his knees, "I have a friend, only she's sick and can't come out into the drawing room. - Толстенький! - ластилась одетая жокеем Вера к приват-доценту, карабкаясь к нему на колени, - у меня есть подруга одна, только она больная и не может выходить в залу.
I'll carry her some apples and chocolate. Я ей снесу яблок и шоколаду?
Will you let me?" Позволяешь?
"Well, now, those are all just stories about a friend! - Ну уж это выдумки про подругу!
But above all, don't be thrusting your tenderness at me. А главное, не лезь ты ко мне со своими нежностями.
Sit as smart children sit, right here alongside, on the arm chair, just so. Сиди, как сидят умные дети, вот здесь, рядышком на кресле, вот так.
And fold your little hands." И ручки сложи!
"Ah, but what if I can't!" writhed Vera in coquetry, rolling her eyes up under her upper lids ... "When you are so nice." - Ах, когда я не могу!.. - извивалась от кокетства Вера, закатывая глаза под верхние веки. - Когда вы такие симпатичные.
But Lichonin, in answer to this professional beggary, only nodded his head gravely and good-naturedly, just like Emma Edwardovna, and repeated over and over again, mimicking her German accent: А Лихонин на это профессиональное попрошайничество только важно и добродушно кивал головой, точно Эмма Эдуардовна, и твердил, подражая ее немецкому акценту:
"Itt can pe done, itt can pe done, itt can pe done... " - Мощно, мощно, мощно...
"Then I will tell the waiter, honey, to carry my friend some sweets and apples?" pestered Vera. - Так я скажу, дуся, лакею, чтобы он отнес моей подруге сладкого и яблок? - приставала Вера.
Such importunity entered the round of their tacit duties. Такая навязчивость входила в круг их негласных обязанностей.
There even existed among the girls some captious, childish, strange rivalry as to the ability to "ease a guest of his money"- strange enough because they did not derive any profit out of this, unless, indeed, a certain affection from the housekeeper or a word of approbation from the proprietress. Между девушками существовало даже какое-то вздорное, детское, странное соревнование в умении "высадить гостя из денег", - странное потому, что они не получали от этого никакого барыша, кроме разве некоторого благоволения экономки или одобрительного слова хозяйки.
But in their petty, monotonous, habitually frivolous life there was, in general, a great deal of semi-puerile, semi-hysterical play. Но в их мелочной, однообразной, привычно-праздной жизни было вообще много полуребяческой, полуистерической игры.
Simeon brought a coffee pot, cups, a squatty bottle of Benedictine, fruits and bon-bons in glass vases, and gaily and easily began making the corks of the beer and wine pop. Симеон принес кофейник, чашки, приземистую бутылку бенедиктина, фрукты и конфеты в стеклянных вазах и весело и легко захлопал пивными и винными пробками.
"But why don't you drink?" Yarchenko turned to the reporter Platonov. "Allow me... I do not mistake? - А вы что же не пьете? - обратился Ярченко к репортеру Платонову. - Позвольте... Я не ошибаюсь?
Sergei Ivanovich, I believe?" Сергей Иванович, кажется?
"Right." - Так.
"Allow me to offer you a cup of coffee, Sergei Ivanovich. - Позвольте предложить вам, Сергей Иванович, чашку кофе.
It's refreshing. Это освежает.
Or perhaps, let's drink this same dubious Lafitte?" Или, может быть, выпьем с вами вот этого сомнительного лафита?
"No, you really must allow me to refuse. - Нет, уж вы разрешите мне отказаться.
I have a drink of my own ... Simeon, give me... " У меня свой напиток... Симеон, дайте мне...
"Cognac!" cried out Niura hurriedly. - Коньяку! - поспешно крикнула Нюра.
"And with a pear!" Little White Manka caught up just as fast. - И с грушей! - так же быстро подхватила Манька Беленькая.
"I heard you, Sergei Ivanich- right away," unhurriedly but respectfully responded Simeon, and, bending down and letting out a grunt, resoundingly drew the cork out of the neck of the bottle. - Слушаю, Сергей Иванович, сейчас, -неторопливо, но почтительно отозвался Симеон и, нагнувшись и крякнув, звонко вырвал пробку из бутылочного горла.
"It's the first time I hear of cognac being served in Yama," uttered Lichonin with amazement. "No matter how much I asked, they always refused me." - В первый раз слышу, что в Яме подают коньяк! -с удивлением произнес Лихонин. - Сколько я ни спрашивал, мне всегда отказывали.
"Perhaps Sergei Ivanich knows some sort of magic word," jested Ramses. - Может быть, Сергей Иваныч знает такое петушиное слово? - пошутил Рамзес.
"Or is held here in an especially honoured state?" Boris Sobashnikov put in pointedly, with emphasis. - Или состоит здесь на каком-нибудь особом почетном положении? - колко, с подчеркиванием вставил Борис Собашников.
The reporter listlessly, without turning his head, looked askance at Sobashnikov, at the lower row of buttons on his short, foppish, white summer uniform jacket, and answered with a drawl: Репортер вяло, не поворачивая головы, покосился на Собашникова, на нижний ряд пуговиц его короткого франтовского кителя, и ответил с растяжкой:
"There is nothing honourable in that I can drink like a horse and never get drunk; but then, I also do not quarrel with anyone or pick upon anybody. - Ничего нет почетного в том, что я могу пить как лошадь и никогда не пьянею, но зато я ни с кем и не ссорюсь и никого не задираю.
Evidently, these good sides of my character are sufficiently known here, and because of that confidence is shown me." Очевидно, эти хорошие стороны моего характера здесь достаточно известны, а потому мне оказывают доверие.
"Good for you, old fellow!" joyously exclaimed Lichonin, who was delighted by a certain peculiar, indolent negligence- of few words, yet at the same time self-confident- in the reporter. "Will you share the cognac with me also?" - Ах, молодчинище! - радостно воскликнул Лихонин, которого восхищала в репортере какая-то особенная, ленивая, немногословная и в то же время самоуверенная небрежность. - Вы и со мной поделитесь коньяком?
"Very, very gladly," affably answered Platonov and suddenly looked at Lichonin with a radiant, almost child-like smile, which beautified his plain face with the prominent cheek-bones. "You, too, appealed to me from the first. - Очень, очень рад, - приветливо ответил Платонов и вдруг поглядел на Лихонина со светлой, почти детской улыбкой, которая скрасила его некрасивое, скуластое лицо. - Вы мне тоже сразу понравились.
And even when I saw you there, at Doroshenko's, I at once thought that you are not at all as rough as you seem." И когда я увидел вас еще там, у Дорошенки, я сейчас же подумал, что вы вовсе не такой шершавый, каким кажетесь.
"Well, now, we have exchanged pleasantries," laughed Lichonin. "But it's amazing that we haven't met once just here. - Ну вот и обменялись любезностями, - засмеялся Лихонин. - Но удивительно, что мы именно здесь ни разу с вами не встречались.
Evidently, you come to Anna Markovna's quite frequently?" По-видимому, вы таки частенько бываете у Анны Марковны?
"Even too much so." - Даже весьма.
"Sergei Ivanich is our most important guest!" naively shrieked Niura. "Sergei Ivanich is a sort of brother among us!" - Сергей Иваныч у нас самый главный гость! -наивно взвизгнула Нюра. - Сергей Иваныч у нас вроде брата!
"Fool!" Tamara stopped her. - Дура! - остановила ее Тамара.
"That seems strange to me," continued Lichonin. "I, too, am a habitue. - Это мне странно, - продолжал Лихонин. - Я тоже завсегдатай.
In any case, one can only envy everybody's cordiality toward you." Во всяком случае, можно только позавидовать общей к вам симпатии.
"The local chieftain!" said Boris Sobashnikov, curling his lips downward, but said it so low that Platanov, if he chose to, could pretend that he had not heard anything distinctly. - Местный староста! - сказал, скривив сверху вниз губы, Борис Собашников, но сказал настолько вполголоса, что Платонов, если бы захотел, мог бы притвориться, что он ничего не расслышал.
This reporter had for long aroused in Boris some blind and prickling irritation. Этот репортер давно уже возбуждал в Борисе какое-то слепое и колючее раздражение.
That he was not one of his own herd really meant nothing. Это еще ничего, что он был не из своего стада.
But Boris, like many students (and also officers, junkers, and high-school boys) had grown accustomed to the fact that the outside "civilian" people, who accidentally fell into a company of students on a spree, should hold themselves somewhat subordinately and with servility in it, flatter the studying youths, be struck with its daring, laugh at its jokes, admire its self-admiration, recall their own student years with a sigh of suppressed envy. Но Борис, подобно многим студентам (а также и офицерам, юнкерам и гимназистам), привык к тому, что посторонние "штатские" люди, попадавшие случайно в кутящую студенческую компанию, всегда держали себя в ней несколько зависимо и подобострастно, льстили учащейся молодежи, удивлялись ее смелости, смеялись ее шуткам, любовались ее самолюбованием, вспоминали со вздохом подавленной зависти свои студенческие годы.
But in Platonov there not only was none of this customary wagging of the tail before youth, but, on the contrary, there was to be felt a certain abstracted, calm and polite indifference. А в Платонове не только не было этого привычного виляния хвостом перед молодежью, но, наоборот, чувствовалось какое-то рассеянное, спокойное и вежливое равнодушие.
Besides that, Sobashnikov was angered- and angered with a petty, jealous vexation- by that simple and yet anticipatory attention which was shown to the reporter by everybody in the establishment, beginning with the porter and ending with the fleshy, taciturn Katie. Кроме того, сердило Собашникова - и сердило мелкой ревнивой досадой - то простое и вместе предупредительное внимание, которое репортеру оказывали в заведении все, начиная со швейцара и кончая мясистой, молчаливой Катей.
This attention was shown in the way he was listened to, in that triumphal carefulness with which Tamara filled his glass, and in the way Little White Manka pared a pear for him solicitously, and in the delight of Zoe, who had caught the case skillfully thrown to her across the table by the reporter, when she had vainly asked for a cigarette from her two neighbors, who were lost in conversation; and in the way none of the girls begged either chocolate or fruits from him, in the lively gratitude for his little services and his treating. Это внимание сказывалось в том, как его слушали, в той торжественной бережности, с которой Тамара наливала ему рюмку, и в том, как Манька Беленькая заботливо чистила для него грушу, и в удовольствии Зои, поймавшей ловко брошенный ей репортером через стол портсигар, в то время как она напрасно просила папиросу у двух заговорившихся соседей, и в том, что ни одна из девиц не выпрашивала у него ни шоколаду, ни фруктов, и в их живой благодарности за его маленькие услуги и угощение.
"Pimp!" Sobashkinov had almost decided mentally with malice, but did not believe it even himself - the reporter was altogether too homely and too carelessly dressed, and moreover he bore himself with great dignity. "Кот!" - злобно решил было про себя Собашников, но и сам себе не поверил: уж очень был некрасив и небрежно одет репортер и, кроме того, держал себя с большим достоинством.
Platonov again made believe that he had not heard the insolent remark made by the student. Платонов опять сделал вид, что не расслышал дерзости, сказанной студентом.
He only nervously crumpled a napkin in his fingers and lightly threw it aside from him. Он только нервно скомкал в пальцах салфетку и слегка отшвырнул ее от себя.
And again his eyelids quivered in the direction of Boris Sobashnikov. И опять его веки дрогнули в сторону Бориса Собашникова.
"Yes, true, I am one of the family here," he continued calmly, moving his glass in slow circles on the table. "Just think, I dined in this very house, day after day, for exactly four months." - Да, я здесь, правда, свой человек, - спокойно продолжал он, медленными кругами двигая рюмку по столу.Представьте себе: я в этом самом доме обедал изо дня в день ровно четыре месяца.
"No? -Нет?
Seriously?" Yarchenko wondered and laughed. Серьезно? - удивился и засмеялся Ярченко.
"In all seriousness. - Совсем серьезно.
The table here isn't at all bad, by the way. Тут очень недурно кормят, между прочим.
The food is filling and savory, although exceedingly greasy." Сытно и вкусно, хотя чересчур жирно.
"But how did you ever... " - Но как же это вы?..
"Why, just because I was tutoring for high school a daughter of Anna Markovna, the lady of this hospitable house. - А так, что я подготовлял дочку Анны Марковны, хозяйки этого гостеприимного дома, в гимназию.
Well, I stipulated that part of my monthly pay should be deducted for my dinners." Ну и выговорил себе условие, чтобы часть месячной платы вычитали мне за обеды.
"What a strange fancy!" said Yarchenko. "And did you do this of your own will? - Что за странная фантазия! - сказал Ярченко. - И это вы добровольно?
Or ... Pardon me, I am afraid of seeming indiscreet to you ... Perhaps at that time ... extreme necessity? ... " Или... Простите, я боюсь показаться вам нескромным... может быть, в это время... крайняя нужда?..
"Not at all. - Вовсе нет.
Anna Markovna soaked me three times as much as it would have cost in a student's dining room. Анна Марковна с меня содрала раза в три дороже, чем это стоило бы в студенческой столовой.
I simply wanted to live here a while on a somewhat nearer, closer footing, to enter intimately into this little world, so to speak." Просто мне хотелось пожить здесь поближе, потеснее, так сказать, войти интимно в этот мирок.
"A-ah! -А-а!
It seems I am beginning to understand!" beamed Yarchenko. "Our new friend- pardon me for the little familiarity- is, apparently, gathering material from life? Я, кажется, начинаю понимать! - просиял Ярченко. - Наш новый друг, - извините за маленькую фамильярность, - по-видимому, собирает бытовой материал?
And, perhaps, in a few years we will have the pleasure of reading ... " И, может быть, через несколько лет мы будем иметь удовольствие прочитать...
"A t-r-ragedy out of a brothel!" Boris Sobashnikov put in loudly, like an actor. - Трррагедию из публичного дома! - вставил Громко, по-актерски, Борис Собашников.
While the reporter had been answering Yarchenko, Tamara quietly got up from her place, walked around the table, and, bending down over Sobashnikov, spoke in a whisper in his ear: В то время, когда репортер отвечал Ярченку, Тамара тихо встала со своего места, обошла стол и, нагнувшись над Собашниковым, сказала ему шепотом на ухо:
"Dearie, sweetie, you'd better not touch this gentleman. - Миленький, хорошенький, вы бы лучше этого господина не трогали.
Honest to God, it will be better for you, even." Ей-богу, для вас же будет лучше.
"Wass that?" the student looked at her superciliously, fixing his pince-nez with two spread fingers. "Is he your lover? - Чтой-та? - высокомерно взглянул на нее студент, поправляя двумя расставленными пальцами пенсне. - Он твой любовник?
Your pimp?" Кот?
"I swear by anything you want that not once in his life has he stayed with any one of us. - Клянусь вам чем хотите, он ни разу в жизни ни с одной из нас не оставался.
But, I repeat, don't pick on him." Но, повторяю, вы его не задирайте.
"Why, yes! - Ну да!
Why, of course!" retorted Sobashnikov, grimacing scornfully. "He has such a splendid defense as the entire brothel. Ну конечно! - возразил Собашников, презрительно кривляясь. - У него такая прекрасная защита, как весь публичный дом.
And it's a sure thing that all the bouncers on Yamskaya are his near friends and cronies." И, должно быть, все вышибалы с Ямской - его близкие друзья и приятели.
"No, not that," retorted Tamara in a kind whisper. "Only he'll take you by the collar and throw you out of the window, like a puppy. - Нет, не то, - возразила ласковым шепотом Тамара. - А то, что он возьмет вас за воротник и выбросит в окно, как щенка.
I've already seen such an aerial flight. Я такой воздушный полет однажды уже видела.
God forbid its happening to anyone. Не дай бог никому.
It's disgraceful, and bad for the health." И стыдно, и опасно для здоровья.
"Get out of here, you filth!" yelled Sobashnikov, swinging his elbow at her. - Пошла вон, сволочь! - крикнул Собашников, замахиваясь на нее локтем.
"I'm going, dearie," meekly answered Tamara, and walked away from him with her light step. - Иду, миленький, - кротко ответила Тамара и отошла от него своей легкой походкой.
Everybody for an instant turned toward the student. Все на мгновение обернулись к студенту.
"Behave yourself, barberry!" Lichonin threatened him with his finger. "Well, well, go on," he begged the reporter; "all that you're saying is so interesting." -Не буянь, барбарис! - погрозил ему пальцем Лихонин. - Ну, ну, говорите, - попросил он репортера, - все это так интересно, что вы рассказываете.
"No, I'm not gathering anything," continued the reporter calmly and seriously. "But the material here is in reality tremendous, downright crushing, terrible ... And not at all terrible are the loud phrases about the traffic in women's flesh, about the white slaves, about prostitution being a corroding fester of large cities, and so on, and so on... an old hurdy-gurdy of which all have tired! - Нет, я ничего не собираю, - продолжал спокойно и серьезно репортер. - А материал здесь действительно огромный, прямо подавляющий, страшный... И страшны вовсе не громкие фразы о торговле женским мясом, о белых рабынях, о проституции, как о разъедающей язве больших городов, и так далее и так далее... старая, всем надоевшая шарманка!
No, horrible are the everyday, accustomed trifles, these business-like, daily, commercial reckonings, this thousand year old science of amatory practice, this prosaic usage, determined by the ages. Нет, ужасны будничные, привычные мелочи, эти деловые, дневные, коммерческие расчеты, эта тысячелетняя наука любовного обхождения, этот прозаический обиход, устоявшийся веками.
In these unnoticeable nothings are completely dissolved such feelings as resentment, humiliation, shame. В этих незаметных пустяках совершенно растворяются такие чувства, как обида, унижение, стыд.
There remains a dry profession, a contract, an agreement, a well-nigh honest petty trade, no better, no worse than, say, the trade in groceries. Остается сухая профессия, контракт, договор, почти что честная торговлишка, ни хуже, ни лучше какой-нибудь бакалейной торговли.
Do you understand, gentlemen, that all the horror is in just this, that there is no horror! Понимаете ли, господа, в этом-то весь и ужас, что нет никакого ужаса!
Bourgeois work days- and that is all. Мещанские будни - и только.
And also an after taste of an exclusive educational institution, with its Na?vet?, harshness, sentimentality and imitativeness." Да еще привкус закрытого учебного заведения с его наивностью, грубостью, сентиментальностью и подражательностью.
"That's right," confirmed Lichonin, while the reporter continued, gazing pensively into his glass: - Это верно, - подтвердил Лихонин, а репортер продолжал, глядя задумчиво в свою рюмку:
"We read in the papers, in leading articles, various wailings of anxious souls. - Читаем мы в публицистике, в передовых статьях разные вопли суетливых душ.
And the women-physicians are also endeavouring in this matter, and endeavouring disgustingly enough. 'Oh, dear, regulation! И женщины-врачи тоже стараются по этой части и стараются довольно противно. "Ах, регламентация!
Oh, dear, abolition! Ах, аболиционизм!
Oh, dear, live merchandise! Ах, живой товар!
A condition of slavery! Крепостное положение!
The mesdames, these greedy haeterae! Хозяйки, эти жадные гетеры!
These heinous degenerates of humanity, sucking the blood of prostitutes!' ... But with clamour you will scare no one and will affect no one. Эти гнусные выродки человечества, сосущие кровь проституток!.. " Но ведь криком никого не испугаешь и не проймешь.
You know, there's a little saying: much cry, little wool. Знаете, есть поговорочка: визгу много, а шерсти мало.
More awful than all awful words- a hundredfold more awful- is some such little prosaic stroke or other as will suddenly knock you all in a heap, like a blow on the forehead. Страшнее всяких страшных слов, в сто раз страшнее, какой-нибудь этакий маленький прозаический штришок, который вас вдруг точно по лбу ошарашит.
Take even Simeon, the porter here. Возьмите хотя бы здешнего швейцара Симеона.
It would seem, according to you, there is no sinking lower- a bouncer in a brothel, a brute, almost certainly a murderer, he plucks the prostitutes, gives them "black eyes," to use a local expression- that is, just simply beats them. Уж, кажется, по-вашему, ниже некуда спуститься: вышибала в публичном доме, зверь, почти наверно - убийца, обирает проституток, делает им "черный глаз", по здешнему выражению, то есть просто-напросто бьет.
But, do you know on what grounds he and I came together and became friendly? А знаете ли, на чем мы с ним сошлись и подружились?
On the magnificent details of the divine service of the prelate, on the canon of the honest Andrew, pastor of Crete, on the works of the most beatific father, John the Damascene. На пышных подробностях архиерейского служения, на каноне честного Андрея, пастыря Критского, на творениях отца преблаженного Иоанна Дамаскина.
He is religious- unusually so! Религиозен необычайно!
I used to lead him on, and he would sing to me with tears in his eyes: 'Come ye brethren, and we will give the last kiss to him who has gone to his rest... ' From the ritual of the burial of laymen. Заведу его, бывало, и он со слезами на глазах поет мне: "Приидите, последнее целование дадимте, братие, усопшему..." Из чина погребения мирских человек.
No, just think: it is only in the Russian soul alone that such contradictions may dwell together!" Нет, вы подумайте: ведь только в одной русской душе могут ужиться такие противоречия!
"Yes. - Да
A fellow like that will pray, and pray, then cut a throat, and then wash his hands and put a candle before an image," said Ramses. Такой помолится-помолится, потом зарежет, а потом умоет руки и поставит свечу перед образом, - сказал Рамзес.
"Just so. - Именно.
I know of nothing more uncanny than this fusion of fully sincere devoutness with an innate leaning toward crime. Я ничего не знаю более жуткого, чем это соединение вполне искренней набожности с природным тяготением к преступлению.
Shall I confess to you? Признаться ли вам?
I, when I talk all alone to Simeon- and we talk with each other long and leisurely, for hours- I experience at moments a genuine terror. Я, когда разговариваю один на один с Симеоном, - а говорим мы с ним подолгу и неторопливо так, часами, - я испытываю минутами настоящий страх.
A superstitious terror! Суеверный страх!
Just as though, for instance, I am standing in the dusk upon a shaking little board, bending over some dark, malodorous well, and just barely distinguish how there, at the bottom, reptiles are stirring. Точно вот я стою в сумерках на зыбкой дощечке, наклонившись над каким-то темным зловонным колодцем, и едва-едва различаю, как там, на дне, копошатся гады.
And yet, he is devout in a real way, and I am sure will some time join the monks and will be a great faster and sayer of prayers, and the devil knows how, in what monstrous fashion, a real religious ecstasy will entwine in his soul with blasphemy, with scoffing at sacred things, with some repulsive passion or other, with sadism or something else of that nature!" А ведь он по-настоящему набожен и, я уверен, пойдет когда-нибудь в монахи и будет великим постником и молитвенником, и, черт его знает, каким уродливым образом переплетется в его душе настоящий религиозный экстаз с богохульством, с кощунством, с какой-нибудь отвратительной страстью, с садизмом или еще с чем-нибудь вроде этого?
"However, you do not spare the object of your observations," said Yarchenko, and carefully indicated the girls with his eyes. - Однако вы не щадите объекта ваших наблюдений, сказал Ярченко и осторожно показал глазами на девиц.
"Eh, it's all the same. - Э, все равно.
Our relations are cool now." У нас с ним теперь прохладные отношения.
"How so?" asked Volodya Pavlov, who had caught the end of the conversation. - Почему так? - спросил Володя Павлов, поймавший конец разговора.
"Just so... It isn't even worth the telling... " smiled the reporter evasively. -Да так... не стоит и рассказывать... - уклончиво улыбнулся репортер. - Пустяк...
"A trifle... Let's have your glass here, Mr. Yarchenko." Давайте-ка сюда вашу рюмку, господин Ярченко.
But the precipitate Niura, who could never keep her tongue behind her teeth, suddenly shot oat in rapid patter: Но торопливая Нюра, у которой ничто не могло удержаться во рту, вдруг выпалила скороговоркой:
"It's because Sergei Ivanich gave him one in the snout... On account of Ninka. - Потому что Сергей Иваныч ему по морде дали... Из-за Нинки.
A certain old man came to Ninka... And stayed for the night... And Ninka had the flowers ... And the old man was torturing her all the time ... So Ninka started crying and ran away."[6] К Нинке пришел один старик... И остался на ночь... А у Нинки был красный флаг... И старик все время ее мучил... А Нинка заплакала и убежала.
"Drop it, Niura; it's boring," said Platonov with a wry face. - Брось, Нюра, скучно, - сказал, сморщившись, Платонов.
"Can it!" (leave off) ordered Tamara severely, in the jargon of houses of prostitution. - Одепне! (отстань) - строго приказала на жаргоне домов терпимости Тамара.
But it was impossible to stop Niura, who had gotten a running start. Но разбежавшуюся Нюру невозможно было остановить.
"But Ninka says: 'I,' she says, 'won't stay with him for anything, though you cut me all to pieces ... He,' she says, 'has made me all wet with his spit.' - А Нинка говорит: я, говорит, ни за что с ним не останусь, хоть режьте меня на куски... всю, говорит, меня слюнями обмочил.
Well, the old man complained to the porter, to be sure, and the porter starts in to beat up Ninka, to be sure. Ну старик, понятно, пожаловался швейцару, а швейцар, понятно, давай Нинку бить.
And Sergei Ivanich at this time was writing for me a letter home, to the province, and when he heard that Ninka was hollering... " А Сергей Иваныч в это время писал мне письмо домой, в провинцию, и как услышал, что Нинка кричит...
"Zoe, shut her mouth!" said Platonov. - Зоя, зажми ей рот! - сказал Платонов.
"He just jumped up at once and ... app! ... " and Niura's torrent instantly broke off, stopped up by Zoe's palm. -Так сейчас вскочил и... ап!.. - И Нюрин поток мгновенно прервался, заткнутый ладонью Зои.
Everybody burst out laughing, only Boris Sobashnikov muttered under cover of the noise with a contemptuous look: Все засмеялись, только Борис Собашников под шумок пробормотал с презрительным видом:
"Oh, chevalier Sans peur et Sans reproche!" -Oh, chevalier sans peur et sans reproche![3 - О, рыцарь без страха и упрека! (франц.)]
He was already pretty far gone in drink, stood leaning against the wall, in a provoking pose, and was nervously chewing a cigarette. Он уже был довольно сильно пьян, стоял, прислонившись к стене, в вызывающей позе, с заложенными в карманы брюк руками, и нервно жевал папиросу.
"Which Ninka is this?" asked Yarchenko with curiosity. "Is she here?" - Это какая же Нинка? - спросил с любопытством Рамзес. - Она здесь?
"No, she isn't here. - Нет, ее нету.
Such a small, pug-nosed little girl. Такая маленькая, курносая девчонка.
Na?ve and very angry." The reporter suddenly and sincerely burst into laughter. "Excuse me ... It's just so... over my thoughts," explained he through laughter. "I recalled this old man very vividly just now, as he was running along the corridor in fright, having grabbed his outer clothing and shoes ... Such a respectable ancient, with the appearance of an apostle, I even know where he serves. Why, all of you know him. But the funniest of all was when he, at last, felt himself out of danger in the drawing room. Наивная и очень сердитая. - Репортер вдруг внезапно и искренно расхохотался. - Извините... это я так... своим мыслям, - объяснил он сквозь смех. - Я сейчас очень живо вспомнил этого старика, как он в испуге бежал по коридору, захватив верхнюю одежду и башмаки... Такой почтенный старец, с наружностью апостола, я даже знаю, где он служит. Да и вы все его знаете. Но всего курьезнее было, когда он, наконец, в зале почувствовал себя в безопасности.
You understand- he is sitting on a chair, putting on his pantaloons, can't put his foot where it ought to go, by any means, and bawls all over the house: 'It's an outrage! Понимаете: сидит на стуле, надевает панталоны, никак не попадет ногой, куда следует, и орет на весь дом: "Безобразие!
This is an abominable dive! Гнусный притон!
I'll show you up! ... To-morrow I'll give you twenty-four hours to clear out! ... Do you know, this combination of pitiful helplessness with the threatening cries was so killing that even the gloomy Simeon started laughing... Well, now, apropos of Simeon... I say, that life dumfounds, with its wondrous muddle and farrago, makes one stand aghast. Я вас выведу на чистую воду!.. Завтра же в двадцать четыре часа!.. " Знаете ли, это соединение жалкой беспомощности с грозными криками было так уморительно, что даже мрачный Симеон рассмеялся... Ну вот, кстати о Симеоне... Я говорю, что жизнь поражает, ставит в тупик своей диковинной путаницей и неразберихой.
You can utter a thousand sonorous words against souteneurs, but just such a Simeon you will never think up. Можно насказать тысячу громких слов о сутенерах, а вот именно такого Симеона ни за что не придумаешь.
So diverse and motley is life! Так разнообразна и пестра жизнь!
Or else take Anna Markovna, the proprietress of this place. Или еще возьмите здешнюю хозяйку Анну Марковну.
This blood-sucker, hyena, vixen and so on ... is the tenderest mother imaginable. Эта кровопийца, гиена, мегера и так далее... -самая нежная мать, какую только можно себе представить.
She has one daughter- Bertha, she is now in the fifth grade of high school. У нее одна дочь... - Берта, она теперь в пятом классе гимназии.
If you could only see how much careful attention, how much tender care Anna Markovna expends that her daughter may not somehow, accidentally, find out about her profession. Если бы вы видели, сколько осторожного внимания, сколько нежной заботы затрачивает Анна Марковна, чтобы дочь не узнала как-нибудь случайно о ее профессии.
And everything is for Birdie, everything is for the sake of Birdie. И всё- для Берточки, всё - ради Берточки.
And she herself dare not even converse before her, is afraid of her lexicon of a bawd and an erstwhile prostitute, looks into her eyes, holds herself servilely, like an old servant, like a foolish, doting nurse, like an old, faithful, mange-eaten poodle. И сама при ней не смеет даже разговаривать, боится за свой лексикон бандерши и бывшей проститутки, глядит ей в глаза, держит себя рабски, как старая прислуга, как глупая, преданная нянька, как старый, верный, опаршивевший пудель.
It is long since time for her to retire to rest, because she has money, and because her occupation is both arduous and troublesome, and because her years are already venerable. Ей уж давно пора уйти на покой, потому что и деньги есть, и занятие ее здесь тяжелое и хлопотное, и годы ее уже почтенные.
But no and no; one more extra thousand is needed, and then more and more- everything for Birdie. Так ведь нет: надо еще лишнюю тысячу, а там и еще и еще - всё для Берточки.
And so Birdie has horses, Birdie has an English governess, Birdie is every year taken abroad, Birdie has diamonds worth forty thousand- the devil knows whose they are, these diamonds? А у Берточки лошади, у Берточки англичанка, Берточку каждый год возят за границу, у Берточки на сорок тысяч брильянтов - черт их знает, чьи они, эти брильянты?
And it isn't that I am merely convinced, but I know well, that for the happiness of this same Birdie, nay, not even for her happiness, but, let us suppose that Birdie gets a hangnail on her little finger- well then, in order that this hangnail might pass away- imagine for a second the possibility of such a state of things!-Anna Markovna, without the quiver of an eyelash, will sell into corruption our sisters and daughters, will infect all of us and our sons with syphilis. И ведь я не только уверен, но я твердо знаю, что для счастия этой самой Берточки, нет, даже не для счастия, а предположим, что у Берточки сделается на пальчике заусеница, - так вот, чтобы эта заусеница прошла, - вообразите на секунду возможность такого положения вещей! - Анна Марковна, не сморгнув, продаст на растление наших сестер и дочерей, заразит нас всех и наших сыновей сифилисом.
What? Что?
A monster, you will say? Вы скажете - чудовище?
But I will say that she is moved by the same grand, unreasoning, blind, egoistical love for which we call our mothers sainted women." А я скажу, что ею движет та же великая, неразумная, слепая, эгоистическая любовь, за которую мы все называем наших матерей, святыми женщинами.
"Go easy around the curves!" remarked Boris Sobashnikov through his teeth. - Легче на поворотах! - заметил сквозь зубы Борис Собашников.
"Pardon me: I was not comparing people, but merely generalizing on the first source of emotion. - Простите: я не сравнивал людей, а только обобщал первоисточник чувства.
I might have brought out as an example the self-denying love of animal-mothers as well. Я мог бы привести для примера и самоотверженную любовь матерей-животных.
But I see that I have started on a tedious matter. Но вижу, что затеял скучную материю.
Better let's drop it." Лучше бросим.
"No, you finish," protested Lichonin. "I feel that you have a massive thought." - Нет, вы договорите, - возразил Лихонин. - Я чувствую, что у вас была цельная мысль.
"And a very simple one. - И очень простая.
The other day a professor asked me if I am not observing the life here with some literary aims. Давеча профессор спросил меня, не наблюдаю ли я здешней жизни с какими-нибудь писательскими целями.
And all I wanted to say was, that I can see, but precisely can not observe. И я хотел только сказать, что я умею видеть, но именно не умею наблюдать.
Here I have given you Simeon and the bawd for example. Вот я привел вам в пример Симеона и бандершу.
I do not know myself why, but I feel that in them lurks some terrible, insuperable actuality of life, but either to tell it, or to show it, I can not. Я не знаю сам, почему, но я чувствую, что в них таится какая-то ужасная, непреоборимая действительность жизни, но ни рассказывать ее, ни показать ее я не умею, - мне не дано этого.
Here is necessary the great ability to take some picayune trifle, an insignificant, paltry little stroke, and then will result a dreadful truth, from which the reader, aghast, will forget that his mouth is agape. Здесь нужно великое уменье взять какую-нибудь мелочишку, ничтожный, бросовый штришок, и получится страшная правда, от которой читатель в испуге забудет закрыть рот.
People seek the terrible in words, in cries, in gestures. Люди ищут ужасного в словах, в криках, в жестах.
Well, now, for example, I am reading a description of some pogrom or of a slaughter in jail, or of a riot being put down. Ну вот, например, читаю я описание какого-нибудь погрома, или избиения в тюрьме, или усмирения.
Of course, the policemen are described, these servants of arbitrariness, these lifeguards of contemporaneousness, striding up to their knees in blood, or how else do they write in such cases? Конечно, описываются городовые, эти слуги произвола, эти опричники современности, шагающие по колено в крови, или как там еще пишут в этих случаях?
Of course, it is revolting and it hurts, and is disgusting, but all this is felt by the mind, and not the heart. Конечно, возмутительно, и больно, и противно, но все это - умом, а не сердцем.
But here I am walking along Lebyazhia Street, and see that a crowd has collected, a girl of five years in the centre- she has lagged behind the mother and has strayed, or it may be that the mother had abandoned her. Но вот я иду утром по Лебяжьей улице, вижу -собралась толпа, в середине девочка пяти лет, -оказывается, отстала от матери и заблудилась, или, быть может, мать ее бросила.
And before the girl, squatting down on his heels, is a roundsman. А перед девочкой на корточках городовой.
He is interrogating her, how she is called, and where is she from, and how do they call papa, and how do they call mamma. Расспрашивает, как ее зовут, да откуда, да как зовут папу, да как зовут маму.
He has broken out into sweat, the poor fellow, from the effort, the cap is at the back of his neck, the whiskered face is such a kindly and woeful and helpless one, while the voice is gentle, so gentle. Вспотел, бедный, от усилия, шапка на затылке, огромное усатое лицо такое доброе, и жалкое, и беспомощное, а голос ласковый-преласковый.
At last, what do you think? Наконец, что вы думаете?
As the girl has become all excited, and has already grown hoarse from tears, and is shy of everybody- he, this same 'roundsman on the beat,' stretches out two of his black, calloused fingers, the index and the little, and begins to imitate a nanny goat for the girl and reciting an appropriate nursery rhyme! ... And so, when I looked upon this charming scene and thought that half an hour later at the station house this same patrolman will be beating with his feet the face and chest of a man whom he had not till that time seen once, and whose crime he is entirely ignorant of-then- you understand!- I began to feel inexpressibly eerie and sad. Так как девчонка вся переволновалась, и уже осипла от слез, и всех дичится - он, этот самый "имеющийся постовой городовой", вытягивает вперед два своих черных, заскорузлых пальца, указательный и мизинец, и начинает делать девочке козу! "Ро-о-гами забоду, ногами затопу!.." И вот, когда я глядел на эту милую сцену и подумал, что через полчаса этот самый постовой будет в участке бить ногами в лицо и в грудь человека, которого он до сих пор ни разу в жизни не видал и преступление которого для него совсем неизвестно, то - вы понимаете! мне стало невыразимо жутко и тоскливо.
Not with the mind, but the heart. Не умом, а сердцем.
Such a devilish muddle is this life. Такая чертовская путаница эта жизнь.
Shall we drink some cognac, Lichonin?" Выпьем, Лихонин, коньяку?
"What do you say to calling each other thou?" suddenly proposed Lichonin. - Хотите на ты? - предложил вдруг Лихонин.
"All right. - Хорошо.
Only, really, without any of this business of kissing, now. Только без поцелуйчиков, правда?
Here's to your health, old man ... Or here is another instance ... I read a certain French classic, describing the thoughts and sensations of a man condemned to capital punishment. Будь здоров, мой милый... Или вот еще пример. Читаю я, как один французский классик описывает мысли и ощущения человека, приговоренного к смертной казни.
He describes it all sonorously, powerfully, brilliantly, but I read and ... well, there is no impression of any sort; neither emotion nor indignation- just ennui. Громко, сильно, блестяще описывает, а я читаю и... ну, никакого впечатления: ни волнения, ни возмущения - одна скука.
But then, within the last few days I come across a brief newspaper notice of a murderer's execution somewhere in France. Но вот на днях попадается мне короткая хроникерская заметка о том, как где-то во Франции казнили убийцу.
The Procureur, who was present at the last toilet of the criminal, sees that he is putting on his shoes on his bare feet, and- the blockhead!- reminds him: 'What about the socks?' Прокурор, который присутствовал при последнем туалете преступника, видит, что тот надевает башмаки на босу ногу, и - болван! - напоминает: "А чулки-то?"
But the other gives him a look and says, sort of thoughtfully: А тот посмотрел на него и говорит так раздумчиво:
' Is it worth while?' "Стоит ли?"
Do you understand, these two remarks, so very short, struck me like a blow on the skull! Понимаете: эти две коротеньких реплики меня как камнем по черепу!
At once all the horror and all the stupidity of unnatural death were revealed to me... Or here is something else about death ... A certain friend of mine died, a captain in the infantry- a drunkard, a vagabond, and the finest soul in the world. Сразу раскрылся передо мною весь ужас и вся глупость насильственной смерти... Или вот еще о смерти. Умер один мой приятель, пехотный капитан, - пьяница, бродяга и душевнейший человек в мире.
For some reason we called him the Electrical Captain. Мы его звали почему-то электрическим капитаном.
I was in the vicinity, and it fell to me to dress him for the last parade. Я был поблизости, и мне пришлось одевать его для последнего парада.
I took his uniform and began to attach the ?paulettes to it. Я взял его мундир и стал надевать к нему эполеты.
There's a cord, you know, that's drawn through the shank of the epaulette buttons, and after that the two ends of this cord are shoved through two little holes under the collar, and on the inside- the lining- are tied together. Там, знаете, в ушко эполетных пуговиц продевается шнурок, а потом два конца этого шнурка просовываются сквозь две дырочки под воротником и изнутри, с подкладки, завязываются.
Well, I go through all this business, and tie the cord with a slipknot, and, you know, the loop won't come out, nohow- either it's too loosely tied, or else one end's too short. И вот проделал я всю эту процедуру, завязываю шнурок петелькой, и, знаете, все у меня никак не выходит петля: то чересчур некрепко связана, то один конец слишком короток.
I am fussing over this nonsense, and suddenly into my head comes the most astonishingly simple thought, that it's far simpler and quicker to tie it in a knot- for after all, it's all the same, no one is going to untie it. Копошусь я над этой ерундой, и вдруг мне в голову приходит самая удивительная простая мысль, что гораздо проще и скорее завязать узлом - ведь все равно никто развязывать не будет.
And immediately I felt death with all my being. И сразу я всем своим существом почувствовал смерть.
Until that time I had seen the captain's eyes, grown glassy, had felt his cold forehead, and still somehow had not sensed death to the full, but I thought of the knot--and I was all transpierced, and the simple and sad realization of the irrevocable, inevitable perishing of all our words, deeds, and sensations, of the perishing of all the apparent world, seemed to bow me down to the earth ... And I could bring forward a hundred such small but staggering trifles ... Even, say, about what people experienced in the war... But I want to lead my thought up to one thing. До тех пор я видел остекленевшие глаза капитана, щупал его холодный лоб и все как-то не осязал смерти, а подумал об узле - и всего меня пронизало и точно пригнуло к земле простое и печальное сознание о невозвратимой, неизбежной погибели всех наших слов, дел и ощущений, о гибели всего видимого мира... И таких маленьких, но поразительных мелочей я мог бы привести сотню... Хотя бы о том, что такое люди испытывали на войне... Но я хочу свести свою мысль к одному.
We all pass by these characteristic trifles indifferently, like the blind, as though not seeing them scattered about under our feet. Все мы проходим мимо этих характерных мелочей равнодушно, как слепые, точно не видя, что они валяются у нас под ногами.
But an artist will come, and he will look over them carefully, and he will pick them up. А придет художник, и разглядит, и подберет.
And suddenly he will so skillfully turn in the sun a minute bit of life that we shall all cry out: 'Oh, my God! И вдруг так умело повернет на солнце крошечный кусочек жизни, что все мы ахнем. "Ах, боже мой!
But I myself- myself- have seen this with my own eyes. Да ведь это я сам - сам! лично видел.
Only it simply did not enter my head to turn my close attention upon it.' Только мне просто не пришло ь голову обратить на это пристального внимания".
But our Russian artists of the word- the most conscientious and sincere artists in the whole world-for some reason have up to this time passed over prostitution and the brothel. Но наши русские художники слова - самые совестливые и самые искренние во всем мире художники - почему-то до сих пор обходили проституцию и публичный дом.
Why? Почему?
Really, it is difficult for me to answer that. Право, мне трудно ответить на это.
Perhaps because of squeamishness, perhaps because of pusillanimity, out of fear of being signalized as a pornographic writer; finally, from the apprehension that our gossiping criticism will identify the artistic work of the writer with his personal life and will start rummaging in his dirty linen. Может быть, по брезгливости, по малодушию, из-за боязни прослыть порнографическим писателем, наконец просто из страха, что наша кумовская критика отожествит художественную работу писателя с его личной жизнью и пойдет копаться в его грязном белье.
Or perhaps they can find neither the time, nor the self-denial, nor the self-possession to plunge in head first into this life and to watch it right up close, without prejudice, without sonorous phrases, without a sheepish pity, in all its monstrous simplicity and every-day activity. Или, может быть, у них не хватает ни времени, ни самоотверженности, ни самообладания вникнуть с головой в эту жизнь и подсмотреть ее близко-близко, без предубеждения, без громких фраз, без овечьей жалости, во всей ее чудовищной простоте и будничной деловитости.
Oh, what a tremendous, staggering and truthful book would result!" Ах, какая бы это получилась громадная, потрясающая и правдивая книга.
"But they do write!" unwillingly remarked Ramses. - Пишут же! - нехотя заметил Рамзес.
"They do write," wearily repeated Platonov in the same tone as he. "But it is all either a lie, or theatrical effects for children of tender years, or else a cunning symbolism, comprehensible only to the sages of the future. - Пишут, - в тон ему скучно повторил Платонов. -Но все это или ложь, или театральные эффекты для детей младшего возраста, или хитрая символика, понятная лишь для мудрецов будущего.
But the life itself no one as yet has touched. А самой жизни никто еще не трогал.
One big writer- a man with a crystal-pure soul and a remarkable talent for delineation- once approached this theme,[7] and then all that could catch the eye of an outsider was reflected in his soul, as in a wondrous mirror. Один большой писатель - человек с хрустально чистой душой и замечательным изобразительным талантом - подошел однажды к этой теме, и вот все, что может схватить глаз внешнего, отразилось в его душе, как в чудесном зеркале.
But he could not decide to lie to and to frighten people. Но лгать и пугать людей он не решился.
He only looked upon the coarse hair of the porter, like that of a dog, and reflected: Он только поглядел на жесткие, как у собаки, волосы швейцара и подумал:
'But, surely, even he had a mother.' "А ведь и у него, наверно, была мать".
He passed with his wise, exact gaze over the faces of the prostitutes and impressed them on his mind. Скользнул своим умным, точным взглядом по лицам проституток и запечатлел их.
But that which he did not know he did not dare to write. Но того, чего он не знал, он не посмел написать.
It is remarkable, that this same writer, enchanting with his honesty and truthfulness, has looked at the moujik as well, more than once. Замечательно, что этот же писатель, обаятельный своей честностью и правдивостью, приглядывался не однажды и к мужику.
But he sensed that both the tongue and the turn of mind, as well as the soul of the people, were for him dark and incomprehensible... And he, with an amazing tact, modestly went around the soul of the people, but refracted all his fund of splendid observation through the eyes of townsfolk. Но он почувствовал, что и язык, и склад мысли, и душа народа для него темны и непонятны... И он с удивительным тактом, скромно обошел душу народа стороной, а весь запас своих прекрасных наблюдений преломил сквозь глаза городских людей.
I have brought this up purposely. Я нарочно об этом упомянул.
With us, you see, they write about detectives, about lawyers, about inspectors of the revenue, about pedagogues, about attorneys, about the police, about officers, about sensual ladies, about engineers, about baritones- and really, by God, altogether well—cleverly, with finesse and talent. У нас, видите ли, пишут о сыщиках, об адвокатах, об акцизных надзирателях, о педагогах, о прокурорах, о полиции, об офицерах, о сладострастных дамах, об инженерах, о баритонах, - и пишут, ей-богу, совсем хорошо -умно, тонко и талантливо.
But, after all, all these people, are rubbish, and their life is not life but some sort of conjured up, spectral, unnecessary delirium of world culture. Но ведь все эти люди - сор, и жизнь их не жизнь, а какой-то надуманный, призрачный, ненужный бред мировой культуры.
But there are two singular realities- ancient as humanity itself: the prostitute and the moujik. Но вот есть две странных действительности -древних, как само человечество: проститутка и мужик.
And about them we know nothing save some tinsel, gingerbread, debauched depictions in literature. И мы о них ничего не знаем, кроме каких-то сусальных, пряничных, ёрнических изображений в литературе.
I ask you: what has Russian literature extracted out of all the nightmare of prostitution? Я вас спрашиваю: что русская литература выжала из всего кошмара проституции?
Sonechka Marmeladova alone. [8] What has it given us about the moujik save odious, false, nationalistic pastorals? Одну Сонечку Мармеладову. Что она дала о мужике, кроме паскудных, фальшивых народнических пасторалей?
One, altogether but one, but then, in truth, the greatest work in all the world- a staggering tragedy, the truthfulness of which takes the breath away and makes the hair stand on end. Одно, всего лишь одно, но зато, правда, величайшее в мире произведение, - потрясающую трагедию, от правдивости которой захватывает дух и волосы становятся дыбом.
You know what I am speaking of... " Вы знаете, о чем я говорю...
"'The little claw is sunk in... '"[9] quietly prompted Lichonin. - "Коготок увяз..." - тихо подсказал Лихонин.
"Yes," answered the reporter, and looked kindly at the student with gratefulness. "But as regards Sonechka-why, this is an abstract type," remarked Yarchenko with assurance. "A psychological scheme, so to speak... " - Да, - ответил репортер и с благодарностью, ласково поглядел на студента. - Ну, что касается Сонечки, то ведь это абстрактный тип, - заметил уверенно Ярченко. - Так сказать, психологическая схема...
Platonov, who up to now had been speaking as though unwillingly, at a slow rate, suddenly grew heated: Платонов, который до сих пор говорил точно нехотя, с развальцей, вдруг загорячился:
"A hundred times have I heard this opinion, a hundred times! - Сто раз слышал это суждение, сто раз!
And it is entirely an untruth. И вовсе это неправда.
Underneath the coarse and obscene profession, underneath the foulest oaths- about one's mother-underneath the drunken, hideous exterior- Sonechka Marmeladova still lives! Под грубой и похабной профессией, под матерными словами, под пьяным, безобразным видом - и все-таки жива Сонечка Мармеладова!
The fate of the Russian prostitute- oh, what a tragic, piteous, bloody, ludicrous and stupid path it is! Судьба русской проститутки - о, какой это трагический, жалкий, кровавый, смешной и глупый путь!
Here everything has been juxtaposed: the Russian God, Russian breadth and unconcern, Russian despair in a fall, Russian lack of culture, Russian na?vet?, Russian patience, Russian shamelessness. Здесь все совместилось: русский бог, русская широта и беспечность, русское отчаяние в падении, русская некультурность, русская наивность, русское терпение, русское бесстыдство.
Why, all of them, whom you take into bedrooms, -look upon them, look upon them well,- why, they are all children; why, each of them is but eleven years old. Ведь все они, которых вы берете в спальни, -поглядите, поглядите на них хорошенько, - ведь все они - дети, ведь им всем по одиннадцати лет.
Fate has thrust them upon prostitution and since then they live in some sort of a strange, fairy-like, toy existence, without developing, without being enriched by experience, na?ve, trusting, capricious, not knowing what they will say and do half an hour later-altogether like children. Судьба толкнула их на проституцию, и с тех пор они живут в какой-то странной, феерической, игрушечной жизни, не развиваясь, не обогащаясь опытом, наивные, доверчивые, капризные, не знающие, что скажут и что сделают через полчаса - совсем как дети.
This radiant and ludicrous childishness I have seen in the very oldest wenches, fallen as low as low can be, broken-winded and crippled like a cabby's nags. Эту светлую и смешную детскость я видел у самых опустившихся, самых старых девок, заезженных и искалеченных, как извозчичьи клячи.
And never does this impotent pity, this useless commiseration toward human suffering die within them ... For example ... " И не умирает в них никогда эта бессильная жалость, это бесполезное сочувствие к человеческому страданию... Например...
Platonov looked over all the persons sitting with a slow gaze, and suddenly, waving his hand despondently, said in a tired voice: Платонов обвел всех сидящих медленным взором и, вдруг махнувши рукой, сказал усталым голосом:
"However ... The devil take it all! - А впрочем... к черту!
To-day I have spoken enough for ten years ... And all of it to no purpose." Я сегодня наговорился лет на десять... И все это ни к чему.
"But really, Sergei Ivanich, why shouldn't you try to describe all this yourself?" asked Yarchenko. "Your attention is so vitally concentrated on this question." - Но, в самом деле, Сергей Иванович, отчего бы вам не попробовать все это описать самому? -спросил Ярченко. - У вас так живо сосредоточено внимание на этом вопросе.
"I did try!" answered Platonov with a cheerless smile. "But nothing came of it. - Пробовал! - с невеселой усмешкой ответил Платонов. - Но ничего не выходит.
I started writing and at once became entangled in various 'whats,' 'which's,' 'was's.' Начну писать и сейчас же заплутаюсь в разных "что", "который", "был".
The epithets prove flat. Эпитеты выходят пошлыми.
The words grow cold on the page. Слова простывают на бумаге.
It's all a cud of some sort. Какая-то жвачка.
Do you know, Terekhov was here once, while passing through ... You know ... The well-known one ... I came to him and started in telling him lots and lots about the life here, which I do not tell you for fear of boring you. Знаете ли, здесь однажды проездом был Терехов... Тот... известный... Я пришел к нему и стал рассказывать ему многое-многое о здешней жизни, чего я вам не говорю из боязни наскучить.
I begged him to utilize my material. Я просил его воспользоваться моим материалом.
He heard me out with great attention, and this is what he said, literally: 'Don't get offended, Platonov, if I tell you that there's almost not a single person of those I have met during my life, who wouldn't thrust themes for novels and stories upon me, or teach me as to what ought to be written up. Он выслушал меня с большим вниманием, и вот что он сказал буквально: "Не обижайтесь, Платонов, если я вам скажу, что нет почти ни одного человека из встречаемых мною в жизни, который не совал бы мне тем для романов и повестей или не учил бы меня, о чем надо писать.
That material which you have just communicated to me is truly unencompassable in its significance and weightiness. Тот материал, что вы мне сейчас сообщили, прямо необъятен по своему смыслу и весу.
But what shall I do with it? Но что я с ним поделаю?
In order to write a colossal book such as the one you have in mind, the words of others do not suffice- even though they be the most exact- even observations, made with a little note-book and a bit of pencil, do not suffice. Чтобы написать такую колоссальную книгу, о какой вы думаете, мало чужих слов, хотя бы и самых точных, мало даже наблюдений, сделанных с записной книжечкой и карандашиком.
One must grow accustomed to this life, without being cunningly wise, without any ulterior thoughts of writing. Надо самому вжиться в эту жизнь, не мудрствуя лукаво, без всяких задних писательских мыслей.
Then a terrific book will result.' Тогда выйдет страшная книга".
"His words discouraged me and at the same time gave me wings. Слова его меня обескуражили и в то же время окрылили.
Since that time I believe, that now, not soon- after fifty years or so- but there will come a writer of genius, and precisely a Russian one, who will absorb within himself all the burdens and all the abominations of this life and will cast them forth to us in the form of simple, fine, and deathlessly-caustic images. С этих пор я верю, что не теперь, не скоро, лет через пятьдесят, но придет гениальный и именно русский писатель, который вберет в себя все тяготы и всю мерзость этой жизни и выбросит их нам в виде простых, тонких и бессмертно-жгучих образов.
And we shall all say: 'Why, now, we, ourselves, have seen and known all this, but we could not even suppose that this is so horrible!' И все мы скажем: "Да ведь это всё мы сами видели и знали, но мы и предположить не могли, что это так ужасно!"
In this coming artist I believe with all my heart." "Amen!" said Lichonin seriously. "Let us drink to him." В этого грядущего художника я верю всем сердцем. - Аминь! - сказал серьезно Лихонин. -Выпьем за него.
"But, honest to God," suddenly declared Little Manka, "If some one would only write the truth about the way we live here, miserable w- that we are... " - А, ей-богу, - вдруг отозвалась Манька Маленькая. - Хотя бы кто-нибудь написал по правде, как живем мы здесь, б... разнесчастные...
There was a knock at the door, and at once Jennie entered in her resplendent orange dress. В дверь постучали, и тотчас же вошла Женя в своем блестящем оранжевом платье.
Chapter 10 X
She greeted all the men without embarrassment, with the independent bearing of the first personage in the house, and sat down near Sergei Ivanich, behind his chair. Она непринужденно, с независимым видом первого персонажа в доме поздоровалась со всеми мужчинами и села около Сергея Ивановича, позади его стула.
She had just gotten free from that same German in the uniform of the benevolent organization, who early in the evening had made Little White Manka his choice, but had afterwards changed her, at the recommendation of the housekeeper, for Pasha. Она только что освободилась от того самого немца в форме благотворительного общества, который рано вечером остановил свой выбор на Мане Беленькой, а потом переменил ее, по рекомендации экономки, на Пашу.
But the provoking and self-assured beauty of Jennie must have smitten deeply his lecherous heart, for, having prowled some three hours through certain beer emporiums and restaurants, and having there gathered courage, he had again returned into the house of Anna Markovna, had waited until her time-guest- Karl Karlovich, from the optical store- had gone away from Jennie, and had taken her into a room. Но задорная и самоуверенная красота Жени, должно быть, сильно уязвила его блудливое сердце, потому что, прошлявшись часа три по каким-то пивным заведениям и ресторанам и набравшись там мужества, он опять вернулся в дом Анны Марковны, дождался, пока от Жени не ушел ее временный гость - Карл Карлович из оптического магазина, - и взял ее в комнату.
To the silent question in Tamara's eyes Jennie made a wry face of disgust, shivered with her back and nodded her head affirmatively. На безмолвный - глазами - вопрос Тамары Женя с от вращением поморщилась, содрогнулась спиною и утверди тельно кивнула головой.
"He's gone... Brrr! ... " -Ушел... Бррр!..
Platonov was looking at Jennie with extraordinary attentiveness. Платонов с чрезвычайным вниманием приглядывало! к Жене.
He distinguished her from the rest of the girls and almost respected her for her abrupt, refractory, and impudently mocking character. Ее он отличал среди прочих девушек и почти уважал за крутой, неподатливый и дерзко-насмешливый характер.
And now, turning around occasionally, by her flaming, splendid eyes, by the vividly and unevenly glowing unhealthy red of her cheeks, by the much bitten parched lips, he felt that her great, long ripening rancour was heavily surging within the girl and suffocating her. И теперь, изредка оборачиваясь назад, он по ее горящим прекрасным глазам, по ярко и неровно рдевшему на щеках нездоровому румянцу, по искусанным запекшимся губам чувствовал, что в девушке тяжело колышется и душит ее большая, давно назревшая злоба.
And it was then that he thought (and subsequently often recalled this) that he had never yet seen Jennie so radiantly beautiful as on this night. И тогда же он подумал (и впоследствии часто вспоминал об этом), что никогда он не видел Женю такой блестяще-красивой, как в эту ночь.
He also noticed, that all the men present in the private cabinet, with the exception of Lichonin, were looking at her- some frankly, others by stealth and as though in passing- with curiosity and furtive desire. Он заметил также, что все бывшие в кабинете муж чины, за исключением Лихонина, глядят на нее -иные откровенно, другие - украдкой и точно мельком, - с любопытством и затаенным желанием.
The beauty of this woman, together with the thought of her altogether easy accessibility, at any minute, agitated their imagination. Красота этой женщины вместе с мыслью о ее ежеминутной, совсем легкой доступности волновала их воображение.
"There's something working upon you, Jennie," said Platonov quietly. - С тобой что-то такое творится, Женя, - сказал тихо Платонов.
Caressingly, she just barely drew her fingers over his arm. Она ласково, чуть-чуть провела пальцами по его руке.
"Don't pay any attention. - Не обращай внимания.
Just so... our womanish affairs... It won't be interesting to you." Так... наши бабские дела... Тебе будет неинтересно.
But immediately, turning to Tamara, she passionately and rapidly began saying something in an agreed jargon, which presented a wild mixture out of the Hebrew, Tzigani and Roumanian tongues and the cant words of thieves and horse-thieves. Но тотчас же, повернувшись к Тамаре, она страстно и быстро заговорила что-то на условном жаргоне, представляющем дикую смесь из еврейского, цыганского и румынского языков и из воровских и конокрадских словечек.
"Don't try to put anything over on the fly guy, the fly guy is next," Tamara cut her short and with a smile indicated the reporter with her eyes. - Не звони метличка, метлик фартовы, - прервала ее Тамара и с улыбкой показала глазами на репортера.
Platonov had, in fact, understood. Платонов действительно понял.
Jennie was telling with indignation that during this day and night, thanks to the influx of a cheap public, the unhappy Pashka had been taken into a room more than ten times- and all by different men. Женя с негодованием рассказывала о том, что за сегодняшний вечер и ночь благодаря наплыву дешевой публики несчастную Пашу брали в комнату больше десяти раз - и всё разные мужчины.
Only just now she had had a hysterical fit, ending in a faint. Только сейчас с ней сделался истерический припадок, закончившийся обмороком.
And now, scarcely having brought Pashka back to consciousness and braced her up on valerian drops in a glass of spirits, Emma Edwardovna had again sent her into the drawing room. И вот, едва приведя Пашу в чувство и отпоив ее валерьяновыми каплями на рюмке спирта, Эмма Эдуардовна опять послала ее в зал.
Jennie had attempted to take the part of her comrade, but the house-keeper had cursed the intercessor out and had threatened her with punishment. Женя попробовала было заступиться за подругу, но экономка обругала заступницу и пригрозила ей наказанием.
"What is it all about?" asked Yarchenko in perplexity, raising high his eyebrows. - О чем это она? - в недоумении спросил Ярченко, высоко подымая брови.
"Don't trouble yourself... nothing out of the way... " answered Jennie in a still agitated voice. "Just so ... our little family trifles ... Sergei Ivanich, may I have some of your wine?" -Не беспокойтесь... ничего особенного...-ответила Женя еще взволнованным голосом. -Так... наш маленький семейный вздор... Сергей Иваныч, можно мне вашего вина?
She poured out half a glass for herself and drank the cognac off at a draught, distending her thin nostrils wide. Она налила себе полстакана и выпила коньяк залпом, широко раздувая тонкие ноздри.
Platonov got up in silence and went toward the door. Платонов молча встал и пошел к двери.
"It's not worth while, Sergei Ivanich. - Не стоит, Сергей Иваныч.
Drop it... " Jennie stopped him. Бросьте... - остановила его Женя.
"Oh no, why not?" objected the reporter. "I shall do a very simple and innocent thing, take Pasha here, and if need be- pay for her, even. - Да нет, отчего же? - возразил репортер. - Я сделаю самую простую и невинную вещь, возьму Пашу сюда, а если придется - так и уплачу за нее.
Let her lie down here for a while on the divan and rest, even though a little ... Niura, run for a pillow quick!" Пусть полежит здесь на диване и хоть немного отдохнет... Нюра, живо сбегай за подушкой!
Scarcely had the door shut behind his broad, ungainly figure in its gray clothes, when Boris Sobashnikov at once commenced speaking with a contemptuous bitterness: Едва закрылась дверь за его широкой, неуклюжей фигурой в сером платье, как тотчас же Борис Собашников заговорил с презрительной резкостью:
"Gentlemen, what the devil for have we dragged into our company this peach off the street? - На кой черт, господа, мы затащили в свою компанию этого фрукта с улицы?
We must needs tie up with all sorts of riff-raff? Очень нужно связываться со всякой рванью.
The devil knows what he is- perhaps he's even a dinny? Черт его знает, кто он такой, - может быть, даже шпик?
Who can vouch for him? Кто может ручаться?
And you're always like that, Lichonin." И всегда ты так, Лихонин.
"It isn't Lichonin but I who introduced him to everybody,"' said Ramses. - Ну какая тебе, Боря, опасность от шпика? -добродушно возразил Лихонин.
"I know him for a fully respectable person and a good companion." - Это не Лихонин, а я его познакомил со всеми, -сказал Рамзес. - Я его знаю за вполне порядочного человеке и за хорошего товарища.
"Eh! -Э!
Nonsense! Чепуха!
A good companion to drink at some one else's expense. Хороший товарищ выпить на чужой счет.
Why, don't you see for yourselves that this is the most ordinary type of habitue attached to a brothel, and, most probably, he is simply the pimp here, to whom a percentage is paid for the entertainment into which he entices the visitors." Разве вы сами не видите, что это самый обычный тип завсегдатая при публичном доме, и всего вероятнее, что он просто здешний кот, которому платят проценты за угощение, в которое он втравливает посетителей.
"Leave off, Borya. - Оставь, Боря.
It's foolish," remarked Yarchenko reproachfully. Глупо, - укоризненно заметил Ярченко.
But Borya could not leave off. Но Боря не мог оставить.
He had an unfortunate peculiarity- intoxication acted neither upon his legs nor his tongue, but put him in a morose, touchy frame of mind and egged him on into quarrels. У него была несчастная особенность!: опьянение не действовало ему ни на ноги, ни на язык но приводило его в мрачное, обидчивое настроение и толкало на ссоры.
And Platonov had already for a long time irritated him with his negligently sincere, assured and serious bearing, so little suitable to the private cabinet of a brothel. But the seeming indifference with which the reporter let pass the malicious remarks which he interposed into the conversation angered Sobashnikov still more. А Платонов давно уже раздражал его своим небрежно-искренним, уверенным и серьезным тоном, так мало подходящим к отдельному кабинету публичного дома Но еще больше сердило Собашникова то кажущееся равнодушие, с которым репортер пропускал его злые вставки в разговор.
"And then, the tone in which he permits himself to speak in our company!" Sobashnikov continued to seethe. "A certain aplomb, condescension, a professorial tone ... The scurvy penny-a-liner! - И потом, каким он тоном позволяет себе говорить в нашем обществе! - продолжал кипятиться Собашников. - Какой-то апломб, снисходительность, профессорский тон... Паршивый трехкопеечный писака!
The free-lunch grafter!" Бутербродник!
Jennie, who had all the time been looking intently at the student, gaily and maliciously flashing with her sparkling dark eyes, suddenly began to clap her hands. Женя, которая все время пристально глядела на студента, весело и злобно играя блестящими темными глазами, вдруг захлопала в ладоши.
"That's the way! - Вот так!
Bravo, little student! Браво, студентик!
Bravo, bravo, bravo! ... That's the way, give it to him good! ... Really, what sort of a disgrace is this! Браво, браво, браво!.. Так его, хорошенько!.. В самом деле, что это за безобразие!
When he'll come, now, I'll repeat everything to him." Вот он придет сюда, - я ему все это повторю.
"I- if you please! - Пож-жалуйста!
A- as much as you like!" Sobashnikov drawled out like an actor, making superciliously squeamish creases about his mouth. "I shall repeat the very same things myself." С-сколько угодно! - по-актерски процедил Собашников, делая вокруг рта высокомерно-брезгливые складки. - Я сам повторю то же самое.
"There's a fine fellow, now,- I love you for that!" exclaimed Jennie joyously and maliciously, striking her fist on the table. "You can tell an owl at once by its flight, a good man by his snot!" -Вот это - молодчина, за это люблю!-воскликнула радостно и зло Женя, ударив кулаком о стол. - Сразу видно сову по полету, доброго молодца по соплям!
Little White Manya and Tamara looked at Jennie with wonder, but, noting the evil little lights leaping in her eyes and her nervously quivering nostrils, they both understood and smiled. Маня Беленькая и Тамара с удивлением посмотрели на Женю, но, заметив лукавые огоньки, прыгавшие в ее глазах, и ее нервно подрагивавшие ноздри, обе поняли и улыбнулись.
Little White Manya, laughing, shook her head reproachfully. Маня Беленькая, смеясь, укоризненно покачала головой.
Jennie always had such a face when her turbulent soul sensed that a scandal was nearing which she herself had brought on. Такое лицо всегда бывало у Жени, когда ее буйная душа чуяла, что приближается ею же самой вызванный скандал.
"Don't get your back up, Borinka," said Lichonin. "Here all are equal." - Не ершись, Боренька, - сказал Лихонин. - Здесь все равны.
Niura came with a pillow and laid it down on the divan. Пришла Нюра с подушкой и положила ее на диван.
"And what's that for?" Sobashnikov yelled at her. Git! take it away at once. - Это еще зачем? - прикрикнул на нее Собашников. - П'шла, сейчас же унеси вон.
This isn't a lodging house." Здесь не ночлежка.
"Now, leave her be, honey. - Ну, оставь ее, голубчик.
What's that to you?" retorted Jennie in a sweet voice and hid the pillow behind Tamara's back. "Wait, sweetie, I'd better sit with you for a while." Что тебе? - возразила сладким голосом Женя и спрятала подушку за спину Тамары.Погоди, миленький, вот я лучше с тобой посижу.
She walked around the table, forced Boris to sit on a chair, and herself got up on his knees. Она обошла кругом стола, заставила Бориса сесть на стул и сама взобралась к нему на колени.
Twining his neck with her arm, she pressed her lips to his mouth, so long and so vigorously that the student caught his breath. Обвив его шею рукой, она прижалась губами к его рту так долго и так крепко, что у студента захватило дыхание.
Right up close to his eyes he saw the eyes of the woman- strangely large, dark, luminous, indistinct and unmoving. Совсем вплотную около своих глаз он увидел глаза женщины - странно большие, темные, блестящие, нечеткие и неподвижные.
For a quarter of a second or so, for an instant, it seemed to him that in these unliving eyes was impressed an expression of keen, mad hate; and the chill of terror, some vague premonition of an ominous, inevitable calamity flashed through the student's brain. На какую-нибудь четверть секунды, на мгновение ему показалось, что в этих неживых глазах запечатлелось выражение острой, бешеной ненависти; и холод ужаса, какое-то смутное предчувствие грозной, неизбежной беды пронеслось в мозгу студента.
With difficulty tearing the supple arms of Jennie away from him, and pushing her away, he said, laughing, having turned red and breathing hard: С трудом оторвав от себя гибкие Женины руки и оттолкнув ее, он сказал, смеясь, покраснев и часто дыша:
"There's a temperament for you! - Вот так темперамент.
Oh, you Messalina Paphnutievna! ... They call you Jennka, I think? Ах, ты Мессалина Пафнутьевна!.. Тебя, кажется, Женькой звать?
You're a good-looking little rascal." Хорошенькая, шельма.
Platonov returned with Pasha. Вернулся Платонов с Пашей.
Pasha was pitiful and revolting to look at. На Пашу жалко и противно было смотреть.
Her face was pale, with, a bluish cast as though the blood had run off; the glazed, half-closed eyes were smiling with a faint, idiotic smile; the parted lips seemed to resemble two frayed, red, wet rags, and she walked with a sort of timid, uncertain step, just as though with one foot she were making a large step, and with the other a small one. Лицо у нее было бледно, с синим отечным отливом, мутные полузакрытые глаза улыбались слабой, идиотской улыбкой, открытые губы казались похожими на две растрепанные красные мокрые тряпки, и шла она какой-то робкой, неуверенной походкой, точно делая одной ногой большой шаг, а другой - маленький.
She walked with docility up to the divan and with docility laid her head down on the pillow, without ceasing to smile faintly and insanely. Она послушно подошла к дивану и послушно улеглась головой на подушку, не переставая слабо и безумно улыбаться.
Even at a distance it was apparent that she was cold. Издали было видно, что ей холодно.
"Pardon me, gentlemen, I am going to undress," said Lichonin, and taking his coat off he threw it over the shoulders of the prostitute. "Tamara, give her chocolate and wine." - Извините, господа, я разденусь, - сказал Лихонин и, сняв с себя пиджак, набросил его на плечи проститутке. - Тамара, дай ей шоколада и вина.
Boris Sobashnikov again stood up picturesquely in the corner, in a leaning position, one leg in front of the other and his head held high. Борис Собашников опять картинно стал в углу, в наклонном положении, заложив нога за ногу и задрав кверху голову.
Suddenly he spoke amid the general silence, addressing Platonov directly, in a most foppish tone: Вдруг он сказал среди общего молчания самым фатовским тоном, обращаясь прямо к Платонову:
"Eh ... Listen ... what's your name? ... This, then, must be your mistress? - Э... послушайте... как вас?.. Это, должно быть, и есть ваша любовница?
Eh?" And with the tip of his boot he pointed in the direction of the recumbent Pasha. Э? - И он концом сапога показал по направлению лежавшей Паши.
"Wha-at?" asked Platonov in a drawl, knitting his eyebrows. - Что-о? - спросил протяжно Платонов, сдвигая брови.
"Or else you are her lover- it's all one ... What do they call this duty here? -Или вы ее любовник - это все равно... Как эта должность здесь у вас называется?
Well, now, these same people for whom the women embroider shirts and with whom they divide their honest earnings? ... Eh? ... " Ну, вот те самые, которым женщины вышивают рубашки и с которыми делятся своим честным заработком?.. Э?..
Platonov looked at him with a heavy, intent gaze through his narrowed lids. Платонов поглядел на него тяжелым, напряженным взглядом сквозь прищуренные веки.
"Listen," he said quietly, in a hoarse voice, slowly and ponderously separating his words. "This isn't the first time that you're trying to pick a quarrel with me. - Слушайте, - сказал он тихо, хриплым голосом, медленно и веско расставляя слова. - Это уже не в первый раз сегодня, что вы лезете со мной на ссору.
But, in the first place, I see that despite your sober appearance you are exceedingly and badly drunk; and, in the second place, I spare you for the sake of your comrades. Но, во-первых, я вижу, что, несмотря на ваш трезвый вид, вы сильно и скверно пьяны, а во-вторых, я щажу вас ради ваших товарищей.
However, I warn you, that if you think of talking that way to me again, take your eyeglasses off." Однако предупреждаю, если вы еще вздумаете так говорить со мною, то снимите очки.
"What's this stuff?" exclaimed Boris, raising his shoulders high and snorting through his nose. "What eyeglasses? - Что за чушь? - воскликнул Борис и поднял кверху плечи и фыркнул носом. - Какие очки?
Why eyeglasses?" But mechanically, with two extended fingers, he fixed the bow of the pince-nez on the bridge of his nose. Почему очки? - Но машинально, двумя вытянутыми пальцами, он поправил дужку пенсне на переносице.
"Because I'm going to hit you, and the pieces may get in your eye," said the reporter unconcernedly. - Потому что я вас ударю, и осколки могут попасть в глаз, - равнодушно сказал репортер.
Despite the unexpectedness of such a turn of the quarrel, nobody started laughing. Несмотря на неожиданность такого оборота ссоры, никто не рассмеялся.
Only Little White Manka oh'd in astonishment and clapped her hands. Только Манька Беленькая удивление ахнула и всплеснула руками.
Jennie, with avid impatience, shifted her eyes from one to the other. Женя с жадным нетерпением перебегала глазами от одного к другому.
"Well, now! - Ну, положим!
I'll give you change back myself so's you won't like it!" roughly, altogether boyishly, cried out Sobashnikov. "Only it's not worth while mussing one's hands with every ... " he wanted to add a new invective, but decided not to, "with every ... And besides, comrades, I do not intend to stay here any longer. Я и сам так дам сдачи, что не обрадуешься! -грубо, совсем по-мальчишески, выкрикнул Собашников. - Только не стоит рук марать обо всякого... - он хотел прибавить новое ругательство, но не решился, - со всяким... И вообще, товарищи, я здесь оставаться больше не намерен.
I am too well brought up to be hail-fellow-well-met with such persons." Я слишком хорошо воспитан, чтобы панибратствовать с подобными субъектами.
He rapidly and haughtily walked to the door. Он быстро и гордо пошел к дверям.
It was necessary for him to pass almost right up against Platonov, who, out of the corner of his eye, animal-like, was watching his every movement. Ему приходилось пройти почти вплотную около Платонова, который краем глаза, по-звериному, следил за каждым его движением.
For a moment in the mind of the student flashed a desire to strike Platonov unexpectedly, from the side, and jump away- the comrades would surely part them and not allow a fight. На один момент у студента мелькнуло было в уме желание неожиданно, сбоку, ударить Платонова и отскочить. - товарищи, наверно, разняли бы их и не допустили до драки.
But immediately, almost without looking at the reporter, with some sort of deep, unconscious instinct, he saw and sensed those broad hands, lying quietly on the table, that obdurately bowed head with its broad forehead, and all the ungainly, alert, powerful body of his foe, so neligently hunched up and spread out on the chair, but ready at any second for a quick and terrific blow. Но он тотчас же, почти не глядя на репортера, каким-то глубоким, бессознательным инстинктом, увидел и почувствовал эти широкие кисти рук, спокойно лежавшие на столе, эту упорно склоненную вниз голову с широким лбом и все неуклюже-ловкое, сильное тело своего врага, так небрежно сгорбившееся и распустившееся на стуле, но готовое каждую секунду к быстрому и страшному толчку.
And Sobashnikov walked out into the corridor, loudly banging the door after him. И Собашников вышел в коридор, громко захлопнув за собой дверь.
"Good riddance to bad rubbish," said Jennie after him in a mocking patter. "Tamarochka, pour me out some more cognac." - Баба с возу, кобыле легче, - насмешливо, скороговоркой сказала вслед ему Женя. -Тамарочка, налей мне еще коньяку.
But the lanky student Petrovsky got up from his place and considered it necessary to defend Sobashnikov. Но встал с своего места длинный студент Петровский и счел нужным вступиться за Собашникова.
"Just as you wish, gentlemen; this is a matter of your personal view, but out of principle I go together with Boris. - Вы как хотите, господа, это дело вашего личного взгляда, но я принципиально ухожу вместе с Борисом.
Let him be not right and so on, we can express censure to him in our own intimate company, but when an insult has been rendered our comrade- I can't remain here. Пусть он там неправ и так далее, мы можем выразить ему порицание в своей интимной компании, но раз нашему товарищу нанесли обиду - я не могу здесь оставаться.
I am going away." Я ухожу.
"Oh, my God!" And Lichonin nervously and vexedly scratched his temple. "Boris behaved himself all the time in the highest degree vulgarly, rudely and foolishly. - Ах ты, боже мой! - И Лихонин досадливо и нервно почесал себе висок. - Борис же все время вел себя в высокой степени пошло, грубо и глупо.
What sort of corporate honour do you think this is? Что это за такая корпоративная честь, подумаешь?
A collective walk-out from editorial offices, from political meetings, from brothels. Коллективный уход из редакций, из политических собраний, из публичных домов.
We aren't officers to screen the foolishness of each comrade." Мы не офицеры, чтобы прикрывать глупость каждого товарища.
"All the same, just as you wish, but I am going away out of a sense of solidarity!" said Petrovsky importantly and walked out. - Все равно, как хотите, но я ухожу из чувства солидарности! - сказал важно Петровский и вышел.
"May the earth be as down upon you!" Jennie sent after him. - Будь тебе земля пухом! - послала ему вдогонку Женя.
But how tortuous and dark the ways of the human soul! Но как извилисты и темны пути человеческой души!
Both of them- Sobashnikov as well as Petrovsky-acted in their indignation rather sincerely, but the first only half so, while the second only a quarter in all. Оба они - и Собашников и Петровский -поступили в своем негодовании довольно искренно, но первый только наполовину, а второй всего лишь на четверть.
Sobashnikov, despite his intoxication and wrath, still had knocking at the door of his mind the alluring thought that now it would be more convenient and easier before his comrades to call out Jennka on the quiet and to be alone with her. У Собашникова, несмотря на его опьянение и гнев, все-таки стучалась в голову заманчивая мысль, что теперь ему удобнее и легче перед товарищами вызвать потихоньку Женю и уединиться с нею.
While Petrovsky, with exactly the same aim, went after Sobashnikov in order to make a loan of three roubles from him. А Петровский, совершенно с тою же целью и имея в виду ту же Женю, пошел вслед за Борисом, чтобы взять у него взаймы три рубля.
In the general drawing room they made things up between them, and after ten minutes Zociya, the housekeeper, shoved in her little, squinting, pink, cunning face through the half-open door of the private room. В общей зале они поладили между собою, а через десять минут в полуотворенную дверь кабинета просунула свое косенькое, розовое, хитрое лицо экономка Зося.
"Jennechka," she called, "go, they have brought your linen, go count it. - Женечка, - позвала она, - иди, там тебе белье принесли, посчитай.
And you, Niura, the actor begs to come for just a minute, to drink some champagne. А тебя, Нюра, актер просит прийти к нему на минуточку, выпить шампанского.
He's with Henrietta and Big Manya." Он с Генриеттой и с Маней Большой.
The precipitate and incongruous quarrel of Platonov and Sobashnikov long served as a subject of conversation. Быстрая и нелепая ссора Платонова с Борисом долго служила предметом разговора.
The reporter, in cases like this, always felt shame, uneasiness, regret and the torments of conscience. Репортер всегда в подобных случаях чувствовал стыд, неловкость, жалость и терзания совести.
And despite the fact that all those who remained were on his side, he was speaking with weariness in his voice: И, несмотря на то, что все оставшиеся были на его стороне, он говорил со скукой в голосе:
"By God, gentlemen! I'll go away, best of all. - Господа, ей-богу, я лучше уйду.
Why should I disrupt your circle? К чему я буду расстраивать ваш кружок?
We were both at fault. Оба мы были виноваты.
I'll go away. Я уйду.
Don't bother about the bill. I've already paid Simeon, when I was going after Pasha." О счете не беспокойтесь, я уже все уплатил Симеону, когда ходил за Пашей.
Lichonin suddenly rumpled up his hair and stood up Лихонин вдруг взъерошил волосы и решительно встал.
"Oh, no, the devil take it! I'll go and drag him here. - Да нет, черт побери, я пойду и приволоку его сюда.
Upon my word of honour, they're both fine fellows-Boris as well as Vaska. Честное слово, они оба славные ребята - и Борис и Васька.
But they're young yet, and bark at their own tails. Но еще молоды и на свой собственный хвост лают.
I'm going after them, and I warrant that Boris will apologize." Я иду за ними и ручаюсь, что Борис извинится.
He went away, but came back after five minutes. Он ушел, но вернулся через пять минут.
"They repose," said he, sombrely, and made a hopeless gesture with his hand. "Both of them." - Упокояются, - мрачно сказал он и безнадежно махнул рукой. - Оба.
Chapter 11 XI
At this moment Simeon walked into the cabinet with a tray upon which stood two goblets of a bubbling golden wine and lay a large visiting card. В это время в кабинет вошел Симеон с подносом, на котором стояли два бокала с игристым золотым вином и лежала большая визитная карточка.
"May I ask which of you here might be Mister Gavrila Petrovich Yarchenko?" he said, looking over all those sitting. - Позвольте успросить, кто здесь будет Гаврила Петрович господин Ярченко? - сказал он, оглядывая сидевших.
"I," responded Yarchenko. -Я! - отозвался Ярченко.
"If youse please. - Пожалуйте-с.
The actor gent sent this." Господин актер прислали.
Yarchenko took the visiting card and read aloud: Ярченко взял визитную карточку, украшенную сверх. громадной маркизской короной, и прочитал вслух:
Eumenii Poluectovich EGMONT- LAVRETZKI Евгений Полуэктович ЭГМОНТ-ЛАВРЕЦКИЙ.
Dramatic Artist of Metropolitan Theatres Драматический артист столичных театров
"It's remarkable," said Volodya Pavlov, "that all the Russian Garricks bear such queer names, on the style of Chrysantov, Thetisov, Mamontov and Epimhakov." - Замечательно, - сказал Володя Павлов, - что все русские Гаррики носят такие странные имена, вроде Хрисанфов, Фетисов, Мамантов и Епимахов.
"And besides that, the best known of them must needs either speak thickly, or lisp, or stammer," added the reporter. - И кроме того, самые известные из них обязательно или картавят, или пришепетывают, или заикаются, - прибавил репортер.
"Yes, but most remarkable of all is the fact that I do not at all have the honour of knowing this artist of the metropolitan theatres. - Да, но замечательнее всего то, что я совсем не имею высокой чести знать этого артиста столичных театров.
However, there's something else written on the reverse of this card. Впрочем, здесь на обороте что-то еще написано.
Judging by the handwriting, it was written by a man greatly drunk and little lettered. Судя по почерку, писано человеком сильно пьяным и слабо грамотным.
"'I dreenk'- not drink, but dreenk," explained Yarchenko. "'I dreenk to the health of the luminary of Russian science, Gavrila Petrovich Yarchenko, whom I saw by chance when I was passing by through the collidor. "Пю" - не пью, а пю, - пояснил Ярченко. - "Пю за здоровье светила русской науки Г аврила Петровича Ярченко, которого случайно увидел, проходя мимо по колидору.
Would like to clink glasses together personally. Желал бы чокнуться лично.
If you do not remember, recollect the National Theatre, Poverty Is No Disgrace, and the humble artist who played African.' Если не помните, то вспомните Народный театр, Бедность не порок и скромного артиста, игравшего Африкана".
"Yes, that's right," said Yarchenko. "Once, somehow, they saddled me with the arrangement of this benefit performance in the National Theatre. - Да, это верно, - сказал Ярченко. - Мне как-то навязали устроить этот благотворительный спектакль в Народном театре.
Also, there dimly glimmers some clean-shaven haughty visage, but... What shall it be, gentlemen?" Смутно мелькает у меня в памяти и какое-то бритое гордое лицо, но... Как быть, господа?
Lichonin answered good-naturedly: Лихонин ответил добродушно:
"Why, drag him here. - А волоките его сюда.
Perhaps he's funny." Может быть, он смешной?
"And you?" the sub-professor turned to Platonov. - А вы? - обратился приват-доцент к Платонову.
"It's all the same to me. - Мне все равно.
I know him slightly. Я его немножко знаю.
At first he'll shout: Сначала будет кричать:
'Kellner, champagne!' then burst into tears about his wife, who is an angel, then deliver a patriotic speech and finally raise a row over the bill, but none too loudly. "Кельнер, шампанского!", потом расплачется о своей жене, которая - ангел, потом скажет патриотическую речь и, наконец, поскандалит из-за счета, но не особенно громко.
All in all he's entertaining." Да ничего, он занятный.
"Let him come," said Volodya, from behind the shoulder of Katie, who was sitting on his knees, swinging her legs. - Пусть идет, - сказал Володя Павлов из-за плеча Кати, сидевшей, болтая ногами, у него на коленях.
"And you, Veltman?" - А ты, Вельтман?
"What?" the student came to with a start. - Что? - встрепенулся студент.
He was sitting on the divan with his back to his companions, near the reclining Pasha, bending over her, and already for a long time, with the friendliest appearance of sympathy, had been stroking her, now on the shoulder, now on the hair at the nape of the neck, while she was smiling at him with her shyly shameless and senselessly passionate smile through half-closed and trembling eyelashes. "What? Он сидел на диване спиною к товарищам около лежавшей Паши, нагнувшись над ней, и давно уже с самым дружеским, сочувственным видом поглаживал ее то по плечам, то по волосам на затылке, а она уже улыбалась ему своей застенчиво-бесстыдной ибессмысленно-страстной улыбкой сквозь полуопущенные и трепетавшие ресницы. - Что?
What's it all about? В чем дело?
Oh yes,- is it all right to let the actor in? Ах, да, можно ли сюда актера?
I've nothing against it. Ничего не имею против.
Please do... " Пожалуйста...
Yarchenko sent an invitation through Simeon, and the actor came and immediately commenced the usual actor's play. Ярченко послал через Симеона приглашение, и актер пришел и сразу же начал обычную актерскую игру.
In the door he paused, in his long frock coat, shining with its silk lapels, with a glistening opera hat, which he held with his arm in the middle of his chest, like an actor portraying in the theatre an elderly worldly lion or a bank director. В дверях он остановился, в своем длинном сюртуке, сиявшем шелковыми отворотами, с блестящим цилиндром, который он держал левой рукой перед серединой груди, как актер, изображающий на театре пожилого светского льва или директора банка.
And approximately these persons he was inwardly picturing to himself. Приблизительно этих лиц он внутренне и представлял себе.
"May I be permitted, gentlemen, to intrude into your intimate company?" he asked in an unctuous, kindly voice, with a half-bow done somewhat to one side. - Будет ли мне позволено, господа, вторгнуться в вашу тесную компанию? - спросил он жирным, ласковым голосом, с полупоклоном, сделанным несколько набок.
They asked him in, and he began to introduce himself. Его попросили, и он стал знакомиться.
Shaking hands, he stuck out his elbow forward and raised it so high that the hand proved to be far lower. Пожимая руки, он оттопыривал вперед локоть и так высоко подымал его, что кисть оказывалась гораздо ниже.
Now it was no longer a bank director, but such a clever, splendid fellow, a sportsman and a rake of the golden youths. Теперь это уже был не директор банка, а этакий лихой, молодцеватый малый, спортсмен и кутила из золотой молодежи.
But his face- with rumpled, wild eyebrows and with denuded lids without lashes- was the vulgar, harsh and low face of a typical alcoholic, libertine, and pettily cruel man. Но его лицо с взъерошенными дикими бровями и с обнаженными безволосыми веками-было вульгарным, суровым и низменным лицом типичного алкоголика, развратника и мелко жестокого человека.
Together with him came two of his ladies: Henrietta the eldest girl in years in the establishment of Anna Markovna, experienced, who had seen everything and had grown accustomed to everything, like an old horse on the tether of a threshing machine, the possessor of a thick bass, but still a handsome woman; and Big Manka, or Manka the Crocodile. Вместе с ним пришли две его дамы: Генриетта -самая старшая по годам девица в заведении Анны Марковны, опытная, все видевшая и ко всему притерпевшаяся, как старая лошадь на приводе у молотилки, обладательница густого баса, но еще красивая женщина - и Манька Большая, или Манька Крокодил.
Henrietta since still the preceding night had not parted from the actor, who had taken her from the house to a hotel. Генриетта еще с прошлой ночи не расставалась с актером, бравшим ее из дома в гостиницу.
Having seated himself alongside of Yarchenko, he straight off began to play a new r?le- he became something on the order of an old good soul of a landed proprietor, who had at one time been at a university himself, and now can not look upon the students without a quiet, fatherly emotion. Усевшись рядом с Ярченко, он сейчас же заиграл новую роль - он сделался чем-то вроде старого добряка-помещика, который сам был когда-то в университете и теперь не может глядеть на студентов без тихого отеческого умиления.
"Believe me, gentlemen, that one's soul rests from all these worldly squabbles in the midst of youth," he was saying, imparting to his depraved and harsh face an actor-like, exaggerated and improbable expression of being moved. "This faith in a high ideal, these honest impulses! ... What can be loftier and purer than our Russian students as a body? ... Kellner! - Поверьте, господа, что душой отдыхаешь среди молодежи от всех этих житейских дрязг, - говорил он, придавая своему жесткому и порочному лицу по-актерски преувеличенное и неправдоподобное выражение растроганности.Эта вера в святой идеал, эти честные порывы!.. Что может быть выше и чище нашего русского студенчества?.. Кельнер!
Chompa-a-agne!" he yelled deafeningly all of a sudden, and dealt a heavy blow on the table with his fist. Шампанскава-а! - заорал он вдруг оглушительно и треснул кулаком по столу.
Lichonin and Yarchenka did not wish to remain in debt to him. Лихонин и Ярченко не захотели остаться у него в долгу.
A spree began. Началась попойка.
God knows in what manner Mishka the Singer and Nicky the Book-keeper soon found themselves in the cabinet, and at once began singing in their galloping voices: Бог знает каким образом в кабинете очутились вскоре Мишка-певец и Колька-бухгалтер, которые сейчас же запели своими скачущими голосами:
"They fe-e-e-el the tru-u-u-uth, Come thou daw-aw-aw-awning quicker... " Чу-у-у-уют пра-а-а-авду, ППТы ж, заря-я-я-я, скоре-е-ее...
There also appeared Roly-Poly, who had awakened. Появился и проснувшийся Ванька-Встанька.
Letting his head drop touchingly to one side and having made little narrowed, lachrymose, sweet eyes in his wrinkled old face of a Don Quixote, he was speaking in a persuasively begging tone: Опустив умильно набок голову и сделав на своем морщинистом, старом лице Дон-Кихота узенькие, слезливые, сладкие глазки, он говорил убедительно-просящим тоном:
"Gentlemen students ... you ought to treat a little old man. - Господа студенты... угостили бы старичка...
I love education, by God! ... Allow me!" Ей-богу, люблю образование... Дозвольте!
Lichonin was glad to see everybody, but Yarchenko in the beginning- until the champagne had mounted to his head- only raised high his small, short eyebrows with a timorous, wondering and na?ve air. Лихонин всем был рад, но Ярченко сначала - пока ему Не бросилось в голову шампанское - только поднимал кверху свои коротенькие черные брови с боязливым, удивленным и наивным видом.
It suddenly became crowded, smoky, noisy and close in the cabinet. В кабинете вдруг сделалось тесно, дымно, шумливо и душно.
Simeon, with rattling, closed the blinds with bolts on the outside. Симеон с грохотом запер снаружи болтами ставни.
The women, just having gotten done with a visit or in the interim between dances, walked into the room, sat on somebody's knees, smoked, sang disjointedly, drank wine, kissed and again went away, and again came. Женщины, только что отделавшись от визита или в промежутке между танцами, заходили в комнату, сидели у кого-нибудь на коленях, курили, пели вразброд, пили вино, целовались, и опять уходили, и опять приходили.
The clerks of Kereshkovsky, offended because the damsels bestowed more attention upon the cabinet than the drawing room, did start a row and tried to enter into a provoking explanation with the students, but Simeon in a moment quelled them with two or three authoritative words, thrown out as though in passing. Приказчики от Керешковского, обиженные тем, что девицы больше уделяли внимания кабинету, чем залу, затеяли было скандал и пробовали вступить со студентами в задорное объяснение, но Симеон в один миг укротил их двумя-тремя властными словами, брошенными как будто бы мимоходом.
Niura came back from her room and a little later Petrovsky followed her. Вернулась из своей комнаты Нюра и немного спустя вслед за ней Петровский.
Petrovsky with an extremely serious air declared that he had been walking on the street all this time, thinking over the incident which had taken place and in the end had come to the conclusion that comrade Boris was in reality not in the right, but that there also was a circumstance in extenuation of his fault-intoxication. Петровский с крайне серьезным видом заявил, что он все это время ходил по улице, обдумывая происшедший инцидент, и, наконец, пришел к заключению, что товарищ Борис был действительно неправ, но что есть и смягчающее его вину обстоятельство - опьянение.
Also, Jennie came later, but alone- Sobashnikov had fallen asleep in her room. Пришла потом и Женя, но одна: Собашников заснул в ее комнате.
The actor proved to have no end of talents. У актера оказалась пропасть талантов.
He very faithfully imitated the buzzing of a fly which an intoxicated man is catching on a window-pane, and the sounds of a saw; drolly performed, standing with his face in the corner, the conversation of a nervous lady over the telephone; imitated the singing of a phonograph record, and in the end, with exceeding likeness to life, showed a little Persian lad with a little trained monkey. Он очень верно подражал жужжанию мухи, которую пьяный ловит на оконном стекле, и звукам пилы; смешно представлял, став лицом в угол, разговор нервной дамы по телефону, подражал пению граммофонной пластинки и, наконец, чрезвычайно живо показал мальчишку-персиянина с ученой обезьяной.
Holding on with his hand to an imaginary small chain and at the same time baring his teeth, squatting like a monkey, winking his eyelids often, and scratching now his posteriors, now the hair on his head, he sang through his nose, in a monotonous and sad voice, distorting the words: Держась рукой за воображаемую цепочку и в то же время оскаливаясь, приседая, как мартышка, часто моргая веками и почесывая себе то зад, то волосы на голове, он пел гнусавым, однотонным и печальным голосом, коверкая слова:
"The i-young cissack to the war has went, The i-young ladee underneath the fence lies spraw-aw-ling.Aina, Aina, ai-na-na-na, ai-na na-na-na." Малядой кизак на война пишол, □ □ Малядой баришня под забором валаится, □□Айна, айна, ай-на-на-на, ай-на на-на-на.
In conclusion he took Little White Manka in his arms, wrapped her up in the skirts of his frock and, stretching out his hand and making a tearful face, began to nod his head, bent to one side, as is done by little swarthy, dirty, oriental lads who roam over all Russia in long, old, soldiers' overcoats, with bared chest of a bronze colour, holding a coughing, moth-eaten little monkey in their bosom. В заключение он взял на руки Маню Беленькую, завернул ее бортами сюртука и, протянув руку и сделав плачущее лицо, закивал головой, склоненной набок, как это делают черномазые грязные восточные мальчишки, которые шляются по всей России в длинных старых солдатских шинелях, с обнаженной, бронзового цвета грудью, держа за пазухой кашляющую, облезлую обезьянку.
"And who may you be?" severely asked fat Kate, who knew and loved this joke. - Ты кто такой? - строго спросила знавшая и любившая эту шутку.
"Me Serbian, lady-y-y," piteously moaned the actor through his nose. "Give me somethin', lady-y-y." - Сербиян, барина-а-а, - жалобно простонал в нос актер. - Подари что-нибудь, барина-а-а.
"And what do they call your little monkey?" - А как твою обезьянку зовут?
"Matreshka-a-a... Him 'ungry-y-y, lady ... him want eat... " - Матрешка-а-а... Он, барина, голодни-и-ий... он кушай хочи-и-ить.
"And have you got a passport?" - А паспорт у тебя есть?
"We Serbia-a-an. - Ми сербия-а-ан.
Gimme something lady-y-y... " Дай что-нибудь, барина-а-а...
The actor proved not superfluous on the whole. Актер оказался совсем не лишним.
He created at once a great deal of noise and raised the spirits of the company, which were beginning to be depressing. Он произвел сразу много шуму и поднял падавшее настроение.
And every minute he cried out in a stentorian voice: И поминутно он кричал зычным голосом:
"Kellner! "Кельнер!
Chompa-a-agne!"- although Simeon, who was accustomed to his manner paid very little attention to these cries. Шампанскава-а-al" - хотя привыкший к его манере Симеон очень мало обращал внимания на эти крики.
There began a truly Russian hubbub, noisy and senseless. Началась настоящая русская громкая и непонятная бестолочь.
The rosy, flaxen-haired, pleasing Tolpygin was playing la SEGUIDILLE from Carmen on the piano, while Roly-Poly was dancing a Kamarinsky peasant dance to its tune. Розовый, белокурый, миловидный Толпыгин играл на пианино сегидилью из "Кармен", а Ванька-Встанька плясал под нее камаринского мужика.
His narrow shoulders hunched up, twisted all to one side, the fingers of his hanging hands widely spread, he intricately hopped on one spot from one long, thin leg to the other, then suddenly letting out a piercing grunt, would throw himself upward and shout out in time to his wild dance: Подняв кверху узкие плечи, весь искособочившись, растопырив пальцы опущенных вниз рук, он затейливо перебирал на месте длинными, тонкими ногами, потом вдруг пронзительно ухал, вскидывался и выкрикивал в такт своей дикой пляски:
"Ugh! Ух!
Dance on, Matthew, Don't spare your boots, you! ... Пляши, Матвей, ППНе жалей лаптей!..
"Eh, for one stunt like that a quartern of brandy isn't enough!" he would add, shaking his long, graying hair. - Эх, за одну выходку четвертной мало! -приговаривал он, встряхивая длинными седеющими волосами.
"They fee-ee-eel! the tru-u-u-uth!" roared the two friends, raising with difficulty their underlids, grown heavy, beneath dull, bleary eyes. - Чу-у-уют пра-а-а-авду! - ревели два приятеля, с трудом подымая отяжелевшие веки под мутными, закисшими глазами.
The actor commenced to tell obscene anecdotes, pouring them out as from a bag, and the women squealed from delight, bent in two from laughter and threw themselves against the backs of their chairs. Актер стал рассказывать похабные анекдоты, высыпая их как из мешка, и женщины визжали от восторга, сгибались пополам от смеха и отваливались на спинки кресел.
Veltman, who had long been whispering with Pasha, inconspicuously, in the hubbub, slipped out of the cabinet, while a few minutes after him Pasha also went away, smiling with her quiet, insane and bashful smile. Вельтман, долго шептавшийся с Пашей, незаметно, под шумок, ускользнул из кабинета, а через несколько минут после него ушла и Паша, улыбаясь своей тихой, безумной и стыдливой улыбкой.
But all of the remaining students as well, save Lichonin, one after the other, some on the quiet, some under one pretext or another, vanished from the cabinet and did not return for long periods. Да и все остальные студенты, кроме Лихонина, один за другим, кто потихоньку, кто под каким-нибудь предлогом, исчезали из кабинета и подолгу не возвращались.
Volodya Pavlov experienced a desire to look at the dancing; Tolpygin's head began to ache badly, and he asked Tamara to lead him somewhere where he might wash up; Petrovski, having "touched" Lichonin for three roubles on the quiet, went out into the corridor and only from there despatched the housekeeper Zociya for Little White Manka. Володе Павлову захотелось поглядеть на танцы, у Толпыгина разболелась голова, и он попросил Тамару провести его умыться, Петровский, тайно перехватив у Лихонина три рубля, вышел в коридор и уже оттуда послал экономку Зосю за Манькой Беленькой.
Even the prudent and fastidious Ramses could not cope with that spicy feeling which to-day's strange, vivid and unwholesome beauty of Jennie excited in him. Даже благоразумный и брезгливый Рамзес не смог справиться с тем пряным чувством, какое в нем возбуждала сегодняшняя странная яркая и болезненная красота Жени.
It proved that he had some important, undeferrable business this morning; it was necessary to go home and snatch a bit of sleep if only for a couple of hours. У него оказалось на нынешнее утро какое-то важное, неотложное дело, надо было поехать домой и хоть два часика поспать.
But, having told good-bye to his companions, he, before going out of the cabinet, rapidly and with deep significance pointed the door out to Jennie with his eyes. Но, простившись с товарищами, он, прежде чем выйти из кабинета, быстро и многозначительно указал Жене глазами на дверь.
She understood, slowly, scarcely perceptibly, lowered her eyelashes as a sign of consent, and, when she again raised them, Platonov, who almost without looking had seen this silent dialogue, was struck by that expression of malice and menace in her eyes which she sped the back of the departing Ramses. Она поняла, медленно, едва заметно, опустила ресницы в знак согласия, и когда опять их подняла, то Платонова, который, почти не глядя, видел этот немой разговор, поразило то выражение злобы и угрозы в ее глазах, с каким она проводила спину уходившего Рамзеса.
Having waited for five minutes she got up, said Выждав пять минут, она встала, сказала:
"Excuse me, I'll be right back," and went out, swinging her short orange skirt. "Извините, я сейчас", - и вышла, раскачивая своей оранжевой короткой юбкой.
"Well, now? - Что же?
Is it your turn, Lichonin?" asked the reporter banteringly. Теперь твоя очередь, Лихонин? - спросил насмешливо репортер.
"No, brother, you're mistaken!" said Lichonin and clacked his tongue. "And I'm not doing it out of conviction or on principle, either ... No! - Нет, брат, ошибся! - сказал Лихонин и прищелкнул языком. - И не то, что я по убеждению или из принципа... Нет!
I, as an anarchist, proclaim the gospel that the worse things are, the better... But, fortunately, I am a gambler and spend all my temperament on gaming; on that account simple squeamishness speaks louder within me than this same unearthly feeling. Я, как анархист, исповедываю, что чем хуже, тем лучше... Но, к счастию, я игрок и весь свой темперамент трачу на игру, поэтому во мне простая брезгливость говорит гораздо сильнее, чем это самое неземное чувство.
But it's amazing our thoughts coincided. Но удивительно, как совпали наши мысли.
I just wanted to ask you about the same thing." Я только что хотел тебя спросить о том же.
"I- no. -Я - нет.
Sometimes, if I become very much tired out, I sleep here over night. Иногда, если сильно устану, я ночую здесь.
I take from Isaiah Savvich the key to his little room and sleep on the divan. Беру у Исая Саввича ключ от его комнатки и сплю на диване.
But all the girls here are already used to the fact that I am a being of the third sex." Но все девицы давно уже привыкли к тому, что я существо третьего пола.
"And really ... never? ... " - И неужели... никогда?..
"Never." - Никогда.
"Well, what's right is right!" exclaimed Nhira. "Sergei Ivanich is like a holy hermit." - Уж что верно, то верно! - воскликнула Нюра. -Сергей Иваныч как святой отшельник.
"Previously, some five years ago, I experienced this also," continued Platonov. "But, do you know, it's really too tedious and disgusting. - Раньше, лет пять тому назад, я и это испытал, -продолжал Платонов. - Но, знаете, уж очень это скучно и противно.
Something on the nature of these flies which the actor gentleman just represented. Вроде тех мух, которых сейчас представлял господин артист.
They're stuck together on the window sill, and then in some sort of fool wonder scratch their backs with their little hind legs and fly apart forever. Слепились на секунду на подоконнике, а потом в каком-то дурацком удивлении почесали задними лапками спину и разлетелись навеки.
And to play at love here? ... Well, for that I'm no hero out of their sort of novel. А разводить здесь любовь?.. Так для этого я герой не их романа.
I'm not handsome, am shy with women, uneasy, and polite. Я некрасив, с женщинами робок, стеснителен и вежлив.
While here they thirst for savage passions, bloody jealousy, tears, poisonings, beatings, sacrifices,- in a word, hysterical romanticism. А они здесь жаждут диких страстей, кровавой ревности, слез, отравлений, побоев, жертв, -словом, истеричного романтизма.
And it's easy to understand why. Да оно и понятно.
The heart of woman always wants love, while they are told of love every day with various sour, drooling words. Женское сердце всегда хочет любви, а о любви им говорят ежедневно разными кислыми, слюнявыми словами.
Involuntarily one wants pepper in one's love. Невольно хочется в любви перцу.
One no longer wants words of passion, but tragically-passionate deeds. Хочется уже не слов страсти, а трагически-страстных поступков.
And for that reason thieves, murderers, souteners and other riff-raff will always be their lovers." И поэтому их любовниками всегда будут воры, убийцы, сутенеры и другая сволочь.
"And most important of all," added Platonov, "that would at once spoil for me all the friendly relations which have been so well built up." А главное, - прибавил Платонов, - это тотчас же испортило бы мне все дружеские отношения, которые так славно наладились.
"Enough of joking!" incredulously retorted Lichonin. "Then what compels you to pass days and nights here? - Будет шутить! - недоверчиво возразил Лихонин.Что же тебя заставляет здесь дневать и ночевать?
Were you a writer- it would be a different matter. Будь ты писатель-дело другого рода.
It's easy to find an explanation; well, you're gathering types or something... observing life... After the manner of that German professor who lived for three years with monkeys, in order to study closely their language and manners. Легко найти объяснение: ну, собираешь типы, что ли... наблюдаешь жизнь... Вроде того профессора-немца, который три года прожил с обезьянами, чтобы изучить их язык и нравы.
But you yourself said that you don't indulge in writing?" Но ведь ты сам сказал, что писательством не балуешься?
"It isn't that I don't indulge, but I simply don't know how- I can't." - Не то, что не балуюсь, а просто не умею, не могу.
"We'll write that down. - Запишем.
Now let's suppose another thing- that you come here as an apostle of a better, honest life, in the nature of a, now, saviour of perishing souls. Теперь предположим другое - что ты являешься сюда как проповедник лучшей, честной жизни, вроде этакого спасителя погибающих душ.
You know, as in the dawn of Christianity certain holy fathers instead of standing on a column for thirty years or living in a cave in the woods, went to the market places, into houses of mirth, to the harlots and scaramuchios. Знаешь, как на заре христианства иные святые отцы вместо того, чтобы стоять на столпе тридцать лет или жить в лесной пещере, шли на торжища в дома веселья, к блудницам и скоморохам.
But you aren't inclined that way." Но ведь ты не так?
"I'm not." - Не так.
"Then why, the devil take it, do you hang around here? - Зачем же, черт побери, ты здесь толчешься?
I can see very well that a great deal here is revolting and oppressive and painful to your own self. Я чудесно же вижу, что многое тебе самому противно, и тяжело, и больно.
For example, this fool quarrel with Boris or this flunky who beats a woman, and- , in general, the constant contemplation of every kind of filth, lust, bestiality, vulgarity, drunkenness. Например, эта дурацкая ссора с Борисом или этот лакей, бьющий женщину, да и вообще постоянное созерцание всяческой грязи, похоти, зверства, пошлости, пьянства.
Well, now, since you say so- I believe that you don't give yourself up to lechery. Ну, да раз ты говоришь, - я тебе верю, что блуду ты не предаешься.
But then, still more incomprehensible to me is your modus vivendi, to express myself in the style of leading articles." Но тогда мне еще непонятнее твой modus vivendi[4 - Образ жизни (лат.)], выражаясь штилем передовых статей.
The reporter did not answer at once: Репортер ответил не сразу.
"You see," he began speaking slowly, with pauses, as though for the first time lending ear to his thoughts and weighing them. "You see, I'm attracted and interested in this life by its ... how shall I express it? ... its fearful, stark truth. - Видишь ли, - заговорил он медленно, с расстановками, точно в первый раз вслушиваясь в свои мысли и взвешивая их. - Видишь ли, меня притягивает и интересует в этой жизни ее... как бы это выразиться?.. ее страшная, обнаженная правда.
Do you understand, it's as though all the conventional coverings were ripped off it. Понимаешь ли, с нее как будто бы сдернуты все условные покровы.
There is no falsehood, no hypocrisy, no sanctimoniousness, there are no compromises of any sort, neither with public opinion, nor with the importunate authority of our forefathers, nor with one's own conscience. Нет ни лжи, ни лицемерия, ни ханжества, нет никаких сделок ни с общественным мнением, ни с навязчивым авторитетом предков, ни с своей совестью.
No illusions of any kind, nor any kind of embellishments! Никаких иллюзий, никаких прикрас!
Here she is- 'I! Вот она - я!
A public woman, a common vessel, a cloaca for the drainage of the city's surplus lust. Публичная женщина, общественный сосуд, клоака для стока избытка городской похоти.
Come to me any one who wills- thou shalt meet no denial, therein is my service. Иди ко мне любой, кто хочет, - ты не встретишь отказа, в этом моя служба.
But for a second of this sensuality in haste- thou shalt pay in money, revulsion, disease and ignominy.' Но за секунду этого сладострастия впопыхах - ты заплатишь деньгами, отвращением, болезнью и позором.
And that is all. И все.
There is not a single phase of human life where the basic main truth should shine with such a monstrous, hideous, stark clearness, without any shade of human prevarication or self-whitewashing." Нет ни одной стороны человеческой жизни, где бы основная, главная правда сияла с такой чудовищной, безобразной голой яркостью, без всякой тени человеческого лганья и самообеления.
"Oh, I don't know! - Ну, положим!
These women lie like the very devil. Эти женщины врут, как зеленые лошади.
You just go and talk with her a bit about her first fall. Поди-ка поговори с ней о ее первом падении.
She'll spin you such a yarn!" Такого наплетет.
"Well, don't you ask then. - А ты не спрашивай.
What business is that of yours? Какое тебе дело?
But even if they do lie, they lie altogether like children. Но если они и лгут, то лгут совсем как дети.
But then, you know yourself that children are the foremost, the most charming fibsters, and at the same time the sincerest people on earth. А ведь ты сам знаешь, что дети - это самые первые, самые милые вралишки и в то же время самый искренний на свете народ.
And it's remarkable, that both they and the others-that is, both prostitutes and children- lie only to us-men- and grown-ups. И замечательно, что и те и другие, то есть и проститутки и дети, лгут только нам - мужчинам -и взрослым.
Among themselves they don't lie- they only inspiredly improvise. Между собой они не лгут они лишь вдохновенно импровизируют.
But they lie to us because we ourselves demand this of them, because we clamber into their souls, altogether foreign to us, with our stupid tactics and questionings, because they regard us in secret as great fools and senseless dissemblers. Но нам они лгут потому, что мы сами этого от них требуем, потому что мы лезем в их совсем чуждые нам души со своими глупыми приемами и расспросами, потому, наконец, что они нас втайне считают большими дураками и бестолковыми притворщиками.
But if you like, I shall right now count off on my fingers all the occasions when a prostitute is sure to lie, and you yourself will be convinced that man incites her to lying." Да вот хочешь, я тебе сейчас пересчитаю по пальцам все случаи, когда проститутка непременно лжет, и ты сам убедишься, что к лганью ее побуждает мужчина.
"Well, well, we shall see." - Ну, ну, посмотрим.
"First: she paints herself mercilessly, at times even in detriment to herself. - Первое: она беспощадно красится, даже иногда и в ущерб себе.
Why? Отчего?
Because every pimply military cadet, who is so distressed by his sexual maturity that he grows stupid in the spring, like a wood-cock on a drumming-log; or some sorry petty government clerk or other from the department of the parish, the husband of a pregnant woman and the father of nine infants- why, they both come here not at all with the prudent and simple purpose of leaving here the surplus of their passion. Оттого, что каждый прыщавый юнкер, которого так тяготит его половая зрелость, что он весною глупеет, точно тетерев на току, и какой-нибудь жалкий чинодрал из управы благочиния, муж беременной жены и отец девяти младенцев, - ведь оба они приходят сюда вовсе не с благоразумной и простой целью оставить здесь избыток страсти.
He, the good for nothing, has come to enjoy himself; he needs beauty, d'you see- aesthete that he is! Он, негодяй, пришел насладиться, ему - этакому эстету) - видите ли, нужна красота.
But all these girls, these daughters of the simple, unpretentious, great Russian people- how do they regard aesthetics? 'What's sweet, that's tasty; what's red, that's handsome.' А все эти девицы, эти дочери простого, незатейливого, великого русского народа как смотрят на эстетику? "Что сладко-то вкусно, что красно - то красиво".
And so, there you are, receive, if you please, a beauty of antimony, white lead and rouge. И вот, на, изволь, получай себе красоту из сурьмы, белил и румян.
"That's one. Это раз.
Secondly, his desire for beauty isn't enough for this resplendent cavalier- no, he must in addition be served with a similitude of love, so that from his caresses there should kindle in the woman this same 'fa-hire of in-sane pahass-ssion!' which is sung about In idiotical ballads. Второе то, что этот же распрекрасный кавалер, мало того, что хочет красоты, - нет, ему подай еще подобие любви, чтобы в женщине от его ласк зажегся бы этот самый "агонь безу-умнай са-та-ра-са-ти!", о которой поется в идиотских романсах.
Ah! А!
Then that is what you want? Ты этого хочешь?
There y'are! And the woman lies to him with countenance, voice, sighs, moans, movements of the body. Hal И женщина лжет ему лицом, голосом, вздохами, стонами, телодвижениями.
And even he himself in the depths of his soul knows about this professional deception, but- go along with you!- still deceives himself: 'Ah, what a handsome man I am! И он сам ведь в глубине души знает про этот профессиональный обман, но - подите же! -все-таки обольщается: "Ах, какой я красивый мужчина!
Ah, how the women love me! Ах, как меня женщины любят!
Ah, into what an ecstasy I bring them ... ' You know, there are cases when a man with the most desperate brazenness, in the most unlikely manner, is flattered to his face, and he himself sees and knows it very plainly, but- the devil take it!- despite everything a delightful feeling of some sort lubricates his soul. Ах, в какое я их привожу исступление!.. " Знаете, бывает, что человеку с самой отчаянной наглостью, самым неправдоподобным образом льстят в глаза, и он сам это отлично видит и знает, но - черт возьми! - какое-то сладостное чувство все-таки обмасливает душу.
And so here. Так и здесь.
Query: whose is the initiative in the lie? Спрашивается: чей же почин во лжи?
"And here's a third point for you, Lichonin. А вот вам, Лихонин, еще и третий пункт.
You prompted it yourself. Вы его сами подсказали.
They lie most of all when they are asked: 'How did you come to such a life?' Больше всего они лгут, когда их спрашивают: "Как дошла ты до жизни такой?"
But what right have you to ask her about that, may the devil take you! Но какое же право ты имеешь ее об этом спрашивать, черт бы тебя побрал?!
For she does not push her way into your intimate life? Ведь она не лезет же в твою интимную жизнь?
She doesn't interest herself with your first, 'holy' love or the virtue of your sisters and your bride. Она же не интересуется твоей первой "святой" любовью или невинностью твоих сестер и твоей невесты.
Aha! You pay money? Aral Ты платишь деньги?
Splendid! Чудесно!
The bawd and the bouncer, and the police, and medicine, and the city government, watch over your interests. Бандерша, и вышибала, и полиция, и медицина, и городская управа блюдут твои интересы. Прекрасно!
Polite and seemly conduct on the part of the prostitute hired by you for love is guaranteed you, and your personality is immune ... even though in the most direct sense, in the sense of a slap in the face, which you, of course, deserve through your aimless, and perhaps tormenting interrogations. Тебе гарантировано вежливое и благопристойное поведение со стороны нанятой тобою для любви проститутки, и личность твоя неприкосновенна... хотя бы даже в самом прямом смысле, в смысле пощечины, которую ты, конечно, заслуживаешь своими бесцельными и, может быть, даже мучительными расспросами.
But you desire truth as well for your money? Но ты за свои деньги захотел еще и правды?
Well, that you are never to discount and to control. Ну уж этого тебе никогда не учесть и не проконтролировать.
They will tell you just such a conventionalized history as you- yourself a man of conventionality and a vulgarian- will digest easiest of all. Тебе расскажут именно такую шаблонную историк", какую ты - сам человек шаблона и пошляк легче всего переваришь.
Because by itself life is either exceedingly humdrum and tedious to you, or else as exceedingly improbable as only life can be improbable. Потому что сама по себе жизнь или чересчур обыденна и скучна для тебя, или уж так чересчур неправдоподобна, как только умеет быть неправдоподобной жизнь.
And so you have the eternal mediocre history about an officer, about a shop clerk, about a baby and a superannuated father, who there, in the provinces, bewails his strayed daughter and implores her to return home. И вот тебе вечная средняя история об офицере, о приказчике, о ребенке и о престарелом отце, который там, в провинции, оплакивает заблудшую дочь и умоляет ее вернуться домой.
But mark you, Lichonin, all that I'm saying doesn't apply to you; in you, upon my word of honour, I sense a sincere and great soul ... Let's drink to your health?" Но заметь, Лихонин, все, что я говорю, к тебе не относится. В тебе, честное слово, я чувствую искреннюю и большую душу... Давай выпьем за твое здоровье?
They drank. Они выпили.
"Shall I speak on?" continued Platonov undecidedly. "Are you bored?" - Говорить ли дальше? - продолжал нерешительно Платонов. - Скучно?
"No, no, I beg of you, speak on." - Нет, нет, прошу тебя, говори.
"They also lie, and lie especially innocently, to those who preen themselves before them on political hobby horses. - Лгут они еще и лгут особенно невинно тем, кто перед ними красуется на политических конях.
Here they agree with anything you want. Тут они со всем, с чем хочешь, соглашаются.
I shall tell her to-day: Away with the modern bourgeois order! Я ей сегодня скажу: "Долой современный буржуазный строй!
Let us destroy with bombs and daggers the capitalists, landed proprietors, and the bureaucracy! Уничтожим бомбами и кинжалами капиталистов, помещиков и бюрократию!"
She'll warmly agree with me. Она горячо согласится со мною.
But to-morrow the hanger-on Nozdrunov will yell that it's necessary to string up all the socialists, to beat up all the students and massacre all the sheenies, who partake of communion in Christian blood. Но завтра лабазник Ноздрунов будет орать, что надо перевешать всех социалистов, передрать всех студентов и разгромить всех жидов, причащающихся христианской кровью.
And she'll gleefully agree with him as well. И она радостно согласится и с ним.
But if in addition to that you'll also inflame her imagination, make her fall in love with yourself, then she'll go with you everywhere you may wish- on a pogrom, on a barricade, on a theft, on a murder. Но если к тому же еще вы воспламените ее воображение, влюбите ее в себя, то она за вами пойдет всюду, куда хотите: на погром, на баррикаду, на воровство, на убийство.
But then, children also are yielding. Но и дети ведь так же податливы.
And they, by God, are children, my dear Lichonin... А они, ей-богу, дети, милый мой Лихонин...
"At fourteen years she was seduced, and at sixteen she became a patent prostitute, with a yellow ticket and a venereal disease. В четырнадцать лет ее растлили, а в шестнадцать она стала патентованной проституткой, с желтым билетом и с венерической болезнью.
And here is all her life, surrounded and fenced off from the universe with a sort of a bizarre, impenetrable and dead wall. И вот вся ее жизнь обведена и отгорожена от вселенной какой-то причудливой, слепой и глухой стеною.
Turn your attention to her everyday vocabulary- thirty or forty words, no more- altogether as with a baby or a savage: to eat, to drink, to sleep, man, bed, the madam, rouble, lover, doctor, hospital, linen, policeman- and that's all. Обрати внимание на ее обиходный словарь тридцать - сорок слов, не более, - совсем как у ребенка или дикаря: есть, пить, спать, мужчина, кровать, хозяйка, рубль, любовник, доктор, больница, белье, городовой - вот и все.
And so her mental development, her experience, her interests, remain on an infantile plane until her very death, exactly as in the case of a gray and na?ve lady teacher who has not crossed over the threshold of a female institute since she was ten, as in the case of a nun given as a child into a convent. Ее умственное развитие, ее опыт, ее интересы так и остаются на детском уровне до самой смерти, совершенно гак же, как у седой и наивной классной дамы, с десяти лет не переступавшей институтского порога, как у монашенки, отданной ребенком в монастырь.
In a word, picture to yourself a tree of a genuinely great species, but raised in a glass bell, in a jar from jam. Словом, представь себе дерево настоящей крупной породы, но выращенное в стеклянном колпаке, в банке из-под варенья.
And precisely to this childish phase of their existence do I attribute their compulsory lying—so innocent, purposeless and habitual ... But then, how fearful, stark, unadorned with anything the frank truth in this business-like dickering about the price of a night; in these ten men in an evening; in these printed rules, issued by the city fathers, about the use of a solution of boric acid and about maintaining one's self in cleanliness; in the weekly doctors' inspections; in the nasty diseases, which are looked upon as lightly and facetiously, just as simply and without suffering, as a cold would be; in the deep revulsion of these women to men- so deep, that they all, without conception, compensate for it in the Lesbian manner and do not even in the least conceal it. И именно к этой детской стороне их быта я и отношу их вынужденную ложь - такую невинную, бесцельную и привычную... Но зато какая страшная, голая, ничем не убранная, откровенная правда в этом деловом торге о цене ночи, в этих десяти мужчинах в -вечер, в этих печатных правилах, изданных отцами города, об употреблении раствора борной кислоты и о содержании себя в чистоте, в еженедельных докторских осмотрах, в скверных болезнях, на которые смотрят так же легко и шутливо, так же просто и без страдания, как на насморк, в глубоком отвращении этих женщин к мужчинам,таком глубоком, что все они, без исключения, возмещают его лесбийским образом и даже ничуть этого не скрывают.
All their incongruous life is here, on the palm of my hand, with all its cynicism, monstrous and coarse injustice; but there is in it none of that falsehood and that hypocrisy before people and before one's self, which enmesh all humanity from top to bottom. Вот вся их нелепая жизнь у меня как на ладони, со всем ее цинизмом, уродливой и грубой несправедливостью, но нет в ней той лжи и того притворства перед людьми и перед собою, которые опутывают все человечество сверху донизу.
Consider, my dear Lichonin, how much nagging, drawn out, disgusting deception, how much hate, there is in any marital cohabitation in ninety-nine cases out of a hundred. Подумай, милый Лихонин, сколько нудного, длительного, противного обмана, сколько ненависти в любом брачном сожительстве в девяносто девяти случаях из ста.
How much blind, merciless cruelty- precisely not animal, but human, reasoned, far-sighted, calculated cruelty- there is in the sacred maternal instinct- and behold, with what tender colours this instinct is adorned! Сколько слепой, беспощадной жестокости -именно не животной, а человеческой, разумной, дальновидной, расчетливой жестокости - в святом материнском чувстве, и смотри, какими нежными цветами разубрано это чувство!
Then what about all these unnecessary, tom-fool professions, invented by cultured man for the safeguarding of my nest, my bit of meat, my woman, my child, these different overseers, controllers, inspectors, judges, attorneys, jailers, advocates, chiefs, bureaucrats, generals, soldiers, and hundreds of thousands of titles more. А все эти ненужные, шутовские профессии, выдуманные культурным человеком для охраны моего гнезда, моего куска мяса, моей женщины, моего ребенка, эти разные надзиратели, контролеры, инспекторы, судьи, прокуроры, тюремщики, адвокаты, начальники, чиновники, генералы, солдаты и еще сотни и тысячи названий.
They all subserve human greed, cowardice, viciousness, servility, legitimised sensuality, laziness-beggarliness!- yes, that is the real word!-human beggarliness. Все они обслуживают человеческую жадность, трусость, порочность, рабство, узаконенное сладострастие, леность - нищенство! Да, вот оно, настоящее слово: человеческое нищенство!
But what magnificent words we have! А какие пышные слова!
The altar of the fatherland, Christian compassion for our neighbor, progress, sacred duty, sacred property, holy love. Алтарь отечества, христианское сострадание к ближнему, прогресс, священный долг, священная собственность, святая любовь.
Ugh! Тьфу!
I do not believe in a single fine word now, and I am nauseated to infinity with these petty liars, these cowards and gluttons! Ни одному красивому слову я теперь не верю, а тошно мне с этими лгунишками, трусами и обжорами до бесконечности!
Beggar women! ... Man is born for great joy, for ceaseless creation, in which he is God; for a broad, free love, unhindered by anything,- love for everything: for a tree, for the sky, for man, for a dog, for the dear, benign, beautiful earth,- oh, especially for the earth with its beatific motherhood, with its mornings and nights, with its magnificent everyday miracles. Нищенки!.. Человек рожден для великой радости, для беспрестанного творчества, в котором он -бог, для широкой, свободной, ничем не стесненной любви ко всему; к дереву, к небу, к человеку, к собаке, к милой, кроткой, прекрасной земле, ах, особенно к земле с ее блаженным материнством, с ее утрами и ночами, с ее прекрасными ежедневными чудесами.
But man has lied himself out so, has become such an importunate beggar, and has sunk so low! ... Ah, Lichonin, but I am weary!" А человек так изолгался, испопрошайничался и унизился!.. Эх, Лихонин, тоска!
"I, as an anarchist, partly understand you," said Lichonin thoughtfully. - Я, как анархист, отчасти понимаю тебя, - сказал задумчиво Лихонин.
It was as though he heard and yet did not hear the reporter. Он как будто бы слушал и не слушал репортера.
Some thought was with difficulty, for the first time, being born in his mind. "But one thing I can not comprehend. Какая-то мысль тяжело, в первый раз, рождалась у него в уме. - Но одного не постигаю.
If humanity has become so malodorous to you, then how do you stand- and for so long, too,- all this,- " Lichonin took in the whole table with a circular motion of his hand,- "the basest thing that mankind could invent?" Если уж так тебе осмердело человечество, то как ты терпишь, да еще так долго, вот это все, -Лихонин обвел стол круглым движением руки, -самое подлое, что могло придумать человечество?
"Well, I don't even know myself," said Platonov with artlessness. "You see, I am a vagabond, and am passionately in love with life. - А я и сам не знаю, - сказал простодушно Платонов. - Видишь ли, я - бродяга и страстно люблю жизнь.
I have been a turner, a compositor; I have sown and sold tobacco- the cheap Silver Makhorka kind- have sailed as a stoker on the Azov Sea, have been a fisherman on the Black- on the Dubinin fisheries; I have loaded watermelons and bricks on the Dnieper, have ridden with a circus, have been an actor- I can't even recall everything. Я был токарем, наборщиком, сеял и продавал табак, махорку-серебрянку, плавал кочегаром по Азовскому морю, рыбачил на Черном - на Дубининских промыслах, грузил арбузы и кирпич на Днепре, ездил с цирком, был актером, - всего и не упомню.
And never did need drive me. И никогда меня не гнала нужда.
No, only an immeasurable thirst for life and an insupportable curiosity. Нет, только безмерная жадность к жизни и нестерпимое любопытство.
By God, I would like for a few days to become a horse, a plant, or a fish, or to be a woman and experience childbirth; I would like to live with the inner life, and to look upon the universe with the eyes of every human being I meet. Ей-богу, я хотел бы на несколько дней сделаться лошадью, растением или рыбой или побыть женщиной и испытать роды; я бы хотел пожить внутренней жизнью и посмотреть на мир глазами каждого человека, которого встречаю.
And so I wander care-free over towns and hamlets, bound by nothing; know and love tens of trades and joyously float wherever it suits fate to set my sail... And so it was that I came upon the brothel, and the more I look at it, the more there grows within me alarm, incomprehension, and very great anger. И вот я беспечно брожу по городам и весям, ничем не связанный, знаю и люблю десятки ремесл и радостно плыву всюду, куда угодно судьбе направить мой парус... Так-то вот я и набрел на публичный дом, и чем больше в него вглядываюсь, тем больше во мне растет тревога, непонимание и очень большая злость.
But even this will soon be at an end. Но и этому скоро конец.
When things get well into autumn- away again! Как перевалит дело на осень - опять ай-даа!
I'll get into a rail-rolling mill. Поступлю на рельсопрокатный завод.
I've a certain friend, he'll manage it... Wait, wait, Lichonin ... Listen to the actor ... That's the third act." У меня приятель есть один, он устроит... Постой, постой, Лихонин... Послушай актера... Это акт третий.
Egmont-Lavretzki, who until this had been very successfully imitating now a shoat which is being put into a bag, now the altercation of a cat with a dog, was beginning little by little to wilt and droop. Эгмонт-Лаврецкий, до сих пор очень удачно подражавший то поросенку, которого сажают в мешок, то ссоре кошки с собакой, стал понемногу раскисать и опускаться.
Upon him was already advancing the stage of self-revelation, next in order, in the paroxysm of which he several times attempted to kiss Yarchenko's hand. На него уже находил очередной стих самообличения, в припадке которого он несколько раз покушался поцеловать у Ярченко руку.
His lids had become red; around the shaven, prickly lips had deepened the tearful wrinkles that gave him an appearance of weeping; and it could be heard by his voice that his nose and throat were already overflowing with tears. Веки у него покраснели, вокруг бритых колючих губ углубились плаксивые морщины, и по голосу было слышно, что его нос и горло уже переполнялись слезами.
"I serve in a farce!" he was saying, smiting himself on the breast with his fist. "I disport myself in striped trunks for the sport of the sated mob! - Служу в фарсе! - говорил он, бия себя в грудь кулаком. - Кривляюсь в полосатых кальсонах на потеху сытой толпе!
I have put out my torch, have hid my talent in the earth, like the slothful servant! Угасил свой светильник, зарыл в землю талант, как раб ленивый!
But fo-ormerly!" he began to bray tragically, "Fo-ormerly-y-y! А пре-ежде, - заблеял он трагически, -преежде-е-e!
Ask in Novocherkassk, ask in Tvier, in Ustejne, in Zvenigorodok, in Krijopole.[10] What a Zhadov and Belugin I was! How I played Max! What a figure I created of Veltishchev- that was my crowning ro-ol? ... Nadin-Perekopski was beginning with me at Sumbekov's! Спросите в Новочеркасске, спросите в Твери, в Устюжне, в Звенигородке, в Крыжополе. Каким я был Жадовым и Белугиным, как я играл Макса, какой образ я создал из Вельтищева - это была моя коронная ро-оль. Надин-Перекопский начинал со мной у Сумбекова!
With Nikiphorov-Pavlenko did I serve. С Никифоровым-Павленко служил.
Who made the name for Legunov-Pochainin? Кто сделал имя Легунову-Почайнину?
I! Я!
But no-ow ... " А тепе-ерь...
He sniveled, and sought to kiss the sub-professor. Он всхлипнул носом и полез целовать приват-доцента.
"Yes! -Да!
Despise me, brand me, ye honest folk. Презирайте меня, клеймите меня, честные люди.
I play the tom-fool. I drink ... I have sold and spilt the sacred ointment! Паясничаю, пьянствую... Продал и разлил священный елей!
I sit in a dive with vendable merchandise. Сижу в вертепе с продажным товаром.
While my wife ... she is a saint, and pure, my little dove! ... Oh, if she knew, if she only knew! she works hard, she runs a modiste's shop; her fingers- the fingers of an angel- are pricked with the needle, but I! А моя жена... святая, чистая, голубка моя!.. О, если бы она знала, если бы только она знала! Она трудится, у нее модный магазин, у нее пальцы -эти ангельские пальцы - истыканы иголкой, а я!
Oh, sainted woman! О, святая женщина!
And I- the scoundrel! - whom do I exchange thee for! И я - негодяй! - на кого я тебя меняю!
Oh, horror!" The actor seized his hair. "Professor, let me, I'll kiss your scholarly hand. О, ужас! - Актер схватил себя за волосы. -Профессор, дайте я поцелую вашу ученую руку.
You alone understand me. Вы один меня понимаете.
Let us go, I'll introduce you, you'll see what an angel this is! ... She awaits me, she does not sleep nights, she folds the tiny hands of my little ones and together with them whispers: 'Lord, save and preserve papa.'" Поедемте, я вас познакомлю с ней, вы увидите, какой это ангел!.. Она ждет меня, она не спит ночей, она складывает ручки моим малюткам и вместе с ними шепчет: "Г осподи, спаси и сохрани папу".
"You're lying about it all, you ham!" said the drunken Little White Manka suddenly, looking with hatred upon Egmont-Lavretzki. "She isn't whispering anything, but most peacefully sleeping with a man in your bed." -Врешь ты все, актер! - сказала вдруг пьяная Манька Беленькая, глядя с ненавистью на Эгмонта-Лаврецкого. - Ничего она не шепчет, а преспокойно спит с мужчиной на твоей кровати.
"Be still, you w-!" vociferated the actor beside himself; and seizing a bottle by the neck raised it high over his head. "Hold me, or else I'll brain this carrion. -Молчи, б...! - завопил исступленно актер и, схватив за горло бутылку, высоко поднял ее над головой. - Держите меня, иначе я размозжу голову этой стерве.
Don't you dare besmirch with your foul tongue... " Не смей осквернять своим поганым языком...
"My tongue isn't foul- I take communion," impudently replied the woman. "But you, you fool, wear horns. - У меня язык не поганый, я причастие принимаю, - дерзко ответила женщина. - А ты, дурак, рога носишь.
You go traipsing around with prostitutes yourself, and yet want your wife not to play you false. Ты сам шляешься по проституткам, да еще хочешь, чтобы тебе жена не изменяла.
And look where the dummy's found a place to slaver, till he looks like he had reins in his mouth. И нашел же, болван, место, где слюну вожжой распустить.
And what did you mix the children in for, you miserable papa you! Зачем ты детей-то приплел, папа ты злосчастный!
Don't you roll your eyes and gnash your teeth at me. Ты на меня не ворочай глазами и зубами не скрипи.
You won't frighten me! Не запугаешь!
W- yourself!" Сам ты б...!
It required many efforts and much eloquence on the part of Yarchenko in order to quiet the actor and Little White Manka, who always after Benedictine ached for a row. Потребовалось много усилий и красноречия со стороны Ярченки, чтобы успокоить актера и Маньку Беленькую, которая всегда после бенедиктина лезла на скандал.
The actor in the end burst into copious and unbecoming tears and blew his nose, like an old man; he grew weak, and Henrietta led him away to her room. Актер под конец обширно и некрасиво, по-старчески, расплакался и рассморкался, ослабел, и Генриетта увела его к себе.
Fatigue had already overcome everybody. Всеми уже овладело утомление.
The students, one after another, returned from the bedrooms; and separately from them, with an indifferent air, came their chance mistresses. Студенты один за другим возвращались из спален, и врозь от них с равнодушным видом приходили их случайные любовницы.
And truly, both these and the others resembled flies, males and females, just flown apart on the window pane. И правда, и те и другие были похожи на мух, самцов и самок, только что разлетевшихся с оконного стекла.
They yawned, stretched, and for a long time an involuntary expression of wearisomeness and aversion did not leave their faces, pale from sleeplessness, unwholesomely glossy. Они зевали, потягивались, и с их бледных от бессонницы, нездорово лоснящихся лиц долго не сходило невольное выражение тоски и брезгливости.
And when they, before going their ways, said good-bye to each other, in their eyes twinkled some kind of an inimical feeling, just as with the participants of one and the same filthy and unnecessary crime. И когда они, перед тем как разъехаться, прощались друг с другом, то в их глазах мелькало какое-то враждебное чувство, точно у соучастников одного и того же грязного и ненужного преступления.
"Where are you going right now?" Lichonin asked the reporter in a low voice. - Ты куда сейчас?- вполголоса спросил у репортера Лихонин.
"Well, really, I don't know myself. - А, право, сам не знаю.
I did want to spend the night in the cabinet of Isaiah Savvich, but it's a pity to lose such a splendid morning. Хотел было переночевать в кабинете у Исай Саввича, но жаль потерять такое чудесное утро.
I'm thinking of taking a bath, and then I'll get on a steamer and ride to the Lipsky monastery to a certain tippling black friar I know. Думаю выкупаться, а потом сяду на пароход и поеду в Липский монастырь к одному знакомому пьяному чернецу.
But why?" А что?
"I would ask you to remain a little while and sit the others out. - Я тебя попрошу остаться немного и пересидеть остальных.
I must have a very important word or two with you." Мне нужно сказать тебе два очень важных слова.
"It's a go." - Идет.
Yarchenko was the last to go. Последний ушел Ярченко.
He averred a headache and fatigue. Он ссылался на головную боль и усталость.
But scarcely had he gone out of the house when the reporter seized Lichonin by the hand and quickly dragged him into the glass vestibule of the entrance. Но едва он вышел из дома, как репортер схватил за руку Лихонина и быстро потащил его в стеклянные сени подъезда.
"Look!" he said, pointing to the street. - Смотри! - сказал он, указывая на улицу.
And through the orange glass of the little coloured window Lichonin saw the sub-professor, who was ringing at Treppel's. И сквозь оранжевое стекло цветного окошка Лихонин увидел приват-доцента, который звонил к Треппелю.
After a minute the door opened and Yarchenko disappeared through it. Через минуту дверь открылась, и Ярченко исчез за ней.
"How did you find out?" asked Lichonin with astonishment. - Как ты узнал? - спросил с удивлением Лихонин.
"A mere trifle! - Пустяки.
I saw his face, and saw his hands smoothing Verka's tights. Я видел его лицо и видел, как его руки гладили Веркино трико.
The others were less restrained. Другие поменьше стеснялись.
But this fellow is bashful." А этот стыдлив.
"Well, now, let's go," said Lichonin. "I won't detain you long." - Ну, так пойдем, - сказал Лихонин. - Я тебя недолго задержу.
Chapter 12 XII
Of the girls only two remained in the cabinet-Jennie, who had come in her night blouse, and Liuba, who had long been sleeping under cover of the conversation, curled up into a ball in the large plush armchair. Из девиц остались в кабинете только две: Женя, пришедшая в ночной кофточке, и Люба, которая уже давно спала под разговор, свернувшись калачиком в большом плюшевом кресле.
The fresh, freckled face of Liuba had taken on a meek, almost childlike, expression, while the lips, just as they had smiled in sleep, had preserved the light imprint of a radiant, peaceful and tender smile. Свежее веснушчатое лицо Любы приняло кроткое, почти детское выражение, а губы как улыбнулись во сне, так и сохранили легкий отпечаток светлой, тихой и нежной улыбки.
It was blue and biting in the cabinet from the dense tobacco smoke; guttered, warty little streams had congealed on the candles in the candelabras; the table, flooded with coffee and wine, scattered all over with orange peels, seemed hideous. Сине и едко было в кабинете от густого табачного дыма, на свечах в канделябрах застыли оплывшие бородавчатые струйки; залитый кофеем и вином, забросанный апельсинными корками стол казался безобразным.
Jennie was sitting on the divan, her knees clasped around with her arms. Женя сидела с ногами на диване, обхватив колени руками.
And again was Platonov struck by the sombre fire in her deep eyes, that seemed fallen in underneath the dark eyebrows, formidably contracted downward, toward the bridge of the nose. И опять Платонова поразил мрачный огонь ее глубоких глаз, точно запавших под темными бровями, грозно сдвинутыми сверху вниз, к переносью.
"I'll put out the candles," said Lichonin. - Я потушу свечи, - сказал Лихонин.
The morning half-light, watery and drowsy, filled the room through the slits of the blinds. Утренний полусвет, водянистый и сонный, наполнил комнату сквозь щели ставен.
The extinguished wicks of the candles smoked with faint streams. Слабыми струйками курились потушенные фитили свечей.
The tobacco smoke swirled in blue, layered shrouds, but a ray of sunlight that had cut its way through the heart-shaped hollow in a window shutter, transpierced the cabinet obliquely with a joyous, golden sword of dust, and in liquid, hot gold splashed upon the paper on the wall. Слоистыми голубыми пеленами колыхался табачный дым, но солнечный луч, прорезавшийся сквозь сердцеобразную выемку в ставне, пронизал кабинет вкось веселым, пыльным, золотым мечом и жидким горячим золотом расплескался на обоях стены.
"That's better," said Lichonin, sitting down. "The conversation will be short, but... the devil knows ... how to approach it." - Так-то лучше, - сказал Лихонин, садясь. -Разговор будет короткий, но... черт его знает... как к нему приступить.
He looked at Jennie in abstraction. Он рассеянно поглядел на Женю.
"Shall I go away, then?" said she indifferently. -Так я уйду? - сказала она равнодушно.
"No, you sit a while," the reporter answered for Lichonin. "She won't be in the way," he turned to the student and slightly smiled. "For the conversation will be about prostitution? - Нет, ты посиди, - ответил за Лихонина репортер. - Она не помешает, - обратился он к студенту и слегка улыбнулся. - Ведь разговор будет о проституции?
Isn't that so?" Не так ли?
"Well, yes... sort of... " -Ну, да... вроде...
"Very well, then. - И отлично.
You listen to her carefully. Ты к ней прислушайся.
Her opinions happen to be of an unusually cynical nature, but at times of exceeding weight." Мнения у нее бывают необыкновенно циничного свойства, но иногда чрезвычайной вескости.
Lichonin vigorously rubbed and kneaded his face with his palms, then intertwined his fingers and nervously cracked them twice. Лихонин крепко потер и помял ладонями свое лицо, потом сцепил пальцы с пальцами и два раза нервно хрустнул ими.
It was apparent that he was agitated and was himself constrained about that which he was getting ready to say. Видно было, что он волновался и сам стеснялся того, что собирался сказать.
"Oh, but isn't it all the same!" he suddenly exclaimed angrily. "You were to-day speaking about these women ... I listened... True, you haven't told me anything new. - Ах, да не все ли равно! - вдруг воскликнул он сердито. - Ты вот сегодня говорил об этих женщинах... Я слушал... Правда, нового ты ничего мне не сказал.
But-strangely-I, for some reason, as though for the first time in my loose life, have looked upon this question with open eyes... I ask you, what is prostitution in the end? Но странно - я почему-то, точно в первый раз за всю мою беспутную жизнь, поглядел на этот вопрос открытыми глазами... Я спрашиваю тебя, что же такое, наконец, проституция?
What is it? Что она?
The extravagant delirium of large cities, or an eternal historical phenomenon? Влажной бред больших городов или это вековечное историческое явление?
Will it cease some time? Прекратится ли она когда-нибудь?
Or will it die only with the death of all mankind? Или она умрет только со смертью всего человечества?
Who will answer me that?" Кто мне ответит на это?
Platonov was looking at him intently, narrowing his eyes slightly, through habit. Платонов смотрел на него пристально, слегка, по привычке, щурясь.
He wanted to know what main thought was inflicting such sincere torture on Lichonin. Его интересовало, какою главною мыслью так искренно мучится Лихонин.
"When it will cease, none will tell you. - Когда она прекратится - никто тебе не скажет.
Perhaps when the magnificent Utopias of the socialists and anarchists will materialize, when the world will become everyone's and no one's, when love will be absolutely free and subject only to its own unlimited desires, while mankind will fuse into one happy family, wherein will perish the distinction between mine and thine, and there will come a paradise upon earth, and man will again become naked, glorified and without sin. Может быть, тогда, когда осуществятся прекрасные утопии социалистов и анархистов, когда земля станет общей и ничьей, когда любовь будет абсолютно свободна и подчинена только своим неограниченным желаниям, а человечество сольется в одну счастливую семью, где пропадет различие между твоим и моим, и наступит рай на земле, и человек опять станет нагим, блаженным и безгрешным.
Perhaps it may be then... " Вот разве тогда...
"But now? - А теперь?
Now?" asks Lichonin with growing agitation. "Shall I look on, with my little hands folded? Теперь? - спрашивает Лихонин с возраставшим волнением. - Глядеть сложа ручки?
' It's none of my affair?' Моя хата с краю?
Tolerate it as an unavoidable evil? Терпеть, как неизбежное зло?
Put up with it, and wash my hands of it? Мириться, махнуть рукой?
Shall I pronounce a benediction upon it?" Благословить?
"This evil is not unavoidable, but insuperable. - Зло это не неизбежное, а непреоборимое.
But isn't it all the same to you?" asked Platonov with cold wonder. "For you're an anarchist, aren't you?" Да не все ли тебе равно? - спросил Платонов с холодным удивлением. - Ты же ведь анархист?
"What the devil kind of an anarchist am I! - Какой я к черту анархист.
Well, yes, I am an anarchist, because my reason, when I think of life, always leads me logically to the anarchistic beginning. Ну да, я анархист, потому что разум мой, когда я думаю о жизни, всегда логически приводит меня к анархическому началу.
And I myself think in theory: let men beat, deceive, and fleece men, like flocks of sheep- let them!-violence will breed rancour sooner or later. И я сам думаю в теории: пускай люди людей бьют, обманывают и стригут, как стада овец, -пускай! - насилие породит рано или поздно злобу.
Let them violate the child, let them trample creative thought under foot, let there be slavery, let there be prostitution, let them thieve, mock, spill blood... Let them! Пусть насилуют ребенка, пусть топчут ногами творческую мысль, пусть рабство, пусть проституция, пусть воруют, глумятся, проливают кровь... Пусть!
The worse, the better, the nearer the end. Чем хуже, тем лучше, тем ближе к концу.
There is a great law, I think, the same for inanimate objects as well as for all the tremendous and many-millioned human life: the power of effort is equal to the power of resistance. Есть великий закон, думаю я, одинаковый как для неодушевленных предметов, так и для всей огромной, многомиллионной и многолетней человеческой жизни: сила действия равна силе противодействия.
The worse, the better. Чем хуже, тем лучше.
Let evil and vindictiveness accumulate in mankind, let them grow and ripen like a monstrous abscess- an abscess the size of the whole terrestrial sphere. Пусть накопляется в человечестве зло и месть, пусть, - они растут и зреют, как чудовищный нарыв - нарыв - нарыв во весь земной шар величиной.
For it will burst some time! Ведь лопнет же он когда-нибудь!
And let there be terror and insufferable pain. И пусть будет ужас и нестерпимая боль.
Let the pus deluge all the universe. Пусть гной затопит весь мир.
But mankind will either choke in it and perish, or, having gone through the illness, will be regenerated to a new, beautiful life." Но человечество или захлебнется в нем и погибнет, или, переболев, возродится к новой, прекрасной жизни.
Lichonin avidly drank off a cup of cold black coffee and continued vehemently: Лихонин жадно выпил чашку черного холодного кофе и продолжал пылко:
"Yes. -Да.
Just so do I and many others theorize, sitting in our rooms, over tea with white bread and cooked sausage, when the value of each separate human life is so-so, an infinitesimally small numeral in a mathematical formula. Так именно я и многие другие теоретизируем, сидя в своих комнатах за чаем с булкой и с вареной колбасой, причем ценность каждой отдельной человеческой жизни - это так себе, бесконечно малое число в математической формуле.
But let me see a child abused, and the red blood will rush to my head from rage. Но увижу я, что обижают ребенка, и красная кровь мне хлынет в голову от бешенства.
And when I look and look upon the labour of a moujik or a labourer, I am thrown into hysterics for shame at my algebraic calculations. И когда я погляжу, погляжу на труд мужика или рабочего, меня кидает в истерику от стыда за мои алгебраические выкладки.
There is- the devil take it!- there is something incongruous, altogether illogical, but which at this time is stronger than human reason. Есть черт его побери! - есть что-то в человеке нелепое, совсем не логичное, но что в сей раз сильнее человеческого разума.
Take to-day, now... Why do I feel at this minute as though I had robbed a sleeping man or deceived a three-year-old child, or hit a bound person? Вот и сегодня... Почему я сейчас чувствую себя так, как будто бы я обокрал спящего, или обманул трехлетнего ребенка, или ударил связанного?
And why does it seem to me to-day that I myself am guilty of the evil of prostitution- guilty in my silence, my indifference, my indirect permission? И почему мне сегодня кажется, что я сам виноват в зле проституции, - виноват своим молчанием, своим равнодушием, своим косвенным попустительством?
What am I to do, Platonov!" exclaimed the student with grief in his voice. Что мне делать, Платонов? - воскликнул студент со скорбью в голосе.
Platonov kept silent, squinting at him with his little narrow eyes. Платонов промолчал, щуря на него узенькие глаза.
But Jennie unexpectedly said in a caustic tone: Но Женя неожиданно сказала язвительным тоном:
"Well, you do as one Englishwoman did ... A certain red-haired clodhopper came to us here. - А ты сделай так, как сделала одна англичанка... Приезжала к нам тут одна рыжая старая халда.
She must have been important, because she came with a whole retinue ... all some sort of officials ... But before her had come the assistant of the commissioner, with the precinct inspector Kerbesh. Должно быть, очень важная, потому что с целой свитой приезжала... Всё какие-то чиновники... А до нее приезжал пристава помощник с околоточным Кербешем.
And the assistant directly forewarned us, just like that: 'If you stiffs, and so on and so on, will let out even one little rude word, or something, then I won't leave one stone upon another of your establishment, while I'll flog all the wenches soundly in the station-house and make 'em rot in jail!' Помощник так прямо и предупредил: "Если вы, стервы, растак-то и растак-то, хоть одно грубое словечко или что, так от вашего заведения камня на камне не оставлю, а всех девок перепорю в участке и в тюрьме сгною!"
Well, at last this galoot came. Ну и приехала эта грымза.
She gibbered and she gibbered something in a foreign language, all the time pointed to heaven with her hand, and then distributed a five-kopeck Testament to every one of us and rode away. Лоташила-лоташила что-то по-иностранному, все рукой на небо показывала, а потом раздала нам всем по пятачковому евангелию и уехала.
Now you ought to do the same, dearie." Вот и вы бы так, миленький.
Platonov burst into loud laughter. Платонов громко рассмеялся.
But seeing the na?ve and sad face of Lichonin, who did not seem to understand, nor even suspect mockery, he restrained his laughter and said seriously: Но, увидев наивное и печальное лицо Лихонина, который точно не понимал и даже не подозревал насмешки, он сдержал смех и сказал серьезно:
"You won't accomplish anything, Lichonin. - Ничего не сделаешь, Лихонин.
While there will be property, there will also be poverty. Пока будет собственность, будет и нищета.
While marriage exists, prostitution also will not die. Пока существует брак, не умрет и проституция.
Do you know who will always sustain and nourish prostitution? Знаешь ли ты, кто всегда будет поддерживать и питать проституцию?
It is the so-called decent people, the noble paterfamiliases, the irreproachable husbands, the loving brothers. Это так называемые порядочные люди, благородные отцы семейств, безукоризненные мужья, любящие братья.
They will always find a seemly motive to legitimize, normalize and put a wrapper all around paid libertinage, because they know very well that otherwise it would rush in a torrent into their bedrooms and nurseries. Они всегда найдут почтенный повод узаконить, нормировать и обандеролить платный разврат, потому что они отлично знают, что иначе он хлынет в их спальни и детские.
Prostitution is for them a deflection of the sensuousness of others from their personal, lawful alcove. Проституция для них - оттяжка чужого сладострастия от их личного, законного алькова.
And even the respectable paterfamilias himself is not averse to indulge in a love debauch in secret. Да и сам почтенный отец семейства не прочь втайне предаться любовному дебошу.
And really, it is palling to have always the one and the same thing the wife, the chambermaid, and the lady on the side. Надоест же, в самом деле, все одно и то же: жена, горничная и дама на стороне.
Man, as a matter of fact, is a poly- and exceedingly so- a polygamous animal. Человек в сущности животное много и даже чрезвычайно многобрачное.
And to his rooster-like amatory instincts it will always be sweet to unfold in such a magnificent nursery garden, A la Treppel's or Anna Markovna's. И его петушиным любовным инстинктам всегда будет сладко развертываться в этаком пышном рассаднике, вроде Треппеля или Анны Марковны.
Oh, of course, a well-balanced spouse or the happy father of six grown-up daughters will always be clamouring about the horror of prostitution. О, конечно, уравновешенный супруг или счастливый отец шестерых взрослых дочерей всегда будет орать об ужасе проституции.
He will even arrange with the help of a lottery and an amateur entertainment a society for the saving of fallen women, or an asylum in the name of St. Magdalene. Он даже устроит при помощи лотереи и любительского спектакля общество спасения падших женщин или приют во имя святой Магдалины.
But the existence of prostitution he will bless and sustain." Но существование проституции он благословит и поддержит.
"Magdalene asylums!" with quiet laughter, full of an ancient hatred the ache of which had not yet healed, repeated Jennie. - Магдалинские приюты! - с тихим смехом, полным давней, непереболевшей ненависти, повторила Женя.
"Yes, I know that all these false measures undertaken are stuff and a total mockery," cut in Lichonin. "But let me be ridiculous and stupid, yet I do not wish to remain a commiserating spectator, who sits on a warm ledge, gazes upon a conflagration, and is saying all the time: 'Oh, my, but it's burning ... by God, it is burning! - Да, я знаю, что все эти фальшивые мероприятия чушь и сплошное надругательство, - перебил Лихонин. - Но пусть я буду смешон и глуп - и я не хочу оставаться соболезнующим зрителем, который сидит на завалинке, глядит на пожар и приговаривает: "Ах, батюшки, ведь горит... ей-богу горит!
Perhaps there are even people burning!'- but for his part merely laments and slaps his thighs." Пожалуй, и люди ведь горят!", а сам только причитает и хлопает себя по ляжкам.
"Well, now," said Platonov harshly, "would you take a child's syringe and go to put out the fire with it?" - Ну да, - сказал сурово Платонов, - ты возьмешь детскую спринцовку и пойдешь с нею тушить пожар?
"No!" heatedly exclaimed Lichonin ... "Perhaps- who knows?- perhaps I'll succeed in saving at least one living soul? - Нет! - горячо воскликнул Лихонин. - Может быть, - почем знать? Может быть, мне удастся спасти хоть одну живую душу...
It was just this that I wanted to ask you about, Platonov, and you must help me ... Only, I implore you, without jeers, without cooling off... " Об этом я и хотел тебя попросить, Платонов, и ты должен помочь мне... Только умоляю тебя, без насмешек, без расхолаживания...
"You want to take a girl out of here? -Ты хочешь взять отсюда девушку?
To save her?" asked Platonov, looking at him attentively. Спасти? - внимательно глядя на него, спросил Платонов.
He now understood the drift of this entire conversation. Он теперь понял к чему клонился весь этот разговор.
"Yes ... I don't know ... I'll try ... " answered Lichonin uncertainly. -Да... я не знаю... я попробую,- неуверенно ответит Лихонин.
"She'll come back," said Platonov. - Вернется назад, - сказал Платонов.
"She will," Jennie repeated with conviction. - Вернется, - убежденно повторила Женя.
Lichonin walked up to her, took her by the hands and began to speak in a trembling whisper: Лихонин подошел к ней, взял ее за руки и заговорит дрожащим шепотом:
"Jennechka ... Perhaps you ... eh? - Женечка... может быть, вы... А?
For I don't call you as a mistress ... but a friend ... It's all a trifle, half a year of rest... and then we'll master some trade or other ... we'll read... " Ведь не в любовницы зову... как друга... Пустяки, полгода отдыха... а там какое-нибудь ремесло изучим... будем читать...
Jennie snatched her hands out of his with vexation. Женя с досадой выхватила из его рук свои.
"Oh, into a bog with you!" she almost slouted. "I know you! - Ну тебя в болото! - почти крикнула она. - Знаю я вас!
Want me to darn socks for you? Чулки тебе штопать?
Cook on a kerosene stove? На керосинке стряпать?
Pass nights without sleeping on account of you when you'll be chitter-chattering with your short-haired friends? Ночей из-за тебя не спать, когда ты со своими коротковолосыми будешь болты болтать?
But when you get to be a doctor or a lawyer, or a government clerk, then it's me will get a knee in the back: 'Out on the street with you, now, you public hide, you've ruined my young life. А как ты заделаешься доктором, или адвокатом, или чиновником, так меня же в спину коленом: пошла, мол, на улицу, публичная шкура, жизнь ты мою молодую заела.
I want to marry a decent girl, pure, and innocent! ... " Хочу на порядочной жениться, на чистой, на невинной...
"I meant it as a brother ... I meant it without that... " mumbled Lichonin in confusion. -Я как брат... Я без этого... - смущенно лепетал Лихонин.
"I know that kind of brothers. - Знаю я этих братьев.
Until the first night... Leave off and don't talk nonsense to me! До первой ночи... Брось и не говори ты мне чепухи!
It makes me tired to listen to it!" Скучно слушать.
"Wait, Lichonin!" began the reporter seriously. "Why, you will pile a load beyond your strength upon yourself as well. - Подожди, Лихонин, - серьезно начал репортер. -Ведь ты и на себя взвалишь непосильный груз.
I've known idealists, among the populists, who married peasant girls out of principle. Я знавал идеалистов-народников, которые принципиально женились на простых крестьянских девках.
This is just the way they thought- nature, black-loam, untapped forces... . Так они и думали: натура, чернозем, непочатые силы...
But this black-loam after a year turned into the fattest of women, who lies the whole day in bed and chews cookies, or studs her fingers with penny rings, spreads them out and admires them. А этот чернозем через год обращался в толстенную бабищу, которая целый день лежит на постели и жует пряники или унижет свои пальцы копеечными кольцами, растопырит их и любуется.
Or else sits in the kitchen, drinks sweet liquor with the coachman and carries on a natural romance with him. А то сидит на кухне, пьет с кучером сладкую наливку и разводит с ним натуральный роман.
Look out, here it will be worse!" Смотрите, здесь хуже будет!
All three became silent. Все трое замолчали.
Lichonin was pale and was wiping his moist forehead with a handkerchief. Лихонин был бледен и утирал платком мокрый лоб.
"No, the devil take it!" he cried out suddenly with obstinacy. "I don't believe you! - Нет, черт возьми! - крикнул он вдруг упрямо. -Не верю я вам!
I don't want to believe! Не хочу верить!
Liuba" he called loudly the girl who had fallen asleep. "Liubochka!" Люба! - громко позвал он заснувшую девушку. -Любочка!
The girl awoke, passed her palm over her lips, first to one side, then the other, yawned, and smiled, in a funny, child-like manner. Девушка проснулась, провела ладонью по губам в одну сторону и в другую, зевнула и смешно, по-детски, улыбнулась.
"I wasn't sleeping, I heard everything," she said. "I only dozed off for a teeny-weeny bit." - Я не спала, я все слышала, - сказала она. -Только самую-самую чуточку задремала.
"Liuba, do you want to go away from here with me?" asked Lichonin and took her by the hand. "But entirely, forever, to go away so's never to return either to a brothel or the street?" - Люба, хочешь ты уйти отсюда со мною? -спросил Лихонин и взял ее за руку. - Но совсем, навсегда уйти, чтобы больше уже никогда не возвращаться ни в публичный дом, ни на улицу?
Liuba questioningly, with perplexity, looked at Jennie, as though seeking from her an explanation of this jest. Люба вопросительно, с недоумением поглядела на Женю, точно безмолвно ища у нее объяснения этой шутки.
"That's enough for you," she said slyly. "You're still studying yourself. - Будет вам, - сказала она лукаво. - Вы сами еще учитесь.
Where do you come in, then, to take a girl and set her up?" Куда же вам девицу брать на содержание.
"Not to set you up, Liuba ... I simply want to help you ... For it isn't very sweet for you in a brothel, is it now!" -Не на содержание, Люба... Просто хочу помочь тебе... Ведь не сладко же тебе здесь, в публичном доме-то!
"Naturally, it isn't all sugar! - Понятно, не сахар!
If I was as proud as Jennechka, or so enticing like Pasha... but I won't get used to things here for anything ... " Если бы я была такая гордая, как Женечка, или такая увлекательная, как Паша... а я ни за что здесь не привыкну...
"Well, then, let's go, let's go! ... " entreated Lichonin. "Surely, you know some manual work- well, now, sewing something, embroidering, cutting?" -Ну и пойдем, пойдем со мной!..- убеждал Лихонин. - Ты ведь, наверно, знаешь какое-нибудь рукоделье, ну там шить что-нибудь, вышивать, метить?
"I don't know anything!" answered Liuba bashfully and started laughing and turned red, covering her mouth with the elbow of her free arm. "What's asked of us in the village, that I know, but anything more I don't know. - Ничего я не знаю! - застенчиво ответила Люба, и засмеялась, и покраснела, и закрыла локтем свободной руки рот. - Что у нас, по-деревенскому, требуется, то знаю, а больше ничего не знаю.
I can cook a little ... I lived at the priest's- cooked for him." Стряпать немного умею... у попа жила - стряпала.
"That's splendid! - И чудесно!
That's excellent!" Lichonin grew joyous. "I will assist you, you'll open a dining room ... A cheap dining room, you understand... I'll advertise it for you ... The students will come! И превосходно! - обрадовался Лихонин. - Я тебе пособлю, откроешь столовую... Понимаешь, дешевую столовую... Я рекламу тебе сделаю... Студенты будут ходить!
That's magnificent! ... " Великолепно!..
"That's enough of making fun of me!" retorted Liuba, a bit offended, and again looked askance and questioningly at Jennie. - Будет смеяться-то! - немного обидчиво возразила Люба и опять искоса вопросительно посмотрела на Женю.
"He's not joking," answered Jennie with a voice which quavered strangely. "He's in earnest, seriously." - Он не шутит, - ответила Женя странно дрогнувшим голосом. - Он вправду, серьезно.
"Here's my word of honour that I'm serious! - Вот тебе честное слово, что серьезно!
Honest to God, now!" the student caught her up with warmth and for some reason even made the sign of the cross in the direction of the empty corner. Вот ей-богу! с жаром подхватил студент и для чего-то даже перекрестился на пустой угол.
"And really," said Jennie, "take Liubka. -А в самом деле, - сказала Женя, - берите Любку.
That's not the same thing as taking me. Это не то, что я.
I'm like an old dragoon's nag, and used to it. Я как старая драгунская кобыла с норовом.
You can't make me over, neither with hay nor a stick. Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь.
But Liubka is a simple girl and a kind one. А Любка девочка простая и добрая.
And she hasn't grown used to our life yet. И к жизни нашей еще не привыкла.
What are you popping your eyes out at me for, you ninny? Что ты, дурища, пялишь на меня глаза?
Answer when you're asked. Отвечай, когда тебя спрашивают.
Well? Ну?
Do you want to or don't you want to?" Хочешь или нет?
"And why not? - А что же?
If they ain't laughing, but for real ... And you, Jennechka, what would you advise me... " Если они не смеются, а взаправду... А ты что, Женечка, мне посоветуешь?..
"Oh, you're such wood!" Jennie grew angry. "What's better according to you- to rot on straw with a nose fallen through? - Ах, дерево какое! - рассердилась Женя. - Что же по-твоему, лучше: с проваленным носом на соломе сгнить?
To croak under the fence like a dog? Под забором издохнуть, как собаке?
Or to turn honest? Или сделаться честной?
Fool! Дура!
You ought to kiss his hands; but no, you're getting particular." Тебе бы ручку у него поцеловать, а ты кобенишься.
The na?ve Liuba did, in fact, extend her lips toward Lichonin's hand, and this movement made everybody laugh, and touched them just the least trifle. Наивная Люба и в самом деле потянулась губами к руке Лихонина, и это движение всех рассмешило и чуть-чуть растрогало.
"And that's very good! - И прекрасно!
It's like magic!" bustled the overjoyed Lichonin. "Go and notify the proprietress at once that you're going away from here forever. И волшебно! - суетился обрадованный Лихонин. -Иди и сейчас же заяви хозяйке, что ты уходишь отсюда навсегда.
And take the most necessary things; it isn't as it used to be; now a girl can go away from a brothel whenever she wants to." И вещи забери самые необходимые. Теперь не то, что раньше, теперь девушка, когда хочет, может уйти из публичного дома.
"No, it can't be done that way," Jennie stopped him; "she can go away, that's so, but you'll have no end of unpleasantness and hullabaloo. - Нет, так нельзя, - остановила его Женя, - что она уйти может - это так, это верно, но неприятностей и крику не оберешься.
Here's what you do, student. Ты вот что, студент, сделай.
You won't regret ten roubles?" Тебе десять рублей не жаль?
"Of course, of course ... if you please." -Конечно, конечно... Пожалуйста.
"Let Liuba tell the housekeeper that you're taking her to your rooms for to-day. - Пусть Люба скажет экономке, что ты ее берешь на сегодня к себе на квартиру.
That's the fixed rate- ten roubles. Это уж такса - десять рублей.
And afterwards, well, even to-morrow- come after the ticket and things. А потом, ну хоть завтра, приезжай за ее билетом и за вещами.
That's nothing; we'll work this thing roundly. Ничего, мы это дело обладим кругло.
And after that you must go to the police with her ticket and declare, that Liubka So-and-so has hired herself to you as chambermaid, and that you desire to exchange her blank for a real passport. А потом ты должен пойти в полицию с ее билетом и заявить, что вот такая-то Любка нанялась служить у тебя за горничную и что ты желаешь переменить ее бланк на настоящий паспорт.
Well, Liubka, lively! Ну, Любка, живо!
Take the money and march. Бери деньги и марш.
And, look out, be as quick as possible with the housekeeper, or else she, the bitch, will read it in your eyes. Да, смотри, с экономкой-то будь половчее, а то она, сука, по глазам прочтет.
And also don't forget," she cried, now after Liuba, "wipe the rouge off your puss, now. Да и не забудь, - крикнула она уже вдогонку Любе, - румяны-то с морды сотри.
Or else the drivers will be pointing their fingers at you." А то извозчики будут пальцами показывать.
After half an hour Liuba and Lichonin were getting on a cab at the entrance. Через полчаса Люба и Лихонин садились у подъезда на извозчика.
Jennie and the reporter were standing on the sidewalk. Женя и репортер стояли на тротуаре.
"You're committing a great folly, Lichonin," Platonov was saying listlessly, "but I honour and respect the fine impulse within you. - Глупость ты делаешь большую, Лихонин, -говорил лениво Платонов, - но чту и уважаю в тебе славный порыв.
Here's the thought- and here's the deed. Вот мысль - вот и дело.
You're a brave and a splendid fellow." Смелый ты и прекрасный парень.
"Here's to your commencement!" laughed Jennie. "Look out, don't forget to send for me to the christening." - Со вступлением! - смеялась Женя. - Смотрите, на крестины-то не забудьте позвать.
"You won't see it, no matter how long you wait for it!" laughed Lichonin, waving his cap about. - Не дождетесь! - хохотал Лихонин, размахивая фуражкой.
They rode off. Они уехали.
The reporter looked at Jennie, and with astonishment saw tears in her softened eyes. Репортер поглядел на Женю и с удивлением увидал в ее смягчившихся глазах слезы.
"God grant it, God grant it," she was whispering. - Дай бог, дай бог, - шептала она.
"What has been the matter with you to-day, Jennie?" he asked kindly. "What? - Что с тобою сегодня было, Женя? - спросил он ласково. - Что?
Are you oppressed? Тяжело тебе?
Can't I do anything?" Не помогу ли я тебе чем-нибудь?
She turned her back to him and leaned over the bent balustrade of the stoop. Она повернулась к нему спиной и нагнулась над резным перилом крыльца.
"How shall I write to you, if need be?" she asked in a stifled voice. - Как тебе написать, если нужно будет? - спросила она глухо.
"Why, it's simple. - Да просто.
Editorial rooms of Echoes. В редакцию "Отголосков".
So-and-so. Такому-то.
They'll pass it on to me pretty fast." Мне живо передадут.
"I... I... I... " Jennie just began, but suddenly burst into loud, passionate sobs and covered her face with her hands, "I'll write you ... " -Я... я... я... - начала было Женя, но вдруг громко, страстно разрыдалась и закрыла руками лицо, - я напишу тебе...
And without taking her hands away from her face, her shoulders quivering, she ran up the stoop and disappeared in the house, loudly banging the door after her. И, не отнимая рук от лица, вздрагивая плечами, она взбежала на крыльцо и скрылась в доме, громко захлопнув да собою дверь.
Part 2 Часть вторая
Chapter 1 I
Even to this day, after a lapse of ten years, the erstwhile inhabitants of the Yamkas recall that year, abounding in unhappy, foul, bloody events, which began with a series of trifling, small affrays, but terminated in the administration's, one fine day, taking and destroying completely the ancient, long-warmed nest of legalized prostitution, which nest it had itself created- scattering its remains over the hospitals, jails and streets of the big city. До сих пор еще, спустя десять лет, вспоминают бывшие обитатели Ямков тот обильный несчастными, грязными, кровавыми событиями год, который начался рядом пустяковых маленьких скандалов, а кончился тем, что администрация в один прекрасный день взяла и разорила дотла старинное, насиженное, ею же созданное гнездо узаконенной проституции, разметав его остатки по больницам, тюрьмам и улицам большого города.
Even to this day a few of the former proprietresses who have remained alive and have reached the limit of decrepitude, and quondam housekeepers, fat and hoarse, like pug-dogs grown old, recall this common destruction with sorrow, horror, and stolid perplexity. До сих пор еще немногие, оставшиеся в живых, прежние, вконец одряхлевшие хозяйки и жирные, хриплые, как состарившиеся мопсы, бывшие экономки вспоминают об этой общей гибели со скорбью, ужасом и глупым недоумением.
Just like potatoes out of a sack, brawls, robberies, diseases, murders and suicides began to pour down, and, it seemed, no one was to blame for this. Точно картофель из мешка, посыпались драки, грабежи, болезни, убийства и самоубийства, и, казалось, никто в этом не был виновен.
All these misfortunes just simply began to be more frequent of their own accord, to pile one upon the other, to expand and grow; just as a small lump of snow, pushed by the feet of urchins, becomes constantly bigger and bigger by itself from the thawing snow sticking to it, grows bigger than the stature of a man, and, finally, with one last, small effort is precipitated into a ravine and rolls down as an enormous avalanche. Просто-напросто все злоключения сами собой стали учащаться, наворачиваться друг на друга, шириться и расти, подобно тому, как маленький снежный комочек, толкаемый ногами ребят, сам собою, от прилипающего к нему талого снега, становится все больше, больше вырастает выше человеческого роста и, наконец, одним последним небольшим усилием свергается в овраг и скатывается вниз огромной лавиной.
The old proprietresses and housekeepers, of course, had never heard of fatality; but inwardly, with the soul, they sensed its mysterious presence in the inevitable calamities of that terrible year. Старые хозяйки и экономки, конечно, никогда не слыхали о роке, но внутренне, душою, они чувствовали его таинственное присутствие в неотвратимых бедах того ужасного года.
And, truly, everywhere in life where people are bound by common interests, blood relationship, or the benefits of a profession into close, individualized groups—there inevitably can be observed this mysterious law of sudden accumulation, of a piling up, of events; their epidemicity, their strange succession and connectedness, their incomprehensible lingering. И, правда, повсюду в жизни, где люди связаны общими интересами, кровью, происхождением или выгодами профессии в тесные, обособленные группы, - там непременно наблюдается этот таинственный закон внезапного накопления, нагромождения событий, их эпидемичность, их странная преемственность и связность, их непонятная длительность.
This occurs, as popular wisdom has long ago noted, in isolated families, where disease or death suddenly falls upon the near ones in an inevitable, enigmatic order. Это бывает, как давно заметила народная мудрость, в отдельных семьях, где болезнь или смерть вдруг нападает на близких неотвратимым, загадочным чередом.
"Misfortune does not come alone." "Беда одна не ходит".
"Misfortune without waits- open wide the gates." "Пришла беда - отворяй ворота".
This is to be noticed also in monasteries, banks, governmental departments, regiments, places of learning and other public institutions, where for a long time, almost for decades, life flows evenly, like a marshy river; and, suddenly, and after some altogether insignificant incident or other, there begin transfers, changes in positions, expulsions from service, losses, sicknesses. Это замечается также в монастырях, банках, департаментах, полках, учебных заведениях и других общественных учреждениях, где, подолгу не изменяясь, чуть не десятками лет, жизнь течет ровно, подобно болотистой речке, и вдруг, после какого-нибудь совсем не значительного случая, начинаются переводы, перемещения, исключения из службы, проигрыши, болезни.
The members of society, just as though they had conspired, die, go insane, are caught thieving, shoot or hang themselves; vacancy after vacancy is freed; promotions follow promotions, new elements flow in, and, behold, after two years there is not a one of the previous people on the spot; everything is new, if only the institution has not fallen into pieces completely, has not crept apart. Члены общества, точно сговорившись, умирают, сходят с ума, проворовываются, стреляются или вешаются, освобождается вакансия за вакансией, повышения следуют за повышениями, вливаются новые элементы, и, смотришь, через два года нет на месте никого из прежних людей, все новое, если только учреждение не распалось окончательно, не расползлось вкось.
And is it not the same astounding destiny which overtakes enormous social, universal organizations-cities, empires, nations, countries, and, who knows, perhaps whole planetary worlds? И не та ли же самая удивительная судьба постигает громадные общественные, мировые организации - города, государства, народы, страны и, почем знать, может быть, даже целые планетные миры?
Something resembling this incomprehensible fatality swept over the Yamaskya Borough as well, bringing it to a rapid and scandalous destruction. Нечто, подобное этому непостижимому року, пронеслось и над Ямской слободой, приведя ее к быстрой и скандальной гибели.
Now in place of the boisterous Yamkas is left a peaceful, humdrum outskirt, in which live truck-farmers, cat's-meat men, Tartars, swineherds and butchers from the near-by slaughterhouses. Теперь вместо буйных Ямков осталась мирная, будничная окраина, в которой живут огородники, кошатники, татары, свиноводы и мясники с ближних боен.
At the petition of these worthy people even the designation of Yamaskya Borough itself, as disgracing the inhabitants with its past, has been named over into Golubovka, in honour of the merchant Golubov, owner of a shop dealing in groceries and delicacies, and warden of the local church. По ходатайству этих почтенных людей, даже самое название Ямской слободы, как позорящее обывателей своим прошлым, переименовано в Голубевку, в честь купца Голубева, владельца колониального и гастрономического магазина, ктитора местной церкви.
The first subterranean shocks of this catastrophe began in the heat of summer, at the time of the annual summer fair, which this year was unbelievably brilliant. Первые подземные толчки этой катастрофы начались в разгаре лета, во время ежегодной летней ярмарки, которая в этом году была сказочно блестяща.
Many circumstances contributed to its extraordinary success, multitudes, and the stupendousness of the deals concluded during it: the building in the vicinity of three new sugar refineries, and the unusually abundant crop of wheat, and, in particular, of sugar beets; the commencement of work in the laying of an electric trolley and of canalization; the building of a new road to the distance of 750 versts; but mainly, the fever of building which seized the whole town, all the banks and financial institutions, and all the houseowners. Ее необычайному успеху, многолюдству и огромности заключенных на ней сделок способствовали многие обстоятельства: постройка в окрестностях трех новых сахарных заводов и необыкновенно обильный урожай хлеба и в особенности свекловицы; открытие работ по проведению электрического трамвая и канализации; сооружение новой дороги на расстояние в семьсот пятьдесят верст; главное же - строительная горячка, охватившая весь город, все банки и другие финансовые учреждения и всех домовладельцев.
Factories for making brick sprang up on the outskirts of the town like mushrooms. Кирпичные заводы росли на окраине города, как грибы.
A grandiose agricultural exposition opened. Открылась грандиозная сельскохозяйственная выставка.
Two new steamer lines came into being, and they, together with the previously established ones, frenziedly competed with each other, transporting freight and pilgrims. Возникли два новых пароходства, и они вместе со старинными, прежними, неистово конкурировали друг с другом, перевозя груз и богомольцев.
In competition they reached such a state, that they lowered their passenger rates for the third class from seventy-five kopecks to five, three, two, and even one kopeck. В конкуренции они дошли до того, что понизили цены за рейсы с семидесяти пяти копеек для третьего класса до пяти, трех, двух и даже одной копейки.
In the end, ready to fall from exhaustion in the unequal struggle, one of the steamship companies offered a free passage to all the third-class passengers. Наконец, изнемогая в непосильной борьбе, одно из пароходных обществ предложило всем пассажирам третьего класса даровой проезд.
Then its competitor at once added to the free passage half a loaf of white bread as well. Тогда его конкурент тотчас же к даровому проезду присовокупил еще полбулки белого хлеба.
But the biggest and most significant enterprise of this city was the engineering of the extensive river port, which had attracted to it hundreds of thousands of labourers and which cost God knows what money. Но самым большим и значительным предприятием этого года было оборудование обширного речного порта, привлекшее к себе сотни тысяч рабочих и стоившее бог знает каких денег.
It must also be added, that the city was at this time celebrating the millennial anniversary of its famous abbey, the most honoured and the richest among all the monasteries of Russia. Надо еще прибавить, что город в это время справлял тысячелетнюю годовщину своей знаменитой лавры, наиболее чтимой и наиболее богатой среди известных монастырей России.
From all the ends of Russia, out of Siberia, from the shores of the Frozen Ocean, from the extreme south-the Black and Caspian Seas— countless pilgrims had gathered for the worship of the local sanctities: the abbey's saints, reposing deep underground in calcareous caverns. Со всех концов России, из Сибири, от берегов Ледовитого океана, с крайнего юга, с побережья Черного и Каспийского морей, собрались туда бесчисленные богомольцы на поклонение местным святыням, лаврским угодникам, почивающим глубоко под землею, в известковых пещерах.
Suffice it to say, that the monastery gave shelter, and food of a sort, to forty thousand people daily; while those for whom there was not enough room lay, at night, side by side, like logs, in the extensive yards and lanes of the abbey. Достаточно того сказать, что монастырь давал приют и кое-какую пищу сорока тысячам человек ежедневно, а те, которым не хватало места, лежали по ночам вповалку, как дрова, на обширных дворах и улицах лавры.
This was a summer out of some fairy-tale. Это было какое-то сказочное лето.
The population of the city increased well-nigh fourfold through every sort of newly-come people. Население города увеличилось чуть ли не втрое всяким пришлым народом.
Stone-masons, carpenters, painters, engineers, technicians, foreigners, agriculturists, brokers, shady business men, river navigators, unoccupied knaves, tourists, thieves, card sharpers- they all overflowed the city, and not in a single hotel, the most dirty and dubious one, was there a vacant room. Каменщики, плотники, маляры, инженеры, техники, иностранцы, земледельцы, маклеры, темные дельцы, речные моряки, праздные бездельники, туристы, воры, шулеры - все они переполнили город, и ни в одной, самой грязной, сомнительной гостинице не было свободного номера.
Insane prices were paid for quarters. За квартиры платились бешеные цены.
The stock exchange gambled on a grand scale, as never before or since that summer. Биржа играла широко, как никогда ни до, ни после этого лета.
Money in millions simply flowed from hands to hands, and thence to a third pair. Деньги миллионами так и текли ручьями из одних рук в другие, а из этих в третьи.
In one hour colossal riches were created, but then many former firms burst, and yesterday's men of wealth turned into beggars. Создавались в один час колоссальные богатства, но зато многие прежние фирмы лопались, и вчерашние богачи обращались в нищих.
The commonest of labourers bathed and warmed themselves in this golden flood. Самые простые рабочие купались и грелись в этом золотом потоке.
Stevedores, draymen, street porters, roustabouts, hod carriers and ditch diggers still remember to this day what money they earned by the day during this mad summer. Портовые грузчики, ломовики, дрогали, катали, подносчики кирпичей и землекопы до сих пор еще помнят, какие суточные деньги они зарабатывали в это сумасшедшее лето.
Any tramp received no less than four of five roubles a day at the unloading of barges laden with watermelons. Любой босяк при разгрузке барж с арбузами получал не менее четырех-пяти рублей в сутки.
And all this noisy, foreign band, locoed by the easy money, intoxicated with the sensual beauty of the ancient, seductive city, enchanted by the delightful warmth of the southern nights, made drunk by the insidious fragrance of the white acacias- these hundreds of thousands of insatiable, dissolute beasts in the image of men, with all their massed will clamoured: И вся эта шумная чужая шайка, одурманенная легкими деньгами, опьяненная чувственной красотой старинного, прелестного города, очарованная сладостной теплотой южных ночей, напоенных вкрадчивым ароматом белой акации, -эти сотни тысяч ненасытных, разгульных зверей во образе мужчин всей своей массовой волей кричали:
"Give us woman!" "Женщину!"
In a single month new amusement enterprises- chic Tivolis, chateaux des FLEURES, Olympias,Alc?zars, etc., with a chorus and an operetta; many restaurants and beerhouses, with little summer gardens, and common little taverns- sprang up by the score in the city, in the vicinity of the building port. В один месяц возникло в городе несколько десятков новых увеселительных заведений -шикарных Тиволи, Шато-де-Флеров, Олимпий, Альказаров и так далее, с хором и с опереткой, много ресторанов и портерных, с летними садиками, и простых кабачков - вблизи строящегося порта.
On every crossing new "violet-wine" houses were opened every day- little booths of boards, in each of which, under the pretext of selling bread-cider, old wenches trafficked in themselves by twos and threes, right alongside behind a partition of deal, and to many mothers and fathers is this summer painful and memorable through the degrading diseases of their sons- schoolboys and military cadets. На каждом перекрестке открывались ежедневно "фиалочные заведения" - маленькие дощатые балаганчики, в каждом из которых под видом продажи кваса торговали собою, тут же рядом за перегородкой из шелевок, по две, по три старых девки, и многим матерям и отцам тяжело и памятно это лето по унизительным болезням их сыновей, гимназистов и кадетов.
For the casual arrivals servants were demanded, and thousands of peasant girls started out from the surrounding villages toward the city. Для приезжих, случайных гостей потребовалась прислуга, и тысячи крестьянских девушек потянулись из окрестных деревень в город.
It was inevitable that the demand on prostitution should become unusually high. Неизбежно, что спрос на проституцию стал необыкновенно высоким.
And so, from Warsaw, from Lodz, from Odessa, from Moscow, and even from St. Petersburg, even from abroad, flocked together an innumerable multitude of foreign women; cocottes of Russian fabrication, the most ordinary prostitutes of the rank and file, and chic Frenchwomen and Viennese. И вот, из Варшавы, Лодзи, Одессы, Москвы и даже из Петербурга, даже из-за границы наехало бесчисленное множество иностранок, кокоток русского изделия, самых обыкновенных рядовых проституток и шикарных француженок и венок.
Imperiously told the corrupting influence of the hundreds of millions of easy money. Властно сказалось развращающее влияние сотен миллионов шальных денег.
It was as though this cascade of gold had lashed down upon, had set to whirling and deluged within it, the whole city. Этот водопад золота как будто захлестнул, завертел и потопил в себе весь город.
The number of thefts and murders increased with astounding rapidity. Число краж и убийств возросло с поражающей быстротой.
The police, collected in augmented proportions, lost its head and was swept off its feet. Полиция, собранная в усиленных размерах, терялась и сбивалась с ног.
But it must also be said that, having gorged itself with plentiful bribes, it resembled a sated python, willy-nilly drowsy and listless. Но впоследствии, обкормившись обильными взятками, она стала походить на сытого удава, поневоле сонного и ленивого.
People were killed for anything and nothing, just so. Людей убивали ни за что ни про что, так себе.
It happened that men would walk up to a person in broad daylight somewhere on an unfrequented street and ask: Случалось, просто подходили среди бела дня где-нибудь на малолюдной улице к человеку и спрашивали:
"What's your name?" "Как твоя фамилия?" -
"Fedorov." "Федоров". -
"Aha, Federov? "Ага. Федоров?
Then take this!" and they would slit his belly with a knife. Так получай!" - и распарывали ему живот ножом.
They nicknamed these blades just that in the city-"rippers"; and there were among them names of which the city news seemed actually proud: the two brothers Polishchuk (Mitka and Dundas), Volodka the Greek, Fedor Miller, Captain Dmitriev, Sivocho, Dobrovolski, Shpachek, and many others. Так в городе и прозвали этих шалунов "подкалывателями", и были между ними имена, которыми как будто бы гордилась городская хроника: Полищуки, два брата (Митька и Дундас), Володька Грек, Федор Миллер, капитан Дмитриев, Сивохо, Добровольский, Шпачек и многие другие.
Both day and night on the main streets of the frenzied city stood, moved, and yelled the mob, as though at a fire. И днем и ночью на главных улицах ошалевшего города стояла, двигалась и орала толпа, точно на пожаре.
It would be almost impossible to describe what went on in the Yamkas then. Почти невозможно было описать, что делалось тогда на Ямках.
Despite the fact that the madams had increased the staff of their patients to more than double and increased their prices trebly, their poor demented girls could not catch up in satisfying the demands of the drunken, crazed public, which threw money around like chips. Несмотря на то, что хозяйки увеличили более чем вдвое состав своих пациенток и втрое увеличили цены, их бедные, обезумевшие девушки не успевали удовлетворять требованиям пьяной шальной публики, швырявшей деньгами, как щепками.
It happened that in the drawing room, filled to overflowing with people, each girl would be awaited for by some seven, eight, at times even ten, men. Случалось, что в переполненном народом зале, где было тесно, как на базаре, каждую девушку дожидалось по семи, восьми, иногда по десяти человек.
It was, truly, some kind of a mad, intoxicated, convulsive time! Было поистине какое-то сумасшедшее, пьяное, припадочное время!
And from that very time began all the misfortunes of the Yamkas, which brought them to ruin. С него-то и начались все злоключения Ямков, приведшие их к гибели.
And together with the Yamkas perished also the house, familiar to us, of the stout, old, pale-eyed Anna Markovna. А вместе с Ямками погиб и знакомый нам дом толстой старой бледноглазой Анны Марковны.
Chapter 2 II
The passenger train sped merrily from the south to the north, traversing golden fields of wheat and beautiful groves of oak, careering with rumbling upon iron bridges over bright rivers, leaving behind it whirling clouds of smoke. Пассажирский поезд весело бежал с юга на север, пересекая золотые хлебные поля и прекрасные дубовые рощи, с грохотом проносясь по железным мостам над светлыми речками, оставляя после себя крутящиеся клубы дыма.
In the Coupe of the second class, even with open windows, there was a fearful stuffiness, and it was hot. В купе второго класса, даже при открытом окне, стояла страшная духота и было жарко.
The smell of sulphurous smoke irritated the throat. Запах серного дыма першил в горле.
The rocking and the heat had completely tired out the passengers, save one, a merry, energetic, mobile Hebrew, splendidly dressed, accommodating, sociable and talkative. Качка и жара совсем утомили пассажиров, кроме одного, веселого, энергичного, подвижного еврея, прекрасно одетого, услужливого, общительного и разговорчивого.
He was travelling with a young woman, and it was at once apparent, especially through her, that they were newly-weds; so often did her face flare up with an unexpected colour at every tenderness of her husband, even the least. Он ехал с молодой женщиной, и сразу было видно, особенно по ней, что они молодожены: так часто ее лицо вспыхивало неожиданной краской при каждой, самой маленькой нежности мужа.
And when she raised her eyelashes to look upon him, her eyes would shine like stars, and grow humid. А когда она подымала свои ресницы, чтобы взглянуть на него, то глаза ее сияли, как звезды, и становились влажными.
And her face was as beautiful as only the faces of young Hebrew maidens in love can be beautiful- all tenderly rosy, with rosy lips, rounded out in beautiful innocence, and with eyes so black that their pupils could not be distinguished from the irises. И лицо ее было так прекрасно, как бывают только прекрасны лица у молодых влюбленных еврейских девушек, - все нежно-розовое, с розовыми губами, прелестно-невинно очерченными, и с глазами такими черными, что на них нельзя было различить зрачка от райка.
Unabashed by the presence of three strange people, he showered his caresses upon his companion every minute, and, it must be said, sufficiently coarse ones. Не стесняясь присутствия трех посторонних людей, он поминутно расточал ласки, и, надо сказать, довольно грубые, своей спутнице.
With the unceremoniousness of an owner, with that especial egoism of one in love, who, it would seem, is saying to the whole universe: С бесцеремонностью обладателя, с тем особенным эгоизмом влюбленного, который как будто бы говорит всему миру:
"See, how happy we are- this makes you happy also, isn't that so?"- he would now pass his hand over her leg, which resiliently and in relief stood out beneath her dress, now pinch her on the cheek, now tickle her neck with his stiff, black, turned-up moustache ... But, even though he did sparkle with delight, there was still something rapacious, wary, uneasy to be glimpsed in his frequently winking eyes, in the twitching of the upper lip, and in the harsh outline of his shaved, square chin, jutting out, with a scarcely noticeable dent in the middle. "Посмотрите, как мы счастливы,-ведь это и вас делает счастливыми, не правда ли? "-он то гладил ее по ноге, которая упруго и рельефно выделялась под платьем, то щипал ее за щеку, то щекотал ей шею своими жесткими, черными, завитыми кверху усами... Но хотя он и сверкал от восторга, однако что-то хищное, опасливое, беспокойное мелькало в его часто моргавших глазах, в подергивании верхней губы и в жестком рисунке его бритого, выдвинувшегося вперед квадратного подбородка, с едва заметным угибом посредине.
Opposite this infatuated couple were placed three passengers- a retired general, a spare, neat little old man, with pomade on his hair, with curls combed forward to the temples; a stout land-owner, who had taken off his starched collar, but was still gasping from the heat and mopping his face every minute with a wet handkerchief; and a young infantry officer. Против этой влюбленной парочки помещались трое пассажиров: отставной генерал, сухонький, опрятный старичок, нафиксатуаренный, с начесанными наперед височками; толстый помещик, снявший свой крахмальный воротник и все-таки задыхавшийся от жары и поминутно вытиравший мокрое лицо мокрым платком, и молодой пехотный офицер.
The endless talkativeness of Simon Yakovlevich (the young man had already managed to inform his neighbours that he was called Simon Yakovlevich Horizon) tired and irritated the passengers a trifle, just like the buzzing of a fly, that on a sultry summer day rhythmically beats against a window pane of a closed, stuffy room. Бесконечная разговорчивость Семена Яковлевича (молодой человек уже успел уведомить соседей, что его зовут Семен Яковлевич Горизонт) немного утомляла и раздражала пассажиров, точно жужжание мухи, которая в знойный летний день ритмически бьется об оконное стекло закрытой душной комнаты.
But still, he knew how to raise their spirits: he showed tricks of magic; told Hebrew anecdotes, full of a fine humour of their own. Но он все-таки умел подымать настроение: показывал фокусы, рассказывал еврейские анекдоты, полные тонкого, своеобразного юмора.
When his wife would go out on the platform to refresh herself, he would tell such things that the general would melt into a beatific smile, the land-owner would neigh, rocking his black-loam stomach, while the sub-lieutenant, a smooth-faced boy, only a year out of school, scarcely controlling his laughter and curiosity, would turn away to one side, that his neighbours might not see him turning red. Когда его жена уходила на платформу освежиться, он рассказывал такие вещи, от которых генерал расплывался в блаженную улыбку, помещик ржал, колыхая черноземным животом, а подпоручик, только год выпущенный из училища, безусый мальчик, едва сдерживая смех и любопытство, отворачивался в сторону, чтобы соседи, не видели, что он краснеет.
His wife tended Horizon with a touching, na?ve attention; she wiped his face with a handkerchief, waved upon him with a fan, adjusted his cravat every minute. Жена ухаживала за Горизонтом с трогательным, наивным вниманием: вытирала ему лицо платком, обмахивала его веером, поминутно поправляла ему галстук.
And his face at these times became laughably supercilious and stupidly self-conceited. И лицо его в эти минуты становилось смешно-надменным и глупо-самодовольным.
"But allow me to ask," asked the spare little general, coughing politely, "allow me to ask, my dear sir, what occupation might you pursue?" - А позвольте узнать, - спросил, вежливо покашливая, сухонький генерал. - Позвольте узнать, почтеннейший, чем вы изволите заниматься?
"Ah, my God!" with a charming frankness retorted Simon Yakovlevich. "Well, what can a poor Jew do in our time? - Ах, боже мой! - с милой откровенностью возразил Семен Яковлевич. - Ну, чем может заниматься в наше время бедный еврей?
It's a bit of a travelling salesman and a commission broker by me. Я себе немножко коммивояжер и комиссионер.
At the present time I'm far from business. В настоящее время я далек от дела.
You- he! he! he! - understand yourselves, gentlemen. Вы, хе! хе! хе! сами понимаете, господа.
A honeymoon- don't turn red, Sarochka- it don't repeat itself three times in a year. Медовый месяц, - не красней, Сарочка, - это ведь не по три раза в год повторяется.
But afterwards I'll have to travel and work a great deal. Но потом мне придется очень много ездить и работать.
Here we'll come with Sarochka to town, will pay the visits to her relatives, and then again on the road. Вот мы приедем с Сарочкой в город, нанесем визиты ее родственникам, и потом опять в путь.
On my first trip I'm thinking of taking my wife. На первый вояж я думаю взять с собой жену.
You know, sort of a wedding journey. Знаете, вроде свадебного путешествия.
I'm a representative from Sidris and two English firms. Я представитель Сидриса и двух английских фирм.
Wouldn't you like to have a look? Here are the samples with me... " Не угодно ли поглядеть: вот со мной образчики...
He very rapidly took out of a small, elegant case of yellow leather a few long cardboard folding books, and with the dexterity of a tailor began to unfold them, holding one end, from which their folds fell downward with a light crackling. Он очень быстро достал из маленького красивого, желтой кожи, чемодана несколько длинных картонных складных книжечек и с ловкостью портного стал разворачивать их, держа за один конец, отчего створки их быстро падали вниз с легким треском.
"Look, what splendid samples: they don't give in to foreign ones at all. - Посмотрите, какие прекрасные образцы: совсем не уступают заграничным.
Please notice. Обратите внимание.
Here, for instance, is Russian and here English tricot, or here, cangan and cheviot. Вот, например, русское, а вот английское трико или вот кангар и шевиот.
Compare, feel it, and you'll be convinced that the Russian samples almost don't give in to the foreign. Сравните, пощупайте, и вы убедитесь, что русские образцы почти не уступают заграничным.
Why, that speaks of progress, of the growth of culture. А ведь это говорит о прогрессе, о росте культуры.
So it's absolutely for nothing that Europe counts us Russians such barbarians. Так что совсем напрасно Европа считает нас, русских, такими варварами.
"And so we'll pay our family visits, will look at the fair, pay a visit to the chateau des fleurs, enjoy ourselves a little, stroll a bit, and then to the Volga down to Tzaritzin, to the Black Sea, and then again home to our native Odessa." Итак, мы нанесем наши семейные визиты, посмотрим ярмарку, побываем себе немножко в Шато-де-Флер, погуляем, пофланируем, а потом на Волгу, вниз до Царицына, на Черное море, по всем курортам и опять к себе на родину, в Одессу.
"That's a fine journey," said the sub-lieutenant modestly. - Прекрасное путешествие, - сказал скромно подпоручик.
"I should say it's fine," agreed Simon Yakovlevich; "but there are no roses without thorns. - Что и говорить, прекрасное, - согласился Семен Яковлевич, - но нет розы без шипов.
The work of a travelling salesman is exceedingly difficult and requires many kinds of knowledge, and not so much the knowledge of business as the knowledge of- how shall I say it?- the knowledge of the human soul. Дело коммивояжера чрезвычайно трудное и требует многих знаний, и не так знаний дела, как знаний, как бы это сказать... человеческой души.
Another man may not even want to give an order, but you must work like an elephant to convince him, and argue until he feels the clearness and justice of your words. Другой человек и не хочет дать заказа, а ты его должен уговорить, как слона, и до тех пор уговариваешь, покамест он не почувствует ясности и справедливости твоих слов.
Because I take only absolutely clean lines exclusively, of which there can be no doubts. Потоку что я берусь только исключительно за дела совершенно чистые, в которых нет никаких сомнений.
A fake or a bad line I will not take, although they should offer me millions for it. Фальшивого или дурного дела я не возьму, хотя бы мне за это предлагали миллионы.
Ask wherever you like, in any store which deals in cloths or suspenders gloire- I'm also a representative from this firm- or buttons helios- you just ask who Simon Yakovlevich Horizon is, and everyone will answer you: 'Simon Yakovlevich is not a man, but gold; this is a disinterested man, as honest as a diamond.' "And Horizon was already unpacking long boxes with patented suspenders, and was showing the glistening leaves of cardboard, covered with regular rows of vari-coloured buttons. Спросите где угодно, в любом магазине, который торгует сукнами или подтяжками Глуар, - я тоже представитель этой фирмы, - или пуговицами Гелиос, - вы спросите только, кто такой Семен Яковлевич Горизонт, - и вам каждый ответит: "Семен Яковлевич, - это не человек, а золото, это человек бескорыстный, человек брильянтовой честности". - И Горизонт уже разворачивал длинные коробки с патентованными подтяжками и показывал блестящие картонные листики, усеянные правильными рядами разноцветных пуговиц.
"There happen great unpleasantnesses, when the place has been worked out, when a lot of travelling salesmen have appeared before you. - Бывают большие неприятности, когда место избито, когда до тебя являлось много вояжеров.
Here you can't do anything; they absolutely won't listen to you, only wave their arms. Тут ничего не сделаешь: даже тебя совсем не слушают, только махают себе руками.
But that's only for others. Но это только для других.
I am Horizon! Я - Горизонт!
I can talk him over, the same like a camel from a menagerie. Я сумею его уговорить, как верблюда от господина Фальцфейна из Новой Аскании.
But it happens still more unpleasant, when two competitors in one and the same line come together in the same town. Но еще неприятнее бывает, когда сойдутся в одном городе два конкурента по одному и тому же делу.
And it happens even worse when it's some chimney sweep and can't do business himself and spoils business for you too. Да и еще хуже бывает, когда какой-нибудь шмаровоз и сам не сможет ничего и тебе же дело портит.
Here you go to all sorts of tricks: let him drink till he's drunk or let him go off somewhere on a false track. Тут на всякие хитрости пускаешься: напоишь его пьяным или пустишь куда-нибудь по ложному следу.
Not an easy trade! Нелегкое ремесло!
Besides that, I have one more line- that's false eyes and teeth. Кроме того, у меня еще есть одно представительство - это вставные глаза и зубы.
But it ain't a profitable line. Но дело невыгодное.
I want to drop it. Я хочу его бросить.
And besides I'm thinking of leaving all this business. Да и всю эту работу подумываю оставить.
I understand, it's all right for a young man, in the bloom of his powers, to flutter around like a moth, but once you have a wife, and may be a whole family even ... " he playfully patted the woman on the knee, from which she became scarlet and looked uncommonly better. "For the Lord has blessed us Jews with fecundity for all our misfortunes ... Then you want to have some business of your own, you want, you understand, to become settled in one place, so's there should be a shack of your own, and your own furniture, and your own bedroom, and kitchen ... Isn't that so, your excellency?" Я понимаю, хорошо порхать, как мотылек, человеку молодому, в цвете сил, но раз имеешь жену, а может быть и целую семью... - Он игриво похлопал по ноге женщину, отчего та сделалась пунцовой и необыкновенно похорошела. - Ведь нас, евреев, господь одарил за все наши несчастья плодородием... то хочется иметь какое-нибудь собственное дело, хочется, понимаете, усесться на месте, чтобы была и своя хата, и своя мебель, и своя спальня, и кухня. Не так ли, ваше превосходительство?
"Yes... Yes... eh- eh... Yes, of course, of course," condescendingly responded the general. -Да... да... э-э... Да, конечно, конечно,-снисходительно отозвался генерал.
"And so I took with Sarochka a little dowry. - И вот я взял себе за Сарочкой небольшое приданое.
What do I mean, a little dowry? Что значит небольшое приданое?!
Such money that Rothschild would not even want to look at it are in my hands a whole capital already. Такие деньги, на которые Ротшильд и поглядеть не захочет, в моих руках уже целый капитал.
But it must be said that there are some savings by me, too. Но надо сказать, что и у меня есть кое-какие сбережения.
The firms I know will give me credit. Знакомые фирмы дадут мне кредит.
If God grant it, we shall still eat a piece of bread and a little butter- and on the Sabbaths the tasty GEFILTEHFisch." Если господь даст, мы таки себе будем кушать кусок хлеба с маслицем и по субботам вкусную рыбу-фиш.
"That's fine fish: pike the way the sheenies make it!" said the gasping land-owner. - Прекрасная рыба: щука по-жидовски! - сказал задыхающийся помещик.
"We shall open up for ourselves the firm of - Мы откроем себе фирму
'Horizon and Son.' "Горизонт и сын".
Isn't that true, Sarochka- 'and Son?' Не правда ли, Сарочка, "и сын"?
And you, I hope, will honour me with your esteemed orders? И вы, надеюсь, господа, удостоите меня своими почтенными заказами?
When you see the sign, 'Horizon and Son,' then straight off recollect that you once rode in a car together with a young man, who had grown as foolish as hell from love and from happiness." Как увидите вывеску "Горизонт и сын", то прямо и вспомните, что вы однажды ехали в вагоне вместе с молодым человеком, который адски оглупел от любви и от счастья.
"Ab-solutely!" said the land-owner. - Об-бязательно! - сказал помещик.
And Simon Yakovlevich at once turned to him: И Семен Яковлевич сейчас же обратился к нему:
"But I also work by commission broking. - Но я тоже занимаюсь и комиссионерством.
To sell an estate, to buy an estate, to arrange a second mortgage- you won't find a better specialist than me, and such a cheap one at that. Продать имение, купить имение, устроить вторую закладную - вы не найдете лучшего специалиста, чем я, и притом самого дешевого.
I can be of service to you, should the need arise," and he extended his visiting card to the land-owner with a bow, and, by the way, handed a card each to his two neighbours as well. Могу вам служить, если понадобится, - и он протянул с поклоном помещику свою визитную карточку, а кстати уже вручил по карточке и двум его соседям.
The land-owner dived into a side pocket and also dragged out a card. Помещик полез в боковой карман и тоже вытащил карточку.
"Joseph Ivanovich Vengjenovski," Simon Yakovlevich read out loud. "Very, very pleased! - "Иосиф Иванович Венгженовский", - прочитал вслух Семен Яковлевич. - Очень, очень приятно!
And so, should you need me... " Так вот, если я вам понадоблюсь...
"Why not? - Отчего же?
It's possible ... " said the land-owner meditatively. "Why, yes: perhaps, indeed, a favourable chance has brought us together! Может быть... - сказал раздумчиво помещик. - Да что: может быть, в самом деле, нас свел благоприятный случай!
Why, I'm just journeying to K-- about the sale of a certain forest country house. Я ведь как раз еду в К. насчет продажи одной лесной дачи.
Suppose you do that, then,- drop in to see me. Так, пожалуй, вы того, наведайтесь ко мне.
I always stop at the Grand Hotel. Я всегда останавливаюсь в Гранд-отеле.
Perhaps we may be able to strike up a deal." Может быть, и сладим что-нибудь.
"Oh, I'm already almost sure, my dearest Joseph Ivanovich!" exclaimed the rejoicing Horizon, and slightly, with the very tips of his fingers, patted Vengjenovski's kneecap carefully. "You just rest assured; if Horizon has undertaken anything, then you'll be thanking him like your own father, no more, no less." - О! Я уже почти уверен, дражайший Иосиф Иванович, - воскликнул радостный Горизонт и слегка кончиками пальцев потрепал осторожно по коленке Венгженовского.Уж будьте покойны: если Г оризонт за что-нибудь взялся, то вы будете благодарить, как родного отца, ни более ни менее!
Half an hour later Simon Yakovlevich and the smooth-faced sub-lieutenant were standing on the platform of the car and smoking. Через полчаса Семен Яковлевич и безусый подпоручик стояли на площадке вагона и курили.
"Do you often visit K-- , mister sub-lieutenant?" asked Horizon. - Вы часто, господин поручик, бываете в К.? -спросил Горизонт.
"Only for the first time- just imagine! - Представьте себе, только в первый раз.
Our regiment is stationed at Chernobob. Наш полк стоит в Чернобобе.
I was born in Moscow, myself." Сам я родом из Москвы.
"Ai, ai, ai! - Да, ай, ай!
How'd you come to get into such a faraway place?" Как это вы так далеко забрались?.
"Well, it just fell out so. - Да так уж пришлось.
There was no other vacancy when I was let out." Не было другой вакансии при выпуске.
"But then- Chernobob is a hole! - Да ведь Чернобоб же - это дыра!
The worst little town in all Podolia." Самый паскудный городишко во всей Подолии.
"That's true, but it just fell out so." - Правда, но уж так пришлось.
"That means, then, that the young officer gent is going to K— to divert himself a little?" - Значит, теперь молодой господин офицер едет в К., чтобы немножко себе развлечься?
"Yes. -Да.
I'm thinking of stopping there for two or three days. Я думаю там остановиться денька на два, на три.
I'm travelling to Moscow, really. Еду я, собственно, в Москву.
I have received a two months' leave, but it would be interesting to look over the city on the way. Получил двухмесячный отпуск, но интересно было бы по дороге поглядеть город.
It's very beautiful, they say." Говорят, очень красивый;.
"Oh, what are you trying to tell me? - Ох! Ч!то вы мне будете говорить?
A remarkable city! Замечательный город!
Well, absolutely a European city. Ну, совсем европейский город.
If you only knew, what streets, electricity, trolleys, theatres! Если бы вы знали, какие улицы,, электричество, трамваи, театры!
And if you only knew what cabarets! А если бы вы знали, какие кафешантаны!
You'll lick your own fingers. Вы сами себе пальчики оближете.
Positively, positively, I advise you, young man, to pay a visit to the chateau des fleurs, to the Tivoli, and also to ride out to the island. Непременно, непременно советую вам, молодой человек, сходите в Шато-де-Флер, в Тиволи, а также проезжайте на остров.
That's something special. Это что-нибудь особенное.
What women, wha-a-at women!" Какие женщины, ка-ак-кие женщины!
The lieutenant turned red, took his eyes away, and asked in a voice that quavered: Поручик покраснел, отвел глаза и спросил дрогнувшим голосом:
"Yes, I've happened to hear that. - Да, мне приходилось слышать.
Is it possible that they're really so handsome?" Неужели так красивы?
"Oi! -Ой!
Strike me God! Накажи меня бог!
Believe me, there are no handsome women there at all." Поверьте мне, там вовсе нет красивых женщин.
"But- how's that?" -То есть как это?
"Why, this way: there are only raving beauties there. - А так: там только одни красавицы.
You understand- what a happy blending of bloods! Polish, Little Russian, and Hebrew. Вы понимаете, какое счастливое сочетание кровей: польская, малорусская и еврейская.
How I envy you, young man, that you're free and alone. Как я вам завидую, молодой человек, что вы свободный и одинокий.
In my time I sure would have shown myself! В свое время я таки показал бы там себя!
And what's most remarkable of all, they're unusually passionate women! И замечательнее всего, что необыкновенно страстные женщины.
Well, just like fire! Ну прямо как огонь!
And do you know something else?" he asked in a whisper of great significance. И знаете, что еще? - спросил он вдруг многозначительным шепотом.
"What?" asked the sub-lieutenant in a fright. - Что?! - испуганно спросил подпоручик.
"It's remarkable, that nowheres, neither in Paris, nor in London- believe me, this was told me by people who had seen the whole wide world- never, nowhere, will you meet with such exquisite ways of making love as in this town. - Замечательно то, что нигде - ни в Париже, ни в Лондоне, - поверьте, это мне рассказывали люди, которые видели весь белый свет, - никогда нигде таких утонченных способов любви, как в этом городе, вы не встретите.
That's something especial, as us little Jews say. Это что-нибудь особенное, как говорят наши еврейчики.
They think up such things that no imagination can picture to itself. Такие выдумывают штуки, которые никакое воображение не может себе представить.
It's enough to drive you crazy!" С ума можно сойти!
"But is that possible?" quietly spoke the sub-lieutenant, whose breath had been cut off. - Да неужели? - тихо проговорил подпоручик, у которого захлестнуло дыхание.
"Well, strike me God! - Да накажи меня бог!
But permit me, young man, by the way! А впрочем, позвольте, молодой человек!
You understand yourself. Вы сами понимаете.
I was single, and of course, every man is liable to sin... It's different now, of course. Я был холостой, и, конечно, понимаете, всякий человек грешен... Теперь уж, конечно, не то.
I've had myself written in with the invalids. Записался в инвалиды.
But from the former days a remarkable collection has remained to me. Но от прежних дней у меня осталась замечательная коллекция.
Just wait, I'll show it to you right away. Подождите, я вам сейчас покажу ее.
Only, please, be as careful as possible in looking at it." Только, пожалуйста, смотрите осторожнее.
Horizon with trepidation looked around to the right and left and extracted from his pocket a long, narrow little box of morocco, in the style of those in which playing cards are usually kept, and extended it to the sub-lieutenant. Горизонт боязливо оглянулся налево и направо и извлек из кармана узенькую длинную сафьяновую коробочку, вроде тех, в которых обыкновенно хранятся игральные карты, и протянул ее подпоручику.
"Here you are, have a look. - Вот, поглядите.
Only, I beg of you, be very careful." Только прошу осторожнее.
The sub-lieutenant applied himself to picking out, one after the other, the cards of plain and coloured photography, in which in all possible aspects was depicted in the most beastly ways, in the most impossible positions, the external side of love which at times makes man immeasurably lower and viler than a baboon. Подпоручик принялся перебирать одну за другой карточки простой фотографии и цветной, на которых во всевозможных видах изображалась в самых скотских образах, в самых неправдоподобных положениях та внешняя сторона любви, которая иногда делает человека неизмеримо ниже и подлее павиана.
Horizon would look over his shoulder, nudge him with his elbow, and whisper: Г оризонт заглядывал ему через плечо, подталкивал локтем и шептал:
"Tell me, ain't that swell, now? - Скажите, разве это не шик?
Why, this is genuine Parisian and Viennese chic!" Это же настоящий парижский и венский шик!
The sub-lieutenant looked through the whole collection from the beginning to the end. Подпоручик пересмотрел всю коллекцию от начала до конца.
When he was giving back the little box, his hand was shaking, his temples and forehead were moist, his eyes had dimmed, and over his cheeks had mantled a blush, mottled like marble. Когда он возвращал ящичек обратно, то рука у него дрожала, виски и лоб были влажны, глаза помутнели и по щекам разлился мраморно-пестрый румянец.
"But do you know what?" Horizon exclaimed gaily, all of a sudden. "It's all the same to me- the Indian sign has been put upon me. - А знаете что?- вдруг воскликнул весело Горизонт. - Мне все равно: я человек закабаленный.
I, as they used to say in the olden times, have burned my ships ... I have burned all that I used to adore before. Я, как говорили в старину, сжег свои корабли... сжег все, чему поклонялся.
For a long time already I've been looking for an opportunity to pass these cards on to some one. Я уже давно искал случая, чтобы сбыть кому-нибудь эти карточки.
I ain't especially chasing after a price. За ценой я не особенно гонюсь. Я возьму только половину того, что они мне самому стоили.
You wish to acquire them, mister officer?" Не желаете ли приобрести, господин офицер?
"Well, now ... I,- that is... Why not? ... Let's ... " -Что же... Я то есть... Почему же?.. Пожалуй...
"That's fine! - И прекрасно!
On account of such a pleasant acquaintanceship, I'll take fifty kopecks apiece. По случаю такого приятного знакомства я возьму по пятьдесят копеек за штуку.
What, is that expensive? Что, дорого?
Well, what's the difference, God be with you! Ну, нехай, бог с вами!
I see you're a travelling man, I don't want to rob you; let it go at thirty, then. Вижу, вы человек дорожный, не хочу вас грабить: так и быть по тридцать.
What? Что?
That ain't cheap either? Тоже не дешево?!
Well, shake hands on it! Ну, по рукам.
Twenty-five kopecks apiece.Oi! Двадцать пять копеек штука! Ой!
What an intractable fellow you are! Какой вы несговорчивый!
At twenty! По двадцать!
You'll thank me yourself later! Потом сами меня будете благодарить!
And then, do you know what else? И потом знаете что?
When I come to K - , I always stop at the Hotel Hermitage. Я когда приезжаю в К., то всегда останавливаюсь в гостинице "Эрмитаж".
You can very easily find me there either very early in the morning, or about eight o'clock in the evening. Вы меня там очень просто можете застать или рано утречком, или часов около восьми вечера.
I know an awful lot of the finest little ladies. У меня есть масса знакомых прехорошеньких дамочек.
So I'll introduce you. Так я вас познакомлю.
And, you understand, not for money. И понимаете, не за деньги.
Oh, no. О нет.
It's just simply nice and gay for them to pass the time with a young, healthy, handsome man of your sort. Просто им приятно и весело провести время с молодым, здоровым, красивым мужчиной, вроде вас.
There's absolutely no money of any kind necessary. Денег не надо никаких абсолютно.
And for that matter- they themselves will willingly pay for wine, for a bottle of champagne! Да что там! Они сами охотно заплатят за вино, за бутылку шампанского.
So remember then; The Hermitage, Horizon. Так помните же; "Эрмитаж", Горизонт.
And if it isn't that, remember it anyway! А если не это, то все равно помните!..
Maybe I can be of use to you. Может быть, я вам буду полезен.
And the cards are such a thing, such a thing, that it will never lay on the shelf by you. А карточки - это такой товар, такой товар, что он никогда у вас не залежится.
Those who like that sort of thing give three roubles for each specimen. Любители дают по три рубля за экземпляр.
But these, of course, are rich people, little old men. Ну, это, конечно, люди богатые, старички.
And then, you know"- Horizon bent over to the officer's very ear, winked one eye, and pronounced in a sly whisper- "you know, many ladies adore these cards. И потом, вы знаете, - Горизонт нагнулся к самому уху офицера, прищурил один глаз и произнес лукавым шепотом, - знаете, многие дамы обожают эти карточки.
Why, you're a young man, and handsome; how many romances you will have yet!" Ведь вы человек молодой, красивый: сколько у вас еще будет романов!
Having received the money and counted it over painstakingly, Horizon had the brazenness to extend his hand in addition, and to shake the hand of the sub-lieutenant, who did not dare to lift up his eyes to him; and, having left him on the platform, went back into the passageway of the car, as though nothing had happened. Получив деньги и тщательно пересчитав их, Г оризонт еще имел нахальство протянуть и пожать руку подпоручику, который не смел на него поднять глаз, и, оставив его на площадке, как ни в чем не бывало, вернулся в коридор вагона.
This was an unusually communicative man. Это был необыкновенно общительный человек.
On the way to his Coupe he came to a stop before a beautiful little girl of three years, with whom he had for some time been flirting at a distance and making all sorts of funny grimaces at. По дороге к своему купе он остановился около маленькой прелестной трехлетней девочки, с которой давно уже издали заигрывал и строил ей всевозможные смешные гримасы.
He squatted down on his heels before her, began to imitate a nanny goat for her, and questioned her in a lisping voice: Он опустился перед ней на корточки, стал ей делать козу и сюсюкающим голосом расспрашивал:
"May I athk where the young lady ith going? - А сто, куда зе балисня едет?
Oi, oi, oi! Ой, ой, ой!
Thuch a big girl! Такая больсая!
Travelling alone, without mamma? Едет одна, без мамы?
Bought a ticket all by herthelf and travelth alone! Сама себе купила билет и еде! одна?
Ai! Ай!
What a howwid girl! Какая нехолосая девочка.
And where ith the girl'th mamma?" А где же у девочки мама?
At this moment a tall, handsome, self-assured woman appeared from the Coupe and said calmly: В это время из купе показалась высокая, красивая, самоуверенная женщина и сказала спокойно:
"Get away from the child. - Отстаньте от ребенка.
What a despicable thing to annoy strange children!" Что за гадость привязываться к чужим детям!
Horizon jumped up on his feet and began to bustle: Горизонт вскочил на ноги и засуетился:
"Madam! - Мадам!
I could not restrain myself... Such a wonderful, such a magnificent and swell child! Я не мог удержаться... Такой чудный, такой роскошный и шикарный ребенок!
A regular cupid! Настоящий купидон!
You must understand, madam, I am a father myself- I have children of my own ... I could not restrain myself from delight! ... " Поймите, мадам, я сам отец, у меня у самого дети... Я не мог удержаться от восторга!..
But the lady turned her back upon him, took the girl by the hand and went with her into the Coupe, leaving Horizon shuffling his feet and muttering his compliments and apologies. Но дама повернулась к нему спиной, взяла девочку за руку и пошла с ней в купе, оставив Г оризонта расшаркиваться и бормотать комплименты и извинения.
Several times during the twenty-four hours Horizon would go into the third class, of two cars, separated from each other by almost the entire train. Несколько раз в продолжение суток Г оризонт заходил в третий класс, в два вагона, разделенные друг от друга чуть ли не целым поездом.
In one care were sitting three handsome women, in the society of a black-bearded, taciturn, morose man. В одном вагоне сидели три красивые женщины в обществе чернобородого, молчаливого сумрачного мужчины.
Horizon and he would exchange strange phrases in some special jargon. С ним Г оризонт перекидывался странными фразами на каком-то специальном жаргоне.
The women looked at him uneasily, as though wishing, yet not daring, to ask him about something. Женщины глядели на него тревожно, точно желая и не решаясь о чем-то спросить.
Only once, toward noon, did one of them allow herself to utter: Раз только, около полудня, одна из них позволила себе робко произнести:
"Then that's the truth? -Так это правда?
That which you said about the place? ... You understand- I'm somewhat uneasy at heart!" То, что вы говорили о месте?.. Вы понимаете, у меня как-то сердце тревожится!
"Ah, what do you mean, Margarita Ivanovna? - Ах! Что вы, Маргарита Ивановна!
If I said it, then it's right, just like by the National Bank. Уж раз я сказал, то это верно, как в государственном банке.
Listen, Lazer," he turned to him of the beard. "There will be a station right away. Послушайте, Лазер, - обратился он к бородатому, - сейчас будет станция.
Buy the girls all sorts of sandwiches, whichever they may desire. Купите барышням разных бутербродов, каких они пожелают.
The train stops here for twenty-five minutes." Поезд стоит двадцать пять минут
"I'd like to have bouillon," hesitatingly uttered a little blonde, with hair like ripened rye, and with eyes like corn-flowers. - Я бы хотела бульону, - несмело произнесла маленькая блондинка, с волосами, как спелая рожь, и с глазами как васильки.
"My dear Bella, anything you please! - Милая Бэла, все, что вам угодно!
At the station I'll go and see that they bring you bouillon with meat and even stuffed dumplings. На станции я пойду и распоряжусь, чтобы вам принесли бульону с мясом и даже с пирожками.
Don't you trouble yourself, Lazer, I'll do all that myself." Вы не беспокойтесь. Лазер, я все это сам еде лаю.
In another car he had a whole nursery garden of women, twelve or fifteen people, under the leadership of an old, stout woman, with enormous, awesome, black eyebrows. В другом вагоне у него был целый рассадник женщин, человек двенадцать или пятнадцать, под предводительством старой толстой женщины с огромными, устрашающими, черными бровями.
She spoke in a bass, while her fat chins, breasts, and stomachs swayed under a broad morning dress in time to the shaking of the car, just like apple jelly. Она говорила басом, а ее жирные подбородки, груди и животы колыхались под широким капотом в такт тряске вагона, точно яблочное желе.
Neither the old woman nor the young women left the least doubts as to their profession. Ни старуха, ни молодые женщины не оставляли ни малейшего сомнения относительно своей профессии.
The women were lolling on the benches, smoking, playing cards- at "sixty-six,"- drinking beer. Женщины валялись на скамейках, курили, играли в кар ты, в шестьдесят шесть, пили пиво.
Frequently the male public of the car provoked them, and they swore back in unceremonious language, in hoarse voices. Часто их задирала мужская публика вагона, и они отругивались бесцеремонным языком, сиповатыми голосами.
The young people treated them with wine and cigarettes. Молодежь угощала их папиросами и вином.
Horizon was here altogether unrecognizable; he was majestically negligent and condescendingly jocose. Горизонт был здесь совсем неузнаваем: он был величественно-небрежен и свысока-шутлив.
On the other hand, cringing ingratiation sounded in every word addressed to him by his female clients. Зато в каждом слове, с которым к нему обращались его клиентки, слышалось подобострастное заискивание.
But he, having looked over all of them- this strange mixture of Roumanians, Jewesses, Poles and Russians- and having assured himself that all was in order, gave orders about the sandwiches and majestically withdrew. Он же, осмотрев их всех - эту странную смесь румынок, евреек, полек и русских - и удостоверясь, что все в порядке, распоряжался насчет бутербродов и величественно удалялся.
At these moments he very much resembled a drover, who is transporting by railroad cattle for slaughter, and at a station drops in to look it over and to feed it. В эти минуты он очень был похож на гуртовщика, который везет убойный скот по железной дороге и на станции заходит поглядеть на него и задать корму.
After that he would return to his Coupe and again begin to toy with his wife, and Hebrew anecdotes just poured from his mouth. После этого он возвращался в свое купе а опять начинал миндальничать с женой, и еврейские анекдоты, точно горох, сыпались из его рта.
At the long stops he would go out to the buffet only to see about his lady clients. При больших остановках он выходил в буфет для того только, чтобы распорядиться о своих клиентках.
But he himself said to his neighbours: Сам же он говорил соседям:
"You know, it's all the same to me if it's TREIF or kosher. - Вы знаете, мне все равно, что трефное, что кошерное.
I don't recognize any difference. Я не признаю никакой разницы.
But what can I do with my stomach! Но что я могу поделать с моим желудком!
The devil knows what stuff they'll feed you sometimes at these stations. На этих станциях черт знает какой гадостью иногда накормят.
You'll pay some three or four roubles, and then you'll spend a hundred roubles on the doctors curing yourself. Заплатишь каких-нибудь три-четыре рубля, а потом на докторов пролечишь сто рублей.
But maybe you, now, Sarochka"- he would turn to his wife- "maybe you'll get off at the station to eat something? Вот, может быть, ты, Сарочка, - обращался он к жене, - может быть, сойдешь на станцию скушать что-нибудь?
Or shall I send it up to you here?" Или я тебе пришлю сюда?
Sarochka, happy over his attention, would turn red, beam upon him with grateful eyes, and refuse. Сарочка, счастливая его вниманием, краснела, сияла ему благодарными глазами и отказывалась.
"You're very kind, Senya, only I don't want to. - Ты очень добрый, Сеня, но только мне не хочется.
I'm full." Я сыта.
Then Horizon would reach out of a travelling hamper a chicken, boiled meat, cucumbers, and a bottle of Palestine wine; have a snack, without hurrying, with appetite; regale his wife, who ate very genteelly, sticking out the little fingers of her magnificent white hands; then painstakingly wrap up the remnants in paper and, without hurrying, lay them away accurately in the hamper. Тогда Горизонт доставал из дорожной корзинки курицу, вареное мясо, огурцы и бутылку палестинского вина, не торопясь, с аппетитом закусывал, угощал жену, которая ела очень жеманно, оттопырив мизинчики своих прекрасных белых рук, затем тщательно заворачивал остатки в бумагу и не торопясь аккуратно укладывал их в корзинку.
In the distance, far ahead of the locomotive, the cupolas and belfries were already beginning to sparkle with fires of gold. Вдали, далеко впереди паровоза, уже начали поблескивать золотыми огнями купола колоколен.
Through the Coupe passed the conductor and made some imperceptible sign to Horizon. Мимо купе прошел кондуктор и сделал Г оризонту какой-то неуловимый знак.
He immediately followed the conductor out to the platform. Тот сейчас же вышел вслед за кондуктором на площадку.
"The inspector will pass through right away," said the conductor, "so you'll please be so kind as to stand for a while here on the platform of the third class with your spouse." - Сейчас контроль пройдет, - сказал кондуктор, -так уж вы будьте любезны постоять здесь с супругой на площадке третьего класса.
"Nu, Nu, Nu!" concurred Horizon. - Ну, ну, ну! - согласился Горизонт.
"And the money as agreed, if you please." - А теперь пожалуйте денежки, по уговору.
"How much is coming to you, then?" - Сколько же тебе?
"Well, just as we agreed; half the extra charge, two roubles eighty kopecks." - Да как уговорились: половину приплаты, два рубля восемьдесят копеек.
"What?" Horizon suddenly boiled over. "Two roubles eighty kopecks? - Что?! - вскипел вдруг Г оризонт. - Два рубля восемьдесят копеек?!
You think you got it a crazy one in me, what? Что я сумасшедший тебе дался?
Here's a rouble for you and thank God for that!" На тебе рубль, и то благодари бога!
"Pardon me, sir. - Простите, господин!
This is even absurd- didn't you and I agree?" Это даже совсем несообразно: ведь уговаривались мы с вами?
"Agree, agree! ... Here's a half more, and not a thing besides. -Уговаривались, уговаривались!.. На тебе еще полтинник и больше никаких.
What impudence! Что это за нахальство!
I'll tell the inspector yet that you carry people without tickets. А я еще заявлю контролеру, что безбилетных возишь.
Don't you think it, brother- you ain't found one of that sort here!" Ты, брат, не думай! Не на такого напал!
The conductor's eyes suddenly widened, became blood-shot. Глаза у кондуктора вдруг расширились, налились кровью.
"O-oh! -У!
You sheeny!" he began to roar. "I ought to take a skunk like you and under the train with you!" Жидова! - зарычал он. - Взять бы тебя, подлеца, да под поезд!
But Horizon at once flew at him like a cock. Но Горизонт тотчас же петухом налетел на него:
"What? -Что?!
Under the train? Под поезд?!
But do you know what's done for words like that? А ты знаешь, что за такие слова бывает?!
A threat by action! Угроза действием!
Here, I'll go right away and will yell 'help!' and will turn the signal handle," and he seized the door-knob with such an air of resolution that the conductor just made a gesture of despair with his hand and spat. Вот я сейчас пойду и крикну "караул!" и поверну сигнальную ручку, - и он с таким решительным видом схватился за рукоятку двери, что кондуктор только махнул рукой и плюнул.
"May you choke with my money, you mangy sheeny!" - Подавись ты моими деньгами, жид пархатый!
Horizon called his wife out of the Coupe: Горизонт вызвал из купе свою жену:
"Sarochka! - Сарочка!
Let's go out on the platform for a look; one can see better there. Пойдем посмотрим на платформу: там виднее.
Well, it's so beautiful- just like on a picture!" Ну, так красиво, - просто, как на картине!
Sarah obediently went after him, holding up with an unskilled hand the new dress, in all probability put on for the first time, bending out and as though afraid of touching the door or the wall. Сара покорно пошла за ним, поддерживая неловкой рукой новое, должно быть, впервые надетое платье, изгибаясь и точно боясь прикоснуться к двери или к стене.
In the distance, in the rosy gala haze of the evening glow, shone the golden cupolas and crosses. Вдали, в розовом праздничном тумане вечерней зари, сияли золотые купола и кресты.
High up on the hill the white, graceful churches seemed to float in this flowery, magic mirage. Высоко на горе белые стройные церкви, казалось, плавали в этом цветистом волшебном мареве.
Curly woods and coppices had run down from above and had pushed on over the very ravine. Курчавые леса и кустарники сбежали сверху и надвинулись над самым оврагом.
And the sheer, white precipice which bathed its foot in the blue river, was all furrowed over with occasional young woods, just like green little veins and warts. А отвесный белый обрыв, купавший свое подножье в синей реке, весь, точно зелеными жилками и бородавками, был изборожден случайными порослями.
Beautiful as in a fairy tale, the ancient town appeared as though it were itself coming to meet the train. Сказочно прекрасный древний город точно сам шел навстречу поезду.
When the train stopped, Horizon ordered three porters to carry the things into the first class, and told his wife to follow him. Когда поезд остановился. Горизонт приказал носильщикам отнести вещи в первый класс и велел жене идти за ним следом.
But he himself lingered at the exit in order to let through both his parties. А сам задержался в выходных дверях, чтобы пропустить обе свои партии.
To the old woman looking after the dozen women he threw briefly in passing: Старухе, наблюдавшей за дюжиной женщин, он коротко бросил на ходу:
"So remember, madam Berman! -Так помните, мадам Берман!
Hotel America, Ivanukovskaya, twenty-two!" Гостиница "Америка", Иванюковская, двадцать два!
While to the black-bearded man he said: А чернобородому мужчине он сказал:
"Don't forget, Lazer, to feed the girls at dinner and to bring them somewhere to a movie show. - Не забудьте, Лазер, накормить девушек обедом и сведите их куда-нибудь в кинематограф.
About eleven o'clock at night wait for me. Часов в одиннадцать вечера ждите меня.
I'll come for a talk. Я приеду поговорить.
But if some one will be calling for me extra, then you know my address- The Hermitage. А если кто-нибудь будет вызывать меня экстренно, то вы знаете мой адрес: "Эрмитаж".
Ring me up. Позвоните.
But if I'm not there for some reason, then run into Reiman's cafe, or opposite, into the Hebrew dining room. Если же там меня почему-нибудь не будет, то забегите в кафе к Рейману или напротив, в еврейскую столовую.
I'll be eating GEFILTEH Fisch there. Я там буду кушать рыбу-фиш.
Well, a lucky journey!" Ну, счастливого пути!
Chapter 3 III
All the stories of Horizon about his commercial travelling were simply brazen and glib lying. Все рассказы Горизонта о его коммивояжерстве были просто наглым и бойким лганьем.
All the samples of drapers' goods, suspenders gloire and buttons helios, the artificial teeth and insertible eyes, served only as a shield, screening his real activity- to wit, the traffic in the body of woman. Все эти образчики портновских материалов, подтяжки Глуар и пуговицы Гелиос, искусственные зубы и вставные глаза служили только щитом, прикрывавшим его настоящую деятельность, а именно торговлю женским телом.
True, at one time, some ten years ago, he had travelled over Russia as the representative for the dubious wines of some unknown firm; and this activity had imparted to his tongue that free-and-easy unconstraint for which, in general, travelling salesmen are distinguished. Правда, когда-то лет десять тому назад, он разъезжал по России представителем сомнительных вин от какой-то неизвестной фирмы, и эта деятельность сообщила его языку ту развязную непринужденность, которой вообще отличаются коммивояжеры.
This former activity had, as well, brought him up against his real profession. Эта же прежняя деятельность натолкнула его на настоящую профессию.
In some way, while going to Rostov-on-the-Don, he had contrived to make a very young sempstress fall in love with him. Как-то, едучи в Ростов-на-Дону, он сумел влюбить в себя молоденькую швейку.
This girl had not as yet succeeded in getting on the official lists of the police, but upon love and her body she looked without any lofty prejudices. Эта девушка еще не успела попасть в официальные списки полиции, но на любовь и на свое тело глядела без всяких возвышенных предрассудков.
Horizon, at that time altogether a green youth, amorous and light-minded, dragged the sempstress after him on his wanderings, full of adventures and unexpected things. Горизонт, тогда еще совсем зеленый юноша, влюбчивый и легкомысленный, потащил швейку за собою в свои скитания, полные приключений и неожиданностей.
After half a year she palled upon him dreadfully. Спустя полгода она страшно надоела ему.
She, just like a heavy burden, like a millstone, hung around the neck of this man of energy, motion and aggressiveness. Она, точно тяжелая обуза, точно мельничный жернов, повисла на шее у этого человека энергии, движения и натиска.
In addition to that, there were the eternal scenes of jealousy, mistrust, the constant control and tears ... the inevitable consequences of long living together ... Then he began little by little to beat his mate. К тому же вечные сцены ревности, недоверие, постоянный контроль и слезы... неизбежные последствия долговременной совместной жизни... Тогда он стал исподволь поколачивать свою подругу.
At the first time she was amazed, but from the second time quieted down, became tractable. В первый раз она изумилась, а со второго раза притихла, стала покорной.
It is known, that "women of love" never know a mean in love relations. Известно, что "женщины любви" никогда не знают середины в любовных отношениях.
They are either hysterical liars, deceivers, dissemblers, with a coolly-perverted mind and a sinuous dark soul; or else unboundedly self-denying, blindly devoted, foolish, na?ve animals, who know no bounds either in concessions or loss of self-esteem. Они или истеричные лгуньи, обманщицы, притворщицы, с холодно-развращенным умом и извилистой темной душой, или же безгранично самоотверженные, слепо преданные, глупые, наивные животные, которые не знают меры ни в уступках, ни в потере личного достоинства.
The sempstress belonged to the second category, and Horizon was soon successful, without great effort, in persuading her to go out on the street to traffic in herself. Швейка принадлежала ко второй категории, и скоро Г оризонту удалось без большого труда, убедить ее выходить на улицу торговать собой.
And from that very evening, when his mistress submitted to him and brought home the first five roubles earned, Horizon experienced an unbounded loathing toward her. И с того же вечера, когда любовница подчинилась ему и принесла домой первые заработанные пять рублей, Г оризонт почувствовал к ней безграничное отвращение.
It is remarkable, that no matter how many women Horizon met after this- and several hundred of them had passed through his hands- this feeling of loathing and masculine contempt toward them would never forsake him. Замечательно, что, сколько Горизонт после этого ни встречал женщин,-а прошло их через его руки несколько сотен, - это чувство отвращения и мужского презрения к ним никогда не покидало его.
He derided the poor woman in every way, and tortured her morally, seeking out the most painful spots. Он всячески издевался над бедной женщиной и истязал ее нравственно, выискивая самые больные места.
She would only keep silent, sigh, weep, and getting down on her knees before him, kiss his hands. Она только молчала, вздыхала, плакала и, становясь перед ним на колени, целовала его руки.
And this wordless submission irritated Horizon still more. И эта бессловесная покорность еще более раздражала Горизонта.
He drove her away from him. Он гнал ее от себя.
She would not go away. Она не уходила.
He would push her out into the street; but she, after an hour or two, would come back shivering from cold, in a soaked hat, in the turned-up brims of which the rain-water splashed as in waterspouts. Он выталкивал ее на улицу, а она через час или два возвращалась назад, дрожащая от холода, в измокшей шляпе, в загнутых полях которой, как в желобах, плескалась дождевая вода.
Finally, some shady friend gave Simon Yakovlevich the harsh and crafty counsel which laid a mark on all the rest of his life activity- to sell his mistress into a brothel. Наконец какой-то темный приятель подал Семену Яковлевичу жесткий и коварный совет, положивший след на всю остальную его жизнедеятельность, - продать любовницу в публичный
To tell the truth, in going into this enterprise, Horizon almost disbelieved at soul in its success. По правде сказать, пускаясь в это предприятие, Горизонт в душе почти не верил в его успех.
But contrary to his expectation, the business could not have adjusted itself better. Но, против ожидания, дело скроилось как нельзя лучше.
The proprietress of an establishment (this was in Kharkov) willingly met his proposition half-way. Хозяйка заведения (это было в Харькове) с охотой пошла навстречу его предложению.
She had known long and well Simon Yakovlevich, who played amusingly on the piano, danced splendidly, and set the whole drawing room laughing with his pranks; but chiefly, could, with unusually unabashed dexterity, make any carousing party "shell out the coin." Она давно и хорошо знала Семена Яковлевича, который забавно играл на рояле, прекрасно танцевал и смешил своими выходками весь зал, а главное, умел с необыкновенной беззастенчивой ловкостью "выставить из монет" любую кутящую компанию.
It only remained to convince the mate of his life, and this proved the most difficult of all. Оставалось только уговорить подругу жизни, и это оказалось самым трудным.
She did not want to detach herself from her beloved for anything; threatened suicide, swore that she would burn his eyes out with sulphuric acid, promised to go and complain to the chief of police- and she really did know a few dirty little transactions of Simon Yakovlevich's that smacked of capital punishment. Она ни за что не хотела отлипнуть от своего возлюбленного, грозила самоубийством, клялась, что выжжет ему глаза серной кислотой, обещала поехать и пожаловаться полицеймейстеру, - а она действительно знала за Семеном Яковлевичем несколько грязных делишек, пахнувших уголовщиной.
Thereupon Horizon changed his tactics. Тогда Горизонт переменил тактику.
He suddenly became a tender, attentive friend, an indefatigable lover. Он сделался вдруг нежным, внимательным другом, неутомимым любовником.
Then suddenly he fell into black melancholy. Потом внезапно он впал в черную меланхолию.
The uneasy questionings of the woman he let pass in silence; at first let drop a word as though by chance; hinted in passing at some mistake of his life; and then began to lie desperately and with inspiration. На беспокойные расспросы женщины он только отмалчивался, проговорился сначала как будто случайно, намекнул вскользь на какую-то жизненную ошибку, а потом принялся врать отчаянно и вдохновенно.
He said that the police were watching him; that he could not get by the jail, and, perhaps, even hard labour and the gallows; that it was necessary for him to disappear abroad for several months. Он говорил о том, что за ним следит полиция, что ему не миновать тюрьмы, а может быть, даже каторги и виселицы, что ему нужно скрыться на несколько месяцев за границу.
But mainly, what he persisted in especially strongly, was some tremendous fantastic business, in which he stood to make several hundred thousands of roubles. А главное, на что он особенно сильно упирал, было какое-то громадное фантастическое дело, в котором ему предстояло заработать несколько сот тысяч рублей.
The sempstress believed and became alarmed with that disinterested, womanly, almost holy alarm, in which, with every woman, there is so much of something maternal. Швейка поверила и затревожилась той бескорыстной, женской, почти святой тревогой, в которой у каждой женщины так много чего-то материнского.
It was not at all difficult now to convince her that for Horizon to travel together with her presented a great danger for him; and that it would be better for her to remain here and to bide the time until the affairs of her lover would adjust themselves fortuitously. Теперь очень нетрудно было убедить ее в том, что ехать с ней вместе Г оризонту представляет большую опасность для него и что лучше ей остаться здесь и переждать время, пока дела у любовника не сложатся благоприятно.
After that to talk her into hiding, as in the most trustworthy retreat, in a brothel, where she would be in full safety from the police and the detectives, was a mere nothing. После этого уговорить ее скрыться, как в самом надежном убежище, в публичном доме, где она могла жить в полной безопасности от полиции и сыщиков, было пустым делом.
One morning Horizon ordered her to dress a little better, curl her hair, powder herself, put a little rouge on her cheeks, and carried her off to a den, to his acquaintance. Однажды утром Г оризонт велел одеться ей получше, завить волосы, попудриться, положить немного румян на щеки и повез ее в притон, к своей знакомой.
The girl made a favourable impression there, and that same day her passport was changed by the police to a so-called yellow ticket. Девушка там произвела благоприятное впечатление, и в тот же день ее паспорт был сменен в полиции на так называемый желтый билет.
Having parted with her, after long embraces and tears, Horizon went into the room of the proprietress and received his payment, fifty roubles (although he had asked for two hundred). Расставшись с нею после долгих объятий и слез, Горизонт зашел в комнату хозяйки и получил плату - пятьдесят рублей (хотя он запрашивал двести).
But he did not grieve especially over the low price; the main thing was, that he had found his calling at last, all by himself, and had laid the cornerstone of his future welfare. Но он и не особенно сокрушался о малой цене; главное было то, что он нашел, наконец, сам себя, свое призвание и положил краеугольный камень своему будущему благополучию.
Of course, the woman sold by him just remained forever so in the tenacious hands of the brothel. Конечно, проданная им женщина так и оставалась навсегда в цепких руках публичного дома.
Horizon forgot her so thoroughly that after only a year he could not even recall her face. Горизонт настолько основательно забыл ее, что уже через год не мог даже вспомнить ее лица.
But who knows ... perhaps he merely pretended? Но почем знать... может быть, сам перед собою притворялся?
Now he was one of the chief speculators in the body of woman in all the south of Russia. He had transactions with Constantinople and with Argentine; he transported, in whole parties, girls from the brothels of Odessa into Kiev; those from Kiev he brought over into Kharkov; and those from Kharkov into Odessa. Теперь он был одним из самых главных спекулянтов женским телом на всем юге России он имел дела с Константинополем и с Аргентиной, он переправлял целыми партиями девушек из публичных домов Одессы в Киев, киевских перевозил в Харьков, а харьковских - в Одессу.
He it was also who stuck away over second rate capital cities, and those districts which were somewhat richer, the goods which had been rejected or had grown too noticeable in the big cities. Он же рассовывал по разным второстепенным губернским городам и по уездным, которые побогаче, товар, забракованный или слишком примелькавшийся в больших городах.
He had struck up an enormous clientele, and in the number of his consumers Horizon could have counted not a few people with a prominent social position: lieutenant governors, colonels of the gendarmerie, eminent advocates, well-known doctors, rich land-owners, carousing merchants. All the shady world- the proprietresses of brothels, cocottes solitaires, go-betweens, madams of houses of assignation, souteneurs, touring actresses and chorus girls--was as familiar to him as the starry sky to an astronomer. У него завязалась громаднейшая клиентура, ч в числе своих потребителей Г оризонт мог бы насчитать нимало людей с выдающимся общественным положением: вице-губернаторы, жандармские полковники, видные адвокаты, известные доктора, богатые помещики, кутящие купцы Весь темный мир: хозяек публичных домов, кокоток-одиночек, своден, содержательниц домов свиданий, сутенеров, выходных актрис и хористок - был ему знаком, как астроному звездное небо.
His amazing memory, which permitted him prudently to avoid notebooks, held in mind thousands of names, family names, nicknames, addresses, characteristics. Его изумительная память, которая позволяла ему благоразумно избегать записных книжек, держала в уме тысячи имен, фамилий, прозвищ, адресов, характеристик.
He knew to perfection the tastes of all his highly placed consumers: some of them liked unusually odd depravity, others paid mad sums for innocent girls, for others still it was necessary to seek out girls below age. Он в совершенстве знал вкусы всех своих высокопоставленных потребителей: одни из них любили необыкновенно причудливый разврат, другие платили бешеные деньги за невинных девушек, третьим надо было выискивать малолетних.
He had to satisfy both the sadistic and the masochistic inclinations of his clients, and at times to cater to altogether unnatural sexual perversions, although it must be said that the last he undertook only in rare instances which promised a large, undoubted profit. Two or three times he had to sit in jail, but these sessions went to his benefit; he not only did not lose his rapacious high-handedness and springy energy in his transactions, but with every year became more daring, inventive, and enterprising. Ему приходилось удовлетворять и садические и мазохические наклонности своих клиентов, а иногда обслуживать и совсем противоестественные половые извращения, хотя, надо сказать, что за последнее он брался только в редких случаях, суливших большую несомненную прибыло Раза два-три ему приходилось отсиживать в тюрьме, но эти высидки шли ему впрок: он не только не терял хищнического нахрапа и упругой энергии в делах, но с каждым годом становился смелее, изобретательнее и предприимчивее.
With the years to his brazen impetuousness was joined a tremendous worldly business wisdom. С годами к его наглой стремительности присоединилась огромная житейская деловая мудрость.
Fifteen times, during this period, he had managed to marry and every time had contrived to take a decent dowry. Раз пятнадцать за это время он успел жениться и всегда изловчался брать порядочное приданое.
Having possessed himself of his wife's money, he, one fine day, would suddenly vanish without a trace, and, if there was a possibility, he would sell his wife profitably into a secret house of depravity or into a chic public establishment. Завладев деньгами жены, он в один прекрасный день вдруг исчезал бесследно, а если бывала возможность, то выгодно продавал жену в тайный дом разврата или в шикарное публичное заведение.
It would happen that the parents of the deluded victim would search for him through the police. Случалось, что его разыскивали через полицию родители обманутой жертвы.
But while inquiries would be carried on everywhere about him as Shperling, he would already be travelling from town to town under the name of Rosenblum. Но в то время, когда повсюду наводили справки о нем, как о Шперлинге, он уже разъезжал из города в город под фамилией Розенблюма.
During the time of his activity, in despite of an enviable memory, he had changed so many names that he had not only forgotten what year he had been Nathanielson, and during what Bakalyar, but even his own name was beginning to seem to him one of his pseudonyms. Во время своей деятельности, вопреки своей завидной памяти, он переменил столько фамилий, что не только позабыл, в каком году он был Натанаэльзоном, а в каком Бакаляром, но даже его собственная фамилия ему начинала казаться одним из псевдонимов.
It was remarkable, that he did not find in his profession anything criminal or reprehensible. Замечательно, что он не находил в своей профессии ничего преступного или предосудительного.
He regarded it just as though he were trading in herrings, lime, flour, beef or lumber. Он относился к ней так же, как если бы торговал селедками, известкой, мукой, говядиной или лесом.
In his own fashion he was pious. По-своему он был набожен.
If time permitted, he would with assiduity visit the synagogue of Fridays. Если позволяло время, с усердием посещал по пятницам синагогу.
The Day of Atonement, Passover, and the Feast of the Tabernacles were invariably and reverently observed by him everywhere wherever fate might have cast him. Судный день, пасха и кущи неизменно и благоговейно справлялись им всюду, куда бы ни забрасывала его судьба.
His mother, a little old woman, and a hunch-backed sister, were left to him in Odessa, and he undeviatingly sent them now large, now small sums of money, not regularly but pretty frequently, from all towns from Kursk to Odessa and from Warsaw to Samara. В Одессе у него оставались старушка мать и горбатая сестра, и он неуклонно высылал им то большие, то маленькие суммы денег, не регулярно, но довольно часто, почти из всех городов: от Курска до Одессы и от Варшавы до Самары.
Considerable savings of money had already accumulated to him in the Credit Lyonnaise, and he gradually increased them, never touching the interest. У него уже скопились порядочные денежные сбережения в Лионском Кредите, и он постепенно увеличивал их, никогда не затрогивая процентов.
But to greed or avarice he was almost a stranger. Но жадности или скупости почти совсем был чужд.
He was attracted to the business rather by its tang, risk and a professional self-conceit. Его скорее влекли к себе в деле острота, риск и профессиональное самолюбие.
To the women he was perfectly indifferent, although he understood and could value them, and in this respect resembled a good chef, who together with a fine understanding of the business, suffers from a chronic absence of appetite. К женщинам он был совершенно равнодушен, хотя понимал их и умел ценить, и был в этом отношении похож на хорошего повара, который при тонком понимании дела страдает хроническим отсутствием аппетита.
To induce, to entice a woman, to compel her to do all that he wanted, did not require any efforts on his part; they came of themselves to his call and became in his hands passive, obedient and yielding. Чтобы уговорить, прельстить женщину, заставить ее сделать все, что он хочет, ему не требовалось никаких усилий: они сами шли на его зов и становились в его руках беспрекословными, послушными и податливыми.
In his treatment of them a certain firm, unshakable, self-assured aplomb had been worked out, to which they submitted just as a refractory horse submits instinctively to the voice, glance, stroking of an experienced horseman. В его обращении с ними выработался какой-то твердый, непоколебимый, самоуверенный апломб, которому они так же подчинялись, как инстинктивно подчиняется строптивая лошадь голосу, взгляду и поглаживанию опытного наездника.
He drank very moderately, and without company never drank. Toward eating he was altogether indifferent. Он пил очень умеренно, а без компании совсем не пил К еде был совершенно равнодушен.
But, of course, as with every man, he had a little weakness of his own: he was inordinately fond of dress and spent no little money on his toilet. Но, конечно, как у всяко го человека, у него была своя маленькая слабость: он страшно любил одеваться и тратил на свой туалет немалые деньги.
Modish collars of all possible fashions, cravats, diamond cuff links, watch charms, the underwear of a dandy, and chic footwear constituted his main distractions. Модные воротнички всевозможных фасонов, галстуки. брильянтовые запонки, брелоки, щегольское нижнее белы и шикарная обувь -составляли его главнейшие увлечения.
From the depot he went straight to The Hermitage. С вокзала он прямо поехал в "Эрмитаж".
The hotel porters, in blue blouses and uniform caps, carried his things into the vestibule. Гостиничные носильщики, в синих блузах и форменных шапках, внесли его вещи в вестибюль.
Following them, he too entered, arm in arm with his wife; both smartly attired, imposing, but he just simply magnificent, in his wide, bell-shaped English overcoat, in a new broad-brimmed panama, holding negligently in his hand a small cane with a silver handle in the form of a naked woman. Вслед за ними вошел и он под руку с своей женой, оба нарядные, представительные, а он-таки прямо великолепный, в своем широком, в виде колокола, английском пальто, в новой широкополой панаме, держа небрежно в руке тросточку с серебряным набалдашником в виде голой женщины.
"You ain't supposed to be here without a permit for your residence," said an enormous, stout doorkeeper, looking down upon him from above and preserving on his face a sleepy and immovably-frigid expression. - Не полагается без права жительства, - сказал, глядя на него сверху вниз, огромный, толстый швейцар, храня на лице сонное и неподвижно-холодное выражение.
"Ach, Zachar! - Ах, Захар!
Again 'you ain't supposed to!'" merrily exclaimed Horizon, and patted the giant on his shoulder. "What does it mean, 'you ain't supposed to'? Опять "не полагается"! - весело воскликнул Горизонт и потрепал гиганта по плечу. - Что такое "не полагается"?
Every time you shove this same 'you ain't supposed to' at me. Каждый раз вы мне тычете этим самым своим "не полагается".
I must be here for three days in all. Мне всего только на три дня.
Soon as I conclude the rent agreement with Count Ipatiev, right away I go away. Только заключу арендный договор с графом Ипатьевым и сейчас же уеду.
God be with you! Бог с вами!
Live even all by yourself in all your rooms. Живите себе хоть один во всех номерах.
But you just give a look, Zachar, what a toy I brought you from Odessa! Но вы только поглядите, Захар, какую я вам привез игрушку из Одессы!
You'll be just tickled with it!" Вы таки будете довольны!
With a careful, deft, accustomed movement he thrust a gold piece into the doorkeeper's hand, who was already holding it behind his back, ready and folded in the form of a little boat. Он осторожным, ловким, привычным движением всунул золотой в руку швейцара, который уже держал ее за спиной приготовленной и сложенной в виде лодочки.
The first thing that Horizon did upon installing himself in the large, spacious room with an alcove, was to put out into the corridor at the door of the room six pairs of magnificent shoes, saying to the bell-hop who ran up in answer to the bell: Первое, что сделал Горизонт, водворившись в большом, просторном номере с альковом, это выставил в коридор за двери номера шесть пар великолепных ботинок, сказав прибежавшему на звонок коридорному:
"Immediately all should be cleaned! - Немедленно все вычистить!
So it should shine like a mirror! Чтобы блестело, как зеркало!
They call you Timothy, I think? Тебя Тимофей, кажется?
Then you should know me- if you work by me it will never go for nothing. Так ты меня должен знать: за мной труд никогда не пропадет.
So it should shine like a mirror!" Чтобы блестело, как зеркало.
Chapter 4 IV
Horizon lived at the Hotel Hermitage for not more than three days and nights, and during this time he managed to see some three hundred people. Горизонт жил в гостинице "Эрмитаж" не более трех суток, и за это время он успел повидаться с тремястами людей.
His arrival seemed to enliven the big, gay port city. Приезд его как будто оживил большой веселый портовый город.
To him came the keepers of employment offices for servants, the proprietresses of cheap hotels, and old, experienced go-betweens, grown gray in the trade in women. К нему приходили содержательницы контор для найма прислуги, номерные хозяйки и старые, опытные, поседелые в торговле женщинами, сводни.
Not so much out of an interest in booty as out of professional pride, Horizon tried, at all costs, to bargain for as much profit as possible, to buy a woman as cheaply as possible. Не так из-за корысти, как из-за профессиональной гордости, Горизонт старался во что бы то ни стало выторговать как можно больше процентов, купить женщину как можно дешевле.
Of course, to receive ten, fifteen roubles more was not the reason for him, but the mere thought that competitor Yampolsky would receive at the sale more than he brought him into a frenzy. Конечно, у него не было расчета в том, чтобы получить десятью пятнадцатью рублями больше, но одна мысль о том, что конкурент Ямпольский получит при продаже более, чем он, приводила его в бешенство.
After his arrival, the next day, he set off to Mezer the photographer, taking with him the straw-like girl Bella, and had pictures taken in various poses together with her; at which for every negative he received three roubles, while he gave the woman a rouble. После приезда, на другой день, он отправился к фотографу Мезеру, захватив с собою соломенную девушку Бэлу, и снялся с ней в разных позах, причем за каждый негатив получил по три рубля, а женщине дал по рублю. Снимков было двадцать.
After that he rode off to Barsukova. После этого он поехал к Барсуковой.
This was a woman, or, speaking more correctly, a retired wench, whose like can be found only in the south of Russia; neither a Pole nor a Little Russian; already sufficiently old and rich in order to allow herself the luxury of maintaining a husband (and together with him a cabaret), a handsome and kindly little Pole. Это была женщина, вернее сказать, отставная девка, которые водятся только на юге России, не то полька, не то малороссиянка, уже достаточно старая и богатая для того, чтобы позволить себе роскошь содержать мужа (а вместе с ним и кафешантан), красивого и ласкового полячка.
Horizon and Barsukova met like old friends. Горизонт и Барсукова встретились, как старые знакомые.
They had, it seemed, no fear, no shame, no conscience when they conversed with each other. Кажется, у них не было ни страха, ни стыда, ни совести, когда они разговаривали друг с другом.
"Madam Barsukova! - Мадам Барсукова!
I can offer you something special! Я вам могу предложить что-нибудь особенного!
Three women: one a large brunette, very modest; another a little one, a blonde, but who, you understand, is ready for everything; the third is a woman of mystery, who merely smiles and doesn't say anything, but promises much and is a beauty!" Три женщины: одна большая, брюнетка, очень скромная, другая маленькая, блондинка, но которая, вы понимаете, готова на все, третья -загадочная женщина, которая только улыбается и ничего не говорит, но много обещает и -красавица!
Madam Barsukova was gazing at him with mistrust, shaking her head. Мадам Барсукова глядела на него и недоверчиво покачивала головой.
"Mister Horizon! - Господин Горизонт!
What are you trying to fill my head with? Что вы мне голову дурачите?
Do you want to do the same with me that you did last time?" Вы хотите то же самое со мной сделать, что в прошлый раз?
"By God, I should live so, how I want to deceive you! - Дай бог мне так жить, как я хочу вас обманывать!
But that's not the main thing. Но главное не в этом.
I'm also offering you a perfectly educated woman. Я вам еще предлагаю совершенно интеллигентную женщину.
Do with her what you like. Делайте с ней, что хотите.
In all probability you'll find a connoisseur." Вероятно, у вас найдется любитель.
Barsukova smiled artfully and asked: Барсукова тонко улыбнулась и спросила:
"Again a wife?" - Опять жена?
"No. - Нет.
But she's of the nobility." Но дворянка.
"Then that means unpleasantnesses with the police again?" - Значит, опять неприятности с полицией?
"Ach! -Ах!
My God! Боже мой!
I don't take big money from you; all the three for a lousy thousand roubles." Я с вас не беру больших денег: за всех четырех какая-нибудь паршивая тысяча рублей.
"Well, let's talk frankly; five hundred. - Ну, будем говорить откровенно: пятьсот.
I don't want to buy a cat in a bag." Не хочу покупать кота в мешке.
"It seems, Madam Barsukova, that it isn't the first time you and I have done business together, I won't deceive you and will bring her here right away. - Кажется, мадам Барсукова, мы с вами не в первый раз имеем дело. Обманывать я вас не буду и сейчас же ее привезу сюда.
Only I beg you not to forget that you're my aunt, and please work in that direction. Только прошу вас не забыть, что вы моя тетка, и в этом направлении, пожалуйста, работайте.
I won't be more than three days here in the city." Я не пробуду здесь, в городе, более чем три дня.
Madam Barsukova, with all her breasts, bellies and chins, began to sway merrily. Мадам Барсукова, со всеми своими грудями, животами и подбородками, весело заколыхалась.
"We won't dicker over trifles. - Не будем торговаться из-за мелочей.
All the more so since you don't deceive me, nor I you. Тем более что ни вы меня, ни я вас не обманываем.
There's a great demand for women now. Теперь большой спрос на женщин.
What would you say, Mister Horizon, if I offered you some red wine?" Что вы сказали бы, господин Г оризонт, если бы я предложила вам красного вина?
"Thank you, Madam Barsukova, with pleasure." - Благодарю вас, мадам Барсукова, с удовольствием.
"Let's talk a while like old friends. - Поговорим-те как старые друзья.
Tell me, how much do you make a year?" Скажите, сколько вы зарабатываете в год?
"Ach, madam, what shall I say? - Ах, мадам, как сказать?
Twelve, twenty thousand, approximately. Тысяч двенадцать, двадцать приблизительно.
But think what tremendous expenses there are in constantly travelling." Но, подумайте, какие громадные расходы постоянно в поездках.
"Do you put away a little?" -Вы откладываете немножко?
"Well, that's trifles; some two or three thousand a year." - Ну, это пустяки: какие-нибудь две-три тысячи в год.
"I thought ten, twenty ... " - Я думала, десять, двадцать...
Horizon grew wary. Горизонт насторожился.
He sensed that he was beginning to be drawn out and asked insidiously: Он чувствовал, что его начинают ощупывать, и спросил вкрадчиво:
"But why does this interest you?" - А почему это вас интересует?
Anna Michailovna pressed the button of an electric bell and ordered the dressy maid to bring coffee with steamed cream and a bottle of Chambertaine. Анна Михайловна нажала кнопку электрического звонка и приказала нарядной горничной дать кофе с топлеными сливками и бутылку шамбертена.
She knew the tastes of Horizon. Она знала вкусы Горизонта.
Then she asked: Потом она спросила.
"Do you know Mr. Shepsherovich?" - Вы знаете господина Шепшеровича?
Horizon simply pounced upon her. Горизонт так и вскрикнул:
"My God! - Боже мой!
Who don't know Shepsherovich! Кто же не знает Шепшеровича!
This is a god, this is a genius!" Это - бог, это - гений!
And, having become animated, forgetting that he was being dragged into a trap, he began speaking exaltedly: И, оживившись, забыв, что его тянут в ловушку, он восторженно заговорил:
"Just imagine what Shepsherovich did last year! - Представьте себе, что в прошлом году сделал Шепшерович!
He carried to Argentine thirty women from Kovno, Vilno, Zhitomir. Он отвез в Аргентину тридцать женщин из Ковно, Вильно, Житомира.
Each one of them he sold at a thousand roubles- a total, madam- count it- of thirty thousand! Каждую из них он продал по тысяче рублей, итого, мадам, считайте, - тридцать тысяч!
Do you think Shepsherovich calmed down with this? Вы думаете на этом Шепшерович успокоился?
For this money, in order to repay his expenses on the steamer, he bought several negresses and stuck them about in Moscow, Petersburg, Kiev, Odessa, and Kharkov. На эти деньги, чтобы оплатить себе расходы по пароходу, он купил несколько негритянок и рассовал их в Москву, Петербург, Киев, Одессу и в Харьков.
But, you know, madam, this isn't a man, but an eagle. Но вы знаете, мадам, это не человек, а орел.
There's a man who can do business!" Вот кто умеет делать дела!
Barsukova caressingly laid her hand on his knee. Барсукова ласково положила ему руку на колено.
She had been waiting for this moment and said to him amicably: Она ждала этого момента и сказала дружелюбно:
"And so I propose to you, Mr.-- however, I don't know how you are called now... " - Так вот я вам и предлагаю, господин... впрочем, я не знаю, как вас теперь зовут...
"Horizon, let's say... " - Скажем, Горизонт...
"So I propose to you, Mr. Horizon- could you find some innocent girls among yours? - Вот я вам и предлагаю, господин Г оризонт, - не найдется ли у вас невинных девушек?
There's an enormous demand for them now. Теперь на них громадный спрос.
I'm playing an open hand with you. Я с вами играю в открытую.
We won't stop at money. За деньгами мы не постоим.
Now it's in fashion. Теперь это в моде.
Notice, Horizon, your lady clients will be returned to you in exactly the same state in which they were. Заметьте, Горизонт, вам возвратят ваших клиенток совершенно в том же виде, в каком они были.
This, you understand, is a little depravity, which I can in no way make out... " Это, вы понимаете, - маленький разврат, в котором я никак не могу разобраться...
Horizon cast down his eyes, rubbed his head, and said: Горизонт потупился, потер голову и сказал:
"You see, I've a wife ... You've almost guessed it." -Видите ли, у меня есть жена... Вы почти угадали.
"So. - Так.
But why almost?" Но почему же почти?
"I'm ashamed to confess, that she- how shall I say it... she is my bride ... " - Мне стыдно сознаться, что она, как бы сказать... она мне невеста...
Barsukova gaily burst into laughter. Барсукова весело расхохоталась.
"You know, Horizon, I couldn't at all expect that you're such a nasty villain! - Вы знаете, Г оризонт, я никак не могла ожидать, что вы такой мерзавец!
Let's have your wife, it's all the same. Давайте вашу жену, все равно.
But is it possible that you've really refrained?" Да неужели вы в самом деле удержались?
"A thousand?" asked Horizon seriously. - Тысячу? - спросил Горизонт серьезно.
"Ah! -Ах!
What trifles; a thousand let's say. Что за пустяки: скажем, тысячу.
But tell me, will I be able to manage her?" Но скажите, удастся ли мне с ней справиться?
"Nonsense!" said Horizon self-assuredly. "Let's again suppose that you're my aunt, and I leave my wife with you. -Пустяки!- сказал самоуверенно Горизонт.-Предположим, опять вы - моя тетка, и я оставляю у вас жену.
Just imagine, Madam Barsukova, that this woman is in love with me like a cat. Представьте себе, мадам Барсукова, что эта женщина в меня влюблена, как кошка.
And if you'll tell her, that for my good she must do so and so and thus and thus- then there won't be no arguments!" И если вы скажете ей, что для моего благополучия она должна сделать то-то и то-то,-то никаких разговоров!
Apparently, there was nothing more for them to talk over. Кажется, им больше не о чем было разговаривать.
Madam Barsukova brought out a promissory note, whereon she with difficulty wrote her name, her father's name, and her last name. Мадам Барсукова вынесла вексельную бумагу, где она с трудом написала свое имя, отчество и фамилию.
The promissory note, of course, was fantastic; but there is a tie, a welding, an honour among thieves. Вексель, конечно, был фантастический, но есть связь, спайка, каторжная совесть.
In such deals people do not deceive. В таких делах не обманывают.
Death threatens otherwise. Иначе грозит смерть.
It is all the same, whether in prison, or on the street, or in a brothel. Все равно: в остроге, на улице или в публичном доме.
Right after that, just like an apparition out of a trapdoor, appeared the friend of her heart, the master of the cabaret, a young little Pole, with moustaches twirled high. Затем тотчас же, точно привидение из люка, появился ее сердечный друг, молодой полячок, с высоко закрученными усами, хозяин кафешантана.
They drank some wine, talked a bit about the fair, about the exposition, complained a little about bad business. Выпили вина, поговорили о ярмарке, о выставке, немножко пожаловались на плохие дела.
After that Horizon telephoned to his room in the hotel, and called out his wife. Затем Г оризонт телефонировал к себе в гостиницу, вызвал жену.
He introduced her to his aunt and his aunt's second cousin, and said that mysterious political reasons were calling him out of town. Познакомил ее с теткой и с двоюродным братом тетки и сказал, что таинственные политические дела вызывают его из города.
He tenderly kissed Sarah, shed a tear, and rode away. Нежно обнял Сару, прослезился и уехал.
Chapter 5 V
With the arrival of Horizon (however, God knows how he was called: Gogolevich, Gidalevich, Okunev, Rosmitalsky), in a word, with the arrival of this man everything changed on Yamskaya Street. С приездом Горизонта (впрочем, бог знает, как его звали: Гоголевич, Гидалевич, Окунев, Розмитальский), словом, с приездом этого человека все переменилось на Ямской улице.
Enormous shufflings commenced. Пошли громадные перетасовки.
From Treppel girls were transferred to Anna Markovna, from Anna Markovna into a rouble establishment, and from the rouble establishment into a half-rouble one. От Треппеля переводили девушек к Анне Марковне, от Анны Марковны в рублевое заведение и из рублевого - в полтинничное.
There were no promotions: only demotions. Повышений не было: только понижения.
At each change of place Horizon earned from five to a hundred roubles. На каждом перемещении Г оризонт зарабатывал от пяти до ста рублей.
Verily, he was possessed of an energy equal, approximately, to the waterfall of Imatra! Поистине, у него была энергия, равная приблизительно водопаду Иматре!
Sitting in the daytime at Anna Markovna's, he was saying, squinting from the smoke of the cigarette, and swinging one leg crossed over the other: Сидя днем у Анны Марковны, он говорил, щурясь от дыма папиросы и раскачивая ногу на ноге:
"The question is ... What do you need this same Sonka for? - Спрашивается... для чего вам эта самая Сонька?
It's no place for her in a decent establishment. Ей не место в порядочном заведении.
If we'll float her down the stream, then you'll make a hundred roubles for yourself, I twenty-five for myself. Ежели мы ее сплавим, то вы себе заработаете сто рублей, я себе двадцать пять.
Tell me frankly, she isn't in demand, is she, now?" Скажите мне откровенно, она ведь не в спросе?
"Ah, Mr. Shatzky! - Ах, господин Шацкий!
You can always talk a person over! Вы всегда сумеете уговорить!
But just imagine, I'm sorry for her. Но представьте себе, что я ее жалею.
Such a nice girl ... " Такая деликатная девушка...
Horizon pondered for a moment. Горизонт на минутку задумался.
He was seeking an appropriate citation and suddenly let out: Он искал подходящей цитаты и вдруг выпалил:
"'Give the falling a shove!'[11]" - Падающего толкни!
Isaiah Savvich, a little, sickly, touchy old man, but in moments of need very determined, supported Horizon: И я уверен, мадам Шайбес, что на нее нет никакого спроса. Исай Саввич, маленький, болезненный, мнительный старичок, но в нужные минуты очень решительный, поддержал Горизонта:
"And that's very simple. - И очень просто.
There is really no demand of any sort for her. На нее действительно нет никакого спроса.
Think it over for yourself, Annechka; her outfit costs fifty roubles, Mr. Shatzky will receive twenty-five roubles, fifty roubles will be left for you and me. Представь себе, Анечка, что ее барахло стоит пятьдесят рублей, двадцать пять рублей получит господин Шацкий, пятьдесят рублей нам с тобой останется.
And, glory be to God, we have done with her! И слава богу, мы с ней развязались!
At least, she won't be compromising our establishment." По крайней мере она не будет компрометировать нашего заведения.
In such a way Sonka the Rudder, avoiding a rouble establishment, was transferred into a half-rouble one, where all kinds of riff-raff made sport of the girls at their own sweet will, whole nights through. Таким-то образом Сонька Руль, минуя рублевое заведение, была переведена в полтинничное, где всякий сброд целыми ночами, как хотел, издевался над девушками.
There tremendous health and great nervous force were requisite. Там требовалось громадное здоровье и большая нервная сила.
Sonka once began shivering from terror, in the night, when Thekla, a mountain of a woman of some two hundred pounds, jumped out into the yard to fulfill a need of nature, and cried out to the housekeeper who was passing by her: Сонька однажды задрожала от ужаса ночью, когда Фекла, бабища пудов около шести весу, выскочила на двор за естественной надобностью и крикнула проходившей мимо нее экономке:
"Housekeeper, dear! - Экономочка!
Listen- the thirty-sixth man! ... Don't forget!" Послушайте: тридцать шестой человек!.. Не забудьте.
Fortunately, Sonka was not disturbed much; even in this establishment she was too homely. К счастью, Соньку беспокоили немного: даже и в этом учреждении она была слишком некрасива.
No one paid any attention to her splendid eyes, and they took her only in those instances when there was no other at hand. Никто не обращал внимания на ее прелестные глаза, и брали ее только в,тех случаях, когда под рукой не было никакой другой.
The pharmacist sought her out and came every evening to her. Фармацевт разыскал ее и приходил каждый вечер к ней.
But cowardice, or a special Hebrew fastidiousness, or, perhaps, even physical aversion, would not permit him to take the girl and carry her away with him from the house. Но трусость ли, или специальная еврейская щепетильность, или, может быть, даже физическая брезгливость не позволяла ему взять и увести эту девушку из дома.
He would sit whole nights through near her, and, as of yore, patiently waited until she would return from a chance guest; created scenes of jealousy for her and yet loved her still, and, sticking in the daytime behind the counter in his drug store and rolling some stinking pills or other, ceaselessly thought of her and yearned. Он просиживал около нее целые ночи и по-прежнему терпеливо ждал, когда она возвратится от случайного гостя, делал ей сцены ревности и все-таки любил и, торча днем в своей аптеке за прилавком и закатывая какие-нибудь вонючие пилюли, неустанно думал о ней и тосковал.
Chapter 6 VI
Immediately at the entrance to a suburban cabaret an artificial flower bed shone with vari-colored lights, with electric bulbs instead of flowers; and just such another fiery alley of wide, half-round arches, narrowing toward the end, led away from it into the depths of the garden. Сейчас же при входе в загородный кафешантан сияла разноцветными огнями искусственная клумба, с электрическими лампочками вместо цветов, и от нее шла в глубь сада такая же огненная аллея из широких полукруглых арок, сужавшихся к концу.
Further on was a broad, small square, strewn with yellow sand; to the left an open stage, a theatre, and a shooting gallery; straight ahead a stand for the military band (in the form of a seashell) and little booths with flowers and beer; to the right the long terrace of the restaurant. Дальше была широкая, усыпанная желтым песком площадка: налево - открытая сцена, театр и тир, прямо - эстрада для военных музыкантов (в виде раковины) и балаганчики с цветами и пивом, направо длинная терраса ресторана.
Electric globes from their high masts illuminated the small square with a pale, dead-white brightness. Площадку ярко, бледно и мертвенно освещали электрические шары со своих высоких мачт.
Against their frosted glass, with wire nets stretched over them, beat clouds of night moths, whose shadows- confused and large- hovered below, on the ground. Об их матовые стекла, обтянутые проволочными сетками, бились тучи ночных бабочек, тени которых - смутные и большие - реяли внизу, на земле.
Hungry women, too lightly, dressily, and fancifully attired, preserving on their faces an expression of care-free merriment or haughty, offended unapproachability, strolled back and forth in pairs, with a walk already tired and dragging. Взад и вперед ходили попарно уже усталою, волочащеюся походкой голодные женщины, слишком легко, нарядно и вычурно одетые, сохраняя на лицах выражение беспечного веселья или надменной, обиженной неприступности.
All the tables in the restaurant were taken- and over them floated the continuous noise of knives upon plates and a motley babel, galloping in waves. В ресторане были заняты все столы, - и над ними плыл сплошной стук ножей о тарелки и пестрый, скачущий волнами говор.
It smelt of rich and pungent kitchen fumes. Пахло сытным и едким кухонным чадом.
In the middle of the restaurant, upon a stand, Roumanians in red frocks were playing; all swarthy, white-toothed, with the faces of whiskered, pomaded apes, with their hair licked down. Посредине ресторана, на эстраде, играли румыны в красных фраках, все смуглые, белозубые, с лицами усатых, напомаженных и прилизанных обезьян.
The director of the orchestra, bending forward and affectedly swaying, was playing upon a violin and making unseemly sweet eyes at the public- the eyes of a man-prostitute. Дирижер оркестра, наклоняясь вперед и манерно раскачиваясь, играл на скрипке и делал публике непристойно-сладкие глаза, - глаза мужчины-проститутки.
And everything together- this abundance of tiresome electric lights, the exaggeratedly bright toilettes of the ladies, the odours of modish, spicy perfumes, this ringing music, with willful slowings up of the tempo, with voluptuous swoonings in the transitions, with the tempestuous passages screwed up- everything fitted the one to the other, forming a general picture of insane and stupid luxury, a setting for an imitation of a gay, unseemly carouse. И все вместе - это обилие назойливых электрических огней, преувеличенно яркие туалеты дам, запахи модных пряных духов, эта звенящая музыка, с произвольными замедлениями темпа, со сладострастными замираниями в переходах, с взвинчиванием в бурных местах, -все шло одно к одному, образуя общую картину безумной и глупой роскоши, обстановку подделки веселого непристойного кутежа.
Above, around the entire hall, ran open galleries, upon which, as upon little balconies, opened the doors of the private cabinets. Наверху, кругом всей залы, шли открытые хоры, на которые, как на балкончики, выходили двери отдельных кабинетов.
In one of these cabinets four were sitting- two ladies and two men; an artiste known to all Russia, the cantatrice Rovinskaya, a large, handsome woman, with long, green, Egyptian eyes, and a long, red, sensuous mouth, the lips of which were rapaciously drooping at the corners; the baroness Tefting, little, exquisite, pale- she was everywhere seen with the artiste; the famous lawyer Ryazanov; and Volodya Chaplinsky, a rich young man of the world, a composer-dilettante, the author of several darling little ballads and many witticisms upon the topics of the day, which circulated all over town. В одном из таких кабинетов сидело четверо - две дамы и двое мужчин: известная всей России артистка певица Ровинская, большая красивая женщина с длинными зелеными египетскими глазами и длинным, красным, чувственным ртом, на котором углы губ хищно опускались книзу; баронесса Тефтинг, маленькая, изящная, бледная,ее повсюду видели вместе с артисткой; знаменитый адвокат Рязанов и Володя Чаплинский, богатый светский молодой человек, композитор-дилетант, автор нескольких маленьких романсов и многих злободневных острот, ходивших по городу.
The walls of the cabinet were red, with a gold design. Стены в кабинете были красные с золотым узором.
On the table, among the lighted candelabra, two white, tarred necks of bottles stuck up out of an electroplated vase, which had sweated from the cold, and the light in a tenuous gold played in the shallow goblets of wine. На столе, между зажженными канделябрами, торчали из мельхиоровой вазы, отпотевшей от холода, два белых осмоленных горлышка бутылок, и свет жидким, дрожащим золотом играл в плоских бокалах с вином.
Outside, near the doors, a waiter was on duty, leaning against the wall; while the stout, tall, important maitre d'hotel, on whose right little finger, always sticking out, sparkled a huge diamond, would frequently stop at these doors, and attentively listen with one ear to what was going on in the cabinet. Снаружи у дверей дежурил, прислонясь к стене, лакей, а толстый, рослый, важный метрдотель, у которого на всегда оттопыренном мизинце правой руки сверкал огромный брильянт, часто останавливался у этих дверей и внимательно прислушивался одним ухом к тому, что делалось в кабинете.
The baroness, with a bored, pale face, was listlessly gazing through a lorgnette down at the droning, chewing, swarming crowd. Баронесса со скучающим бледным лицом лениво глядела сквозь лорнет вниз, на гудящую, жующую, копошащуюся толпу.
Among the red, white, blue and straw-coloured feminine dresses the uniform figures of the men resembled large, squat, black beetles. Среди красных, белых, голубых и палевых женских платьев однообразные фигуры мужчин походили на больших коренастых черных жуков.
Rovinskaya negligently, yet at the same time intently as well, was looking down upon the stand and the spectators, and her face expressed fatigue, ennui, and perhaps also that satiation with all spectacles, which are such matters of course to celebrities. Ровинская небрежно, но в то же время и пристально глядела вниз на эстраду и на зрителей, и лицо ее выражало усталость, скуку, а может быть, и то пресыщение всеми зрелищами, какие так свойственны знаменитостям.
The splendid, long, slender fingers of her left hand were lying upon the crimson velvet of the box-seat. Ее прекрасные, длинные, худые пальцы левой руки лежали на малиновом бархате ложи.
Emeralds of a rare beauty hung upon them so negligently that it seemed as though they would fall off at any second, and suddenly she began laughing. Редкостной красоты изумруды так небрежно держались на них, что, казалось, вот-вот свалятся, и вдруг она рассмеялась.
"Look" she said; "what a funny figure, or, to put it more correctly, what a funny profession! - Посмотрите, - сказала она, - какая смешная фигура, или, вернее сказать, какая смешная профессия.
There, there, that one who's playing on a 'syrinx of seven reeds.'" Вот, вот на этого, который играет на "семиствольной цевнице".
Everyone looked in the direction of her hand. Все поглядели по направлению ее руки.
And really, the picture was funny enough. И в самом деле, картина была довольно смешная.
Behind the Roumanian orchestra was sitting a stout, whiskered man, probably the father, and perhaps even the grandfather, of a numerous family, and with all his might was whistling into seven little pipes glued together. Сзади румынского оркестра сидел толстый, усатый человек, вероятно, отец, а может быть, даже и дедушка многочисленного семейства, и изо всех сил свистел в семь деревянных свистулек, склеенных. вместе.
As it was difficult for him, probably, to move this instrument between his lips, he therefore, with an unusual rapidity, turned his head now to the left, now to the right. Так как ему было, вероятно, трудно передвигать этот инструмент между губами, то он с необыкновенной быстротой поворачивал голову то влево, то вправо.
"An amazing occupation," said Rovinskaya. "Well now, Chaplinsky, you try to toss your head about like that." - Удивительное занятие, - сказала Ровинская. - А ну-ка вы, Чаплинский, попробуйте так помотать головой.
Volodya Chaplinsky, secretly and hopelessly in love with the artiste, immediately began obediently and zealously to do this, but after half a minute desisted. Володя Чаплинский, тайно и безнадежно влюбленный в артистку, сейчас же послушно и усердно постарался это сделать, но через полминуты отказался.
"It's impossible," he said, "either long training, or, perhaps, hereditary abilities, are necessary for this." - Это невозможно, - сказал он, - тут нужна или долгая тренировка, или, может быть, наследственные способности. Голова кружится.
The baroness during this time was tearing away the petals of her rose and throwing them into a goblet; then, with difficulty suppressing a yawn, she said, making just the least bit of a wry face: Баронесса в это время отрывала лепестки у своей розы и бросала их в бокал, потом, с трудом подавив зевоту, она сказала, чуть-чуть поморщившись:
"But, my God, how drearily they divert themselves in our K-! - Но, боже мой, как скучно развлекаются у вас в К!
Look: no laughter, no singing, no dances. Посмотрите: ни смеха, ни пения, ни танцев.
Just like some herd that's been driven here, in order to be gay on purpose!" Точно какое-то стадо, которое пригнали, чтобы нарочно веселиться!
Ryazanov listlessly took his goblet, sipped it a little, and answered apathetically in his enchanting voice: Рязанов лениво взял свой бокал, отхлебнул немного и ответил равнодушно своим очаровательным голосом:
"Well, and is it any gayer in your Paris, or Nice? - Ну, а у вас, в Париже или Ницце, разве веселее?
Why, it must be confessed- mirth, youth and laughter have vanished forever out of human life, and it is scarcely possible that they will ever return. Ведь надо сознаться: веселье, молодость и смех навсегда исчезли из человеческой жизни, да и вряд ли когда-нибудь вернутся.
One must regard people with more patience, it seems to me. Мне кажется, что нужно относиться к людям терпеливее.
Who knows, perhaps for all those sitting here, below, the present evening is a rest, a holiday?" Почем знать, может быть для всех, сидящих тут, внизу, сегодняшний вечер - отдых, праздник?
"The speech for the defense," put in Chaplinsky in his calm manner. - Защитительная речь, - вставил со своей спокойной манерой Чаплинский.
But Rovinskaya quickly turned around to the men, and her long emerald eyes narrowed. Но Ровинская быстро обернулась к мужчинам, и ее длинные изумрудные глаза сузились.
And this with her served as a sign of wrath, from which even crowned personages committed follies at times. А это у нее служило признаком гнева, от которого иногда делали глупости и коронованные особы.
However, she immediately restrained herself and continued languidly: Впрочем, она тотчас же сдержалась и продолжала вяло:
"I don't understand what you are talking about. -Я не понимаю, о чем вы говорите.
I don't understand even what we came here for. Я не понимаю даже, для чего мы сюда приехали.
For there are no longer any spectacles in the world. Ведь зрелищ теперь совсем нет на свете.
Now I, for instance, have seen bull-fights in Seville, Madrid and Marseilles- an exhibition which does not evoke anything save loathing. Вот я, например, видала бои быков в Севилье, Мадриде и Марсели - представление, которое, кроме отвращения, ничего не вызывает.
I have also seen boxing and wrestling nastiness and brutality. Видала и бокс и борьбу - гадость и грубость.
I also happened to participate in a tiger hunt, at which I sat under a baldachin on the back of a big, wise white elephant... in a word, you all know this well yourselves. Пришлось мне также участвовать на охоте на тигра, причем я сидела под балдахином на спине большого умного белого слона... словом, вы это хорошо сами знаете.
And out of all my great, chequered, noisy life, from which I have grown old ... " И от всей моей большой, пестрой, шумной жизни, от которой я состарилась...
"Oh, what are you saying, Ellena Victorovna!" said Chaplinsky with a tender reproach. - О, что вы, Елена Викторовна! - сказал с ласковым упреком Чаплинский.
"Abandon compliments, Volodya! - Бросьте, Володя, комплименты!
I know myself that I'm still young and beautiful of body, but, really, it seems to me at times that I am ninety. Я сама знаю, что еще молода и прекрасна телом, но, право, иногда мне кажется, что мне девяносто лет.
So worn out has my soul become. Так износилась душа.
I continue. Я продолжаю.
I say, that during all my life only three strong impressions have sunk into my soul. Я говорю, что за всю мою жизнь только три сильных впечатления врезались в мою душу.
The first, while still a girl, when I saw a cat stealing upon a cock-sparrow, and I with horror and with interest watched its movements and the vigilant gaze of the bird. Первое - это когда я еще девочкой видела, как кошка кралась за воробьем, и я с ужасом и с интересом следила за ее движениями и за зорким взглядом птицы.
Up to this time I don't know myself which I sympathized with more: the skill of the cat or the slipperiness of the sparrow. До сих пор я и сама не знаю, чему я сочувствовала более: ловкости ли кошки, или увертливости воробья.
The cock-sparrow proved the quicker. Воробей оказался проворнее.
In a moment he flew up on a tree and began from there to pour down upon the cat such sparrow swearing that I would have turned red for shame if I had understood even one word. Он мгновенно взлетел на дерево и начал оттуда осыпать кошку такой воробьиной бранью, что я покраснела бы от стыда, если бы поняла хоть одно слово.
While the cat, as though it had been wronged, stuck up its tail like a chimney and tried to pretend to itself that nothing out of the way had taken place. А кошка обиженно подняла хвост трубою и старалась сама перед собою делать вид, что ничего особенного не произошло.
Another time I had to sing in an opera a duet with a certain great artist... " В другой раз мне пришлось петь в опере дуэт с одним великим артистом...
"With whom?" asked the baroness quickly. - С кем? - спросила быстро баронесса.
"Isn't it all the same? - Не все ли равно?
Of what need names? К чему имена?
And so, when he and I were singing, I felt all of me in the sway of genius. И вот, когда мы с ним пели, я вся чувствовала себя во власти гения.
How wonderfully, into what a marvelous harmony, did our voices blend! Как чудесно, в какую дивную гармонию слились наши голоса!
Ah! Ах!
It is impossible to describe this impression. Невозможно передать этого впечатления.
Probably, it happens but once in a lifetime. Вероятно, это бывает только раз в жизни.
According to the r?le, I had to weep, and I wept with sincere, genuine tears. Мне по роли нужно было плакать, и я плакала искренними, настоящими слезами.
And when, after the curtain, he walked up to me and patted my hair with his big warm hand and with his enchanting, radiant smile said, 'Splendid! for the first time in my life have I sung so'... and so I- and I am a very proud being- I kissed his hand. И когда после занавеса он подошел ко мне и погладил меня своей большой горячей рукой по волосам и со своей обворожительно-светлой улыбкой сказал: "Прекрасно! Первый раз в жизни я так пел"... и вот я, - а я очень гордый человек,я поцеловала у него руку.
And the tears were still standing in my eyes ... " А у меня еще стояли слезы в глазах...
"And the third?" asked the baroness, and her eyes lit up with the evil sparks of jealousy. - А третье? - спросила баронесса, и глаза ее зажглись злыми искрами ревности.
"Ah, the third," answered the artiste sadly, "the third is as simple as simple can be. - Ах, третье, - ответила грустно артистка, - третье проще простого.
During the last season I lived at Nice, and so I saw Carmen on the open stage at Frejus with the anticipation of Cecile Ketten, who is now," the artiste earnestly made the sign of the cross, "dead- I don't really know, fortunately or unfortunately for herself?" В прошлогоднем сезоне я жила в Ницце и вот видела на открытой сцене, во Фрежюссе, "Кармен" с участием Сесиль Кеттен, которая теперь, - артистка искренно перекрестилась, -умерла... не знаю, право, к счастью или к несчастью для себя?
Suddenly, in a moment, her magnificent eyes filled with tears and began to shine with a magic green light, such as the evening star gives forth, on warm summer twilights. Вдруг, мгновенно, ее прелестные глаза наполнились слезами и засияли таким волшебным зеленым светом, каким сияет летними теплыми сумерками вечерняя звезда.
She turned her face around to the stage, and for some time her long, nervous fingers convulsively squeezed the upholstery of the barrier of the box. Она обернула лицо к сцене, и некоторое время ее длинные нервные пальцы судорожно сжимали обивку барьера ложи.
But when she again turned around to her friends, her eyes were already dry, and the enigmatic, vicious and wilful lips were resplendent with an unconstrained smile. Но когда она опять обернулась к своим друзьям, то глаза уже были сухи и на загадочных, порочных и властных губах блестела непринужденная улыбка.
Then Ryazanov asked her politely, in a tender but purposely calm tone: Тогда Рязанов спросил ее вежливо, нежным, но умышленно спокойным тоном:
"But then, Ellena Victorovna, your tremendous fame, admirers, the roar of the mob ... finally, that delight which you afford to your spectators. - Но ведь, Елена Викторовна, ваша громадная слава, поклонники, рев толпы, цветы, роскошь... Наконец тот восторг, который вы доставляете своим зрителям.
Is it possible that even this does not titillate your nerves?" Неужели даже это не щекочет ваших нервов?
"No, Ryazanov," she answered in a tired voice. "You know no less than myself what this is worth. - Нет, Рязанов, - ответила она усталым голосом, -вы сами не хуже меня знаете, чего это стоит.
A brazen interviewer, who needs passes for his friends, and, by the way, twenty-five roubles in an envelope. Наглый интервьюер, которому нужны контрамарки для его знакомых, а кстати, и двадцать пять рублей в конверте.
High school boys and girls, students and young ladies attending courses, who beg you for autographed photographs. Гимназисты, гимназистки, студенты и курсистки, которые выпрашивают у вас карточки с надписями.
Some old blockhead with a general's rank, who hums loudly with me during my aria. Какой-нибудь старый болван в генеральском чине, который громко мне подпевает во время моей арии.
The eternal whisper behind you, when you pass by: 'there she is, that same famous one!' Вечный шепот сзади тебя, когда ты проходишь: "Вот она, та самая, знаменитая!"
Anonymous letters, the brazenness of back-stage habitues ... why, you can't enumerate everything! Анонимные письма, наглость закулисных завсегдатаев... да всего и не перечислишь!
But surely, you yourself are often beset by female psychopathics of the court-room?" Ведь, наверное, вас самого часто осаждают судебные психопатки?
"Yes," said Ryazanov decisively. - Да, - сказал твердо Рязанов.
"That's all there is to it. - Вот и все.
But add to that the most terrible thing, that every time I have come to feel a genuine inspiration, I tormentingly feel on the spot the consciousness that I'm pretending and grimacing before people ... And the fear of the success of your rival? А прибавьте к этому самое ужасное, то, что каждый раз, почувствовав настоящее вдохновение, я тут же мучительно ощущаю сознание, что я притворяюсь и кривляюсь перед людьми... А боязнь успеха соперницы?
And the eternal dread of losing your voice, of straining it or catching a cold? А вечный страх потерять голос, сорвать его или простудиться?
The eternal tormenting bother of throat bandages? Вечная мучительная возня с горловыми связками?
No, really, it is heavy to bear renown on one's shoulders." Нет, право, тяжело нести на своих плечах известность.
"But the artistic fame?" retorted the lawyer. "The might of genius! - Но артистическая слава?- возразил адвокат.Власть гения!
This, verily, is a true moral might, which is above the might of any king on earth!" Это ведь истинная моральная власть, которая выше любой королевской власти на свете!
"Yes, yes, of course you're right, my dear. - Да, да, конечно, вы правы, мой дорогой.
But fame, celebrity, are sweet only at a distance, when you only dream about them. Но слава, знаменитость сладки лишь издали, когда о них только мечтаешь.
But when you have attained them you feel only their thorns. Но когда их достиг - то чувствуешь одни их шипы.
But then, with what anguish you feel every dram of their decrease. И зато как мучительно ощущаешь каждый золотник их убыли.
And I have forgotten to say something else. И еще я забыла сказать.
Why, we artists undergo a sentence at hard labour. Ведь мы, артисты, несем каторжный труд.
In the morning, exercises; in the daytime, rehearsals; and then there's scarcely time for dinner and you're due for the performance. Утром упражнения, днем репетиция, а там едва хватит времени на обед- и пора на спектакль.
An hour or so for reading or such diversion as you and I are having now, may be snatched only by a miracle. Чудом урвешь часок, чтобы почитать или развлечься вот, как мы с вами.
And even so... the diversion is altogether of the mediocre... " Да и то... развлечение совсем из средних...
She negligently and wearily made a slight gesture with the fingers of the hand lying on the barrier. Она небрежно и утомленно слегка махнула пальцами руки, лежавшей на барьере.
Volodya Chaplinsky, agitated by this conversation, suddenly asked: Володя Чаплинский, взволнованный этим разговором, вдруг спросил:
"Yes, but tell me, Ellena Victorovna, what would you want to distract your imagination and ennui?" - Ну, а скажите, Елена Викторовна, чего бы вы хотели, что бы развлекло ваше воображение и скуку?
She looked at him with her enigmatic eyes and answered quietly, even a trifle shyly, it seemed: Она посмотрела на него своими загадочными глазами и тихо, как будто даже немножко застенчиво, ответила:
"Formerly, people lived more gaily and did not know prejudices of any sort. - В прежнее время люди жили веселее и не знали никаких предрассудков.
Well, it seems to me that then I would have been in my place and would have lived with a full life. Вот тогда, мне кажется, я была бы на месте и жила бы полной жизнью.
O, ancient Rome!" О, древний Рим!
No one understood her, save Ryazanov, who, without looking at her, slowly pronounced in his velvety voice, like that of an actor, the classical, universally familiar, Latin phrase: Никто ее не понял, кроме Рязанова, который, не глядя на нее, медленно произнес своим бархатным актерским голосом классическую, всем известную латинскую фразу:
"Ave, Caesar, morituri te salutant!" - Ave, Caesar, morituri te salutant! [5 - Да здравствует Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!]
"Precisely! - Именно!
I love you very much, Ryazanov, because you are a clever child. Я вас очень люблю, Рязанов, за то, что вы умница.
You will always catch a thought in its flight; although, I must say, that this isn't an especially high property of the mind. Вы всегда схватите мысль на лету, хотя должна сказать, что это не особенно высокое свойство ума.
And really, two beings come together, the friends of yesterday, who had conversed with each other and eaten at the same table, and this day one of them must perish. И в самом деле, сходятся два человека, вчерашние друзья, собеседники, застольники, и сегодня один из них должен погибнуть.
You understand depart from life forever. Понимаете, уйти из жизни навсегда.
But they have neither malice nor fear. Но у них нет ни злобы, ни страха.
There is the most real, magnificent spectacle, which I can only picture to myself!" Вот настоящее прекрасное зрелище, которое я только могу себе представить!
"How much cruelty there is in you," said the baroness meditatively. - Сколько в тебе жестокости, - сказала раздумчиво баронесса.
"Well, nothing can be done about it now! - Да, уж ничего не поделаешь!
My ancestors were cavaliers and robbers. Мои предки были всадниками и грабителями.
However, shan't we go away now?" Однако, господа, не уехать ли нам?
They all went out of the garden. Они все вышли из сада.
Volodya Chaplinsky ordered his automobile called. Володя Чаплинский велел крикнуть свой автомобиль.
Ellena Victorovna was leaning upon his arm. Елена Викторовна опиралась на его руку.
And suddenly she asked: И вдруг она спросила:
"Tell me, Volodya, where do you usually go when you take leave of so-called decent women?" - Скажите, Володя, куда вы обыкновенно ездите, когда прощаетесь с так называемыми порядочными женщинами?
Volodya hemmed and hawed. Володя замялся.
However, he knew positively that he could not lie to Rovinskaya. Однако он знал твердо, что лгать Ровинской нельзя.
"M-m-m ... I'm afraid of offending your hearing. - М-м-м... Я боюсь оскорбить ваш слух.
To the Tzigani, for instance ... to night cabarets ... " М-м-м... К цыганам, например... в ночные кабаре...
"And somewhere else? Worse?" - А еще что-нибудь? похуже?
"Really, you put me in an awkward position. - Право, вы ставите меня в неловкое положение.
From the time that I've become so madly in love with you ... " С тех пор как я в вас так безумно влюблен...
"Leave out the romancingl" - Оставьте романтику!
"Well, how shall I say it?" murmured Volodya, feeling that he was turning red, not only in the face, but with his body, his back. "Well, of course, to the women. -Ну, как сказать... пролепетал Володя, почувствовав, что он краснеет не только лицом, но телом, спиной, - ну, конечно, к женщинам.
Now, of course, this does not occur with me personally ... " Теперь со мною лично этого, конечно, не бывает...
Rovinskaya maliciously pressed Chaplinsky's elbow to her side. Ровинская злобно прижала к себе локоть Чаплинского.
"To a brothel?" - В публичный дом?
Volodya did not answer anything. Володя ничего не ответил.
Then she said: Тогда она сказала:
"And so, you'll carry us at once over there in the automobile and acquaint us with this existence, which is foreign to me. - Итак, вот сейчас вы нас туда свезете на автомобиле и познакомите нас с этим бытом, который для меня чужд.
But remember, that I rely upon your protection." Но помните, что я полагаюсь на ваше покровительство.
The remaining two agreed to this, unwillingly, in all probability; but there was no possibility of opposing Ellena Victorovna. Остальные двое согласились на это, вероятно, неохотно, но Елене Викторовне сопротивляться не было никакой возможности.
She always did everything that she wanted to. Она всегда делала все, что хотела.
And then they had all heard and knew that in Petersburg carousing worldly ladies, and even girls, permit themselves, out of a modish snobbism, pranks far worse than the one which Rovinskaya had proposed. И потом все они слышали и знали, что в Петербурге светские кутящие дамы и даже девушки позволяют себе из модного снобизма выходки куда похуже той, какую предложила Ровинская.
Chapter 7 VII
On the way to Yamskaya Street Rovinskaya said to Chaplinsky: По дороге на Ямскую улицу Ровинская сказала Володе:
"You'll bring me at first into the most luxurious place, then into a medium one, and then into the filthiest." - Вы меня повезете сначала в самое роскошное учреждение, потом в среднее, а потом в самое грязное.
"My dear Ellena Victorovna," warmly retorted Chaplinsky, "I'm ready to do everything for you. - Дорогая Елена Викторовна, - горячо возразил Чаплинский, - я для вас готов все сделать.
It is without false boasting when I say that I would give my life away at your order, ruin my career and position at a mere sign of yours ... But I dare not bring you to these houses. Говорю без ложного хвастовства, что отдам свою жизнь по вашему приказанию, разрушу свою карьеру и положение по вашему одному знаку... Но я не рискую вас везти в эти дома.
Russian manners are coarse, and often simply inhuman manners. Русские нравы грубые, а то и просто бесчеловечные нравы.
I'm afraid that you will be insulted by some pungent, unseemly word, or that a chance visitor will play some senseless prank before you ... " Я боюсь, что вас оскорбят резким, непристойным словом или случайный посетитель сделает при вас какую-нибудь нелепую выходку...
"Ah, my God," impatiently interrupted Rovinskaya; "when I was singing in London, there were many at that time paying court to me, and I did not hesitate to go and see the filthiest dens of Whitechapel in a choice company. - Ах, боже мой, - нетерпеливо прервала Ровинская,когда я пела в Лондоне, то в это время за мной многие ухаживали, и я не постеснялась в избранной компании поехать смотреть самые грязные притоны Уайтчепля.
I will say, that I was treated there very carefully and anticipatingly. Скажу, что ко мне там относились очень бережно и предупредительно.
I will also say, that there were with me at that time two English aristocrats; lords, both sportsmen, both people unusually strong physically and morally, who, of course, would never have allowed a woman to be offended. Скажу также, что со мной были в это время двое английских аристократов, лорды, оба спортсмены, оба люди не обыкновенно сильные физически и морально, которые, конечно, никогда не позволили бы обидеть женщину.
However, perhaps you, Volodya, are of the race of cowards?" Впрочем, может быть, вы, Володя, из породы трусов?..
Chaplinsky flared up: Чаплинский вспыхнул:
"Oh, no, no, Ellena Victorovna. - О нет, нет, Елена Викторовна.
I forewarned you only out of love for you. Я вас предупреждал только из любви к вам.
But if you command, then I'm ready to go where you will. Но если вы прикажете, то я готов идти, куда хотите.
Not only on this dubious undertaking, but even very death itself." Не только в это сомнительное предприятие, но хоть и на самую смерть.
By this time they had already driven up to the most luxurious establishment in the Yamkas- Treppel's. В это время они уже подъехали к самому роскошному заведению на Ямках - к Треппелю.
Ryazanov the lawyer said, smiling with his usual ironic smile: Адвокат Рязанов сказал, улыбаясь своей обычной иронической улыбкой:
"And so, the inspection of the menagerie begins." - Итак, начинается обозрение зверинца.
They were led into a cabinet with crimson wall paper, and on the wall paper was repeated, in the "empire" style, a golden design in the form of small laurel wreaths. Их провели в кабинет с малиновыми обоями, а на обоях повторялся, в стиле "ампир", золотой рисунок в виде мелких лавровых венков.
And at once Rovinskaya recognized, with the keen memory of an artiste, that exactly the same paper had also been in that cabinet in which they had just been sitting. И сразу Ровинская узнала своей зоркой артистической памятью, что совершенно такие же обои были и в том кабинете, где они все четверо только что сидели.
Four German women from the Baltic provinces came out. Вышли четыре остзейские немки.
All of them stout, full-breasted, blonde, powdered, very important and respectful. Все толстые, полногрудые блондинки, напудренные, очень важные и почтительные.
The conversation did not catch on at first. Разговор сначала не завязывался.
The girls sat immovable, like carvings of stone, in order to pretend with all their might that they were respectable ladies. Девушки сидели неподвижно, точно каменные изваяния, чтобы изо всех сил притвориться приличными дамами.
Even the champagne, which Ryazanov called for, did not improve the mood. Даже шампанское, которое потребовал Рязанов, не улучшило настроения.
Rovinskaya was the first to come to the aid of the party. Turning to the stoutest, fairest German of all, who resembled a loaf, she asked politely in German: Ровинская первая пришла на помощь обществу, обратившись к самой толстой, самой белокурой, похожей на булку, немке. Она спросила вежливо по-немецки:
"Tell me, where were you born? - Скажите, - откуда вы родом?
Germany, in all probability?" Вероятно, из Германии?
"No, gnadige Frau, I am from Riga." - Нет, gnadige Frau[6 - Сударыня (нем.)], я из Риги.
"What compels you to serve here, then? - Что же вас заставляет здесь служить?
Not poverty, I hope?" Надеюсь, - не нужда?
"Of course not, gnadige Frau. - Конечно, нет, gnadige Frau.
But, you understand, my bridegroom, Hans, works as a kellner in a restaurant-automat, and we are too poor to be married now. Но, понимаете, мой жених Ганс служит кельнером в ресторане-автомате, и мы слишком бедны для того, чтобы теперь жениться.
I bring my savings to a bank, and he does the same. Я отношу мои сбережения в банк, и он делает то же самое.
When we have saved the ten thousand roubles we need, we will open our own beer-hall, and, if God will bless us, then we shall allow ourselves the luxury of having children. Когда мы накопим необходимые нам десять тысяч рублей, то мы откроем свою собственную пивную, и, если бог благословит, тогда мы позволим себе роскошь иметь детей.
Two children. Двоих детей.
A boy and a girl." Мальчика и девочку.
"But, listen to me, mein Fr?ulein!" Rovinskaya was amazed. "You are young, handsome, know two languages ... " - Но послушайте же, meine Fraulein[7 - Девушка (нем.)], - удивилась Ровинская. - Вы молоды, красивы, знаете два языка...
"Three, madam," proudly put in the German. "I know Esthonian as well. - Три, мадам, - гордо вставила немка. - Я знаю еще и эстонский.
I finished the municipal school and three classes of high school." Я окончила городское училище и три класса гимназии.
"Well, then, you see, you see ... " Rovinskaya became heated. "With such an education you could always find a place with everything found, and about thirty roubles. -Ну вот, видите, видите...- загорячилась Ровинская. - С таким образованием вы всегда могли бы найти место на всем готовом рублей на тридцать.
Well, in the capacity of a housekeeper, bonne, senior clerk in a good store, a cashier, let's say ... And if your future bridegroom ... Fritz ... " Ну, скажем, в качестве экономки, бонны, старшей приказчицы в хорошем магазине, кассирши... И если ваш будущий жених... Фриц...
"Hans, madam ... " - Ганс, мадам...
"If Hans proved to be an industrious and thrifty man, then it would not be at all hard for you to get up on your feet altogether, after three or four years. - Если Ганс оказался бы трудолюбивым и бережливым человеком, то вам совсем нетрудно было бы через три-четыре года стать совершенно на ноги.
What do you think?" Как вы думаете?
"Ah, madam, you are a little mistaken. - Ах, мадам, вы немного ошибаетесь.
You have overlooked that, in the very best of positions, I, even denying myself in everything, will not be able to put aside more than fifteen, twenty roubles a month; whereas here, with a prudent economy, I gain up to a hundred roubles and at once carry them away with a book into the savings bank. Вы упустили из виду то, что на самом лучшем месте я, даже отказывая себе во всем, не сумею отложить в месяц более пятнадцати-двадцати рублей, а здесь, при благоразумной экономии, я выгадываю до ста рублей и сейчас же отношу их в сберегательную кассу на книжку.
And besides that, just imagine, gnadige Frau, what a humiliating position to be the servant in a house! А кроме того, вообразите себе, gnadige Frau, какое унизительное положение быть в доме прислугой!
Always to depend on the caprice or the disposition of the spirits of the masters! Всегда зависеть от каприза или расположения духа хозяев!
And the master always pesters you with foolishness. И хозяин всегда пристает с глупостями.
Pfui! .. Пфуй!..
And the mistress is jealous, picks, and scolds." А хозяйка ревнует, придирается и бранится.
"No ... I don't understand ... " meditatively drawled Rovinskaya, without looking the German in the eyes, but casting hers on the floor. "I've heard a great deal of your life here, in these ... what do you call them? .. these houses. -Нет... не понимаю...- задумчиво протянула Ровинская, не глядя немке в лицо, а потупив глаза в пол. - Я много слышала о вашей жизни здесь, в этих... как это называется?.. в домах.
They say it is something horrible. Рассказывают что-то ужасное.
That you're forced to love the most repulsive, old and hideous men, that you are plucked and exploited in the most cruel manner ... " Что вас принуждают любить самых отвратительных, старых и уродливых мужчин, что вас обирают и эксплуатируют самым жестоким образом...
"Oh, never, madam ... Each one of us has an account book, wherein is written accurately the income and expense. - О, никогда, мадам... У нас, у каждой, есть своя расчетная книжка, где вписывается аккуратно мой доход и расход.
During last month I earned a little more than five hundred roubles. За прошлый месяц я заработала немного больше пятисот рублей.
As always, two-thirds went to the proprietress for board, quarters, fuel, light, linen ... There remains to me more than a hundred and fifty, it is not so? Как всегда, хозяйке две трети за стол, квартиру, отопление, освещение, белье... Мне остается больше чем сто пятьдесят, не так ли?
Fifty I spent on costumes and all sorts of trifles. Пятьдесят я трачу на костюмы и на всякие мелочи.
A hundred I save. Сто сберегаю...
What exploitation is it, then, madam, I ask you? Какая же это эксплуатация, мадам, я вас спрашиваю?
And if I do not like a man at all- true, there are some who are exceedingly nasty- I can always say I am sick, and instead of me will go one of the newest girls ... " А если мужчина мне совсем не нравится, - правда, бывают чересчур уж гадкие, - я всегда могу сказаться больной, и вместо меня пойдет какая-нибудь из новеньких...
"But then ... pardon me, I do not know your name ... " - Но, ведь... простите, я не знаю вашего имени...
"Elsa." - Эльза.
"They say, that you're treated very roughly ... beaten at times ... compelled to do that which you don't want to and which is repulsive to you?" - Говорят, Эльза, что с вами обращаются очень грубо... иногда бьют... принуждают к тому, чего вы не хотите и что вам противно?
"Never, madam!" dropped Elsa haughtily. "We all live here as a friendly family of our own. - Никогда, мадам! - высокомерно уронила Эльза.Мы все здесь живем своей дружной семьей.
We are all natives of the same land or relatives, and God grant that many should live so in their own families as we live here. Все мы землячки или родственницы, и дай бог, чтобы многим так жилось в родных фамилиях, как нам здесь.
True, on Yamskaya Street there happen various scandals and fights and misunderstandings. Правда, на Ямской улице бывают разные скандалы, и драки, и недоразумения.
But that's there... in these... in the rouble establishments. Но это там... в этих... в рублевых заведениях.
The Russian girls drink a lot and always have one lover. Русские девушки много пьют и всегда имеют одного любовника.
And they do not think at all of their future." И они совсем не думают о своем будущем.
"You are prudent, Elsa," said Rovinskaya in an oppressed tone. "All this is well. - Вы благоразумны, Эльза, - сказала тяжелым тоном Ровинская. - Все это хорошо.
But, what of the chance disease? Ну, а случайная болезнь?
Infection? Зараза?
Why, that is death? Ведь это смерть!
And how can you guess?" А как угадать?
"And again- no, madam. - И опять - нет, мадам.
I won't let a man into my bed before I make a detailed medical inspection of him ... I am guaranteed, at the least, against seventy-five per cent." Я не пущу к себе в кровать мужчину, прежде чем не сделаю ему подробный медицинский осмотр... Я гарантирована по крайней мере на семьдесят пять процентов.
"The devil!" suddenly exclaimed Rovinskaya with heat and hit the table with her fist. "But, then, what of your Albert... " -Черт!- вдруг горячо воскликнула Ровинская и стукнула кулаком по столу. - Но ведь ваш Альберт...
"Hans," the German corrected her meekly. - Ганс... - кротко поправила немка.
"Pardon me... Your Hans surely does not rejoice greatly over the fact that you are living here, and that you betray him every day?" -Простите... Ваш Ганс, наверно, не очень радуется тому, что вы живете здесь и что вы каждый день изменяете ему?
Elsa looked at her with sincere, lively amazement. Эльза поглядела на нее с искренним, живым изумлением.
"But gnadige Frau ... I have never yet betrayed him! - Но, gnadige Frau... Я никогда и не изменяла ему!
It is other lost wenches, especially Russian, who have lovers for themselves, on whom they spend their hard-earned money. Это другие погибшие девчонки, особенно русские, имеют себе любовников, на которых они тратят свои тяжелые деньги.
But that I should ever let myself go as far as that? Но чтобы я когда-нибудь допустила себя до этого?
Pfui!" Пфуй!
"A greater fall I have not imagined!" said Rovinskaya loudly and with aversion, getting up. "Pay gentlemen, and let's go on from here." - Большего падения я не воображала! - сказала брезгливо и громко Ровинская, вставая. -Заплатите, господа, и пойдем отсюда дальше.
When they had gone out into the street, Volodya took her arm and said in an imploring voice: Когда они вышли на улицу, Володя взял ее под руку и сказал умоляющим голосом:
"For God's sake, isn't one experiment enough for you?" - Ради бога, не довольно ли вам одного опыта?
"Oh, what vulgarity! - О, какая пошлость!
What vulgarity!" Какая пошлость!
"That's why I'm saying, let's drop this experiment." - Вот я поэтому и говорю, бросим этот опыт.
"No, in any case I am going through with it to the finish. - Нет, во всяком случае, я иду до конца.
Show me something simpler, more of the medium." Покажите мне что-нибудь среднее, попроще.
Volodya Chaplinsky, who was all the time in a torment over Ellena Victorovna, offered the most likely thing- to drop into the establishment of Anna Markovna, which was only ten steps away. Володя Чаплинский, который все время мучился за Елену Викторовну, предложил самое подходящее - зайти в заведение Анны Марковны, до которого всего десять шагов.
But it was just here that strong impressions awaited them. Но тут-то их и ждали сильные впечатления.
Simeon did not want to let them in, and only several gold pieces, which Ryazanov gave him, softened him. Сначала Симеон не хотел их впускать, и лишь несколько рублей, которые дал ему Рязанов, смягчили его.
They took up a cabinet, almost the same as at Treppel's, only somewhat shabbier and more faded. Они заняли кабинет, почти такой же, как у Треппеля, только немножко более ободранный и полинялый.
At the command of Emma Edwardovna, the girls were herded into the cabinet. По приказанию Эммы Эдуардовны согнали в кабинет девиц.
But it was the same as letting a goat into a truck-garden or mixing soda and acid. Но это было то же самое, что смешать соду и кислоту.
The main mistake, however, was that they let Jennka in there as well- wrathful, irritated, with impudent fires in her eyes. А главной ошибкой было то, что пустили туда и Женьку - злую, раздраженную, с дерзкими огнями в глазах.
The modest, quiet Tamara was the last to walk in, with her shy and depraved smile of a Monna Lisa. Последней вошла скромная, тихая Тамара со своей застенчивой и развратной улыбкой Монны-Лизы.
In the end, almost the entire personnel of the establishment gathered in the cabinet. В кабинете собрался в конце концов почти весь состав заведения.
Rovinskaya no longer risked asking "How did you come to this life?" Ровинская уже не рисковала спрашивать - "как дошла ты до жизни такой?"
But it must be said, that the inmates of the house met her with an outward hospitality. Но надо сказать, что обитательницы дома встретили ее с внешним гостеприимством.
Ellena Victorovna asked them to sing their usual canonical songs, and they willingly sang: Елена Викторовна попросила спеть их обычные канонные песни, и они охотно спели:
Monday now is come again, They're supposed to get me out; Doctor Krassov won't let me out, Well, the devil take him then. Понедельник наступает, □ □ Мне на выписку идти, □□Доктор Красов не пускает, □□Ну, так черт его дери.
And further: И дальше:
Poor little, poor little, poor little me, The public house is closed, My head's aching me... Бедная, бедная, бедная я - □ □Казенка закрыта, □ □Болит голова...
The love of a loafer Is spice, is spice; But the prostitute Is as cold as ice. Любовь шармача □□Горяча, горяча, □□А проститутка, □□Как лед, холодна...
Ha-ha-ha! Ха-ха-ха.
They came together Matched as well as might be, She is a prostitute, A pickpocket he. Сошлися они □□На подбор, на подбор: □ □Она -проститутка, □□Он - карманный вор...
Ha-ha-ha! Ха-ха-ха!
Now morning has come, He is planning a theft; While she lies in her bed And laughs like she's daft. Вот утро приходит, □□Он о краже хлопочет, □ □Она же на кровати □□Лежит и хохочет...
Ha-ha-ha! Ха-ха-ха!
Comes morning, the laddie Is led to the pen; But for the prostitute His pals await then. Наутро мальчишку □□В сыскную ведут, □□Ее ж, проститутку, □□Товарищи ждут...
Ha-ha-ha! ... [12] Xa-xa-xa!
And still further a convict song: И еще дальше арестантскую:
I'm a ruined laddie, Ruined for alway; While year after year The days go away. Погиб я, мальчишка □□Погиб навсегда, □□А годы за годами □□Проходят лета.
And also: И еще:
Don't you cry, my Mary, You'll belong to me; When I've served the army I will marry thee. Не плачь ты, Маруся, □ □Будешь ты моя, □ □Как отбуду призыв, □□Женюсь на тебя.
But here suddenly, to the general amazement, the stout Kitty, usually taciturn, burst into laughter. Но тут вдруг, к общему удивлению, расхохоталась толстая, обычно молчаливая Катька.
She was a native of Odessa. Она была родом из Одессы.
"Let me sing one song, too. - Позвольте и мне спеть одну песню.
It's sung by thieves and badger queens in the drink shops on our Moldavanka and Peresip." Ее поют у нас на Молдаванке и на Пересыпи воры и хипесницы в трактирах.
And in a horrible bass, in a rusty and unyielding voice, she began to sing, making the most incongruous gestures, but, evidently, imitating some cabaret cantatrice of the third calibre that she had sometime seen: И ужасным басом, заржавленным и неподатливым голосом она запела, делая самые нелепые жесты, но, очевидно, подражая когда-то виденной ею шансонетной певице третьего разбора:
"Ah, I'll go to Dukovka, Sit down at the table, Now I throw my hat off, Toss it under table. Ах, пойдю я к "дюковку", □ □Сядю я за стол, □ □Сбрасиваю шлипу, □ □Кидаю под стол.
Then I athk my dearie, 'What will you drink, sweet?' Спрасиваю милую, □□Что ты будишь пить?
But all the answer that she makes: 'My head aches fit to split.' А она мне отвечать: □□Голова болить.
'I ain't a-athking you What your ache may be, But I am a-athking you What your drink may be: Я тебе не спрасюю, □□Что в тебе болить, □□А я тебе спрасюю, □□Что ты будешь пить?
Will it be beer, or for wine shall I call, Or for violet wine, or nothing else at all?'" Или же пиво, или же вино, □ □Или же фиалку, или ничего?
And all would have turned out well, if suddenly Little White Manka, in only her chemise and in white lace drawers, had not burst into the cabinet. И все обошлось бы хорошо, если бы вдруг не ворвалась в кабинет Манька Беленькая в одной нижней рубашке и в белых кружевных штанишках.
Some merchant, who the night before had arranged a paradisaical night, was carousing with her, and the ill-fated Benedictine, which always acted upon the girl with the rapidity of dynamite, had brought her into the usual quarrelsome condition. С нею кутил какой-то купец, который накануне устраивал райскую ночь, и злосчастный бенедиктин, который на Девушку всегда действовал с быстротою динамита, привел ее в обычное скандальное состояние.
She was no longer Она уже не была больше
"Little Manka" and "Манька Маленькая" и не
"Little White Manka," but she was "Манька Беленькая", а была
"Manka the Scandaliste." "Манька Скандалистка".
Having run into the cabinet, she suddenly, from unexpectedness, fell down on the floor, and, lying on her back, burst into such sincere laughter that all the rest burst out laughing as well. Вбежав в кабинет, она сразу от неожиданности упала на пол и, лежа на спине, расхохоталась так искренно, что и все остальные расхохотались.
Yes. Да.
But this laughter was not prolonged... Manka suddenly sat up on the floor and began to shout: Но смех этот был недолог... Манька вдруг уселась на полу и закричала:
"Hurrah! new wenches have joined our place!" - Ура, к нам новые девки поступили!
This was altogether an unexpected thing. Это было совсем уже неожиданностью.
The baroness did a still greater tactlessness. Еще большую бестактность сделала баронесса.
She said: Она сказала:
"I am a patroness of a convent for fallen girls, and therefore, as a part of my duty, I must gather information about you." - Я - патронесса монастыря для падших девушек, и поэтому я, по долгу моей службы, должна собирать сведения о вас.
But here Jennka instantly flared up: Но тут мгновенно вспыхнула Женька:
"Get out of here right away, you old fool! - Сейчас же убирайся отсюда, старая дура!
You rag! Ветошка!
You floor mop! .. Половая тряпка!..
Your Magdalene asylums- they're worse than a prison. Ваши приюты Магдалины-это хуже, чем тюрьма.
Your secretaries use us, like dogs carrion. Ваши секретари пользуются нами, как собаки падалью.
Your fathers, husbands, and brothers come to us, and we infect them with all sorts of diseases ... Purposely Ваши отцы, мужья и братья приходят к нам, и мы заражаем их всякими болезнями... Нарочно!..
And they in their turn infect you. А они в свою очередь заражают вас.
Your female superintendents live with the drivers, janitors and policemen, while we are put in a cell if we happen to laugh or joke a little among ourselves. Ваши надзирательницы живут с кучерами, дворниками и городовыми, а нас сажают в карцер за то, что мы рассмеемся или пошутим между собою.
And so, if you've come here as to a theatre, then you must hear the truth out, straight to your face." И вот, если вы приехали сюда, как в театр, то вы должны выслушать правду прямо в лицо.
But Tamara calmly stopped her: Но Тамара спокойно остановила ее:
"Stop, Jennie, I will tell them myself... Can it be that you really think, baroness, that we are worse than the so-called respectable women? - Перестань, Женя, я сама... Неужели вы и вправду думаете, баронесса, что мы хуже так называемых порядочных женщин?
A man comes to me, pays me two roubles for a visit or five roubles for a night, and I don't in the least conceal this, from any one in the world ... But tell me, baroness, do you possibly know even one married lady with a family who isn't in secret giving herself up either for the sake of passion to a young man, or for the sake of money to an old one? Ко мне приходит человек, платит мне два рубля за визит или пять рублей за ночь, и я этого ничуть не скрываю ни от кого в мире... А скажите, баронесса, неужели вы знаете хоть одну семейную, замужнюю даму, которая не отдавалась бы тайком либо ради страсти -молодому, либо ради денег - старику?
I know very well that fifty percent of you are kept by lovers, while the remaining fifty, of those who are older, keep young lads. Мне прекрасно известно, что пятьдесят процентов из вас состоят на содержании у любовников, а пятьдесят остальных, из тех, которые постарше, содержат молодых мальчишек.
I also know that many- ah, how many!- of you cohabit with your fathers, brothers, and even sons, but these secrets you hide in some sort of a hidden casket. Мне известно также, что многие - ах, как многие! - из вас живут со своими отцами, братьями и даже сыновьями, но вы эти секреты прячете в какой-то потайной сундучок.
And that's all the difference between us. И вот вся разница между нами.
We are fallen, but we don't lie and don't pretend, but you all fall, and lie to boot. Мы - падшие, но мы не лжем и не притворяемся, а вы все падаете и при этом лжете.
Think it over for yourself; now- in whose favour is this difference?" Подумайте теперь сами - в чью пользу эта разница?
"Bravo, Tamarochka, that's the way to serve them!" shouted Manka, without getting up from the floor; dishevelled, fair, curly, resembling at this moment a thirteen-year-old girl. - Браво, Тамарочка, так их! - закричала Манька, не вставая с полу, растрепанная, белокурая, курчавая, похожая сейчас на тринадцатилетнюю девочку.
"Now, now!" urged Jennka as well, flashing with her flaming eyes. - Ну, ну! - подтолкнула и Женька, горя воспламененными глазами.
"Why not, Jennechka? - Отчего же, Женечка!
I'll go further than that. Я пойду и дальше.
Out of us scarcely, scarcely one in a thousand has committed abortion. Из нас едва-едва одна на тысячу делала себе аборт.
But all of you several times over. А вы все по нескольку раз.
What? Что?
Or isn't that the truth? Или это неправда?
And those of you who've done this, did it not out of desperation or cruel poverty, but you simply were afraid of spoiling your figure and beauty- that's your sole capital! И те из вас, которые это делали, делали не ради отчаяния или жестоко" бедности, а вы просто боитесь испортить себе фигуру и красоту - этот ваш единственный капитал.
Or else you've been seeking only beastly carnal pleasure, while pregnancy and feeding interfered with your giving yourself up to it!" Или вы искали лишь скотской похоти, а беременность и кормление мешали вам ей предаваться!
Rovinskaya became confused and uttered in a quick whisper: Ровинская сконфузилась и быстрым шепотом произнесла:
"Fa?tes attention, baronne, que dans sa position cette demoiselle est instruite."[13] - Faites attention, baronne, que dans sa position cette demoiselle est instruite.
"Figurez-vous, que moi, j'ai aussi remarque cet ?trange visage. -Figurez-vous, que moi, j'ai aussi reroarque cet etrange visage.
Comme si je l'ai deja vu ... est-ce en r?ve? ... en demi-d?lire? Ou dans sa petite enfance?"[14] Comme si je l'ai deja vu... est-ce en reve?.. en demidelire? ou dans sa petite enfance?
"Ne vous donnez pas la peine de chercher dans vos souvenirs, baronne," Tamara suddenly interposed insolently. "Je puis de suite vous venir aide. - Ne vous donnez pas la peine de chercher dans vos souvenires, baronne, - вдруг дерзко вмешалась в их разговор Тамара. - Je puis de suite vous venir en aide.
Rappelez-vous seulement Kharkoff, et la chambre d'hotel de Koniakine, l'entrepreneur Solovieitschik, et l? tenor di grazzia ... A ce moment vous n'etiez pas encore m-me la baronne de... [15] However, let's drop the French tongue ... You were a common chorus girl and served together with me." "Mais, dites-moi, au nom de dieu, comment vous trouvez vous ici, Mademoiselle Marguerite."[16] Rappeiez-vous seulement Kharkoffe, et la chambre d'hotel de Koniakine, l'entrepreneur Solovieitschik, et ie tenor di grazzia... A ce moment vous n'etiez pas encore m-me la baronne de[8 - - Обратите внимание, баронесса, в ее положении эта девушка довольно образованная.- Представьте, я тоже заметила это странное лицо. Но где я его видела... Во сне?.. В Бреду? В раннем детстве?-Не трудитесь напрягать вашу память, баронесса... Я сейчас приду вам на помощь? Вспомните только Харьков, гостиницу Конякина, антрепренера Соловейчика и одного лирического тенора... В то время вы еще не были баронессой де... (Перев. с франц. автора)]... Впрочем, бросим французский язык... Вы были простой хористкой и служили со мной вместе. - Mais dites moi, au nom de dieu, comment vous trouvez vous ici, mademoiselle Marguerite? [9 - - Но скажите, ради бога, как вы очутились здесь, мадемуазель Маргарита? (Перев. с франц. автора)]
"Oh, they ask us about that every day. - О, об этом нас ежедневно расспрашивают.
I just up and came to be here ... " Просто взяла и очутилась...
And with an inimitable cynicism she asked: И с непередаваемым цинизмом она спросила:
"I trust you will pay for the time which we have passed with you?" - Надеюсь, вы оплатите время, которые мы провели с вами?
"No, may the devil take you!" suddenly shouted out Little White Manka, quickly getting up from the rug. - Нет, черт вас побрал бы! - вдруг вскрикнула, быстро поднявшись с ковра, Манька Беленькая.
And suddenly, pulling two gold pieces out of her stocking, she flung them upon the table. И вдруг, вытащив из-за чулка два золотых, швырнула их на стол.
"There, you! .. - Нате!..
I'm giving you that for a cab. Это я вам даю на извозчика.
Go away right now, otherwise I'll break up all the mirrors and bottles here... " Уезжайте сейчас же, иначе я разобью здесь все зеркала и бутылки...
Rovinskaya got up and said with sincere, warm tears in her eyes: Ровинская встала и сказала с искренними теплыми слезами на глазах:
"Of course, we'll go away, and the lesson ofMlle. Marguerite will prove of benefit to us. - Конечно, мы уедем, и урок mademoiselle Marguerite пойдет нам в пользу.
Your time will be paid for- take care of it, Volodya. Время ваше будет оплачено - позаботьтесь, Володя.
Still, you sang so much for us, that you must allow me to sing for you as well." Однако вы так много пели для нас, что позвольте и мне спеть для вас.
Rovinskaya went up to the piano, took a few chords, and suddenly began to sing the splendid ballad of Dargomyzhsky: Ровинская подошла к пианино, взяла несколько аккордов и вдруг запела прелестный романс Даргомыжского:
"We parted then with pride- Neither with sighs nor words Proffered I thee reproach of jealousy ... Расстались гордо мы, ни вздохом, ни словами □ □Упрека ревности тебе не подала...
We went apart for aye, Yet only if with thee I might but chance to meet! .. Мы разошлись навек, но если бы с тобою □ □Я встретиться могла!..
Ah, that with thee I might but chance to meet! Ах, если б я хоть встретиться могла!
"I weep not nor complain- To fate I bend my knee... Без слез, без жалоб я склонилась пред судьбою...
I know not, if you loved, So greatly wronging me? Yet only if with thee I might but chance to meet! ... Не знаю, сделав мне так много в жизни зла, Любил ли ты меня? но если бы с тобою □ □Я встретиться могла!
Ah, that with thee I might but chance to meet!" Ах, если б я хоть встретиться могла!
This tender and passionate ballad, executed by a great artiste, suddenly reminded all these women of their first love; of their first fall; of a late leave-taking at a dawn in the spring, in the chill of the morning, when the grass is gray from the dew, while the red sky paints the tips of the birches a rosy colour; of last embraces, so closely entwined, and of the unerring heart's mournful whispers: Этот нежный и страстный романс, исполненный великой артисткой, вдруг напомнил всем этим женщинам о первой любви, о первом падении, о позднем прощании на весенней заре, на утреннем холодке, когда трава седа от росы, а красное небо красит в розовый цвет верхушки берез, о последних объятиях, так тесно сплетенных, и о том, как не ошибающееся чуткое сердце скорбно шепчет:
"No, this will not be repeated, this will not be repeated!" "Нет, это не повторится, не повторится!"
And the lips were then cold and dry, while the damp mist of the morning lay upon the hair. И губы тогда были холодны и сухи, а на волосах лежал утренний влажный туман.
Silence seized Tamara; silence seized Manka the Scandaliste; and suddenly Jennka, the most untamable of all the girls, ran up to the artiste, fell down on her knees, and began to sob at her feet. Замолчала Тамара, замолчала Манька Скандалистка, и вдруг Женька, самая неукротимая из всех девушек, подбежала к артистке, упала на колени и зарыдала у нее в ногах.
And Rovinskaya, touched herself, put her arms around her head and said: И Ровенская, сама растроганная, обняла ее за голову и сказала:
"My sister, let me kiss you!" - Сестра моя, дай я тебя поцелую!
Jennka whispered something into her ear. Женька прошептала ей что-то на ухо.
"Why, that's a silly trifle," said Rovinskaya. "A few months of treatment and it will all go away." - Да это - глупости, - сказала Ровинская, -несколько месяцев лечения и все пройдет.
"No, no, no... I want to make all of them diseased. - Нет, нет, нет... Я хочу всех их сделать больными.
Let them all rot and croak." Пускай они все сгниют и подохнут.
"Ah, my dear," said Rovinskaya, "I would not do that in your place." - Ах, милая моя, - сказала Ровинская, - я бы на вашем месте этого не сделала.
And now Jennka, the proud Jennka began kissing the knees and hands of the artiste and was saying: И вот Женька, эта гордая Женька, стала целовать колени и руки артистки и говорила:
"Then why have people wronged me so? ... Why have they wronged me so? - Зачем же меня люди так обидели?.. Зачем меня так обидели?
Why? Зачем?
Why? Зачем?
Why?" Зачем?
Such is the might of genius! Такова власть гения!
The only might which takes into its beautiful hands not the abject reason, but the warm soul of man! Единственная власть, которая берет в свои прекрасные руки не подлый разум, а теплую душу человека!
The self-respecting Jennka was hiding her face in Rovinskaya's dress; Little White Manka was sitting meekly on a chair, her face covered with a handkerchief; Tamara, with elbow propped on her knee and head bowed on the palm of her hand, was intently looking down, while Simeon the porter, who had been looking in against any emergency, only opened his eyes wide in amazement. Самолюбивая Женька прятала свое лицо в платье Ровинской, Манька Беленькая скромно сидела на стуле, закрыв лицо платком, Тамара, опершись локтем о колено и склонив голову на ладонь, сосредоточенно глядела вниз, а швейцар Симеон, подглядывавший на всякий случай у дверей, таращил глаза от изумления.
Rovinskaya was quietly whispering into Jennka's very ear: Ровинская тихо шептала в самое ухо Женьки:
"Never despair. - Никогда не отчаивайтесь.
Sometimes things fall out so badly that there's nothing for it but to hang one's self- but, just look, to-morrow life has changed abruptly. Иногда все складывается так плохо, хоть вешайся, а - глядь - завтра жизнь круто переменилась.
My dear, my sister, I am now a world celebrity. Милая моя, сестра моя, я теперь мировая знаменитость.
But if you only knew what seas of humiliation and vileness I have had to wade through! Но если бы ты знала, сквозь какие моря унижений и подлости мне пришлось пройти!
Be well, then, my dear, and believe in your star." Будь же здорова, дорогая моя, и верь своей звезде.
She bent down to Jennka and kissed her on the forehead. Она нагнулась к Женьке и поцеловала ее в лоб.
And never afterwards could Volodya Chaplinsky, who had been watching this scene with a painful tension, forget those warm and beautiful rays, which at this moment kindled in the green, long, Egyptian eyes of the artiste. И никогда потом Володя Чаплинский, с жутким напряжением следивший за этой сценой, не мог забыть тех теплых и прекрасных лучей, которые в этот момент зажглись в зеленых, длинных, египетских глазах артистки.
The party departed gloomily, but Ryazanov lingered behind for a minute. Компания невесело уехала, но на минутку задержался Рязанов.
He walked up to Jennka, respectfully and gently kissed her hand, and said: Он подошел к Тамаре, почтительно и нежно поцеловал ее руку и сказал:
"If possible, forgive our prank ... This, of course, will not be repeated. -Если возможно, простите нашу выходку... Это, конечно, не повторится.
But if you ever have need of me, I am always at your service. Но если я когда-нибудь вам понадоблюсь, то помните, что я всегда к вашим услугам.
Here is my visiting card. Вот моя визитная карточка.
Don't stick it out on your bureau; but remember, that from this evening on I am your friend." Не выставляйте ее на своих комодах, но помните, что с этого вечера я - ваш друг.
And, having kissed Jennka's hand once more, he was the last to go down the stairs. И он, еще раз поцеловав руку у Тамары, последним спустился с лестницы.
Chapter 8 VIII
On Thursday, since very morning, a ceaseless, fine drizzle had begun to fall, and so the leaves of the chestnuts, acacias, and poplars had at once turned green. В четверг, с самого утра, пошел беспрерывный дождик, и вот сразу позеленели обмытые листья каштанов, акаций и тополей.
And, suddenly, it became somehow dreamily quiet and protractedly tedious. И вдруг стало как-то мечтательно-тихо и медлительно-скучно.
Pensive and monotonous. Задумчиво и однообразно.
During this all the girls had gathered, as usual, in Jennka's room. В это время все девушки собрались, по обыкновению, в комнате у Женьки.
But something strange was going on within her. Но с ней делалось что-то странное.
She did not utter witticisms, did not laugh, did not read, as always, her usual yellow-back novel which was now lying aimlessly either on her breast or stomach; but was vicious, wrapped up in sadness, and in her eyes blazed a yellow fire that spoke of hatred. Она не острила, не смеялась, не читала, как всегда, своего обычного бульварного романа, который теперь бесцельно лежал у нее на груди или на животе, но была зла, сосредоточенно-печальна, и в ее глазах горел желтый огонь, говоривший о ненависти.
In vain did Little White Manka, Manka the Scandaliste, who adored her, try to turn her attention to herself- Jennka seemed not to notice her, and the conversation did not at all get on. Напрасно Манька Беленькая, Манька Скандалистка, которая ее обожала, старалась обратить на себя ее внимание - Женька точно ее не замечала, и разговор совсем не ладился.
It was depressing. Было тоскливо.
But it may have been that the August drizzle, which had steadily set in for several weeks running, reacted upon all of them. А может быть, на всех на них влиял упорный августовский дождик, зарядивший подряд на несколько недель.
Tamara sat down on Jennka's bed, gently embraced her, and, having put her mouth near her very ear, said in a whisper: Тамара присела на кровать к Женьке, ласково обняла ее и, приблизив рот к самому ее уху, сказала шепотом:
"What's the matter, Jennechka? - Что с тобою, Женечка?
I've seen for a long time that something strange is going on in you. Я давно вижу, что с тобою делается что-то странное.
And Manka feels that too. И Манька это тоже чувствует.
Just see, how she's wasted without your caressing. Посмотри, как она извелась без твоей ласки.
Tell me. Скажи.
Perhaps I'll be able to help you in some way?" Может быть, я сумею чем-нибудь тебе помочь?
Jennka closed her eyes and shook her head in negation. Женька закрыла глаза и отрицательно покачала головой.
Tamara moved away from her a little, but continued to stroke her shoulder gently. Тамара немного отодвинулась от нее, но продолжала ласково гладить ее по плечу.
"It's your affair, Jennechka. - Твое дело, Женечка.
I daren't butt into your soul. Я не смею лезть к тебе в душу.
I only asked because you're the only being who... " Я только потому спросила, что ты - единственный человек, который...
Jennka with decision suddenly jumped out of bed, seized Tamara by the hand and said abruptly and commandingly: Женька вдруг решительно вскочила с кровати, схватила за руку Тамару и сказала отрывисто и повелительно:
"All right! - Хорошо!
Let's get out of here for a minute. Выйдем отсюда на минутку.
I'll tell you everything. Я тебе все расскажу.
Girls, wait for us a little while." Девочки, подождите нас немного.
In the light corridor Jennka laid her hands on the shoulders of her mate and with a distorted, suddenly blanched face, said: В светлом коридоре Женька положила руки на плечи подруги и с исказившимся, внезапно побледневшим лицом сказала:
"Well, then, listen here: some one has infected me with syphilis." - Ну, так вот, слушай: меня кто-то заразил сифилисом.
"Oh, my poor darling. - Ах, милая, бедная моя.
Long?" Давно?
"Long. - Давно.
Do you remember, when the students were here? Помнишь, когда у нас были студенты?
The same ones who started a row with Platonov? Еще они затеяли скандал с Платоновым?
I found out about it for the first time then. Тогда я в первый раз узнала об этом.
I found out in the daytime." Узнала днем.
"Do you know," quietly remarked Tamara, "I almost guessed about this, and particularly then, when you went down on your knees before the singer and talked quietly about something with her. - Знаешь, - тихо заметила Тамара, - я об этом почти догадывалась, а в особенности тогда, когда ты встала на колени перед певицей и о чем-то говорила с ней тихо.
But still, my dear Jennechka, you must attend to yourself." Но все-таки, милая Женечка, ведь надо бы полечиться.
Jennka wrathfully stamped her foot and tore in half the batiste handkerchief which she had been nervously crumpling in her hands. Женька гневно топнула ногой и разорвала пополам батистовый платок, который она нервно комкала в руках.
"No! - Нет!
Not for anything! Ни за что!
I won't infect any one of you. Из вас я никого не заражу.
You may have noticed yourself, that during the last weeks I don't dine at the common table, and that I wash and wipe the dishes myself. Ты сама могла заметить, что в последние недели я не обедаю за общим столом и что сама мою и перетираю посуду.
That's why I'm trying to break Manka away from me, whom, you know, I love sincerely, in the real way. Потому же я стараюсь отвадить от себя Маньку, которую, ты сама знаешь, я люблю искренно, по-настоящему.
But these two-legged skunks I infect purposely, infect every evening, ten, fifteen of them. Но этих двуногих подлецов я нарочно заражаю и заражаю каждый вечер человек по десяти, по пятнадцати.
Let them rot, let them carry the syphilis on to their wives, mistresses, mothers- yes, yes, their mothers also, and their fathers, and their governesses, and even their grand-grandmothers. Пускай они гниют, пускай переносят сифилис на своих жен, любовниц, матерей, да, да, и на матерей, и на отцов, и на гувернанток, и даже хоть на прабабушек.
Let them all perish, the honest skunks!" Пускай они пропадут все, честные подлецы!
Tamara carefully and tenderly stroked Jennka's head. Тамара осторожно и нежно погладила Женьку по голове.
"Can it be that you'll go the limit, Jennechka?" - Неужели ты пойдешь до конца, Женечка?..
"Yes. -Да.
And without any mercy. И без всякой пощады.
All of you, however, don't have to be afraid of me. Вам, однако, нечего опасаться меня.
I choose the man myself. Я сама выбираю мужчин.
The stupidest, the handsomest, the richest and the most important, but not to one of you will I let them go afterward. Самых глупых, самых красивых, самых богатых и самых важных, но ни к одной из вас я потом их не пущу.
Oh! I make believe I'm so passionate before them, that you'd burst out laughing if you saw. О! я разыгрываю перед ними такие страсти, что ты бы расхохоталась, если бы увидела.
I bite them, I scratch, I cry and shiver like an. insane woman. Я кусаю их, царапаю, кричу и дрожу, как сумасшедшая.
They believe it, the pack of fools." Они, дурачье, верят.
"It's your affair, it's your affair, Jennechka," meditatively uttered Tamara, looking down. "Perhaps you're right, at that. - Твое дело, твое дело, Женечка, - раздумчиво произнесла Тамара, глядя вниз, - может быть, ты и права.
Who knows? Почем знать?
But tell me, how did you get away from the doctor?" Но скажи, как ты уклонилась от доктора?
Jennka suddenly turned away from her, pressed her face against the angle of the window frame and suddenly burst into bitter, searing tears- the tears of wrath and vengefulness- and at the same time she spoke, gasping and quivering: Женька вдруг отвернулась от нее, прижалась лицом к углу оконной рамы и внезапно расплакалась едкими, жгучими слезами - слезами озлобления и мести, и в то же время она говорила, задыхаясь и вздрагивая:
"Because... because... Because God has sent me especial luck: I am sick there where, in all probability, no doctor can see. - Потому что... потому что... Потому что бог мне послал особенное счастье: у меня болит там, где, пожалуй, никакому доктору не видать.
And ours, besides that, is old and stupid... " А наш, кроме того, стар и глуп...
And suddenly, with some unusual effort of the will Jennka stopped her tears just as unexpectedly as she had started crying. И внезапно каким-то необыкновенным усилием воли Женька так же неожиданно, как расплакалась, так и остановила слезы.
"Come to me, Tamarochka," she said. "Of course, you won't chatter too much?" - Пойдем ко мне, Тамарочка, - сказала она. -Конечно, ты не будешь болтать лишнее?
"Of course not." - Конечно, нет.
And they returned into Jennka's room, both of them calm and restrained. И они вернулись в комнату Женьки, обе спокойные и сдержанные.
Simeon walked into the room. В комнату вошел Симеон.
He, contrary to his usual brazenness, always bore himself with a shade of respect toward Jennka. Он, вопреки своей природной наглости, всегда относился с оттенком уважения к Женьке.
Simeon said: Симеон сказал:
"Well, now, Jennechka, their Excellency has come to Vanda. - Так что, Женечка, к Ванде приехали их превосходительство.
Allow her to go away for ten minutes." Позвольте им уйти на десять минут.
Vanda, a blue-eyed, light blonde, with a large red mouth, with the typical face of a Lithuanian, looked imploringly at Jennka. Ванда, голубоглазая, светлая блондинка, с большим красным ртом, с типичным лицом литвинки, поглядела умоляюще на Женьку.
If Jennka had said Если бы Женька сказала:
"No" she would have remained in the room, but Jennka did not say anything and even shut her eyes deliberately. "Нет", то она осталась бы в комнате, но Женька ничего не сказала и даже умышленно закрыла глаза.
Vanda obediently went out of the room. Ванда покорно вышла из комнаты.
This general came accurately twice a month, every two weeks (just as to Zoe, another girl, came daily another honoured guest, nicknamed the Director in the house). Этот генерал приезжал аккуратно два раза в месяц, через две недели (так же, как и к другой девушке, Зое, приезжал ежедневно другой почетный гость, прозванный в доме директором).
Jennka suddenly threw the old, tattered book behind her. Женька вдруг бросила через себя старую, затрепанную книжку.
Her brown eyes flared up with a real golden fire. Ее коричневые глаза вспыхнули настоящим золотым огнем.
"You're wrong in despising this general," said she. "I've known worse Ethiopians. - Напрасно вы брезгуете этим генералом, - сказала она. - Я знавала хуже эфиопов.
I had a certain guest once- a real blockhead. У меня был один Гость настоящий болван.
He couldn't make love to me otherwise than... otherwise than ... well, let's say it plainly: he pricked me with pins in the breast... While in Vilno a Polish Catholic priest used to come to me. Он меня не мог любить иначе... иначе... ну, скажем просто, он меня колол иголками в грудь... А в Вильно ко мне ходил ксендз.
He would dress me all in white, compel me to powder myself, lay me down on the bed. Он одевал меня во все белое, заставлял пудриться, укладывал в постель.
He'd light three candles near me. Зажигал около меня три свечки.
And then, when I seemed to him altogether like a dead woman, he'd throw himself upon me." И тогда, когда я казалась ему совсем мертвой, он кидался на меня.
Little White Manka suddenly exclaimed: Манька Беленькая вдруг воскликнула:
"It's the truth you're telling, Jennka! -Ты правду говоришь, Женька!
I had a certain old bugger, too. У меня тоже был один ёлод.
He made me pretend all the time that I was an innocent girl, so's I'd cry and scream. Он меня все время заставлял притворяться невинной, чтобы я плакала и кричала.
But, Jennechka, though you're the smartest one of us, yet I'll bet you won't guess who he was ... " А вот ты, Женечка, самая умная из нас, а все-таки не угадаешь, кто он был...
"The warden of a prison?" - Смотритель тюрьмы?
"A fire chief." - Бранд-майор.
Suddenly Katie burst into laughter in her bass: Вдруг басом расхохоталась Катя:
"Well, now, I had a certain teacher. -А то у меня был один учитель.
He taught some kind of arithmetic, I disremember which. Он какую-то арифметику учил, я не помню, какую.
He always made me believe, that I was the man, and he the woman, and that I should do it to him ... by force ... And what a fool! Он меня все время заставлял думать, что будто бы я мужчина, а он женщина, и чтобы я его... насильно... И какой дурак!
Just imagine, girls, he'd yell all the time: Представьте себе, девушки, он все время кричал:
' I'm your woman! "Я твоя!
I'm all yours! Я вся твоя!
Take me! Возьми меня!
Take me!'" Возьми меня!"
"Loony!" said the blue-eyed, spry Verka in a positive and unexpectedly contralto voice: "Loony." - Шамашечкины! - сказала решительным и неожиданно низким контральто голубоглазая проворная Верка, - шамашечкины.
"No, why?" suddenly retorted the kindly and modest Tamara. "Not crazy at all, but simply, like all men, a libertine. - Нет, отчего же? - вдруг возразила ласковая и скромная Тамара. - Вовсе не сумасшедший, а просто, как и все мужчины, развратник.
At home it's tiresome for him, while here for his money he can receive whatever pleasure he desires. Дома ему скучно, а здесь за свои деньги он может получить какое хочет удовольствие.
That's plain, it seems?" Кажется, ясно?
Jennka, who had been silent up to now, suddenly, with one quick movement sat up in bed. До сих пор молчавшая Женя вдруг одним быстрым движением села на кровать.
"You're all fools!" she cried. "Why do you forgive them all this? - Все вы дуры! - крикнула она. - Отчего вы им все это прощаете?
Before I used to be foolish myself, too, but now I compel them to walk before me on all fours, compel them to kiss my soles, and they do this with delight... You all know, girlies, that I don't love money, but I pluck the men in whatever way I can. Раньше я и сама была глупа, а теперь заставляю их ходить передо мной на четвереньках, заставляю целовать мои пятки, и они это делают с наслаждением... Вы все, девочки, знаете, что я не люблю денег, но я обираю мужчин, как только могу.
They, the nasty beasts, present me with the portraits of their wives, brides, mothers, daughters ... However, you've seen, I think, the photographs in our water-closet? Они, мерзавцы, дарят мне портреты своих жен, невест, матерей, дочерей... Впрочем, вы, кажется, видали фотографии в нашем клозете?
But now, just think of it, my children ... A woman loves only once, but for always, while a man loves like a he-greyhound... That he's unfaithful is nothing; but he never has even the commonest feeling of gratitude left either for the old, or the new, mistress. Но ведь подумайте, дети мои... Женщина любит один раз, но навсегда, а мужчина, точно борзой кобель... Это ничего, что он изменяет, но у него никогда не остается даже простого чувства благодарности ни к старой, ни к новой любовнице.
I've heard it said, that now there are many clean boys among the young people. Говорят, я слышала, что теперь среди молодежи есть много чистых мальчиков.
I believe this, though I haven't seen, haven't met them, myself. Я этому верю, хотя сама не видела, не встречала.
But all those I have seen are all vagabonds, nasty brutes and skunks. А всех, кого видела, все потаскуны, мерзавцы и подлецы.
Not so long ago I read some novel of our miserable life. Не так давно я читала какой-то роман из нашей разнесчастной жизни.
It's almost the same thing as I'm telling you now." Это было почти то же самое, что я сейчас говорю.
Vanda came back. Вернулась Ванда.
She slowly, carefully, sat down on the edge of Jennka's bed; there, where the shadow of the lamp fell. Она медленно, осторожно уселась на край Жениной постели, там, где падала тень от лампового колпака.
Out of that deep, though deformed psychical delicacy, which is peculiar to people sentenced to death, prisoners at hard labour, and prostitutes, none had the courage to ask her how she had passed this hour and a half. Из той глубокой, хотя и уродливой душевной деликатности, которая свойственна людям, приговоренным к смерти, каторжникам и проституткам, никто не осмелился ее спросить, как она провела эти полтора часа.
Suddenly she threw upon the table twenty-five roubles and said: Вдруг она бросила на стол двадцать пять рублей и сказала:
"Bring me white wine and a watermelon." - Принесите мне белого вина и арбуз.
And, burying her face in her arms, which had sunk on the table, she began to sob inaudibly. И, уткнувшись лицом в опустившиеся на стол руки, она беззвучно зарыдала.
And again no one took the liberty of putting any question to her. И опять никто не позволил себе задать ей какой-нибудь вопрос.
Only Jennka grew pale from wrath and bit her lower lip so that a row of white spots was left upon it. Только Женька побледнела от злобы и так прикусила себе нижнюю губу, что на ней потом остался ряд белых пятен.
"Yes," she said; "here, now, I understand Tamara. - Да, - сказала она, - вот теперь я понимаю Тамару.
You hear, Tamara, I apologize before you. Ты слышишь, Тамара, я перед тобой извиняюсь.
I've often laughed over your being in love with your thief Senka. Я часто смеялась над тем, что ты влюблена в своего вора Сеньку.
But here, now, I'll say that of all the men the most decent is a thief or a murderer. А вот я теперь скажу, что из всех мужчин самый порядочный - это вор или убийца.
He doesn't hide the fact that he loves a girlie, and, if need be, will commit a crime for her- a theft or a murder. Он не скрывает того, что любит девчонку, и, если нужно, сделает для нее преступление воровство или убийство.
But these- the rest of them! А эти, остальные!
All lying, falsehood, petty cunning, depravity on the sly. Все вранье, ложь, маленькая хитрость, разврат исподтишка.
The nasty beast has three families, a wife and five children. У мерзавца три семьи, жена и пятеро детей.
A governess and two children abroad. Гувернантка и два ребенка за границей.
The eldest daughter from the first marriage, and a child by her. Старшая дочь от первого жениного брака, и от нее ребенок.
And this everybody, everybody in town knows, save his little children. И это все, все в городе знают, кроме его маленьких детей.
And even they, perhaps, guess it and whisper among themselves. Да и те, может быть, догадываются и перешептываются.
And, just imagine, he's a respected person, honoured by the whole world... My children, it seems we've never had occasion to enter into confidences with each other, and yet I'll tell you, that I when I was ten and a half, was sold by my own mother in the city of Zhitomir to Doctor Tarabukin. И, представьте себе, он - почтенное лицо, уважаемое всем миром... Дети мои, кажется, у нас никогда не было случая, чтобы мы пускались друг с другом в откровенности, а вот я вам скажу, что меня, когда мне было десять с половиной лет, моя собственная мать продала в городе Житомире доктору Тарабукину.
I kissed his hands, implored him to spare me, I cried out to him: Я целовала его руки, умоляла пощадить меня, я кричала ему:
' I'm little!' "Я маленькая!"
But he'd answer me: 'That's nothing, that's nothing: you'll grow up.' А он мне отвечал:
Well, of course, there was pain, aversion, nastiness ... And he afterwards spread it around as a current anecdote. "Ничего, ничего: подрастешь". Ну, конечно, боль, отвращенье, мерзость... А он потом это пустил, как ходячий анекдот.
The desperate cry of my soul." Отчаянный крик моей души.
"Well, as long as we do speak, let's speak to the end," suddenly and calmly said Zoe, and smiled negligently and sadly. "I was deprived of innocence by a teacher in the ministerial school, Ivan Petrovich Sus. - Ну, говорить, так говорить до конца, - спокойно сказала вдруг Зоя и улыбнулась небрежно и печально. - Меня лишил невинности учитель министерской школы Иван Петрович Сус.
He simply called me over to his rooms, and his wife at that time had gone to market for a suckling pig- it was Christmas. Просто позвал меня к себе на квартиру, а жена его в это время пошла на базар за поросенком, - было рождество.
Treated me with candies, and then said it was going to be one of two things: either I must obey him in everything, or he'd at once expel me out of school for bad conduct. Угостил меня конфетами, а потом сказал, что одно из двух: либо я должна его во всем слушаться, либо он сейчас же меня выгонит из школы за дурное поведение.
But then you know yourselves, girls, how we feared the teachers. А ведь вы сами знаете, девочки, как мы боимся учителей.
Here they aren't terrible to us, because we do with them whatever we want— but at that time! Здесь они нам не страшны, потому что мы с ними что хотим, то и делаем, а тогда!
For then he seemed to us greater than Czar and God." Тогда ведь он нам казался более чем царь и бог.
"And me a stewdent. - А меня стюдент.
He was teaching the master's boys in our place. Учил у нас барчуков.
There, where I was a servant... " Там, где я служила...
"No, but I... " exclaimed Niura, but, turning around unexpectedly, remained as she was with her mouth open. -Нет, а я... - воскликнула Нюра, но, внезапно обернувшись назад, к двери, так и осталась с открытым ртом.
Looking in the direction of her gaze, Jennka had to wring her hands. Поглядев по направлению ее взгляда, Женька всплеснула руками.
In the doorway stood Liubka, grown thin, with dark rings under her eyes, and, just like a somnambulist, was searching with her hand for the door-knob, as a point of support. В дверях стояла Любка, исхудавшая, с черными кругами под глазами и, точно сомнамбула, отыскивала рукою дверную ручку, как точку опоры.
"Liubka, you fool, what's the matter with you?' yelled Jennka loudly. "What is it?" - Любка, дура, что с тобой?! - закричала громко Женька. - Что?!
"Well, of course, what: he took and chased me out." - Ну, конечно, что: он взял и выгнал меня.
No one said a word. Никто не сказал ни слова.
Jennka hid her eyes with her hands and started breathing hard, and it could be seen how under the skin of her cheeks the taut muscles of the jaws were working. Женька закрыла глаза рунами и часто задышала, и видно было, как под кожей ее щек быстро ходят напряженные мускулы скул.
"Jennechka, all my hope is only in you," said Liubka with a deep expression of weary helplessness. "Everybody respects you so. - Женечка, на тебя только вся и надежда, - сказала с глубоким выражением тоскливой беспомощности Любка. - Тебя так все уважают.
Talk it over, dearie, with Anna Markovna or with Simeon ... Let them take me back." Поговори, душенька, с Анной Марковной или с Симеоном... Пускай меня примут обратно.
Jennka straightened up on the bed, fixed Liubka with her dry, burning, yet seemingly weeping eyes, and asked brokenly: Женька выпрямилась на постели, вперилась в Любку сухими, горящими, но как будто плачущими глазами и спросила отрывисто:
"Have you eaten anything to-day?" -Ты ела что-нибудь сегодня?
"No. - Нет.
Neither yesterday, nor to-day. Ни вчера, ни сегодня.
Nothing." Ничего.
"Listen, Jennechka," asked Vanda quietly, "suppose I give her some white wine? - Послушай, Женечка, - тихо спросила Ванда, - а что, если я дам ей белого вина?
And Verka meanwhile will run to the kitchen for meat? А Верка покамест сбегает на кухню за мясом.
What?" А?
"Do as you know best. - Делай, как знаешь.
Of course, that's all right. Конечно, это хорошо.
And give a look, girlies, why, she's all wet. Да поглядите, девчонки, ведь она вся мокрая.
Oh, what a booby! Ах, какая дурища!
Well! Ну!
Lively! Живо!
Undress yourself! Раздевайся!
Little White Manka, or you, Tamarochka, give her dry drawers, warm stockings and slippers. Манька Беленькая или ты, Тамарочка, дайте ей сухие панталоны, теплые чулки и туфли.
Well, now," she turned to Liubka, "tell us, you idiot, all that happened to you!" Ну, теперь, - обратилась она к Любке, -рассказывай, идиотка, все, что с тобой случилось!
Chapter 9 IX
On that early morning when Lichonin so suddenly, and, perhaps, unexpectedly even to himself, had carried off Liubka from the gay establishment of Anna Markovna it was the height of summer. В то раннее утро, когда Лихонин так внезапно и, может быть, неожиданно даже для самого себя увез Любку из веселого заведения Анны Марковны, был перелом лета.
The trees still remained green, but in the scent of the air, the leaves, and the grass there was already to be felt, as though from afar, the tender, melancholy, and at the same time bewitching scent of the nearing autumn. Деревья еще стояли зелеными, но в запахе воздуха, листьев и травы уже слегка чувствовался, точно издали, нежный, меланхолический и в то же время очаровательный запах приближающейся осени.
With wonder the student gazed at the trees, so clean, innocent and quiet, as though God, imperceptibly to men, had planted them about here at night; and the trees themselves were looking around with wonder upon the calm blue water, that still seemed slumbering in the pools and ditches and under the wooden bridge thrown across the shallow river; upon the lofty, as though newly washed sky, which had just awakened, and, in the glow of dawn, half asleep, was smiling with a rosy, lazy, happy smile in greeting to the kindling sun. С удивлением глядел студент на деревья, такие чистые, невинные и тихие, как будто бы бог, незаметно для людей, рассадил их здесь ночью, и деревья сами с удивлением оглядываются вокруг на спокойную голубую воду, как будто еще дремлющую в лужах и канавах и под деревянным мостом, перекинутым через мелкую речку, оглядываются на высокое, точно вновь вымытое небо, которое только что проснулось и в заре, спросонок, улыбается розовой, ленивой, счастливой улыбкой навстречу разгоравшемуся солнцу.
The heart of the student expanded and quivered; both from the beauty of the beatific morning, and from the joy of existence, and from the sweet air, refreshing his lungs after the night, passed without sleep, in a crowded and smoke-filled compartment. Сердце студента ширилось и трепетало: и от красоты этого блаженного утра, и от радости существования, и от сладостного воздуха, освежавшего его легкие после ночи, проведенной без сна в тесном и накуренном помещении.
But the beauty and loftiness of his own action moved him still more. Но еще более умиляла его красота и возвышенность собственного поступка.
Yes, he had acted like a man, like a real man, in the highest sense of that word! "Да, он поступил, как человек, как настоящий человек, в самом высоком смысле этого слова!
Even now he is not repenting of what he had done. Вот и теперь он не раскаивается в том, что сделал.
It's all right for them (to whom this "them" applied, Lichonin did not properly understand even himself), it's all right for them to talk about the horrors of prostitution; to talk, sitting at tea, with rolls and sausage, in the presence of pure and cultured girls. Хорошо им (кому это "им", Лихонин и сам не понимал как следует), хорошо им говорить об ужасах проституции, говорить, сидя за чаем с булками и колбасой, в присутствии чистых и развитых девушек.
But had any one of his colleagues taken some actual step toward liberating a woman from perdition? А сделал ли кто-нибудь из коллег какой-нибудь действительный шаг к освобождению женщины от гибели?
Eh, now? Ну-ка?
And then there is also- the sort that will come to this same Sonechka Marmeladova, will tell her all sorts of taradiddles, describe all kinds of horrors to her, butt into her soul, until he brings her to tears; and right off will start in crying himself and begin to console her, embrace her, pat her on the head, kiss her at first on the cheek, then on the lips; well, and everybody knows what happens next! А то есть еще и такие, что придет к этой самой Сонечке Мармеладовой, наговорит ей турусы на колесах, распишет всякие ужасы, залезет к ней в душу, пока не доведет до слез, и сейчас же сам расплачется и начнет утешать, обнимать, по голове погладит, поцелует сначала в щеку, потом в губы, ну, и известно что!
Faugh! Тьфу!
But with him, with Lichonin, the word and the deed were never at odds. А вот у него, у Лихонина, слово с делом никогда не расходится".
He clasped Liubka around the waist, and looked at her with kindly, almost loving, eyes; although, the very same minute, he himself thought that he was regarding her as a father or a brother. Он обнял Любку за стан и поглядел на нее ласковыми, почти влюбленными глазами, хотя сам подумал сейчас же, что смотрит на нее, как отец или брат.
Sleep was fearfully besetting Liubka; her eyes would close, and she with an effort would open them wide, so as not to fall asleep again; while on her lips lay the same na?ve, childish, tired smile, which Lichonin had noticed still there, in the cabinet. Любку страшно морил сон, слипались глаза, и она с усилием таращила их, чтобы не заснуть, а на губах лежала та же наивная, детская, усталая улыбка, которую Лихонин заметил еще и там, в кабинете.
And out of one corner of her mouth ran a thin trickle of saliva. И из одного угла ее рта слегка тянулась слюна.
"Liubka, my dear! - Люба, дорогая моя!
My darling, much-suffering woman! Милая, многострадальная женщина!
Behold how fine it is all around! Посмотри, как хорошо кругом!
Lord! Господи!
Here it's five years that I haven't seen the sunrise. Вот уже пять лет, как я не видал как следует восхода солнца.
Now play at cards, now drinking, now I had to hurry to the university. То карточная игра, то пьянство, то в университет надо спешить.
Behold, my dearest, over there the dawn has burst into bloom. Посмотри, душенька, вон там заря расцвела.
The sun is near! Солнце близко!
This is your dawn, Liubochka! Это - твоя заря, Любочка!
This is your new life beginning. Это начинается твоя новая жизнь.
You will fearlessly lean upon my strong arm. Ты смело обопрешься на мою сильную руку.
I shall lead you out upon the road of honest toil, on the way to a brave combat with life, face to face with it!" Я выведу тебя на дорогу честного труда, на путь смелой, лицом к лицу, борьбы с жизнью!
Liubka eyed him askance. Любка искоса взглянула на него.
"There, the fumes are still playing in his head," she thought kindly. "But that's nothing- he's kind and a good sort. "Ишь, хмель-то еще играет, - ласково подумала она. - А ничего, - добрый и хороший.
Only a trifle homely." Только немножко некрасивый".
And, having smiled with a half-sleepy smile, she said in a tone of capricious reproach: И, улыбнувшись полусонной улыбкой, она сказала тоном капризного упрека:
"Ye- es! - Да-а!
You'll fool me, never fear. Обма-анете небось?
All of you men are like that. Все вы мужчины такие.
You just gain yours at first, to get your pleasure, and then- no attention whatsoever!" Вам бы сперва своего добиться, получить свое удовольствие, а потом нуль внимания!
"I? -Я?!
Oh? That I should do this!" Lichonin exclaimed warmly and even smote himself on the chest with his free hand. "Then you know me very badly! О! чтобы я?! - воскликнул горячо Лихонин и даже свободной рукой ударил себя в грудь. - Плохо же ты меня знаешь!
I'm too honest a man to be deceiving a defenseless girl. Я слишком честный человек, чтобы обманывать беззащитную девушку.
No! Нет!
I'll exert all my powers and all my soul to educate your mind, to widen your outlook, to compel your poor heart, which has suffered so, to forget all the wounds and wrongs which life has inflicted upon it. Я положу все свои силы и всю свою душу, чтобы образовать твой ум, расширить твой кругозор, заставить твое бедное, исстрадавшееся сердце забыть все раны и обиды, которые нанесла ему жизнь!
I will be a father and a brother to you! Я буду тебе отцом и братом!
I shall safeguard your every step! Я оберегу каждый твой шаг!
And if you will come to love somebody with a truly pure, holy love, then I shall bless that day and hour when I had snatched you out of this Dantean hell!" А если ты полюбишь кого-нибудь истинно чистой, святой любовью, то я благословлю тот день и час, когда вырвал тебя из этого дантова ада!
During the continuation of this flaming tirade the old cabby with great significance, although silently, began laughing, and from this inaudible laughter his back shook. В продолжение этой пылкой тирады старый извозчик многозначительно, хотя и молча, рассмеялся, и от этого беззвучного смеха тряслась его спина.
Old cabbies hear very many things, because to the cabby, sitting in front, everything is readily audible, which is not at all suspected by the conversing fares; and many things do the old cabbies know of that which takes place among people. Старые извозчики очень многое слышат, потому что извозчику, сидящему спереди, все прекрасно слышно, чего вовсе не подозревают разговаривающие седоки, и многое старые извозчики знают из того, что происходит между людьми.
Who knows, perhaps he had heard more than once even more disordered, more lofty speeches? Почем знать, может быть, он слышал не раз и более беспорядочные, более возвышенные речи?
It seemed to Liubka for some reason that Lichonin had grown angry at her, or that he was growing jealous beforehand of some imaginary rival. Любке почему-то показалось, что Лихонин на нее рассердился или заранее ревнует ее к воображаемому сопернику.
He was declaiming with entirely too much noise and agitation. Уж слишком он громко и возбужденно декламировал.
She became perfectly awake, turned her face to Lichonin with wide open, uncomprehending, and at the same time submissive eyes, and slightly touched his right hand, lying on her waist, with her fingers. Она совсем проснулась, повернула к Лихонину свое лицо, с широко раскрытыми, недоумевающими и в то же время покорными глазами, и слегка прикоснулась пальцами к его правой руке, лежавшей на ее талии.
"Don't get angry, my sweetie. - Не сердитесь, мой миленький.
I'll never exchange you for another. Я никогда не сменю вас на другого.
Here's my word of honour, honest to God! Вот вам, ей-богу, честное слово!
My word of honour, that I never will! Честное слово, что никогда!
Don't you think I feel you're wanting to take care of me? Разве я не чувствую, что вы меня хочете обеспечить?
Do you think I don't understand? Вы думаете, разве я не понимаю?
Why, you're such an attractive, nice little young fellow. Вы же такой симпатичный, хорошенький, молоденький!
There, now, if you were an old man and homely... " Вот если бы вы были старик и некрасивый...
"Ah! -Ах!
You haven't got the right idea!" shouted Lichonin, and again in high-flown style began to tell her about the equal rights of women, about the sacredness of toil, about human justice, about freedom, about the struggle against reigning evil. Ты не про то! - закричал Лихонин и опять высоким слогом начал говорить ей о равноправии женщин, о святости труда, о человеческой справедливости, о свободе, о борьбе против царящего зла.
Of all his words Liubka understood exactly not a one. Из всех его слов Любка не поняла ровно ни одного.
She still felt herself guilty of something and somehow shrank all up, grew sad, bowed her head and became quiet. Она все-таки чувствовала себя в чем-то виноватой, и вся как-то съежилась, запечалилась, опустила вниз голову и замолчала.
A little more and she, in all probability, would have burst out crying in the middle of the street; but fortunately, they by this time had driven up to the house where Lichonin was staying. Еще немного, и она, пожалуй, расплакалась бы среди улицы, но, к счастью, они в это время подъехали к дому, где квартировал Лихонин.
"Well, here we are at home," said the student. "Stop, driver!" - Ну, вот мы и дома, - сказал студент. - Стой, извозчик!
And when he had paid him, he could not refrain from declaiming with pathos, his hand extended theatrically straight before him: А когда расплатился, то не удержался, чтобы не произнести патетически, с рукой, театрально протянутой вперед, прямо перед собой:
"And into my house, calm and fearless, As its full mistress walk thou in!" И в дом мой смело и спокойно □□ Хозяйкой полною войди!
And again the unfathomable, prophetic smile wrinkled the aged brown face of the cabby. И опять непонятная пророческая улыбка съежила старческое коричневое лицо извозчика.
Chapter 10 X
The room in which Lichonin lived was situated on the fifth story and a half. Комната, в которой жил Лихонин, помещалась в пятом с половиной этаже.
And a half, because there are such five, six, and seven-story profitable houses, packed to overflowing and cheap, on top of which are erected still other sorry bug-breeders of roof iron, something in the nature of mansards; or more exactly, bird-houses, in which it is fearfully cold in winter, while in the summer time it is just as torrid as in the tropics. С половиной потому, что есть такие пяти-шести и семиэтажные доходные дома, битком набитые и дешевые, сверху которых возводятся еще жалкие клоповники из кровельного железа, нечто вроде мансард, или, вернее, скворечников, в которых страшно холодно зимой, а летом жарко, точно на тропиках.
Liubka with difficulty clambered upward. Любка с трудом карабкалась наверх.
It seemed to her that now, now, two steps more, and she would drop straight down on the steps and fall into a sleep from which nothing would be able to wake her. Ей казалось, что вот-вот, еще два шага, и она свалится прямо на ступени лестницы и беспробудно заснет.
But Lichonin was saying all the time: А Лихонин между тем говорил:
"My dear! - Дорогая моя!
I can see you are tired. Я вижу, вы устали.
But that's nothing. Но ничего.
Lean upon me. Обопритесь на меня.
We are going upwards all the time! Мы идем всё вверх!
Always higher and higher! Всё выше и выше!
Is this not a symbol of all human aspirations? Не это ли символ всех человеческих стремлений?
My comrade, my sister, lean upon my arm!" Подруга моя, сестра моя, обопрись на мою руку!
Here it became still worse for poor Liubka. Тут бедной Любке стало еще хуже.
As it was, she could barely go up alone, but here she also had to drag in tow Lichonin, who had grown extremely heavy. Она и так еле-еле поднималась одна, а ей пришлось еще тащить на буксире Лихонина, который чересчур отяжелел.
And his weight would not really have mattered; his wordiness, however, was beginning to irritate her little by little. И это бы еще ничего, что он был грузен, но ее понемногу начинало раздражать его многословие.
So irritates at times the ceaseless, wearisome crying, like a toothache, of an infant at breast; the piercing whimpering of a canary; or someone whistling without pause and out of tune in an adjoining room. Так иногда раздражает непрестанный, скучный, как зубная боль, плач грудного ребенка, пронзительное верещанье канарейки или если кто беспрерывно и фальшиво свистит в комнате рядом.
Finally, they reached Lichonin's room. Наконец они добрались до комнаты Лихонина.
There was no key in the door. Ключа в двери не было.
And, as a rule, it was never even locked with a key. Да обыкновенно ее никогда и не запирали на ключ.
Lichonin pushed the door and they entered. Лихонин толкнул дверь, и они вошли.
It was dark in the room, because the window curtains were lowered. В комнате было темно, потому что занавески были спущены.
It smelt of mice, kerosene, yesterday's vegetable soup, long-.used bed linen, stale tobacco smoke. Пахло мышами, керосином, вчерашним борщом, заношенным постельным бельем, старым табачным дымом.
In the half-dusk some one who could not be seen was snoring deafeningly and with variations. В полутьме кто-то, кого не было видно, храпел оглушительно и разнообразно.
Lichonin raised the shade. Лихонин приподнял штору.
There were the usual furnishings of a poor student: a sagging, unmade bed with a crumpled blanket; a lame table, and on it a candlestick without a candle; several books on the floor and on the table; cigarette stubs everywhere; and opposite the bed, along the other wall, an old, old divan, upon which at the present moment was sleeping and snoring, with mouth wide open, some young man with black hair and moustache. Обычная обстановка бедного холостого студента: провисшая, неубранная кровать со скомканным одеялом, хромой стол и на нем подсвечник без свечи, несколько книжек на полу и на столе, окурки повсюду, а напротив кровати, вдоль другой стены - старый-престарый диван, на котором сейчас спал и храпел, широко раскрыв рот, какой-то чернокудрый и черноусый молодой человек.
The collar of his shirt was unbuttoned and through its opening could be seen the chest and black hair, the like of which for thickness and curliness could be found only on Persian lambs. Ворот его рубахи был расстегнут, и сквозь ее прореху можно было видеть грудь и черные волосы, такие густые и курчавые, какие бывают только у карачаевских барашков.
"Nijeradze! - Нижерадзе!
Hey, Nijeradze, get up!" cried Lichonin and prodded the sleeper in the ribs. "Prince!" Эй, Нижерадзе, вставай! - крикнул Лихонин и толкнул спящего в бок. - Князь!
"M-m-m... " - М-м-м...
"May your race be even accursed in the person of your ancestors and descendants! May they even be exiled from the heights of the beauteous Caucasus! - Вставай, я тебе говорю, ишак кавказский, идиот осетинский! -М-м-м... -Да будет проклят твой род в лице предков и потомков! Да будут они изгнаны с высот прекрасного Кавказа!
May they even never behold the blessed Georgia! Да не увидят они никогда благословенной Грузии!
Get up, you skunk! Вставай, подлец!
Get up you Aravian dromedary! Вставай, дромадер аравийский!
Kintoshka! ... " Кинтошка!..
But suddenly, unexpectedly for Lichonin, Liubka intervened. Но вдруг, совсем неожиданно для Лихонина, вмешалась Любка.
She took him by the arm and said timidly: Она взяла его за руку и сказала робко:
"Darling, why torture him? - Миленький, зачем же его мучить?
Maybe he wants to sleep, maybe he's tired? Может быть, он спать хочет, может быть, он устал?
Let him sleep a bit. Пускай поспит.
I'd better go home. Уж лучше я поеду домой.
Will you give me a half for a cabby? Вы мне дадите полтинник на извозчика?
To-morrow you'll come to me again. Завтра вы опять ко мне приедете.
Isn't that so, sweetie?" Правда, душенька?
Lichonin was abashed. Лихонин смутился.
So strange did the intervention of this silent, apparently sleepy girl, appear to him. Таким странным ему показалось вмешательство этой молчаливой, как будто сонной девушки.
Of course, he did not grasp that she was actuated by an instinctive, unconscious pity for a man who had not had enough sleep; or, perhaps, a professional regard for the sleep of other people. Конечно, он не сообразил того, что в ней говорила инстинктивная, бессознательная жалость к человеку, который недоспал, или, может быть, профессиональное уважение к чужому сну.
But the astonishment was only momentary. Но удивление было только мгновенное.
For some reason he became offended. Ему стало почему-то обидно.
He raised the hand of the recumbent man, which hung down to the floor, with the extinguished cigarette still remaining between its fingers, and, shaking it hard, he said in a serious, almost severe voice: Он поднял свесившуюся до полу руку лежащего, между пальцами которой так и осталась потухшая папироса, и, крепко встряхнув ее, сказал серьезным, почти строгим голосом:
"Listen, now, Nijeradze, I'm asking you seriously. - Слушай же, Нижерадзе, я тебя, наконец, серьезно прошу.
Understand, now, may the devil take you that I'm not alone, but with a woman. Пойми же, черт тебя побери, что я не один, а с женщиной.
Swine!" Свинья!
It was as though a miracle had happened: the lying man suddenly jumped up, as though some spring of unusual force had instantaneously unwound under him. Случилось точно чудо: лежавший человек вдруг вскочил, точно какая-то пружина необыкновенной мощности мгновенно раскрутилась под ним.
He sat down on the divan, rapidly rubbed with his palms his eyes, forehead, temples; saw the woman, became confused at once, and muttered, hastily buttoning his blouse: Он сел на диване, быстро потер ладонями глаза, лоб, виски, увидал женщину, сразу сконфузился и пробормотал, торопливо застегивая косоворотку:
"Is that you, Lichonin? - Это ты, Лихонин?
And here I was waiting and waiting for you and fell asleep. А я тут тебя дожидался, дожидался и заснул.
Request the unknown comrade to turn away for just a minute." Попроси незнакомого товарища, чтобы она отвернулась на минутку.
He hastily pulled on his gray, everyday student's coat, and rumpled up with all the fingers of both his hands his luxuriant black curls. Он поспешно натянул на себя серую студенческую тужурку и взлохматил обеими пятернями свои роскошные черные кудри.
Liubka, with the coquetry natural to all women, no matter in what years or situation they find themselves, walked up to the sliver of a mirror hanging on the wall, to fix her hair-dress. Любка, со свойственным всем женщинам кокетством, в каком бы возрасте и положении они ни находились, подошла к осколку зеркала, висевшему на стене, поправить прическу.
Nijeradze askance, questioningly, only with the movement of his eyes, indicated her to Lichonin. Нижерадзе искоса, вопросительно, одним движением глаз показал на нее Лихонину.
"Never mind. - Ничего.
Don't pay any attention," answered the other aloud. "But let's get out of here, however. Не обращай внимания, - ответил тот вслух. - А впрочем, выйдем отсюда.
I'll tell you everything right away. Я тебе сейчас же все расскажу.
Excuse me, Liubochka, it's only for a minute. Извините, Любочка, я только на одну минуту.
I'll come back at once, fix you up, and then evaporate, like smoke." Сейчас вернусь, устрою вас, а затем испарюсь, как дым.
"But don't trouble yourself," replied Liubka: "it'll be all right for me here, right on this divan. - Да вы не беспокойте себя, - возразила Любка, -мне и здесь, на диване, будет хорошо.
And you fix yourself up on the bed." А вы устраивайтесь себе на кровати.
"No, that's no longer like a model, my angel! - Нет, это уж не модель, ангел мой!
I have a colleague here. У меня здесь есть один коллега.
And so I'll go to him to sleep. Я к нему и пойду ночевать.
I'll return in just a minute." Сию минуту я вернусь.
Both students went out into the corridor. Оба студента вышли в коридор.
"What meaneth this dream?" asked Nijeradze, opening wide his oriental, somewhat sheepish eyes. "Whence this beauteous child, this comrade in a petticoat?" - Что сей сон значит? - спросил Нижерадзе, широко раскрывая свои восточные, немножко бараньи глаза. - Откуда это прелестное дитя, этот товарищ в юбке?
Lichonin shook his head with great significance and made a wry face. Лихонин многозначительно покрутил головой и сморщился.
Now, when the ride, the fresh air, the morning, and the business-like, everyday, accustomed setting had entirely sobered him, he was beginning to experience within his soul an indistinct feeling of a certain awkwardness, needlessness of this sudden action; and at the same time something in the nature of an unconscious irritation both against himself and the woman he had carried off. Теперь, когда поездка, свежий воздух, утро и деловая, будничная, привычная обстановка почти совсем отрезвили его, он начал ощущать в душе смутное чувство какой-то неловкости, ненужности своего внезапного поступка и в то же время что-то вроде бессознательного раздражения и против самого себя и против увезенной им женщины.
He already had a presentiment of the onerousness of living together, of a multiplicity of cares, unpleasantnesses and expenses; of the equivocal smiles or even simply the unceremonious questionings of comrades; finally, of the serious hindrance during the time of government examinations. Он уже предчувствовал тягость совместной жизни, множество хлопот, неприятностей и расходов, двусмысленные улыбки или даже просто бесцеремонные расспросы товарищей, наконец серьезную помеху во время государственных экзаменов.
But, having scarcely begun speaking with Nijeradze, he at once became ashamed of his pusillanimity, and having started off listlessly, towards the end he again began to prance on his heroic steed. Но, едва заговорив с Нижерадзе, он сразу устыдился своего малодушия и, начав вяло, к концу опять загарцевал на героическом коне.
"Do you see, prince," he said, in his confusion twisting a button of his comrade's coat and without looking in his eyes, "you've made a mistake. - Видишь ли, князь, - сказал он, в смущении вертя пуговицу на тужурке товарища и не глядя ему в глаза,ты ошибся.
This isn't a comrade in a petticoat, but... simply, I was just now with my colleagues ... that is, I wasn't, but just dropped in for a minute with my friends into the Yamkas, to Anna Markovna ... " Это вовсе не товарищ в юбке, а это... просто я сейчас был с коллегами, был... то есть не был, а только заехал на минутку с товарищами на Ямки, к Анне Марковне.
"With whom?" asked Nijeradze, becoming animated. - С кем? - спросил, оживившись, Нижерадзе.
"Well, isn't it all the same to you, prince? - Ну, не все ли тебе равно, князь?
There was Tolpygin, Ramses, a certain sub-professor-Yarchenko- Borya Sobashnikov, and others ... I don't recall. Был Толпыгин, Рамзес, приват-доцент один -Ярченко, Боря Собашников и другие... не помню.
We had been boat-riding the whole evening, then dived into a publican's, and only after that, like swine, started for the Yamkas. Катались на лодке целый вечер, потом нырнули в кабачару, а уж потом, как свиньи, на Ямки.
I, you know, am a very abstemious man. Я, ты знаешь, человек очень воздержанный.
I only sat and soaked up cognac, like a sponge, with a certain reporter I know. Я только сидел и насасывался коньяком, как губка, с одним знакомым репортером.
Well, all the others fell from grace however. Ну, а прочие все грехопаднули.
And so, toward morning, for some reason or other, I went all to pieces. И вот поутру отчего-то я совсем размяк.
I got so sad and full of pity from looking at these unhappy women. Так мне стало грустно и жалко глядеть на этих несчастных женщин.
I also thought, now, of how our sisters enjoy our regard, love, protection; how our mothers are surrounded with reverent adoration. Подумал я и о том, что вот наши сестры пользуются нашим вниманием, любовью, покровительством, наши матери окружены благоговейным обожанием.
Just let some one say one rude word to them, shove them, offend them; we are ready to chew his throat off! Попробуй кто-нибудь сказать им грубое слово, толкнуть, обидеть, - ведь мы горло готовы перегрызть каждому!
Isn't that the truth?" Не правда ли?
"M-m? ... " drawled out the Georgian, half questioningly, half expectantly, and squinted his eyes to one side. -М-м?..- протянул не то вопросительно, не то выжидательно грузин и скосил глаза вбок.
"Well, then I thought: why, now, any blackguard, any whippersnapper, any shattered ancient can take any one of these women to himself for a minute or for a night, as a momentary whim; and indifferently, one superfluous time more- the thousand and first-profane and defile in her that which is the most precious in a human being- love... Do you understand- revile, trample it underfoot, pay for the visit and walk away in peace, his hands in his pockets, whistling. - Ну вот, я и подумал: а ведь каждую из этих женщин любой прохвост, любой мальчишка, любой развалившийся старец может взять себе на минуту или на ночь, как мгновенную прихоть, и равнодушно еще в лишний, тысяча первый раз осквернить и опоганить в ней то, что в человеке есть самое драгоценное - любовь... Понимаешь, надругаться, растоптать ногами, заплатить за визит и уйти спокойно, ручки в брючки, посвистывая.
But the most horrible of all is that all this has come to be a habit with them; it's all one to her, and it's all one to him. А ужаснее всего, что это все вошло уже у них в привычку: и ей все равно, и ему все равно.
The feelings have dulled, the soul has dimmed. Притупились чувства, померкла душа.
That's so, isn't it? Так ведь?
And yet, in every one of them perishes both a splendid sister and a sainted mother. А ведь в каждой из них погибает и прекрасная сестра и святая мать.
Eh? А?
Isn't that the truth?" Не правда ли?
"N-na? ... ." mumbled Nijeradze and again shifted his eyes to one side. -Н-на?..- промычал Нижерадзе и опять отвел глаза в сторону.
"And so I thought: wherefore words and superfluous exclamations! - Я и подумал: к чему слова и лишние восклицания?
To the devil with hypocritical speeches during conventions. К черту лицемерные речи на съездах.
To the devil with abolition, regulation (suddenly, involuntarily, the recent words of the reporter came to his mind), Magdalene asylums and all these distributions of holy books in the establishments! К черту аболиционизм, регламентацию (ему вдруг невольно пришли на ум недавние слова репортера) и все эти раздачи священных книг п заведениях и магдалинские приюты!
Here, I'll up and act as a really honest man, snatch a girl out of this slough, implant her in real firm soil, calm her, encourage her, treat her kindly." Вот я возьму и поступлю как настоящий честный человек, вырву девушку из омута, внедрю ее в настоящую твердую почву, успокою ее, ободрю, приласкаю.
"H-hm!" grunted Nijeradze with a grin. -Гм! - крякнул Нижерадзе, усмехнувшись.
"Eh, prince! - Эх, князь!
You always have salacious things on your mind. У тебя всегда сальности на уме.
For you understand that I'm not talking about a woman, but about a human being; not about flesh, but about a soul." Ты же понимаешь, что я не о женщине говорю, а о человеке, не о мясе, а о душе.
"All right, all right, me soul, go on!" - Хорошо, хорошо, душа мой, дальше!
"Futhermore, as I thought, so did I act. - А дальше то, что я как задумал, так и сделал.
I took her to-day from Anna Markovna's and brought her for the present to me. Взял ее сегодня от Анны Марковны и привез покамест к себе.
And later- whatever God may grant. А там что бог даст.
I'll teach her in the beginning to read, and write; then open up for her a little cook-shop, or a grocery store, let's say. Научу ее сначала читать, писать, потом открою для нее маленькую кухмистерскую или, скажем, бакалейную лавочку.
I think that the comrades won't refuse to help me. Думаю, товарищи мне не откажутся помочь.
The human heart, prince, my brother- every heart- is in need of cordiality, of warmth. Сердце человеческое, братец мой, князь, всякое сердце в согреве, в тепле нуждается.
And lo and behold! in a year, in two, I will return to society a good, industrious, worthy member, with a virgin soul, open to all sorts of great possibilities... For she has given only her body, while her soul is pure and innocent." И вот посмотри: через год, через два я возвращу обществу хорошего, работящего, достойного члена, с девственной душой, открытой для всяких великих возможностей... Ибо она отдавала только тело, а душа ее чиста и невинна.
"Tse, tse, tse," the prince smacked his tongue. - Це, це, це, - почмокал языком князь.
"What does this mean, you Tifflissian he-mule?" - Что это значит, ишак тифлисский?
"And will you buy her a sewing machine?" - А купишь ей швейную машинку?
"Why a sewing machine, in particular? - Почему именно швейную машинку?
I don't understand." Не понимаю.
"It's always that way in the novels, me soul. - Всегда, душа мой, так в романах.
Just as soon as the hero has saved the poor, but lost, creature, he at once sets up a sewing machine for her." Как только герой спас бедное, но погибшее создание, сейчас же он ей заводит швейную машинку.
"Stop talking nonsense," Lichonin waved him away angrily with his hand. "Clown!" - Перестань говорить глупости, - сердито отмахнулся от него рукой Лихонин. - Паяц!
The Georgian suddenly grew heated, his black eyes began to sparkle, and immediately Caucasian intonations could be heard in his voice. Грузин вдруг разгорячился, засверкал черными глазами и в голосе его сразу послышались кавказские интонации.
"No, not nonsense, me soul. - Нет, не глупости, душа мой!
It's one of two things here, and it'll all end in one and the same result. Тут одно из двух, и все с один и тот же результат.
Either you'll get together with her and after five months chuck her out on the street; and she'll return to the brothel or take to walking the street. Или ты с ней сойдешься и через пять месяцев выбросишь ее на улицу, и она вернется опять в публичный дом или пойдет на панель.
That's a fact! Это факт!
Or else you won't get together with her, but will begin to load her up with manual or mental labours and will try to develop her ignorant, dark mind; and she from tedium will run away from you, and will again find herself either walking the street, or in a brothel. Или ты с ней не сойдешься, а станешь ей навязывать ручной или головной труд и будешь стараться развивать ее невежественный, темный ум, и она от скуки убежит от тэбэ и опять очутится либо на панели, либо в публичном доме.
That's a fact, too! Это тоже факт!
However, there is still a third combination. Впрочем, есть еще третья комбинация.
You'll be vexing yourself about her like a brother, like the knight Lancelot, but she, secretly from you, will fall in love with another. Ты будешь о ней заботиться, как брат, как рыцарь Ланчелот, а она тайком от тебя полюбит другого.
Me soul, believe me, that wooman, when she is a wooman, is always- a wooman. Душа мой, поверь мне, что женшшына, покамэст она женшшына, так она - женшшына. И без любви жить не может. Тогда она сбежит от тебя к другому.
And the other will play a bit with her body, and after three months chuck her out into the street or into a brothel." А другой поиграется немножко с ее телом, а через три месяца выбросит ее на улицу или в публичный дом.
Lichonin sighed deeply. Лихонин глубоко вздохнул.
Somewhere deep- not in his mind, but in the hidden, almost unseizable secret recesses of his consciousness- something resembling the thought that Nijeradze was right flashed through him. Где-то глубоко, не в уме, а в сокровенных, почти неуловимых тайниках сознания промелькнуло у него что-то похожее на мысль о том, что Нижерадзе прав.
But he quickly gained control of himself, shook his head, and, stretching out his hand to the prince, uttered triumphantly: Но он быстро овладел собою, встряхнул головой и, протянув руку князю, произнес торжественно:
"I promise you, that after half a year you'll take your words back, and as a mark of apology, you Erivanian billy goat, you Armavirian egg-plant, you'll stand me to a dozen of Cakhetine wine." - Обещаю тебе, что через полгода ты возьмешь свои слова обратно и в знак извинения, чурчхела ты эриванская, бадриджан армавирский, поставишь мне дюжину кахетинского.
"Va! -Ва!
That's a go!" the prince struck Lichonin's hand with his palm with all his might. "With pleasure. Идет! - Князь с размаху ударил ладонью по руке Лихонина. - С удовольствием.
But if it comes out as I say- then you do it." А если по-моему, то - ты.
"Then I do it. - То я.
However, au revoir, prince. Однако до свиданья, князь.
Whom are you lodging with?" Ты у кого ночуешь?
"Right here, in this corridor, at Soloviev's. - Я здесь же, по этому коридору, у Соловьева.
But you, of course, like a mediaeval knight, will lay a two-edged sword between yourself and the beauteous Rosamond? А ты, конечно, как средневековый рыцарь, доложишь обоюдоострый меч между собой и прекрасной Розамундой?
Yes?" Да?
"Nonsense! - Глупости.
I did want to pass the night at Soloviev's myself. Я сам было хотел у Соловьева переночевать.
But now I'll go and wander about the streets a bit and turn in into somebody's; to Zaitzevich or Strump. А теперь пойду поброжу по улицам и заверну к кому-нибудь: к Зайцевичу или к Штрумпу.
Farewell, prince!" Прощай, князь1
"Wait, wait!" Nijeradze called him, when he had gone a few steps. "I have forgotten to tell you the main thing: Partzan has tripped up!" - Постой, постой! - позвал его Нижерадзе, когда он отошел на несколько шагов. - Самое главное я тебе забыл сказать: Парцан провалился!
"So that's how?" wondered Lichonin, and at once yawned long, deeply and with enjoyment. - Вот как? - удивился Лихонин и тотчас же длинно, глубоко и сладко зевнул.
"Yes. -Да-
But there's nothing dreadful; only the possession of some illegal brochures and stuff. Но ничего страшного нет: только одно хранение брошюрятины.
He won't have to sit for more than a year." Отсидит не больше года.
"That's nothing; he's a husky lad, he can stand it." - Ничего, он хлопец крепкий, не раскиснет.
"He's husky, all right" confirmed the prince. - Крепкий, - подтвердил князь.
"Farewell!" - Прощай!
"Au revoir, knight Grunwaldus!" - До свиданья, рыцарь Грюнвальдус.
"Au revoir, you Carbidinian stallion." - До свиданья, жеребец кабардинский.
Chapter 11 XI
Lichonin was left alone. Лихонин остался один.
In the half-dark corridor it smelt of kerosene fumes from the guttering little tin lamp, and of the odour of stagnant bad tobacco. В полутемном коридоре пахло керосиновым чадом догоравшей жестяной лампочки и запахом застоявшегося дурного табака.
The daylight dully penetrated only near the top, from two small glass frames, let in the roof at both ends of the corridor. Дневной свет тускло проникал только сверху, из двух маленьких стеклянных рам, проделанных в крыше над коридором.
Lichonin found himself in that simultaneously weakened and elevated mood which is so familiar to every man who has happened to be thoroughly sleepless for a long time. Лихонин находился в том одновременно расслабленном и приподнятом настроении, которое так знакомо каждому человеку, которому случалось надолго выбиться из сна.
It was as though he had gone out of the limitations of everyday human life, and this life had become to him distant and of indifference; but at the same time his thoughts and emotions obtained a certain peaceful clarity and apathetic distinctness, and there was a tedious and languishing allurement in this crystal Nirvanah. Он как будто бы вышел из пределов обыденной человеческой жизни, и эта жизнь стала для него далекой и безразличной, но в то же время его мысли и чувства приобрели какую-то спокойную ясность и равнодушную четкость, и в этой хрустальной нирване была скучная и томительная прелесть.
He stood near his room, leaning against the wall, and seemed to see, feel, and hear how near him and below him were sleeping several score of people; sleeping with the last, fast morning sleep, with open mouths, with measured deep breathing, with a wilted pallor on their faces, glistening from sleep; and through his head flashed the thought, remote yet familiar since childhood, of how horrible sleeping people are- far more horrible than dead people. Он стоял около своего номера, прислонившись к стене, и точно ощущал, видел и слышал, как около него и под ним спят несколько десятков людей, спят последним крепким утренним сном, с открытыми ртами, с мерным глубоким дыханием, с вялой бледностью на глянцевитых от сна лицах, и в голове его пронеслась давнишняя, знакомая еще с детства мысль о том, как страшны спящие люди, - гораздо страшнее, чем мертвецы.
Then he remembered about Liubka. Потом он вспомнил о Любке.
His subterranean, submerged, mysterious "I" rapidly, rapidly whispered that he ought to drop into the room, and see if the girl were all right, as well as make certain dispositions about tea in the morning; but he made believe to himself that he was not at all even thinking of this, and walked out into the street. Его подвальное, подпольное, таинственное "я" быстро-быстро шепнуло о том, что надо было бы зайти в комнату и поглядеть, удобно ли девушке, а также сделать некоторые распоряжения насчет утреннего чая, но он сам сделал перед собой вид, что вовсе и не думал об этом, и вышел на улицу.
He walked, looking closely at everything that met his eyes, with an idle and exact curiosity new to him; and every feature was drawn for him in relief to such a degree that it seemed to him as though he were feeling it with his fingers... There a peasant woman passed by. Он шел, вглядываясь во все, что встречали его глаза, с новым для себя, ленивым и метким любопытством, и каждая черта рисовалась ему до такой степени рельефной, что ему казалось, будто он ощупывает ее пальцами... Вот прошла баба.
Over her shoulder is a yoke staff, while at each end of the yoke is a large pail of milk; her face is not young, with a net of fine wrinkles on the temples and with two deep furrows from the nostrils to the corners of the mouth; but her cheeks are rosy, and, probably, hard to the touch, while her hazel eyes radiate a sprightly peasant smile. У нее через плечо коромысло, а на обоих концах коромысла по большому ведру с молоком; лицо у нее немолодое, с сетью морщинок на висках и с двумя глубокими бороздами от ноздрей к углам рта, но ее щеки румяны и, должно быть, тверды на ощупь, а карие глаза лучатся бойкой хохлацкой усмешкой.
From the movement of the heavy yoke and from the smooth walk her hips sway rhythmically now to the left, now to the right, and in their wave-like movements there is a coarse, sensual beauty. От движения тяжелого коромысла и от плавной поступи ее бедра раскачиваются ритмично то влево, то вправо, и в их волнообразных движениях есть грубая, чувственная красота.
"A mischievous dame, and she's lived through a checkered life," reflected Lichonin. "Бедовая бабенка, и прожила она пеструю жизнь", - подумал Лихонин.
And suddenly, unexpectedly to himself, he had a feeling for, and irresistibly desired, this woman, altogether unknown to him, homely and not young; in all probability dirty and vulgar, but still resembling, as it seemed to him, a large Antonovka[17] apple which had fallen to the ground-somewhat bored by a worm, and which had lain just a wee bit too long, but which has still preserved its bright colour and its fragrant, winey aroma. И вдруг, неожиданно для самого себя, почувствовал и неудержимо захотел эту совсем незнакомую ему женщину, нек