Крепость Серого Льда (fb2)


Настройки текста:



Джулия Джонс Крепость Серого Льда

Посвящается Рассу

ПРЕДЫСТОРИЯ



Райфу Севрансу из клана Черный Град ведун назначил в покровители ворона, и Райф носит на себе вороний клюв. Однажды зимой, когда Райф и его старший брат Дрей отлучились из охотничьего лагеря, чтобы пострелять зайцев, их отец Тем и вождь клана Дагро были убиты людьми Пентеро Исса, правителя города Вениса. Мейс, приемный сын Дагро, тоже был в лагере, но остался жив и предложил в вожди себя. Райф с самого начала не верил в то, что Мейсу удалось спастись, и утверждал, что тот знал о нападении заранее. После засады на Дороге Бладдов, где воины Черного Града по приказу Мейса убивают женщин и детей чужого клана, Райф понимает, что ему придется покинуть клан, где он чувствует себя отщепенцем.

Ангус Лок, дядя Райфа, входящий в тайное общество фагов, приглашает племянника с собой в Венис, и Райф с тяжелым сердцем соглашается. По пути они заезжают в печной дом Даффа, где Райф признается, что присутствовал при резне на Дороге Бладдов. Между воинами Бладда и Черного Града завязывается бой, и Райф, вступившись за свой клан, убивает трех бладдийцев. Он знает, однако, что спасибо ему за это никто не скажет. Защищая Черный Град, он рассказал о подробностях побоища и сознался, что участвовал в нем, — теперь пути назад ему нет.

Прибыв к южным воротам Вениса, которыми мало кто пользуется, Ангус и Райф видят девушку, убегающую от стражников. Ангус по причинам, известным ему одному, бросается ей на помощь. Райф поневоле вынужден принять его сторону — и когда решетка ворот опускается, заперев Ангуса в городе, он стреляет из лука в стражников, целясь сквозь прутья.

Он убивает четырех человек, попадая им прямо в сердце. Со дня гибели своего отца он обнаружил в себе способность попадать в любую дичь. Теперь, после событий у дома Даффа и городских ворот, он сознает, что с не меньшим успехом способен убивать и людей. Для Райфа это не столько дар, сколько бремя, и он не знает, как ему с этим жить.

Девушка, спасенная им и Ангусом, — это Аш Марка, найденыш, удочеренная правителем Пентеро Иссом. Она убежала от приемного отца, боясь, что он собирается использовать ее для каких-то непонятных ей целей. В ней пробуждается некая темная, требующая выхода сила, и Аш подозревает, что Исс удочерил ее только по этой причине — недаром же он, называя ее дочкой, всегда добавляет «названая».

Ангус, Райф и Аш, преследуемые солдатами правителя, едут на север, в Иль-Глэйв. В дороге Аш становится все хуже и хуже. Ее сила растет и постоянно погружает Аш в беспамятство. Геритас Кант, иль-глэйвский сборщик налогов и собрат Ангуса по обществу фагов, объясняет им причину ее болезни. Аш одержима силами зла, находящимися в тысячелетнем плену. Она — Простирающая Руки, рожденная, чтобы освободить пленных демонов из их тюрьмы, Провала. Геритас Кант заклинает Аш против них, но предупреждает, что чары его непрочны. Узники Провала жаждут свободы, и Аш Марка — единственное средство ее достижения. Аш должна избавиться от живущей в ней силы, иначе она умрет. Сделать это, не ломая Стены Провала, возможно одним только способом: разрядить эту силу в Пещере Черного Льда.

По пути туда путники заезжают в усадьбу Ангуса, к его жене Дарре и трем дочерям. Дарра при виде Аш не может скрыть своей тревоги, и девушка не может понять, что так беспокоит жену Ангуса.

Направляясь на север к своей цели, трое путников попадают в плен к бладдийцам, чей глава носит прозвище Собачий Вождь. Это его снох и внуков перебили черноградцы на Дороге Бладдов. Собачий Вождь, не любящий никого из своих семерых сыновей, отдал свое сердце внукам. Им овладевает мысль схватить Райфа Севранса, бывшего там, и отомстить ему за смерть своих любимых. Райфа привозят в башню клана Ганмиддиш и подвергают пыткам. Он еле жив, но Смерть отказывается взять его к себе. «Убей для меня целое войско, Райф Севранс, — говорит она. — Если мне покажется мало, я потребую тебя назад».

Вайло, Собачий Вождь, хочет стать верховным вождем всех кланов. С помощью Пентеро Исса он захватывает кланы Дхун, Ганмиддиш и Визи. Всю жизнь гордившийся своими крепкими зубами, он понимает, что занял дом Дхуна лишь благодаря хитрости и магии. Он начинает сожалеть, что связался с Иссом. Когда в его руки попадает Аш Марка, он намеревается отослать ее назад к правителю и тем расплатиться с ним за помощь при взятии Дхуна. Он отдает девушку двум приближенным Исса: начальнику гвардии Марафису Глазастому и магу Сарге Вейсу.

К этому времени чары Геритаса Канта слабеют, и когда Марафис вместе со своим отрядом хочет изнасиловать Аш в Горьких холмах, она теряет власть над собой, и ее сила вырывается наружу. Осознав, что совершила, она пытается исправить содеянное, но уже поздно: в Стене Провала появилась тонкая, с волосок, трещина.

Когда потрясенная Аш уезжает, Сарга Вейс убивает единственного солдата, оставшегося в живых помимо него, как думает он. Увидев исторгнутую Аш тьму, маг понимает, что ему суждено служить этой силе. Он оставляет позади свою прежнюю жизнь и мечтает об ужасном и славном будущем.

Райф в башне Ганмиддиша ждет смерти от руки Собачьего Вождя, но в ночь перед казнью Ганмиддиш захватывается Черным Градом. Вайло Бладд со своими людьми бежит на север, в дом Дхуна, захватив с собой пленного Ангуса Лока. Райфа спасает его брат Дрей. Когда Райф принес присягу родному клану, Дрей поручился за него и вплоть до этого дня хранил клятвенный камень. Братья понимают, что Райфу нет возврата в клан, где его объявили предателем, и Дрей отпускает его, представив дело так, будто Райф ранил его и сбежал. Разлука тяжела для сыновей Тема Севранса: они чувствуют, что никогда больше не увидят друг друга.

Райф встречается с Аш на берегу реки Волчьей, и они едут на запад, к Буревому Рубежу и Пещере Черного Льда.

После перехода в руки Черного Града противоречия между кланами усиливаются. Три северных гиганта — Черный Град, Дхун и Бладд — оказываются замешанными в грязную, беспощадную войну. Бладд клянется отомстить Черному Граду за резню на Дороге Бладдов, Черный Град обвиняет Бладд в убийстве своего вождя, побежденный Дхун порывается отвоевать назад свои владения. Всю эту кашу заварил правитель Пентера Исс, давно уже стремившийся посеять разлад в клановых землях. Он предлагает Марафису, уцелевшему в Горьких холмах, взаимовыгодную сделку. Если Марафис поведет его армию на север и одержит победу над ослабленными междоусобицей кланами, он, правитель, назначит его своим преемником.

Мейс Черный Град тем временем старается упрочить свое положение как вождь клана. Он насилует вдову своего отца, а затем объявляет, что все произошло по обоюдному согласию, и вынуждает ее выйти за него замуж. Рейна, будучи гордой женщиной, предпочитает умолчать о насилии и сохранить свое влияние в клане. Только один человек видит то, что сделал с ней Мейс на самом деле: маленькая Эффи Севранс, младшая сестра Райфа и Дрея. Мейс решает избавиться от нежелательной свидетельницы.

Амулет Эффи — камень. Предупреждая ее об опасности, он начинает шевелиться у нее на груди. Однажды он пропадает, и девочка понимает, что осталась без всякой защиты. Ламповщица Нелли Мосс и ее сын пытаются убить Эффи близ кланового дома, но ее спасают собаки, принадлежащие зажиточному кланнику Орвину Шенку. Они вырываются на волю и разрывают обидчиков любимой ими Эффи на части. Но в клане после этого начинают шептаться, что она — ведьма, околдовавшая собак. Мейсу эти слухи на руку: он знает, что теперь у Эффи Севранс заступников поубавится.

Аш на пути к Буревому Рубежу страдает от жестокого холода. Чары Геритаса рассеиваются окончательно, лишая ее защиты перед узниками Провала. Их единственный конь погибает, и Райф несет впавшую в беспамятство Аш на руках. Он преступил свою клятву, предал свой клан и своих родных; Аш единственное, что у него осталось. Он обороняется от напавших на них белых волков, убивает вожака стаи и обращает в бегство остальных, но понимает, что Аш ему не спасти. Девушка истекает кровью, и Райф, очертив на снегу заветный круг, взывает к клановым богам.

Его голос слышат находящиеся за много лиг суллы-Землепроходцы — Арк Жилорез и Маль Несогласный. Они едут на север к Садалаку, провидцу племени Ледовых Ловцов. Садалак слышит то, что недоступно другим; он знает, что Простирающая Руки явилась на свет и что Стена Провала вот-вот рухнет. Землепроходцы спасают жизнь Аш и провожают ее с Райфом до покрытой льдом Полой реки, под которой лежит Пещера Черного Льда.

В волшебной пещере Аш разряжает свою опасную силу, но зло уже совершилось. Трещину, проделанную ею, нельзя заделать, однако можно расширить.

Безымянный чародей, которого держит в заточении Пентеро Исс, заключает договор с узниками Провала. Сделай брешь шире, говорят они, и мы вернем тебе твое имя. Безымянный исполняет их условие, и из Провала выходят первые тени.

ПРОЛОГ АЛМАЗЫ И ЛЕД

В руднике стояла удушливая жара. Струя воды ударила в стену, и скала взорвалась, обдав рудокопов пылью и паром. Скорбут Пайн злобно выругался и вытер грязной тряпкой крупные капли пота на лбу.

— Не прошло и часу, как погасили костры. Что эти ублюдки себе думают? Крабы мы, что ли, чтобы варить нас заживо?

Кроп промолчал. Они со Скорбутом работали в алмазных копях уже восемь лет, а за это время с ними всякое случалось, бывало и хуже. Много хуже. Кроме того, разговоры отвлекают, а Кропу сегодня надо было все время держать в памяти одну важную вещь. «Смотри не забудь, верзила. Будь готов, когда я скажу».

Поставив пустое ведро в голубую рудничную грязь, Кроп смотрел, как рушится и трескается скала. Костры, разожженные старателями, нагревают камень, а вода, подаваемая из озера, из Купели, охлаждает его так быстро, что валуны величиной с телегу дробятся в пыль. Так старатели, по их словам, размягчают породу, а следом приходят рудокопы со своими кирками. Хороша мягкость! Мэнни Дун сломал себе хребет, расчищая жилу прошлой весной. Кроп помнил, как нес старика и как ноги Мэнни дергались и били его по животу. Старатели тогда вызвали стражу и загородили участок. Не ради безопасности — это Кроп знал. Они загородили его от рудокопов. Перед тем, как спина Мэнни переломилась, его кирка обнажила в стене россыпь красных камней. Их называют Красными Глазами. Красные Глаза — это алмазы, а добывать алмазы — дело свободных старателей, не рабов.

— Эй, верзила, за работу. Не давай мне повода расправить кнут.

Кроп хорошо знал, что смотреть на того, кто это говорит, не следует. Рудничных стражников прозвали бычехвостами из-за их жестоких, высушенных на огне кнутов. Скорбут говорит, они могут напрочь отшибить человеку руки еще до того, как тот услышит свист кнута. Кропу снилось иногда, как отшибленные кнутом руки хватают его за лицо и шею.

Скала совсем раскрошилась, и вода, еще теплая, сочилась из трещин ему под ноги. Рудничный ствол шел вверх, и по бокам его виднелись высеченные в камне проходы и лестницы. Они отмечали давно выработанные жилы и места, где взрывали породу. Входы в наиболее старые туннели запечатывались смесью из конского волоса и глины: многие в руднике боялись теней, живущих глубоко под землей.

Рудник пересекали веревочные мосты с покоробившимися от пара деревянными настилами. Они покачивались, когда наверху, в тысяче футов над ними, поднимался ветер. Здесь казалось, что небо очень далеко от тебя, а солнце и того дальше. Свет, даже в ясный зимний день, почти не проникал в ствол.

Внизу, на самом дне, где горели ярким белым огнем фонари, работали женщины с корзинами и скребками. Они разгребали свежую осыпь, ища прозрачные камешки, что ценятся дороже золота. Они тоже невольницы, но старые, слабые, согнутые в три погибели, со скрюченными пальцами — их бычехвосты не боятся подпускать к породе.

Кропу показалось, что он различает среди них Хадду — черный колпак у нее на голове болтался в такт ее движениям. Хадда его пугала. Груди у нее большие и плоские, как лопаты, и она оголяет их, стоит только кому-нибудь из рудокопов поглядеть в ее сторону. Скорбут, Горький Боб и другие смотрели то и дело, но Кропу не нравилась ни она, ни ее груди.

Он почти ожидал удара, который обрушился на него. Кропа ожгло, но не жаром, а холодом, и дыхание перехватило, точно его двинули в живот. Кончик кнута обвился вокруг уха, лизнув покрытую старыми шрамами кожу. Горячая кровь потекла по шее и по спине. Потом, когда серая морская соль, в которой бычехвосты вымачивают свои кнуты, попадет в рану, станет еще больнее. «Мало того, что они нас хлещут, — всегда говорит Скорбут, — мы еще и гореть должны, как в аду».

— Я тебя нюхом чую, верзила. — Бычехвост медленным движением убрал кнут и пропустил его через кулак. Он здоровенный, этот стражник, светлокожий, с жестко сложенным ртом. Жилки у него на белках полопались, зубы без блеска — у старателей тоже такие. Кропу никак не удавалось запомнить, как его зовут. Запоминать — дело Скорбута. Скорбут знает по именам всех, кто работает на руднике, и знает, какие они.

Бычехвост сунул кнут за пояс.

— От тебя воняет, как от помойного ведра, когда ты думаешь не о работе.

Кроп, опустив голову, долбил породу. Он чувствовал, что на него смотрят все в их ряду: Горький Боб, Железный Носок и Рыхлый Агги. А Скорбут смотрит на стражника, притворяясь, что вовсе и не смотрит; глаза у него холодные и твердые, словно их добыли из этой самой породы.

Взгляд Скорбута перешел на ноги Кропа, на железную, черную от дегтя цепь. Она тянется от лодыжки к лодыжке, от человека к человеку, связывая всех рудокопов в ряду. «Смотри не забудь, верзила. Будь готов, когда я скажу».

Кроп чувствовал, как вся воля Скорбута действует на него, побуждая махать киркой без остановки. Они встретились восемь лет назад, в оловянных рудниках западнее Транс-Вора. Кроп не хотел бы вернуться туда опять. Он не выносил низких потолков, темноты, вони, как от тухлых яиц, и бесконечной капели, падающей со стен. Его там прозвали Слизнем, но Скорбут положил этому конец. Скорбут не затевал драк, и оружия у него не было — он просто говорил другим, что можно, а что нельзя. «Он выколол глаза человеку, который обжулил его при игре в кости, — сказал как-то Кропу Горький Боб, — но сюда его сослали не за это».

Кроп глянул на Скорбута краем глаза, и ему показалось, что тот едва заметно кивнул Хадде.

Время шло. Рудокопы все так же долбили стену, а женщины просеивали осыпь. Соль разъедала рану от кнута. Потом Хадда запела — тихо, так тихо, что Кроп даже не заметил, когда она начала. Кроп никогда еще не слыхал таких песен, таких высоких, дрожащих звуков. Волосы вокруг свежего рубца на его шее поднялись дыбом. Другие почувствовали то же самое, что и он. Рыхлый Агги загремел цепью, переминаясь с ноги на ногу. Горький Боб и остальные стали реже махать кирками. Шум ударов о скалу понемногу затихал, а песня Хадды крепла.

Если в ней и были слова, Кроп не понимал их, и все-таки ему было страшно. Голос Хадды поднимался все выше и порой пропадал совсем — ноты, которые она брала, могли расслышать только собаки. Другие старухи подхватывали, вторя своими грубыми голосами чистому, как стекло, пению Хадды.

В руднике внезапно похолодало. Тень от кирки Кропа темнела и удлинялась, становясь более материальной, чем сама кирка. Лампы стали гаснуть одна за другой, и кто-то из бычехвостов, щелкнув кнутом, заорал:

— Кончай выть, сука!

Кроп осмелился бросить взгляд на Скорбута, и тот одними глазами сказал ему: «Жди. Будь готов, когда я скажу».

Пение Хадды перешло в пронзительный визг. Во всем руднике светился теперь один только алмаз, вставленный в ее передний зуб. Кроп потными пальцами занес кирку для очередного удара. Из далекого прошлого всплыло воспоминание о ночи, полной ревущего пламени. Люди сгорали заживо, драгоценные камни на них лопались от жара, дым валил из их вопящих ртов. Кроп не хотел вспоминать об этом. Он вогнал кирку в камень, дробя дурную память на куски.

Двое бычехвостов помчались вниз, к женщинам. Черный кнут хлестнул чье-то бедро, обнажив измазанную голубой грязью кожу. Закричала женщина, и камни из перевернутой корзины покатились в шурф посреди рудника. «Вот оттуда они и берутся, алмазы, — сказал однажды Скорбут Кропу. — Эта дыра ведет в самую середку земли, и боги, которые живут там, срут алмазами».

Женщины от страха притихли — только голос Халды продолжал биться о стены, как залетевшая в рудник птица. Когда бычехвосты двинулись к ней, Хадда выпрямилась во весь рост и вперила взгляд во тьму.

— Рат маэр! — произнесла она. Кроп не знал иноземных языков, но ее слова всосали в себя влагу из его глаз и семени, и он понял, что она кого-то зовет. — Рат маэр! РАТ МАЭР!

Все лампы погасли. Кроп ощутил темный, влажный запах ночи, и что-то поднялось из дыры посреди рудника. Тогда-то Скорбут и сказал свое слово:

— К стене!

Они переместились во мрак, гремя цепями, и Скорбут рубанул киркой по лицу ближнего бычехвоста. Стражник рухнул на пол, силясь закричать, но его крика так никто и не услышал. Горький Боб, тряся своими подбородками, завершил работу Скорбута и вышиб из бычехвоста дух.

На дне рудника воцарился хаос. Стражники хлестали старух, разбрызгивая кровь и рудничную воду. Кнут, ударив Хадду по виску, сбил с нее колпак и открыл бритую, покрытую шрамами голову. Другой удар пришелся по ногам. Платье сползло с Хадды, и бычехвост принялся сечь ее дряблое тело.

Рудокопы по всему руднику набрасывались на стражников и немногих оставшихся в стволе вольных старателей. Железный Носок завладел кнутом и передавил рукоятью горло бычехвоста. При этом он тихонько спрашивал свою жертву, каков кнут на вкус. Рыхлый Агги сидел, привалившись к стене, и на груди у него зияла рана от кнута, такая глубокая, что Кроп видел в ней кости. Джезия Мамп стоял на коленях рядом с ним, зажимая кровь своими грязными пальцами. Сулли Солома в конце ряда стоял, не в силах двинуться с места — так туго натянул цепь его сосед Джезия.

— Эй, верзила!

Кроп повернул голову на зов Скорбута. Тот, обрушив свою обагренную кровью кирку на спину старателя, взревел:

— Цепи! Руби чертовы цепи!

Кропа бросило в жар. «Смотри не забудь, верзила. Когда мы нападем на бычехвостов, твое дело — рубить цепи».

Вложив в удар всю свою силу, Кроп раздробил цепь, соединяющую его со Скелетом. «Полудурок, — сказал ему злобный голос. — Такую простую вещь запомнить не мог». У него одного кирка достаточно широкая, чтобы рубить металл, и только у него хватает на это силы. Скорбут заставлял его упражняться на железных обручах, скрепляющих ведра для воды. «Руби, руби, — говорил он. — Как в тот раз, когда сбивал кандалы с Мэнни Дуна».

Кроп не помнил, что сбивал с Мэнни кандалы, когда тот сломал спину. Помнил только, что Мэнни сильно мучился и дергался от боли, а бычехвосты заботились лишь о том, чтобы запечатать алмазную жилу. Только теперь он сообразил, что Скорбут тогда и правда отвел его в сторону и велел перерубить киркой цепь Мэнни. «Помалкивай, — сказал Скорбут при этом. — Бычехвосты трясутся над Красными Глазами и нипочем не узнают, кто это сделал».

Кроп рубанул по другой цепи, круша железо, как дерево. Он умер, Мэнни. Один старатель дал ему черное зелье. Горький Боб сказал, что это яд и что старатель дал его Мэнни из милосердия, ведь рудокоп со сломанным хребтом все равно что мертвец.

Кроп скинул с себя кандалы и подошел к Джезии Мампу, который прощался со своим другом. Рыхлый Агги уже ушел — Кроп достаточно навидался мертвых, чтобы это понимать, но Джезия все равно говорил с ним и рассказывал, как они поплывут на плоту по Срединной и будут объедаться зеленым луком и жареной рыбой. Кроп разрубил соединяющую их цепь, хотя и не хотел разлучать их.

Он-то знал, что значит любить кого-то всем сердцем.

— Сюда, верзила! Освободи меня!

Кроп, послушный голосу Горького Боба, двинулся вдоль цепи, разбивая очередные звенья. В руднике стало совсем черно. Люди дрались и убивали во тьме, рыча и ругаясь. Одни переводили дух, прислонясь к скале, другие продолжали колошматить уже мертвых бычехвостов. Кроп не понимал их злости, но остановить их не пытался. Люди есть люди, и он давно убедился на горьком опыте, что из вмешательства в чужие дела ничего хорошего не выходит.

Держи глаза и руки при себе, полудурок, не то мужики полезут в драку, а бабы начнут орать, что их насилуют. Эти старые слова и теперь наводили на него страх. Он большой и потому опасен — значит надо стараться быть маленьким и безобидным.

Он шел осторожно, переступая через мертвых.

Когда он поднял кирку, чтобы разбить цепь Скорбута, последние проблески света погасли. Холод усилился, и Кроп чувствовал, что воздух давит ему на спину, как ледяная вода. Битва, идущая в руднике, затихла.

— Руби, — прошипел Скорбут, брякнув цепью, но Кроп больше ничего не видел и боялся его поранить.

В середине ствола раздался крик. Кроп слышал, как кричат ягнята, когда их терзают собаки, и кобылы, когда они жеребятся, но никогда еще не слыхивал такого вопля, полного тоски и боли. Ему захотелось бежать отсюда сломя голову: он жил долго, видел многое и знал, что в ночной тьме живет другая, еще гуще. Тот, кто отбрасывает человеческую тень, не всегда человек.

Завопила в голос одна из женщин, и мощный порыв воздуха сотряс рудник, заколебал веревочные мосты и взъерошил Кропу волосы. Люди бросились наутек — он их не видел, но слышал, как лязгают их цепи о камень.

Скорбут приставил что-то острое к ноге Кропа.

— Руби давай, верзила. Живым меня здесь не возьмут.

Кроп знал, как бычехвосты расправляются с бунтовщиками. Джону Драму затолкали в глотку алмазы — бракованные камни, мелкие и серые, а потом еще живого бросили в толпу на Ледяной площади. Его разорвали на части, сказал Горький Боб, они вытаскивали у него внутренности, и руки их дымились от крови.

Кроп опустил кирку на цепь Скорбута, и тот с рычанием высвободил ногу.

— Ты меня зацепил, но это сладкая кровь, и я на тебя не сержусь. Держи руку, будем выбираться отсюда.

— Но ведь...

— Хочешь сказать, что тут еще остались закованные? Хочешь остаться и расковать их трупы? — Случайный проблеск осветил светло-серые глаза Скорбута. — Нас пришло сюда девять из оловянных рудников, в ту зиму, когда Купель замерзла, а теперь сколько? Мэнни нет. Никого не осталось, кроме нас с тобой.

Кроп помнил Вилла. Он знал на память все песни и умел спать стоя. Тяжело думать, что его больше нет.

— Я хочу взять Хадду, — упрямо сказал Кроп.

— Забудь о ней. — Скорбут схватил его за руку. — На что тебе старуха? Там и спасать-то нечего.

Кроп бережно, но твердо забрал свою руку. Он не любил Хадду, но это она привела в рудник тьму — без нее они так и остались бы закованными.

Скорбут выругался и хотел уйти, но задержался. Сунув руку за пазуху своей драной рубахи, он сказал:

— Пусть не говорят, что Скорбут Пайн не платит свои долги. На, возьми. — Он вложил в руку Кропа что-то круглое. — Покажи это в любом воровском притоне к северу от гор, сошлись на меня, и тебе помогут.

Кроп зажал в кулаке легкое, тоненькое колечко — не мужское и даже не женское, скорее детское.

— Береги себя, верзила, — сказал Скорбут. — Я не забуду того, кто разбил мою цепь. — Он повернулся и исчез во мраке, став тенью среди других рвущихся к свету теней.

Кроп спрятал колечко в сапог и пошел искать Хадду. Внизу было холодно и никого из людей не осталось. Подошвы липли к камню, и пахло кровью. Кроп пробирался между лежащими телами. Трудно было отличить одну женщину от другой — им всем брили головы, чтобы негде было прятать алмазы. Он нипочем не узнал бы Хадду, если б не ее алмазный зуб. Горький Боб говорил, что сам хозяин рудника велел вставить его ей в тот день, когда она нашла камень величиной с жаворонка.

Хадда едва дышала. На ее ногах и животе остались глубокие следы от кнута. Кроп взял ее на руки. Она была легче охапки хвороста, и ему сделалось стыдно. Со всеми, кто делал ему добро, случалось что-то плохое. Ни на что ты не годишься, урод здоровенный. Надо было утопить тебя при рождении.

Кроп потряс головой, прогоняя злобный голос. Краем глаза он различал во мраке какое-то движение и понимал, что пора уходить. Воздух потрескивал. Слышались тяжелые удары, как будто чей-то острый топор рубил человеческую плоть, и крики знакомых Кропу рудокопов. Ему больно было их слышать и еще больнее уходить от них. Но он нес Хадду, и цепей на нем больше не было, и он должен был найти человека, которому принадлежал душой и телом.

Шестнадцать лет он провел без хозяина — долгий срок, очень долгий.

Идя по руднику с умирающей на руках, Кроп думал, как будет искать его.

* * *

Лед на озере потрескивал, остывая, и луна в первой четверти показалась на небе. Ветра не было, но старые лиственницы вокруг озера шевелили ветвями в тихом воздухе. Мида Неутомимая устроилась ночевать на прибрежной льдине трехфутовой толщины, твердой, как железо. Она еще не помнила на своем веку такой холодной ночи. От мороза сланцевый деготь в ее лампе превратился в густой желтый жир, и пришлось зажечь свечу. Нагар норовил тут же обледенеть, и Мида постоянно снимала его рукой в перчатке, чтобы огонек не погас.

Надо было ей вернуться в Сердце. Не такая это ночь, чтобы пережидать ее одной на льду, но в Миде всегда что-то восставало против здравого смысла. Она дочь суллов, мать Вожатого, и всю мудрость, которая у нее есть, она приобрела в такие вот ночи.

Кроме того, у нее есть собаки — они предупредят ее об опасности. Предупредят — да, но не защитят. Мида Неутомимая не из тех звероловов, которые напиваются допьяна перебродившим лосиным молоком и валятся без памяти у своих костров, полагаясь на то, что собаки спасут их в случае...

В случае чего? Мида запахнулась в свою рысью шубу, жалея, что не может снять рукавицы и погладить мягкий мех голыми пальцами. Это почти все равно что прикасаться к живому существу — даже приятнее, как утверждают некоторые мужчины. Звероловы, как правило, имеют дело с продажными женщинами, а расчесанный отполированный рысий мех дает тепло, которое в Адовом Городе ни за какие деньги не купишь.

Лаская мех рукавицей, Мида услышала в лесу крик. Тихий, похожий на вой ветра в колодце, он покрыл ее кожу мурашками. Огонек свечи из желтого сделался красным и задрожал. Мида чувствовала переливы этого воя своими старыми хрупкими костями и знала, что ни одно живое существо не может издавать такой звук.

— Раакс! — позвала она. — Собаки!

Нашаривая на льду свою палку, она ждала, когда они прибегут. Чтоб им пусто было. Напрасно она позволила им погнаться за той лосихой. Но они учуяли старость, и слабость, и гниение нанесенной волком раны, а таким запахам не может сопротивляться ни одно животное, выращенное для охоты. Если бы она их не отпустила, ей пришлось бы привязать их к вбитому в лед колу. А Миде, как ни обидно ей в этом признаваться, нынче вечером было бы трудно удержать в руке молоток.

На краю озера послышался еще один звук. Пятьдесят лет Мида ходила по этим краям, ставила ловушки, сворачивала шеи и свежевала, и всегда ее сопровождали собаки. Она слышала, как они скулят от боли, слышала, как они дерутся из-за освежеванной лисы, — но никогда не слышала, чтобы они так кричали.

Тонкий, страшный вопль до того походил на человеческий, что казалось, будто кричит ребенок. Мида стиснула в кулаке трехфутовую палку ледяного дерева, лет двадцать служившую ей посохом. Оно бледное, как молоко, это дерево, и такое гладкое, что переливается при луне, будто сталь. Взятое из сердцевины ствола, оно не коробится на самом сильном морозе, и только сулльские мастера умеют его обрабатывать. Говорят, оно тупит пилы. Сделанные из него луки неподвластны переменам воздуха и ветра. Только сулльскому королю и двенадцати его мордретам, телохранителям, известным как Ходячие Мертвецы, разрешалось иметь такие луки. Ледяное дерево должно расти тысячу лет и выдерживаться еще пятьдесят — лишь тогда оружейник осмелится вырезать кол из данна, срубленного в священные месяцы лета или поздней весны.

Мида взяла палку поперек груди — знакомая тяжесть придавала ей уверенности. Она прожила трудную жизнь, которую сама выбрала, и не достигла бы своих лет, если бы легко поддавалась страху. У ночи много звуков — темноту населяют черные рыси, рогатые совы, лунные змеи и призраки, и никто из них не любит человеческого духа. Встав, Мида еще раз позвала собак.

Лед на краю озера захрустел под чьей-то тяжестью, поверх него выступила вода, и собаки умолкли одна за другой.

Мида зубами стащила верхние рукавицы и сбросила их на лед. Какое темное небо — не должно оно быть таким, когда на нем висит четвертушка луны. Звезд то ли нет, то ли их блеск стал черным, как вулканическое стекло. Луна и ночное небо. Ни одна сулльская молитва не обходится без этих слов, и Мида, когда шагнула к берегу, тоже произнесла их незаметно для себя, беззвучно шевельнув губами.

Проклятые глаза! Почему она ничего не видит? Старая роговая оболочка на морозе работает медленно. Гнев охватил Миду так быстро, будто все это время прятался под страхом. Она ненавидела свое старушечье тело, бугристое, дряблое, с сухими костями. Иногда во сне к ней приходил Тай Черный Дракон, Ночной Король, чтобы предложить ей молодость в обмен на ее душу, и ей порой снилось, что она соглашается.

Над кромкой льда клубился голубовато-серый морозный дым. Холод проникал в рот, кусал десны, превращая язык в кусок мороженого мяса. Северные ветры студили снег, и лед по ночам был черным и прозрачным. Он похрустывал под тяжестью Миды. Огонь свечи остался позади, и тогда из леса показалось нечто жуткое. Мида до боли стиснула палку, узнав одну из своих собак. Задняя нога оторвана, кожа с зада и живота содрана, мускулы и кишки выставлены наружу.

Мида не решалась позвать ее. Она знала, как выглядят раны, нанесенные волком и рысью. Знала, что может сделать росомаха с животным вдвое крупнее себя и на что способен клубок лунных змей, пробывших неделю без пищи. Но то, что случилось с собакой, не пахло ни волком, ни кошкой, ни змеей — оно пахло ночью.

Собака учуяла хозяйку и устремилась к ней, волоча по льду нижнюю половину туловища. Мида затаила дыхание. Она не раздумывала — думать сейчас было нельзя. Просто подняла палку на нужную высоту, дождалась, когда собака ткнулась мордой ей в ногу, и пронзила ей сердце.

— Хорошая моя, — тихо сказала она, выдернув посох обратно.

Кровь и осколки кости на дереве уже заледенели, когда Мида повернулась лицом к берегу.

— Ко мне, тени — я жду вас при свете луны. — Она не знала, откуда взялись эти древние слова, но они были сулльские и что-то вливали в нее. Сначала она подумала, что мужество, но сердце у нее билось все чаще, пальцы судорожно сжимались, и в груди росла тревожная твердость.

Лед вокруг берега затрещал. Белые осколки взлетали вверх под идущими к Миде шагами. Крак! Крак! Воздух зыбился, как вода, и стало так холодно, что дыхание превращалось в ледяную крупу. Мида покрепче перехватила посох. До боли напрягая глаза, она пыталась увидеть. Лунный свет пробежал по клинку и очертил человеческий силуэт, темный, но отливающий серебром — нет, это не человек. В глазных отверстиях нет души, и клинок в руке вбирает в себя свет. Мида видела, как лезвие поднимается все выше, видела руку до плеча и одетый в кольчугу кулак, но саму теневую сталь разглядеть не могла — можно ли увидеть сгусток самой ночи?

Мида поняла, что наполняет ее отнюдь не мужество. Это страх сидит в ней, и сжимает ей нутро, и говорит с ней ее собственным голосом, побуждая бежать на середину озера, где лед тонок, и обрести легкую, без мучений, смерть. Но что-то более древнее, чем страх, удерживало ее на месте.

Нет, не мужество — к чему лгать себе? Это память, старая, вновь обретенная память.

Лед треснул и раскололся. Трещины побежали по озеру, как зигзаги молний. Мида видела тень, обведенную светом, чувствовала темный запах иного мира. Глаза, в которых не было ничего, встретились с ее глазами. Мида вскинула посох навстречу холодному черному клинку. И когда меч опустился, прочертив след, который долго еще потом держался в воздухе, она заметила, что грудь тени вздымается и опадает, как у живого человека.

Где-то там, в теневой плоти, скрывалось сердце. Оно билось, и при мысли об этом рот Миды увлажнился, как от вкусной, запитой вином ветчины.

Треск, с которым сошлись ледяное дерево и теневая сталь, возвестил о начале новых Времен. Белая боль прошила руки Миды, и она вложила всю себя в то, чтобы устоять на месте. Трехфутовый лед прогнулся под тяжестью тени, но Мида не отступила. Каждая капля ее сулльской крови и каждый волосок на ее теле требовали, чтобы она приняла бой.

1 ЛЕДОВЫЙ ТУМАН

Через семь дней они увидели на тропе кровь — пять ярких капель на старом сером снегу. Кровь не была свежей, но могла показаться такой тому, кто не привык охотиться в зимнее время. Обычно пролитая кровь сразу чернеет и испаряется, оставляя за собой только железо и медь, но в морозную погоду все по-другому. Кровь, падающая из разрубленной шеи лося, застывает алыми бусинами. Райф и Дрей в свое время клали такие бусины в рот. Они таяли на языке, сладкие, как свежая трава, и соленые, как пот. Вкус зимы, вкус клана.

Но кровь на тропе была не лосиная.

Райф посмотрел вперед, на пригорок, где поднимались прямо вверх в тихом воздухе столбы белого дыма. Они весь день шли в гору, но источника этих дымов до сих пор не обнаружили. Здешняя почва, твердая, но хрупкая, состояла из базальта и черного сланца. На востоке утесы, высокие и прямые, как крепостные стены, ограждали острые, как ножи, горы. На западе виднелся край Буревого Рубежа — его скалы и морены, заметенные снегом, отсюда выглядели, как круглые холмы. Дальше тянулись прибрежные льды, а за ними лежало море. На западном горизонте собирались штормовые тучи, и ледяные поля под ними отливали серебром.

— Что здесь произошло? — спросила Аш. Голос ее звучал звонко, но между словами она делала слишком большие промежутки.

— Кто-то из суллов вскрыл себе жилу.

— Откуда ты знаешь?

— Когда убиваешь зверя, крови бывает гораздо больше — даже если сделать это очень чисто. — Райф потрогал красные пятнышки, вспоминая замерзшие туши и погнувшиеся на морозе клинки. Тем Севранс смеялся над своими сыновьями, когда они, пытаясь спустить убитого лося со склона, спихнули его на озеро. Лось проломил лед и потонул. Когда Райф заговорил снова, его голос стал совсем тихим. — Кроме того, она не била струей, а капала.

— Почем ты знаешь, что кровь человеческая?

Райф резко встал, испытывая невольный гнев против Аш и ее вопросов. Они оба знают ответ — зачем же она вынуждает его говорить?

— Слушай, — сказал он.

Стоя бок о бок, они прислушались к звуку, на который шли с самого утра. Впереди что-то шипело и потрескивало — словно молния, попавшая в воду.

— Они были здесь, Арк Жилорез и Маль Несогласный, — сказал Райф, пересчитывая дымы. — Они слышали то же, что слышим мы, и видели дым. — (И знали, что здесь опасно, потому и пролили кровь, чтобы умилостивить своих богов.)

Аш кивнула, как будто услышала то, что он не произнес вслух.

— Быть может, и нам следует уплатить дань?

Райф покачал головой.

— Это не наша земля и не наш обычай. Здесь мы никому ничего не должны.

Он надеялся, что это правда.

Семь дней шли они по следу сулльских воинов. След вел их на северо-запад от Полой реки, в край, через который Райф ни за что не решился бы идти сам, если бы не оставленные на снегу метки. Неглубоко зарытый лошадиный навоз, человеческие волосы на коре засохшей сосны, отпечаток ноги на свежем льду. Суллы оставляли за собой «след, который даже кланник способен прочесть». Райф стискивал зубы, вспоминая эти обидные слова, сказанные Арком Жилорезом. «Обычно мы следов не оставляем, — хвастливо заявили суллы, — но для тебя постараемся это сделать». Их высокомерие возмущало Райфа до глубины души, но он понимал, что должен быть им благодарен. Ни один кланник не ступит на замерзшее озеро и какой-либо другой незнакомый лед, не будучи уверенным, что кто-то уже прошел здесь и пометил дорогу.

Путешествие их было нелегким. Дни стояли короткие, а ночи долгие и полные тишины. О чем им было с Аш разговаривать? Райф думал об этом каждый раз, обдирая кору для ночного костра. Только не о Пещере Черного Льда и не о том нечто, вышедшем вместе с ними на свет из-под ледяного покрова реки. Райф видел только тень, ничего более, но под шагами теней не хрустит сосновая хвоя... и кричать они тоже не могут.

Райф содрогнулся. Что бы это ни было, теперь оно ушло. Убежало. Больше они с Аш ничего такого не видели и все-таки знали, что мир изменился.

Десять дней назад, в пещере под замерзшей рекой, они предполагали, что вернутся в клановые земли, найдут Ангуса и отправятся с ним в Иль-Глэйв, к Геритасу Канту. «Если вернетесь благополучно из Пещеры Черного Льда, я назову вам имена чудовищ», — пообещал тот. Но ни о каком благополучии теперь говорить не приходится. Райф больше не считал себя кланником, но старые навыки не покинули его, и он знал, когда надо бояться. Глубокое беспокойство, поселившееся в нем, держало его в настороженности и постоянной готовности. Заткнутый за пояс ледоруб, единственное его оружие, холодил кожу.

Он не мог сказать, кто из них решил идти за суллами на север. Еще одно, о чем они с Аш не говорили, и еще одно, что им хотелось бы узнать. Арку и Малю известно, кто такая Аш. Быть может, они скажут, что все закончено и что можно вернуться домой.

У них ушел час на то, чтобы преодолеть подъем. Аш шагала впереди, Райф следовал за тенью, которую она отбрасывала при полной луне. Все так же молча они окинули взглядом открывшуюся внизу долину. Двенадцать гейзеров били из-подо льда и щебня в сухом ледниковом русле. Каждый из них окружало кольцо голубого пламени, вокруг каждого образовался кратер, полный пепла и расплавленного камня. Это зрелище сопровождал оглушительный шум: треск лопающихся камней, шипение тающего снега, ровный гул горящего газа.

Ветер принес наверх запах гари и грозовой свежести. У Райфа не было слов для того, что он видел. Огонь и дым здесь, на стылом краю Буревого Рубежа, казались делом столь же невозможным, как мертвец, начавший вдруг дышать.

— След ведет туда? — спросила Аш, и Райф не смог взглянуть ей в глаза, которые из серебристо-серых стали густо-синими, как полночное небо. Сулльская синева.

— Да. Он пролегает через долину и уходит к морю.

— И мы тоже должны там пройти? — Земля под ними качнулась, и новая струя пара вырвалась из-под нее, расшвыривая снег и камни.

Итого тринадцать. Жар подземного взрыва пахнул Райфу в лицо. Ему вспомнилась история Мурдо Черного Града, Вождя-Воителя, который вел своих людей на войну через Ступени. Когда они уже спустились с горы, она вдруг изверглась, выбросив поток раскаленной лавы. Мурдо ехал во главе отряда на своем огромном жеребце Черном Барре. Его панцирь воспламенился, а когда воины стащили с вождя горящие латы, кожа и мускулы Мурдо отошли вместе с ними. Вождь умирал два дня, за которые привел своих воинов к победе над кланом Тралл и зачал со своей женой их единственного сына. Бессу, его жену, доставили к мужу с завязанными глазами и залепленными воском ноздрями — так ужасны были вид и запах его обожженного тела.

— Придется, — состроив гримасу, сказал Райф.

Газовые огни ярко светились в сумерках. Аш смело шла между ними — к одному кратеру она подошла так близко, что могла бы напиться из него талой воды. Райф не останавливал ее, хотя и видел, что это опасно. Неведомая сила, заключенная под полом долины, давила на него изнутри, корежа древние камни. Эта дорога между огнями и столбами дыма могла бы показаться даже красивой, но Райфу она напоминала преддверие ада, о котором он наслушался в детстве.

Они продолжали идти и ночью. Райф не хотел останавливаться, пока газовые факелы не останутся далеко позади. На следующий день солнце едва поднялось над горизонтом, и его свет только с натяжкой мог называться дневным. Новый день был еще более темным, и идти по следу суллов стало еще труднее. К вечеру Райф стал замечать следы присутствия других людей: кости, санные борозды, собачью шерсть и пятна зеленого китового жира. Снег сделался мерзлым, а воздух таким сухим, что даже легкие пылинки виднелись в нем.

Уже ночью они прошли Китовые Ворота — челюсти кита высотой с двух человек и шириной с четырех. Ворота одиноко стояли среди потрескавшихся от мороза камней и сухих трав, отмечая вход в чьи-то владения. Райф, сняв зубами рукавицы, потрогал кость голыми руками. Она шелушилась, по краям торчали остатки китового уса. На кости были выжжены рисунки. Под дельфинами, играющими среди звезд, проглядывали более древние изображения чудищ, пожирающих людей.

В укромной долине за воротами мерцали едва различимые огоньки. Пар от дыхания сгущался в белые призрачные фигуры.

— След кончается здесь. — Райф не помнил, когда говорил в последний раз, и собственный голос показался ему чужим и грубым. Он смотрел на деревню, если это была деревня. Кучи камня не выше одного фута располагались кругом около дымящей костровой ямы. Обсидиан, базальт и другие черные породы, из которых они были сложены, слабо поблескивали при свете звезд. Это напомнило Райфу дхунские курганы. Двенадцать тысяч клановых воинов похоронены там, и над каждым стоит свой каменный могильный холм. Так лежат они три тысячи лет, давно превратившись в прах. Визи и Колодезь не сохранили истории этого побоища. Инигар Сутулый однажды назвал это место «Ценой Оседлости», но у вождей и воинов есть для него другое имя, произносимое шепотом у ночных костров: Каменное Поле.

Райфу вдруг очень захотелось взять Аш за руку и увести ее... куда? Если бы он знал хоть одно безопасное место.

Но Аш уже ступила за ворота, и ему волей-неволей пришлось идти за ней вниз, к деревне.

Собаки, почуяв их, подняли лай. Но еще до того, как огни в хижинах вспыхнули ярче, Райф увидел, что у первого каменного холмика стоит кто-то и поджидает их. Маль Несогласный — Райф узнал его по мощному сложению, по плащу из росомахи, трепещущему на ветру, по торчащей из-за плеч рукояти большого двуручного меча. Воин стоял не шевелясь, тихий и страшный на фоне звездного неба.

«Суллы не такие, как мы, и нас не боятся». Эти слова, не раз слышанные им в клане, пришли на память Райфу, когда он поднял руку, приветствуя Маля. Но это были старые слова, и произносили их зачастую те, кто ничего не знал о суллах. Не зная, что и думать теперь, Райф смотрел, как Маль опускается на колени.

Маль Несогласный, сын суллов и Землепроходец, стоял на коленях, пока Аш и Райф не подошли достаточно близко, а затем простерся ниц на снегу.

О боги. Вот оно, начинается.

Шевельнув могучими плечами под мехом, воин раскинул руки крестом. Райф увидел десятки белых кровопускальных шрамов на его костяшках, когда Маль зарылся голыми пальцами в снег, и понял внезапно: я тут ни при чем. Ни один сулл не стал бы воздавать таких почестей кланнику без клана.

Аш молча стояла над Малем в своей рысьей шубке, и волосы ее шевелились от легких дуновений ветра. Ее лицо не выражало ни усталости, ни страха... и удивления тоже не выражало.

— Встань, Маль Несогласный из народа суллов. Мы старые друзья, которые встретились в дальнем краю, и я хочу говорить, глядя тебе в лицо, а не в спину.

Дрожь пробежала по Райфу при этих ее словах. Как мог он так долго путешествовать вместе с ней и не понять, что это она все время указывала дорогу?

Молча, тихо звякнув серебряными цепочками и крючками на поясе, Маль поднялся на ноги и стряхнул снег с губ. Глаза его, светлые, как лед, и еще более холодные, ни разу не взглянули на Райфа — они смотрели только на Аш.

— Снег обжигает, — сказал он.

Райфа проняло холодом. Он вспомнил тринадцать дымовых столбов в снежной долине и всеми забытую песню, которую пел их старый ведун: «Снег обжигает, часы бегут, души погибшие в мир идут».

Аш глубоко вздохнула и промолчала.

К ним приближались люди, несущие копья с наконечниками из вулканического стекла, горящие ярким пламенем. Маленькие и смуглые, они шли плавной, беззвучной походкой охотников, привыкших скрадывать добычу на льду. Вместо доспехов они использовали ребра моржей и тюленей, надетые поверх незнакомых Райфу мехов. Расположившись оборонительным полукругом позади Несогласного, они воткнули древки копий в снег.

Райф смотрел на них, а они на него. Ему, пожалуй, следовало испытывать признательность за то, что хотя бы они считали его более опасным, чем его спутницу, но слова сулла поселили в нем страх, и Райфу было не до местных жителей.

Они тем временем расступились и пропустили вперед крошечного старичка с кожей наподобие коры старого дуба и белыми от снежной слепоты глазами. Скулы у него выпирали, как крабьи клешни, а на месте ушей чернели глубокие шрамы. Их прикрывали воткнутые в бронзовый ворот перья стервятника, на плечах лежал мех, сохранивший живой блеск и гладкость.

— Инуку сана ханлик, — сказал он тонким старческим голосом.

— Слышащий племени Ледовых Ловцов приветствует вас в этом селении, — перевел Арк Жилорез, стоящий за спиной старика. Его прищуренные глаза смотрели угрюмо. Он был в чешуйчатых доспехах на стеганой шелковой подкладке с наброшенной поверх мантией из тяжелого меха. Запястье обнаженной по локоть левой руки окаймляла кровь. Он не заткнул ранку перед тем, как идти нас встречать, — он хотел, чтобы мы ее видели, подумал Райф. Вместе с этой мыслью пришла усталость. Лечь бы на снег прямо здесь и заснуть. Райф не хотел здороваться со стариком, не хотел знать, кто это такой.

Слышащий заговорил снова, и Райф понял, что тот еще сохранил какую-то способность видеть, потому что старик смотрел прямо на него.

— Мор Дракка. — Сказав это, старик повернулся и пошел прочь. Окрепший ветер швырнул в лицо Райфу снежную крупу, и она обожгла постоянно мокнущее место под носом. Райф, сам того не сознавая, поднял руку к вороньему клюву у себя на шее, но нащупал только холодную кожу и влажную шерсть. Он забыл, что отдал свой амулет Аш.

— Слышащий просит вас следовать за ним. — Арк отошел в сторону, уступая дорогу. Райф взглянул на него и заметил, что единственный кусочек его кожи, не тронутый кровопускальным ножом, — это впадина у горла. Он понял, что сулл перевел только жест старика, но не его слова. Старик говорил на неизвестном языке, но последние два слова явно предназначались для Райфа — и приглашения куда-то пройти в них не содержалось.

Глаза Арка и Райфа встретились, и Райф, сам не зная почему, дохнул паром ему в лицо и столь же безотчетно положил руку на плечо Аш.

Арк почти ничем не выдал своей тревоги, когда увидел цвет ее глаз. Под нетронутой кожей у него на горле напряглись мускулы, и он нашел взглядом своего хасса. Маль утвердительно наклонил голову, и Райфу стало ясно, что синева, наполнившая глаза Аш, что-то значит для них.

Он продолжал сжимать ее плечо, пока они шли к самому дальнему из каменных холмиков. Люди в доспехах из моржовых костей стояли вдоль дороги, прижав большие пальцы к углублениям на древках своих копий, и смотрели на пришельцев с недоверием. Они все уже немолоды, заметил Райф, хорошо чувствовавший угрозу в их поведении. Воины помоложе, наверно, ушли на запад, во льды — охотиться на тюленя.

При свете, льющемся из жилища Слышащего, стали видны ямы с золой и застывшей кровью. Сам Слышащий стоял позади источника света и манил к себе Райфа пальцами, черными и скрюченными, как у мертвеца.

Райф так привык обходиться без тепла, что жара в землянке ошеломила его. В глазах потемнело, и он вспомнил, что два дня ничего не ел. Запах моржового мяса, похожий на запах свинины, вызвал у него тошноту.

Слышащий снял свою шубу и положил на скамью из черного камня, а затем жестом пригласил Аш и Райфа сесть туда, рядом с маленькой лампой из мыльного камня. Стены, законопаченные клочками шерсти и кожи, странно поблескивали. Райф понял, что у него «оттаивают мозги», как говорили в клане, когда всерьез задумался, не пошли ли уши Слышащего на затычку одной из трещин.

Они сидели молча, пока Арк не вошел в землянку и не закрыл за собой дверь. Ручной ворон, раскачиваясь вниз головой на насесте из китовой кости, что-то шамкал — этой птице прижгли железом голосовые связки, как только она вылупилась из яйца. При виде Райфа он сел прямо и уставился на него своими черными бусинами. Райф от неловкости сказал первое, что пришло в голову:

— Утром мы отправимся в дорогу. Пойдем на восток, пока погода еще держится.

— Ты не знаешь дороги на восток, кланник. — Арк налил воды под дверь, закупоривая землянку на ночь.

Кровь бросилась Райфу в лицо. Сулл прав. Ни один кланник не знает этих мест и не знает, как из них выбраться. Он сам не понимал, зачем это брякнул. Они с Аш ни разу не говорили о том, что будут делать, когда доберутся сюда, и оба они нуждаются в отдыхе.

Но теперь ему хотелось одного: скорее уйти отсюда.

— Ты мог бы рассказать нам, как идти на восток, Землепроходец, — сказала Аш. Райф, хотя это и было сказано в его поддержку, не обрадовался, когда она заговорила. Безумное, горячечное ощущение нашептывало ему, что если она будет молчать и вести себя тихо, ее не заметят и не захотят забрать себе.

Сулл тяжело встал, и они увидели перевязь с ножами у него за спиной.

— Знание о путях суллов дается дорого. Хочешь, чтобы я выдал их задаром, будто это какие-нибудь оленьи тропы?

— Я хочу узнать, что здесь происходит, — выпалил Райф. — С чего это Несогласный распластался на земле, когда нас увидел? И почему у тебя на запястьях кровь?

— Это моя кровь, кланник, — когда хочу, тогда и лью. Может, ты еще будешь указывать, когда мне по нужде ходить?

Райф набрал воздуха, чтобы ответить, но тут безухий старичок прошипел что-то, могущее значить только одно: «Молчать!»

В наступившей тишине Слышащий разлил по трем роговым чашам какую-то дымящуюся жидкость. Райф благодарно кивнул, принимая одну из них. Жидкость пахла морской солью и брожением. Арк и Аш пригубили свои чаши. Старик, примостившись на полу, смотрел на Райфа и ждал, чтобы выпил он.

Напиток обжег Райфу язык. В густой жидкости плавали какие-то волокна, застревающие между зубами. Было так горячо, что Райф не разобрал вкуса. Он ожидал чего-то едкого, но то, что осталось во рту, отдавало только рыбой и чуть-чуть свинцом.

Слышащий снова наполнил его чашу, сказав:

— Оолак.

— Питье из перебродившей акульей кожи, — пояснил Арк. — Слышащий сам его делает.

Райф кивнул. Он хорошо знал, что такое напитки домашнего приготовления. Тем Севранс гнал такое зелье, что никто, кроме близких родственников, не соглашался его пить. Для Райфа и Дрея было делом чести смаковать его и стараться превзойти друг друга в похвалах. Тем ругал их за дурачество и ворчал, что не стоит человеку заводить сыновей.

Райф улыбнулся и хлебнул из чаши. Слышащий подлил ему в третий раз. Теперь Райф пил с жадностью: волшебное питье напоминало ему об утраченном, не принося при этом боли.

— Открой дверь, Райф, чтобы дым вышел, — донесся откуда-то издалека голос Аш. Райф поднял голову, чтобы посмотреть на нее, и заметил, как переглянулись Слышащий и Землепроходец. Райф смутно сознавал, что Арк не ответил ни на один из его вопросов, что главный здесь старик, а не сулл, и что кланнику здесь надо держать ухо востро. Он сознавал все это, но мысли его уже тяжелели. Акулье пойло, дым от лампы и жара замедляли движение его крови. Он все понимал, но сделать ничего не мог.

Он медленно поднялся на ноги. Под дверью наросла полоска мокрого льда. Райф взялся за дверное кольцо, но Арк опустил руку ему на плечо.

— Этой ночью поднимется мора ирит, ледовый туман.

Райф отпрянул — он знал, что это такое. Однажды ночью Кормак Полу-Бладд, старший сын Речного Вождя, нес караул на берегу Мелководной, и старый крозериец, нашедший поутру его тело, принял его за водяного, таким синим стал Кормак.

Райф уселся на место, и Слышащий опять наполнил его чашу. Когда Райф поднес ее к губам, Аш тронула его за ногу и шепнула:

— Будь осторожен.

Он видел, что она хотела бы сказать больше, но не может из-за чужих. Не умея разгадать, какое чувство таится в ее глазах, он выпил. Кто она такая, чтобы остерегать его? Снаружи поднимается ледовый туман, но дверь запечатана наглухо, и есть вещи похуже, чем сидеть в тепле и пить.

Это самое он и делал. Время шло, дым от лампы густел, морской лед за стенами землянки трещал и ломался. Никто не разговаривал. Слышащий опускал фитиль лампы все глубже в китовый жир. Райф привалился к стене и уронил тяжелую голову. Но спать становилось все труднее. Уже уплывая в забытье, он заметил, что Арк следит за ним холодными, всезнающими глазами.

«Суллы не такие, как мы, и нас не боятся».

Райф услышал голос клана и понял, что должен спасаться... но хмельной напиток неодолимо погружал его в сон.

Когда он очнулся два дня спустя, Аш уже не было.

2 ВДОВИЙ КАМЕНЬ

Кобылью мочу можно пить только залпом, поэтому Рейна зажмурилась, сморщилась и выпила. Еще теплая — гадость, конечно, ужасная, но Рейна знавала вещи, которые были и похуже на вкус. Брагу Тема Севранса, к примеру, и собственный страх.

И это, наверное, все-таки лучше, чей овечий навоз... или толченые жуки, настоянные на прокисшем молоке. Анвин Птаха горой стоит за овечий навоз, но она дочь овцевода и слегка помешана на овцах. Нет уж. Надежнее всего фамильные средства, те, что передаются шепотом сестрам, дочкам и племянницам. Средства, предотвращающие зачатие.

Рейна бросила ковш в ведро и встала. Пора уходить. Уже светает — скоро сюда придет Эуди Колло и другие красильщицы. Жену вождя не должны видеть здесь в одиночестве, рядом с недавно ожеребившимися кобылами. У Эуди глаза тусклые и руки прокрашены насквозь, но смотрят эти глаза зорко, а выше запястий начинается белая кожа скарпийки. Все красильщики и сукновалы происходят из Скарпа. Только им ведомы секреты поташа, мочи и щелока. Ни в одном другом клане не умеют получать такой густой, по-настоящему черный цвет.

Мейс привлек в Черный Град сотни скарпийцев, и они продолжают прибывать каждый день: мужчины на купленных в городе конях и женщины в тележках из ядовитой сосны. Дом Скарпа сгорел: тихие белозимние воины Орля подожгли его ночью, и пламя от дерновой, скрепленной бревнами кровли было видно по всему Северу. Каменные стены устояли, но обуглились — черноградцы говорят, что ночевать там не лучше, чем на сожженном поле. Кровельные балки были вытесаны из скарпийского дерева, ядовитой сосны, которая больше нигде не растет. Многие из них уцелели, но смертоносный дым от них унес больше жизней, чем быстро сгорающий дуб.

Рейна, сжав губы, закрыла за собой дверь красильни. К Скарпу она сочувствия не питала.

Родной клан Мейса для нее чужой. Йелма Скарп по прозвищу Ласка, их вождь, сама виновата в том, что их подожгли. Она не давала Орлю покоя, требуя спорных земель, построек и охотничьих прав, а затем, не менее острая на ум, чем на язык, натравила на этот клан Черный Град. Пять воинов нашли свою смерть на морозных западных землях, и среди них — внук орлийского вождя. Еще с десяток орлийцев погибло в пограничной стычке, где Скарп и Черный Град выступали заодно.

А после этого был убит сам вождь Орля.

Корби Миз со своими людьми нашел тела на старой Дороге Дреггов, в двух днях езды к западу от Дхуна. Одиннадцать воинов и с ними Спини Орль, все в знаменитых переливчатых орлийских плащах. Их черепа так глубоко вогнали в грудь, что разведчику сперва показалось, будто они обезглавлены. Но Корби Миз знал, что на Севере лишь считанные молотобойцы, включая его самого, способны нанести такие удары.

Содрогнувшись, Рейна направилась к вдовьему очагу на самом верху круглого дома.

Никто не знает, кто приказал убить орлийского вождя. Спини и его люди ехали по опасной дороге между воюющими кланами — поговаривали, будто он возвращался из Дхуна, где вел тайные переговоры с Собачьим Вождем. Рейне в это не верилось. Она знала Спини Орля и как-то в юности провела лето в их круглом доме. Градского Волка он не любил, это верно, но присяги своей ни за что бы не нарушил.

Здесь, на западной оконечности клановых земель, крепко помнят старые клятвы и старую дружбу. Кланы здесь старше, жизнь труднее, и вождь Града уже тысячу зим видит в вожде Орля своего человека.

— Госпожа...

Рейна, обернувшись, увидела внизу на лестнице Лансу Таннер.

— Вождь ждет тебя в своих покоях, — сообщила девушка, тряхнув золотыми кудряшками. Щеки у нее до сих пор еще горели. Глупое дитя — неужели разговор с Мейсом так ее взволновал?

— Передай моему мужу, что я приду, как только поговорю с вдовами.

Девушка, приоткрыв губки, явно ждала чего-то еще. Косые лучи света из амбразур падали прямо на нее. Если человек не спешит на зов вождя, он должен по крайней мере представить какое-то объяснение. Не дождавшись его, девушка поджала губы, и на ее хорошеньком личике появилось не очень красивое выражение. Молча повернувшись, она направилась вниз.

О боги. Что же такое здесь происходит? Рейна, прислонившись к стене, посмотрела девушке вслед. Она ткала пеленки для всех девочек Таннер, и стирала эти пеленки, и расчесывала им волосы. Как Мейс ухитрился переманить их на свою сторону?

Звуки и запахи раннего утра сопровождали Рейну на всем пути к вдовьему очагу. Трещали загорающиеся дрова, шипела поджариваемая на них ветчина, в кузнице звенели молоты. Раньше у Рейны потекли бы слюнки от ветчинного запаха, и она ускорила бы шаги, торопясь встретить новый день, но теперь в ее жизни не осталось ничего, кроме тяжкого сознания своего долга.

Она жена вождя, первая женщина клана — этого Мейс у нее не отнимет.

Рейна толкнула серебристо-серую резную дверь весом в добрые четверть тонны, и ее встретил грохот ткацких станков.

Меррит Ганло, Бидди Байс и Мойра Лалл усердно ткали, а старая Бесси Флап, примазавшаяся к вдовам из отвращения к своему мужу, чесала шерсть. Остальные, сидя за столами, шили, вышивали, пряли или разглаживали. Освещение здесь было хорошее, и все тепло от бесчисленных очагов круглого дома тоже поднималось сюда, наверх. Низкий сводчатый потолок подпирали столбы кровавого дерева, выкрашенные яркой желтой охрой. Рейна, как всегда при входе в эту комнату, бросила взгляд на очаг.

Он называется Вдовьим Камнем, и говорят, будто бурое пятно на нем — это кровь Флоры Черный Град. Она была женой Мордрега, Кротового Вождя. Однажды поздней ночью в круглый дом прибыл гонец с известием, что Мордрег погиб под обвалом в Железных Пещерах, и Флора, обезумев от горя, взбежала на самый верх и закололась портняжными ножницами.

Глупая женщина. Гонец был чужой, не черноградец, и Мордрег тогда остался жив, хотя ему и отняли ногу по колено. Получив весть о смерти своей жены, он погоревал тридцать дней, а после взял себе новую. С тех пор комната, где умерла Флора, стала пристанищем для всех клановых вдов.

— Рейна! — окликнула ее Меррит Ганло, не переставая орудовать челноком. — Ты пришла как вдова или как жена?

— Как друг, хочу надеяться, — ответила ей Рейна.

— Я тоже хотела бы надеяться, что слова, которые говорятся здесь, не дойдут до Волка.

Здесь Мейса не слишком любили, и ни одна скарпийка не нашла еще дороги к Вдовьему Камню, хотя вдов среди них немало. Они знают, что им здесь не рады. У них даже вдовьи рубцы не настоящие, а татуированные. Скарпийки не надрезают себе кожу на запястьях, как черноградки. Им и горя довольно, говорят они — к чему причинять себе лишнюю боль?

Закатав рукава, чтобы показать всем собственные рубцы, Рейна сказала:

— Мы обе потеряли своих мужей на Пустых Землях, Меррит Ганло. Это должно роднить нас, а не сеять между нами недоверие.

— Ты весьма скоро нашла себе нового мужа.

Другие женщины согласно закивали, и кто-то прошептал Рейне в спину: «Точно сука в течке».

«О Дагро, зачем ты покинул меня и заставил терпеть все это?» Принудив себя оставаться спокойной, Рейна сказала:

— Жизнь продолжается, Меррит, и клану нужны сильные женщины, которые руководили бы им. Возможно, твое место здесь, за ткацким станком, но мое — нет. Я слишком долго была во главе, чтобы ограничиться шитьем и пряжей. Потеряв мужа, я не перестала быть собой, и ничто во мне не стремится к вдовьей доле, к привилегии сидеть у огня и стариться потихоньку.

Челнок в руке Меррит замедлил ход.

— Да, нрав у тебя всегда был крутой, Рейна Черный Град.

— У мужчин крутой нрав называется силой.

— Сила присуща не только тем, кто стоит во главе. Она нужна и для того, чтобы тихо ткать и жить, несмотря ни на что.

— Я знаю, Меррит, — потому и пришла.

Впервые после того, как вошла сюда, Рейна почувствовала, что напряжение в комнате ослабло. Стройная и красивая Мойра Лалл очистила ей место на скамье рядом с Меррит. Другие вернулись к своему рукоделию, но Меррит оставила работу и повернулась к Рейне лицом.

— А ты похудела как будто, — сказала она.

— С едой у нас нехватка, — садясь, ответила Рейна.

— Только не для жены вождя.

— Я все время на ногах — не хватает времени, чтобы поесть как следует.

— Анвин говорит, что ты изнуряешь себя.

— Лучше бы она о себе подумала, Анвин.

Меррит улыбнулась. Никто в клане не работает больше и усерднее, чем Анвин Птаха. Если их домоправительница не стряпает и не разделывает мясо, значит, она гнет луки в оружейной.

— Так что же привело тебя сюда в столь ранний час? — Меррит подвинула к Рейне кувшин с кумысом из овечьего молока.

Рейна выпила, наслаждаясь прохладой и хмельной остротой питья и думая, как бы лучше подойти к делу. Но хитрости ей недостало, и она, вытерев рот, сказала со всей прямотой:

— У тебя есть родня в Орле.

Меррит осторожно кивнула.

— И твой сын разъезжает туда-сюда, торгуя шкурами и мясом.

— Только орлийцы приносят домой свежее мясо в разгар зимы.

— Верно. — Нет ни одного черноградца, который не испытывал бы уважения к белозимним охотникам Орля. Никто лучше них не выслеживает дичь на снегу и на льду. — Стало быть, твой сын должен знать, что делается в доме Орля.

На этот раз Меррит замешкалась с ответом, связывая ловкими пальцами нить.

— Что тебе за дело до моего сына, Рейна Черный Град? Разве твой муж не рассказывает тебе по ночам, что делается в Орле?

Осторожно, сказала себе Рейна. Представь, как поступил бы на твоем месте Дагро.

— Я знаю только то, что Мейс считает нужным сказать мне.

— А здесь ты хочешь узнать то, о чем он умалчивает? — процедила Меррит.

— Я хочу узнать правду. — Рейна встретила и выдержала взгляд Меррит. — Мы с тобой старые знакомки. Ты и Мет танцевали с мечами на моей первой свадьбе, а на той последней охоте Мет делил с Дагро походный чум. Да, я вышла за Мейса, но моя преданность принадлежит клану. Ты, наверно, думаешь, что я многое приобрела, став его женой, но ты не можешь знать, чего я лишилась. Я прошу тебя только поделиться своими знаниями, ничего больше. Я знаю, что никто у этого очага не побежит к моему мужу докладывать, чем занимается его жена.

— Он следит за тобой, — сказала старая, с индюшечьей шеей Бесси Флап, не поднимая глаз от работы. Рейну обдало холодом, а костлявые пальцы продолжали чесать и распрямлять как ни в чем не бывало. — Повсюду глаза. Мышки-говорушки. Встречи у собачьих закутов и навозных ям. Пип-пип-пип. Кто куда ходил да кто что делал. Мышки с ласкиными хвостами.

Рейна перевела дыхание. Она не знала, что все настолько плохо.

— Бидди, принеси-ка Рейне лепешек из очага и меду, чтобы подсластить кумыс. — В голосе Меррит звучала материнская забота, и Рейна подумала: что же такое увидела она на моем лице, если так переменилась?

Бидди Байс, мотнув длинными белокурыми косами, побежала исполнять требуемое. Она слишком молода для вдовы — ей едва минуло девятнадцать. Келл женился на ней весной, а недавно пал в бою у Баннена, но его брат-близнец Арлек уже оказывает Бидди скромные знаки внимания. После взятия Ганмиддиша он привез домой ожерелье из зеленого мрамора, отдал его Рейне и попросил: «Пожалуйста, передай это как-нибудь Бидди. Ей не нужно знать, что оно от меня».

Рейна улыбнулась Бидди, принесшей лепешки и мед. Незачем показывать молодой женщине, что она, Рейна, ей немного завидует.

— Вот, накинь — а то синяя вся, хоть в Дхун тебя отправляй. — Меррит закутала Рейну в красивую теплую шаль. — Хэтти, принеси Рейне показать то, над чем вы с сестрами работаете.

Молчаливая широкоплечая Хэтти Хар перекусила нитку и вложила в руку Рейны маленький кружок вышитой ткани.

Градский Волк, серебряный на черном поле. Эмблема Черного Града, которую не носил ни один черноградец со времен вождя Айана.

— Все вышивальщицы занимаются этим по приказу самого вождя. — Меррит подлила меду в кумыс. — Мы никому не должны говорить об этом. Только кузнецы знают, ведь это они поставляют нам серебряную нить.

Рейна обвела пальцем морду волка. Да, тонкая работа — проволоку, пригодную для вышивания, получить не так просто. Она почти догадывалась, что скажет Меррит теперь, — она была бы дурой, если б не догадалась.

— Вот как он завоевывает их преданность, человек, которого ты захотела назвать своим мужем. Возвращает нашим мужчинам их гордость. Пятьсот лет минуло с тех пор, как все клановые вожди собрались в Усыпальнице Дхунов, чтобы лишить Черный Град его герба. Айан Черный Град убил короля, предательски пустив стрелу ему в горло, сказали они. Ни один вождь Града с тех пор не осмеливался оспорить их приговора — ни Орнфель, ни Мордрег, ни Утан... ни даже сам Дагро. Но вот появляется взятый из Скарпа приемыш, который выигрывает битвы, захватывает земли и цепляет Градского Волка себе на грудь. Мало того: он хочет, чтобы эту эмблему с гордостью носил каждый воин клана, все черно-градское войско. Он хитроумен, Мейс Черный Град, воздаю ему должное. И знает цену мелочам. Уже пятьсот лет наши воины выезжают на битву без герба и без знамени. Мы женщины, и нам не дано знать, какой стыд они при этом испытывают.

Рейна повесила голову. Коварство Мейса пригибало ее к земле. Есть ли что-нибудь, чего он не мог бы добиться? Титул вождя. Преданность клана. Брак.

Не думай об этом, предостерег ее твердый голос внутри. Оставь позади то, то случилось в Старом лесу. Это не даст тебе ничего, кроме ненависти, а ненависть, словно кислота, разъедает вмещающий ее сосуд. Рейна подняла голову. Нет, не позволит она себя пожрать.

— Мне пора. Спасибо тебе за то, что говорила со мной прямо. Я буду заходить сюда время от времени, чтобы поговорить и обменяться новостями. — Дождавшись кивка Меррит, Рейна встала. — Отрадно, что хоть один очаг свободен от влияния моего мужа.

— Пип-пип-пип, — пропищала старая Бесси Флап. — Мышки с ласкиными хвостами.

— Пойдем, я провожу тебя, — нахмурившись, сказала Меррит. Они вышли на лестницу, где их не могли услышать, и Меррит спросила: — Что ты хотела узнать насчет Орля?

— Кто у них теперь вождь? И как они относятся к нам?

— Сталлис совершил Бдение Вождя десять дней назад. Похоже, он парень хоть куда. Шестой внук Спини, белозимний охотник, у которого больше всего дичи на счету.

— Будет ли он поддерживать дружбу с Черным Градом?

Меррит издала звук, напоминающий смех.

— Полно тебе, Рейна. Неужели ты думаешь, что Сталлис простит Мейсу убийство своего деда?

— Но...

— Что «но»? Хочешь сказать, что никто не знает точно, кто саданул молотом по черепу Спини Орля? В Орле все говорят, что это сделал скарпиец Мансаль Стиго и что его молот отпечатался на черепе Спини. — Рейна хотела что-то сказать, но Меррит прервала ее. — Говорят еще, что к востоку от трупов найден след от костра, а в золе — отличительные знаки Скарпа и Черного Града.

— Каменные Боги... — Рейна тронула рог с порошком священного камня у себя на поясе. Трудно отрицать то, что так похоже на правду. Орлийцы не склонны к вымыслу и к поспешным выводам. Они стойкие люди и приберегают силы для охоты, не растрачивая их на праздные россказни.

— Нехорошо это, Рейна. Орль против Черного Града, будто нам и без того мало войны. — Льдисто-зеленые глаза Меррит смотрели испытующе. — Однако тебе и правда пора. Оставь шаль себе — в этом доме холодно, а впереди у нас дни, что темнее ночей.

Руки Рейны покрылись гусиной кожей. Она не помнила, откуда взялись слова, произнесенные Меррит, но они затронули что-то в ее душе. Она хотела уйти, однако Меррит удержала ее.

— У этого очага тебе всегда рады, Рейна Черный Град. Помни об этом, когда вернешься в свой мир, населенный мужьями и женами.

Рейна только кивнула — у нее не нашлось слов, чтобы выразить свою благодарность.

Совершая долгий и утомительный спуск в нижнюю часть круглого дома, Рейна поймала себя на том, что то и дело останавливается. И взгляды метельщиц с подавальщицами она встречала теперь по-другому. Не шпионят ли они за ней по приказу Мейса?

Задумавшись, она не сразу заметила внушительную фигуру Корби Миза, идущего через сени. Он тащил на спине такую вязанку дров, что хватило бы спалить целый дом.

— Корби!

Молотобоец хмуро обернулся на ее тихий голос, но, увидев Рейну, расплылся в улыбке.

— В уме ли ты, женщина — останавливать человека, который тащит на себе целый воз? — Он поправил свою ношу — кожаные ремни с трудом выдерживали ее.

— Эта-то кучка? Да там больше воздуха, чем дров, — улыбнулась в ответ Рейна.

— Боги, женщина! — засмеялся Корби. — Дай тебе волю, ты бы всех мужиков загоняла.

Рейна тоже засмеялась, и ей стало хорошо. По-настоящему хорошо. О другом не хотелось даже и говорить.

— Можно спросить тебя кое о чем, Корби?

— Спрашивай, но и у меня взамен будет просьба к тебе.

Став серьезным, он оперся рукой о лестницу. Вмятина от молота на голове, которую он еще мальчишкой получил в учебном бою, резко выделялась при свете факелов.

— Это насчет Саролин. Ее срок близок, ну и... — Корби потупился.

Рейна поспешно кивнула, зная, что он хочет сказать, и понимая, что мужчине об этом говорить неловко.

— Я буду следить за ней днем и ночью, Корби, и мы с Анвин будем при ней, пока она не разрешится.

Лицо Корби выразило явное облегчение.

— Спасибо тебе, Рейна Черный Град. Отрадно знать, что о твоей жене позаботятся, пока ты будешь далеко от дома.

Славный человек Корби. Он не говорит, что может погибнуть сам, хотя эта мысль и сидит в нем.

— Теперь спрашивай, о чем хотела.

Рейна посмотрела в светло-карие глаза Корби, чувствуя себя так, будто загнала его в ловушку.

— Говорят, что не более дюжины молотобойцев на Севере способны нанести удар, убивший Спини Орля. Мансаль Стиго входит в их число?

Корби оцепенел, услышав этот вопрос. Просить молотобойца сказать что-то против другого молотобойца, даже если тот принадлежит к чужому клану, способен разве что самоубийца. Между молотобойцами существуют собственные правила чести. Молот и топор были оружием кланов еще до того, как был выкован первый меч, как металлы вообще появились и люди пользовались только деревом, камнем и костью. Ни Корби, ни Рейна не могли делать вид, будто этот вопрос задан просто так, из любопытства.

Задав его, жена вождя потребовала от молотобойца многого, но молотобоец уже дал слово, и честь обязывала его ответить... даже если он знал, что назовет убийцу, сделав это.

— Мансаль в свое время обучался у Приносящего Горе — здесь, в этом доме.

Приносящий Горе. Назнарри Драк, изгнанник с Дальнего Юга, которому дал убежище Эван Черный Град. Победитель в сражении при Среднем ущелье, учитель Корби Миза. Уже шесть лет, как он умер, и последним его учеником был Бык-Молот, самый сильный молотобоец Севера.

Рейна наклонила голову, поняв, что получила свой ответ.

Корби, подождав немного, вскинул повыше свою вязанку и зашагал прочь.

Глядя на большие грифельные плиты, которыми были вымощены сени, Рейна обдумывала то, что сейчас узнала. Две встречи, в которых было и хорошее и плохое. Если бы она только могла избежать третьей, но тут уж ничего не поделаешь. Мейс звал ее, и было бы глупо бросать ему вызов. Запахнув на себе шаль Меррит, Рейна направилась в покои вождя.

Раньше она спускалась по этой узкой, плохо освещенной лестнице бегом, так не терпелось ей поговорить с Дагро. Теперь она делала это медленно, замечая плесень на стенах и оборонительные замковые камни над головой, но все-таки пришла слишком быстро. Дверь, обмазанная смолой, блестела, и Рейне не хотелось прикасаться к ней. Мейс избавил ее от хлопот, распахнув дверь изнутри.

— Жена, — со странной улыбкой промолвил он, — я ожидал тебя раньше.

Он не уступал ей дороги, и ей пришлось отвечать, стоя в дверях, как маленькая девочка:

— Разве девушка не сказала тебе, что у меня было дело в другом месте?

— Ее послали за тобой, а не за оправданием.

— Стало быть, виновата она, а не я.

Ей показалось, что сейчас он ее ударит. Гнев мелькнул в его глазах, но тут же прошел — только рот остался плотно сжатым. Мейс жестом пригласил Рейну войти.

Одежда из тонкой, как ткань, кожи мягко облегала его. Полы плаща обшиты для тяжести волчьими зубами, большая свинцовая, посеребренная застежка у горла отлита в виде волчонка. Став около глыбы песчаника, известной как Память Вождя, Мейс, опять-таки жестом, велел Рейне закрыть дверь.

Даже теперь, после четырнадцати недель брака, она боялась оставаться с ним наедине. Не желая, чтобы он это заметил, она закрыла дверь и задвинула засов.

— Я вижу, ты раскрыла один из моих замыслов. — Он показал глазами на ее левую руку. — Полагаю, ты его одобряешь?

Чувствуя себя полной дурой, Рейна посмотрела вниз. Эмблема. Она не помнила, что захватила ее с собой. Притворившись беззаботной, она бросила вышитый кружок на Память Вождя.

— Да, неплохо придумано.

Мейс сжал эмблему в сильных, привыкших к мечу пальцах.

— Мне тоже так кажется. — Он спокойно наблюдал за ней, и Рейне показалось, что он раскусил ее притворство. Стараясь погасить понимающий огонек в его желтых глазах, она спросила:

— Так что же тебе от меня нужно?

— Чтобы ты была мне женой.

Пылинки и копоть от ламп точно застыли в воздухе. Взгляд Мейса не отпускал ее, и Рейна впервые с тех пор, как он вернулся с Пустых Земель, разглядела за волком мужчину.

— Дагро ты помогала во всем, — прошептал он, взяв ее за руку. — Я хочу того же.

Рейна закрыла глаза. Боги, как может он говорить такое? Неужели он не помнит, что произошло в Старом лесу? Конечно, помнит — и, если дать ему возможность, не пожалеет слов, чтобы представить все в ином свете. «Я отчаялся, я действовал необдуманно, мне казалось, что и ты хочешь того же». Рейна содрогнулась — голос не повиновался ей.

Мейс, подождав еще немного, отпустил ее руку.

— Итак, я получил свой ответ.

Рейна глотнула воздуха. Гнева она не испытывала, только дурноту. Ей казалось, что она вот-вот упадет в обморок.

— Я исполнила мой долг по отношению к тебе.

У него вырвался резкий звук, и он вдруг обхватил ее за талию.

— По-твоему, я должен быть благодарен за то, что ты исполняешь этот свой долг? — Его пальцы скользнули по ее груди, отчего слово «долг» приобрело почти непристойный смысл. — Не льсти себе, Рейна. В сердце Великой Глуши тепла больше, чем в твоей постели. — Он отпустил ее столь же внезапно, как обнял. — Можешь не бояться, я не стану требовать, чтобы ты исполняла свой долг и далее.

Кровь обожгла ей щеки, и она повернулась, чтобы уйти, но Мейс еще не закончил.

— Нам надо обсудить кое-что, — сказал он, вернувшись к Памяти Вождя.

— Что именно? — спросила Рейна от двери.

— Например, то, как нам быть с маленькой Севранс. Все, кто видел ее в ту ночь у собачьих закутов, клянется, что с ней дело нечисто.

Мейс хорошо понимал, что сейчас Рейна в его власти, и ей пришлось повернуться к нему лицом.

Мейс небрежно взялся рукой за висящий на стене Клановый Меч. Символ могущества Черного Града, он был выкован из короны дхунских королей, и до Мейса им владели такие вожди, как Мурдо и Безумный Грегор. Черный, без ножен, клинок поблескивал при свете факелов.

— Я защищал девочку, как мог, но страсти, похоже, не желают охладевать. Ты знаешь, как суеверны старые кланники. Турби Флап рвется побить ее камнями, Кот Мэрдок — прогнать ее по углям, и все до единого хотят убрать ее отсюда. Я не могу противиться воле клана, — пожал плечами Мейс.

Это ты наводнил дом скарпийцами, хотелось сказать ей. Ни один черноградец этого не желает.

— Не все в клане винят ее, — сказала Рейна вслух. — Орвин говорит, что Нелли Мосс заслуживала такой участи и что собаки накинулись на нее по собственной воле.

— Это понятно, что Орвин защищает девчонку. Всем известно, что он делает это из любви и преданности к Дрею.

Петля затянулась. Слишком он умен, ее муж — словами ей с ним не сладить. Но бросить Эффи на произвол судьбы Рейна тоже не могла.

— Катти Мосс пытался убить ее. Этого нельзя отрицать. Ты же видел ее раны.

— Да, но многие поговаривают, будто Катти всего лишь хотел положить конец ее колдовству.

— Он украл ее амулет.

— И вот что она сделала, чтобы получить амулет назад, — грустно покачал головой Мейс. — Не позволяй своей любви к девочке ослепить тебя, Рейна. Пусть даже она не околдовала собак, загрызших ламповщицу и ее сына, — главное, что люди в это верят. Я изменил бы это, если б мог, но я вождь, а не шаман. Долг вождя — блюсти спокойствие в клане.

Рейна слушала его тихие слова и чувствовала, что он хочет Эффи зла. Эффи знает, что он сделал в Старом лесу... а может, и не только. Никому не известно, что могла узнать девочка через свой амулет.

Мейс раскинул пальцы по шершавой поверхности Памяти Вождя.

— Ее надо подвергнуть испытанию.

Рейна заставила себя остаться спокойной. Она знала, как проходят иногда испытания такого рода, как разумные с виду кланники поддаются гневу под влиянием собственного невежества и страха. Эффи Севранс, тихоне с приметливыми глазами, надеяться не на что. Тянуть время — вот все, что сейчас можно сделать. Тянуть время.

— Не лучше ли подождать с решением, пока ее брат не вернется из Гнаша? За поспешность в таком деле Дрей тебя не поблагодарит.

Рейна видела, что заставила Мейса задуматься. Дрей Севранс — его человек. Когда понадобилось удержать дом Ганмиддиша до возвращения Крабьего Вождя, Мейс выбрал Дрея. И когда находящийся в изгнании вождь Дхуна вызвал Градского Волка на переговоры, Мейс опять-таки послал Дрея вместо себя. Дрей отсутствует в круглом доме вот уже пять недель — быть может, именно это Мейсу и нужно?

— Промедление может привести к тому, что кланники возьмут дело в собственные руки, и нам обоим придется об этом пожалеть, — сказал Мейс. — Но я подумаю, что здесь можно сделать, — с нежной супружеской улыбкой добавил он.

Они оба понимали, что это значит. Он все равно расквитается с Эффи, так или этак. Девочке нельзя больше оставаться в круглом доме, это ясно. Рейна закуталась в шаль Меррит Ганло, охваченная желанием поскорее уйти отсюда.

— Занимайся своими делами, — сказал муж, отпуская ее, — и утешайся тем, что я не спущу с Эффи глаз.

Какой мягкий, успокаивающий голос — кто бы расслышал в нем угрозу?

3 УСЫПАЛЬНИЦА ДХУНОВ

Гробница дхунских королей помещалась в ста ярдах севернее круглого дома, на глубине восьмидесяти футов под землей. Единственный ход, вырубленный в дхунском голубом песчанике, соединял ее с большой сводчатой молельней, где королей короновали при жизни. Теперь по этому ходу грузно шагал Вайло Бладд с мечом в ножнах из собачьей шкуры на бедре.

Он полагал, что его ничто уже пронять не может, но не мог не дивиться голубому свету, проникающему сверху через огромные глыбы кварца. Только этому свету, такому же, как глаза дхунских королей, разрешается озарять их гробницу.

Красиво, подумал Вайло. Хорошо, однако, что никто не додумался ввести то же самое в Бладде: тамошние вожди были сплошь драчуны и выпивохи с вечно налитыми кровью глазами. Один другого страшнее, видят боги! Понятно, что для них не стали воздвигать таких красивых гробниц. Старый Гуллит столько раз получал по носу молотом, что тот стал смахивать на раздавленную сливу, — а что до его предшественника Траго, то не зря ведь его прозвали Лошадиным Вождем.

Ухмылка Вайло понемногу угасла. Коридор стал шире, и на вождя пахнуло могильным холодом. Тот же голубой свет тихо струился на памятники Дхунов. Они стояли большим кругом вдоль стен склепа, каменные гробы с вырезанными на них изображениями королей — стояли торчком, словно в каждом из них заключался живой человек, а не прах. У Вайло волосы встали дыбом от этого зрелища. Клановые земли были заселены три тысячи лет назад, и дхунские короли царствовали треть этого срока. Все короли, сколько их было за тысячу лет, стоят здесь, замурованные в толщу камня.

Только здесь Вайло осознал в полной мере, какой тяжкий грех совершил Айан Черный Град. Подумать только, что конец всему этому положила черноградская стрела, пронзившая королевское горло.

Собачий Вождь покачал седеющей головой, мотнул тяжелыми косами. Второй раз за всю жизнь испытывал он такое чувство. Впервые это случилось у Кедрового Утеса, когда туман рассеялся и он увидел перед собой конницу суллов, вторично — здесь, в этой гробнице.

Сухой воздух странно действовал на легкие. У него вкус самого времени, решил Вайло. Здесь он чувствовал себя юным и ничего не значащим — рыбешкой, проглоченной китом. Посреди склепа стоял каменный стол, тот самый, который Джами Рой привез сюда через горы во времена Заселения. Его тащило целое войско, он стоял в круглых домах, которых больше нет, сто лет провалялся на дне Быстрой, а теперь вот обрел свое место здесь, вместе с костями дхунских королей. Вайло не хотелось его трогать, но рука его невольно тянулась к нему.

— На твоем месте я не делал бы этого, вождь. Я слыхал, будто он проклят.

Вайло удержал руку и обернулся к вошедшему в склеп человеку.

— Если ты, конечно, не боишься, что у тебя волосы вылезут и мужское естество отсохнет, то валяй, — пожал плечами Ангус Лок. — Только отойди в тень, если решишься — думаю, зрелище это не из приятных.

Вайло фыркнул, но стола все-таки не коснулся.

— Вот они, значит, какие, стоячие гробы Дхунов, — промолвил Ангус. — Я вижу, некоторые из них пали на колени. — Самые древние гробы в самом деле раскрошились, и внутри был виден только мрак.

— Так ты здесь впервые, объездчик? — спросил Вайло. — Я думал, ты уже лазил сюда.

— «Лазил», — осклабившись, повторил Ангус. — Ничего себе словечко, Собачий Вождь. Давно, поди, приберегал его?

— С тех самых пор, как застукал тебя с кланником у Ганмиддиша, — в свою очередь осклабился Вайло.

Ангус, если и побаивался гнева Вайло, виду не показывал. Не заходя далеко в склеп, он разглядывал один из памятников. Восьминедельное заключение мало сказалось на нем, и он почти не изменился с того дня, как его бросили в темницу под покоями ганмиддишского вождя. Такой, как он, нигде не пропадет. Он владеет даром превращать врагов в друзей, выпрашивать добавку у самых бессердечных тюремщиков и вытягивать сведения у самых немногословных стражей. А когда Ганмиддиш осадили черноградцы, Ангус уговорил Хэмми Фаз, который стерег его, дать ему меч. Он дал слово, что не будет пытаться бежать — меч, мол, ему нужен только для обороны. И сдержал свое слово, что правда, то правда. Хэмми клянется даже, что он прикрывал отступление бладдийцев у Крабьих ворот. Сам Вайло этого не видел, но знал, что в рассказе одного из Фаз можно не сомневаться.

Теперь Ангус сидит в глубокой, гулкой кротовой норе под домом Дхунз. Собачий Вождь много раз собирался послать за ним, но решился только сегодня.

Нащупав на боку кожаный кисет с жевательной травой, Вайло сказал:

— Раз уж речь о словах, не объяснишь ли мне, Ангус Лок, что значит одно из них?

— Если смогу.

— Скажи мне: чем, собственно, занимается объездчик? — спросил Вайло, разминая в кулаке кубик черной жвачки.

Ангус, разглядывавший изображение неизвестного короля, ответил не оборачиваясь:

— Объездчик ездит, Собачий Вождь — тебе ли не знать. — Ангус, нагнувшись, провел пальцем по краю искусно вырезанного в камне королевского щита. — Мы ездим повсюду, доставляем письма и посылки, рассказываем байки в обмен на ужин и новости в обмен на приют. Мы работаем поденно, когда представляется случай, и стреляем дичь, когда есть желание. Я даже знаю одного, который учил кланниц плясать на манер городских прелестниц. — Ангус выпрямился. — Что до меня, то я не танцор, а то, что попалось последний раз в мой силок, оказалось моей собственной ногой, поэтому я больше промышляю торговлей. — Красивое лицо Ангуса осветила улыбка. — Уж не хочешь ли ты предложить мне какое-нибудь дельце, Собачий Вождь?

Вайло действительно хотел, но будь он проклят, если даст этой смышленой собаке вытянуть из него ответ раньше времени. Молча он подошел к саркофагу Темного Короля, Барни Дхуна.

Человека, уничтожившего клан Морро, изобразили без глаз. Шлем был изваян так подробно, что видно было, где носовая стрелка соединяется с верхушкой, но по обе стороны от этой стрелки зияли пустые глазницы.

Вайло потрогал священный камень у себя на поясе. Кто распорядился вырезать его так и зачем?

— В этом сок чертополоха струился густо, — заметил Ангус, став у Вайло за спиной. — Говорят, он унаследовал его с обеих сторон.

Вайло ни разу не слыхал об этом прежде.

— Как так?

— Мать Барни взял силой ее родной отец, король.

— Каменные Боги... — Вот они и дошли до сути: откуда может объездчик знать о кланах больше, чем один из вождей? Вайло пожалел вдруг, что не взял с собой собак. — Когда мне сравнялось семнадцать, лето стояло такое жаркое, что грязь запеклась, и небо застилала дымка. От духоты я не мог усидеть в круглом доме и каждое утро, на рассвете, выезжал верхом в лес к югу от Бладда. Там растут старые деревья, а среди них стоят руины. Когда для охоты становилось слишком жарко, я удил форель. Терпением я не отличался и распугал, конечно, больше рыбы, чем поймал, однако это занятие мне нравилось. Зеленую воду затеняла какая-то древняя арка, но однажды, придя на свое заветное место, я встретил там объездчика.

Ангус помалкивал, но Вайло знал, что полностью владеет его вниманием, и не спешил продолжать: пусть не говорят, что Собачий Вождь не умеет рассказывать, когда ему приходит охота.

— Он назвался Хью Маллином, но после я узнал, что известен он под многими именами. Посиживал себе на моем месте как ни в чем не бывало и леску закинул в воду. Меня он назвал по имени и посоветовал удить где-нибудь еще — тут, мол, одна колюшка попадается. Почему ж ты тогда тут рыбачишь, спрашиваю я? А он мне, глазом не моргнув, отвечает: потому что я тут ужу людей, а не рыбу.

Я был тогда молодой, подозрительный и нелегко поддавался испугу, но это меня проняло. Он знал меня, этот человек. Знал, что я побочный сын, и знал отца, который зачал меня. В этом круглом доме тебя не любят, сказал он мне. Едем со мной на юг, и ты увидишь, что без награды не останешься. Там всегда найдется, с кем сразиться и за кем последить — ведь в это самое время враг собирается у ворот. — Вайло повернулся лицом к объездчику. — Да, Ангус Лок. Твое тайное братство хотело залучить меня к себе.

— Что ж, неудивительно, — помолчав, сказал Ангус.

Вайло ожидал не такого ответа. Он готовился к насмешке или к недоверию, а услышал лестные для себя слова — и нашел их приятными.

— И как же ты ему ответил? — пристально глядя на него, спросил Ангус.

— Сказал, что я, может, и бастард, но бладдиец до мозга костей, — взмахнул кулаком Вайло. — Что зачахну, как только ступлю за пределы клановых земель. Не думай, что это не было для меня искушением — бастарды только о том и мечтают, как бы завоевать славу далеко от дома, — но во мне уже сидело желание сделаться Верховным Вождем. Кроме того, у меня созрела мыслишка умыкнуть у Дхуна священный камень.

— Рыбалка способствует мыслям, это верно, — кивнул Ангус.

— Я узнал это на себе.

Они помолчали. Объездчик ждал, когда вождь назовет условия сделки. Вайло не обманывался насчет того, кто здесь умнее: Ангус Лок держал его на крючке с самого начала. Достаточно на него поглядеть: сама мягкость, сама вкрадчивость. Старый Окиш Бык был такой же, а Быка обхитрить никому не удавалось.

На дворе темнело, и свет, проникающий сверху, приобретал густую синеву. Это уже не голубой репейник Дхуна, это цвет суллов. Дхунские короли, наверно, ворочаются в своих гробах, — но если это и так, их не слышно.

Вайло заговорил, нарушив молчание:

— Как тебе известно, Спини Орля убили после того, как он побывал у меня здесь, в Дхуне.

Ангус кивнул, не выказав никакого удивления.

— А знаешь ли ты, зачем он приезжал? Старикан был не дурак и прекрасно знал, как опасно для него такое путешествие.

На этот раз кивка не последовало, но в медно-зеленых глазах Ангуса сквозила догадка.

— Он приехал сказать мне, что суллы готовятся к войне.

Холодные сквозняки Усыпальницы Дхунов подхватили эти слова и принялись швырять их от стены к стене. «Суллы, суллы, суллы», — шептало эхо.

Вайло втянул воздух сквозь свои больные черные зубы. Спини Орль, старый козел, не оставлял его в покое, и таскался к нему по ночам, знать не желая, что уже окочурился, и шептал: «Здесь замешался кто-то посторонний, вождь Бладда. Я это знаю и ты знаешь. И теперь я хочу тебя спросить: доволен ли ты таким положением дел?»

— Что происходит у нас, объездчик? — вскричал внезапно Вайло, которому опротивели все эти игры. — Секрет на секрете, заговор на заговоре. Я не ученый, не пророк. Глядя на небо, я только его и вижу. Как могу я защитить свой клан от опасностей, которые мне не видны?

— Ты сам знаешь ответ, Собачий Вождь, — тихо ответил из полумрака Ангус. — Возвращайся в Бладд, собирай свое войско и жди пришествия Долгой Ночи. Забудь о Дхуне, об этом круглом доме и о своей фантазии сделаться Верховным Вождем. Грядут дни, что темнее ночей, и никакие земли или титулы не остановят теней, когда те нахлынут. Вожди могут умирать так же просто, как свинопасы, но ответственность у них куда больше. Люди называют тебя своим вождем — так веди же. Оставь это место, — Ангус окинул взглядом семьдесят каменных гробов, — прекрати свою злосчастную войну. Никакой выгоды от нее ты все равно не получишь.

Вайло взялся за оплетенную проволокой рукоять меча. Гнев кипел в нем, и на ум приходило многое, что он мог бы сказать этому человеку, но в конце концов Вайло сказал только одно:

— Дхун я не оставлю.

— Я так и думал, что ты это скажешь.

Гнев Вайло угас, и он почувствовал себя усталым и очень старым. Ему полагалось бы кликнуть Моло Бина или Сухую Кость, чтобы они увели объездчика — увели, награждая пинками. Но вождь боялся Ангуса Лока, боялся знаний, которыми тот обладал, и советов, которые тот мог бы дать. Он боялся всего этого и хотел заполучить это для себя.

Прислонившись к стене, Вайло сказал:

— Известно тебе, что правитель Вениса назначил за твою голову свиной вес золота?

— Как, всего одна свинка? — Ангус поскреб щетину, которой оброс. — Один этот подбородок стоит двух.

Вайло не поддался на это.

— А Восходящий из Утренней Звезды прислал за тобой своего белошлемника. Я мог бы неплохо нажиться, продав тебя тому, кто даст подороже.

— Однако ты решил иначе. — Ангус теперь говорил серьезно, как будто в жизни не отпустил ни одной шутки. Этот человек — один из лучших фехтовальщиков Севера, напомнил себе Вайло. Меткий стрелок, ловкий убийца, отменный наездник и хороший лекарь. Друг суллов.

Вайло тщательно обдумал свои слова, прежде чем заговорить снова. На кону здесь стояла гордость — и объездчика, и его собственная.

— Я решил предложить тебе уговор. Горные Правители мне не друзья — дурак я был, если прежде думал иначе. Я достаточно стар, чтобы признаваться в своих ошибках, но не настолько стар, чтобы не стыдиться их. Между кланами идет война. Я не стану отрицать, что участвую в ней, и не отдам того, что мной завоевано, хотя и не буду уверять, что хорошо сплю по ночам. Слишком долго я прожил на самом краю, чтобы не заметить, когда этот самый край начинает двигаться. Бладд пограничный клан, а я пограничный вождь. Ты знаешь наш девиз: «Мы клан Бладд, избранный Каменными Богами для охраны их рубежей. Смерть — наша спутница, долгая тяжкая жизнь — наша награда».

Вайло не сводил глаз с Ангуса Лока. Всходила луна, превращая стоячие гробы в ледяные статуи. В тени лицо объездчика казалось худым и голодным. Он хочет этого, сказал себе Вайло — и назвал свои условия:

— Помоги же мне стеречь мои рубежи. В мечах и воинах я не нуждаюсь — у Бладда их вдоволь, но мне нужны сведения от человека, которому я могу доверять. Я знаю, ты не назовешь братства, к которому принадлежишь, — я догадываюсь, какого рода клятву они с тебя взяли. Но между клятвой вождя и клятвой объездчика лежит ничейная земля. Пути у нас разные, но враг может оказаться одним и тем же.

Ангус стоял молча и неподвижно, твердо упершись ногами в пол. Прошло время, прежде чем он спросил:

— А взамен?

— Я велю освободить тебя.

Они смотрели друг на друга, хорошо понимая, как велика ставка. Пусть Ангус ловкий и покладистый узник, способный добиться поблажек у любого тюремщика, однако он должен понимать, что на волю его бладдийцы ни за что бы не отпустили. Шестьдесят дней плена научили его этому.

— Я знаю, что ты в своих странствиях разговариваешь и с кланниками, и с горожанами, — сказал Вайло. — Я прошу, чтобы ты делился со мной своими сведениями о кланах, только и всего.

Глаза объездчика холодно поблескивали. Любой другой согласился бы сразу — ведь слова стоят дешево, и обещание легко поломать. Но Ангус Лок не любой — он уже двадцать лет состоит в братстве фагов.

— Я не наушник, Собачий Вождь, — сказал он, — и ни к кому не бегаю с тем, что рассказали мне по секрету. Я не скажу также ничего, что поставило бы под угрозу моих родных и друзей. — Ангус помолчал, давая Вайло время припомнить, что приходится родственником Райфу Севрансу, приложившему руку к убийству внуков вождя. — Но есть дела, где наши интересы совпадают, — зловещая улыбка, — и одно из них — мое освобождение.

Вайло наклоном головы скрепил уговор. Ни один из них не опустился бы до торга.

— Ты просишь меня поделиться тем, что я знаю, — продолжил Ангус. — Так вот, я не люблю накликать беду, но тем не менее говорю тебе: береги спину.

— Черный Град?

— Нет, Дхун.

Вайло мог бы поклясться, что от этого слова в гробнице стало теплее. Песчаник потрескивал, насыщая воздух голубыми спорами.

— О чем ты?

— Там идет борьба за власть, — пожал плечами Ангус. — На одной стороне Скиннер Дхун, брат убитого вождя Маггиса. Он именует себя вождем в изгнании и собирает своих людей в Старом Кругу около Гнаша.

— Верно, — кивнул Собачий Вождь. Скиннеру он цену знает, и дхунский вождь-изгнанник ему не страшен. Скиннер горазд сотрясать воздух, но он слишком долго жил в тени своего брата, и зубы у него не те. Любой другой вождь давно бы уже попытался отбить Дхун обратно. Скиннер, будь у него яйца, мог бы сделать это месяц назад, когда Вайло и Сухая Кость находились в Ганмиддише, а дом Дхуна держал Пенго Бладд. Вайло хмыкнул. Что, кроме презрения, можно испытывать к человеку, который имел случай, но упустил его?

— На другой стороне у них Робби Дхун, — продолжал Ангус. — Золотой мальчик, который заявляет о своих правах, ссылаясь на какое-то дальнее родство по материнской линии.

Вайло с силой оттолкнулся от стены.

— Мальчишка-самозванец, ничего более.

— Я слыхал по-другому, Собачий Вождь, — с напускной беззаботностью бросил Ангус. — Впрочем, ты, возможно, знаешь больше моего. Сидя в тюрьме, много не разнюхаешь.

Поставленный на место Вайло мог сказать лишь одно: «Продолжай». Оба они знали, кто здесь владеет секретами.

— У Робби золотые волосы и голубые глаза королей Дхуна, и он знает, как этим распорядиться. Говорят, будто он рожден для меча, но в бой он ездит с большим топором, любимым оружием былых королей. Сок чертополоха, по всему, действительно течет в нем, и свой род он считает от Мойры Плакальщицы. И я не от одного человека слышал, что подписывается он «Дан Дхун».

Дан. «Репейник» на древнем языке, родовое имя дхунских королей.

Вайло, должно быть, как-то выдал свое замешательство, потому что Ангус сказал:

— Вот так-то, Собачий Вождь. Сам видишь, откуда ветер дует. Он молод, честолюбив, в Молочном Замке его любят, и он тщится стать королем.

— Так он обретается в Молочном Замке?

— И собирает там войско.

Вайло повернулся к объездчику спиной, чтобы дать себе время подумать. Дхунские короли следили за ним ожившими от лунного света глазами. Самозванец попытается захватить это место, думал он — вот о чем хочет предостеречь меня Ангус Лок. Разговоры о королевском титуле — дело пустое, ведь королевство, на которое юнец предъявляет права, ему не принадлежит.

Ангус между тем прошел в самую дальнюю и темную часть гробницы, где стояли самые древние памятники — изображения на них почти стерлись под действием одного только воздуха.

— И вот еще что, Собачий Вождь. Хорошо бы пограничным кланам приготовиться к набегам со стороны Горных Правителей.

Вайло промычал нечто утвердительное. Всегда есть что-то еще.

— Правитель Вениса и Озерный Король давно положили глаз на зеленые холмы и черные копи Баннена и Крозера. Весенние набеги — дело не новое. Хирон Катлер возглавил такой поход пять лет назад и получил клинок в почки за свои старания. — Ангус присел, разглядывая каменную кладку вокруг ставшего безликим короля, и провел пальцем по стыкам. — Я бы на твоем месте хорошенько следил за кланами, что поближе к дому. Восходящий сидит достаточно близко от Полу-Бладда, чтобы учуять там застой.

Вот так новость!

— Каудор Берне намерен нанести удар по вассальным кланам Бладда?

— Кто знает, — ответил Ангус, продолжая осматривать стену. — Восходящий не дурак. Он следит за шатанием в кланах из своей Горелой Крепости и выступит, как только подметит слабость. Славные дни Полу-Бладда позади. Он пришел в упадок с тех пор, как Траго Полу-Бладд бросил свой родной клан и объявил себя вождем Бладда.

Вайло, почти помимо воли, кивнул. Траго Полу-Бладд — его дед, Лошадиный Вождь, вернувший Бладду славу после поражения у Ветхой Стены. Но пока Траго одерживал победы на поле брани, его родной клан страдал от недостатка сильной руки, и выгода Бладда обернулась потерей для Полу-Бладда.

— Я пошлю весть Кварро в доме Бладда и велю ему выслать отряд молотобойцев в южную область Полу-Бладда.

— Это хорошо, но бдительности не ослабляй.

Вайло ощетинился. Совета он не спрашивает ни у кого, а уж у нахального лазутчика фагов — тем более. Он, Собачий Вождь, правит своим кланом тридцать пять лет, и дурак на этом месте так долго не усидел бы.

— Поднимайся, — скомандовал он. — Ступай к Сухой Кости и расскажи ему, какой уговор мы с тобой заключили. Он вернет тебе оружие, даст провизию и отправит в дорогу.

— А коня? — не вставая, осведомился Ангус.

Да, гнедой у него хорош. Вайло с первого взгляда понял, что это сулльский конь.

— Коня тебе тоже вернут.

— Вот за это спасибо, Собачий Вождь. — Объездчик встал. Пальцы у него побелели от известки, и он, заметив, что Вайло смотрит на них, сказал: — Я слыхал, что есть подземный ход, ведущий из этой гробницы на север, к Медным холмам. Говорят, его вырыли так давно, что даже дхуниты о нем не помнят.

— Зато твое братство помнит.

Ангус отряхнул пальцы от пыли.

— Мы помним старые слова и старые стихи, ничего более. «В Гробнице Дхунов есть тайный ход — тот, кто не видит, его найдет». — Ангус скривился. — Поэзия никогда не была сильной стороной Дхуна.

— А терпение — Бладда.

Ангус принял намек с поклоном.

— Мне, пожалуй, пора. Пусть никто не скажет, что Ангус Лок злоупотребил гостеприимством, оказанным ему в доме Дхуна. — Он протянул Вайло руку, и вождь, помедлив мгновение, пожал ее. — Заеду к тебе, когда у меня будут новости. Жди меня, когда с севера задует холодный ветер.

— В клановых землях он дует чуть ли не каждый день.

— Тогда я выберу особенно сильный, — усмехнулся Ангус.

— Не сомневаюсь. — Вайло отпустил его руку, дождался, когда он уйдет, и только тогда сам двинулся к выходу.

4 СУЩЕСТВО ПОДО ЛЬДОМ

Райф откинул тюленью шкуру и спустил ноги на пол. Ледяная полоска под дверью отливала молочной голубизной при свете дня. Лампа из мыльного камня погасла, китовый жир в ней загустел. Потолок над головой оброс инеем, и каждый выдох Райфа добавлял к нему несколько новых кристалликов. В землянке стоял пронизывающий холод, и Райф остался один.

Аш не было.

Райф подождал, но паники так и не ощутил. Что ж, если так. Он отправится следом за ней. Где бы она ни была, куда бы ее ни увели, он найдет ее и вернет обратно.

Голова у него болела, кожа на лице казалась тугой и онемевшей. Язык покрылся какой-то сухой чешуей, и Райфу вспомнился оолак, которым напоил его Слышащий. Крепкое зелье — а он, как дурак, взял и напился до бесчувствия. Ему следовало догадаться, чего добивается Арк Жилорез. Глаза сулла ясно говорили об этом.

Райф прижал пальцы к лицу, стараясь справиться с онемением. Они заранее все подстроили, оба Землепроходца и Слышащий. Опоили его и увели Аш. Судя по инею на скамье, он провалялся здесь не одну ночь — значит Аш уже может быть за много лиг отсюда. Никто не путешествует по снегу быстрее, чем суллы, но кланник все-таки может попытаться.

Райф встал, проверяя, что еще у него болит. Болей было много, поэтому он махнул рукой и сосредоточился на жажде. Рядом с лампой стоял медный котелок, к горловине которого примерзла копоть и шерсть карибу. Райф проломил корочку льда сверху и обнаружил под ней воду. Когда он стал пить, изо рта у него повалил пар, и каждый глоток прожигал его до самого нутра. Роговые чашки и каменный сосуд, где подогревался оолак, исчезли. О том, что Аш была здесь, свидетельствовали только ее следы на заиндевелом полу.

Как же он так просто позволил забрать ее?

Его думы прервал шамкающий звук. Ворон Слышащего сидел на своей костяной жердочке, сложив крылья, и смотрел на Райфа. Райфу захотелось сшибить его кулаком, но он сильно сомневался, что окажется проворнее птицы, а промахнуться было бы стыдно, поэтому он просто повернулся к нему спиной. Его уже тошнило от воронов и дурных предзнаменований, и ему не хотелось думать о своем амулете. Он у Аш, и этого довольно. В последний раз Райф видел свой вороний клюв у нее на шее.

Не желая больше здесь оставаться, он что есть силы пнул дверь. Толстые, просоленные морем доски затрещали, лед под порогом хрустнул. Райф увидел небо с дневными звездами и лед под ним. Невидимое солнце посылало откуда-то с севера свои красные лучи, и они тянулись через ледяные поля к морю. Мороз стоял невообразимый, и густой пар от дыхания напоминал дым над костром.

— Села. Утак. — Маленький сгорбленный Слышащий шел к нему, опираясь на посох из витого рога. Молодая девушка бегом бросилась исполнять какое-то его поручение, а двое пожилых охотников, рубивших мороженое мясо у ямы, настороженно выпрямились.

Старик сменил свое парадное одеяние на тюленью кожу и жесткий мех, но не утратил своей важности — и никаких признаков раскаяния не проявлял.

— Куда они увезли Аш? — в приступе гнева спросил Райф. Старик, подойдя совсем близко, стряхнул его вопрос, как снег с шубы, и повторил то, что сказал при первой их встрече:

— Мор Дракка.

Райф снова ощутил тот же странный трепет, как будто услышал свое имя из уст бога, но не позволил сбить себя с толку.

— Девушка. Где она?

Слышащий молча взмахнул рукой и зашагал куда-то на север от деревни, к холмам и морозным кратерам. Несильный ветер взвихривал снег, и слышалось, как трещит морской лед.

Райф не хотел идти за стариком. Однажды его здесь уже заманили в ловушку — во второй раз он, возможно, так легко не отделается. Он здесь чужой и не знает этих краев, а без тепла и пищи ему и дня не прожить.

Нехотя он взял свой орлийский плащ и пошел за Слышащим на север. Тут, на краю света, кланнику выбирать не приходится. В здешних местах Каменные Боги не имеют силы: земля и скалы, в которых они живут, погребены глубоко подо льдом.

Слышащий вел его неверной тропой. Ледовый туман превратил наст в стекло, дробящееся под ногами. Холод и однообразная белизна снежной пустыни высасывали из Райфа всю волю. Трудно было представить, как он шел бы по этим местам в одиночку.

Морозные кратеры торчали из земли, как сморщенные вулканы. Снег не держался на их острых краях. Слышащий обходил их с легкостью, пробуя своим посохом сугробы и лед. На подъеме он замедлил шаг, но Райф по-прежнему отставал от него. Он едва скрыл свое облегчение, когда старик остановился у подветренной стороны одного из кратеров. Взобравшись по склону, Райф поравнялся с ним.

— Погляди вокруг, кланник, и скажи, что ты видишь.

До Райфа не сразу дошло, что Слышащий сказал это на общем языке. Как же так? В ту ночь старик не понимал ни единого его слова, и Арк Жилорез переводил для него.

Слышащий заметил удивление Райфа, и в глазах его появился довольный блеск.

— Не думай, что знаешь своего врага, пока не увидишь его мертвым.

Райфу стало горячо, и он сказал:

— От мертвого уже ничего не узнаешь.

— Ты можешь быть уверен, что только мертвый тебя не удивит.

Древняя мудрость смотрела из глаз Слышащего, и Райф понимал, что слова старика достойны запоминания — но это не значило, что старик стал ему милее. Оглянувшись назад, Райф окинул взглядом владения Ледовых Ловцов и замерзшее море. Он увидел каменные холмики деревни, а на самом берегу — другую, заброшенную деревню, где жилища были построены из земли, дерева и китовой кости.

— Там мы жили летом, — пояснил Слышащий. — Скоро ее поглотят льды. С моря придет буря, прибрежный лед начнет ломаться и двинется на берег. Он все сокрушит — поэтому мы взяли свои лампы, запрягли своих собак и перебрались на старое место. — Старик перевел взгляд на Райфа. — Глуп тот, кто думает, что может стоять на пути у судьбы или у движущихся льдов.

— Откуда ты знаешь, что так будет?

— Когда другие спят, я слушаю. — Слышащий потрогал рукавицей остатки левого уха. — Боги и существа более древние, чем они, шепчут во тьме, рассказывая о том, что было, и о том, что будет. Счастливые люди не слышат их. Они растут, охотятся, входят в женщину, и мир для них — это место, где человек идет своим путем и находит свою смерть.

Но если тебе не посчастливилось, ты узнаешь кое-что помимо этого. Люди будут чтить тебя, будут посылать к тебе жен с кусками лучшего мяса и дочерей с мехами, выделанными так тщательно, что струятся между пальцами, как песок. Они чтят тебя, но все-таки боятся. Они нуждаются в твоих знаниях, но любить тебя из-за них не станут. Ибо ты слышишь шепоты от сотворения мира, а слышавший их не может остаться прежним.

Слышащий опирался на желтый витой рог, и свет далекого солнца падал на его темное, всезнающее лицо. Когда он заговорил снова, в его голосе появился гнев, а воздух вокруг стал совершенно неподвижен.

— Грядут дни, что темнее ночей, и это правда. Вот он, ответ на твой вопрос. Девушка ушла, и тебе нельзя следовать за ней. Возможно ли найти чей-то след в полной темноте? И что хорошего будет, если ты найдешь ее, если ты не будешь больше видеть ее лица?

— Куда они увезли ее? — упрямо повторил Райф. Не клюнет он больше на приманку этого старика, иначе опять попадется, как в случае с оолаком. Приятное питье, приятные слова. Если бы только они не походили так на правду, эти слова.

— Спроси лучше не «куда», а «зачем», кланник. Иди за мной. — Старик вскинул посох и полез наверх, к жерлу кратера. Он карабкался легко, как паук, передвигаясь больше вбок, чем наверх. Райф позавидовал его ловкости — этот старичок не переставал его удивлять.

Кратер образовался из-за того, что земля вспучилась от мороза. Райф уже видел такие на Пустых Землях. В них хорошо ночевать, а Тем рассказывал, что раньше кланники устраивали внутри поединки — умереть в кратере считалось достойным делом. Добравшись до верхушки, Райф увидел, что кратер заполнен льдом, а сверху лежит снег. Твердый черный базальт окаймлял его устье.

— Спустись и соскреби снег со льда, — велел Слышащий. Райфу захотелось послать старика в одну из девяти преисподних. Ему надоели загадки, и он опасался новой ловушки.

— Я стар, — сурово молвил Слышащий, — и женщины говорят, что я должен беречь свои силы до конца зимы. Если бы я хотел убить тебя, то сделал бы это поближе к дому. — Он оскалил в усмешке маленькие бурые зубы. — Не заставляй меня волочь твое тело назад на корм собакам.

Райф вздохнул. И почему это все святые мужи считают, что вправе дразнить его. Инигар Сутулый, скажем, — но тот хотя бы входил в клан. Взявшись рукой за каменный обод, Райф спрыгнул на лед. Теперь он стоял в десяти шагах ниже Слышащего, на древнем, наглухо замерзшем водоеме.

— Вот, возьми. — Слышащий бросил вниз ножик с плоским лезвием. — Улу, женский нож. Кланнику подойдет в самый раз.

Райф копнул снег. Под хрупкой верхней корой лежал слой помягче. Нож предназначался для выделки шкур, но для рытья тоже годился. Райф решил не задумываться над тем, для чего его заставляют это делать. Слышащий напоминал ему злобных бесенят, стерегущих мосты в сказках: они нипочем тебя не пропустят, пока не насмеются над тобой вдоволь.

Со льда поднимались испарения, и когда Райф добрался до последнего снежного слоя, его пронизал холод. На льду лежала какая-то тень. Райф посмотрел на Слышащего и на сумеречное небо за ним. Ни солнце, ни луна не стояли достаточно высоко, чтобы отбрасывать тени, тем не менее на льду виднелось что-то темное.

— Заканчивай, что начал, кланник, — тонким недобрым голосом сказал старик. — Если тебе нужны ответы, докапывайся до них сам.

Райф подумал, что мог бы убить его. Он теперь вооружен, а старик хоть и не из слабых, но с ним, молодым и сильным, все равно не сладит. Ткнуть его в сердце, и конец. Не уверенный в том, утешает его эта мысль или тревожит, Райф снова принялся копать. Нижний снег примерз ко льду из-за частых оттепелей. Нож погнулся, и Райф чувствовал, как пот струится у него между лопатками. Расчистив довольно большой кружок, Райф отгреб рукавицей снежное крошево.

Жилка внутри позвоночника, которая, как говорил Тем, зарождается в материнской утробе раньше всего остального, дернулась и наполнила Райфа страхом.

То, темное, лежало не на льду, а внутри него.

Райф безотчетно схватился за пояс, но тавлинки с порошком священного камня больше не было там. В панике он стал хлопать себя по бедру, отыскивая отросток лосиного рога, пока не вспомнил, что извел последнюю долю, вызвав суллов для спасения Аш.

О боги.

Райф зубами стащил с себя рукавицы и подышал на пальцы. Слышащий стоял теперь совершенно неподвижно, дыша тихо и мерно. Райф приложил руки ко льду. Холод побежал по пальцам, замораживая их, но Райф, не сдаваясь, протирал матовый лед.

Прежде всего он увидел зубы. Темный рот, разинутый подо льдом, обнажал их поломанный частокол. Райф отшатнулся. Там, во льду, застыл чей-то, явно не человеческий, труп.

Райф вернул руки на лед. Он весь трясся, и в нем почти не осталось тепла, но делать было нечего. Он не хотел обнаружить свой страх перед Слышащим.

Теперь подо льдом открылась глазница, черная и высохшая: сам глаз под давлением льда давно вытек. Лицо выглядело, как маска самого зла, тело уходило в глубину, причудливо искаженное льдом. Райф объяснил себе его искажение именно этим, но тут Слышащий сказал:

— Тааль Ситук. Он здесь со времен Войны Теней. Халуку Девятипалый убил его копьем в сердце.

Райф не сразу обрел голос. Остаток тьмы еще таился под снежной корой.

— Сколько же времени с тех пор прошло?

— Пять тысяч лет.

Райф зажмурился. Такой срок не укладывался у него в голове.

Слышащий дождался, когда Райф снова взглянет на него, и сказал:

— Там, подо льдом, скрыто много еще более ужасных вещей.

«Не хочу знать об этом, — подумал Райф. — Я хочу найти Аш, больше ничего».

— Люди и короли, и оружие их, города, и чудовища, убитые ими во тьме. Миновали века, и многие думают, что от тех времен нам остались только легенды... но эти многие никогда не заглядывали под лед. Все, что умирает, падает на землю. Овцебыка съедают волки, выброшенного на берег кита расклевывают чайки, павшего воина сжигают или зарывают в могилу. Но лед порой находит мертвых раньше стервятников и человека и завладевает ими сам.

Райф разгреб оставшийся снег. Он не хотел этого слышать. Пальцы у него ныли, костяшки пожелтели от мороза. Ему нужен его клан, и Дрей, и Эффи... и Аш. Но, тоскуя по ним, он не переставал протирать лед, чтобы увидеть, что же таится в его глубине.

Рука с черными, бритвенно-острыми когтями тянулась к свету, зажав в кулаке лед. Кулак был так близко, что Райф различал темные волосы на коже. Насквозь прохваченный холодом, Райф спросил:

— Зачем ты показываешь мне это?

— Потому что говорить правду чаще всего недостаточно, — ответил Слышащий, ткнув посохом в снег. — Человек должен увидеть эту правду собственными глазами. Тени пришли в движение — значит чудовища и взятые люди снова будут ходить по земле. Не время гоняться за тем, что ты не можешь получить. Девушку увезли суллы, а то, что суллы взяли, они уже не вернут. Она теперь принадлежит им — и пускай. Прибереги силы для битв, которые можешь выиграть. Долгая Ночь уже пришла, и те, кому способствует тьма, должны выйти вперед и сразиться.

Лицо Райфа застыло при этих словах. Он хотел возразить, но старик жестом остановил его.

— Не надо, кланник. Я знаю, кто ты. Я видел ворона у тебя на плече, слышал шаги, идущие за тобой по пятам. Сама Смерть идет за тобой, Смерть, нарекшая тебя своим Свидетелем. Ты проклят, это верно. Зато ты молод и здоров, и я, безухий старик, не слишком тебе соболезную. Таланты не выбирают. Человек, который ловко управляется с сетями и удочками, должен рыбачить, человек с острым глазом — охотиться. Если ты рожден для тьмы, признай это, найди себе оружие и сражайся.

Райф выпрямился. Слова старика всколыхнули его вопреки собственной воле. Тени, тьма и чудовища, вмерзшие в лед, — не его область. У него нет оружия, нет опыта. Как прогнать тени, если не с помощью света. Копнув ногой снег, он раскидал по льду сухие крупицы. Аш. Думай об Аш. Где она теперь? Не обижают ли ее? Ждет ли она, что он придет за ней?

— Куда они ее увезли? — спросил он в который раз.

Слышащий пристально посмотрел на него и ответил:

— На восток. В Сердце Суллов.

— Тогда я пойду на восток.

— Много людей погибло, отыскивая Сердце Суллов. Пути туда длинны, извилисты, и все деревья в лесу похожи одно на другое. Говорят, что само время вплетено в их дороги, но Ледовым Ловцам мало что известно об этом. Мы знаем только предания, и вот что они говорят: бладдийцы порой пересекали границу сулльских Облачных Земель, но в Сердце ни один кланник еще не входил.

— Значит, я буду первым.

Слышащий едва ли не улыбнулся.

— Ты молод, и самонадеянность пристала тебе, поэтому я не стану объяснять, почему ты заблуждаешься. Скажу лишь вот что. Я хожу по этой земле сто лет, от Погибельного моря до Последнего, от Ледового Рога до озера Пропавших, и ни разу за все это время не нашел дороги суллов. Они направляются в горы — я знаю это, потому что следил за ними, а в молодости даже шел за ними следом — но, достигнув предгорий, они исчезают. У тебя зрение, наверно, хорошее, а у меня было еще лучше, но я так и не понял, куда они деваются.

Райф понурился. Он не мог спорить со Слышащим — он тоже знал кое-что о сулльских тропах. Он и сюда бы не добрался, если бы суллы не позаботились оставить для него след. Однако он мог отправиться на восток и сам по себе.

— Я все равно найду ее, — тихо, почти про себя, сказал он.

— Отчего ты думаешь, что она хочет быть найденной?

Райф взглянул на выдубленное морозом лицо Слышащего, и то, что он там увидел, насторожило его.

— Ее увезли против воли. Одурманили и умыкнули потихоньку, ночью, одни боги знают куда.

Слышащий постучал посохом о камень, стряхивая снег.

— Оолак горек, волокнист и воняет тухлой рыбой. Только у мужчин хватает глупости его пить.

Райф насторожился еще больше.

— К чему ты это говоришь?

— Твою подругу никто не одурманивал. Оолак она едва пригубила. Она уехала по собственной воле.

— Нет.

— Никто не принуждал ее. Простирающая Руки сама знала, что должна уехать.

Райф яростно затряс головой. Аш ни за что не бросила бы его вот так, без единого слова, после того, что они испытали вместе, после Пещеры Черного Льда.

— Ты лжешь, старик.

— Случается, — кивнул Слышащий. — Истины, которые я знаю, бывают губительны для людей. Матери не надо знать, что дитя, которое она носит, родится мертвым, и что ее дети умрут раньше нее, и что ее муж получит увечье во время охоты. Нельзя быть Слышащим, не умея лгать. — С этими словами старик полез за пазуху свой тюленьей шубы и что-то достал. — Но тебе я сказал правду. — Разжав кулак, он уронил на лед какой-то маленький темный предмет. — Она просила меня вернуть тебе это.

Райф уставился на то, что лежало у его ног. Черный загнутый палец с дыркой для шнурка. Вороний клюв. Это твое, Райф Севранс. Придет день, и ты порадуешься, что он с тобой. Как бы он ни старался потерять свой амулет, тот всегда возвращался к нему.

Это меняло все — и Райф, и Слышащий знали, что это так. Спокойно — ведь ему ничего больше не оставалось — Райф нагнулся и поднял амулет. Он мог бы раздавить этот хрупкий кусочек рога в кулаке, но вместо этого оторвал от орлийского плаща тесемку и повесил клюв себе на шею. Он будет носить его, потому что амулет принадлежит ему... и не станет думать о том, что сделала Аш.

— Она сделала свой выбор, — сказал Слышащий. — Пора и тебе сделать свой.

Райф, сам того не сознавая, смотрел на лед, искривленную фигуру под ним. «Будь осторожен», — сказала она ему на прощание. Как можно быть осторожным и беречь себя, если с тем, что ранит глубже всего, ничего нельзя поделать? Райф полез наверх по стенке кратера. Он сделал свой выбор.

5 ОГНЕННАЯ ПЕЧЬ

Эффи Севранс, присев за медным перегонным кубом, смотрела, как Кот Мэрдок пробует сивуху. Сивуха, как объяснял ей Длинноголовый, — это промежуточная стадия перегонки: это еще не водка, но вполне может повалить человека, если он напробуется как следует. Хорошо бы Кот Мэрдок свалился, да поскорее. В винокурне темно и жарко, а пары из чана делают все вокруг мокрым и липким. Теплое шерстяное платье Эффи прилипло к спине. Фу, гадость. Зря она не пришла сюда в полотняной сорочке.

Кот Мэрдок вставил в чан затычку и поднес свою последнюю пробу к свету. В зеленом стаканчике виднелась мутная жидкость. Скорее бы уж Кот ее выпил. Она здесь по поручению Быка-Молота и Грима Шенка, и ей не хочется их подвести. Ведь это ее они выбрали для приготовления железного сока. У Большого Очага всегда сшивается десятка два мальчишек — они так и рвутся счистить ржавчину с цепей молотобойца или починить покрышку молота. Но когда дело дошло до средства, зачерняющего зубы молотобойца, Бык-Молот решил, что Эффи Севранс справится с этим лучше любого мальчишки, притом без лишнего шума.

«Эффи, вот кто тебе нужен, — сказал Битти Шенк своему старшему брату Гриму прошлой ночью, около конюшни. — Руки у нее ловкие, и она умеет хранить секреты, к тому же она сестра молотобойца». Бык-Молот и Грим, выслушав его, важно кивнули, поблескивая своими латами при свете фонаря. Сестра молотобойца годилась им в самый раз.

Железный сок, объяснил Бык-Молот, черен, как слезы Каменных Богов, и почти столь же смертелен. Зубы молотобойца, обработанные им, должны оставаться черными месяца три, не меньше. «От ламповой копоти или золы никакого проку — они держатся только неделю, и слюна от них тоже черной делается». Эффи понимающе кивнула в ответ. Если ты зачернишь зубы, чтобы казаться грозным в бою, тебе, конечно, обидно, когда краска сходит еще до конца битвы. Ведь тогда вид у тебя становится не грозный, а дурацкий.

Трудность состояла в том, что черноградские молотобойцы не окрашивали себе зубов со времен Безумного Грегора, который завел триста воинов на смерть в прибывающих водах Быстрой. Все они, кроме какой-нибудь дюжины, были молотобойцами. Весеннее половодье унесло их тела, протащив через каменистые отмели под названием Ребра Мертвеца и окутанные туманом Лунные водопады. Эффи слышала, что река обглодала их кости, и вдовам нечего было обряжать, кроме черепов с оскаленными черными зубами.

Эффи нахмурилась, вспомнив об этом. Слишком уж часто в клановых преданиях поминаются черепа, мертвые тела и насильственная смерть. Любопытно, однако, что после этого все молотобойцы перестали чернить себе зубы из страха прогневать богов, и секрет железного сока был утерян.

— Что твоя моча, — заключил вслух Кот Мэрдок, опрокинув стаканчик. — Для издольщиков с женами как раз будет. — Довольный, он надел стакан на липовый колышек и сплюнул, чтобы очистить рот. У него, как у многих пожилых кланников, недоставало пальцев на руках, но краны он заткнул и лампу привернул так проворно, словно имел все десять пальцев, а не восемь. Перед самой лестницей он вдруг остановился и вперил взгляд в тот самый угол, где сидела Эффи. Она затаила дыхание, вообразив себя одним из камней в стенах винокурни.

Убедившись, что посторонних глаз тут нет, Кот потянулся к полке, где Анвин Птаха держала свою двадцатилетнюю старку, и сунул за пазуху драгоценную, запечатанную воском флягу. Эффи, забыв, что она камень, изумленно раскрыла рот. Разве на старке Анвин не лежит проклятие? Анвин клянется, что у всякого кланника, который выпьет старки без ее разрешения, за неделю отсохнут мужские части. Про мужские части Эффи знала от Летти Шенк — тот, кто лишится их, наверняка горько пожалеет.

Кот Мэрдок, удовлетворенно проворчав что-то, стал подниматься по лестнице. Эффи заставила себя сидеть смирно и ждать, пока не услышала его шаги на потолке.

Рука у нее затекла, и Эффи растирала ее, выбираясь из своего укрытия среди медных трубок. Другие места тоже болели — те, куда нож Катти Мосса вонзился особенно глубоко. Раны до сих пор мокли по ночам, но сейчас Эффи не хотелось думать о них. Она кланница, ей почти девять зим, и у мужчин, которые возвращаются с войны, раны бывают куда тяжелее.

Жаль только, что Катти и лицо ей порезал.

Эффи остановила руку, не дав ей коснуться щеки. «Она даже без шрамов не стала бы красоткой», — так сказал Мейс Черный Град.

Она поспешно вернула свои мысли к железному соку. Для этого средства ей нужен какой-нибудь крепкий напиток. Старка Анвин недостаточно крепка, да еще и проклята. Тут нужно что-то, способное сжечь человеку десны, а заодно, может быть, и зубную эмаль. Эффи задумчиво разглядывала бутылки на самой высокой полке. «Дхунское сияние» Вилла Хока в причудливо мерцающей склянке соседствовало там с «Вождевкой» Дагро Черного Града, «Нутропек» Шора Гормалина содержался в бочонке с выжженными на нем скрещенными мечами. Их всех уже нет в живых, а питье стоит, как стояло. В самом темном углу Эффи углядела обросшую паутиной кожаную фляжку — ее деревянная пробка почти совсем вылезла от давности. «Особая» Тема Севранса. Батюшка, кажется, сам это гнал.

Час уже поздний, в круглом доме тихо — надо бы поторопиться. Эффи почти помимо воли потянулась к отцовской фляжке и взяла ее в руки. От фляжки пахло совсем как от Тема, кожей и лошадьми, а откупорив ее, Эффи чуть не засмеялась. Это ей точно подойдет. Убить оно никого не убьет, слишком уж долго стояло, и батюшка сам тоже был молотобойцем. Он поможет Эффи зачернить зубы своих соратников.

У Эффи защипало глаза. Она плотно закупорила фляжку и стала подниматься наверх.

Ночь стояла странная, темная и тихая — в круглом доме горела только половина факелов перед Часом Пришествия. Прежде Эффи казалось, что это самое удачное время для сбора составных частей железного сока: мало кто отважится шататься по коридорам в ночь, когда Каменные Боги приходят на землю. Но теперь, когда она сама пробиралась по обветшалым клановым подземельям, ей стало немного не по себе. Амулет на шее холодил кожу.

Гранит снова вернулся на свое место, тяжелый, как только что снесенное яйцо. Инигар Сутулый нашел его зажатым в отделенной от туловища руке — это он, ведун, собирал то, что осталось от Катти и Нелли Моссов. Согнувшись от ветра, с плетеной корзиной в руке, он выковыривал замерзшие куски их тел из снега. Эффи слышала, что собаки выели Нелли глаза и язык, а у Катти вырвали селезенку. Ей повезло, наверно, что никто из собак не проглотил ее амулет. Инигар отдал ей камень не сразу — сначала отнес его в молельню, произнес над ним заветные слова и положил его на священный камень, чтобы амулет набрался сил и обновился.

Теперь он стал другим — старше и тверже. Инигар сказал, что амулеты растут и меняются вместе с теми, кто носит их. Значит, и она, Эффи, стала старше и тверже?

У черной от масла лестницы, ведущей в клановую кузницу, Эффи замедлила шаг. Обыкновенно ей нравилась эта часть круглого дома с ее низкими потолками и узкими переходами. Сейчас здесь было темнее, чем всегда, но против этого Эффи ничего не имела. Никто из Севрансов темноты не боится. И все же... здесь чувствовалось что-то еще, затаившееся и выжидающее. Амулет не шевелился, не толкал ее, но внутри у него что-то перекатывалось, будто капля жидкой ртути. Эффи остановилась, прислушалась и даже вроде бы услышала что-то — но это, наверно, было просто ее воображение. Нельзя ведь услышать, как человек задерживает дыхание.

Назад, Эффи, шептал ей тихий голос. Беги в свою комнату и запрись.

Ну уж нет. Бык-Молот и Грим Шенк поручили ей важное дело, и не станет она убегать, как заяц, каждый раз, как ей станет страшно. Кроме того, у нее теперь есть оружие. Битти Шенк дал ей нож — «защитник девы», как он выразился. «Самый острый кремень из всех, которые носила женщина у себя на бедре». Битти научил ее, как им пользоваться. Это не то, что колоть кого-то мечом. Сила кремневого ножа не в острие, а в лезвии. Если ты не хочешь, чтобы острие отломилось, наткнувшись на кость, им надо резать, а не колоть. Эффи поупражнялась на заплесневелых, изъеденных червями овчинах, висящих в дубильне. Искромсала их в лоскуты. Нож обточен так, что режет лучше стали, и такой тонкий, что даже просвечивает. Битти сказал, что это трофей: его отобрали у иль-глэйвских звероловов, которые ставили свои силки на земле Ганмиддиша.

Эффи нащупала на поясе гладкие роговые ножны. Она любит Битти Шенка. Он и его братья даже слушать не желают, когда ее обзывают ведьмой.

Не позволив своим мыслям зайти слишком далеко, Эффи двинулась вверх по лестнице. Все тихо, только поскрипывают старые балки и камни. Обычно в кузнице и ночью идет работа. Брог Видди, мастер-кузнец, изгнанный из Дхуна, допускает ковать горячее железо только тех, кто принес присягу, но в кузнице трудится много других, которые делают наконечники для стрел и клепают кольчуги.

Нынче ночью — дело иное. В канун Пришествия все мужчины клана, как присягнувшие, так и нет, собираются у Большого Очага и поют старые песни. Эта ночь посвящена Каменным Богам. Если не воздать им должное, они могут наслать такой мороз, что сердцевина всех священных камней обледенеет и клановые владения рассыплются в прах. Две тысячи лет назад это случилось со святыней Молочного Камня, и почтенный старый клан, некогда соперничавший с Дхуном за право называться королевством, с тех пор пришел в упадок. В истории кланов многое утрачено, и кое-что не найти даже в летописях, которые ведутся в Визи и Колодезе, — но предание о том, как женщины из Молочного собрали осколки святыни в свои подолы и унесли туда, где мужчины не могли отыскать, и теперь леденит кровь каждого кланника. Если бы женщины не унесли осколки, мужчины пронзили бы ими свои сердца.

Эффи потрогала свой кисет с порошком священного камня, воздавая должное богам.

Ступени у нее под ногами были скользкими от графита и телячьих мозгов, используемых при закалке. В теплом сухом воздухе густо пахло потом, серой и расплавленной рудой. Наверху виднелась закрытая, обитая свинцом дверь. Бочки с водой, стоящие по обе стороны от нее, позволяли догадаться о страхе кланников перед пожаром. Кузница выступала из северного фасада круглого дома, отделенная от главного здания темным коридором под названием Сухой Рукав. Главный вход в нее, пробитый в северной стене, представлял собой арку вышиной в два человеческих роста. Те двери пропитаны для крепости соленой водой и усеяны стальными заклепками для защиты от врагов. Кузница клана — это его достаток и его сила. Здесь хранятся металлы, куются мечи и наконечники для стрел, а вдоль стены сложены военные трофеи, ожидающие перековки.

Эффи, пройдя по Сухому Рукаву, приложила руку к свинцовой двери. Дверь, как она и ожидала, не была заперта и легко повернулась на петлях, выкованных самим Брогом Видди. Похожее на пещеру пространство освещалось рыжим заревом печи. Расположенные по кругу наковальни, рогатые, четырехугольные и дырчатые, бросали причудливые тени под ноги Эффи. Около печи подогревались закалочные чаны с рассолом и очищенным свечным салом. Позади стояли верстаки с разложенными на них молотами, щипцами и прочими зловещего вида орудиями. Еще дальше располагались бочки с маслом, угольной пылью и свиной кровью, мешки с углем, песком и железной рудой. Железные болванки были сложены бережно, словно золотые слитки, поленницы из круглых чурбаков доходили до самых стропил.

Эффи, ступив вперед, сказала тихонько:

— С поручением к Брогу Видди. — Никто ей не отозвался — только в дальнем углу, где Мунго Кейл работает с медью и бронзой, прошуршало что-то и затихло. Наверно, крыса пришла за салом. У Эффи прибывало храбрости с каждым мгновением. Летти Шенк и Флорри Хорн подняли бы визг при одной мысли о крысах, но Эффи не обнаруживала в себе страха перед столь мелкими существами. Она спокойно прошла через круг наковален. В одном из чанов и правда оказалась крыса; сало по ночному времени остыло, сгустилось, и зверек застрял в нем. Утром какой-нибудь скарпиец уж верно его выловит, поджарит в печи и съест. Все знают, что в Скарпе едят крыс.

Эффи прошла к одному из верстаков и высыпала пригоршню гвоздей из медной чашки. Пока они сыпались, ей послышался какой-то шорох в Сухом Рукаве, но когда она оглянулась посмотреть, все стало тихо. Наверно, балка скрипнула, подумала Эффи, но все-таки стала двигаться чуть быстрее.

Сразу видно, в каких мешках хранится уголь: поддон, на котором они стоят, весь оброс сажей. Собравшись взрезать один из них своим ножом, Эффи заметила на мешке марку угольщика — дерево над костром. Мешок лопнул, и уголь струйкой потек на пол. Эффи подставила под прореху свою чашку, восхищаясь цветом угля — такой настоящей, густой черноты нигде больше не увидишь. Если уж это не зачернит зубы молотобойца, то останется только собрать в пузырек ночное небо.

Эффи наполнила чашку до половины, предоставив углю сыпаться дальше, до уровня дыры. Амулет шевельнулся у нее на груди, но она слишком волновалась, чтобы это заметить. Может, прямо сейчас и попробовать? Нужно ли для железного сока железо, или он просто так называется? Чтобы уголь как следует въелся в зубы, скорее всего понадобится кислота, но можно пока попробовать и без нее. Вдруг это спасет чьи-то десны. «Попробую на ком-нибудь из собак», — решила Эффи, загораясь все больше и больше. Старый Царап возражать не будет. У него зубы желтые и все поломанные — может, черные ему даже больше понравятся.

Усмехаясь при мысли о собаке с черными зубами, Эффи отложила нож, откупорила отцовскую фляжку и влила в чашку половину ее содержимого. Присев на корточки у мешков с углем, она размешивала свое снадобье найденной на полу щепкой. Батюшкина настойка сразу потемнела, и над чашкой вместо пара поднялось что-то вроде тумана. Орудуя щепкой, Эффи видела в своем воображении ряды конных черноградцев с позванивающими на ветру цепями от молотов и оскаленными, черными как ночь зубами. Среди них был и Дрей. Может быть, если она приготовит достаточно крепкий железный сок, брату даже драться не придется: один его вид обратит бладдийцев с их топорами в бегство.

Мужчины появились невесть откуда. Чей-то выкрик заставил Эффи поднять голову, свинцовая дверь хлопнула о стену, и в кузницу ворвались кланники. Они окружили Эффи, тяжело дыша, поблескивая обнаженными клинками. Эффи однажды видела, как охотники окружают раненого вепря, чтобы добить его; наверно, они тогда испытывали то же самое, что и теперь — возбуждение, от которого щеки втягиваются внутрь и губы становятся мокрыми. И страх подойти к добыче слишком близко.

— Поднимайся, ведьма.

Эффи узнала в говорившем Станнера Хока, брата Вилла и дядю Брона, убитых около дома Даффа. Станнер, высокий и бледный, как его брат, невзлюбил всех Севрансов разом. В Эффи что-то отвердело под его взглядом. Райф сражался, чтобы спасти Вилла и Брона, но эту правду переврали, извратили, и теперь все помнят только о том, что Райф у Даффа высказывался против своего клана.

Эффи вскинула подбородок. Он трус, этот человек. Они все трусы. Две дюжины мужчин против маленькой девочки! Они не осмелились даже схватить ее днем и на открытом месте — подкараулили здесь, в темноте, словно вороватые хорьки.

Среди них нет ни одного молотобойца — ни один воин с молотом не поднял бы на нее руку. Здесь собрались прихвостни Мейса. Старый Турби Флап с мечом таким тяжелым, что от пола оторвать его не может. Поджарый смуглый Кро Баннеринг в жесткой коже и лебединых перьях клана Харкнесс, который называют полукланом, — его длинные татуированные пальцы лежат на клинке. Мечники Арлан Перч и Ихор Ро с привычной сноровкой зашли ей за спину. Многие из них уже в годах: всю войну они сидят в круглом доме и жаждут крови, все равно чьей.

И скарпийцы. Урия Скарп, Ракер Фокс и другие, которых она не знает. Тощие, в черной коже, отделанной ласочьим мехом, они смотрят на нее так, будто им есть чего бояться. «Они правда думают, что я ведьма», — мелькнуло в голове у Эффи, и еще: они хорошо подготовились. Не сказав ничего ни Шенкам, ни молотобойцам — никому из тех, кто дружен с Дреем.

— Встань. — Голос Станнера обдавал холодом, и Эффи впервые подумалось, что он, может быть, хочет не просто взять ее в плен. Он сделал знак Кро Баннерингу, и лучник захватил из поленницы охапку дров. — Я сказал, встань, ведьма. — Станнер пнул ногой чан, и соленая вода плеснула в лицо Эффи.

Спокойствие начинало изменять ей. Амулет дергался, и остроглазый Урия Скарп пристально смотрел на ворот ее платья. Эффи взглянула вниз. Кремневый нож лежал на полу, всего в трех шагах от нее. Боясь, как бы Урия Скарп его не заметил, она отвела глаза, поставила плошку с железным соком и медленно поднялась.

Кро Баннеринг свалил дрова у печи и надел толстые кожаные рукавицы плавильщика. Двумя руками он открыл чугунную дверцу. Печь сразу всосала в себя воздух, и в кузницу хлынул жар. Кро стал загружать ее дровами, выбирая самые сухие и увесистые поленья.

Остальные переминались с ноги на ногу — то ли от неловкости, то ли от волнения.

— Поработай мехами, Кро, — сказал один из скарпийцев. Глаза Станнера Хока стали рыжими от разгорающегося огня.

— Ты обвиняешься в колдовстве, Эффи Севранс. Покайся, и мой клинок подарит тебе быструю смерть.

— Это будет милосердно, малютка, — прошептал кто-то у нее за спиной.

Двадцать четыре пары глаз смотрели на нее. Турби Флап, опершись на свой тяжеленный меч, вытер слюнявый рот. Эффи оглядывала всех поочередно: черноградцев, скарпийцев и тех, кого не знала. Ее трясло, и она ничего не могла вымолвить, только смотрела в глаза каждому — чем еще ей было доказать свою невиновность? У двух или трех хватило совести отвести взгляд. Арлен Перч пристально разглядывал эфес своего меча.

— Говори же, ведьма. — Станнер обращался не столько к ней, сколько к публике — он расхаживал по кругу, повернувшись к Эффи спиной. — Я хочу услышать твои слова, прежде чем отправлю тебя в огонь.

Эффи слышала, как кипит и пузырится грязь в канавке вокруг печи. Как ни странно, ей вспомнились при этом собаки. Они издают такие же звуки, когда приносишь им зелень вместо мяса. Мысли о собаках помогли ей, и Эффи внезапно обрела голос.

— Станнер Хок, мой батюшка рассказывал, как ты смошенничал на охоте, подменил его копье своим и сказал, что медведицу убил ты, а не он. Батюшка никогда не лгал, и я не стану. Никакая я не ведьма. Собаки спасли меня из любви и верности, а не из-за колдовства. Они сделали бы то же самое для своего хозяина Орвина Шенка, а псы Мейса защищали бы Мейса.

Несколько человек утвердительно промычали что-то. Многие в клане держали собак и гордились свирепостью и преданностью своих свор.

Лицо Станнера утратило те немногие краски, которыми обладало. В глазах загорелся гнев, и Эффи поняла, что совершила ошибку, затронув его честь. Теперь он уж точно ее сожжет.

Он подошел к ней тремя быстрыми шагами и приставил меч к ее нижней губе.

— Открой рот, ведьма. Покажи язык, который лжет с такой легкостью. Говорят, ведьмы могут заставить меч выпасть из руки человека, но я никогда не чаял увидеть такое своими глазами. — Он окинул взглядом остальных, и они, все до одного, вскинули мечи вверх: нас, мол, никакая ведьма хитрыми речами не одурачит.

— Твой отец был хороший человек, Эффи Севранс, — крикнул Турби Флап. — Ты оказываешь ему плохую услугу, прикрываясь его именем. Какой мужчина не спорил с другим насчет добычи? Женщинам об этом и знать не положено — пусть себе занимаются своими силками.

«Верно! Верно!» — закричали кланники. Старый, трясущийся Турби торжествовал. Еще бы: оскорбив Эффи и ее отца, он разжег в мужчинах праведный гнев.

Мейс Черный Град сделал правильный выбор.

Эффи понимала, почему он не пришел сюда сам. Его руки должны оставаться чистыми. Когда Дрей придет к нему, а Дрей придет непременно, Мейс скажет: «Я остановил бы их, Дрей, будь я там. Но я нес бдение у Большого Очага и понятия не имел, что замышляют эти люди».

Меч Станнера поранил губу Эффи, и по подбородку стекала струйка крови. Это произвело перемену в кузнице. Мужчины шумно дышали и перехватывали вспотевшими ладонями рукояти своих клинков. Пролилась кровь — теперь о милосердии не могло быть и речи.

Станнер Хок, удовлетворенно сжав губы, царственным жестом отвел меч.

— Ракер, — бросил он одному из скарпийцев, — тащи сюда собаку.

Ракер Фокс сложением напоминал покойного Шора Гормалина. Невысокий, худощавый и быстрый, как белка, он мигом выскочил из кузницы и почти тут же вернулся, прижимая к груди что-то, завернутое в одеяло.

Эффи услышала испуганное поскуливание, и сердце у нее чуть не остановилось. Они поймали кого-то из Шенковых собак!

Ракер бросил свою ношу на пол, и собака выкатилась из одеяла. Лапы связаны, морда крепко перетянута просмоленной веревкой. Упав, она сильно ушибла себе бок. Эффи сморщилась. Старый Царап, добрая душа, почтенный старейшина стаи. Израненная морда показывала, что брали его с боем.

— Отправь его в огонь лапами вперед, а после девчонку, — приказал Станнер Хок.

У Эффи вырвался звук, такой тихий и бессильный, что ни один человек в кузнице не услышал его. Но Царап услышал и понял, что она здесь. Медленно и с большим усилием он повернул к Эффи свои большие янтарные глаза.

Никогда и ни за что, проживи она хоть тысячу лет, не забудет Эффи Севранс этого взгляда. Ужас, вера и любовь, заключенные в нем, обрушились на нее с такой силой, точно она оказалась у Царапа в голове. Ей даже дышать стало трудно. Шенковы собаки спасли ей жизнь.

— Стойте, — прошелестела она. — Отпустите собаку, и я скажу вам все, что хотите.

Станнер, огладив бледной рукой темную бороду и обменявшись быстрым довольным взглядом с Турби Флапом, снова повернулся к Эффи спиной и сказал:

— Итак, ты признаешься в том, что ты ведьма. Что помогала бладдийцам, убившим Дагро Черного Града на Пустых Землях, и способствовала убийству Шора Гормалина в Клину. Что помогла своему брату Райфу Севрансу покинуть клан, перед чем он сознался тебе, что бежать с Дороги Бладдов его побудила трусость. И наконец, в том, что ты околдовала собак Орвина Шенка и натравила их на невинных людей лишь за то, что те знали, кто ты есть. — Станнер снова стал к ней лицом, замораживая ее своей улыбкой. — Признаешься ли ты в этих преступлениях, Эффи Севранс, перед лицом девяти богов?

«Я не делала этого, батюшка». Эффи взглянула на Царапа и тут же отвела глаза. Не могла она лгать, глядя на него. Станнер Хок — дело иное. Эффи задрала подбородок, глядя прямо ему в глаза.

— Признаюсь перед лицом девяти богов, что я ведьма.

Все в кузнице затаили дыхание, и многие из тех, что постарше, схватились за ладанки со священным камнем. Древний, сгорбленный Эзандер Стро начал перечислять имена богов: Ганнолис, Хаммада, Ион, Лосе, Утред, Обан, Ларранид, Мальвег, Бегатмус.

В печи пылал огонь, наполняя кузницу жаром. Грязь в канаве булькала, лопалась и пускала пар. Станнер, скривив губы, сжимал побелевшими пальцами рукоять меча. Все так же глядя Эффи в глаза, он сказал:

— Кро, отправь собаку в печь.

— Нет, — выдохнула Эффи и повторила погромче: — НЕТ!

— Да, — процедил он. — Я с ведьмами уговоров не заключаю.

— Но ты же сказал...

Турби Флап, шагнув к Эффи, дал ей пощечину.

— Довольно, девочка. Не пытайся околдовать нас своими лживыми речами.

Эффи, обезумевшая от ужаса и бессилия, не почувствовала удара. Где ей взять слова, чтобы спасти Царапа? Ведь они сказали... сказали... Царап не любит огня, он даже свечей боится... «Прости меня, батюшка, я не знаю таких слов».

Кро подхватил собаку на руки. Воздух около топки колебался от жара. Огонь ревел и трещал, стреляя белыми искрами. Двадцать четыре человека застыли в молчании — двигался один только Кро. Высоко подняв руки в кузнецких рукавицах, лучник бросил Царапа в печь.

Тигель так раскалился, что воздух в нем воспламенялся сам собой. Царап визжал и бился, пытаясь вырваться из пут. Эффи знала, что он непременно взглянет на нее, и принуждала себя не отводить глаз.

Глаза Царапа уже тускнели, но она увидела в них то же самое: веру. Он и теперь еще верил, что она его спасет.

Огонь уже охватил его со всех сторон. По лицу Эффи катились слезы. Что-то твердое, страшное нарастало в ней, и она чувствовала первые порывы ярости. Она заново окинула взглядом окружавших ее людей — все они, не отрываясь, смотрели на пожираемую пламенем собаку. Медленно-медленно Эффи ступила два шага в сторону. Наступив ногой на свой кремневый нож, она наклонилась будто бы почесать коленку — и нож оказался у нее в руке. Она выпрямилась. Двое черноградцев, что стояли позади нее, все так же пялили глаза на печь.

Задыхаясь от запаха паленой шерсти и горелого мяса, Эффи зажала в кулаке рукоять. Мужчины оживали и терли себе глаза, точно от сна пробудились. Когда Станнер Хок повернулся к Эффи, она полностью приготовилась.

— Да не пожалеет этот огонь и тебя, ведьма. Свяжите ее, — велел он двум скарпийцам, Урии Скарпу и Ракеру Фоксу. — Пусть она сохранит ясность ума, отправляясь в огонь — авось успеет покаяться.

Эффи выставила вперед нож, описав им полукруг, и сказала дрожащим голосом:

— Назад. Со мной не так легко справиться, как с собакой.

Кто-то позади фыркнул, Урия Скарп растянул губы в ухмылке, Ракер Фокс в притворном испуге отскочил назад.

— Ах ты моя дикая черноградская кошечка. Царапаешься?

— Сжечь ее, да и дело с концом, — угрюмо, не поддаваясь веселью, буркнул Станнер Хок.

— Вот-вот, — поддакнул Турби Флап. — Не позволим ей больше прибегнуть к колдовству.

У Эффи горели щеки. Дура, дура. Как могла она подумать, что они испугаются девочки с каменным ножом? Она заметила, что Урия Скарп снова смотрит на ее амулет. Гранит ходил ходуном под шерстяным платьем. Эффи увидела, как расширились у скарпийца зрачки... и поняла, что надо делать.

Они думают, что я ведьма? Хорошо.

Не опуская ножа, она подняла стоящую на полу чашку с железным соком. На глазах у пораженных кланников она окунула туда клинок. Пористый кремень мгновенно впитал в себя черноту и вышел наружу блестящий и дымящийся, будто осколок морозной ночи. Эффи сама чуть не испугалась: при виде ножа в ней зашевелились воспоминания, о которых она прежде ничего не знала. Но от клинка пахло залежалым ячменем, и почти выветрившимся медом, и горелым торфом — в точности как от батюшки. Это придало Эффи сил и отваги. Когда она заговорила, страх окончательно оставил ее.

— Вот колдовское зелье, сваренное мною. — Она подняла нож повыше, чтобы видели все. — Если хоть одна капля упадет на кожу человека, его душа станет моей. Зубы у него сгниют, правая рука отсохнет, семя почернеет. — Эффи возблагодарила про себя Летти Шенк, просветившую ее относительно такой вещи, как мужское семя. Подражая голосу рассерженной Анвин Птахи, она продолжила свою речь: — Дайте мне выйти отсюда, если вам жизнь дорога, не то клянусь, что кину эту чашу об пол и обрызгаю вас всех, и уведу ваши души за собой в ад.

Тишина. Кто-то кашлянул, Турби Флап начал что-то, но поперхнулся. Те, кто помоложе, потихоньку пятились назад. Урия Скарп прикрыл рукой причинное место. Эффи ждала с ножом в одной руке и чашкой на сгибе другой... и все до одного опускали глаза под ее взглядом.

Лицо Станнера Хока застыло, как маска. Он один из двадцати четырех знал, что она не ведьма. Эффи видела, что он взвешивает разные решения. Если объявить ее обманщицей, то все, что здесь происходило, утратит смысл. Либо она ведьма, либо обманщица — и той и другой она быть не может. Обличив ее, Станнер выскажется против себя самого, и очень может быть, что ему при этом никто не поверит. В кузницу вошел страх — если Эффи это чувствует, то и он наверняка тоже.

В конце концов решение было принято за него. Ракер Фокс, отступив от Эффи, сказал Станнеру:

— Управляйся сам со своей градской сукой. Я к ней и пальцем не прикоснусь. — Кланники загудели, соглашаясь с ним. Четверо человек, стоявших у двери, отошли в сторону, остальные расступились, давая Эффи пройти.

Должно быть, что-то страшное было в ее лице, когда она шла между ними, потому что никто не смотрел ей в глаза. Турби Флап, уронив тяжелый меч на пол, обеими руками держался за тавлинку со священным камнем. Скарпийцы делали незнакомые ей знаки, чертя в воздухе фигуру ядовитой сосны. Когда она проходила мимо Станнера, он шепнул:

— Не ночуй больше в этом круглом доме, Эффи Севранс, — мой нож найдет тебя, как только ты закроешь глаза.

Она промолчала, не доверяя своему голосу. Все ее существо было устремлено к двери. Мысль о старом Царапе придавала силы ее рукам и зажигала глаза собственным огнем.

Она не помнила, как преодолела Сухой Рукав и вышла из круглого дома. Она могла думать только о двух вещах. Первая — то, как до последнего своего мгновения верил в нее Царап. Вторая — тупая и страшная уверенность в том, что боги непременно оледенят сердце Градского Камня за зло, совершенное кланниками в эту ночь.

6 КАК СТАНОВЯТСЯ СУЛЛАМИ

Они вошли в гору на четвертый день пути. Здесь невозможно было понять, в какую сторону движешься, но Аш почему-то казалось, что они больше не едут на восток.

«Поедем на восток, в Облачные Земли, а после на юг, в Сердце», — вот все, что сказал ей Арк Жилорез относительно путешествия. Аш не задавала ему вопросов. Это было утро их отъезда, когда солнце едва показалось над горизонтом и звезды светили, делая лед голубым. Ночью в землянке Слышащего она не сомкнула глаз, зная, что скоро покинет Райфа, и не в силах объяснить себе, зачем она это делает. Стоило ей поговорить с ним, и она бы освободилась. Он начал бы спорить, убеждать, заставил бы ее передумать. Он сделал бы это из любви к ней — и это было бы ошибкой.

Она теперь принадлежит к числу суллов. Их битвы — ее битвы. Она раккардан, Простирающая Руки, и в ответе за то, что эти руки недавно совершили.

С собой она Райфа взять не могла. Суллы не допустили бы этого: они не любят того, кого называют кланником. Но ею руководили другие причины. Он достаточно натерпелся из-за нее, достаточно рисковал своей жизнью. Теперь она отправлялась во тьму и должна была проделать этот путь в одиночестве. Она решила, что больше не станет подвергать его опасности. Вот так. Все очень просто... и очень сложно.

Она знала, что последовать за ней Райф не сможет. Арк относился к умению кланников читать следы с откровенным презрением. «Кланники видят только то, что есть, и не видят того, что было. Они, словно дети, смотрят только себе под ноги. Разве орел в полете и белка, перепрыгивающая с дерева на дерево, оставляют за собой следы? Да, оставляют, но такие, что доступны только слуху, обонянию и вкусу. Кланники пользуются только одним чувством, а суллы — всеми пятью».

Аш, придавленная внезапной усталостью, замедлила шаг. Мысль о том, что Райф не сможет найти ее след, разрывала ей сердце. Он так долго защищал ее, он нес ее на руках, когда она не могла больше идти. Но для суллов вся его сила и решимость не значили ровно ничего. Они провели его, как ребенка... и позаботились, чтобы он никогда ее не нашел.

Глубоко дыша, она старалась перебороть обиду. Если бы только она, просыпаясь поутру, перестала искать его глазами — все бы легче.

Заметив, что она отстает, Арк тоже сбавил шаг. Этот Землепроходец замечает все — надо ей помнить об этом и следить за собой.

— Далеко ли еще до привала?

Внутри горы было темно, но молочно-бледные доспехи, которые Арк носил под росомашьим плащом, излучали свет, словно прежде впитали в себя сияние луны. Аш рассмотрела эти доспехи вблизи, пока Арк мылся в согретой камнями воде. Они были теплыми на ощупь, и в каждой их чешуйке мерцало огненное кольцо. Аш догадывалась, что это костяные пластины, отпиленные в поперечном сечении. Очень тонкие, они казались ломкими на вид, но Аш, зажав одну из них в пальцах, убедилась, что эта кость прочна, как сталь.

Арк обернулся к ней, и его костяная чешуя заколебалась, как шелк. Свет от факела, который нес впереди Маль Несогласный, почти не затрагивал его лица, но глаза были видны хорошо, и в них что-то таилось.

— Этой ночью мы будем долго идти.

Который же теперь час? Чтобы определить это, Аш могла полагаться только на свое ощущение времени, но гора глушила и время, и свет. Узкие ходы змеились сквозь толщу камня, сквозь гранит и блестящие рудные жилы, мимо стоячих водоемов и пещер, где мелкие существа с глазами навыкате разбегались, завидев факел. Эти ходы вели вниз, только вниз. Порой приходилось поворачивать назад в поисках коридора, где могли бы пройти лошади. Часто Несогласный переводил коней по каменным мостам и извилистым лестницам. Эхо преследовало их, как тени. Звуки никогда не покидали гору — они кружили, отскакивая от стены к стене, и становились все тише и глубже, и дробились на составные части. Однажды Аш, остановясь и прислушиваясь, услышала странно искаженный собственный голос, совершенно ясно сказавший: «Съем-ка я сухарик». Эти слова она произнесла полдня назад, когда они остановились перекусить.

Аш вдруг стало холодно, и она запахнулась в шубу. Маль впереди провел лошадей через природные ворота, усеянные блестками кварца. Этот огромный сулл мог молчать часами. В его обязанности входило отыскивать нужную Арку дорогу и освещать путь. Его широкую спину перечеркивал меч, который Маль носил за плечами из-за его необычайной длины. Его плащ, составленный из полос разного меха, был не такой, как у его хасса, но под ним мерцала такая же бледная чешуя. Плотная, как у сокольничего, кожаная рукавица защищала его левую руку от брызжущей с факела смолы. Как будто почувствовав, что Аш смотрит на него, Маль оглянулся. Его льдисто-голубые глаза каждый раз точно пронизывали ее насквозь. Они знали все, эти глаза, и Аш часто гадала о том, какие трагедии пережил Маль в прошлом.

— Можно там пройти? — спросил Арк, подойдя к нему.

— Нет. Потолок слишком низок и пол ненадежен.

Арк медленно кивнул, внимательно глядя на своего хасса темными, почти черными глазами. Аш видела, что он размышляет. Покинув владения Ледовых Ловцов пять дней назад, они шли сквозь метели и снегопады, по черным торосистым льдам и заснеженным предгорьям, и все это время Арк держался уверенно. Сейчас в нем появилось нечто другое.

— Оставь лошадей здесь. Дальше пойдем без них.

Пока Маль развязывал мешок, Аш прошла через скальную арку и посмотрела вперед. В густом мраке она различила только вырубленные в камне ступени, ведущие куда-то в недра горы. Сквозняк шевельнул ее волосы, резкий, отдающий кровью запах медной руды наполнил ноздри. Аш стало тревожно, и она поспешила вернуться под защиту Арка.

Он разглядывал метки на стенах. Аш узнавала сулльские знаки — луны, полумесяцы и чертежи ночного неба. Суллы считают своими все глубокие, лишенные света места. Аш вздрогнула. Она знает о суллах так мало — как может она надеяться стать одной из них?

Арк, должно быть, прочел сомнение на ее лице: он придвинулся к ней так близко, что стали видны шрамы от кровопусканий на его скулах, ушах и челюсти, и сказал:

— Скоро мы завершим свой ночной переход.

— Но лагерь разбивать не будем?

— Нет.

Что-то удержало ее от дальнейших расспросов. Арк умел держаться совершенно неподвижно, не мигая и дыша через равные промежутки. За все время пути они разговаривали только о еде, о погоде и прочих дорожных мелочах. О цели их путешествия не упоминалось вовсе. Арк взвешивал слова столь же точно, как свои вдохи и выдохи.

Аш, удивившись самой себе, спросила его:

— Почему ты оставил нетронутым свое горло?

Лицо Арка окаменело, и он ответил так тихо, что Аш едва расслышала:

— Драс Морту. Последний Надрез. — Он потрогал гладкий кусочек у себя на коже. — Когда придет мое время отправиться к Дальнему Берегу, я взрежу последнюю, самую большую жилу.

— А если ты умрешь от чужой руки?

— Тогда мой хасс не успокоится, пока не найдет меня и не сделает Последнего Надреза сам.

Аш опустила глаза, чувствуя, что коснулась чего-то сокровенного.

— Лошади накормлены и напоены — можно идти. — Маль взял факел из расщелины в скале. Верховые кони и вьючная лошадь стояли гордо и прямо. Их не надо было спутывать — Аш знала, что они и без веревки никуда не сбегут и будут ждать возвращения всадников. Мимоходом почесав серому нос, она шепнула ему:

— Не скучай, мальчик. Когда-нибудь я узнаю все-таки, как тебя зовут.

Теперь они двигались медленно и очень осторожно, едва переступая по скользкому графиту. Аш то и дело поскальзывалась, и Маль каждый раз поддерживал ее. Большой сулл видел то, чего не видела она: трещины, особенно скользкие места и раскрошенный камень. Ей казалось, что ему даже факел не нужен. Скальные морщины и складки вбирали в себя весь свет, тени перемещались, и Аш видела всего на несколько шагов перед собой, но Маль ни разу не замедлил шага.

Мужчины несли за плечами легкие котомки — Аш полагала, что они взяли с собой провизию на несколько дней, одеяла и лекарства. Зачем они привели ее сюда? Сначала Аш думала, что они собираются пройти гору насквозь, чтобы сократить трудный путь через льды. Теперь она поняла, что они идут в какое-то определенное место, расположенное глубоко в толще горы. «Ох, Райф. Как жаль, что тебя нет рядом».

Не доверяя себе, она стала ощущать, что вокруг делается теплее. Они спускались все ниже, и над верхней губой Аш проступили капельки пота. Вскоре ей пришлось скинуть шубу и перекинуть через плечо. Взглянув на покрытую влагой скалу, Аш убедилась, что вместе с теплом усиливается и влажность. Суллы как будто не замечали этих перемен, но ползущих клоков тумана они не могли не видеть — и громкую капель, конечно, слышали тоже.

Их шаги теперь звучали глухо, и эхо почти умолкло. Туман клубился вокруг их лодыжек, как пена. Время от времени Аш видела на скале знаки. Однажды ей померещился ворон, и она не совсем поняла, успокоило это ее или напугало. От усталости она спотыкалась, и Маль предложил ей свою руку. Опираясь на него, Аш преодолела последние ступени и вошла в большой скальный зал.

Его населяли тени, и конца ему не было видно. Посередине лежал зеленый пруд — от него и поднимался туман, и медью пахло тоже оттуда. По его берегам высились блестящие скалы, обросшие внизу медным колчеданом.

— Зажги еще факелы, хасс. — В голосе Арка не слышно было радости путника, добравшегося наконец до цели. Аш почему-то подумала, что он сейчас вскроет себе жилу, чтобы уплатить дань, однако он этого не сделал и лишь прошел, тяжело ступая, к самому пруду. Маль, уверившись, что Аш твердо держится на ногах, стал исполнять приказ Арка, и она волей-неволей двинулась к воде вслед за Жилорезом.

Землепроходец, успевший разостлать на берегу одеяло, сказал ей:

— Сядь. Отдохни.

Аш повиновалась. Здесь, у воды, туман окутывал ее целиком, и она только теперь поняла, что сидит у горячего источника. Ей вдруг захотелось войти в пруд прямо в одежде, чтобы тепло пропитало все ее изболевшееся тело. «Но ведь не для купания же меня привели сюда», — подумала она, и маленькая искра радости, вспыхнувшая было в ней, угасла.

— Выпей это, Аш Марка, найденыш. — Арк протянул ей бараний рог с какой-то прозрачной жидкостью. — Это не снотворное, — добавил он, видя, что Аш колеблется.

Они оба думали о ночи в землянке Слышащего и об оолаке, погрузившем Райфа в сон.

— Питье ничем не повредит мне? — спросила Аш.

— Нет, просто придаст тебе сил.

Она взяла рог, но пить не стала. Несогласный обходил пруд по кругу, закрепляя факелы в скале. Это простое занятие испугало Аш: зачем им столько света? Страх побудил ее сказать:

— Может быть, разведем костер? Я поджарила бы остатки козлятины.

Арк медленно покачал головой, и она уловила грусть в его глазах.

— В эту ночь мы не будем есть, Аш Марка. В эту ночь ты станешь дочерью суллов.

Эхо разнесло по пещере его слова и умолкло. Они пронзили Аш, как ножом, и она заметила, что вся дрожит. Жидкость из рога плеснула ей на ногу, и Аш заставила себя успокоиться.

— Мы не можем привести тебя в Сердце, пока ты не станешь суллийкой, — продолжал тихий, но мощный голос Арка. — Ты раккардан и нужна нам, ибо впереди лежит Долгая Ночь. Мы единственные, кто способен сразиться с тьмой. В то время как кланы и города воюют друг с другом за земли, некогда принадлежащие суллам, нам предстоит выйти на бой с Последними и всей их ратью. Не обманывайся, Аш Марка: я мало что могу предложить тебе в обмен на твою душу. Впереди у нас Маэр Горо, Время Тьмы. Не лучшее время, чтобы сделаться суллом. Если нам посчастливится, мы обретем смерть в бою, если нет, Последние возьмут нас, и наши души уйдут в серый сумрак.

Многого я не могу пока тебе сказать, ибо это нельзя говорить чужому, постороннему нам человеку. Наши секреты, как и наша кровь, даются дорогой ценой, и мы рискуем многим, открывая их.

Но знай: если ты станешь одной из нас, мы будем чтить тебя и не пожалеем жизни, чтобы тебя уберечь. Ты драгоценна для нас, как новорожденный младенец, и, как он, несешь нам новую надежду.

Аш сидела, вдумываясь в слова Землепроходца. Семь факелов теперь горели вокруг пруда, и вода полыхала оранжево-зелеными бликами, как Огни Богов на северном небе. Слышался треск смолы и мерное дыхание обоих мужчин. Растроганная, но не желающая этого показывать, Аш сказала:

— Значит, ты предлагаешь мне выбор?

Сулл, если и заметил дрожь в ее голосе, ничем не выдал этого и молча кивнул.

— А если я откажусь?

— Мы уведем тебя отсюда.

— А потом?

Она видела по лицу Арка, что ему очень не хотелось бы отвечать на этот вопрос. Он переглянулся со своим хассом, и Несогласный пришел к ним с той стороны пруда. Его громадность и грация его движений заново поразили Аш. Она взглянула в его глаза и поняла без тени сомнения, что смотрит в лицо человека, который убьет ее в случае нужды.

— Я сделаю это без боли, — тихо промолвил он.

И Аш ему поверила. Ей вдруг подумалось, что есть худшие способы умереть, чем от руки искусного воина, чей меч так остер, что даже волос, упав на него, будет разрезан надвое. Аш обнаружила, что она спокойна, совершенно спокойна.

— Живая я для вас опасна, — сказала она.

Арк кивнул, хотя это не было вопросом, и она впервые заметила, что он гораздо старше, чем ей представлялось.

— Если мы позволим тебе уйти отсюда и отыскать дорогу обратно к Ледовым Ловцам, за тобой придут другие. Мы были первые, кто нашел тебя, но не последние. Если ты не с нами, то против нас, поэтому ни один сулл, если ты откажешься стать нашей, не оставит тебя в живых.

Аш промолчала, и в пещере настала тишина. Если Арк сказал правду, то они с Малем готовы оказать ей милосердие, которого больше никто не окажет. Что-то в темном лице Арка и в его пальцах, охвативших цепочку кровопускального ножа на поясе, говорило ей, что суллы, которые придут после него, попросту растерзают ее на части.

Мгновения шли, туман клубился, и наконец Аш спросила:

— Что это значит — быть суллом?

— Это дом, — сказал Маль.

— Это сердце, душа и жизнь, — подхватил Арк. — Срединные Огни горят для нас и для предков, которые были до нас. Мы пересекли океаны, сушу и такие места, где само время вытягивается в тонкую нить. Мы выше семьи и родины, выше жизни и смерти в твоем понимании. Нашу историю и наши битвы мы носим в своей крови. Наши дети рождаются с памятью о Дальнем Береге, и единственное наше желание — вернуться туда. Мы старше человека: мы видели, как воздвигаются горы, и рушатся империи, и вымирают целые множества живых существ. Наши предки знали Древних, ходивших некогда по этой земле, и мы помним, как руки Первых Богов создали нас самих.

Темный взгляд Землепроходца не отпускал Аш, вытягивая из нее что-то. Прошло еще какое-то время, и он добавил:

— Мы твои братья, Аш Марка, и готовы принять тебя как сестру. Приди же к нам и стань дочерью суллов.

Аш ощутила острую боль позади глаз. Неужто она так прозрачна, что он видит ее желания?

— Вы заберете у меня душу? — тихо спросила она.

— Нельзя стать суллом, отдав одну только плоть.

— И жизнь моя не будет напрасной?

— Впереди Маэр Горо. Ты исполнишь свое предназначение.

Аш кивнула, поняв суровое обещание, заключенное в этих словах. Из-за нее, Простирающей Руки, в Стене Провала возникла трещина; став суллийкой, она посвятит свою жизнь борьбе с тем, что выйдет из Провала в мир. Она идет на это с открытыми глазами. Жаль только, что Райфа здесь нет.

Суллы ждали. Маль стоял прямо, не шевелясь, и даже не придерживался рукой за скалу, чтобы уравновесить свое большое тело. Золотой свет факела, горящего сбоку, не мог растопить лед в его глазах. Арк сидел на синем шелковом коврике, бросив росомаший плащ на камень. Меч, кинжал и столовый нож торчали у него сзади, как стальной хвост. Отражения суллов в пруду почему-то отливали серебром.

Аш собралась с духом. «Я, Аш Марка, найденыш, брошенная умирать за Тупиковыми воротами». Эти слова, ее слова, как всегда, вселили в нее некую упрямую силу. Она нежеланный ребенок, родных у нее нет, и терять ей нечего. Но вот эти два сулла способны все изменить. «Сестра», — сказал Арк. И «дочь». Не «названая» — просто «дочь».

Она принадлежит к их числу. Она знала это с того мгновения, когда Маль Несогласный простерся перед ней на снегу и произнес слова, слышные только ей. «Добро пожаловать, сестра, я никогда не видел луны столь яркой, как та, что привела тебя к нам». Она не менее горда, чем они, сказала себе Аш, вспомнив его приветствие. Она не станет плакать. После этого ей стало нетрудно встать, и посмотреть им обоим в глаза, и сказать:

— Сделайте меня дочерью суллов. — Она полагала, что во многом уже стала ею.

Ночь переменилась при этих ее словах. Она сгустилась, и тени образовали стену вокруг пруда. В мире не осталось ничего, кроме семи факелов и двоих мужчин. Туман вздымался и опадал. Аш поднесла рог к губам и выпила. Питье, холодное и обжигающее, оставило за собой гвоздичный привкус. В глазах помутилось, но тут же прояснилось снова, и Маль протянул руку, чтобы взять у Аш рог. Питье пронизывало ее с ног до головы, и она почувствовала, как что-то отходит прочь. Страх уже отошел далеко — она его еще видела, но потрогать уже не могла. Время отступило еще дальше, и Арк с Малем в мгновение ока тоже отодвинулись куда-то.

Медленно и решительно принялась Аш снимать тяготившую ее одежду. Еще немного, и она стала перед суллами нагая, с высоко поднятой головой и прикрывающими грудь волосами. Туман льнул к ней, забираясь в ямки у горла и поясницы. Суллы разделись до пояса, обнажив мускулистые, испещренные шрамами торсы. Маль привычными движениями пропускал свой белый кровопускальный нож через кулак. Аш сперва показалось, что он полирует лезвие, но потом она заметила зажатый в пальцах точильный камень. Маль оттачивал нож.

Я сделаю это без боли.

Арк заговорил, и Аш стоило труда вникнуть в смысл его слов.

— Нельзя достигнуть ничего стоящего, не подвергая себя опасности. Чтобы стать одной из нас, ты должна пройти через смерть.

— Я буду оберегать тебя, Аш Марка, — промолвил Маль. — На край жизни ты отправишься не одна.

Забота в его голосе дошла до Аш раньше слов, и она неожиданно для себя спросила:

— Какое испытание мне предстоит?

— Кровь в тебе не сулльская. Надо выпустить ее, прежде чем сотворить новую.

Аш кивнула, уяснив наконец, что они намерены с ней сделать. А она-то думала, что выбрала более легкую участь.

Откинув назад волосы, Аш вошла в пруд. Ее ноги под горячей водой сразу порозовели. Медные пары окутывали ее, навевая дремоту. Зайдя по пояс, Аш широко раскинула руки, приложив ладони к тихой зеленой воде. Суллы вошли в воду вслед за ней, всколыхнув туман. Аш увидела на камнях серебряные блики, и ее кольнул страх: они достали ножи. Суллы завели ее руки назад. Их пальцы охватили ее запястья, нащупывая вены.

Аш дрогнула, ощутив прикосновение ножей. Она порадовалась тому, что не видит лиц мужчин, нанесших ей эти раны, а еще больше тому, что не видит самих ран. Глядя на факелы и на тени, она услышала, что суллы отошли назад. Вода всколыхнулась, достав ей до груди, и опять успокоилась. Аш оттолкнулась ногами от дна и легла на воду. Кровь рисовала вокруг нее диковинные цветы, распространяя сахарно-сладкий запах.

Стемнело. На потолке поблескивали рудные жилы. Кровь дошла до краев пруда. Красная вода плескала Аш на бедра, затекала в пупок. Аш так устала... так устала. Маль сказал правду. Это не больно.

Темно. Она качается на воде. Тепло и покой. Вот чего ей всегда хотелось. Ни веса, ни забот — только покой.

Отпустите меня...

Тьма перемещалась, складывалась в фигуры. Тени склонялись над Аш, стремясь пожрать ее душу. Кто-то рассмеялся — женщина. Звонкий, как колокольчик, голос сказал: «Добро пожаловать, дочь моя. Отчего же ты так долго не приходила?» Чье-то прикосновение обожгло Аш холодом. Боль обострила ее чувства, и она с полной ясностью ощутила, что не готова еще прийти сюда. Она повернулась и обратилась в бегство. Заливистый смех несся ей вдогонку.

Теперь все вокруг стало серым, лишь впереди смутно белело что-то. Дальний Берег. Произнеся про себя это название, Аш испытала первый приступ тоски. Единственное наше желание — вернуться туда. Синее-синее, будто только что сотворенное море плескало на плавно выгнутый край суши. За обросшими мхом скалами и сверкающими солеными озерками росли высокие деревья. Золотой лес тянулся до самого горизонта, за которым таилось нечто прекрасное и вечное. Аш засмеялась от счастья, глядя, как желтый мотылек пьет нектар из окропленного росой цветка. Вот зачем они борются с тьмой — чтобы когда-нибудь вернуться сюда и познать подлинную радость.

Аш почувствовала, что растет, что ее наполняет какая-то новая сила. В ней мелькали картины памяти и прорастали первые семена знаний. У нее захватило дух от сознания своей принадлежности, и она закричала, рождаясь заново.

7 СТРЕЛА, У КОТОРОЙ ЕСТЬ ИМЯ

Девушка поставила перед ним миску с медвежатиной.

— Ешь. — Она хихикнула, зажимая рот обеими руками, и повторила слова, которым он ее научил: — Хорошо. Ешь.

Райф улыбнулся вопреки дурному настроению. Надо научить ее еще чему-нибудь, иначе она сведет его с ума, показывая на одеяла, горшки, лампы и твердя «хорошо, плохо, ешь». Одеяло, на котором он сидел, было «плохо» и имело какое-то отношение к птицам и множеству ног, судя по знакам, которыми она изъяснялась. В порыве вдохновения Райф поднес его краешек к лицу, потер о щеку и сказал:

— Тепло.

Девушка, подскочив к нему, потрогала одеяло и отскочила назад.

— Тепло. — Она задумалась, потом достала из сундука темный шелковистый мех и провела по нему рукой. — Тепло.

Райф кивнул и стал резать мясо, чтобы сделать ей приятное. Темно-красную мороженую медвежатину лишь слегка отогрели над светильником, и она оттаяла только сверху. Райф пожевал волокнистый ломтик, попытался проглотить и снова принялся жевать.

— Хорошо, — поощрила его девушка.

Но не тепло, заметил он про себя.

Они сидели в землянке Слышащего. Лампа, заправленная китовым жиром, давала слабый свет. Сейчас, насколько Райф мог судить, был ранний вечер. Сам Слышащий уже два дня как отсутствовал. Охотники, пробыв на льду половину луны, так и не нашли тюленей, и Садалака позвали, чтобы он послушал для них. Старик, похоже, обрадовался случаю бросить Райфа одного и взял с него торжественное обещание, что Райф не уйдет до его возвращения. Тогда Райф не понял хитрого блеска в его глазах, но теперь, глядя на девушку в одежде из мягкой тюленьей кожи, начал, кажется, понимать. Зовут ее Села, она пухленькая и миловидная, у нее длинные, до пояса, волосы и черные глаза.

«Только мертвый ничем тебя не удивит». Райф потихоньку хмыкнул. Как видно, удивлять вошло у Слышащего в привычку.

В прошедшие две ночи девушка приносила ему еду и то и дело заходила заправить лампу. Заботясь о том, чтобы фитиль не угасал и не коптил, она склонялась над светильником и показывала себя во всей красе. Большее несходство, чем между ней и Аш, трудно себе представить. У нее теплая кожа, теплые глаза и застенчивый смех, который постоянно вырывается наружу. Аш больше нет, она ушла, так почему бы ему не улыбаться этой девушке и не радоваться ее безыскусным заботам? Почему он должен расценивать это как предательство?

Села, заметив, что аппетит у него неважный, забрала миску с мясом.

— Плохо? — спросила она, и милые ямочки заиграли у нее на щеках.

Райф пытался проникнуться к ней неприязнью, но не мог. О чем только думал Слышащий, посылая ее к нему? Может, старик хотел как-то загладить свое участие в похищении Аш? Или полагал, что Села поможет Райфу забыть другую?

Дожидаясь ответа, она пощипывала золотистый мех у себя на воротнике. Это проявление беспокойства тронуло Райфа, и ему захотелось сказать ей что-нибудь ласковое. Он погладил себя по животу и сказал:

— Полный.

Девушка тут же передразнила его, поглаживая одной рукой животик, а другой прикрывая рот.

— Полный, — с гордостью повторила она новое слово. — Полный.

Они сидели и смотрели друг на друга, сначала робко, потом все смелее. Плотно облегающая Селу парка была украшена рыбьей костью и мехом овцебыка, в вырезе виднелась татуировка вокруг шеи. Девушка перевела взгляд с обмороженных рук Райфа на его амулет, а потом вдруг протянула руку и потрогала вороний клюв.

— Тепло.

Он чувствовал ее запах и не мог говорить. От нее пахло тюленьим жиром, соленым морем, сладким вереском, и это будоражило его кровь. Ему даже думать стало трудно. Она придвинулась поближе, чтобы рассмотреть амулет, и ее дыхание обдавало лицо Райфа. Он видел ее затылок, где из кос выбились пушистые завитки. Она стала целовать его — нежно, робко, мягкими от тюленьего жира губами. Райф с трудом не дал себе воли. Ему хотелось стиснуть ее в объятиях, прижаться лбом к ее лбу. Что-то отчаянное нарастало в нем наряду со страхом сделать ей больно. Он резко оттолкнул Селу от себя.

Она тяжело дышала, и видно было, что он обидел ее.

— Хорошо! — сказала она, дотронувшись до своих губ.

От стыда и желания кровь бросилась Райфу в лицо. Он пытался овладеть собой, сам не зная, что с ним происходит. «Зачем ты бросила меня, Аш?»

Села ждала, глядя на него. Видя, что он не спешит обнять ее снова, она развязала тесемки у горла. Не сводя с Райфа глаз, она обнажила маленькие коричневые груди, приложила ладонь к сердцу и сказала:

— Полный.

Райф, как это ни смешно, почувствовал, что вот-вот расплачется. Он так долго боролся и так мало получил взамен, что забыл, каково это — получать подарки. Он знал, что не заслуживает такой щедрости, но это не мешало ему желать Селу. Рывками он стащил с себя собственную, косматую и облезлую тюленью парку, которую дал ему Садалак. Пусть Села полюбуется белыми шрамами, которые он заработал у Даффа, и рубцами от пыток, которым подверг его Собачий Вождь. Время и лечение не слишком поправили дело. Черные швы, которыми украсил его Ангус Лок, используя прокипяченный конский волос, давно удалены ножом того же Ангуса, но следы от них до сих пор бугрятся на коже.

Но если Райф думал вызвать у Селы отвращение, то он ошибся: она разглядывала его с любопытством и явным знанием дела. Она и руку к нему протянула, но он отстранился.

— Плохо, — сказал он и приложил ее ладонь к своей груди. Свидетель Смерти... Боясь поддаться желанию, он встал. Голова кружилась, и он понимал, что не сможет больше остаться здесь, не обняв Селу. Он подхватил с пола парку и вышел в ночь.

Трескучий мороз не сумел охладить его кровь. Возбуждение и стыд по-прежнему обуревали Райфа. Не в силах справиться с горячечными мыслями, он шел к морю, притягиваемый его шумом и его мерцающей синевой. Звезды освещали ему дорогу. Горы на севере отмечали границу земель, где не бывал еще ни один кланник. Там лежит Озеро Пропавших, а за ним — Дробящиеся Поля и бескрайние льды Последнего моря. Райф вспомнил отца. Тем постоянно рисовал для своих детей карты на земле и на снегу. Толстыми пальцами он вычерчивал леса и линии побережий, а иногда, чтобы позабавить Эффи, сгребал землю в кучки, изображающие горы. Его уроки всегда были связаны с кланами.

«Вот Молочная, которая впадает в Быструю. Кланники, впервые пришедшие на ее берега, назвали ее так из-за белых вод, которые стали такими из-за пыли с сулльских Белых Рудников... Вот Плавучие острова. Когда Арлек Дрегг, Неугомонный Вождь, открыл их, он велел своим людям строить лодки, чтобы поглядеть на них вблизи. Но дреггийцы ничего не смыслят в судоходстве, и лодки, которые они сляпали, затонули вместе с ними на середине пролива... Часть пустошей, лежащая за этими вот холмами, называется Долиной Рва; там живут Увечные, которые бросают своих мертвых в Ров, выколов им глаза».

Райф ступил на прочный прибрежный лед, выдающийся в море наподобие каменного мола. Лед создавал собственную погоду, и вокруг ног Райфа кружились ледяные вихри. Впервые после ухода из землянки он ощутил холод. Ошеломленный силой и свирепостью этого холода, Райф поспешно завязал парку. Жители деревни брали отсюда лед для своих нужд. Соль давно выветрилась из верхних его слоев, и они представляли собой застывшую пресную воду. Должно быть, море из-за этого становится еще солонее, ведь льды питают его всю долгую зиму.

Пора уходить отсюда. Зима уже переломилась, и небо впервые за много дней обещает ясную погоду. Аш немного опередила его, и теперь их пути вряд ли пересекутся. Ему понадобится провизия, теплая одежда — и оружие. И чтобы кто-нибудь показал ему дорогу, хотя бы на первых порах. Он слишком многого хочет от чужих ему людей, но иного выхода нет. Здесь оставаться больше нельзя. Он видит, как смотрят на него здешние мужчины. Придется поискать себе другое место, где к нему будут относиться без страха и недоверия.

Ему надо вернуться на земли кланов.

— Огни Богов горят в эту ночь.

Райф обернулся и увидел позади Слышащего, закутанного в лохматые меха.

— Не туда смотришь, кланник. Огни Богов горят только на севере.

Райфу ничего не оставалось, как повернуться лицом к северу. Огни он увидел не сразу — они поднимались из-за гор медленно, как зеленый дым. Затем горизонт озарился, словно от лесного пожара, бушующего в какой-нибудь немыслимо далекой долине. Даже в клановых землях, где сполохи редко видны, знают, что чужие, неведомые кланам боги посылают их, чтобы возвестить о переменах. Райфу не хотелось думать об этом, и он спросил:

— Когда ты вернулся?

— Прошлой ночью.

Райфу следовало бы удивиться, но он не удивился. У этого старичка неистощимый запас всяких фокусов.

— Ты услышал тюленей?

— Да.

— И что же?

— Они не пришли. — Слышащий подошел и стал рядом с Райфом. Его сморщенное, дубленое лицо казалось зеленым при свете Огней. — Они уплыли на запад, далеко от суши, и рыбы с креветками тоже.

Райфу показалось, что Слышащий винит в этом его, и он сказал:

— И я ухожу. Завтра.

— Это хорошо.

— Надо, чтобы кто-то показал мне дорогу на восток.

— Тебе нельзя идти за ней следом.

— Знаю, но в свой клан я тоже вернуться не могу.

— И поэтому ты идешь в Пустые Земли.

— Поищу там Увечных, — кивнул Райф.

Лед скрипел, и море под ним вздымалось. Где-то далеко две льдины терлись одна о другую, точно там пилили дерево. Райфу даже в голову не пришло, что старик может и не знать, кто такие Увечные, — стиснутые челюсти Садалака говорили сами за себя. Увечные большей частью бывшие кланники. Тем говорил, что впервые они появились в тот год, когда Барни Дхун истребил клан Морро из ревности к своей жене, Мейде Прекрасной. Сотням обездоленных морранцев некуда было деться: ни один клан не брал их к себе, опасаясь гнева Темного Короля. Предание гласит, что они ушли на север, в холодную пустыню, и суровая жизнь изменила их. Среди них нет ни одного целого человека: страшные тамошние морозы и свирепые хищники позаботились об этом. Каждый кланник знает, что у них нет чести, поэтому они устраивают набеги на деревни, уединенные усадьбы, сторожевые посты и охотничьи отряды. Священного камня, который служил бы пристанищем богам, у них тоже нет. Жизнь у них трудная, известно о них очень мало, но Райф полагал, что ему они подойдут. Предателям и отверженным выбирать особенно не приходится.

Райф ожидал каких-то возражений со стороны Слышащего, но тот, помолчав, повернулся к дому и сказал:

— Пойдем. Огни красные, и старому человеку тревожно стоять под ними.

Райф медлил, и старик добавил:

— Девушка ушла. Я отправил ее домой и велел ей забрать мясо.

Желание вспыхнуло в Райфе с новой силой, и он покраснел, не зная, известно ли об этом Слышащему.

Он мог бы поклясться, что старик умеет читать мысли, потому что Садалак нахмурился и покачал головой.

Вновь оказавшись в теплой землянке, Райф первым делом заметил, что немой ворон вернулся на свой насест. При виде Райфа он стал кивать и издавать утробные звуки, словно его одолевала рвота. Райф воспринял это как оскорбление. Лампа из мыльного камня, за которой Села так заботливо ухаживала последние два дня, нещадно коптила. Райф хотел поправить фитиль, но Слышащий отпихнул его и сказал:

— Сядь. Может быть, от других моих подарков ты не откажешься так легко.

Присев посреди землянки, старик откинул одеяла, разгреб травяные циновки и выковырнул из земли четыре камня. Под ними помещался тайник. Райф для приличия отвернулся, но Садалак, вытащив из дыры сундучок и повозившись с железными затворами, воззвал к нему:

— Чего сидишь? Не видишь, что старик сам не справится?

Пристыженный Райф, откликнувшись на его зов, увидел, что этот сундучок сделан не в племени Ледовых Ловцов. Стенки из красивого резного дерева скрепляли по краям филигранные железные полосы. Замки проржавели, и Райфу пришлось пустить в дело нож, чтобы открыть их. Изнутри пахло пылью, старым пергаментом, старым металлом и плесенью. Слышащий запустил в сундук руки, разворошив бурый мох, положенный туда для защиты от влаги.

— Здесь две вещи, кланник. Скажи, что сильнее: стрела или меч?

— Стрела, — не задумываясь, ответил Райф. — Ею можно убить на расстоянии, не подвергая опасности себя и своих спутников.

— Стало быть, ты не хочешь смотреть в глаза тому, кого убиваешь?

— Я вообще не хочу убивать, — сказал Райф, чувствуя, что его провели.

— Странное желание для человека, носящего имя Свидетель Смерти. Не смотри на меня так, кланник. Я стар и заслужил право говорить то, что думаю. А вот ты как раз в том возрасте, когда больше приличествует слушать и помалкивать. Что ты, к примеру, мог бы сказать о стреле, которая предназначена не для человекоубийства? Молчи, сам знаю. Ты хочешь спросить, для чего же она тогда нужна, и я могу ответить тебе на это только одно. Не у многих стрел есть имена. Кузнецы не трудятся над ними многие месяцы, ювелиры не украшают их дорогими каменьями, и кланники не полируют их любовно каждый вечер. Это мечам дают имена: Луч Света, Бойся Меня, Отнимающий Жизнь и так далее, кто во что горазд, а стрелам их не дают. Так вот, у моей стрелы имя есть. — Старик разгреб мох и что-то достал из сундучка. — Вот она: Искательница Кладов.

Белый металл сверкнул на свету, и Райф подумал: серебро. Не сталь и не белое золото с добавлением мышьяка и никеля, как в стрелах дхунских королей. Но присмотревшись получше, Райф увидел, что ошибся. Это не серебро, это голубовато-белый металл суллов. Райф не знал, как он называется и где его добывают. Ходили слухи, будто он падает со звезд в виде каменных глыб, которые затем раскалывают, как яйца. Тонкий трехгранный наконечник явно сделан для стрельбы по мишеням, а не для охоты, и с древком его соединяет не бечева и не проволока, как заведено в кланах, а втулка, выточенная столь искусно, что от одного вида дух захватывает. Скелетная втулка. Райф слышал о них от Баллика Красного, но сам до сих пор не видел ни разу. Такая втулка придает стреле точность и устойчивость — она связывает наконечник с древком надежнее, чем целый моток бечевки. Райф, не удержавшись, протянул к стреле руку.

— Ха! — воскликнул Слышащий, подняв ее повыше. — Ты, я вижу, способен желать чего-то, не чувствуя себя виноватым.

Райф стерпел упрек молча, зная, что заслужил его. Он вел себя, как дурак, и поступил с Селой дурно — неудивительно будет, если она теперь возненавидит его. Райф, впрочем, надеялся, что этого не случится. Ему очень хотелось бы, чтобы Села сохранила о нем хорошее мнение — он сам не знал почему.

— На, возьми, — сказал Слышащий и вложил стрелу ему в руку.

Навыки лучника пересилили все остальное. Райф взвесил стрелу на ладони, прикидывая высоту ее полета и требуемую силу натяжения. Она оказалась на удивление легкой — ветроловкой, как сказал бы Баллик. Когда пользуешься такой, высоко целить не надо. Древко у нее странное — костяное вроде бы и с инкрустацией, которую видишь обычно на луках, а не на стрелах. Такая обработка могла бы плохо сказаться на полете стрелы, как любая неровность, — но Райф, проведя пальцами по кости, убедился в ее полной гладкости. Когда-то древко было красным — следы краски сохранились в едва заметных насечках. Оперение занимало треть стрелы, и Райф, разглядев его, разволновался еще больше. Такая стрела должна вращаться в полете, предохраняя себя тем самым от встречных порывов воздуха и уклона вниз, неизбежного для всех летящих снарядов. Райфу захотелось пустить ее прямо сейчас. Никогда еще он не держал в руках стрелы столь совершенной.

— Ты заметил, вижу, что оперение расположено по спирали, — произнес Слышащий. — А знаешь ли ты, из чего оно?

Райф не знал и теперь принялся изучать светлые волоски, вставленные прямо в кость и укороченные до величины одного дюйма.

— Белый волк, — предположил он, но подтверждения не дождался и стал гадать дальше: — Рысь... снежный тигр. — Старик по-прежнему молчал, и Райфа осенило: — Это человеческие волосы.

— Не совсем человеческие, но вроде того. — Старик смотрел на Райфа, как бы проверяя, готов ли он... к чему готов? — Слышал ли ты о Древних, — наконец начал он, — которые обитали на этой земле еще до человека? Многие говорят, что они походили на нас — такие же глаза, рот и две ноги. И что они были красивы на свой лад, как и суллы. Надо тебе знать, что земля эта не всегда была скована морозом. В Великой Глуши когда-то росли деревья и текли реки, столь широкие и глубокие, что могли бы затопить бесследно целые деревни. Русла существуют до сих пор, если знаешь, где их искать, и многое другое тоже сохранилось. В сердце Глуши стоят древние бревенчатые срубы, которые не рассыпались до сих пор. Их построили Древние. Говорят, что ими также была построена прекрасная, но непрочная крепость, где произошла и была проиграна Последняя Битва. Суллы называют то время Бен Горо — Стариной. Они полагают себя единственными, кто чтит и помнит Древних, но самомнение ослепляет их, и они забывают, что старик вроде меня способен слышать то, чего не слышат они.

Гордость вспыхнула в глазах Слышащего и тут же угасла. Райф, внимая ему, вертел в руках стрелу, и ему казалось, что и ночь тоже вращается, словно стрела в полете, устремленная к цели, давно намеченной Садалаком.

— Я называю тебя Мор Дракка, Свидетель Смерти. Я видел тебя задолго до того, как ты узнал сам себя и начал свою первую жизнь. Суллы видят в тебе угрозу и проклятие, ибо знают, что однажды тот, кто зовется Мор Дракка, обречет их на гибель. Численность этого гордого, древнего народа за последние десять тысяч лет сильно уменьшилась, и они боятся, что ты и есть тот, кто станет свидетелем их конца. Ты жив только потому, что нужен им, несмотря на их опасения. И потому, что каждая пущенная тобой стрела находит чье-то сердце. Нет, кланник, не перечь мне. Не забывай, кто я. — Гордость снова, как вспышка молнии, озарила его тусклые глаза. — Возьми эту стрелу по имени Искательница Кладов, оперенную волосами Древних, возьми и используй так, как надлежит. Она должна найти — не могу сказать что, ибо эхо столь давнего знания стало совсем слабым и неслышным. Я храню ее шестьдесят лет, а до меня ее сто лет хранил Лутавек, а до него Куллагук, а до него сам великий Тунгис. Много рук прикасалось к ней, но ни одни не возлагали ее на лук и не натягивали тетиву. «Жди, — говорили мои предшественники. — Однажды придет некто, и ты узнаешь по его рукам и его духу, что ему можно доверить стрелу».

Слышащий вновь погрузил руки в сундук.

— Не могу сказать, что обрадовался тебе, и боюсь, что тюлени даже после твоего ухода не вернутся. Но разве могу я изменить ход вещей? Разве у нас с тобой есть выбор?

Райф под его взглядом чувствовал грусть и усталость, и стрела стала казаться ему не столько сокровищем, сколько тяжкой обузой. Он молча сунул ее в один из многочисленных карманов, пришитых к подкладке тюленьей парки.

— Наращивай себе плечи, кланник, ибо им предстоит выдержать нелегкое бремя. — Садалак извлек из сундука что-то длинное и тяжелое, в кожаной обертке. Теперь в его глазах засветился озорной огонек. — Ты, наверно, думаешь, что у меня есть и лук под пару твоей чудесной стреле, но у меня его нет. Я чудаковат, как все старики, и вместо лука хочу дать тебе меч. А поскольку удержать меня некому, кроме богов, то так я и поступлю. Разверни его. Пора тебе научиться убивать своих врагов, глядя им в глаза.

Райф оскорбился. Ему уже приходилось обнажать меч. Несколько человек умерли от его руки у дома Даффа... но он не помнил той ночи и знал о происшедшем только со слов Ангуса Лока. Пожалуй, Слышащий прав: он, Райф, прячется за луком, отодвигаясь от своих жертв и лишая их права взглянуть в глаза своему убийце. Айана Черного Града за то же самое лишили обеих рук. «Негоже убивать короля стрелой. Либо мечом, либо вовсе ничем».

Райф развернул меч. Сможет ли он пронзить им сердце человека? И сделает ли это смерть его противника более почетной?

Старик молча следил за Райфом, рассматривающим меч. Клинок был выкован из красивой голубой стали, не клановой и не сулльской. Чуть короче настоящего длинного меча, обоюдоострый, полутораручный, созданный для пешего боя. Райф поднес его к лампе, разглядывая узор на стали. Взявшись за жесткую, не подбитую тканью рукоять, он испытал меч на равновесие и коснулся острием сундука. Клинок выглядел хорошо сбалансированным и прочным, его только требовалось наточить. Рукоять в виде креста венчал довольно большой граненый осколок горного хрусталя. Глядя на него, Райф вспомнил простой полумеч Тема, который Дрей отдал ему после смерти отца — его отобрал у Райфа в Горьких холмах Клафф Сухая Корка. Этот, новый, меч отцу бы точно понравился.

— Тебе надо будет сделать для него ножны и обернуть рукоять кожей. Он неплохо послужит тебе, пока не найдешь чего-нибудь получше.

Райф поднял глаза на Садалака.

— Чего смотришь, кланник? Не думал, что тебе нужен меч, чтобы стать настоящим воином?

— Я... не знаю. Спасибо. Превосходный меч.

— Еще бы — ведь я снял его с мертвого рыцаря. Не пугайся: я его не убивал. Бедняга отправился как паломник к Озеру Пропавших, заблудился и умер. — Старик запер сундук и встал. — Клятвопреступники очень полезны. Хотя бы один из них умирает вот так каждый год, и нам, Ледовым Ловцам, это выгодно. — Он вернул сундук в свой тайничок. — Утром тебе дадут одежду и провизию на дорогу. Нынче ночью я обещал зайти к одной вдове для пользы своего и ее здоровья. Спи крепко и помни мои слова: учись осуществлять свой дар посредством меча — тебе же будет лучше в конечном счете. — Слышащий закрыл тайник и двинулся к двери. — Не завидую тебе, кланник, хотя испытываю невольное желание отправиться в это путешествие вместе с тобой. Нас хорошо кормили бы в обмен на твои рассказы.

Райф склонил голову, не находя слов для ответа.

Старик ушел, и он закрыл за ним дверь. Ему хотелось бы законопатить ее наглухо, но признаваться в этом желании не хотелось даже себе. Райф взял меч, лежавший на каменной скамье, и стал полировать его лоскутом кожи. Ворон следил за ним, заложив крылья за спину, и подражал движениям конькобежца в такт работе Райфа. Райф скатал кожаный лоскуток и запустил им в птицу, которую начинал ненавидеть от всей души.

Меч — не та компания, в которой приятно проводить ночь. Райф начищал его и ждал, но Села так и не вернулась. Он говорил себе, что это к лучшему, но собственное тело не давало ему покоя, а рассвет все не приходил.

Насилу дождавшись утра, Райф встал. Пора было идти на восток, чтобы найти там Увечных.

8 РВАНЫЙ КОРОЛЬ

К югу от Бладда стоял древний, темный лес с обросшими мхом дубами и увитыми плющом липами. Развесистые ивы тщетно пытались выжить в стоячей воде: их пожирал грибок, и от корней шла гниль. Здесь имелись руины из бледного камня, наполовину ушедшие в землю: часть разрушенной крепостной стены, заросшая арка, кусок мощеной дороги.

Брим замечал все это, а большинство других не замечало. Может быть, они просто старались не смотреть: когда впереди бой, лучше не задумываться о тех, кто жил и умер до тебя. Но Брим ничего не мог поделать с собой. Брат говорит, что он просто не там родился: ему следовало бы появиться на свет не среди репейников Дхуна, а на Дальнем Юге, где можно стать воином-монахом или воином-писцом. Робби Дхун всем говорит, кем бы им следовало быть и где следовало родиться — и, как ни противно Бриму это признавать, часто оказывается прав. Взять хоть их двоюродного деда, Скиннера Дхуна. Робби сказал, что ему следовало бы родиться на Топазовых островах в Теплом море, где люди владеют рабами и держат наложниц: Скиннер, мол, только и способен управлять распутными женщинами и закованными в цепи мужчинами. Скиннер, когда оскорбление дошло до него, пришел в бешенство и так будто бы затряс головой, что у него жилы на щеках полопались. В отместку он прозвал Робби Рваным Королем: всякого, кто предлагает ему свой меч, надо бы, мол, на клочки разорвать. Но Робби, к несчастью для Скиннера, имя понравилось, и он его не чурался. А вскоре Скиннер осознал свою ошибку со всей очевидностью: он первый назвал Робби Дан Дхуна королем.

Робби, ехавший во главе отряда на своем великолепном медовой масти жеребце, поднял кулак, давая приказ остановиться. Брим испытал смешанные чувства: отдохнуть ему давно хотелось, но останавливаться, даже ненадолго, среди этих тихих сумрачных деревьев — нет.

Дело шло к вечеру, и красное солнце опустилось совсем низко. Погода стояла ясная, умеренно холодная, и ни малейший ветерок не шевелил стебли репейника, вплетенные в косы дхунитов. Превосходная ночь для набега — и удивляться тут нечему: даже природа не может устоять перед обаянием Робби Дхуна.

Двенадцать дней назад они выехали из Молочного Камня и отправились на восток, к Бладду: шестьдесят воинов и две воительницы (старшую из них все зовут Бабушкой, и она упорно отказывается носить доспехи толще вареной кожи и ездить на чем-либо выше своего белого мула). Держась на границе лесов Хаддо, Фриза и Бладда, они переправились через Быструю на пятый день, верхом, не доверяя речным бродам, где держали оборону вассальные кланы Бладда. Это приключение пришлось по вкусу одним только собакам: доспехи и оружие пришлось снимать и переправлять на плотах, чтобы не заржавели. Брим содрогался, вспоминая о холодной, доходящей до бедер воде. Там, далеко на востоке, Быстрая в добрую лигу шириной, и в ней полно водоворотов; она совсем не похожа на ту тихую реку, что протекает южнее Дхуна.

— Брим! Робби зовет тебя к себе, да поживее. — Голос принадлежал Гаю Морлоку, воину из Молочного Камня, недавно перешедшему к Робби. Он, как и многие приближенные Робби, ездил на хорошем чистокровном коне и одевался нарядно. Его плащ из плотной шерсти украшали новые застежки в виде репейников. Картинно развернув коня, Гай поскакал обратно.

Брим терпеть не мог бросать свою лошадь вот так, не обиходив ее — но зная, что Робби ждать не любит, он привязал добродушного мерина к кусту дрока и отправился к палатке брата пешком.

Часть ночи дхунитам предстояло провести в ожидании. Огней, учитывая близкое соседство дома Бладда, не зажигали — люди запахивались поплотнее в плащи и закусывали всухомятку. Большой, страшный с виду Дуглас Огер, усевшись на поваленном дереве, осматривал свой топор. Другие натирали мечи тунговым маслом, и дхунская сталь холодно поблескивала между деревьями. Ее называют «водной сталью» из-за булатных волн, которые переливаются на клинке, как вода.

Брим раньше надеялся, что и у него будет такой меч: его отец, Мабб Кормак, был мечником и после смерти оставил два водных клинка обоим своим сыновьям. Робби в ту пору было шестнадцать, Бриму шесть, и он думал, что Робби, забравший оба меча себе, отдаст один ему, когда он, Брим, подрастет. Теперь Бриму пятнадцать, но о мече нет и помину.

— Эй, бабка, поосторожней! Клянусь, ты обращаешься со мной хуже, чем со своим мулом! — Робби Дхун сидел на походном табурете у единственной в лагере палатки, положив ноги в сапогах на пивной бочонок, а старушка трудилась над его лицом, орудуя толстой, как гвоздь, иглой.

Когда Брим подошел, она как раз опустила иглу в висящую у нее на поясе фляжку, обваливая свой инструмент в голубом порошке. Затем снова поднесла иглу к глазу Робби и проткнула кожу между веком и бровью. Потекла кровь, но Робби, на которого смотрели несколько его воинов, подмигнул, притворяясь, что ему вовсе не больно. Бабушка погрузила иглу глубоко, вводя порошок под кожу — теперь эта метка останется при Робби до самой смерти.

Ни один дхунит, не имеющий на лице такой татуировки, не может считаться воином. На эту роспись уходят годы, а то и десятилетия, поскольку больше двух-трех штрихов вытерпеть никто не в состоянии. Однако брат Брима, которому вздумалось заняться этим посреди военного лагеря, сидит как ни в чем не бывало, точно его бреют, а не татуируют. Брим передернулся. Сам он получил свою первую воинскую метину в середине зимы и полночи маялся от боли.

— Вот что, Брим, — сказал Робби, наконец заметив его, — поди-ка осмотри копыта Верного. Мне сдается, у него в подкове камень застрял. Ты ведь знаешь, он никому не дается, кроме тебя и Флока.

Брим скрыл свое разочарование, сказав себе: нечего кукситься, у Робби и без того забот хватает. Он кивнул и собрался уйти, но Робби добавил, окинув его взглядом своих ярких голубовато-серых глаз:

— А еще замотай уздечку своего мерина, чтобы не звенела. Ночью поедешь со мной.

Удаляя камешек из копыта Верного, Брим с трудом сдерживал волнение. Уже стемнело, и над лесом взошла половинка луны. Все кругом пристегивали оружие, готовясь к бою. У сокланников Брима свирепый вид: все они рослые, белокожие, с желтыми бородами. Довольно одного взгляда на свои руки, чтобы вспомнить о своем несходстве с другими дхунитами. Руки у Брима маленькие и смуглые, как и все остальное: такими топор не поднимешь. Зато Брим умеет обращаться с лошадьми и прочей живностью, да и верхом, как многие говорят, ездит неплохо.

И глаза у него острые. Вот и теперь, в темноте, он видит то, чего не видят другие. Бабушка присела по нужде за кустом — Бриму заметно, как поблескивают ее белки. А поляной, выбранной Робби для лагеря, пользовались несчетное количество раз и даже строились на ней. Брим, несмотря на снег, разглядел земляной вал, слишком ровный и узкий для естественного: под ним определенно скрыт фундамент какого-то здания. Деревья тоже говорят о многом. Ветки с них на высоте человеческого роста обрублены на дрова, на коре белого дуба отпечаталось конское копыто, на бересте остались следы от стрел — какой-то лучник упражнялся, стреляя в цель.

Иногда Бриму хотелось бы видеть поменьше. Видеть — значит думать. У тебя сразу появляются вопросы. Брат сейчас ушел в свою палатку и полагает, что в темноте никому не видно, что он там делает, но это не так — Бриму, во всяком разе, видно. Робби разговаривает с воительницей Торой Лам — он смеется, судя по наклону его головы, и его рука лежит у нее на бедре. Брим поспешно отвернулся.

Робби вскоре вышел и двинулся в обход по лагерю. Люди, собираясь кучками, смотрели ему вслед и взвешивали в руках оружие. Робби называл каждого по имени, пожимал руки, выслушивал советы от ветеранов и ободрял зеленых новиков. По мере его продвижения настроение в лагере менялось, делаясь собранным и приподнятым — Брим видел это по лицам бойцов.

Робби Дхун дал им дело, ради которого стоит жить.

— Ну что, Брим, — спросил Робби, дойдя до него, — готов к своему первому набегу?

Брим кивнул. С чего Робби помнить, что это не первый его набег, что он уже побывал в одном два месяца назад, когда Дуглас Огер напал на иль-глэйвский купеческий обоз, шедший по Озерной дороге, и захватил того самого коня, на котором ездит теперь Гай Морлок? Брим невольно поднял руку к лицу. Свою первую татуировку он заслужил в ту же ночь, хотя, сказать по правде, почти ничего не делал — только отвязывал лошадей да напугал маленькую девочку, которая спряталась в большом сундуке.

Веря, что уж сегодня-то он не оплошает, Брим собрался что-то сказать, но Робби уже прошел мимо.

Брим подождал немного и пошел к своему коню.

Обматывая войлоком железные части уздечки, он наблюдал, как Робби со своими доверенными друзьями держит военный совет у палатки. Брим не знал, что задумал его брат этой ночью. Поначалу он предполагал, что они, как всегда, будут угонять скот или нападать на путников. Но в здешних местах это было бы слишком рискованно. Сейчас они находятся в самом сердце Бладда, враждебной земли, которой ни один дхунит не знает. Безумие, казалось бы, соваться в самое логово врага, но решения Робби никто не оспаривал, и когда они уезжали из Молочного Камня, человек сто готовы были пойти вместе с ними. Робби, заметно растроганный, все же отказал им. «Я ничего крупного не замышляю, — сказал он, — и не хочу без нужды ставить людей под удар».

Сейчас Брим размышлял над этими словами брата. Можно ли считать совпадением, что всего неделю назад Скиннер Дхун принудил кланового ведуна объявить Робби и его соратников изменниками клану? Все в Молочном ожидали от Робби, что он предпримет какой-то ответный шаг — возможно, нападет на Старый Круг у дома Гнаша, где помещается Скиннер со своими сторонниками. Но Робби отмалчивался и говорил только одно: «Сначала я должен вернуть Дхуну его сердце».

— Возьми-ка, мальчик, намажь себе лицо. — Бабушка, большая, с внушительной грудью, сунула в руку Брима кулечек с сажей. — И белые места лошадям тоже замажь.

Брим послушно втер черный порошок в белые храпы и чулки четырех вьючных лошадей. Бабушка, удостоверившись, что мальчишку с конями при луне никто не разглядит, перешла к следующему. Странно видеть, как слушаются ее воины. В обсуждение военных дел она никогда не вмешивается, хотя битв у нее на счету больше, чем у многих мужчин, но дхуниты думают, что она приносит счастье. Она первая из старейшин клана провозгласила себя сторонницей Робби и его дела. Брим находил, что пахнет от нее как-то не так, но держал свое мнение при себе.

— Брим! — К нему направлялся Джесс Блэйн, его ровесник, но выше, сильнее и светлее Брима. Джесс побывал уже в нескольких сражениях, о чем свидетельствовали длинные завитки татуировки на его левой щеке. — Мы скоро разделимся. Я еду на восток с Яго Сэйком. — Джесс достал меч и рассек им пару раз воздух. — Мы подожжем священную рощу, где зарыт Траго Полу-Бладд и прочие вожди этих варваров. Робби думает, что ее стерегут днем и ночью. Вообрази только! Ни памятников, ничего такого, просто деревья.

Брим решил, что Джесс относится к священной роще чересчур легкомысленно. Всякая земля, где лежат вожди, священна, и нельзя винить чужой клан, если он не способен создать чего-то столь же величественного, как Усыпальница Дхунов. Такое мало кому удавалось. Но, как бы там ни было, Брим думал уже о другом.

— Далеко ли от этой рощи до круглого дома Бладда?

— Около лиги, наверно, — пожал плечами Джесс.

Значит, они увидят пожар — а Робби того и надо.

— Сколько у вас в отряде человек?

— Больше двадцати. Мы должны все проделать быстро. Гвоздь говорит, мы перебьем часовых, обольем деревья нефтью, подожжем — и назад.

Теперь понятно, зачем они везут с собой столько бочек с нефтью. Брим помолчал, соображая.

— Кто еще с вами едет?

Джесс, отрабатывая удары сверху вниз, небрежно перечислил имена присяжных воинов.

— Гвоздь, само собой, потом Ранальд Вей, Дидди До, Мангус Угорь, Гай Морлок...

Всего двадцать четыре — лучшие в отряде наездники. Выслушав Джесса, Брим, как бы между прочим, спросил:

— А отступать куда будете?

Джесс махнул мечом на восток.

— Вон туда, к Адовой дороге — а потом повернем на запад, в Молочный.

Отвлекающий маневр, окончательно убедился Брим. Робби эта роща даром не нужна. Гвоздь со своими людьми должен отвлечь внимание от... от чего? Не от круглого же дома? Нет. Для взятия дома Бладда у них недостаточно людей. Сам Собачий Вождь сидит в Дхуне, но дом и без него хорошо защищают. Кварро, старший сын Вайло, слывет грозным воином и намерен оставить дом Бладда за собой.

— Джесс, а что будет делать отряд Робби?

Золотоволосый Джесс взглянул на Брима с нескрываемым превосходством и жестом, позаимствованным у Робби Дхуна, вложил в ножны свою водную сталь.

— Робби делится своими замыслами только с самыми близкими сподвижниками, и мы все поклялись хранить в тайне то, что он сказал. — С этими словами Джесс закинул свои желтые косы за спину и пошел искать своего коня.

«Робби взял в свой отряд меня, — напомнил себе Брим, глядя ему вслед. — Меня, а не Джесса».

Воины между тем снимались с лагеря. Палатку Робби свернули, с лошадей сняли торбы, съестные припасы собрали в кучу, чтобы снова навьючить на коней. Брим счел, что ему самое время этим заняться — Моулиш Флок, конюший, уже ищет его. Брим подвел первую из вьючных кобыл к вьюкам и стал нагружать.

— Нет, парень, их не трожь, — распорядился подошедший Флок. — Робби так приказал. Грузи все на мула.

Брим бросил взгляд на двух отрядных мулов. На одном, белом и жирном, ездит Бабушка, другого, маленького и злющего, конюший все время вел за своим конем. Поскольку у них имелись четыре сильные вьючные лошади, Брим полагал, что этого мула взяли просто на крайний случай. Недоумевая, он навьючил на него, сколько сумел. Когда мул посредством рева и лягания дал знать, что с него довольно, Брим улизнул и стал готовиться к отъезду сам.

Топора у него нет, да он и не учился владеть им. Отцовский меч Робби забрал себе, и единственное оружие Брима — широкий, чужеземного вида кинжал-катар, доставшийся ему после набега на иль-глэйвских купцов. В походе Брим несчетное количество раз оттачивал и смазывал свой клинок, но не мог не взглянуть на него напоследок. Брим пробовал лезвие, и в животе у него все сжималось. Робби по-своему прав: это его первый настоящий набег. В тот прежний раз он просто ехал вместе с другими и оружия так и не применил, хотя и держал наготове. Этой ночью все будет по-другому. Этой ночью Брим должен доказать, что он мужчина.

Взволнованный и полный решимости не обращать внимания на спазмы в животе, Брим отправился занять свое место в отряде Робби.

Робби уже сидел на коне и отдавал приказы.

— Ты, Флок, ступай с Бабушкой и вьючным мулом на запад. Найди старую мощеную дорогу, что мы пересекли в полдень, и жди там. Я пошлю за тобой Брима, когда дело будет сделано. — Моулиш Флок, от которого мало кто слышал доброе слово, мастер находить изъяны в самых безупречных планах, послушно кивнул и пошел выполнять приказ. Робби на всех людей так действует — они ради него из кожи вон готовы вылезти.

Вот кому вождем надо быть, с гордостью подумал Брим.

— Ты, Дуглас, едешь со мной. Хочу, чтобы твой топорик был елико возможно ближе к моей шее, но очень просил бы тебя держаться с подветренной стороны. Лук, который ты ел на завтрак, смертоноснее всякого оружия.

Все заржали, и Дуглас тоже ухмыльнулся, показав поломанные зубы и розовые, как у младенца, десны.

— Как скажешь, Рэб.

Робби окинул взглядом весь свой отряд.

— Люди! Дхуниты, молочане и колодезники — в эту ночь вы все мои братья. Мы не хотим лить кровь и убивать, хотим лишь восстановить справедливость. Дом Дхуна принадлежит нам, и нынче мы начинаем его отвоевывать.

— Верно! — выдохнули воины, памятуя, что поблизости от дома Бладда следует соблюдать тишину. Дождавшись, когда все успокоятся, Робби продолжил:

— Нас пока мало: чтобы отобрать Дхун назад, нам понадобится гораздо больше людей. Но рано или поздно мы его отвоюем, так и знайте. Мы, братья по оружию, а не Скиннер со своей стариковской артелью. Не забывайте: у нас есть то, чего у Скиннера нет...

— Кровь дхунских королей! — выкрикнул свирепый маленький мечник Дидди До. — В Скиннере течет только кровь вождей, да и та жидка, как моча. Зато наш Робби носит королей в своих жилах!

— Верно, — подхватили другие. — Кровь королей!

Робби не препятствовал им. Глаза его блестели, рука по-королевски лежала на рукояти меча.

— Ну, довольно, — сказал он через некоторое время. — Сначала войну надо выиграть, а потом уж толковать о королях.

Брим вздохнул с облегчением — разговоры о королях ему не нравились.

— И нынче ночью мы эту войну начнем. Здесь и сейчас, на проклятой земле Бладда, мы нанесем свой первый удар. — Робби поднял руку от меча к шее, где в медном рожке, на медной цепочке висела его доля священного камня. С закрытыми глазами и бурно дышащей грудью он поднес рожок к губам и поцеловал. — С нами Каменные Боги!

— С нами боги! — ответили, как один, шестьдесят человек.

Отряд разделился надвое. Воины строились в ряды, надевали закрытые шлемы и боевые рукавицы, опускали забрала и расправляли плащи. Брим, имевший только круглый полушлем и кожаные перчатки, не беспокоился на этот счет. Нынче ночью мы начнем войну, сказал Робби. Волнение и страх сжигали Брима, как лихорадка, и когда Робби обнажил оружие, он сделал то же самое.

Горящим взором он проводил отряд Яго Сэйка, отъехавший на восток. Робби торжественно попрощался с мертвенно-бледным топорником по прозвищу Гвоздь, назвав Яго «своим братом во всем, кроме крови», и Бриму померещилось, что жесткие бесцветные глаза Гвоздя подернулись влагой.

Сорок оставшихся молча выжидали, давая Яго время. Все взгляды были прикованы к Робби. Будущий вождь сидел на своем высоком коне с украшенной репейниками сбруей. Голубой шерстяной плащ, отороченный мехом рыболова, колыхался на легком ветерке. Брим, сам того не сознавая, стал так, чтобы быть поближе к брату.

Робби, заметив Брима, устремил на него свои знаменитые дхунские очи и прошипел:

— Убери свой ножик, дурень. Драки сегодня не будет. Ступай в хвост колонны и займись тяжеловозами.

Брим не помнил, как убрался прочь. Он как-то сразу оказался у коновязи и принял от Флока повод, связывающий всех четырех вьючных кобыл.

— Пропусти их вперед себя и держи на коротком поводу. Веревки, когда понадобятся, найдешь на Милли.

Брим с трудом вникал в смысл этих слов — его точно ножом пырнули.

Молча спешившись, он составил из лошадей упряжку, проверив уже надетые на них постромки и хомуты. Смирные и добродушные кобылы обнюхивали его в поисках лакомства. Брим сказал им, что пока у него ничего вкусного нет, но после он непременно раздобудет для них яблоки, если сумеет. Поставить их впереди мерина оказалось не так-то просто. Лошади были могучие, ездовые, и Брим опасался, что они стащат его с седла, если отдать им чуть больше повода, чем нужно. Мерин, обеспокоенный их близким соседством, мотал хвостом и скалил зубы.

А потом они как-то сразу двинулись в путь.

— На север, в Бладд! — тихо, но четко скомандовал Робби, и сорок человек с сорока четырьмя лошадьми отправились к дому Бладда. Звякала сбруя, топали копыта, посвистывали в воздухе пробные взмахи топоров. Брим ехал замыкающим. Тропа была узкая, и он пожалел, что запряг лошадей попарно — надо было поставить их гуськом. Двигались они, однако, довольно ровно и повод почти не натягивали. Плохо было лишь то, что Брим быстро отставал от других: отряд уже опередил его на добрые четверть лиги.

В темном лесу пахло старыми деревьями, под рыхлым снегом лежал вязкий чернозем. По шее Брима струился пот. От правления четверкой болели плечи, и он всматривался во мрак, надеясь увидеть впереди огни круглого дома.

Легкое, чуть ярче звездного света, зарево над лесом он и впрямь увидел первым. Через несколько минут впереди кто-то крикнул: «Гвоздь поджег рощу!», и дхуниты, радостно загомонив, пришпорили коней.

На севере низко и зловеще протрубил рог. Земля дрогнула под какой-то чудовищной тяжестью, а затем послышался топот множества лошадей, скачущих... на восток. Это бладдийцы. Хитрость Робби удалась как нельзя лучше.

Брим не находил больше в себе прежнего страха — страх умер от руки Робби.

Он уже чуял запах пожара, видел рыжее пламя высоко над деревьями. Вооруженные люди скакали туда, выкрикивая что-то с бладдийским выговором. Брим слышал их, но не видел. Лес начинал редеть, и древние дубы уступали место искусственно насаженным кленам, красным соснам, березам и дубкам-пламенникам, известным своей кроваво-красной листвой. Дорога, внезапно расширившись, сделала поворот, и перед Бримом выросла глыба круглого дома.

Безобразный нарост на теле земли, струп, красно-бурый, как засохшая кровь, в четыре яруса вышиной и непомерно расползшийся в ширину. Видя этот дом, напрочь лишенный симметрии и изящества, видя его корявые службы, дымящие надвратные башни и стрелковые гнезда, выпирающие из стен, как волдыри, Брим понял, отчего Собачий Вождь предпочел дом Дхуна. Это место на королевский дворец уж никак не похоже.

Конные бладдийцы в своих тусклых доспехах, грубых кожах и собольих плащах выезжали через передний двор на восток, где пылала священная роща. Острый глаз Брима пронизывал царящую там суматоху. Конюхи сталкивались с воинами, несущими факелы, и мальчишками, несущими воинам оружие. Женщины кричали, дети и молодые девушки бежали на пожар с ведрами и прочими сосудами для воды. Кто-то, вероятно ведун, называл высоким дрожащим голосом имена Каменных Богов.

Недурную шутку сыграл с ними Робби, подумал Брим, чувствуя в горле какую-то непривычную горечь. Самое сердце их клана подпалил.

Робби и остальные пригнулись в седлах, держа наготове топоры и мечи из водной стали. Тора Лам, прославленная метательница копья, холодным взглядом высматривала добычу. Из дхунских рядов поднялся грозный монотонный напев, где было всего две ноты: «Дан Дхун! Дан Дхун! ДАН ДХУН!»

Сознание того, что они попались в ловушку, овеяло бладдийцев холодным ветром. На миг все замерли, ведра повисли в воздухе, и даже дым от факелов, казалось, застыл неподвижно. А вслед за этим поднялся крик:

— Закрывай ворота!

Робби Дхун и сорок его воинов врезались в орущую кашу из женщин, воинов, детей и подростков. Верный опережал других коней на тридцать шагов, и топор Робби пролил первую кровь, отрубив руку новику, нетвердо сидевшему на пожилом пони. Вид брызнувшей крови свел дхунитов с ума, и они принялись рубить и топтать всех кого ни попадя. Дуглас Огер крушил убегающих бладдийцев, как сошедший на землю бог. Страшный, смердящий луком, он сеял смерть своим трехфутовым топором. Не отставал и Робби Дан Дхун, особенно светлый и грациозный рядом с черномазым варваром Дугласом. С черных доспехов Рваного Короля стекала кровь, и косы вились вокруг его шлема, как золотые цепи. Вдвоем они теснили оставшихся у дома мужчин, а другие дхуниты тем временем преследовали женщин и детей, работая клинками и топорами в такт своему напеву:

— Дан Дхун! Дан Дхун! ДАН ДХУН!

Одна из лошадей поскользнулась в крови и упала, сломав себе хребет и раздавив седока. Дуглас отсек кому-то голову, и в лицо Бриму вместе с мелким кровяным туманом ударил смрад человеческих и конских нечистот. Брим испытал нечто сходное с облегчением, когда ворота дома, две громадные створки утыканного железом кровавого дерева, наконец-то закрылись. Железные засовы с грохотом вошли в гнезда, а женщины, дети и старики, не успевшие укрыться внутри, с криками бросились к воротам, стуча и царапая дерево ногтями.

Дуглас Огер, задержав топор в воздухе, взглянул на своего предводителя. Робби снял шлем. Лицо у него раскраснелось, вокруг глаз подсыхали капли крови, косы потемнели от пота. Выждав, когда все, даже охваченные паникой бладдийцы, утихнут, он звучным голосом произнес:

— Нет. Никто не обвинит Робби Дхуна в том, что он убивает женщин и детей, как Градский Волк. Пусть уходят в лес.

Дуглас Огер, кивнув, выдрал клок из гривы своего коня и стал вытирать топор. Другие дхуниты тоже опускали оружие и снимали с себя шлемы, тяжело дыша.

Бладдийцы, столпившиеся у ворот, понемногу приободрились. Одна беззубая старая карга присела перед Робби и назвала его истинным кланником. Робби нетерпеливо отмахнулся. Люди робко отступали от ворот, опустив глаза. Они обнимали детей за плечи, и ведра болтались у них в руках.

— Постойте-ка, — сказал вдруг Робби, указав на рыжего мальчугана лет двенадцати. — У него меч — стало быть, он мужчина.

Дуглас рубанул мальчика своим начисто вытертым топором, развалив его от лопатки до сердца. Одна из женщин упала в обморок, дети подняли рев. Стайка девушек с криком бросилась бежать через ряды дхунитов. Тора Лам развлекалась, подсекая им колени своим копьем. Когда внешний двор опустел, у ворот осталось лежать еще пять трупов: трое подростков и два старика.

Какой-то лучник, засевший в гнезде, начал стрелять, и стрела отскочила от панциря Робби.

— Закончим то, ради чего мы пришли сюда, — бросил Рваный Король, развернув коня. — Давай сюда лошадей, Брим.

Брим повиновался, тронув с места всех пятерых своих подопечных. Отряд направился к западу от дома, где на берегах мелкого ручья стояли разные мелкие строения. Робби ехал впереди, отыскивая что-то. Бриму все постройки казались одинаковыми — приземистые, кое-как, без известки, сложенные из красного камня. Робби, однако, вскоре остановился перед одной из них.

Как раз в это время из-за туч выглянула луна, и Брим понял, что ошибался: не все здешние постройки красные. У этой стены светлые, голубовато-серые.

Только теперь Брим догадался, что задумал его брат.

— Брим, — осипшим от полноты чувств голосом приказал Робби, — привяжи веревки к лошадям, и пусть снесут это строение.

Конные дхуниты расступились, пропуская Брима с его упряжкой. Он трясущимися руками прикрепил к сбруе толстые, с запястье, канаты, сам удивляясь своему волнению. Его сокланники спешивались и тихо называли имена девяти богов. На темных глазах Дугласа Огера выступили слезы, и другой топорник опустил мощную дружескую руку ему на плечо. Брим при виде этого испытал приступ щемящей любви к своему клану. Возможно ли Робби не стать вождем после этого? Брим обматывал канатами каменную хибарку, и им постепенно овладевала печаль. Он больше не находил в себе прежней любви к брату.

С болью в сердце Брим щелкнул кнутом, и четыре могучие ломовые лошади, рванув, снесли домишко, который тридцать пять лет назад сложил Собачий Вождь из обломков Дхунского Камня.

9 УМИРАЮЩИЙ ВОЖДЬ

Рейна Черный Град, сидя на краю каменной лежанки, заплетала свою тяжелую, длинную медовую косу. Знакомые движения пальцев успокаивали ее. Дагро любил ее волосы. «Распусти их», — шепотом попросил он в ту их первую ночь на ячменном поле. Они соединились тогда как мужчина и женщина, а первая его жена тем временем умирала в этой самой комнате. Норала сама желала этого. Она знала, что ее муж нуждается в женской ласке, и хотела, чтобы он выбрал такую женщину, которая будет достойна стать его новой женой. Неделю спустя Норала умерла — раньше, чем ожидалось, и в страшных муках. Рейна поняла, что страдалицу убило знание об их с Дагро союзе. Подбирать новую жену своему мужу — дело одно, но жить с сознанием, что муж и другая женщина любят друг друга и подходят друг другу, — совсем другое. Такую муку вынести невозможно.

Рейна вздохнула и встала. Все это происходило точно век назад, и она была совсем еще ребенком. Немудрено, что она верила, будто этот мир всем хорош и все живущие в нем желают ей добра.

Рейна обмотала косу вокруг головы и заколола серебряными гребнями. Ей не годится теперь носить волосы распущенными или оставлять косу висеть вдоль спины. Она жена вождя, и многие только и ищут, к чему бы в ней придраться. И без того уже повсюду шепчутся: «Мейс больше не спит в ее комнате. Аила Перч говорит, что она его выгнала. Кто упрекнет мужчину, которому жена отказывает в ласке, если он будет искать этой ласки на стороне?»

В зеркале отразилась жесткая, нелюбимая Рейной улыбка. Вечно он хитрит и петляет, лишь бы правду извратить. Она не прогоняла его — Мейс сам ушел с их супружеского ложа. Боги знают, как тяжко ей было терпеть его, но она открыла в себе бездонную пустоту, всегда способную вместить еще что-то. Теперь Мейс дал всем понять, что она, Рейна, охладела к нему и закрыла перед ним свою дверь. Ложь, сплошная ложь, но она очень похожа на правду.

И эта ложь пошатнула ее положение в клане. Черноградские женщины всегда были ее поддержкой и опорой. Она принимала у них роды, воспитывала их дочерей, давала им советы в случаях супружеских разногласий и утешала их в горе. Она всегда слыла хорошей женщиной и верной женой, а теперь Мейс и это, последнее, у нее отнимает.

Если ты отказываешься делить постель со своим мужем, ты не можешь больше считаться верной женой.

Она слишком горда, чтобы оспаривать слова Мейса и говорить громко то, о чем другие шепчутся с таким упоением. Притом неизвестно, поверят ли ей. Она всегда обращалась с Мейсом холодно, и женщины, всегда все замечающие, заметили и это. Тем легче было пустить нужную Мейсу сплетню. «Как-никак, — сказали, должно быть, любительницы пошептаться, — она и раньше его не слишком любила, а со временем и вовсе забросила».

С досадой Рейна принялась взбивать соломенный тюфяк на кровати. Пора бы набить новый — этот весь в ямах, и живность в нем, уж конечно, завелась, и от камня он нисколько не защищает.

Камень, камень. Ей тошно от черных градин этого клана, от его давящего круглого дома, от мертвых, которых оставляют гнить под открытым небом. Взять хоть эту комнату: каменная кровать, голые каменные стены, каменные плиты пола, истертые за две тысячи лет ногами вождей. Где тут легкость, где музыка? В Дрегге, где она выросла, всегда бывали танцы и лицедеи, в большом чертоге весело пылали свечи, мужчины плясали в раздувающихся юбках-килтах, женщины — с веточками розмарина в волосах. Там даже на стены смотреть было приятно. Гладко оштукатуренные, окрашенные умброй, увешанные домоткаными коврами, будто и не каменные вовсе. Черный Град раз в десять богаче Дрегга, отчего же в нем нет радости?

Рейна выпустила тюфяк из рук. Она еще молода, ей всего тридцать три зимы, но этот круглый дом делает ее старухой.

Нет времени раздумывать, почему это так. Инигар Сутулый звал ее к себе в молельню. И не хочется идти, да надо. Она и без того уже заставила его ждать.

Ее комната располагалась высоко у западной стены, дальше всех от молельни и священного камня, поэтому дорога туда казалась Рейне особенно долгой и утомительной. Скарпийки устроили себе кухню в старой житнице, где стало слишком сыро, чтобы хранить зерно. От резких, незнакомых запахов их стряпни у Рейны желчь подступила к горлу. До каких пор они будут терпеть это ползучее нашествие Скарпа? Анвин Птаха шла через сени, направляясь в собственную родимую кухню. Рейна хотела окликнуть ее, но заметила непривычно сгорбленные плечи домоправительницы, заметила выбившиеся из пучка волосы — и удержалась. Анвин тоже страдает, это видно. Каково-то ей выносить чужеземцев в своем чистом, налаженном хозяйстве? И что проку бороться? Мейс все равно настоит на своем.

У входа в узкий, ведущий в молельню коридор Рейна оправила платье и посмотрела, чисты ли у нее башмаки. Пусть это глупо, делать нечего. Она чувствовала, что ей предстоит битва, и хотела быть во всеоружии. Инигар должен видеть в ней жену вождя, а не робкую молодку, которую можно запугивать и улещивать, как ему угодно.

Одевшись спокойствием, как броней, Рейна вошла в молельню Черного Града.

Там ее прежде всего встретил холод, глубокий, смертельный холод. В чем тут дело? Заморозки прошли добрых десять дней назад. Вчера Рейна, когда поила Милашку у Протоки, ощутила первое дыхание весны. Но здесь, в молельне, по-прежнему стояла пора трескучих морозов. Рейна зябко потерла руки, жалея, что не накинула шаль.

Ее глаза стали привыкать к полумраку, и оттуда, словно по волшебству, выступила громада Градского Камня. Он подавлял Рейну своей мощью, и она, несмотря на все усилия, испытала прежний благоговейный трепет.

Она не сразу увидела, что камень дымится.

Страх, внезапный и отдающий крепкой солью, сдавил ей горло. Градский Камень дымился, как парное мясо на морозе.

— Да, Рейна Черный Град. Орлы знают, когда надо бояться.

Голос ведуна застал Рейну врасплох, но она, не желая этого показывать, выпрямилась и спросила:

— Давно ли это началось?

Инигар вышел из мрака и дыма, и она подумала: а он постарел. Черные глаза, как всегда, непреклонны, но тело как-то ссохлось, точно кровь из него высосали. Рейна попыталась скрыть, как она поражена, но обмануть Инигара было не так-то просто.

— Ты находишь, что я изменился, Рейна? — с прежней твердостью спросил он. — Тогда тебе, возможно, следовало прийти сюда пораньше.

Рейна не собиралась оправдываться перед ним и потому промолчала.

Она была уверена, что ему известны ее мысли, и какое-то время они смотрели прямо в глаза друг другу — жена вождя и клановый ведун. Затем Инигар внезапно стянул с рук свои перчатки из свиной кожи, протянул их Рейне и сказал:

— Надень их и потрогай камень.

Рейна медлила. Ей не хотелось идти у него на поводу, но мрачный тон его голоса действовал на нее помимо воли.

— Без перчаток к нему прикасаться нельзя — кожа слезет, — настаивал ведун.

Как это возможно? — рвалось у Рейны с языка. Но задавать такой вопрос было еще страннее, чем трогать камень, поэтому она надела перчатки и подошла к восточному боку глыбы. От камня веяло таким холодом, что Рейна, как маленькая, застучала зубами. Здесь, вблизи, она различала на его поверхности борозды, трещины и ямы. Валун, всегда влажный на ощупь, оделся теперь броней инея. Рейна осторожно приложила к нему защищенные перчатками руки.

О боги. Она словно притронулась к умирающему. При всех прежних прикосновениях — в конце ее девичества, после обеих свадеб, после смерти Дагро — камень вливал в нее жар и силу. Теперь он остыл, и сила ушла куда-то в самую его глубину. Она чувствовала, как что-то шевелится там, внутри — будто тянется к ней и не может дотянуться.

Рейна оцепенела, терзаемая чувством утраты.

Инигар, понаблюдав за ней некоторое время, наконец сказал:

— Боги оледенили сердце камня, и он расколется еще до конца этого года.

Рейна потрогала вышитую ладанку с порошком священного камня у себя на поясе. Она слышала истории о том, как раскалываются священные камни, но они больше походили на сказку, чем на правду.

— Канун Пришествия? — тихо молвила она.

— Ночь, когда Станнер Хок бросил собаку в огонь, — кивнул Инигар.

Рейна склонила голову, не в силах смотреть на его всезнающее лицо, и медленно попятилась к стене. В молельне царил беспорядок: дымник почти догорел, на полу угли и пепел, долота раскиданы как попало. Даже одежда ведуна, сшитая из тончайшей свиной кожи, перепачкана и изорвана. Рейне вдруг стало жаль его, но она благоразумно не подала виду.

— Ты сказал об этом Мейсу?

— Ты же знаешь, что нет. Что хорошего вышло бы, если б я посеял страх в клане?

— Но в разговоре со мной тебя это не останавливает.

— Ты женщина, а не воин.

Ей захотелось ударить его. Как он смеет? Боги знают, как сражается она за этот клан. Вся дрожа, Рейна сказала:

— Не понимаю, зачем ты позвал меня сюда, будучи столь низкого мнения обо мне. — Она повернулась, чтобы уйти, но ведун с привычной властностью приказал ей:

— Останься. Я сказал, что ты не воин, но не говорил, что у тебя нет власти.

Устав от его игр, Рейна швырнула перчатки на пол.

— Что тебе нужно от меня? Камень болен, и поправить этого я не могу. Я ведь не бог.

Ведун, все так же не поддаваясь ее гневу, нагнулся и поднял перчатки.

— Знаешь ли ты, что все камни живые? Спроси любого крестьянина. Камни могут усеять поле за одну ночь, выброшенные наверх спазмами земли. Горы порождают их, реки и ледники уносят прочь, а жар и лед в конце концов губят. Когда священный камень умирает, вместо него следует подыскать новый.

Инигар умолк. Рейна тоже молчала, дожидаясь, когда он закончит говорить о камнях и начнет говорить о себе.

— Мне нужна Эффи Севранс, Рейна. Скажи мне, где она.

Вот, значит, чего он хочет. Эффи. Следовало бы догадаться.

— Ты не сможешь уберечь ее, Инигар.

— Я ведун и берегу весь этот клан, а значит, и ее тоже.

«Что ж ты не устерег ее, когда Станнер Хок хотел спалить ее в печи? Где были в ту ночь мы все?» Рейна рассердилась на себя и потому ответила резко:

— Ты один против тысяч, Инигар Сутулый. Эффи нельзя больше оставаться в этом клане.

Ноздри ястребиного Инигарова носа побелели.

— Она нужна здесь. Я выбрал ее своей преемницей.

Рейна удержалась от нового резкого ответа. Глядя на закопченные стены молельни, на каменные корыта и скамьи, она понимала, что Инигар видит это место не так, как она. Жалость снова овладела ею. Он недужен и может умереть, а заменить его будет некем.

— Выбери кого-нибудь другого, Инигар, — мягко предложила Рейна. — Эффи скоро уедет отсюда. Я отсылаю ее на юг к моей сестре, в Дрегг.

Глаза ведуна вспыхнули холодным гневом.

— Эта девчонка для тебя важнее, чем клан?

Ведун задал нечестный вопрос. Рейна не могла на него ответить. Когда Битти Шенк прибежал к ней в Канун Пришествия и рассказал, что нашел Эффи у собачьих закутов, трясущуюся от холода и страха, сердце у нее чуть не разорвалось. Ни одному ребенку не довелось еще испытать столько горя, как Эффи Севранс, и Рейна решила избавить ее от дальнейших испытаний.

Инигар нарушил ход ее мыслей:

— Уже пять лет я ищу ученика, который мог бы меня заменить. Каждый раз, как рождался мальчик, моя надежда оживала. Каждый раз, когда кто-то из ребят проявлял особенный интерес к молельне, я следил за ним, надеялся и ждал... но новый ведун так и не явился. А потом сюда стала приходить Эффи и сидеть под этой вот скамьей. Никто из детей не вызывал во мне такого волнения. В ней есть сила, Рейна. Сила, которая может пригодиться этому клану. Она еще мала, но с возрастом многому научится. Я сам ее научу. Тебе молельня кажется мрачным местом. Нет, не отрицай: это написано у тебя на лице. Ты не видишь скрытой здесь жизни. Когда я с долотом в руке подхожу к священному камню, я имею дело с человеческими душами. У каждого мужчины и каждой женщины этого клана есть сталь, выкованная Брогом Видди, и порошок священного камня, смолотый мной. Скажи мне, Рейна, что сильнее? То, что убивает, или то, что дает благодать?

Ведун умолк, давая ей время подумать. Позади него дымился Градский Камень, медленно замерзающий гигант.

— Здесь ей не будет плохо. Жизнь ведуна, правда, скудна и одинока, зато исполнена порядка и смысла. Ты поступила бы честно, признав, что ей она как раз подойдет. Эффи ходила сюда по собственной воле, и ты знаешь, что ей лучше всего бывает в темных, уединенных местах. Позволь мне взять ее к себе и обучить. Она будет спать прямо здесь, на скамье, и есть вместе со мной.

Правда и здравый смысл его слов почти убедили Рейну. Эффи боится простора — одним богам известно, как доставить ее в Дрегг. Тем не менее ей придется туда уехать. Инигар предлагает девочке какую-то полужизнь, которая будет проходить во мраке, в тиши и в дыму. Не может Рейна с этим смириться. Она растила Эффи как родное дитя, учила ее говорить и держать ложку. Для девочки она хочет самого обыкновенного счастья. Хочет, чтобы Эффи танцевала в Дрегге.

Инигар прочел все это на ее лице, но вместо ожидаемого гнева Рейна встретила лишь покорность.

— Хорошо, увози ее, — сказал он. — Где бы она ни оказалась, в Дрегге или в самой глубине Пустых Земель, судьбы ее изменить ты не сможешь. Она рождена для камня, Рейна Черный Град, она носит его у себя на шее. Ты, как орлица, наделена острым зрением и знаешь, что я говорю правду.

Больше им нечего было сказать друг другу, и Рейна ушла, оставив Инигара в темноте — немощного человека рядом с немощным камнем.

Ей не терпелось выбраться из круглого дома. По коридору и сеням она промчалась бегом. Ее окликали, но она ни на кого не обращала внимания. Чувствуя отчаянную потребность в свете, ветре и свежем воздухе, она добежала до конюшни и оседлала Милашку.

— Я так и думал, что тебе захочется прокатиться, — сказал ей конюх, добродушный Джеб Оннакр. — Поосторожней только у Холодного озера — там лед подламывается. — Их глаза встретились, и он добавил: — Я скажу, что ты поехала на юг, в Клин, если кто спросит.

Рейна поблагодарила его. Невелика вроде услуга, а как приятно. Джеб по жене родня Шенкам, а Шенки остались верными Эффи. Орвин Шенк знает, где спрятана девочка, и Джеб, конечно, догадывается, что Рейна едет туда. Что ж, она и правда собирается, но прежде запутает след. Мейс следит за ней, и приходится соблюдать осторожность.

Мышки с ласкиными хвостами.

Рейна стряхнула с себя тревогу и пустила Милашку вскачь.

Как это чудесно — скакать верхом, когда под тобой играют лошадиные мускулы и ветер бьет тебе в грудь. Рейна радостно улыбалась, и Милашка, поощряемая ею, прыгала через изгороди без всякой на то нужды.

Сначала на юг, напомнила себе Рейна, боясь, что радость сделает ее беззаботной. На запад свернешь, когда доберешься до леса.

Они все, конечно, разыскивали Эффи — Мейс, и Станнер Хок, и Турби Флап. Они подозревали, что Рейна и Шенки где-то прячут ее, но Шенки сомкнули ряды с молотобойцами Черного Града. Эффи для них своя, и с помощью богов никто ее не найдет. Мейс постоянно приставал к Рейне с вопросами — почему, мол, она последние дни так часто выезжает верхом, особенно когда морозы ударили. Он знал, что она лжет, но давить на нее не мог. Он ведь прикидывается, что принимает в девочке участие, как и подобает вождю. Но Рейну не проведешь: она знает, кто управлял руками, отправившими в печь несчастное животное.

Переведя лошадь на рысь, Рейна свернула к Холодному озеру. Недавние холода оставили заметные следы на каменных соснах и березах. Десять дней назад вдруг ударил такой мороз, что стволы деревьев начали трескаться. Перед этим уже наступила оттепель, и изголодавшиеся за зиму деревья стали тянуть из земли влагу. Мороз, по словам Длинноголового, не мог выбрать худшего времени: влага в стволах превращалась в лед и раскалывала древесину до самых недр. В одном только Клину погибло около пятисот старых деревьев — никто не помнил, чтобы подобное бедствие случалось прежде, да еще столь внезапно.

Снова дурные знаки, угрюмо подумала Рейна, следуя по едва заметной тропинке к озеру. Милашка целых два часа пробиралась по мерзлому илу и камышам, и Рейна с тоской думала о торной тропе, ведущей к озеру прямо от круглого дома — по ней до места всего какой-нибудь час. Проклятые камыши обдирают ноги в кровь, и только богам ведомо, вода под ними или твердая земля. Углядев наконец уродливую лачужку на сваях, Рейна вздохнула с великим облегчением.

Безумная Бинни преспокойно ожидала ее на мостках, точно заранее знала, что Рейна приедет. Вся в черном, с деревянным молотком в руках.

— Рыбу глушить, — объяснила она, заметив взгляд Рейны. — Она всплывает наверх около свай и по весне еще неповоротлива.

На мостках у ног Бинни уже подрагивало несколько довольно крупных форелей. Спешившись, Рейна оглядела причудливое жилище клановой отшельницы.

Хижина стояла над водой на южном берегу озера. Построил ее Эван Черный Град во времена Речных Войн, когда каждый уважающий себя вождь клана был одержим манией обороны своих проточных вод. Рейна не могла понять, зачем хижину поставили именно здесь: ни по одному из ручьев, впадающих в озеро, даже маленькая лодка не прошла бы. Но мужчины есть мужчины, и если другие кланы строили укрепления на сваях, то и Черный Град непременно должен был построить.

Беда в том, что строение вышло непрочное. Черноградцы не речные жители и в водных постройках ничего не смыслят, поэтому домик сорок лет спустя почти совсем развалился. Просевшая крыша кое-как залатана камышом и звериными шкурами, оконные рамы сгнили, двор со всеми службами ушел в озеро — чудо, что сама хижина еще стоит.

— Хочешь девчурку повидать? — Бинни, присев, стукнула молотком одну из форелей. — Она в доме, учится уху варить.

Общаясь с Бинни, Рейна все больше молчала. Трудно поверить, что эта плечистая тетка была когда-то красавицей, невестой Орвина Шенка. Звали ее тогда Бирна Лорн, и старики в круглом доме еще помнят, как Орвин и Вилл Хок дрались из-за нее на выгоне. А вскоре ее ославили ведьмой: она предсказала, что ребенок, которого носила Норала, родится мертвым, и оказалась права. «Если я когда-нибудь сделаюсь пророчицей, — подумала Рейна, — то дурные вести буду держать при себе».

— А ты поучилась бы рыбу убивать, Рейна Черный Град, — сказала Бинни, оглоушив еще одну форель. — Авось и с людьми пригодится. — Зеленые глаза Бинни ярко горели, и Рейна не могла разгадать, что в них таится — безумие или ум.

— Проводи меня к Эффи.

— Сама ступай. Дверь, что от нее осталось, вон там. Я приду, как с рыбой управлюсь.

Не желая смотреть, как Бинни «управляется» со своей добычей, Рейна взобралась по шаткой приставной лесенке. В хижине пахло речной гнилью, и освещала ее только железная печка. Эффи, стоя спиной к Рейне, помешивала в горшке и напевала что-то о собаках, нашедших ребенка в снегу. Никогда еще Рейна не слышала, чтобы Эффи Севранс пела. Под ногой у вошедшей скрипнула половица, и Эффи вздрогнула, плеснув своим варевом на плиту.

Но испуг тут же сменился узнаванием, и девочка бросилась Рейне на шею.

— Рейна, а я уху варю! Знаешь, туда сначала надо бросить лук и морковку и мешать, пока они совсем в кипятке не распустятся.

Рейна кивнула. У нее еще не отошло сердце после страха, который испытала Эффи при ее появлении.

— Бинни говорит, что потом туда надо рыбьи головы бросить. Дрей еще не вернулся?

За девять дней Рейна навещала Эффи трижды, и каждый раз девочка встречала ее тем же вопросом. Что тебе ответить, малютка? Что Мейсу удобнее держать Дрея подальше от дома, пока он не расправится с тобой? Вот он и придумывает то одно, то другое.

Вслух Рейна сказала:

— Сын Пайла Тротера десять дней назад видел Дрея в Ганмиддише и думает, что твой брат скоро приедет домой.

Эффи наигранная бодрость Рейны не обманула, и она удрученно вернулась к своему занятию.

Рейне ужасно хотелось ее утешить, но она хорошо знала, что детям лгать нельзя.

— Ну, чему еще ты научилась у Бинни?

— Много чему. Стряпать и в травах разбираться. Ты знаешь, что черви выедают из раны гной, и она потом заживает быстрее? И что шишки в заднем проходе уменьшаются, если полить их уксусом?

Рейна засмеялась, думая, что ведун во многом прав: Эффи надо учиться. Как-то сразу устав, она присела на старую куриную клетку и стала смотреть, как Эффи помешивает уху. Она должна верить, что приняла правильное решение. Молельня — не место для этой славной, живой девчушки.

В этих потемках ее шрамов почти не видно. Длинные блестящие волосы Эффи закрывают почти все изъяны, а рану на щеке Лайда Лунная так искусно зашила, что след от нее походит на легкое перышко. Некоторым, например Рейне, это кажется даже красивым.

— Ну, вот и форель. Кидай головы в горшок, Эффи. Ясное дело, они с глазами — плохо только смотрели эти глаза. — Безумная Бинни погнала Рейну к поленнице за дровами, а Эффи в кладовку за водкой. Хорошо, когда тобой для разнообразия распоряжается кто-то другой, даже если этот другой безумен. Рейна исполняла приказания Бинни с готовностью, удивлявшей ее самое.

Они вдоволь наелись ухи с черным хлебом, и Бинни отправила Эффи на мостки — пусть учится глушить молотком всплывающую наверх рыбу.

— Так ведь темнеет уже, — робко заметила Эффи.

— Вот и хорошо — рыба сонная будет.

На это Эффи нечего было возразить, и она вышла, прихватив молоток, а Рейна принялась за разварную рыбу.

— Ну что, — Бинни подлила водки в ее чашку, — этот дохлятина Инигар надумал уже, что делать с девочкой?

Глаза у Рейны округлились вопреки ее воле.

— Нечего дурочкой прикидываться, Рейна Черный Град. За что, по-твоему, меня загнали на эту лужу? Ясно, ясно. Я то ли безумная, то ли ведьма, а может, и то и другое. — Бинни стукнула чашкой о стол, прихлопнув муху. — Вот что, Рейна: в Черном Граде девочке оставаться нельзя, и ты впрямь дура, коли этого не понимаешь.

Рейна кивнула, еще не опомнившись от оборота, который принял их разговор.

— Я хочу отправить ее в Дрегг.

— Когда?

— Когда ее брат вернется. Она не согласится уехать, не повидав его.

Бинни приподняла чашку, разглядывая убитую муху.

— Стало быть, скоро, потому что Дрей Севранс уже едет домой.

Рейна обрадовалась, но тут же упрекнула себя за глупость.

— Это все твои выдумки.

— Вот как? Что ж, увидим. Но раньше я скажу тебе, как надо поступить с этим ребенком, а ты сиди и слушай. — Бинни явно не привыкла, чтобы ей противоречили — должно быть, оттого, что жила одна, сама по себе. — Эффи Севранс надо отвезти в монастырь на Совином Утесе. Это в горах, к востоку от Собачьей Трясины — местные покажут дорогу. Там обучают старым наукам: травничеству, врачеванию, умению видеть и говорить на расстоянии и прочей магии. У нее к этому способности, а про ее силу ты сама должна знать. Сестры примут ее, и она вырастет такой, какова она есть.

Рейна встала. Ей надоело выслушивать чужие мнения насчет того, как быть с Эффи. Точно не о ребенке речь, а о каком-то опасном звереныше, которого надо либо выдрессировать, либо посадить в клетку.

— Я не отправлю Эффи за пределы кланов, к чужим людям. Разве твои чародейки с холодными глазами будут ее любить? А в Дрегге полюбят. Я была всего на год старше нее, когда уехала из родного клана, и с ней будет то же самое. У нее появятся друзья, и россказни относительно колдовства забудутся.

Рейна от волнения смахнула со стола свою чашку, но Бинни поймала посудину, не дав ей упасть.

— Жалко смотреть, как умная женщина вроде тебя самой себе лжет. Погляди на меня. Тридцать лет, как я одна. Хочешь и для девочки того же самого?

Нет, этого Рейна не хотела. Обе женщины смотрели друг на друга — старшая спокойно, младшая вся дрожа. Рейна почти догадывалась, что скажет Бинни вслед за этим, догадывалась и боялась услышать.

— Дрегг — молодой клан, — молвила Бинни. — Воины там свирепы и предпочитают тяжелые, с широкими клинками мечи. Женщины считаются красавицами и одеваются в платья из ярких материй, которые сами ткут. Говорят, что их вождь хороший человек, а круглый дом хорошо расположен и умело построен. Все это так, но клан остается кланом. Когда ты побывала там в последний раз, Рейна? Десять лет назад? Или двадцать? — Зеленые глаза отшельницы смотрели с пониманием и жалостью. — Неужели ты думаешь, что с Эффи там обойдутся лучше, чем в Черном Граде, когда узнают о ее даре?

Рейна сделала движение рукой, как бы отстраняя от себя слова Бинни. Неправда, Эффи в Дрегге будет хорошо, потому что там нет Мейса, твердила она про себя. Но эта мысль больше не приносила успокоения. Рейне вспомнилось утро после побега Эффи. Спеша выбраться из круглого дома, девочка выронила чашку с составом, которым угрожала своим обидчикам. Случилось это на большом дворе, около входной двери. Эффи после сказала Рейне, что это был просто уголь, растворенный в крепкой водке... тем не менее это снадобье прожгло камень насквозь.

Рейна содрогнулась. Ей было страшно и недоставало слов, чтобы спорить с этой женщиной. Она испытала облегчение, услышав за дверью голос Эффи.

— Дрей! Рейна, Дрей приехал!

У Бинни хватило приличия проявить свое торжество лишь в самой малой степени, и Рейна вышла, чтобы поздороваться с Дреем.

10 ПРИГОВОРЕННЫЕ

Пентеро Исс стоял на каменном помосте, устланном шелком и лошадиными шкурами, собираясь вынести барону смертный приговор. Барон обвинялся в государственной измене, и поэтому суд, а также и казнь по правилам следовало бы совершить в Крепости Масок, уложив изменника на обсидиановую плаху, которая так и называется — «Смерть Изменникам». Но на сей раз Исс, правитель города Вениса, командующий гвардией Рубак, хранитель Крепости Масок и властелин Четырех ворот, решил собрать побольше зрителей. В крепостной двор много народу не втиснешь. Зато Площадь Четырех, которая простиралась сейчас перед Иссом, со своими виселицами, известными как Кольцо Страха, с бойцовыми аренами, статуями, торговыми ларьками, загонами для скота — садками для дичи и бараками для рабов, могла вместить половину города.

Могла и вместила на самом деле. Несмотря на свинцово-серое небо и резкий ветер, дующий со Смертельной горы, горожане заполнили площадь от края до края. Исс видел под собой море купцов, подмастерьев, рабочих, уличных женщин, священников, мальчишек-разносчиков, наемников, знатных господ, и море это начинало волноваться. Люди уже успели подкрепиться в ларьках, сыграть в кости и плашки, выпить пива и крепкой белой настойки, поглазеть на тела висельников и на сто баронов, стоящих на ступенях Суда Четырех, — теперь им хотелось крови.

Исс желал того же. Йон Руллион, Верховный Дознаватель, читал обвинительный лист, и его сильный, суровый голос перекрывал гул ветра.

— Маскилл Бойс, владетель Желанных Земель и Стайской переправы, ты ныне обвиняешься в измене правителю и народу этого города. Ты встречался с другими преступниками в таверне «Собачья голова», что в Нищенском Городе, и замышлял с ними совершить убийство правителя в последний день Скорби, когда правитель будет раздавать на улицах милостыню. Семнадцать дней спустя ты заключил договор с Черным Дэном, лучником из Иль-Глэйва, и уплатил оному лучнику десять золотых. В тот же самый день ты заключил соглашение с содержательницей непотребного дома Хестер Фай, известной как Большая Хетти, с тем чтобы она предоставила Черному Дэну свой дом в три этажа на Островерхой дороге, по коей будет шествовать правитель, и вручил упомянутой Хетти шесть серебряных ложек. Что имеешь ты сказать на это?

Толпа притихла, накапливая гнев. Висельники раскачивались на ветру, живые ждали, что ответит обвиняемый.

Маскилл Бойс стоял у подножия Суда Четырех. Железный ошейник, соединенный с ручными и ножными кандалами, вынуждал его держать голову прямо. Это был крупный, располневший с годами мужчина. Красное лицо выдавало любителя выпить, презрительная мина — высокородного барона. Он находился в заключении положенные двенадцать дней, и правитель позаботился, чтобы с ним обращались хорошо. Мало того: по приказу Исса Кайдис Зербина носил узнику жареных фазанов, крепкие вина и оранжерейные сливы. Кайдис похлопотал и о том, чтобы барон сегодня оделся в свой самый лучший и богатый наряд. На дублете Бойса блистали рубины, на подкладке плаща угадывался мех оцелота.

Любопытную картину представлял он собой, стоя ниже других городских баронов. Всем видно по его роскошной одежде и надменности, что он — из их числа. Если бы не цепи, он мог бы подняться по ступеням и занять свое место среди них. Вряд ли это сходство ушло незамеченным от взглядов горожан — уж они-то богатого барончика разглядят где угодно.

Исс, чтобы подчеркнуть свое различие, оделся скромно: в серую мантию на лебяжьем пуху, отороченную черной каймой. А красный кожаный плащ Марафиса Глазастого, стоящего у него за спиной, видывал и сражения, и дорожные невзгоды.

Своих рубак командующий вывел на площадь в большом количестве. Они блюли порядок, и густо-красные мазки то и дело встречались в толпе. Исса радовало их присутствие. Население города за последние месяцы сильно возросло. В Венис прибывают дружины наемников, рыцари, пехотинцы, саперы, оружейники, да и просто крестьянские сыновья, живущие за пятьсот лиг и ближе — те, кому богатеть на войне больше по нраву, чем пахать землю.

Марафис исполняет обещание, данное правителю в середине зимы: собирает войско, чтобы по весне вторгнуться в клановые земли.

Исс был доволен тем, чего добился за это время его Нож. К северу от города вырос военный лагерь, где люди живут в палатках и разоряют ближние поля. Там идут учения: ратники постигают науку битвы в строю со щитами и копьями. Фуражиры совершают набеги на восток до самой Собачьей Стены. Это все хорошо, но иметь в городе столько вооруженных людей все-таки опасно. Опасны и те сто баронов, что стоят во всем своем блеске на известняковых ступенях Суда Четырех. А мудрый человек угадывает опасность также в Марафисе и его красных плащах. Короче говоря, жить в Венисе стало рискованно.

И в случае Маскилла Бойса это особенно верно.

Обвиняемый вызывающе, гремя цепями, объявил себя невиновным в приписываемых ему преступлениях. Исс чувствовал, что Бойс смотрит на него, но не собирался устраивать представление, играя с подсудимым в переглядки. Пора было продолжать разбирательство, и правитель кивнул Йону Руллиону.

— Приведите свидетельницу, — распорядился Верховный Дознаватель. Руллион человек жесткий и рода незнатного — любви к баронам он не питает. Вера в Единого Бога придает ему уверенности, и он, хотя был Верховным Дознавателем еще при Боргисе Хорго и за последние тридцать лет нажил себе огромное состояние, до сих пор одевается как священник.

Двое гвардейцев подвели к помосту женщину. Обращались они с ней весьма уважительно — знали, видимо, что в городе ее любят.

Хестер Фай, проходя мимо, подмигнула Марафису и вызвала этим хохот в передних рядах зрителей. Дородная женщина, смуглая, увешанная драгоценностями и с кружевами на корсаже. Верховного Дознавателя она нахально назвала по имени и осведомилась о его подагре, которая так докучала ему зимой.

Руллион промолчал, сохраняя достоинство, и прочистил горло. Толпа притихла, предвкушая потеху. Еще бы не потеха: святоша допрашивает шлюху.

— Хестер Фай, узнаешь ли ты человека, который находится перед тобой?

— Узнаю. — Хестер поправила корсаж, и в толпе засвистели. — Он к нам каждую неделю захаживал. Молоденьких любил, ну и платил не скупясь — а молоденькие, доложу я вам, недешево стоят.

— А как насчет тебя, Хетти? — крикнули из толпы.

Женщина качнула бедрами.

— Меня, милок, можешь получить за пару серебряных ложек.

Толпа загоготала, и зеваки стали толкаться, пробиваясь поближе к ступеням. Исс подавил улыбку. Все шло как нельзя лучше. Кто бы мог подумать, что сводня окажется такой забавной?

— Тихо! — вскричал Верховный Дознаватель. Он пользовался таким авторитетом, что толпа подчинилась ему, и его голос в тишине стал звучать особенно громко: — Правда ли, Хестер Фай, что Маскилл Бойс семнадцать дней тому назад вызвал тебя в «Собачью голову» и потребовал, чтобы ты сдала одну из своих верхних комнат лучнику Черному Дэну?

— Правда, но только я не знала в ту пору, что этот Черный Дэн — лучник. Господин Бойс сказал, что он плотник из Глэйва, который нуждается в жилье.

— Маскиллу Бойсу нужна была какая-то определенная комната?

— Точно так. Комната Китти на самом верху, что выходит на Островерхую.

Толпа затаила дыхание. Все знали, что правитель на следующее утро должен был проехать по этой улице.

Верховный Дознаватель, предчувствуя свое торжество, нанес Бойсу очередной удар:

— Как ты узнала, что Черный Дэн на самом деле лучник, а не плотник, за которого его выдавали?

Хетти затараторила, обращаясь к толпе:

— Сами знаете, каково это, когда в доме чужой. Беспокойно за девушек-то. Есть ли у него чем платить, думаешь ты, и тебе, натурально, хочется разузнать о его денежных делах получше. Вот я и зашла к нему в комнату, покуда он ужинал — посмотреть только, больше ничего.

— И нашла там арбалет?

— Точно. Здоровенный такой и красивый, с прикладом и курком. И десять стрел к нему, а стрелы-то зазубренные.

Толпа пришла в неистовство. Горожане выхватывали оружие и топали ногами. Марафис повел рукой, давая тысяче красных плащей знак сомкнуть ряды вокруг площади. Кто-то выкрикнул два слова, и они, подхваченные толпой, зазвучали, как грозный призыв к правосудию:

— Смерть Бойсу! Смерть Бойсу!

Исс сохранял спокойствие. Эти десять стрел — превосходный штрих. Женщина вполне заработала свои деньги.

Бароны на ступенях суда бледнели от ярости. В своих загородных владениях они всесильны, но пасуют перед лицом разгневанной толпы. Народ их не любит, и правителю бывает нелишне напомнить им об этом.

Все знатные дома представлены здесь: Крифы, Сторновеи, Мары, Грифоны, Пенгароны — и Хьюсы. Вон он стоит, молодой Гаррик Хьюс, с фамильными эмблемами на плечах, с мечом, носящим имя его прапрадеда, на мускулистом бедре. Белый Вепрь, единственный из ста, кому пришло в голову надеть сегодня доспехи.

Исс с привычным чувством обиды смотрел на этого владетеля Восточных Земель, молокососа лет восемнадцати, не испытанного ни в бою, ни в совете, но преисполненного сознания собственной важности. Дом Хьюсов древен, он ведет свою родословную от времен Четырех, от Харлека Хьюса, бывшего знаменосцем у лорда-бастарда Торни Файфа. После Учредительных Войн этот Харлек был пожалован землями вдоль Крутого Откоса, а его потомки постоянно приумножали родовые владения. Раннок, Овейн, Халдер, Коннор, Харлеки Второй, Третий, Четвертый, Пятый и Шестой приносили своему дому богатства и титулы. И все они были правителями — вот почему этот надменный отпрыск Хьюсов считает, что место Исса принадлежит ему по праву рождения.

Подняв руку, Исс привлек к себе внимание половины города. Смотри, Гаррик Хьюс, как бы тебя не постигла однажды судьба Маскилла Бойса.

— Бароны! — воззвал он к сотне человек на ступенях. — Каково ваше решение: свобода или меч?

Бароны смотрели на Исса с бешенством, понимая, что он загнал их в ловушку. Только бароны имеют право судить государственных изменников, и теперь они вынуждены осудить одного из своих. Им это не по вкусу, совсем не по вкусу. Любой другой правитель взял бы правосудие в собственные руки и казнил того, кто покушался на его жизнь, но только не Исс. Исс намерен преподать всем урок. Пусть все в Венисе знают, что их ждет, если они замахнутся на правителя хотя бы в мыслях.

Из рядов знати вышел Беллон Троук, владетель Нищенских ворот — толстяк, одетый в мерцающий зеленый шелк. Ему принадлежал один из старейших ленов внутри городских стен, и разъяренные толпы не слишком его смущали.

— Правитель, — произнес он тонким гнусавым голосом, — ты должен знать, что нам нужны более веские улики для того, чтобы обречь человека мечу. Где этот лучник по имени Черный Дэн? Пусть его приведут сюда и допросят перед всем городом.

Исс сохранил на лице невозмутимость. Толпа снова притихла, и ветер почти совсем заглушил призыв «Смерть Бойсу».

С нарочитой медлительностью Исс перевел взгляд на ближнюю из шести виселиц, где болтался обезглавленный труп.

— Вот он, твой лучник, владетель Нищенских ворот. Можешь спросить его, каким образом он лишился головы.

В толпе раздался смех, несколько принужденный, и Беллон побагровел.

— Ты смеешь...

— Я многое смею, — процедил Исс, обращаясь ко всем баронам. — Будьте благодарны за то, что я не осмеливаюсь на большее. — И правитель приказал одному из своих пажей: — Принеси оружие лучника и подними так, чтобы все видели.

Оружие, нарядный арбалет из дорогого, покрытого лаком липового дерева, вызвал в толпе почтительный ропот, но после стрел, предъявленных вторым пажом, площадь взбеленилась. Десять зазубренных, смертоносных глэйвских стрел, точно так, как сказала женщина. Грозный припев возобновился с новой силой:

— Смерть Бойсу! Смерть Бойсу!

«Теперь он мой», — удовлетворенно подумал Исс, но не позволил себе улыбнуться и вновь обратился к баронам:

— Я опять спрашиваю вас, каково ваше решение: свобода или меч?

— Меч! Меч! Меч! — вопила толпа.

Бароны собрались в неровный круг на ступенях. Фергюс Гурд, владетель Огненных Земель, избранный Голосом, отбирал у каждого кусочек кости птицы-собачника. Белая кость — свобода, красная — меч. Белый Вепрь, разжав кулак, бросил свою лепту в шелковый кошель Голоса. Собрав костяшки со всех, Голос спустился со ступеней и стал перед обвиняемым.

Маскилл Бойс поневоле держал голову высоко, но в его бледно-голубых глазах виднелся испуг. Рубины на дублете мерцали в такт биению его сердца. Фергюс Гурд, старый и весь седой, но еще не утративший силы, старался не смотреть ему в глаза.

Голос тряхнул кошельком, и город замер. Пение прекратилось, и даже собаки перестали лаять. Ветер, и тот улегся. В наступившей тишине Фергюс Гурд резко, с горечью произнес положенные слова:

— Бароны — слуги правителя, правитель же — слуга города. Мы говорим голосом наших предков и вершим правосудие от имени города Вениса. — Голос раскрыл кошель и высыпал его содержимое под ноги обвиняемому. Костяшки прыгали, и толпа подступила ближе, чтобы лучше видеть. — Смотри же, Маскилл Бойс, и считай кости, решающие твою судьбу.

Красные, все до одной. У Исса вырвался глубокий вздох облегчения — а он и не заметил, что затаил дыхание. Он знал с самого начала, что бароны не посмеют бросить ему вызов в присутствии негодующей толпы, и все-таки... Правитель Вениса ни в чем не может быть уверен до конца. Этот город подобен ртути, и его пристрастия меняются вместе с ветром.

— Меч! Меч! Меч! — гремела толпа.

Исс поежился. Чувство торжества прошло бесследно — теперь он хотел только, чтобы все это кончилось скорее.

— Маску сюда, Дознаватель, — приказал он.

Бойс, услышав это, принялся кричать.

— Трусы! — орал он на баронов, неловко пиная костяшки скованными ногами. — Бесхребетное дурачье! Следующими будете вы!

Исс, не слушая его, смотрел на отлетевшую к помосту костяшку. Белая — раньше она, должно быть, скрывалась под грудой красных. Исс поднял глаза и встретил взгляд Гаррика Хьюса. Человек, именующий себя Белым Вепрем, темен лицом, волосы у него острижены по-солдатски, пальцы без колец всегда готовы обнажить меч. Может показаться, что прозвище не подходит ему... пока не увидишь лютой злобы в его черных глазках. Гаррик низко поклонился правителю, давая понять, что белую кость бросил он.

«Итак, он открыто объявил себя моим врагом». Исс спокойно выдерживал его взгляд, не потрудившись ответить на поклон. Одна угроза на другой. Сперва Марафис, потом этот молодой барон — они оба метят на его место. Не так ли было и с Боргисом Хорго за год до того, как его убили на обледенелых ступенях Рога? Враги смыкают кольцо вокруг него. Исс похолодел при мысли, что четырнадцать лет назад он сам стоял на тех же ступенях и смотрел на стареющего правителя с теми же честолюбивыми мечтаниями. В этом городе с острыми шпилями, воздвигнутом лордами-бастардами, возможно все — правитель должен помнить об этом и поступать так, чтобы соперники боялись его.

Йон Руллион приблизился к помосту с маской Собачника, покрытой белым полотном: старый священнослужитель помнил, как заставить паству трепетать. Высоко подняв свою ношу, он сдернул покров, и толпа ахнула, увидев блеск вороненого металла. Чешуйчатое, клыкастое обличье напоминало скорее не птицу, а дракона. Собачник города Вениса.

Весила она, как годовалый младенец. Исс, хотя уже много раз держал ее в руках, заново поразился ее тяжести и холоду. Последний собачник улетел из города пятьдесят лет назад, и никто их с тех пор не видел, кроме сумасшедших. Однако их подобия вырезаны на сводах ворот и выступах городских стен, а вздыбленный собачник изображен на печати правителя. Говорят, будто эта птица даже лося способна унести в когтях к своему горному гнезду. Думая об этом, Исс надел маску и ощутил на щеках прикосновение холодного железа, точно его заживо замуровали в склепе.

Это усилило в нем стремление жить. Стоя в маске над толпой, Исс произнес приговор:

— Маскилл Бойс, владетель Желанных Земель и Стайской переправы, ты признан виновным в государственной измене, и посему я приговариваю тебя к смерти от меча. Да помилует тебя Единый Истинный Бог.

Толпа возликовала. Священники на галерее творили знак искупления. Женщина на одном из балконов Суда Четырех упала в обморок — жена Бойса, по всей вероятности. Сам Бойс, обретя наконец достоинство, стоял молча и неподвижно. Исс ни с того ни с сего вспомнил, что у барона есть два маленьких сына. К несчастью для мальчиков, их отец не умел держать язык за зубами.

Бойс уже несколько лет, когда бывал в подпитии, толковал об убийстве правителя. Составить обвинение из его пьяной болтовни оказалось совсем не трудно. О мелочах позаботился Кайдис Зербина. Черный Дэн, иль-глэйвский арбалет, собрание в «Собачьей голове» — ничего этого на самом деле не было, и одному Богу ведомо, чей это труп болтается на виселице. Настоящее в этом деле только одно — содержательница веселого дома, а ей Кайдис нынче же вечером подсыплет яду в эль. Жаль, однако — она великолепно сыграла свою роль.

Исс не хотел больше думать об этом. У плахи появился палач, выписанный за большие деньги из Ганатты, с Дальнего Юга — с кожей черной как ночь и ручищами толще, чем ляжки многих мужчин. Прославила его, однако, не сила, а отсутствие глаз. Барбоссе Ассати не нужен колпак палача, чтобы скрыть зрелище смерти. Неведомые боги Дальнего Юга позаботились об этом заранее и привели его на свет с пустыми глазницами. Хотел бы Исс знать, о чем думает сейчас Марафис. Тот недавно лишился одного глаза — видя пустые ямины на жутком лице Барбоссы, он должен еще больше ценить свое единственное око.

Марафис между тем, не проявляя никаких чувств, распоряжался гвардейцами, сопровождавшими осужденного к плахе. Шестеро красных плащей окружили Маскилла Бойса, не прикасаясь к нему. Плоть приговоренного проклята — каждый житель города это знает.

Четырехугольная плаха, вырубленная из столетнего дуба, имела выемку для головы. Какая-то вдовствующая баронесса подошла, накрыла дерево парчовой тканью и назвала осужденного сыном.

На площади стало так тихо, что Исс слышал, как дышат люди в толпе. Барбосса вынул меч из подбитых войлоком ножен, и собравшиеся содрогнулись при виде тяжелого кривого клинка.

Маскилл Бойс, не глядя на меч, вложил что-то в руку палача — золотую монету или драгоценный камень.

— Сделай это с одного удара, — шепотом попросил он.

Барбосса ответил что-то своим красивым, с чужеземным акцентом голосом, и правителю послышалось: «Как всегда».

Бойс стал коленями на черный булыжник Площади Четырех и положил голову на плаху. Придерживаясь руками за покрытое парчой дерево, он молился, судя по движениям его горла. Знатные дамы на балконах суда вздыхали, глядя на это.

Барбосса Ассати уперся в землю широко поставленными ногами. Обнажив быстрым движением шею Маскилла Бойса, он поднял меч обеими руками — и опустил. Сталь вошла в дерево, брызнула кровь, и голова откатилась прочь — никто не догадался поставить у плахи корзину. У толпы вырвалось дружное «ах». Тело Бойса дернулось и сползло под ноги палачу. Черный слепец произнес над ним какие-то слова и вытащил меч из колоды.

Исс под своей черной железной маской чувствовал себя странно отдаленным от этой сцены. Он видел ужас на лицах баронов, видел, как маленький жутковатый виселичный мастер обмакивает обрубленную шею Бойса в соль, прежде чем насадить голову на шест. Женщины в толпе выли и заламывали руки, мужчины беспокойно переглядывались и перекидывались словами, как будто ожидали чего-то большего.

Что ж, хорошо. Сейчас вы получите еще кое-что.

— Вынеси сюда имущество изменника и раздай народу, — приказал Исс Марафису.

Грянуло громкое «ура» — о такой щедрости в городе еще не слыхивали. Горожане лезли вперед, восхваляя Исса.

Четверо пажей по знаку Марафиса снесли по ступеням тяжелые носилки, нагруженные доспехами, дорогими камнями и тонкими шелками. Богатство казненного блистало золотом и багрянцем при догорающем свете дня. Исс, предложив черни имущество барона, совершил нечто немыслимое — но при одном взгляде на передние ряды, на перекошенные от жадности лица и протянутые руки, становилось ясно, что этого уже не остановишь. Пажи не успели еще поставить носилки, как толпа хлынула вперед.

То, что началось вслед за этим, оскорбляло взор. Люди скользили в крови Маскилла Бойса, орали, били и пинали друг друга, торопясь завладеть позолоченными чашами и отрезами ткани. Какой-то мужчина сцапал меч и нырнул обратно в толпу, сбив с ног ребенка. Исс стоял над побоищем в маске Собачника, не давая никому сойти со своих мест: Марафису с его красными плащами, Йону Руллиону, священникам на галерее, дамам на балконах и Белому Вепрю на ступенях. Никто не уйдет отсюда без его позволения, а Исс пока не желал никого отпускать — он хотел, чтобы они смотрели.

Власть в этом городе представляет он, и сейчас, когда он понемногу утрачивает влияние в других сферах, для него очень важно проявить эту власть. Асария бежала на север и унесла с собой свою силу; Безымянный слабеет и уходит в глубину себя, где ни побои, ни тюрьма больше не могут его пронять. Использовать его становится все труднее, и недалек тот день, когда он, Исс, вынужден будет придушить Безымянного подушкой. Пленный чародей полезен, пока его сила не истощилась — а этот, при всей своей слабости и совершенном безумии, приберегает последние капли для себя. Уже много недель Исс не бывал в сумеречном мире Серых Марок и не мог больше влиять на то, что там происходило. Доступ туда отныне закрыт для него. Он знает, что в Стене Провала появился пролом, и это все.

Будущее снова сделалось неверным, и единственное, чем он еще может распоряжаться, — это вещи земные, материальные. Сегодня он доказал, что они в его власти, а заодно предостерег своих врагов. Впереди темные времена: земли будут переходить из рук в руки, клановых вождей и знатных господ будут свергать и создавать заново. Марафис Глазастый думает, что станет правителем, добившись победы в клановых войнах, Гаррик Хьюс намерен достигнуть того же путем измены. Что ж, пусть они оба посмотрят на бушующую толпу... и прикинут, кто лучше умеет с ней управляться.

Сойдя с помоста, Исс двинулся в самую гущу свалки. Мужчины, зажавшие в руках золотые пряжки и серебряные шкатулки, прекращали драться, увидев его. Какой-то старик поклонился ему, потом еще один, и наконец вся толпа пала на колени. Исс шел через нее, не чувствуя страха. На нем была маска Венисского Собачника, и сила великой птицы наполняла его до краев.

Толпа сомкнулась вокруг правителя, следующего в Крепость Масок, и не пропустила больше никого.

* * *

Глубоко в недрах горы, в пространстве, выдолбленном две тысячи лет назад из толщи камня, бодрствует человек. Здесь, на его глубине, небесный холод уступает теплу земного ядра. Здесь влажно, и хотя небо находится в пяти тысячах футов над ним, человек еще помнит, как оно изливало на него влагу в виде дождя. Воспоминание об этом приносит ему восторг и боль, как все воспоминания. Восстановление собственной жизни — дело медленное и мучительное.

Ворочаясь в своем железном логове, он хочет устроиться поудобнее, хотя и знает по опыту, что здесь ему это не удастся. Он вдыхает запах собственных нечистот. Цепи натирают кожу, исторгая из-под нее водянистую кровь. За ним стали хуже ухаживать, и уже несколько дней ему не приносили еды, а тело не обтирали и язвы не смазывали еще дольше.

Порой он отчаивается и думает, что променял свою жизнь на память. Что пользы знать свое имя, когда ты медленно умираешь от голода?

Баралис, произносит он одними губами; этим словом, как заклинанием, он отгоняет чудовищ, терзающих его разум. Целый континент когда-то жил по его воле — или это только приснилось ему? Неуверенность досаждает ему больше всего остального. Ему трудно судить, где сон, а где истина. Он даже думать разучился. Восемнадцать лет провел он в плену, скованный и изломанный. Как знать, в здравом ли он уме? Эта мысль, как ни странно, вызывает у него улыбку. Однажды он слышал от кого-то, что человек, способный задать себе такой вопрос, разумнее большинства других.

Но улыбка меркнет, и сознание своего одиночества заново пронзает его сердце кинжалом. Часы тянутся в ничем не освещаемой тьме. Проходят дни, но он не знает об этом. Когда же придет Приносящий Свет, и покормит его, и прикоснется к нему? Он спит, просыпается и засыпает снова. Иногда мясные мухи проедают его кожу и ползают по его лицу в поисках света. В темноте они не могут летать, как заметил он, и вскоре устают, а потом умирают. Он не шевелится, накапливая силу. Он нанизывает крупицы этой силы, как бусины на нить, а собрав сколько нужно, позволяет своему разуму подняться туда, куда тело не может.

Раньше в этих серых пределах было тихо, как в повисшем над озером тумане, — теперь там шевелятся наводящие ужас создания. Умирающему трудно бояться чего-то помимо смерти но человек тем не менее испытывает страх. Эти создания знают его имя. «Баралис, — зовут они. — Сердце Тьмы. Ты наш, и ты нам нужен. Жди, и скоро мы придем за тобой».

Человек содрогается. Он сделал в своей жизни много страшных вещей, но так и не решил, злодей он или нет. Прошлое почти уже не принадлежит ему и вряд ли имеет право его судить. Ему вспоминается большой королевский замок, и чье-то хрупкое детское тело, и ад, растворенный в красном вине. И огонь, всегда огонь — огонь, охватывающий его одежду и бьющий ему в лицо.

Все еще дрожа, человек прислоняется головой к холодному железу. Скоро ли придут существа, зовущие его? И чем он станет, если позволит им прикоснуться к нему? Они соблазняют его, обещая ему отмщение. «Твои враги — наши враги. Сожги их ненавистную плоть». Такие слова — великий соблазн для беспомощного человека, и он не знает, сумеет ли устоять против них. Он, возможно, уже уступил бы, если бы не был уверен в одном: есть где-то некто, разыскивающий его.

Он не знает, откуда ему это известно. Невозможно узнать, откуда берется знание. Он просто знает, что его любят, что его ищут, и это дает ему волю продолжать. Его глаза смыкаются, сон овладевает им, и ему снится, будто он посылает весть тому, кто его любит. «Я здесь. Приди ко мне». И тот, кто любит его, слышит и приходит.

11 КЛЯТВОПРЕСТУПНИКИ

Сквозь остовы мертвого леса Райф видел внизу озеро с проведенными углем чертами на льду и понимал, что добрался до мест, где живут люди. Он уже видел раньше такие линии. Десять лет назад, когда настала жестокая стужа и все проточные воды в клановых землях замерзли, кланники чертили их сажей на льду. Сажа впитывает скудные лучи солнца, и лед под ней тает. Райф не ожидал увидеть подобное здесь, всего в пяти дневных переходах к востоку от гор, и в нем зашевелился страх.

Здесь, в бледных скрюченных лесах на западном краю Глуши, не должно быть никакого жилья. У кланников эти места зовутся Белыми Пустошами, и только лоси с карибу осмеливаются проходить через них к лиловым вересковым полям Дхуна.

Райф поправил на плечах котомку. На переход через горы у него ушло много дней, хотя Садалак и показал ему путь к перевалу. Хорошо еще, что погода стояла хорошая — единственная буря, которую Райфу пришлось пережидать, застала его у самого Ловчего перевала. Больше всего донимал его ветер, который дул постоянно, отнимая тепло и силы. Вот и теперь он трепал орлийский плащ Райфа и шевелил волосы. Слышащий снарядил Райфа на славу, и путника защищали от холода три слоя тюленьих шкур, но ледяное дыхание Глуши и сквозь них проникало.

Она лежала там, на севере — шире досягаемости взора кого-либо из кланников, бескрайняя, как само время, непостижимая и непроходимая Великая Глушь. На всех картах, которые рисовал Тем для своих детей, Глушь представала белым пятном. В кланах говорят, что в ней, мертвой, стылой и сухой, как пустыня, обитают призраки — даже боги не ведают, что происходит там.

Райф со своего места над озером обратил взгляд на север. После перехода через горы воздух стал особенно ясным, не замутненным ни пылью, ни тепловыми потоками. Казалось, что дальние деревья и скалы отстоят от тебя не более чем на половину дня, но это был обман зрения. Райф начинал понимать, что ему понадобятся недели, а то и месяцы, чтобы дойти до видимых на горизонте примет. Увидев впервые озеро с высоты перевала, он думал, что придет к нему еще до заката, а на деле затратил на это девять дней: шесть, чтобы спуститься с гор, и еще три, чтобы пройти через лес.

Теперь он достиг наконец своей цели, но удовлетворения не почувствовал. Великая Глушь вселяла в него тревогу своим близким соседством и своей огромностью. Несчетные лиги пустоты, нарушаемые лишь разрушенными скалами, ледниками и кальдерами.

А тут еще и какие-то неизвестные поселенцы, которые расчерчивают углем озерный лед, чтобы добыть себе воду для питья. Райф разглядывал берега озера и примыкающий к нему лес, но дыма нигде не видел. Причалов и лодок, вмерзших в лед, тоже не наблюдалось, а человеческие следы Райф на таком расстоянии различить не мог. Может, спуститься и поискать их? Или повернуть на юг от греха подальше?

Райф колебался. В этих краях он не знал никого и ничего. Стоило только посмотреть на деревья, сухие и искривленные — достаточно одной искры, и они заполыхают. Кто же живет там, внизу? Не Увечные: те помещаются ближе к клановым землям, на пустошах восточнее Дхуна. Райф всматривался в гущу стволов, решая, как же ему поступить. Становилось поздно, и воля его слабела вместе с дневным светом. Он не отдыхал с самого утра, и колени у него разболелись от долгой ходьбы под гору. Дрей говорил ему, что спускаться с гор утомительнее, чем подниматься, а Райф ему не верил — до этих самых пор.

Дрей... Райф внезапно встал и зашагал вниз.

Он говорил себе, что те, нижние, скорее всего уже заметили его одинокую фигуру на склоне. Просунув руку под плащ, он нашарил самодельные ножны из тюленьей шкуры, где заключался меч. Райф счистил с клинка ржавчину, насколько сумел — для этого ему служил серый корунд, которого в горах полным-полно. Чтобы добиться чего-то большего, нужен жернов. Райф с каким-то мрачным удовольствием думал, что в тело клинок войдет легко, а вот обратно выйдет не так просто.

Держа руку на рукояти меча, он спускался по лесистому склону. Сосновая хвоя и льдинки похрустывали под ногами. Где-то на юге, встречая ночь, ухала сова. Сумрак стлался по земле, поднимаясь медленно, как туман, а небо между тем еще горело красным огнем заката. Стали загораться звезды — сперва десятками, потом тысячами; Райф в жизни еще не видел столько звезд. Ветер вдруг улегся, и стало слышно, как трещит лед на озере. Райф, удвоив осторожность, решил не выходить на открытый берег.

Он стал огибать озеро, не выходя из леса. Живот сводило от голода, но Райф почти не замечал этого. В тихом воздухе не шевелилась ни одна ветка. Наступив на что-то теплое, Райф чуть не вскрикнул, но потом увидел, что это мертвая, не успевшая еще остыть лиса. Облизнув сухие губы, он пошел дальше и под старой драконьей сосной заметил двух дохлых ворон — а после нашел и человеческие следы. Много следов, в том числе и свежих. Они складывались в тропинку, ведущую к озеру.

Райф сам не понял, когда вытащил меч. Клинок серебрился при свете звезд. Тропинка впереди расширялась, и на ней виднелись другие признаки человеческого присутствия: потерянная подкова, замерзший конский навоз, оброненная полоска вяленого мяса. Все бы ничего, если б не усталость. Несколько недель трудного пути взяли свое: Райф думал и действовал чуть медленнее, чем следовало. И еще ему казалось, что здешний воздух, несмотря на холод, потрескивает, будто перед грозой.

Впереди возникло какое-то сооружение. Подойдя поближе, Райф разглядел бревенчатый палисад, политый водой и превратившийся в ледяную стену. Он уже видел такие укрепления на городских землях и восхищался их простотой: лед гасит огонь и делает частокол почти неприступным. Но в кланах подобных стен он не встречал никогда.

Тропа пошла в гору, и Райф увидел за палисадом форт, построенный из камня и дерева, прямоугольное здание с бревенчатой крышей и оборонительными сооружениями у северной стены. В узких щелях окон не было света, и оторванная ставня поскрипывала на ржавых петлях. Здесь пахло старой золой и прогорклым маслом для жарки. Потом Райф увидел первый труп: он лежал ничком у проема, оставленного в палисаде для ворот.

От страха во рту у Райфа совсем пересохло. С опаской он подошел к мертвому телу. На трупе был стальной панцирь с пурпурно-золотым узором. Райф различил нарисованный глаз и внезапно понял, что перед ним лежит рыцарь-Клятвопреступник. Божье Око — их эмблема.

Его убили одним ударом, пронзив чем-то и тело, и панцирь на груди и на спине. Райф перевернул мертвеца. Прорванные доспехи вдавились прямо в сердце. Райф никогда еще не видел такой входной раны, даже... даже в тот день на Пустых Землях, когда они с братом нашли тело отца. Плоть обуглилась, и из нее сочилось что-то темное.

Райф отвернулся, боясь, как бы его не стошнило. Жидкость имела такой же запах, который почудился ему в воздухе. Она не вытекла до сих пор, хотя убитый лежал лицом вниз. Изо рта рыцаря поднимался легкий дымок. Райф бессознательно потянулся к тавлинке у себя на поясе... и ничего не нашел. В это мгновение он охотно отдал бы свой меч за поддержку богов и клана.

Но предатели не вправе носить при себе священный камень. Райф даже порадовался наполнившей его горечи, потому что она вытесняла страх.

Хотя у него не было больше священного порошка, Райф знал, что мертвого нельзя оставлять без напутствия. Покойник был рыцарь, а стало быть, враг клану и клановым богам, но он погиб в одиночку и остался непогребенным — как Тем. Закрыв глаза и прижав пальцы к векам, Райф произнес:

— Да примет твой бог твою душу и упокоит ее подле себя.

Больше он ничего не мог сделать — только вытянул из-под рыцаря его пурпурный плащ и прикрыл ему лицо. Открытые глаза убитого закатились, и виднелись только белки. Хорошо, что теперь они прикрыты.

Райф осмотрел ворота из неоструганных просмоленных бревен. Форт явно поставили не очень давно, и видно было, что строили его наспех. Ни один кланник не стал бы рубить крепость из сырых бревен — почему же рыцари это делали?

Райф стал вспоминать все, что знал о Клятвопреступниках. Говорили, что они богаты и что их храмы стоят по всему Северу. Они называют себя Божьим Оком и воюют с еретиками именем своего бога. Слышащий сказал, что они то и дело совершают паломничество к Озеру Пропавших, но зачем, Райф не знал. Не так уж много ему, как выяснилось, было известно. Кланы, как правило, не имеют никаких дел с чужаками, а уж Черный Град и подавно. Тот, кто вырос среди кланников, мало что знает о прочих людях.

Райф скинул котомку и прошел через ворота на узкий, с утоптанной землей двор. Дыхание проделывало странные вещи с гортанью и легкими. Райф чувствовал себя, как мальчуган с взрослым мечом, и не мог вспомнить ни одного приема из тех, которым обучал его Шор Гормалин. Слышащий прав: ему надо учиться владеть мечом. Но только не сегодня. Не сегодня, о боги.

Райф чуть не прошел мимо второго трупа — в такой густой тени тот лежал. Форт построили на лежне из щебня и древесины, чтобы приподнять его над вечной мерзлотой и предотвратить оседание во время оттепелей. Первый ярус дома нависал над основанием, давая приют мху и мраку. Тело разрубили пополам, и обе половины держались только на сухожилиях. Райфа вырвало. Хорошо еще, что тут так темно и не все видно, отплевываясь, подумал он.

Все, что он мог — это произнести над мертвым рыцарем такое же напутствие и прикрыть ему лицо.

Он медленно поднялся по бревенчатым ступеням к главной двери форта. Над ней хорошо потрудились: дерево остругали и тщательно скрепили, стыки залили свинцом. Над сводом нарисовали Божье Око и украсили зрачок листовым золотом, точно Бог взирал на некое золотое сияние. Под его пристальным взором Райф толкнул дверь.

Внутри его встретили мрак и тишина. Пахло гнилью и тем же грозовым зарядом, что и снаружи. Райф сомневался, что здесь есть кто-то живой. Некоторое время он стоял на пороге, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Он находился, по всей видимости, в оборонительной камере, где в полу оставили щели, чтобы остановить продвижение врага. Один неверный шаг, и нога у тебя провалится между половицами, а то и переломится. Кого же они так боялись?

Око имелось и здесь — но не благостное, а грозное, пронизанное красными жилками. Райфу стало не по себе под его взглядом, и он ощутил вину оттого, что так легко устрашился чужого бога.

Осторожно, глядя под ноги, он перешел через сени. Внутреннюю дверь сорвали с петель, и по обе ее стороны лежали два убитых рыцаря с обнаженными мечами и опущенными забралами: они в отличие от первых двух получили предупреждение, но это их не спасло. Красивые чешуйчатые доспехи на одном из них сверкали, как грани драгоценного камня. При жизни рыцарь носил шипастый ошейник кающегося и смазывал свою броню красновато-бурым костным клеем. Оружие, убившее его, вошло так глубоко, что расщепило даже половицы под телом. «Что же это за существо, способное выломать укрепленную дверь и сотворить такое с человеком?» — содрогнулся Райф. Даже Бык-Молот, самый сильный из знакомых Райфу людей, не сумел бы пробить в противнике этакую дыру с одного удара.

Райф помолился за обоих рыцарей и пошел дальше. При входе в главный зал форта ему стало грустно: он понял, что именно здесь рыцари поклонялись своему Единому Богу. Имея в своем распоряжении только камень и дерево, они воздвигли массивный алтарь, покрытый пурпурной тканью. Здешнее Око представляло собой уже не грубый настенный рисунок, но кристалл, вставленный в оправу из чистого золота. Когда Райф взглянул на него, меч в его руке шевельнулся. Еще бы: ведь это рыцарский клинок. Райфу показалось, что горный хрусталь в рукояти пульсирует в такт с Оком.

Из окна в высоком сводчатом потолке проникал свет только что взошедшей луны. Стали видны грубо сколоченные стулья, обшитые досками кровати, молитвенные коврики из копытной травы и дубовые лари у дальней стены. На крепостную стену вела веревочная лестница, на пюпитре из драконьей сосны лежала раскрытая книга. Рыцари пробыли здесь недолго, и Райф не понимал, что привело их в такое место.

Здесь погибли еще семеро рыцарей, защищавших, как подумалось Райфу, небольшую дверь с вырезанным на ней Оком. Он помолился и за них. У всех убитых открытые глаза закатились под веки, а из лицевых отверстий и ран сочилась та же черная жидкость.

Райф, чуть дыша, прошел через дверь с Оком. Если молельня была сердцем клана, то эта комната — сердцем форта. Райф чувствовал ее силу. Стены были выбелены, и посередине, в гранитной чаше, имеющей форму глаза, бил родник. Райф отвел взгляд от бассейна — ему почему-то не хотелось видеть свое отражение в воде.

Позади послышался тихий звук, и Райф обернулся, подняв меч.

— Морго? — произнес слабый голос. — Это ты?

Райф вгляделся в темный угол за дверью. Там в луже крови лежал еще один рыцарь — но не в доспехах и пурпуре, как все остальные, а в простом кожаном плаще. Райфу смутно вспомнилось, что чем выше ранг Клятвопреступника, тем меньше земных благ ему положено иметь; самые главные оставляют себе только меч и одежду, которую шьют собственными руками. Лежащий здесь человек имел высокое звание — возможно, даже командовал фортом.

Райф опустился около него на колени. Раненому отсекли кисть левой руки, и левое бедро было изрублено. Скользящий удар пришелся по голове; половина уха болталась на лоскутке кожи. Из ран, смешиваясь с кровью, вытекала все та же черная жидкость. Справа лежал меч, почти такой же, как у Райфа, но еще красивее и с голубым кристаллом в эфесе. Клинок погнулся и почернел, словно побывал в огне.

Рыцарь шевельнул пересохшими губами на сером лице.

— Морго?

— Ш-ш. — Райф скинул свою верхнюю тюленью парку, свернул и положил раненому под голову. — Сейчас принесу воды.

— Нет, — заволновался вдруг рыцарь. — Не оставляй меня.

Когда-то он был могуч — такие мускулы наращивают в настоящих боях, а не в учебных. Его молодые годы, судя по проседи в коротко остриженных волосах, миновали, но воля не ослабла до сих пор. Одни боги знают, как это он еще жив. Райф оторвал клочок от мягкой кроличьей шкурки, которую носил вокруг шеи. Он не знал, с чего и начать, но не мог же он бросить раненого без помощи.

Рыцарь, поняв его намерение, махнул рукой.

— Не надо. Так ты меня не спасешь.

Помутневшие от боли серые глаза встретились с глазами Райфа, и он, поняв, что лгать бесполезно, бросил кроличий мех на пол.

— Что здесь произошло?

— Зло выломало нашу дверь... и вошло сюда.

— Сколько их было?

Глаза рыцаря затуманились, и он, сжимая и разжимая кулак, повторил:

— Морго?

Райф зажал его руку в своей, страдая от собственного бессилия. Каждый кланник знает, как следует поступать с тем, кто ранен смертельно.

— Я не Морго. Просто друг.

— Отчего же тогда ты носишь меч Морго?

Райфу показалось, что мир под ним пошатнулся. Меч, подаренный ему Садалаком, лежал на полу, подальше от крови рыцаря.

Взгляд Клятвопреступника прояснился.

— Скажи, что не убивал его.

— Я его не убивал. Морго умер, заблудившись на пути к Озеру Пропавших. Ледовые Ловцы нашли его тело и отдали мне его меч. — Райф не знал, долго ли Садалак хранил меч у себя, но полагая, что клинок пролежал в сундуке у Слышащего несколько десятилетий. — А кто он был, Морго? — не удержавшись, спросил Райф.

Рыцарь заработал горлом, но слова пришли не сразу.

— ...Пошел Путем Пропавших... Совсем мальчик... всего пятнадцати лет. Я говорил ему... подожди.

Что-то в его голосе побудило Райфа сказать:

— Он был твоим братом.

— Теперь он мертв. Давно мертв.

Уже сорок лет, догадался Райф, почувствовав себя вдруг уставшим и старым.

— Отдохни, — проговорил он. — Я посижу подле тебя.

Время шло, а Райф все сидел около спящего рыцаря. Его донимали голод и жажда, но он не решался отойти. Тень от фонтана передвигалась вокруг комнаты, и по воде порой пробегала рябь, хотя Райф не улавливал никакого дуновения. Рыцарь дергался, вздрагивал, и дыхание булькало у него в горле. К рассвету он очнулся, и Райф увидел багровые пятна, ползущие вверх по его шее.

— Только один, — прохрипел рыцарь. — Похожий на тень, но не тень, с черным как ночь мечом.

Райф покрылся мурашками, услышав ответ рыцаря на свой давешний вопрос, и в памяти зазвучали слова Геритаса Канта: «Каждую тысячу лет они являются на землю, чтобы набрать еще больше народу в свои войска. Мужчины и женщины, взятые ими, становятся Нелюдями — не мертвыми, но и не живыми, холодными и жаждущими. Тень входит в них, гася свет в их глазах и тепло в их сердцах... Их живые тела превращаются в то, что суллы зовут маэр дан — теневой плотью».

Райф медленно поднял руку к своему амулету, и рыцарь, наблюдая за ним, сказал:

— Покончи со мной, пока тени меня не взяли.

Райф молчал. Он не хотел видеть и все-таки знал, что черная субстанция уже наполнила раны рыцаря, охватив дымными щупальцами все его тело. О боги. Других погибших уже не спасти.

Но для этого спасение еще возможно. Райф собрался с силами и обрел голос.

— Скажи мне только одно: для чего вы построили этот форт?

Рыцарь поднял вверх стиснутый кулак.

— Мы ищем.

— Что ищете?

— Город Древних. Крепость Серого Льда.

Райфа проняла дрожь — не сильная, но ощутимая, идущая откуда-то изнутри. Он смотрел на черный дым, клубящийся из глаз рыцаря, и понимал, что пора взяться за меч.

Рыцарь, тоже понимая это, чуть-чуть приподнялся. Райф взял меч, взвесил его в руке и встал над умирающим. Испачканные кровью подошвы сапог приклеивались к полу. Его все еще трясло, но Райф не думал, что эта дрожь происходит от слабости или от страха. Он направил острие меча в грудь рыцаря. Широко раскрытые, блестящие глаза смотрели на Райфа ясно и осмысленно.

Убей для меня целое войско, Райф Севранс.

Вложив в удар всю тяжесть своего тела, Райф пронзил мечом сердце рыцаря.

Последующий кусок времени выпал у него из памяти. Он не помнил, как вытащил меч, и как закрыл глаза мертвому, и как снял с алтаря в главном чертоге пурпурный покров, набросив его на тело рыцаря. Райфа охватила неодолимая слабость. Он с трудом добрел до одной из кроватей, с наслаждением забрался под одеяло и рухнул в глубокий, похожий на смерть сон.

Когда он проснулся много часов спустя, на лицо ему падало солнце. Райф не спешил открывать глаза и долго лежал так, радуясь ласкающему веки теплу. Почему он никогда не замечал раньше, как это хорошо? Голод и необходимость справить нужду в конце концов заставили его встать. Спустив ноги на пол, он обвел взглядом чертог.

От трупов остались только остовы и хрящи. Берцовые и лучевые кости потемнели, сухожилия скрючились на холоде. Из грудных клеток поднимались струйки дыма. Глядя на это, Райф обозвал себя самым большим дураком на всем Севере. Как его угораздило завалиться здесь спать? Свихнулся он, что ли? Райф, сам не зная почему, вспомнил Ангуса. Дядя как-то говорил ему, что наилучший способ остаться живым во вражеском городе — это пройтись по главной улице, приплясывая, гримасничая и громко бормоча что-нибудь. С сумасшедшим связываться никто не станет — даже судьба, возможно.

Со странной легкостью в голове Райф, не приближаясь к останкам рыцарей, вышел из форта.

У ворот он подобрал свою котомку и решил дойти до леса. Солнце стояло низко, но все-таки немного пригревало спину. Райф с удовольствием напился воды из тюленьего пузыря и принялся за то, что у Ледовых Ловцов называлось дорожными припасами: лепешки из костного мозга карибу с вкраплениями красных ягод, свернутые трубочкой полоски тюленьего языка и остатки вареной гагарки. Сидя на бледно-серой хвое драконьих сосен, он жевал и ни о чем не думал. Небо уже наливалось густой вечерней синевой, хотя день едва добрался до середины. В теплых потоках, идущих от озера, парил ястреб, и мелкие птицы тревожно вскрикивали.

Райф убрал в мешок недоеденную провизию. Отсутствие верхней парки сказывалось: холод пробирал его до костей. Райфу очень не хотелось возвращаться в форт и забирать парку из-под головы мертвого рыцаря, но надо же было узнать, разделил тот судьбу своих товарищей или нет. Его, Райфа, долг — засвидетельствовать смерть их всех.

При дневном, хотя и слабом, свете форт скорее напоминал укрепленную хижину. Восемь человек прошли сотни лиг, чтобы построить его, а теперь они все мертвы. «Мы ищем», — сказал рыцарь минувшей ночью. В этих словах Райфу слышались грусть и надежда. Преодолев сени, он снова вошел в главный чертог.

Чуждый запах, к которому он уже начинал привыкать, охватил его с новой силой. Теперь он сделался застойным и не таким крепким, как дым, висящий в воздухе после пожара. Под мертвыми рыцарями на полу чернели пятна, повторяющие их очертания. Поджечь бы это место — но ведь рыцари не кланники, и неизвестно, годится для них такой способ погребения или нет. В их черепах и костях совсем не осталось мозга, но черная жидкость еще проступала из глазниц и оскаленных челюстей. Трудно поверить, что они умерли всего лишь сутки назад. Райф вспомнил молитвы, которые прочел над ними, и отвернулся. Он пришел слишком поздно. Тень забрала души рыцарей себе.

Подойдя к алтарю, Райф коснулся Божьего Ока. Тяжелой золотой оправе, должно быть, не было цены, но Райфу подумалось, что здесь с ней ничего не случится. Вряд ли у кого-то достанет духу пройти через этот чертог и похитить ее под пустыми взорами мертвых. Как ярко сверкает кристалл в своей золотой глазнице — уж не алмаз ли это? Райф плохо разбирался в камнях, но этот был очень уж крупен, с воробьиное яйцо. Скорее всего это просто горный хрусталь. Райф потрогал и его, но тут же убрал руку. Он так и думал, что кристалл окажется холодным, как лед.

Его взгляд упал на резной пюпитр из драконьей сосны и лежащую на нем книгу. Книга была очень старая, в переплете из кожи, выдубленной столь искусно, что на ней сохранилась шерсть. Листы пожелтели, покоробились, края у них потемнели от бесчисленных пальцев. На раскрытых страницах была нарисована углем покрытая льдом гора, а ниже шли затейливо написанные строки. Мег Севранс научила своих сыновей читать, но этот текст, составленный в древних выражениях, ничем не напоминал те слова, которые Райф разбирал, сидя на коленях у матери. Там, кажется, упоминалась «гора» и нечто, расположенное «к северу от Рва», но больше он из этих загогулин ничего не вычитал. Нахмурившись, Райф стал разглядывать рисунок. Ну и гора — сплошной лед и скалы. Ни зелени, ни других признаков жизни.

Он собрался было полистать книгу и посмотреть, что в ней еще есть, но решил не делать этого. Ему стало казаться, что, пока он стоит здесь, чертог вокруг него меняется, приобретая мертвую стылостъ гробницы. Пора уйти и запереть его за собой.

Осознав это, Райф поспешил исполнить свой последний долг.

В комнате, где пал глава рыцарей, было так холодно, что пар шел изо рта, но вода в бассейне почему-то не замерзла. Райф, как и раньше, отвел глаза от тихо колышущегося водоема, опасаясь увидеть свое отражение.

Рыцарь лежал там, где оставил его Райф, покрытый взятой с алтаря тканью. Зажав край покрова в кулаке, Райф стал называть имена Каменных Богов.

— Ганнолис, Хаммада, Ион, Лосе, Утред, Обан, Ларранид, Мальвег, Бегатмус. Сделайте так, чтобы этот человек остался цел.

Райф сдернул ткань и увидел бледный застывший труп, совершенно целый.

Зажмурившись, не находя в себе слов благодарности, Райф позволил ткани соскользнуть на пол, и что-то, сжимавшее его грудь тисками, разжалось.

Здесь он ничего дурного не совершил.

Утешаясь этим, Райф вышел из форта и продолжил свой путь на восток.

12 ЧЕСТНАЯ МЕНА

— В другой раз шевелись живее, дубина, не то я ноги тебе оторву.

Кроп съежился у обочины, ожидая, когда проедет обоз. Он смотрел на шестифутовый кнут головного возницы, пока тот не скрылся вдали и грязь не перестала лететь из-под колес. Кроп не любил кнутов и людей с кнутами, и в груди у него сильно стучало.

Утро было студеное. Зайти бы в ближний городок и поменять свой товар на хлеб и горячую похлебку, но обоз ехал в ту же сторону, и Кроп боялся, как бы ему не досталось кнутом. Дурак, тупица. Я всегда говорил, что кишка у тебя тонка. Злобный голос заставил Кропа выбраться из канавы и счистить с себя грязь. Впереди на перекрестке виднелся дорожный камень, и Кроп, поскольку делать все равно было нечего, двинулся к нему.

Ноги у него болели. Рудничные сапоги крепкие, и носы у них окованы бронзой, чтобы кирка не прошибала, но для ходьбы они не приспособлены. Кроп прошагал в своих много дней — он не знал, сколько именно, потому что числа в голове у него никогда не держались. Но много. Он шел мимо замерзших, укрытых туманом озер и деревушек, где мужчины с вилами и дубинками выстраивались вдоль дороги и стояли, пока он не проходил. В пути его все время сопровождали торчащие на юге горы. В тени их заснеженных склонов было холодно, и дующий с них ветер завывал по ночам, как стая волков. Раньше Кроп любил спать, а теперь разлюбил. Он ночевал в канавах, заброшенных хижинах и пересохших колодцах, но нигде не мог согреться и не чувствовал себя защищенным. Злобный голос всегда твердил ему, что он выбрал плохое место и что, как только он закроет глаза, придут работорговцы и закуют его в цепи.

Кроп поежился. Он скучал по руднику. Там его знали, и никто не смотрел на него со злобой и не обзывал нехорошими словами. Когда надо было пробить особенно неподатливую стену, всегда звали Кропа, потому что он большой. Здесь ломать было нечего, и Кроп, отмахав киркой семнадцать лет, сперва в оловянных копях, потом в алмазных, не знал больше, на что он нужен.

Он счистил снег с выветренного, похожего на палец дорожного камня. Слова на нем он прочесть не мог, но стрелки и другие знаки разбирал. Одна стрелка указывала прямо на север, и длинная цифра под ней обозначала много-много лиг, а рядом стояла семиконечная звезда. Утренняя Звезда, сообразил Кроп и остался очень доволен. Горький Боб говорил, что до Утренней Звезды две недели, если идти на запад от рудника. Теперь она оказалась на севере — значит, он, Кроп, порядочно прошел. Другая стрелка показывала на юго-запад, и цифра под ней была еще длиннее. Увидев у нее на конце собачью голову, Кроп стал вспоминать. Собака... Собачий Вождь... клан Бладд. Нет, не то. Клановые земли на севере, это всякий знает. Может, не собака, а волк? Волчья река? Нет, она тоже течет на севере, Горький Боб говорил.

У тебя вместо мозгов сало. Ты бы собственное имя не вспомнил, кабы не рифма подходящая: остолоп. Кроп сгорбил плечи. Злобный голос всегда знает, о чем он думает. Кроп от этого чувствовал себя маленьким, но начинал очень стараться. Теперь он тоже нахмурился и стал думать изо всех сил. Собачья Трясина! Вот это что!

Кроп хлопнул по камню рукой и распрямился. Спина болела в тех местах, где ребра с хребтом сходятся. Алмазная спина. У того, кто добывал белые камешки, говорил Горький Боб, кости об этом всю жизнь будут помнить.

Кроп медленно обвел взглядом окрестности. На севере лежали вспаханные поля — скоро, как потеплеет, их засадят луком и репой. Ближе к дороге разгребали мордами снег несколько черных овец. На западе виднелся городок с домами из дерева и нетесаного камня. Крыши большей частью были соломенные, но попадались и грифельные, и дорогие свинцовые. Кроп в свое время много путешествовал вместе с хозяином и знал, что именно под такими крышами можно найти деньги, уют и горячую еду. В животе у него урчало. Последней его пищей были шесть яиц, которые он украл. Кроп раскаивался в своем поступке, хотя владельцу курятника следовало бы обрезать курам сережки и гребешки при такой холодной погоде. Некоторые из них обморозили себе эти мясистые, не защищенные перьями части, и Кроп боялся, как бы они не захворали черной гнилью. Он бы остался и полечил их, да нельзя: хозяин зовет его.

«Приди ко мне», — приказал он — не своим прежним красивым голосом, а хрипло и еле слышно. Хозяин заперт в темном месте, он страдает и ждет, чтобы верный слуга пришел и спас его. Кроп не мог сказать, откуда он это знает. В ту ночь, когда он спал в сухом колодце, ему приснился сон, яркий и страшный, где мухи вылезали наружу из его тела и кандалы натирали запястья. Вместо каменных стенок колодца его окружало железо, а темнота стала такой непроглядной, что холодила его, как вода. Кроп проснулся, весь дрожа, и его бешено бьющееся сердце не успело еще успокоиться, как голос хозяина пропел от его ушей к горлу. «Приди ко мне», — сказал он, и Кроп понял, что это его долг.

Восемнадцать лет прошло с того дня в горах, когда люди с красными клинками отняли у Кропа обожженного, чуть живого хозяина. «Отдай его нам, — приказал холодный голос. — Если будешь сопротивляться, тебе конец». Кропу запомнились бледные глаза и безволосое лицо того человека. Баралис, которого Кроп вез привязанным к мулу, был весь в мокрых, зловонных бинтах. Горячка сжигала его, и за три дня он не сказал ни слова. Левую сторону его лица покрывал ожог, брови и волосы сгорели. Кроп боялся за жизнь хозяина и не надеялся, что сумеет спасти его. Животных лечить — одно дело, а человека — совсем другое. Красные клинки окружили мула, а бледноглазый всадник сказал Кропу: «От твоего хозяина уже пахнет смертью. Малейшее сотрясение убьет его. Подумай, стоит ли тебе драться и жертвовать своей жизнью ради мертвеца».

Кроп все равно стал драться — не мог же он отдать хозяина просто так. Он помнил боль от мечей, смех красных клинков и вкус крови во рту. Но он дрался долго и ранил многих — он бил их о скалы и выворачивал им руки из плеч. Они начинали бояться его, он это видел. Они думали, что он простофиля, но не знали, что простой человек с одной мыслью в голове и одной любовью в сердце может обернуться чем-то вроде стихийного бедствия. Сила полыхала в Кропе, как белый огонь, и когда конный красный клинок наскочил на него, он остался на месте, пока дыхание коня не ударило ему в лицо, ухватил жеребца за шею и повалил наземь.

Красные клинки после этого притихли и отошли назад. Бледноглазый, сидя в седле, задумчиво взялся рукой в перчатке за подбородок.

Кроп упал на колени рядом с поваленным конем. У зажатого внизу всадника лопнула кожа на черепе и виднелась кость. Он задыхался, и изо рта у него шла пена, смешанная с желчью и кровью, но Кроп смотрел только на коня. Тот ужасно дергался, бил копытами, и глаза у него закатывались. Кропу стало стыдно, очень стыдно. Дурак! Посмотри-ка, что ты наделал! Тебе смотреть было велено, а не трогать! Ярость покинула Кропа, и он, опустив плечи, потянулся к красному мечу, выпавшему из руки всадника. Он не любил мечей и никогда ими не пользовался, но знал, что лошадь без оружия не убьешь. Он успокоил коня тихими словами, которые только животные понимают, а потом перерезал ему горло, шепча: «Прости, прости».

Первая стрела попала ему в руку у плеча, и он, одурев от боли и неожиданности, рухнул прямо в лошадиную кровь. Вторая стрела вонзилась рядом с первой, третья оцарапала шею, еще одна вошла под ребра и задела почку. В Кропа стреляли сзади по приказу бледноглазого.

Сутки спустя Кроп очнулся в выемке на середине горного склона. Красные клинки давно уехали и увезли с собой хозяина. Кроп догадался, что спасла его кровь жеребца. Он вымазался в ней с головы до ног, и красные клинки, конечно, подумали, что это его кровь, — чтобы сообразить это, особого ума не требовалось. Они решили, что он ранен смертельно, и попросту спихнули его тело с горы. Они не знали, что в Кропе течет древняя кровь великанов и какими-то четырьмя стрелами его убить нельзя.

...Кроп, решившись, зашагал по дороге к городу. Он не хотел думать о том, что случилось после, — только не здесь, не так близко от тех самых гор. Теперь главное — идти вдоль них на запад, до того места, где забрали хозяина и где живут эти красные клинки.

Плотно утоптанный снег на дороге был обильно унавожен и полит дегтем. Пасущиеся поблизости овцы разбегались, завидев Кропа, и он заметил, что многие из них суягные. От этой приметы скорой весны ему стало теплее, и он, прибавив шагу, запел старую рудничную песню:

Джон-рудокоп был рожден во грехе
И таскался по свету с киркой,
Джон-рудокоп был рожден во грехе
И таскал все добро с собой.
Однажды он на жилу набрел
И враз рубанул по ней...
И враз рубанул по ней.

К третьему куплету, из которого Кроп помнил только, что Джон отрубил себе палец на ноге, он дошел до городской стены. Многие городки и села, мимо которых он проходил, имели такие же ограждения. Эта стена была, собственно, земляным валом, и ее опоясывал ров, затянутый бурым льдом. Кроп с облегчением отметил, что ворот в ней нет — он боялся подозрительных стражников и непонятных слов, которые они говорили. Пока он стоял, разглядывая стену, мимо прошел старик с тачкой. Кроп сразу отвернулся: он знал, что одинокие прохожие боятся его, и не хотел, чтобы поднялся шум. Старик был одет пестро, как все коробейники: шерстяной камзол красный и весь в шнурках, одна штанина желтая, другая зеленая. Кроп удивился, что он не свернул в сторону, и еще больше удивился, когда старик заговорил с ним.

— Эй ты. Да-да, ты — не притворяйся, будто не видишь меня! — Коробейник показал на город рукой, в перчатке, сшитой из воробьиной кожи прямо с перьями. — Я бы на твоем месте туда не совался, клянусь Пречистой Матерью! Эти козопасы все злющие и чужих не любят. А ведь казалось бы, они должны интересоваться привозным товаром, сидя в своей дыре с одними козами да курами! Женщины у них до сих пор ходят в жестких корсетах, ей-богу! А на мои кружевные воротнички, по которым весь Транс-Вор с ума сходит, даже и глядеть не хотят. Боятся, что их за шлюх примут, вот оно как. За шлюх, с таким-то узором! — Вытащив из-под холстины на тачке что-то белое и воздушное, он сунул это Кропу под самый нос. — Ты погляди, какая работа — на всем Севере лучше не найти.

Кроп вежливо обозрел кружевную вещицу. Она показалась ему легкомысленной, но он промолчал, потому что не совсем понимал, для чего она нужна.

Старик расценил его молчание как одобрение.

— Ты, я вижу, человек со вкусом. Не хочешь ли взять парочку? Матушке подаришь... или зазнобе своей.

Кроп потряс головой.

— Свой брат торгаш, не иначе. А пару по цене одного возьмешь?

Кроп, немного замороченный, опять потряс головой.

— Отродясь не встречал такого несговорчивого. Ладно, раз уж ты такой знаток, даю тебе три — всего-то за пять сребреников. — И старичок протянул Кропу раскрытую ладонь.

Кроп запаниковал. Похоже, он умудрился заключить сделку, не сказав ни единого слова. Кропа бросило в жар, и он завертел головой, ища путь к отступлению.

— Даже и не думай, — прищурился старик. — Ты мне должен пять монет — плати сейчас, не то к магистрату тебя сведу.

Слово «магистрат» напугало Кропа сильнее, чем десяток обнаженных клинков. Магистрат — это цепи, тюрьма и железные двери. Запрут тебя там и больше уж не выпустят. В полной панике Кроп схватился за тачку коробейника и перевернул ее. Ленты, кружева и прочие товары посыпались на снег, колесо соскочило и покатилось в ров, а душа Кропа ушла в пятки. Погляди, что ты натворил! Говорили тебе, не трогай. Старик вопил и прыгал вокруг своей тачки. Кроп дико озирался, не зная, что страшнее: дорога, где его быстро догонят и побьют, или город, где его, чего доброго, посадят в тюрьму.

Все решилось, когда на дороге показался крестьянин со своим сынишкой, гнавший перед собой шесть по-зимнему тощих свиней. Путь назад был отрезан. Сейчас коробейник кликнет свинаря на помощь, поднимется крик, прибегут еще люди и начнут бить Кропа палками. Кроп хорошо знал, как это бывает. Такое даже за семнадцать лет в рудниках не очень-то забудешь.

Кроп, давя ногами стеклянные бусы, припустил к городу.

— Стой, вернись! — орал ему вслед коробейник, но Кроп мчался, сгорбив плечи и нагнув голову, точно дверь собирался вышибить.

Люди на улицах глядели на него во все глаза. Женщина с двумя детьми шарахнулась в сторону, красивый парень в остроконечной шапке крикнул: «Да чтоб меня! Это человек или медведь? Может, помесь?» Белая собачонка с черным пятном на глазу спрыгнула с мусорной кучи и понеслась за Кропом, тявкая как угорелая. Кроп покраснел, как свекла, от стыда и от бега. Выставил-таки себя на посмешище! Надо скорее свернуть с улицы в какой-нибудь укромный закуток, чтобы отдышаться и подумать.

Сворачивая наугад, за углы, раскидывая грязный снег и скользя по льду, Кроп добрался до самой старой части города. Здесь домишки стояли ветхие, со сгнившими балками и потеками ржавчины на стенах. Старуха на углу варила в котле лошадиные копыта. Кроп так проголодался, что от их клейкого запаха его замутило.

Отдуваясь, он замедлил шаг и сплюнул на мостовую черный сгусток. Горький Боб говорил, что так рудник мстит человеку: ты проникаешь в него, а он проникает в тебя. Собачонка так и не отвязалась. Кроп шуганул ее, но она взяла и уселась, стуча хвостом по булыжнику и поставив торчком острые уши.

— Пошла вон, говорю! — Кроп замахал на нее руками и затопал ногами. Она отскочила, тявкнула и тут же атаковала его рудничные сапоги. Он отпихнул ее ногой, но она мигом вернулась обратно, в восторге от этой новой игры. У Кропа вся спина стала липкой от пота. Хорошо бы сейчас помыться горячей водой. На нижнем ярусе оловянного рудника, который рудокопы прозвали Чертовой Глоткой, были пещеры с горячими источниками. Когда привыкнешь к запаху тухлых яиц, можно сидеть в таком пруду, пока пальцы у тебя не сморщатся и спина не размягчится, как студень. Кроп, конечно, не хотел бы снова там оказаться — олово добывать очень тяжело, а жизнь рудокопа стоит дешевле кирки, — но кроме плохого там было и хорошее.. Еда, песни и дружба. Теперь ничего этого нет, и ему снова приходится бегать и прятаться.

Увидев просмоленную дверь с вывеской в виде петуха, Кроп повернулся к собаке спиной и перешел через улицу. Видно было, что дом с петушиной вывеской недавно горел. Кладка почернела от сажи и сильно потрескалась на стыках, дверной косяк покоробился, и его подперли свежесрубленным колом. В Кропе зашевелились старые опасения. Петух — это пивная, где занимаются также куплей-продажей. Кропу настоятельно требовалось кое-что обменять. Ни еды, ни денег у него не было, а вместо плаща он приспособил холстину, взятую из курятника. Но при обмене приходится иметь дело с людьми, а Кроп не помнил, чтобы люди когда-нибудь относились к нему по-хорошему. Его либо боялись, либо глумились над ним, и часто одно не мешало другому.

Тяжело вздохнув, Кроп сгорбился и согнул ноги в коленях. Это уменьшило его всего на каких-нибудь полфута, но все-таки придало смелости, и он отважился войти.

Единственная комната таверны насквозь пропахла козлиным жиром. Сальные светильники шипели и плевались, испуская зеленый дым. Столы и табуретки из неструганого дерева теснились вокруг медной кухонной плиты. Старик в козьем кожухе оглянулся на Кропа, а здоровенный мужчина в кожаном фартуке крикнул: «С собаками нельзя!» Кроп только теперь заметил, что белая собачонка и сюда за ним притащилась. Не посмев объяснить, что это не его собака, он просто взял ее и вынес наружу. Когда он затворил дверь, все уже уставились на него, и Кроп призвал на помощь всю свою волю, чтобы не удрать. Один из козопасов сделал охраняющий знак, когда он прошел мимо, а человек в фартуке сложил мускулистые ручищи на груди и пошире расставил ноги. Стоящий у прилавка молодой парень бандитского вида переглянулся с ним.

— Чего тебе, незнакомец? — Человек в фартуке, хозяин таверны, оглядел Кропа с ног до головы, отметив кляксы птичьего помета на его плаще и белые бугристые рубцы на шее. — Если у тебя что дурное на уме, то лучше и не пытайся, а если зашел погреться и выпить, то покажи сперва свои денежки.

Кроп густо покраснел. Он не любил быть предметом столь пристального внимания, а говорить он боялся, чтобы не нажить еще больше хлопот. Обдумывая, как ему быть, он заметил, что парень у стойки потихоньку тянется к ножу.

— Я поменяться хочу, — тихо промолвил Кроп.

Трактирщик и парень с ножом опять переглянулись, и хозяин сказал:

— Ладно, показывай, что у тебя там.

Кроп был рад отойти от пастухов и от печки. Он вспотел и согнул колени еще сильнее, чтобы не стукнуться о низкий потолок. Парень стал чересчур близко к нему, и Кроп отодвинулся, но трактирщик тут же подступил к нему с другой стороны.

— Давай, покажи свой товар.

Кроп нащупал товар, зашитый в полу камзола. От запахов мяса и подливки на плите у него текли слюнки, и он несколько раз сглатывал. Парень заметил и это, и взгляд Кропа, прикованный к черному котлу.

— Мне сдается, он голоден, Шем. Мне сдается, он хочет поменять что-то на миску жаркого и краюху хлеба.

— Не получит он моей стряпни, покуда я его вещь не увижу, — решительно ответствовал Шем.

Парень принялся чистить ногти кончиком своего красивого ножа. Он и одет был красиво, в тонкое сукно и замшу.

— Ну, не знаю, Шем. Я бы ему дал поесть. Сделки лучше заключать на сытый желудок.

Они поглядели друг на друга, и Шем, уступив, двинулся к котлу. Кроп следил за ним, а парень за Кропом.

— Издалека путь держишь, наверно?

Кроп потряс головой. Он понимал, что этому человеку ничего о себе рассказывать не надо.

— Тебе, похоже, кнута довелось отведать, — сочувственно заметил парень и спрятал нож. — Но такого, как ты, этим, поди, не проймешь. Мне сдается, ты способен за себя постоять.

Кропу, к его облегчению, отвечать не пришлось, потому что трактирщик вернулся с миской. Мясо, щедро сдобренное кровью и салом, пахло козлом. Оба, и Шем и другой, не сводили с Кропа глаз, пока он орудовал ложкой. Жаркое кончилось чересчур скоро, и голод Кропа стал еще сильнее прежнего. Его взгляд снова устремился к котлу, и парень с понимающей улыбкой сказал:

— Ну вот, мы накормили тебя, поступили с тобой по-хорошему. Думаю, Шем с удовольствием принесет тебе еще, когда дело будет сделано. Так ведь, Шем?

Трактирщик смерил Кропа неодобрительным взглядом.

— Если оно будет стоить того.

Выходило, что Кроп теперь у них в долгу, да и голод его донимал. Делать, похоже, было нечего — придется показать, что у него есть для обмена. Кроп разодрал шов и зажал свое сокровище в кулаке, а Шем с парнем даже вперед подались от нетерпения. Кроп знал, что кулак у него здоровенный, прямо как голова у зубра, и потому поторопился его разжать.

Алмаз, впитав в себя весь свет, сколько его было в таверне, вспыхнул голубым звездным огнем. Кожаный фартук Шема затрещал на бурно вздохнувшей груди. Парень замер, и блеск камня отразился в его глазах.

Алмаз Хадды, вынутый у нее изо рта, когда жизнь и тепло покинули ее тело. Величиной с детский ноготок, ограненный и прозрачный, как вода; достойная награда для женщины, нашедшей самый большой алмаз, который когда-либо добывали к западу от Купели. Кроп не хотел его брать, но Хадда, лежа в грязи у рудника, вцепилась в его штанину. «Возьми мой камень, великан, — едва дыша, проговорила она. — Если ты не возьмешь, заберут они. Не хочу, чтобы какой-нибудь бычехвост разворотил мне челюсть».

Кроп ничего не хотел брать от Хадды. Это она привела тьму в рудник своей песней, и на всем, что ей принадлежало, должно было лежать проклятие.

Старуха конвульсивно сжимала и разжимала руки, борясь со смертью. «Возьми. Ты заслужил. Ты вынес меня наверх».

Тогда Кроп поддел камень тупым концом кирки и вытащил из зуба. Бычехвосты к тому времени спустили собак, и Кроп слышал, как они заливаются. Камень он для верности сунул за щеку и побежал к лесу. Последнее, что он слышал до того, как нырнул в его чащу, была воркотня своры, терзающей добычу.

Теперь камень мерцал у него на ладони, и двое мужчин застыли над ним, как зачарованные. Кропу вдруг захотелось снова зажать его в кулаке и удрать, но Шем протянул руку и взял у него камень.

— Откуда нам знать, настоящий он или нет? — Трактирщик стиснул алмаз двумя пальцами, будто раздавить хотел. — Может, это горный хрусталь или стекло.

Кроп яростно замотал головой. Нечего говорить, будто его камень не настоящий. Он восемь лет добывал алмазы и умеет отличать их от стекляшек. Он набрал воздуху, чтобы возразить трактирщику, но парень положил руку ему на плечо и предложил:

— А ты на зуб попробуй, Шем. Коли зуб сломается, то он настоящий.

Трактирщик поглядел на него с подозрением и уже поднес было камень ко рту, но раздумал. Он отдал его парню и сказал:

— Раз ты у нас такой знаток, Кеннер, попробуй-ка сам.

— Я, знаешь ли, не дурак, — парень отстранил руку с алмазом, — и могу отличить поддельное от подлинного. Положи-ка лучше камешек да принеси нам с приятелем выпить.

Шем побагровел от возмущения, но Кеннер, не глядя на него, стал разговаривать с Кропом. Трактирщик грохнул камнем о стойку и отошел, бормоча проклятия. Вскоре усталая прислужница, в мужском камзоле, подпоясанном веревкой, принесла кувшин с пивом и две деревянные чашки.

— Шем сказал, это будет за твой счет, — сказала она Кеннеру.

Кеннер кивнул и разлил пиво по чашкам.

— Я слыхал, что в этом году снега у Купели выпало мало. Слишком холодно было для снега. Говорят, на льду костры жгли, чтобы озеро не замерзло наглухо.

Кроп кивал. Оставшись вдвоем с Кеннером, он немного успокоился и не удивлялся, что парень знает, откуда он пришел. Пиво, теплое и густое, с яичным желтком, развязало Кропу язык.

— Да, воду качать трудно было из-за мороза. Меня даже наверх подняли и поставили у насоса. — Уши у Кропа порозовели от гордости. — Сказали, что только я один могу с ним управиться.

Кеннер подлил ему пива.

— Еще бы, такой силач. Ты старатель, так ведь?

— Не-ет, — опрометчиво ответил Кроп. — Старатели воду не качают. Только рудокопы. — Не успев еще договорить, он понял, что брякнул лишнее. Горький Боб предупреждал, чтобы Кроп никому не говорил, кем он был и чем занимался. «Работорговцы мигом тебя сцапают, верзила, закуют в цепи и отправят назад. А хозяин рудника так тебе обрадуется, что вырвет себе на память твой язык и приласкает тебя каленым железом. Киркой-то после этого ты махать сможешь, не сомневайся, но днем тебя будет мучить боль, а ночью кошмары».

Кроп бросил быстрый взгляд на Кеннера, но тот сдувал пену с пива, и лицо у него было доброе — совсем не такое, как у человека, связанного с работорговцами. И все-таки Кроггу сделалось страшно. Дурак, обругал его злобный голос. Сказано тебе было, не мели языком. Кроп покосился на дверь — проверить, не загораживает ли ее кто-нибудь. Работорговцы и охотники за рабами рыщут повсюду со своими кнутами и туго набитыми кошельками. Они могут схватить человека даже в людном городе — окружат и начнут хлестать, а потом прикуют к повозке и поведут.

— Сиди, большой. — Голос парня донесся как будто издали, и только когда он тронул Кропа за руку, Кроп осознал, что сделал шаг в сторону двери. — Куда тебе торопиться? Мы еще не закончили свое дельце. — Голос Кеннера стал резким. — И не забудь, что ты задолжал этой таверне за еду и пиво.

Кроп позволил вернуть себя к стойке. Сердце у него сильно стучало, и думать стало трудно. Кеннер сказал, что он задолжал, а долги — это магистрат и тюрьма. Запрут и больше уже не выпустят. Ему захотелось убежать поскорее, но все в таверне смотрели на него. Какие злые глаза у этих пастухов, и кнуты у них ременные. Попался, дурак, дубина безмозглая. Кроп так шумно дышал, что почти не слышал Кеннера.

— Я понимаю, в чем дело, большой. Камешек у тебя ворованный, а от ворованного надо поскорее избавиться, иначе хлопот не оберешься.

Кроп расслышал как следует только последние слова — что от камня надо избавиться поскорее — и усердно закивал.

Мимолетное удовлетворение в серых глазах Кеннера тут же сменилось глубоким раздумьем. Подавшись поближе, он шепотом произнес:

— Этот камень — одна морока. И для тебя, и для меня. Вот, скажем, возьму я его у тебя, и те же самые люди, которые тебя ищут, примутся искать меня. Нет-нет. Не будем говорить, кто они такие. Лучше всего нам провернуть это дело поскорее, да и пойти каждому своей дорогой. Я никому про тебя не скажу, но такое молчание стоит дорого, и при сделке это надо будет учесть.

Кроп изо всех сил старался понять, что говорит Кеннер, но тот употреблял много хитрых слов, и Кроп сосредоточился на самых простых и понятных, как морока или молчание. Алмаз Хадды, сверкая на стойке, привлек одинокую мошку, принявшую его за свечу. Кропу вдруг очень захотелось избавиться от него, и он подтолкнул камень к Кеннеру. Кеннер посмотрел ему в глаза и вопросительно поднял брови: ты, мол, уверен? Не успел Кроп кивнуть, алмаз исчез в одном из кармашков у парня на поясе. У Кропа гора с плеч свалилась. Он забыл даже, что надо пригибаться, и стукнулся головой о стропила. Он ухмыльнулся собственной неловкости, Кеннер ухмыльнулся в ответ, и говорить вдруг стало легко.

— А мне что дашь? — Кроп показал на пояс Кеннера и, видя его недоумение, добавил: — За камень. Ты сам сказал.

Кеннер сделал какой-то знак трактирщику, который наблюдал за ними, стоя у плиты. Пастухи зашевелились, и кто-то опустил кнут на пол. Парень отодвинулся от стойки.

— Слушай, незнакомец, нам тут неприятности не нужны. Ступай-ка отсюда подобру-поздорову. Дверь вон там.

Кроп растерялся. Голос у Кеннера изменился, и он вел себя так, как будто они больше не друзья.

— Дай мне что-нибудь, — неуверенно повторил он. — За камень.

— А ну убирайся! — крикнул Шем, схватив кочергу. — Мне тут уродов не надо!

Кроп взглянул на Кеннера, но тот уже отошел. Трактирщик, воспользовавшись замешательством гиганта, ринулся вперед и ткнул Кропа в плечо горячей кочергой. Кроп взвыл, обернулся и ухватился за оружие Шема. От его рывка, даже не очень сильного, кочерга вылетела из руки трактирщика и попала в пастухов, сидящих около печки. Шем, в свою очередь, завопил, потирая вывихнутое запястье. Один пастух, тощий, в козьей шапке, вскочил с места, зажав в кулаке кнут. Другие последовали его примеру, стараясь не попасть Кропу под руку, размах которой достигал добрых семи футов. Кеннер наблюдал за событиями из безопасного укрытия за стойкой, не вынимая ножа. Кроп смотрел на него, но Кеннер на Кропа смотреть не хотел.

Кнут щелкнул по полу у самых ног Кропа. Он снова был в руднике, и бычехвосты его окружали. Страх овладел им мгновенно, наполнив рот вкусом соленой кожи. Перед ним, как в тумане, замаячила дверь. Светлые щели вокруг ее косяка напоминали небо над рудником и обещали спасение. Еще один кнут хлестнул по полу, а третий задел ногу Кропа. Прикрывая руками лицо, Кроп кинулся к двери. Будь у пастухов кнуты подлиннее, они бы остановили его. У стражников кнуты двенадцатифутовые, жесткие, как сталь. Такой, обвившись вокруг ноги, сразу валит человека наземь. Пастушьи кнуты, хоть и хватали Кропа за лодыжки, удержать его не смогли.

Глядя только на дверь, Кроп врезался в одного из пастухов, не успевшего отскочить, и сбил его с ног. Ребра упавшего хрустнули с противным мокрым звуком, когда Кроп, рвущийся к свету, наступил ему на грудь. Не справившись трясущимися руками с механизмом щеколды, Кроп выломал ее напрочь.

Дверь наконец распахнулась, и холодный горный воздух освежил Кропу лицо. Солнце ослепило его ослабевшие в руднике глаза, и он заморгал. После всего, что произошло в таверне, ему не верилось, что на улице еще светлым-светло. Дыхание причиняло ему боль, и Кроп прижал к груди руку. Ему хотелось сесть прямо тут, на крыльце таверны, отдышаться и прийти в себя, но пастухи в кожухах и козьих шкурах уже щелкали кнутами у него за спиной.

— Пошел вон, чудище немытое!

— Убирайся в берлогу, из которой вылез!

Кроп зажал уши, чтобы не слышать их. Все, пропал алмаз Хадды. Дурак, бубнил злобный голос. Сало в башке вместо мозгов. Когда-нибудь тебе велят прыгнуть с утеса, и ты прыгнешь. Кроп, злясь на себя самого, замолотил руками по воздуху. Пастухи следили за ним изнутри. Их оскаленные в ухмылках лица и пальцы, поглаживающие кнуты, обратили гнев Кропа в другое русло. Эти люди не работорговцы и не бычехвосты. Они коз пасут.

Белая ярость понемногу разгоралась в нем. Кожа на спине натянулась, глаза налились кровью. Кроп знал, что это плохо, но не помнил почему: белая ярость вытесняла все мысли из его головы, побуждая к действиям. Они украли у него Хаддин алмаз. Злые, дурные люди, насмешники.

Он повернулся к двери, и ухмылки на лицах пастухов сразу угасли. Человек в козьей шапке попятился. Кроп понял, что тот испугался, но удовольствия не испытал. Люди его всю жизнь боялись.

Ему хотелось загнать пастухов обратно и оторвать им руки вместе с кнутами, но сквозь дымку, застлавшую его разум, пробилось давнишнее предостережение: «Управляй своей яростью и не позволяй ей управлять тобой». Это был голос его хозяина, звучный и красивый, успокаивающий, как журчание воды, падающей в глубокий пруд. Хозяин Кропа — самый мудрый человек на всем свете. Он тоже, бывало, гневался, но редко позволял гневу взять над собой верх. Он не стал бы брать приступом таверну, где засело столько народу. Нет. Хозяин выждал бы время и нанес свой удар, когда враги ожидали бы этого меньше всего.

При мыслях о хозяине в голове у Кропа прояснилось. Белая ярость продолжала пылать в нем, обдавая его жаром и делая мускулы твердыми, но оставляла место для рассуждений. Взгляд Кропа упал на зеленый кол, подпирающий обгоревшую деревянную перемычку над дверью. Глядя на этот еловый смолистый кол футов трех толщиной, Кроп понял, что надо делать. Обхватив столб руками, он дернул его на себя. Люди в таверне, сообразив, что он задумал, орали и щелкали кнутами. Ремень лизнул его кожу, но Кроп почти не почувствовал этого. Все как в тот день, когда он повалил коня: если уж белая ярость накатит, его ничем не остановишь.

Кроп уходил все глубже, в недра своего пятикамерного сердца, в кровь, красную, как у всякого человека, но горящую, как нефть, если ее зажечь; в мускульную ткань, где таилась память о его предках-великанах. Мышцы на его плечах и пояснице налились мощью, легкие качали воздух, которого хватило бы на шесть человек, сухожилия побелели от напряжения, маленькие сосудики в глазах вспыхивали, как молнии. Он тянул кол на себя, и полтонны дерева повиновались ему, как хорошо смазанный рычаг. Пастухи отступали в дымную глубину таверны, опустив свои кнуты. Еще немного, и Кроп, весь осыпанный чешуйками сгоревшего дерева, выдернул кол из дверной рамы.

Кол с грохотом рухнул, и все здание зашаталось. Дверной косяк, пострадавший от огня и воды, трещал под напором каменной кладки. Стал нарастать звук, напоминающий свист летящей стрелы, потом в камне что-то треснуло, и передняя стена дома обвалилась.

Кроп не стал на это смотреть. Он повернулся и пошел прочь из города. Собачонка с черным пятном на глазу трусила за ним. Так и не сумев ее прогнать, Кроп сдался, назвал ее Горожанкой, и они вместе пошли на восток, где горы и лес сулили им убежище.

13 ДХУНСКОЕ ОЗЕРО

Голубое Дхунское озеро лежало в четверти лиги от дома Дхуна. На него открывался вид из покоев вождя и двух надвратных башен, называемых Рогами. Одни говорили, что этот большой водоем вырыт и наполнен искусственно по приказу первого дхунского короля, другие — что с Медных холмов доставили волоком большие глыбы медного колчедана и бросили в озеро, отчего оно и приобрело свой ненатурально яркий голубой цвет. Собачий Вождь не знал, где тут правда, а где выдумка, но вода в Дхунском озере и верно странная. Она никогда не замерзает, принимает необычайный молочный оттенок, когда луна стоит прямо над озером, а живут в ней только белые угри да разная мелочь, которой они кормятся.

Мерзкие создания эти угри. Скуннер Бон выловил одного неводом в прошлом месяце, еще до морозов, бледного как воск и пяти футов длиной. Голову старый Скуннер поднес вождю, полагая, что оказывает ему этим уважение. Вайло до сих пор вспоминал это жуткое зрелище: розовый глаз, здоровенные зубищи и кольцо волчьих мускулов вокруг жабр. А уж ребятишки-то как дивились — умора, да и только. «Ты ведь не будешь это есть, дедушка?» — осведомился внук. «Конечно, будет, дурачок, — со всей важностью восьмилетнего человека, говорящего с четырехлетним, возразила внучка. — Это еда дхунских королей. Если короли это ели, то и дедушке сгодится».

И Вайло, чтобы не посрамить ее гордой уверенности, съел голову вместе с зубами.

Они и теперь сидят в нем, эти зубы, тридцать дней спустя — въелись в кишки, что твои пиявки. С этим ощущением Вайло объезжал озеро на закате, и полуволк бежал за ним по пятам.

Солнце, красное и раздутое, колебалось в каком-то далеком пыльном облаке. Окиш Бык говаривал, что такой закат предвещает скорые перемены. Глядя, как оно закатывается за вересковые склоны и чертополоховые поляны Дхуна, Вайло придержал коня. Станет ли когда-нибудь этот край его домом? Уступит ли недолговечное торжество завоевателя чему-то более прочному?

От глубокого вздоха Собачьего Вождя в воздухе образовалось облачко белого пара. Он не любил эту землю с ее возделанными полями, огороженными пастбищами и заботливо выкорчеванным кустарником. Вчера он побывал на покатых равнинах к северу от Быстрой. Там, где раньше росли вековые дубы, каштаны и вязы, остались только пни — дерево пошло то ли на дрова, то ли на укрепления. Эта картина, напоминающая кладбище, породила в Вайло тоску по Бладду. Ни одни леса в клановых землях не сравнятся с бладдийскими. Можно неделю ехать на юг или на север, а им все не будет конца. И чего там только нет: рыси, белые волки, лесовики, давно позабытые своими кланами, богатые рыбой пруды. Там в древесных стволах до сих пор дрожат сулльские стрелы, растут пятнистые грибы, громадные, как боевые молоты, и такие же смертельные, стоят увитые плющом руины, а в темных пещерах гнездятся летучие мыши, безглазые сверчки и привидения. Бладд — пограничный клан, он соприкасается с землей суллов. Это опасно, спору нет, но опасности сопутствует чудо. Всякий, кто оказывается в лесах Восточного Бладда, поневоле испытывает трепет. Вряд ли ему, Вайло, доведется испытать такое же чувство в Дхуне, где даже репейники насажены человеком.

В досаде на себя самого Вайло закинул свои седые косы за спину и ударил каблуками коня. Слишком много он думает — так и размякнуть недолго. Он завладел Дхуном, и этого довольно. Детские мечты о древних лесах и таинственных полянах неприличны человеку, живущему на свете шестой десяток лет.

Повернув коня к дому, он увидел, что навстречу ему едет Клафф Сухая Корка на своем большом вороном жеребце. Лица Сухого на таком расстоянии он не видел, но дурное предчувствие тем не менее кольнуло его. Клафф в отличие от семи родных сыновей Вайло не стал бы разыскивать вождя ради пустой болтовни или собственной выгоды.

Вайло подозвал к себе собаку и отъехал подальше от топкого озерного берега.

— Чего ты, Сухой? — окликнул он голосом, осипшим от холода и долгого молчания.

Клафф, заняв дом Ганмиддиша всего с двумя сотнями воинов, начал вплетать в свои длинные, до пояса, волосы опаловые кольца. Мелочь, казалось бы, один из бесчисленных маленьких ритуалов, которыми воины отмечают свой успех, но незамеченной эта мелочь не прошла. В круглом доме поговаривали, что он наконец-то проявил свою истинную натуру и что невинные на первый взгляд колечки выдают его гордыню и честолюбие. Вайло в это, само собой, не верил. Но сейчас, видя в черных, развеваемых ветром косах Сухого кусочки опала, похожие на лунные блики, он подумал, что в этих разговорах, пожалуй, есть какая-то доля правда. Не насчет гордыни и честолюбия — Вайло знал, что Клафф предан ему не на жизнь, а на смерть, — а насчет истинной натуры. Луна и ночное небо. Клафф, сам того, возможно, не сознавая, присвоил себе цвета суллов.

— Вести из дома Бладда. — Клафф осадил жеребца, и оба коня остановились голова к голове, дыша паром. — Кварро прислал к нам Касса Маддана. Две недели назад на круглый дом напали дхуниты. Они подожгли священную рощу и убили двадцать человек. Напали ночью, без предупреждения, и сразу же ушли. Кварро снарядил погоню, но поднялся туман, и им удалось скрыться.

— Каменные Боги. — Вайло потрогал кожаный кошель с порошком священного камня. В этой роще лежали кости его отца, заключенные в свинцовую скорлупу, которой, как расплавленным воском, залили еще теплое тело. Так встречают своих богов все вожди Бладда. Когда-нибудь его, Вайло, тоже зальют горячим металлом и положат остывать в сырой чернозем. — Кого не стало?

Клафф перечислил погибших. Среди них были старики, давно вышедшие из воинских лет, и одиннадцатилетний мальчик.

Собачий Вождь спешился — он не мог выслушивать такие новости, оставаясь в седле.

— А из них хоть кто-нибудь убит?

Клафф тоже слез с коня.

— Двух подбили в священной роще. Кварро насадил их на пики.

Что ж, правильно. Кварро — его старший сын, самый свирепый боец из семерых; после смерти Вайло он станет самым достойным претендентом на место вождя. Вайло поставил его командовать домом Бладда в свое отсутствие, и Кварро, без сомнения, понравилось играть в вождя за те семь месяцев, что отец пробыл в Дхуне. До сих пор у него это хорошо получалось. Вайло, глядя на темнеющее стекло озера, полез в кисет за жевательной травой. Клафф, присев на корточки, почесывал шею полуволку.

— Твои сыновья выехали навстречу тебе, — заметил он, и Вайло увидел трех всадников, приближающихся к нему от Рогов.

Второй сын, молотобоец Пенго, сорокопут по амулету, подъехал первым. Он в отличие от Сухого и не подумал спешиться в присутствии пешего вождя — только натянул поводья, заставив коня остановиться. Собачьему Коню, мирно щипавшему репейник, не понравилось столь близкое соседство, и он куснул другого жеребца за шею. Пенго едва совладал с заплясавшим скакуном.

— О боги! Ты последил бы за своим зверем! — крикнул он отцу.

Вайло невозмутимо смотрел на сына. Пенго уже за тридцать, он могуч, лицо у него красное, потому что он пьет много пива, а глаза как у матери. За собой он, как обычно, не следит: косы у него засалены, и к ним прилипли клочки конского волоса. Доспехов он не надел, но его шипастый, налитый свинцом молот висит на цепях за спиной. Отдалившись на безопасное расстояние от коня Вайло, он спросил, мотнув головой в сторону Клаффа:

— Полагаю, что он уже рассказал тебе о новостях из Бладда?

— Кое о чем рассказал. — Вайло сунул в рот кубик черной жвачки. Не любит он своих сыновей — какой же из него отец после этого? Другие мужчины, он знал, смотрят на своих сыновей с гордостью и чувствуют привязанность к ним, а он, Вайло, видит только семерых мужиков, которые всю жизнь тянут из него соки и никак не насытятся. Он подождал, пока не подъехали Гангарик с Траго, и добавил: — Клафф рассказал достаточно, чтобы кровь у меня застыла в жилах. Касс уверен, что напавшие были дхунитами?

Гангарик, третий сын и единственный топорщик из семерых, осадил коня так, что комья грязи полетели из-под копыт.

— Дхуниты, точно. Рожи расписаны, как у дикарей, и сталь голубая.

Пенго, ярясь, махнул кулаком в сторону круглого дома.

— Мы отомстим. Если Скиннер Дхун думает, что...

— Это был не Скиннер, — тихо промолвил Клафф. — Это его племянник, Робби Дхун.

Пенго метнул на него яростный взгляд, озлившись за то, что его прервали. Он посмотрел на своих братьев, призывая их в союзники, но они держали язык за зубами. Клафф держался спокойно, отчего Пенго взбесился еще больше и наконец не выдержал:

— Ступай обратно в круглый дом, бастард. Это дело Бладдов, а не твое.

— Сын, — с обманчивым спокойствием произнес Вайло, — раз уж мы отсылаем в круглый дом всех бастардов, то я, пожалуй, отправлюсь вместе с Сухим, а вы с братьями оставайтесь и подеритесь друг с дружкой.

Пенго побагровел — не от стыда, а от гнева, которому не осмеливался дать волю. Гангарик, строивший из себя Полу-Бладда в память о своем прадеде и носивший ондатровый воротник на манер полубладдийских топорщиков, смотрел на отца с откровенным осуждением. Только у Траго, пятого сына, вылитого Гуллита Бладда, хватило совести устыдиться. Да, Траго, да, твой отец бастард. Кто же ты после этого?

Вайло выплюнул жвачку — вкус подгоревшего сыра стал вдруг противен ему. Обычно он не задерживался мыслью на недостатках своих сыновей — ничего хорошего, кроме сжатия в груди, из этого не выходило, — но сегодня ему трудно было совладать со своими чувствами. Он отвернулся и постарался успокоиться. В круглом доме зажигали факелы, и окна в толстых стенах загорались оранжевым светом. Солнце село, и полная луна взошла над озером, подняв бегущую на запад рябь. Вайло подставил лицо вечернему бризу и через некоторое время спросил:

— Есть еще что-нибудь, что мне следует знать об этом набеге?

Позади заскрипела кожа — это сыновья ерзали в седлах. Клафф подошел к вождю и тихо сказал:

— Они привели ломовых лошадей и снесли голубую хибарку.

Вот оно, значит, как. Вайло зажмурился. Этот набег задумывался не сгоряча. Робби Дхун ехал в Бладд с определенной целью: снести постройку, воздвигнутую из обломков похищенного Дхунского Камня. Не важно, что на самом деле домик сложили из купленной в карьере щебенки и что настоящий Дхунский Камень лежит на дне вот этого самого озера. Об этом никто не знает, кроме полусотни бладдийцев, укравших его, — и половины из них уже и в живых-то нет. Все это не важно, а важно то, что Робби Дан Дхун потешил дхунскую гордость. У него пока недостает людей для настоящих боевых действий, но скоро все переменится. Когда все услышат о подвиге Робби, почва под Скиннером заколеблется. Мало кто из кланников устоит перед человеком, способным на столь отчаянную доблесть. Кому, как не Вайло, знать — он потому-то и украл у дхунитов их проклятый камень. Кланники любят тех, у кого крепкие зубы. У Робби Дхуна они в полном порядке, а у Скиннера нет.

Все так, как говорил Ангус Лок. Золотой мальчик прочит себя в короли. Ангус предупреждал насчет Робби Дхуна, а Вайло его не послушал. Вождь вдруг ощутил сильное чувство собственности к той самой земле, о которой только что думал с такой нелюбовью. Пусть он не любит Дхун — обратно он его не отдаст. Он Собачий Вождь, и если уж он во что-то вцепился, то уже не выпустит. Сперва придется его убить.

Повернувшись лицом к сыновьям, он сказал:

— Нельзя, чтобы нас снова застали врасплох.

Гангарик кивнул большой, наполовину обритой головой.

Настоящий топорщик, сильный и уверенный, в тяжелом багровом плаще, и кожаная перевязь на груди туго натянута под тяжестью топора. Траго, названный в честь прадеда, но наименее волевой из троих, выразил полную готовность вслед за Гангариком. Пенго, глядя Вайло прямо в глаза, поглаживал рукой без перчатки лошадиную гриву.

— Мы ждем твоих приказаний, отец.

Вайло, оставив без внимания его надменный тон, стал так, чтобы Клафф Сухая Корка тоже вошел в круг.

— Надо усилить бдительность. Дхун, вдохновленный успехом у дома Бладда, захочет большего. Скоро они нанесут новый удар. Робби не терпится создать себе имя и переманить к себе дядиных людей.

— Я бы скорее сказал, что ему нужен дом Бладда, — вставил Пенго. — Мы захватили его родовое гнездо, а он рвется захватить наше.

Вайло нетерпеливо мотнул головой.

— Робби вовсе не собирался брать дом Бладда. У него слишком мало людей для такого дела. Священную рощу он, конечно, подпалил с удовольствием, но целью его набега был скорее Дхун, нежели Бладд. Эта вылазка — послание дхунским воинам в Гнаше. «Бросайте Скиннера и переходите ко мне. Он стар и действует по-стариковски, и зубы у него не те, чтобы отвоевать Дхун».

Пенго скривился, отчего белый шрам на щеке, заработанный им при падении в одну из ловушек дома Визи, стал особенно заметен.

— Если ты с такой легкостью разгадываешь мысли дхунитов, почему ты не усилил оборону нашего круглого дома?

Полуволк, расслышав в голосе Пенго вызов своему хозяину, тихо зарычал из сухих камышей, Вайло же усмотрел в чертах сына нечто знакомое и тревожное.

— Сойди-ка с коня, — рявкнул он. — Я твой вождь, а ты смеешь говорить со мной свысока, точно какой-нибудь городской магнат. Я командую этим кланом тридцать пять лет и не припомню, чтобы ты за эти годы сделал хоть что-нибудь путное.

Пенго раздул ноздри, и в глазах его вспыхнул огонь, но братья и тут не поддержали его, сделав вид, что унимают своих норовистых коней. Пенго дернул за поводья, запрокинув назад голову жеребца.

— Если ты сейчас уедешь, — предупредил его Вайло, — нам придется обойтись без твоего голоса. — Вождь понимал, что совершает ошибку: не оставляя человеку никакого выбора, ты либо теряешь его, либо унижаешь; но черты покойной жены, проступившие на лице Пенго, порождали в нем гнев и мешали мыслить здраво.

Пенго повернул своего серого, заставив братьев посторониться, но тут его взгляд упал на Клаффа, стоящего у самой воды. Переменив внезапно свое положение в седле, Пенго направил коня прямо на него. Взгляды двух мужчин, конного и пешего, скрестились, и Собачий Вождь затаил дыхание. Глаза Сухого на миг вспыхнули древним бесстрашным огнем, и Вайло понял, как мало он знает своего приемного сына. Клафф Сухая Корка — не настоящее его имя. Так прозвал голодного мальчишку Моло Бин, потому что тот жадно грыз сухой хлеб у него за столом. Никто не знает, что повидал Сухой до того, как явился в Бладд. О своем отце он упомянул только однажды, в тот первый свой день, сказав, что отец его был бладдиец и потому Бладд должен его принять. Мать у него порубежница, а порубежники все равно что суллы. В это мгновение Вайло увидел в Клаффе сулла и ощутил уверенность, что тот, если захочет, без труда остановит коня.

Но этого не случилось. В последнюю долю мгновения Клафф просто отошел в сторону, заступив за край озера, и вода плеснула ему на сапоги. Конь Пенго с разбегу влетел в озеро и от холода тут же выскочил обратно. Пенго, легко справившись с ним, сказал Сухому:

— Да, тебе мой отъезд пришелся бы как нельзя кстати. — Пенго соскочил наземь и добавил: — Но я такого удовольствия тебе не доставлю, и мое место останется за мной.

Клафф, не отвечая, повернулся к нему спиной, нагнулся и зачерпнул воды из озера. Вайло смотрел, как темная, маслянистая вода стекает по его волосам и лицу. Он пощадил достоинство Пенго, хотя вовсе не обязан был это делать. Почему? Ответ пришел сам собой, и Вайло почувствовал себя стариком. «Ради меня, только ради меня».

— Гангарик, Траго, скоты ленивые, — гаркнул на братьев Пенго, — слезайте живо. Будь я проклят, если буду стоять здесь один.

Вайло неприязненно смотрел, как двое младших повинуются приказу Пенго. Что поделаешь — он сам же и навязал себе на шею эту обузу, женившись на своей единокровной сестре. Никто не может остаться безнаказанным, совершив такое. Но как красива была она тогда, Ангарад! Каменные Боги! Что за кожа, что за лучики вокруг смеющихся глаз. Старый Гуллит души в ней не чаял. На законных сыновей он ворчал, бастарда не замечал вовсе, а дочь осыпал подарками. Когда торговец с Дальнего Юга привез в клан черную как ночь жемчужину, Вайло в первый и последний раз увидел, как отец выкладывает за что-то деньги. Тринадцатилетняя Ангарад была прекраснее тысячи жемчужин, и подарок затерялся в ее волосах, так подходил он к ним по цвету и глянцу. Гуллит тут же нарек жемчужину именем дочери. Ангарад носила ее до самой смерти. Теперь она хранится у Вайло, но он ни единого раза не взглянул на нее за все девять лет своего вдовства. Как он мог раньше находить ее красивой? Жемчужина была дурным знаком, предвестницей беды. Разве можно дарить что-то черное тринадцатилетней девочке?

Она не хотела его, да и с чего бы? Ей минуло пятнадцать, и красота ее достигла полного расцвета, а он убил отца, которого она так любила. Но еще более тяжким грехом было незаконное происхождение Вайло. Ангарад привыкла верить слову отца. Она видела, как он обращался с Вайло, и это омрачало ее отношение к мужу до конца ее дней.

Собачий Вождь тяжело вздохнул. Он не винил ее. Она была горда, как и подобает бладдийке, и родила ему семерых крепких сыновей. За несколько месяцев до своей кончины, когда Ангарад по ее просьбе каждое утро выносили в плетеном кресле во двор, она немного смягчилась. Самого малого знака внимания с ее стороны было довольно, чтобы завоевать его сердце, ведь Вайло всегда стремился ее полюбить.

Ему стоило труда вернуться от прошлого к настоящему.

— Ты с тридцатью людьми поедешь на юг, в Визи, — сказал он Траго. — Расскажешь Ганро о том, что случилось в доме Бладда, и скажешь, чтобы он удвоил все пограничные караулы — особенно на востоке, где охотничьи угодья Визи вдаются в Руины. Оставайся с Ганро, пока я не отзову тебя назад. И чтоб я не слышал никаких споров насчет того, кто должен командовать в доме Визи. Им командует Ганро. Он сидит там уже девяносто дней и должен знать, как защитить его наилучшим образом. — На этом месте Вайло, не удержавшись, пустил камешек в огород своего второго сына. — И хорошенько смотри под ноги, не то провалишься в люк и башку себе расшибешь.

Пенго потемнел, а Траго кивнул.

— Я завтра же отправлюсь туда.

— Хорошо. — Вайло повернулся к Гангарику. Голова у него теперь работала в полную силу. Ангус Лок предупреждал его, что Робби Дхун хитер и что аппетит у него волчий. Вайло сам когда-то был хитрым и голодным — ему нетрудно представить себя на месте дхунита. — Ты, Гангарик, поезжай назад, в дом Бладда. Возьми с собой лучников и копейщиков — дюжины две, не больше. Будешь вместе с Кварро отвечать за оборону Бладда. Я хочу, чтобы на триста ярдов от круглого дома вырубили весь лес. Захвати Скуннера Бона. Он хоть и стар, но сметлив и умеет ставить силки на лошадей. — (Кроме того, он больше не будет таскать мне своих проклятущих угрей.) — Как закончит, отправь его в Визи.

Гангарику это назначение не слишком пришлось по душе. Он мнит себя полубладдийским топорщиком и хотел бы воевать на юге, в Полу-Бладде, а отец отсылает его на восток, во главе каких-то жалких лучников и копейщиков. Все известные Вайло молотобойцы питали глубокое презрение к оружию, которое пронзает, а не рубит. Скрывая свое разочарование, Гангарик закинул косы за спину покрытой шрамами рукой.

— Ладно, я поеду, только прихвачу еще десяток топорщиков.

Вайло заставил себя смолчать, десяток топорщиков погоды не делает. Если его третьему сыну так уж лестно взять их с собой, пусть берет.

— Согласен. На рассвете отправляйся в дорогу. Пусть в Бладде поскорее узнают, что сердцем мы с ними.

Гангарик склонил голову — этот учтивый жест плохо вязался с его манерами и платьем. Это он полубладдийцам подражает, подумал Вайло, и ему помимо воли стало приятно. Полубладдийские топорщики славятся двумя вещами: веселой отвагой на ратном поле и галантным обращением с клановыми девицами. Гангарику не помешает набраться учтивых манер заодно с умением рубить людям головы.

— Поеду, — сказал Гангарик, садясь в седло. — Надо о многом позаботиться, чтобы выехать в путь на рассвете.

Траго последовал за братом, и оба галопом помчались к круглому дому. Высоко поднявшаяся луна серебрила чертополоховые поляны и плавала в озере. Ветер нес из западного бора запах смолы, напоминающий Вайло о лекарских палатках и обработке ран. Первая вечерняя роса под ногами превращалась в лед.

Троих оставшихся сковывало молчание. Клафф Сухая Корка и Пенго Бладд и без того редко перебрасывались словом, а нынче самый воздух между ними потрескивал от вражды.

— Пенго, — промолвил вождь, — тебя я с сотней человек посылаю на север. За ночь ты доберешься до Дхунской Стены и обеспечишь...

— Ну уж нет, — процедил Пенго. — Я не оставлю этот круглый дом, пока он сидит здесь. — Он ткнул рукой в сторону Клаффа. — Пошли в эти проклятые скалы его — он не наш, и никто по нему тут скучать не будет.

— Молчать! — взревел Вайло, шагнув к сыну, и Пенго попятился от своего пятидесятитрехлетнего родителя. — Клафф твой приемный брат и воин этого клана. Относись к нему с уважением, не то я, боги мне свидетели, пришибу тебя на месте.

Пенго, густо побагровев, отступил еще немного назад.

— Этот ублюдок возомнил себя ровней вождю с тех пор, как взял Ганмиддиш. А что нам проку от этого взятия? Он и месяца там не продержался.

Клафф смотрел на Пенго с таким холодом, что у Вайло волосы стали дыбом. Не Сухой виноват в том, что они потеряли Ганмиддиш, а сам он, вождь. Это он отправил Клаффа в Дхун, хотя людей у них и без того было мало, а Сухой ни слова не сказал в свою защиту. Слишком горд, чтобы оправдываться.

— Я готов отправиться к Дхунской Стене, — сказал он, обращаясь к Вайло.

— Ты туда не поедешь! — отрезал Вайло. — Это дело я поручаю моему второму сыну.

— Пусть себе едет, отец, — сказал Пенго, почуяв перевес. — У него нет жены, которую пришлось бы тащить с собой на север.

Вайло замер, когда смысл этих слов дошел до него. Уж не хочет ли Пенго взять с собой свою новую жену? Дхунская Стена — это укрепления, построенные для защиты двух главных перевалов в Медных холмах. Ими не пользовались со времени Речных Войн, да и тогда защитники оставались там очень недолго. В старину они, поставленные Хокером Дхуном, служили предметом клановой гордости, защищая владения Дхуна и его знаменитые медные рудники от Увечных и северных атак враждебных кланов. Теперь эти рудники большей частью заброшены. Главным металлом для изготовления оружия стало железо, а Увечных с годами становится все меньше и меньше. По сведениям Вайло, только один из старых фортов оставался пригодным для жилья, да и тот представлял собой полуразрушенную, замшелую башню. Мыслимо ли везти туда женщину, да еще если ей, как жене Пенго, скоро рожать?

— Ты поедешь к Дхунской Стене, но жену с собой не возьмешь, — зловеще тихим голосом сказал Вайло.

— Я думаю иначе, отец. Дхуном распоряжаешься ты, это верно, но моей женой распоряжаюсь я. — Пенго выдернул из косы застрявшую там солому. — Да и ребят, пожалуй, мы тоже возьмем с собой. Они так долго были на твоем попечении, что думают, будто ты отец им, а не дед.

У Вайло руки чесались ударить его. Двое детей Пенго — его единственные оставшиеся в живых внуки. Не может быть и речи о том, чтобы подвергнуть их опасности. Перед глазами вождя плясали красные пятна.

— Твоя жена останется здесь. Она беременна. Нельзя ей жить в каких-то развалинах, да еще вместе с детьми. Я запрещаю.

— «Она, она». Ты хотя бы имя ее помнишь? Шанна для тебя — племенная кобыла, средство для пополнения числа твоих внуков. Поищи себе другую матку, Собачий Вождь: если ты отправишь меня к Дхунской Стене, то ни Шанну, ни детей больше не увидишь.

Боги, не дайте мне убить его. Вайло намотал свои косы на кулак, чтобы не скрипнуть зубами. В словах сына есть доля правды, с этим не поспоришь. Он не помнит, как звать новую жену Пенго, хотя она двадцать лет росла в его клане. С виду-то он ее хорошо помнит: красивая смуглянка, черноглазая, как ее сестра, первая жена Пенго — но говорил он с ней только однажды, когда ее беременность стала заметной. Так было со всеми его снохами: они имели для него ценность только как матери его внуков. Жена Пенго уже на седьмом месяце и скоро родит клану младенца, первого после резни на Дороге Бладдов. Ее надо беречь пуще глаза. Вайло нужен этот ребенок, очень нужен.

— Ну так как, отец? Кто уедет из круглого дома — холостой бастард или я?

Вайло взглянул на Клаффа. Сухой с тех пор, как принес клану окончательную присягу шесть лет назад, собрал вокруг себя команду преданных ему мечников. Длинным мечом он владеет лучше всех в клановых землях, чего не может отрицать ни один мечник, видевший его в деле. Молчаливый, ни на что не жалующийся, он давно стал правой рукой Вайло и готов жизнь отдать за своего вождя. А что Вайло дал ему взамен? Меч, постель и место во враждебном клане. Он должен был торжественно признать Клаффа своим сыном, совершив обряд и смешав свою кровь с его кровью. Но Клафф никогда не просил об этом, а Вайло думал, что для такого слюнтяйства всегда найдется время после войны.

Собачий Вождь стиснул в кулаке кисет со священным камнем. Сухой ему нужен здесь, подле него. Когда враги нагрянут, а Вайло знал, что они нагрянут, он будет сражаться увереннее, зная, что его спину защищает Сухой. Пенго свирепый воин, и люди у него свирепые, но ему недостает преданности, послушания... и еще чего-то, для чего у Вайло нет имени. Возможно, холодной и смертоносной фации суллов.

Клафф встретился глазами с вождем. Лунный свет падал на его волосы и резко очерченные скулы. Для того чтобы его плащ из рыжевато-красной шерсти не колыхался на ветру, к нему пришиты внизу бронзовые цепочки — предсмертный дар Окиша-Быка.

Я люблю тебя как сына, Сухой, но внуков я люблю больше.

— Ты останешься в круглом доме со своими воинами, — сказал Собачий Вождь Пенго. — Будешь охранять его окрестности. Нам понадобится застава на юге, у Быстрой, и другая на востоке, на Поле Погибшего Клана. Дозоры будешь отправлять на запад, до самой Пасти, и чтобы у каждого разведчика был запас огненных стрел и рог.

— Хорошо, — распрямившись, ответил Пенго.

Хорошо, что он больше ничего не сказал и не стал злорадствовать — этого Вайло мог бы не выдержать. Вождя одолела усталость, и ему захотелось к Нан. Но Сухой стоял лицом к озеру, гладя красивыми длинными пальцами голову полуволка, и Вайло понимал, что не может пока уйти.

— Это все, Пенго. Ступай.

Ему следовало бы еще сказать Пенго, как важна доверенная ему задача, и посоветовать получше ознакомиться со здешним краем, который Робби Дхун знает куда как хорошо. Следовало бы также как-то примирить Пенго с Сухим, заставить их обменяться рукопожатием и произнести какие-то слова, чтобы создать между ними хотя бы видимость союза. Но на все это у Вайло уже не осталось сил.

Пенго, не дождавшись больше ничего, недовольно проворчал что-то и пошел прочь с конем в поводу.

Вайло хорошо понимал, как хотелось сыну остаться и послушать, о чем отец будет говорить с Сухим, — как ревнивому мужу, бдительно следящему за женой. Вайло подождал, пока Пенго не добрался до мощеного двора круглого дома, и только тогда начал:

— Послушай, Сухой, я...

— Не надо, — спокойно, но твердо прервал его Клафф. — Завтра к вечеру я отправлюсь со своей сотней на север.

— Возьми две сотни — хотя бы до тех пор, пока не сделаешь форт обитаемым.

— Нет. Другую половину я оставлю тебе.

Им так много надо сказать друг другу, а они говорят только о военных делах.

— Если уж хочешь кого-то оставить, оставь два десятка. А если сочтешь, что оставаться в холмах нет смысла, пришли мне весть, и я тебя отзову.

— Хорошо, вождь, — сказал Клафф, и Вайло понял, что эти слова — прощальные. Сухой, щелкнув языком, подозвал своего коня и уехал, не успел Вайло опомниться.

Вождь посмотрел ему вслед. Полуволк, которому в равной мере хотелось остаться с хозяином и догнать Клаффа, бегал туда-сюда. В конце концов черный с рыжиной зверь вернулся к Вайло, и вождь стал чесать его за ушами, глядя на светящееся озеро. Ему вспомнился припев старой клановой песни: «К озеру, Дхунскому озеру, дева, пойдем — нынче, при полной луне, там светло, будто днем».

С тяжелым сердцем Собачий Вождь отвернулся, ища своего коня.

14 ПРОБУЖДЕНИЕ

Свет пульсировал за ее сомкнутыми веками, легкий бриз овевал лицо. Где-то далеко чирикала птица. «Она приходит в себя», — сказал кто-то, и Аш лениво подумала: «Правда? Не знаю, хочу ли я этого. Спать намного проще». Но голос не оставлял ее в покое. Он звал ее по имени, и в этом единственном слоге была сила, не пускающая ее назад, в царство снов:

— Аш.

Она открыла глаза. Рассвет едва брезжил. Ее зрачки сократились, и перед глазами, как пузыри по воде, поплыли цветные пятна. Над ней нависло лицо с пристальными темными глазами, и теплая жесткая рука нащупала пульс у нее на шее.

— Добро пожаловать домой, дочь моя. Хвала богам за то, что вернули тебя назад.

Это были самые прекрасные слова, которые Аш Марка когда-либо слышала. Она хотела ответить, но голова у нее соображала плохо, и в горле першило.

— Принеси-ка воды, хасс.

Тонкая струйка воды полилась в рот, и Аш глотнула. Ей приподняли голову и уложили снова на что-то мягкое. Теперь она видела над собой два лица, немного странных, не совсем таких, как у нее. Арк Жилорез и Маль Несогласный. Она обрадовалась, вспомнив их имена, — значит рассудка она не лишилась.

Она заговорила и тут же сморщилась — голос у нее прыгал то вверх, то вниз, как у мальчишки-подростка.

— Долго ли я проспала?

Суллы переглянулись, и Арк ответил:

— Много дней.

Аш почему-то не очень удивилась. Она огляделась по сторонам. Ее обступали зубчатые горные вершины, пурпурные и синие, скованные льдом. Ей казалось, что она парит среди них, как облако — легкое, больное облачко. Впереди она видела хорошо устроенный лагерь: палатку на шестах, лошадиный загон, костер с натянутой над ним веревкой для сушки одежды. Здесь, наверно, холодно, подумалось ей — так высоко в горах, да еще на рассвете. Но она не ощущала холода, только легчайший ветерок.

— Мы ведь были в пещере, — сказала Аш, окинув взглядом горную седловину, желтые пучки козьей травы, русло сухого ручья и скальные выступы. — Вы привели меня туда, в глубину горы...

— И выпустили из тебя всю кровь.

Услышав это, она вспомнила все. Пруд, взрезанные запястья и кровь, окрасившую воду. Аш вздрогнула и высвободила руки из-под белого лисьего одеяла. Они похудели, и вены проступали под кожей, как серые тесемки. Аш медленно повернула их ладонями к себе и увидела розовые рубцы на запястьях.

— Отвори сивого, хасс. — Маль встал и пошел к лошадям, доставая на ходу кровопускальный нож. Миг спустя он опустился на колени перед сивым красавцем конем и надрезал ему кожу чуть выше копытной кости. Аш не хотела смотреть на это, но почему-то не могла отвести глаз. Из разреза, булькая, потекла кровь, и сулл быстро подставил под нее медную чашу. Его пальцы легонько массировали жилу, чтобы не дать ей закрыться. Аш не верила своим глазам, видя, как спокойно, вскинув точеную голову, стоит конь — можно подумать, что его подковывают, а не режут ножом. Чаша быстро наполнилась, и Маль, отставив ее, остановил кровь и замазал ранку жиром. Прежде чем взять чашу снова, он произнес какие-то слова, благодарственные или благословляющие.

Аш не удивилась, когда он поднес ей чашу и сказал своим рокочущим голосом:

— Выпей. Подкорми свою кровь.

Аш взяла дымящуюся чашу обеими руками, вдыхая травянисто-сахарный лошадиный запах. Она не хотела пить оттуда и чуть не сказала Малю, что не хочет заменять вылитую из нее кровь лошадиной. Но стоило ей поднести теплую жидкость к губам, ее обуяла жажда, и она стала пить взахлеб, пуская струйки крови по подбородку. Она опомнилась, только осушив чашу до дна. Чувствуя себя не совсем ловко, Аш отдала ее Малю.

— Там много железа, — объяснил он. — Твое тело нуждается в нем.

— Теперь тебе надо поспать, — сказал Арк и встал. — Поговорим, когда ты отдохнешь.

«Я не хочу спать», — сказала про себя Аш, но сон уже накатывал на нее, смежая веки и замедляя дыхание. Лошадиная кровь мягко тяжелила желудок, лисий мех ласкал кожу. Аш уснула.

Когда она проснулась, солнца уже не было, и круг света от костра очерчивал лагерь. Маль разделывал какую-то огромную птицу, освежеванную и скользкую от крови. Пользуясь широким тесаком, он отрубил голову и ноги. Арк сидел на выступе, вдающемся в темную горную ночь, накинув на плечи шерстяной коврик, и смотрел на север, где горела большая белая звезда.

Аш осторожно поднялась, пробуя, выдержат ли ноги ее вес. Мускулы у нее стали рыхлыми, как губка. Хорошо, что она легка, как перышко — чего-то потяжелее они бы, пожалуй, не вынесли. Маль, оторвавшись от своего занятия, показал ей на лощинку, отгороженную от лагеря кустами. Отхожее место, догадалась Аш. Не ощущая никакого смущения, она пошла туда и помочилась. Панталон на ней не было, только шерстяная сорочка — юбки задрать, и готово. После этого она вернулась к Малю, который дал ей кружку воды и лепешку с чем-то вроде тмина. Аш ела и наблюдала, как он разрубает птице позвонки, содержащие розовый костный мозг.

— Ты пройдись, — сказал Маль. — Разомни ноги перед ужином.

Поняв, что ей предлагают удалиться, Аш встала и осмотрелась. Гулять здесь было особенно негде: маленькую площадку со всех сторон окружали валуны и темные расщелины. По небу среди звезд плыли облака, загораживая почти полную, судя по серебристому сиянию, луну. Аш двинулась в обход лагеря, первым делом навестив лошадей. Она начала ощущать холод, которого прежде не чувствовала. Наверно, это какое-то сулльское волшебство, подумала она, вспомнив, как Сарга Вейс разогнал туман на Черной Лохани. Может быть, Арк с Малем таким же образом отгоняли холод, чтобы она не замерзла?

Лучше ей этого не знать, решила она и отдала все свое внимание трем сулльским коням. Они проснулись, когда она подошла, и тянули к ней свои теплые морды. Хорошо было стоять у их навеса и говорить громадным созданиям разные милые глупости. Это немного скрашивало ее новую, такую странную жизнь.

От коней Аш направилась к Арку. Она ступила на гранитный выступ, где он сидел, и небо обступило ее со всех сторон. У Аш закружилась голова, и Арк, не оборачиваясь, сказал ей:

— Сядь. Ты, думаю, еще не готова опираться на ветер.

Аш с сильно бьющимся сердцем села подальше от края.

— Как это — на ветер?

— При посвящении мальчиков в мужчины есть такой обряд: стать на самом краю такого вот выступа и дождаться восходящих воздушных потоков. Ощутив тепло на лице, юноша опирается на воздух, а ветер отталкивает его назад.

— По-моему, это не слишком разумно.

— Мы потеряли кое-кого таким образом, — признался Арк.

— Это испытание на то, чтобы стать суллом?

— Нет. На то, чтобы быть живым. — Аш впервые заметила седину в черных волосах Арка. — Луна в эту ночь полная. Скоро она покажется, и мы начнем.

В груди Аш зародился страх. Она не хотела больше, чтобы ее резали.

Землепроходец, должно быть, почувствовал этот страх и сказал:

— Этой ночью ты начнешь учиться жить по-сулльски. — Он наконец обернулся и взглянул на нее испытующими черными глазами. — Уж не думаешь ли ты, что посланных тебе снов будет довольно?

Откуда он знает про сны, которые она сама едва помнит? Какие-то смутные, мимолетные образы. Серебряный берег. Земля, освещенная луной. Сцены сражений, столь жутких, что они не могли происходить в этом мире. Аш зябко закуталась в лисий мех. Звезды вдруг показались ей холодными и слишком яркими.

Они с Арком сидели молча, глядя на небо, пока до них не дошел запах жареной дичи. Аш сглотнула. Ей мерещилось, что облака стоят на небе неподвижно, а она движется среди них. Показалась луна, и ее лучи коснулись лица Аш, точно пальцы.

— Зажги огонь. — Аш, вздрогнув, не сразу поняла, что Арк обращается к Малю, а не к ней, и что Маль пришел сюда и сидит на выступе позади них. Аш не слышала, как он подошел, и ее это встревожило.

Маль повернул рычажок оловянного фонаря странной формы, и внутри зашипело что-то наподобие газа. Маль поднес к отверстию фонаря взятый из костра уголек, и оттуда ударило сильное желтое пламя. Когда Маль привернул фитиль, огонек уменьшился, стал ярче, поголубел, и его шипение напоминало теперь легкий шум ветра. Голубизна в его середине смешивалась с бледно-лиловым, и только корона оставалась желтой.

— Суллы — это сердце пламени, — тихо сказал Арк. — Холодное голубое сердце, порождающее тепло и свет. — Маль, поставив фонарь на камень, засучил рукав своей серебристой кольчуги и стеганого шелкового камзола под ней. — А враг, которому суждено погубить нас, — это страх. Он умаляет нас, застилает наш разум, мешает судить здраво и заставляет проигрывать битвы еще до начала. Перед сражением мы должны очиститься от страха, обрести покой, который живет внутри нас. Этот ритуал называется саэр раль, Путь Пламени. Мы все, подобно пламени, горим жарко и недолговечно, но у каждого огня есть свое голубое сердце — к нему-то мы и стремимся. Наша цель — Мас Раль, состояние полного бесстрашия, огонь, горящий внутри всего сущего.

Когда Арк произнес «Мас Раль», Маль медленно поднес к голубому огню свою левую руку. Аш заставила себя смотреть, как он, не шевелясь и не мигая, держит ладонь над пламенем.

Несколько долгих мгновений спустя он отвел руку и неожиданно протянул ее Аш. Она боялась смотреть, но все-таки взглянула и не нашла на коже ни малейшего ожога. Аш потянулась к фонарю сама, но воздух над ним был так горяч, что она тут же отдернула руку.

Оба сулла бесстрастно наблюдали за ней.

— Вверху горячо, — сказал Арк, — но сердце пламени не обожжет тебя. Чтобы избавиться от страха, нужно многое, в том числе и доверие.

— Я должна вам довериться? Пронести руку через горячий воздух, веря твоим словам?

— Не сегодня, — ответил Арк, и Маль погасил пламя.

Аш, как ни странно, испытала разочарование. Она достаточно знала себя, чтобы понимать, как жаждет она быть принятой в их среду. Они назвали ее своей дочерью, и ей очень хотелось услышать это опять.

Маль Несогласный, разгадав ее чувства, сказал:

— Мы еще не закончили, Аш Марка. Встань.

Она повиновалась, и оба Землепроходца поднялись тоже. Маль, взяв фонарь, ушел с выступа, но Арк стал на самом его краю. Аш, спеша отойти от пропасти, последовала за Малем. Он подал ей длинный шелковый шарф и велел:

— Завяжи глаза.

Дрожащими руками она приложила черный шелк к векам и завязала сзади узлом. Руки Маля легли ей на плечи и снова повернули к выступу. «Нет!» — безмолвно вскрикнула она в приступе паники.

— Иди к Арку. Он будет тебя направлять.

— Нет. Я не могу.

— Аш Марка, я дважды путешествовал вместе с тобой и знаю, на что ты способна.

Холодное дуновение коснулось ее лица. Она видела перед собой только черноту, плоскую, не имеющую глубины.

— Иди на огонь. Доверься себе и Арку. Он не даст тебе упасть. — Маль отошел, и она перестала понимать, где находится — не слышала даже, в какую сторону он удалился. Прислушиваясь, она вертела туда-сюда головой, и это окончательно сбило ее с толку. Куда она сейчас смотрит? Аш шагнула в нужном, как казалось ей, направлении и наткнулась на гранитный порог. Раньше его здесь как будто не было? И где же Арк? Почему он молчит? Аш снова прислушалась, но тщетно — даже ветер, и тот утих. Ее шатнуло, чернота перед глазами закружилась. Аш раскинула руки, чтобы удержать равновесие, и страх приковал ее к месту.

Спокойно, спокойно. Она и теперь должна стоять лицом к выступу, ведь всем телом она никуда не поворачивалась. Хоть бы ветер подул снова, тогда она знала бы наверняка. Маль сказал «иди на огонь», но это было слишком новым для нее понятием, и она не знала, где искать.

Глотнув воздуха, Аш ступила вперед и не встретила никаких препятствий — ни корней, ни предательской трещины. Ободренная этим маленьким успехом, она сделала еще один шаг и еще. На третьем она заметила, что гранит под ногами стал более гладким. Значит ли это, что она уже шагает по выступу? Не могла же она сбиться с пути через каких-нибудь пару футов? Аш испугалась вдруг, что сильно отклонилась вбок и идет не к Арку, а прямо к обрыву. Еще шаг, и она свалится за край пропасти.

Боясь двинуться с места, она снова попыталась успокоиться. Маль сказал, что Арк не даст ей упасть, и она должна этому верить. Он назвал ее дочерью, а разве отец станет подвергать свое дитя опасности?

Может быть, и станет, если он зовется Пентеро Исс. Аш заставила себя не думать о своем приемном отце. Он не любил ее. Он говорил, что любит, и она ему верила, но теперь-то ясно, что он попросту лгал, а она была дурочкой. Он пользовался ею, чтобы получить еще больше власти, только и всего.

Охваченная гневом и обидой, она сделала еще несколько шагов. Воздушный поток, идущий откуда-то снизу, раздул ей юбку и поднял волосы. Она поняла, что стоит на краю, и похолодела. Все ее тело обмякло — хорошо еще, что по нужде она ходила совсем недавно. Где Арк? Почему он молчит?

Аш стояла не шевелясь. Воображение рисовало ей глубокую пропасть, острые скалы и тихое темное место, которое ждет ее там, внизу. Ни один человек или сулл не найдет ее тела. Надо было прикоснуться к пламени — это было бы легче. Пора бы уж знать, что когда суллы предоставляют тебе какой-то выбор, то он всегда оказывается труднее предыдущего...

Аш, вопреки воле и рассудку, расплылась в улыбке. Она и сама теперь суллийка — ведь они выпустили из нее всю кровь, заменив ее своей.

Иди на огонь.

Но как? Они не сказали ей, где искать. Ветер снизу, упираясь ей в грудь, оттеснял ее назад. Там, за краем, горели звезды, и Аш вдруг подумала, что способна чувствовать их. Они трогали ее кожу, словно капли голубого дождя. Она видела эту голубизну не глазами, плотно завязанными черным шелком, но какими-то внутренними полостями тела, где текла ее новая сулльская кровь. Крохотная голубая искорка зажглась во тьме, указывая ей путь, как маяк. Сердце понемногу успокоилось и билось медленно, почти как во сне.

Не надо бояться. Арк спасет меня, если я упаду.

Сказав себе это, Аш сделала еще один шаг. На долю мгновения она ухнула вниз, и смерть подошла совсем близко, но сильные руки Арка обхватили ее за талию и вернули назад. Аш крепко прижалась к нему, чувствуя восторженный трепет. От него хорошо пахло дымом, лошадьми и еще чем-то, свойственным только суллам.

— Дочь моя, — сказал он, — я не встречал еще сулла с худшим чувством направления, чем у тебя.

Расхохотавшись, она сорвала с глаз повязку и увидела, насколько он прав. Она двигалась не вперед, к голове выступа, а вбок, и оказалась на самом краю, как и боялась. Скорость, с которой должен был метнуться к ней Арк, превышала всякое понимание.

Арк, сумрачно улыбаясь, на руках отнес ее в лагерь.

— Хасс, — крикнул он, — надо нам скорее научить эту воительницу умению находить дорогу, иначе она, боюсь, недолго пробудет с нами.

Арк усадил Аш на мягкий голубой коврик у костра, а Маль Несогласный, воин с каменным лицом и ледяными глазами, подмигнул ей и сказал:

— Нет. Аш Марка знает, куда идет. Просто она хотела посмотреть, насколько быстро поворачивается древний старец вроде тебя.

— Я вижу, вы сговорились, — усмехнулся Арк. — В следующий раз, как мне придется тебя выручать в бою, я тебе это припомню.

— Надо мне тогда будет запастись двумя клинками: один для врага, другой для тебя.

Этими словами они явно перебрасывались не в первый раз и вид при этом имели очень суровый.

— Ну так как, — сказал наконец Арк, признав победу за Малем, — дашь ты нам попробовать свою утку или намерен истязать нас ее запахом?

— Не утку, а золотого орла, — с достоинством поправил Маль. — О таких птицах, как горная утка, этот сулл пока еще не слыхивал.

Аш покрепче сжала губы, чтобы они не разъехались до ушей. После всего пережитого ее трясло от облегчения. Смерть, которую она увидела мысленным взором, так походила на настоящую, что Аш спрашивала себя, уж не раскололся ли мир надвое. В одной половине Аш умерла, а в другой живет себе дальше. Маль, состроив обиженную мину, поставил перед ней миску с похлебкой. Восхитительный, крепкий и темный бульон был сдобрен кардамоном, а птичья ножка, довольно жилистая, напоминала вкусом мясо дикого вепря. Аш съела все без остатка и протянула миску за добавкой. Пока она поглощала вторую порцию, Арк спросил:

— Знаешь, зачем мы заставили тебя это проделать?

Аш потрясла головой.

— Потому что так суллы ведут свою войну: вслепую, на краю бездны. Мы бьемся в темноте, ни в чем не будучи уверенными. Война с Последними — это танец с судьбой. В битве с людьми мы рискуем жизнью, в битве с Последними — душой.

— И всем нашим родом, — тихо добавил Маль.

— Да, верно. — Арк сел так, чтобы свет и тени пробегали поочередно по его взволнованному лицу. — Ты теперь наша, Аш Марка, и человеческие правила больше не годятся для тебя. Ты должна учиться ходить по краю и не падать, должна учиться жить внутри своего раля. В тебе пробуждаются новые силы, и мы, как майджи, обязаны учить тебя и направлять.

Аш провела пальцем по краю миски. Глазурь, положенная в несколько слоев, придавала этой простой посудине глубину и прозрачность ночного неба.

— Майджи? — Аш уцепилась за незнакомое слово, чтобы хоть немного заслониться от только что услышанных откровений.

— У людей нет точного слова для этого. Разве что приблизительные — наставник или старейшина.

— Почему ты не помог мне там, у обрыва? Маль сказал, что ты будешь меня направлять.

— Быть может, ты просто не слышала моих указаний?

Аш умолкла. Все ее торжество от недавнего шага в пропасть пропало. Пожалуй, она поступила не смело, а попросту глупо.

Арк прочел все по ее лицу и не стал ей противоречить. Он подбросил дров в огонь, чтобы хватило на всю долгую зимнюю ночь, и сказал:

— Выучиться предстоит многому, а времени у нас мало. В Глуши поднимается ветер, и здесь становится опасно. Спи и набирайся сил. Мы отправимся в путь до рассвета.

Аш, повинуясь приказу, приспособила одну из лисьих шкурок под голову и улеглась. Через полузакрытые веки она видела, как суллы, отойдя в сторону, тихо беседуют о чем-то. Арк посмотрел на нее, и Аш поняла, что они говорят о ней. Через некоторое время Маль вернулся к костру, присел на корточки и достал из ножен свой меч.

Сталь вспыхнула, излучая чистейший в мире свет. Ее называют небесной, вспомнила Аш, потому что железо и сопутствующие металлы добываются из упавших с неба камней. Маль, заметив сонный взгляд Аш, взял беличью шкурку, горшочек с тунговым маслом и принялся полировать клинок. Только это обман, поняла Аш. Маль готовится к встрече с врагом быстрым и невидимым, потому и обнажил клинок заранее, чтобы не тратить на это лишнего мгновения в случае нужды.

Аш повернула голову — посмотреть, что делает Арк. Ее глаза не сразу привыкли к темноте за пределами костра, и она с трудом различила фигуру сулла, обходящего лагерь. Через каждые несколько шагов он останавливался, доставал из матерчатого мешочка какой-то маленький светлый предмет и клал его на землю. По мере его продвижения Аш чувствовала, что в лагере становится так же тепло и тихо, как было утром, при ее пробуждении. Здесь не без чар. Аш стало беспокойно при виде того, как оба воина, не ложась спать, стараются всеми средствами защитить лагерь.

Защитить от чего? Аш, зная, что мысли об этом не дадут ей уснуть, заставила себя думать о другом. Где-то сейчас Райф? Возвращается домой, в клановые земли? Он, должно быть, возненавидел ее после того, как она с ним поступила. Аш, вспотев, ворочалась под лисьим одеялом, и сон, когда пришел, не принес ей покоя.

Арк разбудил ее в слоистых предрассветных сумерках. Суллы уже снялись с лагеря и погрузили тюки на запасную лошадь. Холод снова взял свое, и по скалам ползли щупальца тумана. Маля нигде не было видно.

— Он пошел вперед, на разведку, — объяснил Арк, вручая ей чашку горячего бульона. — Мы поедем следом и встретимся с ним в полдень. Пешком ему сподручнее передвигаться по горам.

Аш не поняла, почему пешком передвигаться сподручнее, чем верхом, однако промолчала. Ей показалось, что Арк не выспался, и она спросила:

— Что это за штуки ты клал на землю ночью?

Он посмотрел на нее не слишком дружелюбно и встал.

— Твоя дорожная одежда греется у огня. Я покормлю лошадей, а ты пока соберись.

Аш стало обидно от того, что сулл не захотел поделиться с ней своими секретами. Она поднесла чашку к лицу, согреваясь горячим паром. Где-то внизу снежный петушок посвистывал, встречая рассвет. Влажный ветер крепчал, предвещая ненастье.

Аш встала, чтобы размяться и проверить, окрепла ли она хоть немного против вчерашнего дня. Да, сил, пожалуй, чуть-чуть прибавилось. У костра, уже закиданного землей, лежали меха и кучка одежды.

На ее шерстяном платье сверкало что-то серебряное — зажим для волос. Аш взяла в руки вещицу из белого металла, гладкую, как обручальное кольцо, и холодную, как лед. Такие же колечки она видела в волосах Землепроходцев и заметила, что при луне они светятся ярче, чем на солнце. Теперь суллы и ей подарили одно. Аш отыскала в своей поклаже гребень. Когда она продела в кольцо свои светлые волосы, подошел Арк с лошадьми.

Под росомашьим плащом он с ног до головы облачился в доспехи, и оружие на хитроумно устроенной перевязи висело в полной готовности у него за спиной. Аш насчитала два меча, двояковыгнутый длинный лук, кинжал и короткий топорик. Шестифутовое копье упиралось тупым концом в желтую роговую пластину на стремени серого.

— Это тебе подарок от Несогласного, — сказал он. — Маль хочет, чтобы ты знала: сотворив луну, Первые Боги создали затем вот этот металл, чтобы отражать ее свет.

Растроганная Аш закрепила кольцо в волосах.

— Теперь его совсем не видно. — Арк резким движением сел на серого. — Жду тебя у русла.

Быстро одевшись, Аш приторочила к серому коню Маля свои одеяла и тощую котомку. Пряжки на его сбруе сверкали, как зеркала, и Аш увидела в одной из них свое отражение. Оно поразило ее. Почему никто не сказал ей, что глаза у нее стали синими?

На самом рассвете они с Арком отправились в дорогу — вниз по склону, сперва на восток, потом на юг, мимо замерзших ручьев, зарослей ползучей ивы и обледеневших лугов. Для Аш тропа, по которой они ехали, оставалась невидимой, но Арк сказал, что Маль обновил ее, и время от времени показывал Аш разные знаки на заиндевевшей земле. Аш, вглядываясь в гранитные валуны и сухие стволы, поначалу не видела ничего, но, окончательно потеряв терпение, вдруг замечала указывающую на север ветку с отпечатком большого пальца — слабым и почти неотличимым от кристалликов инея на коре.

— Он показывает, что на севере, если мы захотим съехать с тропы, есть проточная вода, — объяснил Арк.

Аш в это время преодолевала трудную скальную лестницу, однако взглянула на него с недоверием. Арк заметил это и сделался холоден.

— Дорожные знаки делают нас уязвимыми. Враг, разгадав их, с легкостью выследит нас. Ему откроются тропы, известные только нам, тропы, проложенные еще в Старину первыми майджи и Древними. То, что я тебе показываю, можно расценить как пустяки, но пустякам свойственно разрастаться и приобретать важность. Обучая тебя науке чтения следов, я даю тебе в руки оружие, которое может быть использовано против нас.

Пристыженная Аш потупилась. Арк ехал впереди, держась в седле прямо и гордо. Аш благоразумно не старалась поравняться с ним и смиренно ехала следом. Суллов она пока знает не лучше, чем при первой встрече с ними, но она будет прилежно учиться и станет одной из них.

Утренний туман сменился мелким мокрым снегом. О том, что уже полдень, Аш догадалась, лишь когда Арк устроил привал. Они проезжали в это время узкую долину, где деревья наконец-то перестали стлаться по земле, и Арк остановился дать отдых лошадям и подождать Маля. Огня они не разводили, а значит, и еду не готовили. Аш отыскала в котомке сухари. Она устала, проголодалась, и ноги у нее болели от долгой езды верхом. Арк, почти не обращая на нее внимания, расхаживал туда-сюда по долине, глядя на лес. Росомаший плащ надежно защищал его от падающей с неба влаги.

Время шло, а Несогласного все не было. Аш скорее чувствовала, чем видела, что Арка это беспокоит. Он перестал ходить и стоял на месте, поставив ногу на обломок базальта и опираясь на копье, как на посох. Когда из леса показалась темная фигура, он взял копье наперевес, и Аш подумала, что сейчас он метнет его, но Арк узнал своего хасса и снова упер копье в землю.

Маль быстро шел через густо валящий снег. Меч с эфесом в виде головы ворона он держал в руке, и Аш поняла, что дело неладно. Арк двинулся навстречу хассу, и она сделала то же самое. Ледяные глаза Несогласного, минуя ее, смотрели только на Арка.

— Надо выбрать другую дорогу. Вход в Долину Рва охранял маэрат.

С меча его капало что-то черное, прожигая снег, как кислота.

15 МЕРТВОРОЖДЕННЫЙ

Райф, присев за камнем, выбирал себе добычу. Было студеное утро. Ветер выпивал из снега всю влагу и нес ее по сухой, как соль, тундре. Райфу повезло, что он набрел на стадо в эту пору года, в самом конце зимы. Кроме того, три дня назад он предусмотрительно потратил целую ночь на то, чтобы выстругать себе копье. Шестифутовое древко он сделал из белого падуба, который нашел в каньоне, острие обжег на огне. В кланах такие копья называют шлюхиными кольями, потому что они годятся только на один раз. Если промахнешься, ляжешь спать голодным. Райф пока еще не голодал, но вяленые тюленьи языки и копченое сало успели ему надоесть, и он соскучился по свежему мясу — а еще больше по охоте. Давно уже он не убивал никакой дичи.

Он шел на восток, все время на восток, по каменистой кромке Пустых Земель и Глуши. Здесь, к востоку от Черного Града и к северу от Медных холмов, земля носила на себе следы какого-то древнего стихийного катаклизма. Она то вздымалась вверх утесами и скалистыми грядами, то западала вниз сухими руслами, каньонами и еще более глубокими щелями. Ее голые, острые грани сверкали от инея. Райф сам ни разу не бывал в этих местах и слышал о них очень мало. Дхуниты каждую осень выезжали сюда на охоту, чтобы урвать свою долю от огромных лосиных стад, к зиме откочевывающих на юг. Там, на юге, Райф со своего места видел Медные холмы. Их далекие, затянутые дымкой вершины лиловели от вереска, на склонах темнели какие-то линии — то ли звериные тропы, то ли крылья Дхунской Стены.

Райф потерял счет дням, проведенным в пути. Ему не хотелось вспоминать о том, что случилось в форте Клятвопреступников, и последующие воспоминания тоже были не из приятных. Не хотел бы он еще раз проделать путь через черно-градские пустоши. Он сильно отклонился в сторону от старого охотничьего лагеря, заступив за ледяную границу Глуши, и все равно почувствовал, когда прошел мимо места, где умер его отец.

Он стал плохо спать по ночам и просыпался от беспокойных снов. От недосыпания он шел медленнее прежнего и часто колебался между полной собранностью и полным отсутствием мыслей.

Сейчас он был собран и зорко следил, как лоси внизу обгладывают чахлые сосенки и ползучую иву. Стадо из шестидесяти животных возглавлял старый, покрытый шрамами лось с мощными, как виселица, рогами. Стадо шло на север. Некоторые самки были стельные, у других, старых и костлявых, на боках виднелись незажившие раны. Райф облюбовал себе молодую серо-бурую лосиху, с которой только недавно сошла пятнистая телячья шкурка. Трудясь над поваленным деревом, она отбилась от стада. Она кормилась почти под самым укрытием Райфа, и ветер благоприятствовал охотнику, унося его запах на восток.

Райф положил котомку на землю, освободив руки для копья. Плащ мертвеца белел на его спине, как нетронутый снег. Орлийцы — несравненные белозимние охотники, и все кланы дивуются их плащам. Говорят, что их шьют из шкур редких белых зубров и покрывают тайным лаком, меняющим цвет в зависимости от ветра. Странно: этот плащ у Райфа уже давно, но он ни разу еще в нем не охотился.

Вожак стал выбираться из лощины наверх, и отстающие подтягивались к стаду, но серо-бурая лосиха еще медлила. Райф двинулся вниз, притворяясь пластом скользящего снега Лосиха, встревоженная шумом нескольких скатившихся камешков, вскинула голову. Райф замер. Темный взгляд лосихи прошел над его орлийским плащом, не признав в нем угрозы. Шли мгновения. Лосиха жевала содранную с дерева кору. Райф ждал. Лосиха, напугавшись однажды, не вернулась к поваленному стволу и смотрела теперь на север, следя за движением стада. Райф, пользуясь этим, снова скользнул вниз. Его глаза почти бессознательно отыскали светлый подшерсток на ее ребрах.

Лосиха шевельнула ушами, уловив какой-то недоступный человеку звук, но Райф уже нашел ее сердце. Больше человеческого и бьющееся быстрее, оно заполнило его взор, как поднесенный к лицу факел. Сердце тянуло Райфа к себе, и от страха, испытываемого лосихой, у него перехватывало дух.

Серо-бурая бросилась наутек, и Райф прыгнул. Благодаря уклону он мчался к добыче быстрее, чем олень. Расстояние между ними стремительно сократилось. Острие копья вошло между третьим и четвертым ребрами, и Райф, глядя на то, что увидеть невозможно, вогнал его в сердце. Когда лосиха упала, повалился и он, а копье переломилось пополам. В лицо ему брызнула кровь. Стадо в панике ринулось к северному склону лощины, выдирая кусты и спуская вниз камни. Туча снега и пыли поднялась из-под их копыт. Обессиленный Райф, лежа на мертвой лосихе, только и мог, что дышать. Во рту стоял металлический вкус, но у него даже сплюнуть не было сил.

Постепенно дыхание его стало ровнее, и он приподнялся. Тюленья парка и плащ пропитались быстро стынущей кровью. Голова кружилась, и Райф сомневался, что сумеет разделать трехсотфунтовую тушу, но голос отца в памяти говорил ему: «Если ты не съедаешь то, что убил, значит, ты попусту загубил чью-то жизнь». Охотничьи навыки взяли верх, и Райф приступил к делу.

Шкуру он сохранять не собирался и потому взрезал лосиху от горла до паха. Сердце лежало поверх легких — комок мышц, где до сих пор торчал обломок копья. Райф, стараясь не смотреть на это, вырезал печень и оттащил тушу подальше от выпущенных кишок.

Он знал, что поднять мясо наверх из лощины у него не хватит сил, и потому решил идти по сухому руслу на юг, пока не найдет подходящего места для лагеря. По дороге он съел печенку, но обычной радости охотника, поглощающего это лакомство, не испытал. Дойдя до осыпи, завалившей бывший приток высохшей реки, он остановился.

Полуденное солнце, маленькое, почти белое, висело на бледном небе. Райф набрал топлива, не стараясь отыскивать сушняк, если сырое дерево было ближе. Не стоило бы устраивать лагерь так рано, ну да ладно. Надо разделать мясо, зажарить его и провялить. Задержка на полдня разницы не сделает.

Рыцарский меч исправно помогал ему в работе, хотя для срезки мяса с ребер он не совсем годился, а для свежевания и вовсе не подходил. Райф вырыл в каменной осыпи ямку, развел в ней костер и пристроил над огнем лосиную ногу. Нарезанное полосками мясо он развесил на ивовых шестах с подветренной стороны, чтобы прокоптить его в дыму. После этого ему захотелось попить чего-нибудь вроде чая. Он набросал в свой единственный котелок кусочки бересты, сушеные ягоды, налил родниковой воды и поставил на камень завариваться.

Покончив с готовкой, он занялся мечом. Знакомый охотничий ритуал странным образом успокаивал его. Сначала убиваешь, потом разделываешь, потом чистишь. Он проделывал это так часто, что не задумывался над своими действиями, и это было как раз то, что надо. Но не успел Райф этому порадоваться, память принялась напоминать ему о прежних охотах. Как-то летом Дагро Черный Град с десятью лучшими охотниками отправился на юг, где будто бы видели дикую свинью тридцати стоунов весом и с шестнадцатью поросятами. Говорили, что это великанша среди кабанов, черная с серебром, прямо как Градский Камень. Райф с усмешкой вспомнил, как они с Дреем тайком увязались за охотниками. Они непременно хотели увидеть, как убьют такого зверя, и думали, что их никто не заметит. Боги! Ну и натворили же они дел, когда свинью наконец подняли. Сам Дагро гнал зверя... прямо туда, где прятались Дрей и Райф. В тот день Райф выучил больше бранных слов, чем за целый год у отцовского очага. Их с братом лошади пустились наутек, но у двенадцатилетнего Дрея хватило ума метнуть копье.

Это спасло жизнь им обоим. Копье по счастливой случайности угодило свинье в горло, и она, обезумев от боли, повернула назад.

Позже, когда ее наконец убили и лесная почва раскисла от ее крови, Дрея с Райфом позвали к вождю. Райф до сих пор помнил устрашающий вид Дагро. Кожа у вождя на носу вздулась пузырями от палящего солнца и пота. «Который из вас бросил копье? — вопросил он, упершись ногой в шею свиньи и выдернув из нее древко с меткой Севрансов. — Отвечайте, — гаркнул он. — Если я сейчас не услышу правды, то выколочу ее из вас». Райф хорошо помнил, как Дрей легонько тронул его за ногу: помалкивай, мол, а потом выступил вперед.

«Вождь Черного Града. — Тонкий мальчишеский голос делал его слова особенно торжественными. — Копье метнули две руки — моя и брата».

Дагро сузил глаза и молчал довольно долго, а потом проворчал: «Ладно. Ты хорошо сказал, парень. Вот тебе мой нож — вырежь себе с братом охотничью долю».

Райф многое понял тогда, наблюдая за Дагро, пока Дрей вскрывал тушу свиньи. Дагро знал, что копье метнул Дрей, и знал, что Дрей погрешил против лестной для него правды, чтобы спасти младшего брата от наказания. Сам Дрей, совершив тяжкую провинность и помешав охоте вождя, заслужил себе поблажку, а Райф нет. Весь гнев Дагро мог бы обрушиться на голову младшего, если б не заступничество Дрея. Вождь понимал, что Дрей выгораживает брата, и это его тронуло.

Райф в жизни не ел ничего вкуснее, чем печенка той свиньи. Он до сих пор помнил ее вкус — вкус желудей, сахара и братской любви.

На этом месте погруженного в воспоминания Райфа что-то кольнуло в спину, и чей-то голос сказал:

— Ишь ты, ляжка. Надо, пожалуй, отведать. Отрежь мне кусочек, парень, только медленно — как твоя матушка, когда по нужде присаживается.

Голос у незнакомца был грубый, но тихий, дыхание отдавало солониной. Солнце светило Райфу в лицо, а человек стоял позади, поэтому Райф не мог судить о нем даже по тени. Его, без сомнения, привлек сюда дым и запах свежего мяса. Райф проклинал себя за глупость. Он так задумался о прошлом, что забыл о своем полном одиночестве здесь, на самой дальней границе своего клана, да и уши его подвели. Человек, сумевший неслышно подкрасться к нему по сухому руслу реки, должен быть очень опасен.

Глядя прямо перед собой, Райф сказал:

— Почему бы тебе не убрать свое оружие, незнакомец? Я с радостью поделюсь с тобой.

Острие меча снова уперлось ему в позвоночник.

— Стало быть, поделишься, юный кланник? Ты убил одного из моих лосей, а других так напугал, что они и через месяц назад не вернутся. До того я тебе благодарен, аж штаны сейчас намочу. Режь давай, пока мне не надоело держать меч в таком положении — возьму вот и проткну тебя насквозь.

Райф медленно наклонился вперед, думая при этом очень быстро. Незнакомец видел, как он убил лосиху, и выговор у него почти как у кланника, но ни один кланник в здравом уме не объявил бы себя хозяином лосиного стада. Лоси покрывают слишком большие расстояния и движутся слишком быстро, чтобы кому-то принадлежать.

Хорошо еще, что он один — с одним Райф уж как-нибудь сладит.

— Нет, не мечом, кланник. Возьми нож.

Райф задержал руку над кристальной рукоятью меча.

— Нет у меня ножа.

— Ничего себе. Роскошный плащ, роскошный меч, а ножа нет. Как же так получилось? Выходит, ножик ты стянуть еще не успел?

— Оставил его в чужой глотке. — Райф схватился за меч и вскочил, сделав одновременно крутой поворот. На него смотрело самое уродливое лицо из всех, какие он видывал в жизни. Человек был среднего роста, но крепкого сложения, с толстыми плечами и шеей. Мускулы рук у него выпирали, как туго набитые мешки. Стальные диски и медные кольца, нашитые на его куртку из вареной кожи, чередовались с черепашьими панцирями и устричными раковинами. Руки до локтей были втиснуты, точно колбасы, в витые бычьи рога, ноги в овчинных штанах прикрывала сверху овчинная же юбка.

Но главной его достопримечательностью служило все-таки лицо. Его густо-черные волосы росли не только на голове, но и в ложбине, рассекающей физиономию сверху донизу. Лоб, нос и левая щека представляли собой бесформенные бугры.

— Что, красавчик, не приходилось еще видеть Увечного? — Человек выставил вперед собственный меч и ухмыльнулся, когда оба клинка звякнули друг о друга. — Ох-ох. Ты этот меч точно украл, я знаю. Об заклад могу биться.

Он сделал выпад, и Райф понял, что совершил ошибку. Меч — не его оружие. Дрей и другие новики часами упражнялись во дворе вместе с мастером меча Шором Гормалином, а он, Райф, посвящал этому занятию лишь самое необходимое время. Шор предупредил его, что теперь, когда Райф принес свою годовую присягу, ему каждое утро, как рассветет, следует являться на учебный двор. Но Шора Гормалина больше нет, а Райф Севранс изменил своей клятве.

Незнакомец между тем наступал, грозя вот-вот сломить защиту Райфа. Отойдя назад, Райф приготовился нанести удар сверху вниз, но противник, словно танцуя, оцарапал ему костяшки правой руки и лишил задуманный удар нужной силы. Райф, разозлившись, махнул сплеча, а незнакомец, оттанцевав прочь, тут же вернулся и с невероятной быстротой приставил меч к груди Райфа.

«Он уже дважды задел меня. Что я себе думаю?» Райф ринулся в атаку. Мечи, соприкоснувшись, издали странный стонущий звук и высекли пригоршню искр.

— Хороший клинок, — легко, без всякого напряжения проронил неизвестный. — Я, пожалуй, возьму его в уплату за лося. — Совершив двойной поворот, он подошел к Райфу с незащищенного левого бока и двинул его кулаком так, что вышиб из него весь воздух и заставил припасть на одно колено. Не дав Райфу подняться, он черкнул острием меча по его руке. Одновременно с этим он надавил своей полукруглой гардой на ничем не прикрытый крестовидный эфес рыцарского меча, и меч вылетел из руки Райфа.

«Шор убил бы меня за то, что я упустил оружие».

Не успел Райф подобрать меч, незнакомец подцепил его своим и закинул куда-то за камни. Райф, нашарив блуждающим взглядом торчащее из костра полено, прыгнул к нему и вооружился. Полено, успевшее сильно нагреться, отозвалось острой болью в обмороженных недавно руках. С одного конца оно рдело и дымилось — незнакомцу это, похоже, пришлось по вкусу куда меньше, чем сталь.

Противники начали кружить, обходя друг друга. У Райфа темнело в глазах от недосыпания, а из-за лосиной крови от него пахло так, точно он уже умер. Дождавшись вражеского выпада, он перешел в атаку без всяких изысков, полагая, что боязнь обжечься заставит противника отступить. В чем-то Райф оказался прав. Противник действительно отступил, но не назад, а вбок. При этом он ловко увернулся от дымящейся дубины и нанес скользящий удар по плечу Райфа. Райф, ужаленный болью и досадой, все же удержался от бесполезного взмаха и приказал себе: вспомни о лосихе.

Он посмотрел противнику в глаза — красивые ясные глаза орехового цвета, странно неуместные на таком лице. Райф, заставляя себя не замечать уродливых черт, опустил взгляд ниже, к горлу... и к сердцу.

Жизненная сила этого человека ошеломляла. Ощутив ее противодействие, Райф невольно выбросил вперед руку.

Он забыл, что значит убить человека ударом в сердце.

Насыщенная металлом слюна омыла его язык. К Райфу сами собой поступали знания о странных, поразительных вещах. Рубец на лице незнакомца — это еще пустяки. У него все органы и кровеносные сосуды искорежены, смещены, одно легкое больше другого, селезенка вытянута, как рыба. Сердце большое и бьется сильно, но выше клапана на нем виден след, точно от старой раны, и с одного боку оно слегка выпячено. Райф успокоился. Сердце, хоть и неправильной формы, было в его власти. Перехватив головню двумя руками, он бросился вперед. Глаза незнакомца округлились, и он прикрылся гардой своего меча. Миг спустя Райф учуял запах гари от его кожаной куртки и понял, что победил, но тут его голова взорвалась яркой болью, перед глазами поплыли круги, и он упал.

* * *

Очнувшись, он едва успел повернуть набок голову, и его вырвало. От вида непереваренных кусков печенки Райфа вывернуло с новой силой. В голове стучали молотки, и зрение срабатывало с опозданием: он чувствовал, что глазные мышцы не поспевают за взглядом. Солнце закатывалось, разведенный им костер еще горел, но от лосиной ноги осталась только обглоданная кость.

— Не отягощай мою совесть, — произнес голос незнакомца. — Ты все равно не в состоянии есть.

Райф моргнул, не понимая, почему они оба живы.

— Ягодного чаю я тебе оставил. Даже спиртного туда подлил, вот оно как. — Незнакомец, появившись в поле зрения, поднес к огню рыцарский меч — посмотреть, нет ли на лезвии зазубрин. — Если пить хочешь, он вон там. Остается, конечно, вопрос, выпить тебе это зелье или натереть им свою шишку. Я бы на твоем месте высосал все до донышка и подыскал себе шапку. Бобровую такую, с хвостом.

У Райфа не было сил, чтобы говорить с ним. При свете костра незнакомец выглядел особенно жутко. В расщелине у него на лице густо лежала тень и щетинились черные волосы. Райф отвернулся, сделал над собой усилие и сел. За несколько часов, которые он пролежал на холодном камне, мускулы у него одеревенели, и левую голень свела судорога.

Незнакомца страдания Райфа явно не трогали, и он пальцем не пошевелил, чтобы помочь раненому. Не соизволил даже передать Райфу котелок с чаем, стоявший у него под рукой.

— Удар по голове — скверная штука. Бывает, что человек после такого резвится как ни в чем не бывало, а на другой день упадет да и окочурится.

Райф не нашел, что на это ответить. Содержимое его котомки валялось около костра. Стрелу Слышащего развернули, не сочли достойной внимания и кинули в кучу хвороста, но одеяло из тюленьих шкур носило следы недавнего пользования. У котомки незнакомца было разложено обширное собрание самого разного оружия, обернутого в ткань. Крепкая горная лошадка, привязанная к колышку, вбитому в скальную трещину, мирно хрустела овсом. Сумерки быстро сгущались, на небе загорались первые звезды. Окрепший к ночи ветер время от времени пролетал по руслу и тут же затихал. В стенках ложбины пламенели слои охры и розового мрамора.

— Ты что со мной сделал? — спросил Райф.

Незнакомец усмехнулся, показав неожиданно ровные зубы.

— А что дашь взамен, если я скажу? Впрочем, самая ценная твоя вещь уже у меня, и ничего путного больше не осталось. Плащ, конечно, я бы взял, только тебе сначала придется отмыть его от крови. — Продолжая разглядывать меч Райфа, он добавил: — Должен заметить, что с головешкой ты хорошо управлялся. С мечом из рук вон, а с дубиной хоть куда. Ты кто будешь-то? Последний отпрыск затерянного в лесах клана? Что ты не рыцарь, я и так вижу.

— А с чего ты взял, что я кланник?

— Нюхом чую, парень. Чую клановую кислятину. Смердит, как в аду, где я побывал мальчонкой.

— Выходит, ты тоже кланник?

Незнакомец вскинул бровь, и Райф на мгновение позабыл о его уродстве.

— Опять ты за свое. Спрашиваешь и хочешь получить ответ задаром. — Он повернул меч Райфа острием вниз и засунул в свою котомку. — У него имя есть?

— У меча? Нет.

— Вот и хорошо — значит, я сам его назову. — Он прищурился, задумчиво лаская пальцами рукоять. — Пожалуй, Перст будет для него подходящим именем.

Тошнота у Райфа стала проходить, и ее место тут же занял гнев.

— Ты так уверен, что он останется у тебя?

— Нет. Не слишком. Я видел, что ты сотворил с лосихой. Человек, способный на такое, способен и меч отобрать назад, когда захочет. Вся штука в том, когда и как это сделать.

Незнакомец сел, звякнув своими сборными доспехами, и напился из котелка, но Райфу его так и не передал.

— Ну что ж, — утеревшись, сказал он, — посмотрим, сумею ли я угадать историю твоей жизни. Судя по плащу, ты орлиец, хотя, с другой стороны, вполне мог этого орлийца убить и ограбить. Мечом ты, как мы сегодня убедились, владеть не умеешь, топора при тебе нет, пальцы в мозолях — отсюда я заключаю, что ты лучник. — Он, видимо, ждал подтверждения, но нисколько не смутился, когда Райф только нахмурился в ответ. — Итак, ты лучник. И вид у тебя, уж извини, изрядно запущенный. Под этой грязью и щетиной ты очень даже ничего, но клановые тетушки давненько о тебе не заботились, так ведь?

— На себя бы посмотрел.

— На себя? — Незнакомец приложил руку к груди. — Так я, по-твоему, нехорош? Что-то мои приворотные чары нынче не действуют. Надо же! А ведь чертова ведьма уверяла, что все девки в кланах мои будут. А может, не девки, а парни? Запамятовал.

— Ради нас обоих надеюсь, что это девки.

Незнакомец расхохотался, запрокинув голову, и Райф увидел у него на шее такие же бугры, как и на лице, а под ухом торчало что-то белое и матовое, вроде зуба. Увидев, как передернуло Райфа, незнакомец перестал смеяться.

— Вот и видно, что ты кланник. У вас ведь там все красавцы, как на подбор — да не допустят боги, чтобы в вашей среде родился такой, как я. Должно быть, с моей матерью переспал злобный тролль — никто из мужчин клана, ясное дело, моим отцом быть не мог.

Райф повесил голову. Все шло не так, как надо. Этот человек должен был сейчас лежать мертвым, а не укорять его.

— Извини.

— Не извиняйся. Этот мир суров, и я ни разу за всю жизнь не видел, чтобы он поступал честно. В нем только и есть надежного, что смерть: каждый из нас в конце концов получит свою долю. Мне еще повезло, что я выжил, повезло, что моя гнусная рожа вызывала у матушки не только отвращение, но и чувство вины. Это ее чувство меня и спасло. Отец хотел оставить меня на скале, на поживу стервятникам, но матушка не позволила. Она и сама хотела того же, не будем обманываться. Хотела, чтобы молоко у нее поскорее высохло, чтобы родить другого ребенка и забыть, что первый вообще жил на свете. Но когда дошло до дела, у нее не хватило духу. Не решилась она взять такой грех на свою совесть. Она бы только порадовалась, если б отец утащил меня потихоньку и убил, но он хотел, чтобы и она приложила к этому руку. А она не смогла. Отправила меня в лес, в приемыши, и попал я из одного ада в другой.

Пока он говорил, стало совсем темно, и свет шел только от костра. Крупицы соли от недавней стряпни вспыхивали в пламени зелеными искрами.

— Из какого же ты клана? — спросил Райф.

— Опять? Никаких вопросов.

— Может, поменяемся? Твое имя в обмен на мое?

Незнакомец поразмыслил. Он был не так стар, как подумал сначала Райф, и в очертаниях его челюсти чудилось что-то знакомое, но Райф так и не вспомнил что.

— Ты первый, — сказал наконец незнакомец. — Родового прозвища не надо — только имя, данное тебе при рождении. Если оно мне понравится, я назову тебе свое.

— Райф.

Незнакомец пожевал губами, словно пробуя имя на вкус.

— Ну что ж. Имя короткое, довольно звучное и незатейливое. Годится.

Райфу почему-то стало приятно. Никто еще не высказывал своего мнения о его имени — ни хорошего, ни плохого.

— Теперь мой черед. Я Мертворожденный. — Он умолк, ожидая, что ответит Райф. Райф сказал, как и думал, что имя хорошее, и вид у Мертворожденного сделался грозный. — Хорошее для такого чудовища, как я?

— Нет. Оно сильное. И забыть его трудно.

Мертворожденный обдумал это и кивнул.

— Ладно.

Райф протянул руку, и Мертворожденный пожал ее.

— Чай-то допьешь, что ли? — Райф кивнул, и Мертворожденный, поблескивая бычьими рогами у себя на предплечьях, подал ему котелок. — Пей. Насчет ударов по голове я правду сказал — может, ты завтра помрешь.

Райф приложился к котелку. Напиток из-за водки, которую налил туда Мертворожденный, мало напоминал чай и обжигал горло.

Мертворожденный, одобрительно наблюдавший за Райфом, потянулся к куче хвороста. Райф, увидев, что он взялся за стрелу по имени Искательница Кладов, отставил котелок.

— Не сжигай ее. Она очень старая. Мне подарил ее... один друг.

— Подарил, говоришь? — Мертворожденный осмотрел стрелу, потрогал ее оперение. — Ладно, пусть остается. — Он спрятал стрелу в котомку и стал подкладывать дрова в костер. — Ты, наверно, искал здесь Увечных?

Райф ответил не сразу. Хмель уже струился в его крови, и он напомнил себе, что надо быть осторожным. Пощупав свою голову сбоку, он обнаружил там шишку, твердую и чрезвычайно болезненную.

— А если и так, то что?

— Да то, что для начала тебе не вредно кое-что узнать.

— Например?

— Увечными нас прозвали кланники. Если чужак обратится к нам таким образом, его и убить могут. Сами себя мы называем Братьями Рва, и глупо было бы думать, будто мы такой же клан, как и прочие.

— Я так не думаю.

— Вот и молодец. — Мертворожденный снова достал меч Райфа и стал чистить его масляной тряпицей. — Ров — это тебе не клановые угодья, где колосится овес и зеленеет трава, и правят там люди покруче клановых вождей. Изгои, бастарды и клятвопреступники приходят к нам не только из кланов. Мы принимаем всех: чужеземцев, горожан, горшечников и шлюх. Все они в конце концов находят дорогу на север. Только самые отчаянные способны зайти так далеко в поисках приюта, а из отчаянных хороших друзей не выходит.

Райф, услышав предупреждение и поняв его, спокойно выдержал взгляд Мертворожденного. Огонь трещал, поглощая сырые ветки. Ветер улегся, и двое человек у костра смотрели друг на друга сквозь пелену дыма.

— Я бы на твоем месте не рассчитывал на теплый прием. Кланнику никто особенно не обрадуется. Они захотят посмотреть, какая от тебя может быть польза, а поскольку единственную твою ценность я уже забрал, тебе придется крепко подумать, что им ответить. И вот еще что: очень уж ты целенький.

Огонек в глазах Мертворожденного заставил Райфа насторожиться.

— О чем это ты?

— Сам знаешь, о чем, красавчик. Все-то у тебя на месте: и пальцы, все двадцать, и нос. Первое, что сделают с тобой братья, так это повалят тебя и как-нибудь изувечат.

— Меня никто еще не считал красавчиком, и шрамов у меня хватает.

— Может, оно и так, но их не видно, а видно только целехонького кланника. Все при тебе, никакого изъяна — да тебя возненавидят за это. На ножи посадят, не успеешь ты сказать «да помогут мне боги». А это тебе уж точно ни к чему. Я раз видел, как человеку сгоряча оттяпали целую руку, а о глазах, ушах и пальцах даже говорить не стоит. Зависит от того, удачный был набег или нет. Если добычи много, все веселы и пьяны в лежку — тогда можешь отделаться пальцем на ноге. Если дела плохи, тебе отрежут руку по запястье. Жаль говорить тебе это, Райф, но зима у нас была долгая и скудная.

Райф искал на лице Мертворожденного признаки обмана, но тот как будто бы говорил чистую правду.

— Решай сам, стоит ли тебе становиться одним из нас. Не лучше ли вернуться? Претерпеть наказание за то, что ты натворил, да и начать жизнь сызнова? Если это возможно, советую так и сделать. В том, чтобы стать Увечным, ничего благородного или геройского нет. К нам идут только те, кому больше деваться некуда.

Райф едва сдержал горькую улыбку. Спросить бы Мертворожденного, почему он-то туда пришел, но Райф уже смекнул, что среди Увечных о прошлом спрашивать не принято.

— Если я вернусь в свой клан, меня там убьют. Могу твердо сказать: деваться мне некуда.

Мертворожденный, видя решимость в глазах Райфа, медленно кивнул и встал.

— Допивай — так тебе легче будет.

Райф, услышав это, чуть не ударился в бегство. Но делать нечего. Он уже сделал свой выбор, когда Аш его бросила. Если цена такова, он готов ее уплатить. Райф взял было котелок, но раздумал и не стал пить. Мертворожденный уже приготовил меч, и Райф хотел полностью ощутить бурный бег своей крови. Хотел запомнить, что такое быть целым.

16 ПРОЩАЙ, ЧЕРНЫЙ ГРАД

Эффи сосредоточила взгляд на мухе, жужжащей под потолком. Что угодно, лишь бы не смотреть на голую Бинни. Но предательница-муха принялась вдруг кружить над самой головой Бинни... а потом взяла да и села ей на плечо. Эффи слушала Бинни, как деревянная, и думала, волей-неволей глядя на ее груди, только об одном: хоть бы у меня такие не выросли.

Бинни, сидя в медном корыте, терла себя тряпицей с мыльным корнем, и вода прикрывала ее едва ли до половины. Корыто она приготовила для Эффи, но Эффи отказалась мыться, стесняясь раздеваться при ней; тогда Бинни обозвала ее дурехой и залезла туда сама. Сейчас она намыливала шею, толкуя при этом о разных травах, которые следует добавлять в воду при купании, чтобы вызвать у человека сонливость или, наоборот, взбодрить его.

— Среди них есть и лечебные, — говорила она. — Многие средства от кожных болезней лучше всего применять в ванне. Дай-ка подумать... — Пока Бинни думала, она мыла свою глубокую и чрезвычайно волосатую подмышку. Эффи было противно, но, начав смотреть, она уже не могла оторваться. Она в общем-то знала, что должно происходить с девочкой, когда та становится женщиной. Летти Шенк и Флорри Хорн рисовали на земле картинки и клали пучочки трав там, где должны вырасти волосы. Но на деле все обстояло куда более тревожно. Безумная Бинни была крупной женщиной, и Эффи ни на одном рисунке не видела такого обилия дряблого тела и жестких волос. Рейна уж точно не такая, нахмурившись, решила Эффи. Рейна красивая, и никаких волос под одеждой у нее не растет.

— ...Еще череда. Добавь пару пригоршней в чан, дай настояться немного, и можешь сажать туда чесоточного. А вот это, — Бинни, перегнувшись из корыта, набрала в горсть сухих цветов, — это помогает женщине вновь почувствовать себя юной девушкой. Лаванда. Она поднимает твой дух и делает тебя невообразимо желанной для мужчин. — Размяв в кулаке стебельки, Бинни высыпала лаванду в воду, и по комнате распространился легкий, но сильный аромат. — Смотри, как бы я не увела у тебя Дрея.

— Так Дрей придет? — встрепенулась Эффи.

— А как же. Разве я тебе не сказала? Я для того и ванну приготовила. Нынче ты уезжаешь в Дрегг.

Нет, ничего такого Бинни ей не говорила — сама знает, что не говорила. Бинни всегда хитрит и делает неожиданные заявления, чтобы сбить с толку своих посетителей. На этот раз, однако, Эффи сдержала свое раздражение: если б Бинни сказала ей правду, поневоле пришлось бы лезть в корыто. Эффи виделась с Дреем только раз после его возвращения, да и то всего несколько минут. Дрей боялся оставаться слишком долго, иначе Мейс мог бы обо всем догадаться.

— Дай мне сухую тряпочку, Эффи, и нечего гримасничать. Кто ж виноват, что ты не слушала, когда я говорила тебе про сегодняшний день.

Эффи подала Бинни тряпочку. А ведь есть, пожалуй, и хорошие стороны в том, что все считают тебя безумной. К сумасшедшей не придерешься. Ты можешь говорить что тебе угодно и врать сколько вздумается, а люди только и скажут: что, мол, с нее взять. Сама Эффи отнюдь не считала Бинни безумной, совсем наоборот. Она мало знала людей, которые были бы так умны. Бинни живет, как ей нравится. Кланники топают несколько лиг по снегу, чтобы выменять у нее снадобья на свежее мясо и прочие припасы. Она ни перед кем не отвечает, ни о ком не заботится, кроме себя. И жилье у нее славное, с низким потолком, закопченными стропилами и просыревшими стенами, прямо как пещера.

— Я еще не собирала тебя в дорогу, — сказала Бинни, наконец-то натянув платье. — Я тебе, в конце концов, не мать. Если Рейна ничего не принесет, поедешь как есть. Мне никто не платил за твое содержание, и чтобы меня благодарили, тоже не припомню.

— Спасибо тебе, Бинни, — поспешно молвила Эффи.

— Ишь ты, лисичка. Ступай, встретишь Дрея у дома — а может, и щуку мне заодно поймаешь.

Эффи охотно повиновалась. С полусгнивших мостков у дома Бинни видно далеко во все стороны. Над озером дул легкий утренний ветерок, разгоняя остатки тумана. Лед на озере ломался. Льдины вставали дыбом или плыли по открытой воде, подгоняемые ветром. Эффи нравилось слушать их хруст и бульканье выходящего на поверхность воздуха. Она даже не испытывала неприятного чувства оттого, что находилась за стенами дома, только сердце билось чуть сильнее, чем всегда. Хижина рядом, и туда можно юркнуть, когда захочется — а кроме того, Дрей должен приехать.

Эффи очень скучала по братьям. С тех пор как батюшку убили на пустошах, все пошло не так. Раньше их было четверо, а теперь только двое.

«Скоро ты и вовсе одна останешься, — сказал тихий голосок внутри Эффи. — С сегодняшнего дня ты будешь жить сама по себе».

Эффи взяла в руки деревянный молоток. Хоть бы рыба всплыла, что ли, так охота стукнуть кого-нибудь. Непонятно даже, радоваться приходу Дрея или нет. Скоро она отправится в Дрегг, чужой клан, расположенный далеко на юге. Круглый дом у них сложен из камня-известняка, а девиз «Мы бьемся легко, как танцуем». Рейна говорит, что это чудесное место, а Ксандер Дрегг хороший вождь, но все-таки это не дом, и шенковых собак там не будет, и Дрей не сможет за ней присмотреть. Райф говорил про Дрея, что тот всегда рядом, но теперь это перестанет быть правдой.

В глазах у Эффи защипало, и она плюхнула по воде молотком — так, на всякий случай.

Стряхивая ледяные капли с рукава, она увидела всадника, едущего с юго-востока, и замерла, пока не убедилась, что это Дрей.

— Эффи, — крикнул он, когда она встала, — да ты теперь ростом с этого коня, поклясться могу.

Он спешился, и Эффи, пробежав по мосткам, кинулась ему на шею. От Дрея пахло копытным клеем и дубленой кожей. Он помнил, что Эффи не любит целоваться, и просто обнял ее, зато крепко-крепко. Потом он отстранил ее, чтобы рассмотреть как следует, а Эффи в это время смотрела на него. Он теперь стал постарше и больше походил на батюшку. Каштановые волосы связаны в хвост, как у взрослого воина, и перевиты серебряной проволокой. Панцирь у него старый и ничем не украшенный, но добротный, а посеребренные края предохраняют металл от ржавчины. Батюшкин лосиный тулуп Дрею в самую пору, мех на воротнике расчесан до блеска. Увидев Дрея вот так, в полном боевом снаряжении, Эффи вдруг поняла, что брат ее — взрослый, пригожий собой мужчина и должен нравиться клановым девушкам. Ну уж нет, подумала она, в порыве непрошеной ревности. Не уступит она Дрея какой-то там глупой свистушке. Он принадлежит ей.

Взяв ее руку своей, жесткой от мозолей и шрамов, он взглянул на солнце, еще стоявшее на восточном небосклоне. Эффи видела по его лицу, что он собирается принять какое-то решение.

— Малютка, — сказал он наконец, присаживаясь на столбик, чтобы быть с ней вровень, — тебе не надо ехать в Дрегг, если ты этого не хочешь. Хочешь или нет? Если нет, я посажу тебя на Лиса, и мы поедем домой. Я клянусь, что никто тебя не тронет, пусть мне даже придется караулить каждую ночь у твоей двери.

Для Дрея это была пространная речь, и далась она ему нелегко. Сыновьям Тема Севранса слова никогда легко не давались, и Эффи хорошо понимала, чего Дрею стоило это сказать. Он черноградский молотобоец, уже два года как присягнувший клану, он спас Арлека Байса на поле Баннена и удержал круглый дом Ганмиддиша всего с одиннадцатью людьми. А сейчас вот он обязуется сидеть дома безвылазно, как старик, — ведь оба они знают, что ему даже на одну ночь нельзя будет отлучиться, чтобы с Эффи чего не стряслось. Да разве Мейс ему такое позволит?

Дрей накрутил на палец ее рыжую прядку.

— Нас ведь с тобой двое, малютка. Ты да я.

Эффи потупилась. Дрею тоже недостает их — и Райфа, и батюшки. Она одна у него осталась, и нехорошо с ее стороны думать, будто предстоящая им разлука только ее и трогает. Эффи вспомнилось, как Дрей въехал на клановый двор, вернувшись из Баннена. Мужчины окружали его, дергали в разные стороны, спрашивали, что делать с ранеными и с поврежденным оружием, а он стоял среди них и отыскивал взглядом ее, свою сестру.

Эффи набрала воздуху, твердо зная, что должна быть сильной. Не позволит она брату испортить из-за нее свою жизнь.

— Мне хочется поехать в Дрегг, очень хочется. — Эффи чувствовала, что слишком частит, но не могла остановиться. — Рейна мне столько рассказывала про танцы. И про кости. Еще она говорит, что через пару месяцев все уляжется, и тогда ты приедешь и заберешь меня домой. Все забудут, что случилось с Катти и Нелли Мосс, и все будет хорошо.

Ну почему Дрей так на нее смотрит? Будто знает, что она того и гляди расплачется.

— Мне было десять, когда умерла наша мать, — промолвил он тихо. — Это произошло так внезапно. Никто этого не ожидал. Она хорошо тебя носила, и все догадывались, что будет девочка. Когда роды начались, мы совсем не боялись. Но они затянулись на целых полдня, и Анвин вышла, чтобы поговорить с отцом, а я прокрался в комнату, поглядеть на мать. Она была такая бледная, Эффи, такая испуганная. Крови тогда еще не было, но я понимал, что ей плохо. Она улыбнулась, когда я вошел, — и знаешь, что она сказала?

Эффи потрясла головой.

— «Дрей, — сказала она, — ты старший, а значит, тебя любили дольше всех. Малютка, которую я собираюсь родить, получит лишь самую малость. Поделись с нею. Люби ее за меня, когда я уйду от вас». — Дрей не шевелился, и только мускул дергался у него на горле. — Любить легко, Эффи. Уберечь тех, кого любишь, — вот что трудно. Твой старший брат, малютка, соображает туго, и ты, наверно, много раз обводила меня вокруг пальца, но вот сейчас это у тебя не прошло. Кости, как же! Ты мечтаешь поехать в Дрегг из-за костей?

Эффи изобразила на лице дрожащую, какую ни на есть, улыбку.

— Не просто кости, Дрей. Окаменелости. Они там начали копать оборонительную траншею, а в ней стали попадаться кости и разные сокровища. Теперь эта яма у них стала глубокой, как шахта.

— М-м.

Дрей больше ничего не сказал, и его молчание побудило Эффи сказать правду.

— Я против Дрегга ничего не имею. Сначала мне, конечно, будет страшновато, но Рейна говорит, что ее сестра и жена вождя будут обо мне заботиться, и бояться мне там никого не придется.

Дрей медленно кивнул и отпустил наконец локон Эффи, который наматывал на палец.

— Да, малютка, я знаю, что там для тебя безопаснее. Потому я и позволил Рейне все это устроить. Не могу, однако, сказать, что это мне по душе. Когда-нибудь я все равно приеду в Дрегг и увезу тебя обратно. Пойдем попрощаемся с Бинни.

Дрей встал, и Эффи последовала за ним. Она одержала победу, но почему-то не чувствовала себя победительницей.

В хижине пахло цветами. Бинни. Бинни варила что-то — то ли приворотное зелье, то ли масло из пыльцы. Лучше бы масло. Ни в какие приворотные зелья Эффи не верила, но ей не хотелось, чтобы Бинни испробовала такое на Дрее. Дрей, к счастью, никаких признаков влюбленности не выказал. Он уважительно поклонился Бинни и поблагодарил ее за доброе отношение к его сестре. От него благодарность Бинни приняла куда благосклоннее, чем от Эффи. С мужчинами Бинни вела себя совсем по-другому — она даже налила Дрею чарку самой лучшей своей водки. Но еще больше Эффи удивилась, когда Бинни и ей налила полную мерку этого медового напитка.

— Ну-ка, девонька, одним глотком — на дорожку.

Эффи, понимавшая, когда взрослых надо слушаться, опрокинула чарку себе в рот. Жидкость обожгла ей горло, а пары ударили в голову и мигом развязали там все узлы. Пока Эффи брала свой плащ и тощую котомку, Бинни и Дрей обменялись понимающим взглядом.

— От чего пырей помогает? — спросила Бинни, когда Эффи уже дошла до двери.

— От почек и всего, что воду источает. Надо вскипятить корень, а потом настоять.

— Что ж, неплохо. — Бинни сложила руки на груди. — Память у тебя как у визийца, Эффи Севранс. Возьми с колышка вон тот тряпичный мешочек. Это не еда, только разные целебные травы. У Дрегга, как я слыхала, одни одуванчики растут. Ну, ступайте. Не стану желать тебе счастливой дороги — обе мы знаем, что счастьем тут и не пахнет. — С этими словами Бинни выпроводила Эффи и Дрея за дверь.

Когда Эффи придумала, что сказать ей в ответ, дверь уже закрылась.

— Подними-ка капюшон, — сказал Дрей, взяв ее за руку. — Из Глуши тучи идут.

Эффи спрятала мешочек с травами в котомку. Странная штука эта водка, думала она, держась за пояс Дрея, пока они скакали на красивом вороном жеребце Орвина Шенка в сторону Клина. Вон какие просторы вокруг. До ближайшего дома надо ехать не меньше часу на север, а это значит, что если случится что-то страшное, тебе негде будет укрыться — а ей хоть бы что, только слегка беспокойно, самую чуточку. Эффи икнула. Не так уж и страшно на открытом месте, если едешь на коне и голова брата загораживает то, что у тебя впереди. А по бокам в поднятом капюшоне почти ничего и не видно.

— Слезай, малютка, приехали, — сказал Дрей, и Эффи не сразу поверила, что они находятся на дальнем краю Старого леса. Дрей с усмешкой объяснил, что она проспала полдороги, но Эффи опять-таки не поверила. Где это слыхано, чтобы Эффи Севранс спала под открытым небом?

Тем не менее она зевнула во весь рот. Рейна подошла, чтобы помочь ей слезть, и сказала:

— Ты вся раскраснелась, и пахнет от тебя водкой. Что эта сумасшедшая с тобой сотворила?

Эффи промолчала. Нельзя сказать, чтобы она так уж любила Безумную Бинни, но ябедничать тоже нехорошо.

Рейнины серые глаза стали совсем как кремни, и Эффи вдруг поняла, что та говорит так резко потому, что беспокоится за нее. Эффи посмотрела вокруг. У крытой повозки, запряженной парой лошадок одинаковой масти, стояли двое мужчин. В том, что пониже ростом, она узнала Драсса Ганло, сына Меррит; второй, если судить по светлому плащу и луку из оленьего рога, был орлиец. Драсс, заметив, что Эффи смотрит на него, помахал ей рукой. Он коренастый, у него уже намечается брюшко, а на голове рыжий пушок, как у младенца. Насколько Эффи знала, он не давал присяги клану, да ему это и не нужно. Драсс Ганло торговый человек. Дрей подошел к нему, и они, обменявшись рукопожатием, заговорили о чем-то. Дрей был на пустошах, когда там погиб отец Драсса. Можно порой забыть о сокровенных узах, связывающих членов одного клана.

— В повозке есть еда, одеяла и запасная одежда, — сказала Эффи Рейна. — Я подумала, что крыша над головой сделает твое путешествие более легким. Но тебе, конечно, не обязательно сидеть в фургоне все время. Можешь, когда захочешь, сесть на козлы с Драссом и Клевисом Ридом. Ехать вы будете довольно медленно. Драсс полагает, что доставит тебя на место через неделю, если погода будет хорошая. Он славный человек, Эффи, и делает нам одолжение, согласившись тебя взять. Он едет в Орль за свежим мясом, и крюк в сторону Дрегта, да еще в эту пору года, ему совсем ни к чему. Будь с ним любезна и молись, чтобы погода не испортилась.

Эффи, которую стало немного подташнивать, кивнула. Рейна заметила, что ей худо, и улыбнулась впервые с тех пор, как Эффи приехала.

— Милая ты моя. — Она отвела назад волосы девочки. — Смотри только не напачкай в повозке. Нельзя подвергать доброту Драсса столь тяжкому испытанию.

Они обе рассмеялись, и трое мужчин обернулись к ним. Рейна обняла Эффи за плечи.

— Пойдем. С Клевисом, кажется, ты еще не знакома.

Что-то во взгляде Дрея позволило Эффи догадаться, что он нарядился так красиво не ради ее проводов, а ради Рейны Черный Град.

— Рассказал ты Дрею об Увечных у Черной Ямы? — спросила Рейна у Драсса, подойдя к повозке. Если она и заметила, что Дрей оказывает ей особое внимание, то ничем этого не показала. Она поставила ногу на ступеньку фургона и смотрела только на Драсса Ганло.

— Да что говорить-то, — пожал плечами тот. — Я слышал только, что один старатель заметил одинокого всадника на холмах восточнее рудника. И под тем всадником был мохнатый конек, на которых обычно ездят Увечные.

Дрей сразу посерьезнел. Черная Яма — это самый большой серебряный рудник в клановых землях. Черный Град добывает там серебро уже две тысячи лет, и все благосостояние клана зависело когда-то от этого рудника. Мордрег Черный Град, Кротовый Вождь, собственными руками вынул из Черной Ямы первую горсть земли, а из первого взятого оттуда самородка выковал браслет для своей юной невесты. Плохо только, что рудник расположен так далеко, у голых холмов на самом севере клана. От него до круглого дома четыре дня быстрой езды. Эффи мало что знала о Черной Яме, потому что люди, жившие там, держались особняком от остального клана. Проживали они в домиках из блестящего рудничного камня, и лишь немногие из них давали присягу. В круглый дом они приезжали дважды в год, чтобы поменять руду на провизию.

— А рудничные что ж, не преследовали его? — спросил Дрей.

Драсс снова пожал плечами. Он одевался не как черноградец, без всяких отличительных примет своего клана: короткий плащ из бурой шерсти, а внизу кожаные штаны и куртка.

— Кто их знает. Я больше ничего не слышал. — Зеленые, как у матери, глаза Драсса сверкнули, напомнив Эффи дядюшку, Ангуса Лока. — Думаю, беспокоиться не о чем. Кому нужно нападать на Черную Яму? Оттуда разве что породу можно взять, ведь серебра там не выплавляют.

Дрей кивнул, а Эффи подумала: неужели брат не видит, что Драсс Ганло говорит неправду?

— Я все-таки поговорю об этом с Мейсом, — сказал Дрей. — Надо, чтобы северный пограничный дозор наведывался к руднику почаще.

— Дело хорошее, однако нам пора. — Драсс почесал нос ребром ладони. — Клевису не нравятся вон те тучи — «темные лошадки», как он их называет. Говорит, что нельзя сказать, что они нам преподнесут и когда. — Драсс взглянул на орлийца, ища подтверждения.

Клевис Рид держал свой роговой лук так, что Эффи понимала: он стоит на страже. Его светлый плащ отливал серым, как грозовые тучи или старый снег. Сам Клевис высокий и тощий, а такого длинного лука, как у него, Эффи еще ни разу не видела. На добрый фут длиннее своего владельца и подбит телячьей шкуркой, сквозь которую просвечивает зеленоватый рог. Клевис бросил скорбный взгляд на небо и кивнул.

— День, считай, наполовину прошел. Хорошо, если нам хоть пару лиг дотемна удастся проехать.

Драсс, улыбнувшись Дрею, взобрался на козлы.

— Раз орлиец так говорит, надо слушаться, не то беды наживешь. Полезай-ка в повозку, Эффи. Я там лавку поставил, чтобы сидеть на ней. Там тебе будет уютно, только за гвозди смотри не зацепись.

Эффи посмотрела на Рейну, потом на Дрея. Как быстро все происходит — не может же она вот так сразу взять и уехать?

Рейна подвела ее к задку фургона, то и дело касаясь ее щек и волос.

— Я приеду тебя навестить, когда весь этот шум уляжется. Как только ручьи побегут, я буду там, вот увидишь.

Рейна тоже говорит неправду, хотя ей и хотелось бы навестить Эффи. Девочка потупилась. Колеса продавили в мягкой земле две глубокие колеи, и предприимчивый черный дрозд искал в борозде червяков. Эффи уже перестало тошнить, только голова как-то отяжелела. От головной боли помогает отвар из хвои, вспомнила она ни с того ни с сего.

— Береги себя и передай привет моей сестре.

Эффи кивнула, не поднимая глаз. Рейна стиснула напоследок ее плечо и отошла.

— Ну что, малютка, — сказал голос Дрея, — обещаешь не забывать меня?

Еще один кивок. Черный дрозд вытащил червяка из грязи.

— Я почему-то ни разу не говорил тебе, как ты похожа на нашу мать.

Это заставило Эффи поднять глаза. Дрей улыбнулся, но невесело, и улыбка тут же пропала.

— Лучше всего мне запомнились ее волосы. Точно такие же, как у тебя.

Дрей смотрел на нее и ждал. На этот раз победил он: Эффи не смогла вынести этого ожидания и обняла его первая.

— Только ты да я, — прошептал он и отстранился.

Руки Клевиса Рида подняли ее, посадили в повозку и опустили за ней промасленный холст. Стало темно, и Эффи ничего не видела, но запахов тут было много. Пахло сеном, опилками и старой мочой — кого это угораздило справить нужду прямо в повозке? Еду, собранную для нее Рейной, Эффи унюхала еще до того, как разглядела мешок. Медовые коврижки, жареная гусятина и свежий хлеб — ужин, достойный вождя.

Эффи перепугалась, когда Драсс щелкнул кнутом и повозка пришла в движение. Все здесь, кроме ее самой и ее поклажи, было крепко привязано, и Эффи поспешно ухватилась за что-то. Она чувствовала, как повозка поворачивает, слышала голос Драсса, погоняющего лошадей. Под полом скрипели колеса, и все вокруг тоже скрипело и сотрясалось.

Глаза Эффи привыкли к темноте, и она собралась было откинуть холщовую завесу, но что-то ее удержало. Она знала, что увидит там, снаружи, и знала, что при этом почувствует. Лучше уж не смотреть. Знать, что Дрей стоит на косогоре и ждет, когда фургон скроется из виду, это одно дело, а видеть его собственными глазами — совсем другое.

Эффи села на лавку, сколоченную для нее Драссом, и попыталась приспособиться к движению повозки. Теперь ей стало видно, что она не единственный груз, который Драсс везет на юг. Здесь стояли ящики и корзины с крышками. Эффи от нечего делать попробовала открыть одну, но корзина была туго-натуго обвязана веревкой. Эффи понюхала ее — нет, ничем не пахнет. Тогда Эффи, чтобы хоть чем-то заняться, развязала мешочек, который дала ей Бинни. Там она нашла огуречную траву, чистотел, лилию долин, первоцвет, барбарис, ведьмин орешник и побеги ивы — все аккуратно связанное в пучочки. Бинни снабдила ее целой аптекой, с улыбкой подумала Эффи.

Время шло. Повозка катилась теперь по ровной дороге, и Эффи захотелось есть. Съев три медовые коврижки и гусиное крылышко (именно в таком порядке), она захотела пить, но воды нигде не нашла, а у Драсса и Клевиса спросить постеснялась. Она закуталась в принесенные Рейной одеяла и улеглась спать.

Уже смеркалось, и тихое покачивание повозки нагоняло на нее дремоту. Засыпая, Эффи вспомнила прощальные слова Дрея. Если она похожа на матушку, а Дрей на батюшку, на кого тогда похож Райф?

Сон не принес ей ответа, а позже, проснувшись от внезапной остановки, она забыла и сам вопрос.

17 УВЕЧНЫЕ

— Давай опять меняться, — предложил Райф Мертворожденному во время крутого спуска в ущелье. — Ты скажешь мне то, что я хочу знать, а я взамен скажу тебе что-нибудь другое.

Мертворожденный пораздумал. За три дня их совместного путешествия Райф начал ценить в нем эту черту: Мертворожденный был одним из тех немногих известных ему людей, которые действительно обдумывают и слова собеседника, и свой собственный ответ.

— Ладно, — сказал наконец Мертворожденный. — Только первым буду спрашивать я. И не обещаю, что отвечу тебе, если твой вопрос мне не понравится.

Райф кивнул с самым серьезным видом. Оба они знали, что ему здесь ни на что рассчитывать не приходится, но надо же соблюдать какие-то общепринятые правила.

— Валяй спрашивай.

Мертворожденный помолчал, ведя своего пони вниз по осыпи. Было утро, и солнце скрывалось за темными тучами. Резкие, но короткие порывы ветра в ущелье скатывали со склона щебень и пригибали траву. Путники приближались ко дну ущелья, и скалы вокруг ограничивали обзор. Райф догадывался, что когда-то здесь бежал водный поток, потому что камни внизу были гладкими, а осыпь, по которой они шли, состояла из круглой обкатанной гальки. Зато по боковым утесам можно было изучать все стадии сотворения мира. Слои минералов, песчаника, окаменелостей и застывшей лавы чередовались в них, как страницы исторического труда.

Дойдя до ровной площадки над самым высохшим руслом, Мертворожденный обернулся к Райфу, и тот, как всегда, испытал потрясение при виде его лица. Оно выглядело так, точно кто-то выхватил кусок из его середины, а потом кое-как сшил обе половинки. Мертворожденный заметил, как это действует на Райфа, и в его глазах отразилась привычная усталость. Его вопрос удивил Райфа.

— У тебя братья есть?

— Да. Один.

— Ты его любишь? — Теперь в глазах Мертворожденного появилось еще что-то, похожее на голод — только с чего бы?

— Да, — тихо ответил Райф, думая о Дрее.

— А ты когда-нибудь причинял ему боль, своему любимому брату?

Вот он, вопрос, за который можно получить что-то взамен. Райф видел это по руке Мертворожденного, лежащей на шее пони. Слишком уж напряжены пальцы для человека, который хочет просто погладить лошадь. Что же на это можно ответить? Какие братья не причиняют боли друг другу, пока растут? Драки и ссоры — это оборотная сторона любви. Но Райф понимал, что Мертворожденный не о том спрашивает. Ему не надо знать, как Райф лягал Дрея или обзывал его в приступе злости. «Предавал ли ты когда-нибудь его любовь и доверие» — вот что подразумевает вопрос Увечного. Райф вспомнил, как Дрей вышел вперед там, во дворе круглого дома, чтобы поручиться за своего брата, и старая боль шевельнулась в его груди, как острие меча.

— Да. Причинял.

Мертворожденный кивнул, очень медленно, как будто Райф разрешил задачу, над которой он бился долгие годы.

— Так оно и есть. — Он достал из седельной сумки кусок жареной лосятины, которая почти вся уже вышла, и стал жевать жесткий филей, как колбасу. — Теперь твой черед, — пробурчал он с набитым ртом.

Райфу почему-то перестало казаться, что он заключил выгодную сделку.

— Как ты остановил меня, когда я нацелился тебе в грудь поленом? Твой меч был далеко, а я действовал быстро.

— Подержи-ка. — Мертворожденный с ухмылкой сунул кусок мяса в правую руку Райфа и с молниеносной быстротой выхватил у себя из-за пояса круглый молоток. — Вот он, мой красавец. Я его достаю быстрее, чем сулл свой меч, да притом еще левой рукой. Как только ты схватил то полено, я понял, что дело неладно. В глазах у тебя прямо-таки написано было: ну все, мол, ублюдок, ты мой. Вот я и кликнул своего дружка на подмогу в тот самый миг, как ты на меня кинулся. Ты оплошал потому, что смотрел только на меч. Следовало ожидать — у кланников в голове не укладывается, что человек способен драться двумя руками. Суллы другое дело: у них меч и длинный нож работают заодно. Залюбуешься. Вся хитрость в том, какое оружие играет роль клинка, а какое щита. А когда тебе кажется, что ты это разгадал, они меняют порядок прямо в разгаре боя. Подло, конечно, да что поделаешь.

Райф смотрел на молоток. Таким Длинноголовый у них в клане забивал гвозди.

— Ну да, это тебе не какой-нибудь нарядный кинжал, но башку проламывает как нельзя лучше. — Мертворожденный, глядя на молоток почти любовно, снова заткнул его за пояс. — Я, пожалуй, переименую его в твою честь. Назову его Череп.

Райфу это не показалось такой уж большой честью, и боль в руке, впервые после начала спуска в ущелье, стала почти невыносимой. Не смотри, приказал себе Райф, втянув воздух сквозь стиснутые зубы. Ничего там, кроме повязки, нет. Но он все-таки не удержался и взглянул на левую руку с мизинцем, от которого рыцарский меч оставил только половину. Кровь перестала идти где-то на вторую ночь, но сукровица еще сочилась из швов и пропитывала повязку. Кожу Мертворожденный предусмотрительно надрезал пониже ногтя и спустил до среднего сустава, чтобы прикрыть обрубок. Когда он зашивал рану, Райф от боли лишился сознания и пришел в себя только ночью. Ему приснилось, будто его руку гложет чудовище, которого Слышащий показал ему подо льдом.

Наяву все оказалось еще хуже. В ту первую ночь обрубок раздулся и весь почернел от прилива крови. Кожа до сих пор оставалась черной и мокла по краям раны. Райф ни одной ночи с тех пор не спал как следует и ту, что впереди, тоже не надеялся проспать.

— Так надо было, Райф, — сказал Мертворожденный, заметив, как он побелел. — Иначе бы тебе оттяпали руку.

Райф усилием воли поборол боль.

— У тебя-то самого все на месте.

— У меня? Так я ж урод, а это все равно что одноногий.

На это Райфу нечего было сказать. Он отдал мясо Мертворожденному и напился из меха с водой. Воды они набрали у маленького, впадавшего в ущелье ручья. Солоноватая, она плохо утоляла жажду.

— Когда мы дойдем до Рва?

— Это он и есть, Ров. Начало его, во всяком разе. Эта канава на дне делается все глубже, и конца ей не видать. Земля раскалывается надвое. Говорят, что Ров ведет прямиком в адову бездну.

Райф поглядел на дно ущелья, усеянное громадными валунами, древесными стволами, лосиными рогами, костями и щебнем.

— Не лучше ли нам тогда подняться наверх?

— Нет. Мы идем правильно. Будем на месте еще дотемна. — Мертворожденный хлопнул пони по крупу. — Давай, девочка. Отсюда дорогу ты знаешь.

Лошадка затрусила вперед, и Райф убедился, что они движутся по своего рода тропе. Сначала он принимал ее природные выбоины на камне, но, обогнув выступ, увидел, что она вьется по утесам на многие лиги и уходит на восток, сохраняя тот же уровень над углубляющимся ущельем. Неужели она проложена человеком? Райфу вспомнились Древние, о которых говорил Слышащий.

Тропа была узкая, но это стало заметно, лишь когда пропасть углубилась настолько, что падение в нее грозило смертью. Поднимающиеся оттуда потоки воздуха сушили Райфу лицо и обжигали поврежденную руку. Идя позади Мертворожденного, он начал придерживаться за скалу. Час спустя обрыв стал таким глубоким и отвесным, что Райф больше не видел его дна. Теперь внизу не было ничего, кроме мрака. Человек не просто убьется, упав туда, думал Райф, — он пропадет навеки.

Мертворожденного с лошадкой это, похоже, ничуть не волновало. Увечный снял свои разномастные доспехи и шагал налегке, в одном войлочном кафтане. Рыцарский меч висел у него на поясе, и кристалл в эфесе тускло мерцал среди теней ущелья. Он снова жевал — на этот раз шкварки, которые поджарил прошлой ночью на сильном огне. Оставшимся салом он натер бычьи рога у себя на предплечьях, и они блестели, как новенькие. Райф знал теперь, что этот Увечный силен и проворен, но так и не понял, как тот умудрился его победить. До сих пор Райф все свои удары в сердце наносил беспрепятственно. Он полагал, что если уж держит чье-то сердце на прицеле, то дело, считай, сделано, — и вышел дураком. Теперь он убедился в обратном. Не так он, получается, непобедим, как ему мерещилось.

Сам не зная, что должен чувствовать по этому поводу, Райф следующие пару часов шел молча, опустив голову, и думал о прошлом.

День перешел в сумерки, и та скудная влага, что висела в воздухе, стала оседать на одиноких, растущих в трещинах камня травинках. Запахи усилились, и Райф стал чуять руды разных металлов, а переменившийся ветер дохнул на него смолистым дымом. Этот запах все время крепчал, тропа же пошла в гору, огибая выпуклость в скальной стене. В темноте Райф чувствовал себя неуверенно — уж слишком открыт он был Божьему Оку здесь, на краю трещины, расколовшей землю надвое. Даже Мертворожденный, и тот шагал теперь не столь дерзко и временами держался за пони.

На небо, словно тысячи муравьев, высыпали звезды, и Райф впервые заметил, что не все они белые — некоторые из них красны, как кровь.

Поворот наконец закончился, и Райф увидел перед собой поразившее его зрелище. В скале светился сотнями факелов похожий на соты город. Райфу сразу вспомнилась термитная куча, которую они как-то нашли с Битти Шенком, — оттуда в облаке пыли валили белые насекомые. Внутри разворошенный его палкой термитник походил на рудник, столько там открылось ходов и каморок. Вот и этот город такой же.

Широкие карнизы и пещеры были вырублены прямо в стене Рва. Между собой их соединяли каменные ступени, тростниковые лесенки, веревочные мосты и тали. Многие пещеры обрушились, а ближе к востоку обвалился целый ярус, превратившись в скопище валунов. Между уцелевшими жилищами змеились трещины, черные, как сам Ров.

Взгляд Райфа блуждал среди проемов и каменных аркад. Такого он не видывал даже в городе Венисе.

— Да, когда горят факелы, тут красиво, — сказал на ходу Мертворожденный.

Райфу поневоле приходилось следовать за ним. Теперь он видел, что Мертворожденный направляется к площадке на средней террасе, где горел большой костер и сновали люди.

Внезапно впереди раздался громкий треск, как будто стекло разбилось, и шагах в двадцати от лошади вспыхнул огонь. Мертворожденный заорал что-то во всю глотку, одновременно успокаивая пони, а Райф прирос к месту. Он сообразил, что неизвестную огненную субстанцию метнули очень ловко, чтобы предостеречь пришельцев и в то ж время осветить их. Его должны были хорошо разглядеть за те краткие мгновения, когда свет и жар полыхнули ему в лицо.

Огонь угас быстро, и лошадка осторожно переступила через дымящиеся камни. Мертворожденному это не понравилось, и рубец у него на лице зловеще пульсировал.

— Это работа жирного ублюдка Юстафы. Он знает, что это я, и нарочно пугает лошадь до полусмерти.

— Откуда это стреляли?

— Сверху, — махнул рукой Мертворожденный. Злость не мешала ему нашептывать пони ласковые слова. — Там есть сторожевые гнезда. Я тебя предупреждал, кланник. Не говори потом, что знать ничего не знал.

Райф совсем повесил голову. Теперь уж делать нечего, надо идти до конца.

Встречающие собрались вокруг костра. Клинки казались оранжевыми, молоты и прочие боевые орудия отбрасывали на камень причудливые тени. Увечные стояли молча и ждали. Несколько человек были в доспехах, прочие просто кутались в шубы от ночного холода. При пляшущем свете костра трудно было разглядеть, чего недостает у каждого из них. Внимание Райфа привлек один из них, худощавый, небольшого роста — он стоял в стороне от других и тем не менее давал понять, что представляет собой сердцевину этого сборища.

— Мертворожденный, — произнес чей-то высокий тенор, — я слыхал, твою лошадь обстреляли. Надо было сразу дать знать, что это ты. — Вперед вышел толстяк в бобровой шубе. — Глядишь, и копыта целее были бы.

Кто-то за спиной толстяка заржал, но стоящий в стороне человек даже не шелохнулся.

Мертворожденный, пробуравив толстяка взглядом, бросил Райфу:

— Сгружай мясо.

Райф порадовался возможности чем-то заняться. От пристальных взглядов Увечных его бросило в пот. Теперь, подойдя поближе, он уже мог различать их увечья: недостающую руку, хромую ногу, сломанную челюсть, разодранную щеку, горб на спине. Чувствуя острую боль в собственном ополовиненном пальце, Райф стал снимать с пони мороженую лосятину. Мяса было много, хотя они с Мертворожденным поджаривали себе лучшие куски и не слишком бережливо распоряжались тем, что осталось. Лошадка, довольная, что ее освободили от груза, принялась брыкаться и мотать головой. Надо будет вычистить ее как следует, чтобы не пахла тухлятиной. Пока Райф трудился, Мертворожденный молчал, не отрывая тяжелого взгляда от того, кто стоял отдельно. Лишь когда у его ног выросла куча мяса, он заговорил, опустив к ней сжатый кулак:

— Я привез мясо. Свежая убоина. На шестьдесят человек хватит. Что добыл за это время ты, Траггис Крот?

Увечные вокруг костра так и замерли. Толстяк в бобровой шубе открыл было рот, но промолчал. Все взгляды обратились к стоящей во мраке фигуре. Силуэт Траггиса Крота, без плаща и шубы, чернел на фоне огня, и Райф пока не замечал в нем никакого увечья. Не выходя на свет, он сказал:

— Я ни перед кем не отчитываюсь, Мертворожденный. И если ты вздумаешь повторить свой вопрос, он будет стоить тебе жизни.

Люди у костра подобрались. Ноги переступали на месте, руки тянулись к оружию, языки прохаживались по сухим губам. Толстяк достал мечелом — полуторафутовую стальную вилку, хорошо приспособленную для захвата длинных клинков. Теперь он почему-то больше не казался таким уж толстым.

— Не хочешь ли помериться со мной, Мертворожденный? — спросил он своим высоким певучим тенором. — Тем более что у тебя появился новый меч.

Мечелом Райф видел только раз в жизни — среди сокровищ вождя Наирри Гнаша. В кланах их не делают — их привозят из города Ганатты на Дальнем Юге, где работает кузнецкая гильдия, свято хранящая секрет несокрушимо прочных зубцов. Мертворожденный сохранял спокойствие, но Райф видел, что предложение толстяка его отнюдь не прельщает.

— Убери его, Юстафа. Чего ты так рвешься в бой? Можно подумать, что атаман сам за себя не может ответить.

Толстяк улыбнулся так, будто Мертворожденный очень его позабавил. Он проделал танцевальный пируэт, изумив Райфа своей быстротой и грацией, и мечелом в мгновение ока исчез с глаз долой.

— Печальным станет тот день, когда ты отправишься в Ров, Мертворожденный. Кто будет смешить меня, когда ты нас покинешь?

Мертворожденный, не отвечая ему, вновь перевел взгляд на атамана, Траггиса Крота.

Тот выжидал время и держался все так же неподвижно, как охотник, приманивающий дичь под выстрел. Большое полено в костре рассыпалось, стреляя искрами, и атаман наконец промолвил:

— Мертворожденный, твой язык того и гляди украсит собой кучу этого мяса.

Колеблющийся от жара воздух помешал Райфу рассмотреть, что произошло дальше, — он уловил лишь, что атаман проделал какое-то нечеловечески быстрое движение. Зато в следующий миг Райф увидел сразу две вещи: нож Траггиса, приставленный к горлу Мертворожденного, и атаманово увечье.

Кожаные ремни, перекрещиваясь на его лбу и щеках, удерживали на месте деревянный нос. Его нож тихо, как дыхание, уперся Мертворожденному в кадык. Когда-то атаман был красивым мужчиной, если судить по лепке его лба, высоким скулам и угольно-черным глазам. Маленький рост и сухощавость позволяли причислить его к породе горцев-овчаров, всю жизнь лазающих по скалам. На Райфа он метнул один-единственный взгляд и тут же снова обратился к Мертворожденному:

— Ты согласен отдать свое мясо мне?

Рука Мертворожденного лежала на рукояти заткнутого за пояс молотка, и выше бычьих рогов бугром вздулись мускулы. Дышал он легко, остерегаясь поранить горло о нож атамана. Райф огляделся. К костру подходили другие Увечные, и позади собралась кучка женщин. Глядя на их голодные безжалостные лица, Райф спрашивал себя, чего они хотят больше — мяса или крови. И угораздило же его остаться совсем без оружия. Здесь никто и пальцем не шевельнет в защиту Мертворожденного — это видно по их глазам.

Траггис Крот слегка надавил ножом на горло Мертворожденного, и тот сказал:

— Забирай.

Траггис осклабился, и Райф подумал, что сейчас он заставит Мертворожденного повторить это еще раз, погромче, чтобы все слышали. Но тот взял свое по-другому, ловко надрезав кожу на горле. Кровь обагрила длинный охотничий нож, и атаман вытер его о плечо Мертворожденного.

— Братья Рва! — крикнул он остальным. — Я принес вам мясо. Пусть женщины возьмут его и приготовят.

Увечные вскричали «ура».

— Крот! Крот! — затянул толстяк, и другие подхватили его припев. Кто-то вышиб затычку из бочонка с пивом, женщины кромсали мясо ножами, вновь прибывшие зажигали факелы от костра, колченогий ребятенок бренчал что-то на дощечке со струнами.

Мертворожденный не двигался с места. Кровь у него на горле уже подсыхала. Его обезображенное лицо подергивалось, показывая, чего ему стоит овладеть собой, и торчащий из шеи зуб ходил вверх и вниз, точно кусая кого-то. Заметив, что за ним наблюдают, Мертворожденный мотнул головой, давая Райфу знак держаться позади и не высовываться.

Но Траггис уже повел своим деревянным носом, словно учуял что-то, и остановил черный взгляд на Райфе.

— Мы с ним охотились вместе, — небрежно бросил Мертворожденный. — Он орлиец. Я его встретил на Травяном Взгорье, он шел сюда. Хороший охотник, не дармоед какой-нибудь.

— Да ну? — Атаман смерил Райфа взглядом. — Я вижу, ты отрезал ему полпальца. Хотел лишить меня удовольствия отчекрыжить всю руку, да?

— Просто оставил то, что необходимо ему для охоты. — Голос Мертворожденного перестал притворяться беззаботным и сделался грозный. — Или ты так боишься всех, у кого обе руки на месте, что готов сделать человека ни на что не годным, лишь бы соперника обезвредить?

Траггис Крот издал короткий, резкий смешок, не имеющий с весельем ничего общего.

— Соперника? В этом гадючьем гнезде на краю света? Если кто-то здесь так захочет стать атаманом, что решится вышибить мне мозги, я противиться не стану, уверяю тебя. Мы тут все прокляты. Морозы жрут нас заживо, и тени поднимаются из глубин. Покажи мне человека, у которого кишка не тонка меня одолеть, и я охотно отправлюсь в Ров.

Пока он говорил, окрепший ветер захлопал плащами, и от костра повеяло жаром. За краем обрыва стеной стоял мрак. Земля там уходила в никуда, и промежуток между северной и южной стенами Рва казался пустым и холодным, как межзвездное пространство.

— Я знаю, ты ненавидишь меня, Мертворожденный, — перекрывая ветер, сказал атаман, — но ненависть твоя недостаточно сильна. Сколько ты уже здесь, пятнадцать лет? И до сих пор не научился всаживать нож в спину. Погляди хоть на Юстафу. Называет меня своим господином и готов кровь пролить за меня, но близко к себе я его не подпускаю. Каждый из этих вот калек только и мечтает перерезать мне глотку, покуда я лежу со своей бабой. Их только страх и удерживает... но тебя ведь удерживает не это, верно? — Атаман смотрел на Мертворожденного пытливо, и тень от деревянного носа чернела у него на щеке. — От этой последней крупицы клановой чести избавиться труднее всего.

Мертворожденный медленно и тяжело покачал головой, но отрицать ничего не стал. Люди у костра уже расхватывали куски полусырого мяса и жадно вгрызались в них.

— Братья голодны, Траггис. Я бы на твоем месте призадумался и посылал людей охотиться, а не грабить. Голодному сундук с золотом ни к чему. В трех днях к западу отсюда кочуют лоси. Будь ты настоящим вождем, ты снарядил бы охоту и постарался добыть побольше еды. А если б ты сколько-нибудь разбирался в людях, то взял бы с собой этого парня, положившись на мое слово.

Некоторые из Увечных, услышав, о чем идет речь, стали подходить к ним. Человек с обмороженным лицом усердно закивал, когда Мертворожденный упомянул про лосей. Черные глаза Траггиса замечали все.

— Если б ты сколько-нибудь дорожил своей жизнью, Мертворожденный, то держал бы язык за зубами. У этой ямины распоряжаюсь всем я, а не бычерогий уродец, родившийся мертвым и непонятно зачем оживленный. — Траггис молниеносно защипнул двумя пальцами подбородок Мертворожденного. — И вот еще что, косорылый ты мой. Этому орлийцу придется доказать, что он чего-то стоит. Он пришел сюда без оружия и без ценных вещей. Стало быть, он будет красть у братьев все, что съест или выпьет. Я сам себе глаза выколю, если ты мне сыщешь тут человека, который обрадуется такому нахлебнику.

Теперь уже все Увечные слушали их. Едоки перемазались мясным соком и жиром, а свет костра превращал их лица в маски. Их враждебность обдавала Райфа, как сухой ветер. Траггис Крот мастерски обратил их голодное недовольство в сторону чужака.

Атаман отпустил Мертворожденного, не переставая, однако, сверлить его взглядом. Только убедившись, что предупреждение дошло до непокорного в полной мере, он перевел взор на Райфа.

— Ну, орлиец, что ты умеешь?

У Райфа достало благоразумия не взглянуть на Мертворожденного, прежде чем ответить.

— Я белозимний охотник и владею как длинным, так и коротким луком. Мне случалось добыть дюжину зверей за одну ночь.

По толпе прошел заинтересованный ропот, но атаман и бровью не повел.

— Молод ты что-то для белозимнего охотника. Я слыхал, что у них на выучку десять лет уходит.

В Райфе под взглядом пронизывающих черных глаз зашевелилось упрямство.

— Значит, тебя ввели в заблуждение.

— Однако лука при тебе нет, — прозорливо заметил Траггис, — и Мертворожденный, насколько я вижу, не отбирал его у тебя.

— Он сломал его, спеша присвоить мой меч.

В толпе засмеялись, и Райф понял, что угадал верно, Мертворожденный — не лучник: его ручищи созданы, чтобы управляться со сталью, а не с деревом. И собирает он только сталь, если судить по его арсеналу. Сразу видно, что рыцарский меч для него ценное приобретение, хотя клинок спрятан в ножны и наружу торчит только его рукоять.

Райф почувствовал облегчение, но виду не показал. Глядя в изуродованное лицо атамана, он с полной ясностью сознавал, что сумел провести всех, но только не его.

Однако Траггис по причинам, известным ему одному, не стал разоблачать пришельца и сказал:

— Очень хорошо, орлиец. Чем ты можешь доказать правоту своих слов?

Райф молча выдержал его взгляд, понимая, что Траггис приготовил ему новый капкан, который вот-вот защелкнется.

— Я тут придумал кое-что, — заявил толстяк, шумно высасывающий мозг из кости.

— Говори, раз придумал.

Юстафа помахал костью в воздухе. Медная кожа и миндалевидные глаза выдавали в нем уроженца Дальнего Юга, и бобровая шуба, хотя и роскошная, сидела на нем так, словно он нарядился медведем.

— Выставим его против Танджо Десяти Стрел, или как он там сейчас себя именует. Один стрелок против другого — это, думаю, будет весело. Куда веселее, чем кидать мертвецов в Ров. Я уже говорил утром...

— Довольно, — оборвал его Траггис. — Отыщи Танджо и скажи ему, что состязание состоится на рассвете. А ты, — продолжал атаман, обращаясь к обмороженному, одетому в истрепанную моряцкую робу, — возьми орлийца к себе и постереги. Ничем его не корми и смотри, чтобы этот, — атаман глянул на Мертворожденного, — даже близко не подходил. Как рассветет, приведешь орлийца на Верхнюю Полку.

Увечный кивнул, крепко взял Райфа за локоть и увел его, не дав даже словом перемолвиться с Мертворожденным.

18 БАШНЯ НА БЕРЕГУ МОЛОЧНОЙ

Пятерых дхунских воинов ввели в дом под сильной охраной. Яго Сэйк, чье лицо при луне казалось белым как мел, держал наготове свой страшный топор-полумесяц. Он и Дидди Мунн провели посетителей по открытой аркаде, служившей входом в разрушенную башню Молочного Камня.

Брим удивился, когда увидел, что его брат Робби оставил этим пятерым оружие. Водная сталь блестела за их спинами и поясами, отбрасывая струящиеся блики на голубые панцири. Татуировка на лицах говорила о том, что эти воины — ветераны, прошедшие немало сражений. У одного, в котором Брим узнал знаменитого топорщика Могера Лоя, узор покрывал щеки целиком, не оставляя ни кусочка чистой кожи, и даже на веках были наколки. Все пятеро были белокурыми, как истинные дхуниты — из всех присутствующих один Брим имел темные глаза и волосы.

— Убери свой топор, Яго, — произнес голос Робби Дхуна, наполнив круглый чертог. — Эти люди наши братья и не собираются вступать с нами в бой.

Яго Сэйк по прозвищу Гвоздь молча кивнул. До гибели прежнего вождя они с Могером были товарищами по оружию, но свою преданность Робби Яго ставил выше всякого боевого содружества. Свой трехфутовый топор он засунул за портупею, а не убрал за спину, как было приказано. Другие могли расценить это как непослушание, но Брим-то знал, что Яго поступает так из любви к Робби и стремления его защитить. Если дело дойдет до оружия, Яго первым схватится за свое.

Пятеро воинов не скрывали своего любопытства, вступая в главный зал башни. Она, по преданию, насчитывала когда-то тридцать этажей и превосходила высотой даже башню Ганмиддиша, но не смогла устоять против ветров и морозов, свирепствующих в северных кланах. Она давно уже обрушилась, и от нее осталось только несколько этажей, из которых в целости сохранился лишь самый нижний. Впрочем, и тут сквозь потолок проникал и дождь, и лунный свет. Брим, задирая голову, видел над собой широченные трещины, а в просевшем полу собралось столько воды, что рыбу разводить можно. Десять дней назад, когда они только заняли эту башню, пруд стоял замерзший, но потом начал оттаивать от факелов и человеческого тепла. Пару раз Брим замечал какие-то тени, мелькающие в его глубине, и понять не мог, как сюда могло попасть что-то живое.

Про башню вообще мало что было известно — даже молочане, живущие рядом с ней, почти ничего не знали. Их круглый дом, стоящий всего в лиге к западу, был построен большей частью из ее обломков. Первые поселенцы, придя к ее руинам, назвали эти бледные переливчатые глыбы «молочным камнем». А несколько веков спустя, когда в тени башни вырос первый круглый дом, вождь клана отказался от старого родового имени и тоже стал называться Молочным Камнем.

Сама река Молочная становится белой каждую весну, когда полая вода заливает карьеры с залежами такого же самого камня, расположенные выше по течению. Брим слышал, что теперь эти карьеры заросли так, что найти их способны разве что овчары.

Брим и теперь, прожив несколько месяцев в клане, где молочного камня полным-полно, не перестал любоваться им. Он блестел при свете огня, как жемчуг или белые зубы.

Пятеро воинов прошли через зал к Робби, сидевшему во главе походного стола без плаща и доспехов, в рубашке из тонкой шерсти и полотняном кафтане. Штаны из чертовой кожи заправлены в высокие сапоги, пояс украшен дисками кованой меди. Недавно вымытые волосы заплетены, и к шее еще липнут мокрые прядки. Любой другой в таком наряде мог бы показаться невзрачным, но Робби Дан Дхун выглядел, как настоящий король.

На пришельцев он смотрел со спокойной важностью, положив руки на кожаные подлокотники своего сиденья.

— Могер. Берольд. Харрис. Джорди. Рой, — произнес он приветственно, явно удивив их своей отменной памятью. — Садитесь, прошу вас. Вам нелегко было добраться сюда из Гнаша, ведь речные берега сильно развезло. О ваших лошадях хорошо позаботились?

Могер и его спутники, не ожидавшие столь учтивого приема, переглянулись.

— Да, — проворчал через некоторое время Могер. — Все в порядке. Конюший занялся ими.

— Это хорошо, — отозвался Робби. — Вот жаровня, грейтесь. Подай нам хлеба и пива, Брим, да скажи Бабушке, кто к нам приехал. Она не поблагодарит нас, если они уедут, не повидавшись с ней.

— Так она здесь, Бабушка? — Могер завертел головой, отыскивая ее.

— Сейчас она у реки. Бабушка почтила нас своим присутствием три месяца назад.

— Мы думали, что ее уже нет в живых, — недоумевал Могер. — Она пропала неизвестно куда вместе со своим мулом, и Скиннер сказал, что она уехала умирать в Руины.

Робби молча приподнял бровь — приезжие сами способны смекнуть, что Скиннер им лгал. Брим поставил на стол хлеб и кувшин черного эля. Там во всю длину была разостлана карта клановых земель, и Робби нетерпеливо кивнул, когда Брим замешкался, не решаясь поставить на нее свой поднос. Брим наполнил пивом рога, и пятеро воинов неохотно сели.

— Стало быть, ты больше не квартируешь в Молочном Доме, — сказал Могер. — Жаль, ведь он у них настоящая крепость.

— Нас стало слишком много, чтобы там помещаться. — Робби взял первый рог себе. — Враэна просила меня остаться, но злоупотреблять ее гостеприимством было бы глупо.

Могер пробурчал что-то в знак согласия. Его широкие плечи свидетельствовали о недюжинной силе, белобрысые волосы щетинились на синем от наколок затылке. Брим заметил, что от него не укрылось, сколько людей у костров начищают доспехи, чинят сбрую и сушат отсыревшую одежду. Могер видел, сколько людей играло в кости у входа в башню, и видит, сколько стоит вдоль стен здесь, в этом чертоге. Брим гордился тем, что их так много. После набега на Бладд дня не проходит без того, чтобы к Робби не явился хотя бы один человек. Его слава растет, и кличка, которой наградил его Скиннер Дхун — Рваный Король, — известна теперь во всех кланах.

— Можешь посчитать, если хозяин тебе так наказывал, Могер, — молвил Робби, вытянув ноги под столом. — Только смотри не ошибись, потому что здесь у нас меньше половины.

Робби лгал, но делал это умело. Странно, что Брим не замечал до сих пор, как ловко его брат умеет обманывать.

Могер побагровел, и человек по имени Берольд сказал, чтобы прикрыть его замешательство:

— Мы привезли тебе послание от Скиннера. Хочешь выслушать его сейчас или предпочтешь остаться с нами наедине?

Робби принял вызов, не дрогнув.

— Мне нечего скрывать от моих соратников. Говори так, чтобы слышали все.

— Мы условились, что говорить будет мой брат, — взглянув на Могера, сказал Берольд.

Брим только теперь заметил, как они похожи, и слова «мой брат» непонятно почему кольнули его.

Могер протянул свой рог, чтобы его наполнили заново, и лишь тогда заговорил:

— Во-первых, Скиннер требует, чтобы ты больше не называл его дядей. Он изучил твою родословную и убедился, что ты не доводишься ему племянником ни по крови, ни по свойству. Стало быть, все твои притязания на родство с ним фальшивы.

Люди в башне, услышав, как оскорбляют их вождя, заволновались. Топорщик Дуглас Огер стал позади Робби, ощерив свои поломанные зубы. По силе и могучему сложению ему не было равных даже среди других топорщиков, и приезжие, когда он подошел к столу, обменялись настороженными взглядами. Дуглас, видя это, потянулся к своему висящему за спиной топору.

Робби успокоил его, тронув за руку, и сказал Могеру:

— Я на тебя не в обиде — ведь слова, которые ты здесь произносишь, не твои. И то, что их произнес Скиннер, меня тоже не удивляет. Он звал меня своим племянником, пока ему было выгодно, а теперь это выгодным быть перестало. Ловко придумано — жаль, что он не проделал того же со своей женой.

Вокруг засмеялись, а Дуглас Огер хрюкнул, будто его душили. Посланцы выслушали шутку касательно своего вождя с непроницаемыми лицами, и только молодой белобровый Джорди Сарсон не сдержал усмешки.

Робби победил их, с уверенностью подумал Брим. Брат все делает правильно: он обезоружил посланцев своей учтивостью, дал понять, что он человек рассудительный, а теперь отказывается признать, что получил оскорбление. Гордость нарастала волной в душе Брима, и знакомое щемящее чувство сопутствовало ей. Как это возможно — гордиться братом и в то же время не желать ему успеха? Это неверность худшего разбора. Он должен стыдиться ее. Брим усилием воли заставил себя не думать об этом и стал еще усерднее подливать гостям эль.

— Что-нибудь еще? — спросил Робби.

— Да. — Могер беспокойно пошевелился и хлебнул эля, чтобы придать себе мужества. — Скиннер говорит, что твоя мать была шлюхой и что если бы каждый, кто имел ее, объявил себя королем, то короновать пришлось бы добрую половину клановых земель.

Голубовато-серые глаза Робби заледенели.

— Нет, — тихо сказал он схватившемуся за топор Дугласу Огеру. Яго Сэйк подкрадывался к посланцам сзади, почти незаметный из-за своей бледности и светлых мехов у молочно-белых стен. — Нет, — повторил Робби, обращаясь ко всем, кто был в башне. — Не нужно, чтобы наши братья вернулись в Гнаш, полагая, будто мы не способны отличить правду от лжи. Вы все здесь знали мою мать, Маргрет, и уважали ее. Не было на свете женщины более честной и доброй, и смерть свою она встретила с достоинством дхунских королев. Никакие слова обезумевшего от страха человека не смогут этого изменить. Скиннер Дхун в своем отчаянии опускается все ниже и ниже. Неужели он думает, что я, как пес, кинусь в драку по его команде? Что я буду грызться с пеной у рта, стоит ему оскорбить мою мать? Поймите меня правильно, дхуниты. Я не забуду ему этого оскорбления, но других людей в это дело втягивать не стану. Оно будет улажено между мной и Скиннером.

Вокруг закивали, и Яго Сэйк опустил свой топор. Робби опять оказался прав. Только сын способен защитить честь своей матери, как бы близко к сердцу ни приняли оскорбление его соратники. Брим старался ни на кого не смотреть. Никто здесь его не замечал после прихода послов, и сейчас он тоже не хотел привлекать к себе внимания.

Ему Маргрет Кормак, урожденная Дхун, не была матерью. Ее золотые волосы и голубые глаза вместе с королевской кровью достались ее первому и единственному сыну. Робби еще до гибели старого дхунского вождя отказался от родового имени их отца и начал называть себя Дхуном. Брим впервые услышал это новое имя, Робби Дхун, в шестилетнем возрасте, и оно показалось ему не в пример звучнее Рэба Кормака. «А можно и я буду зваться Дхуном, Рэб?» — спросил он брата на оружейном дворе, пока тот вытирал пучком сена свиную кровь со своего меча. «Нет, Брим, — ответил Робби, с прищуром оглядывая лезвие. — Отец у нас с тобой один, но матери разные. Моя была знатной дамой, ведущей свой род от Мойры Плакальщицы, а твоя — крольчатница из Гнаша».

Брим на мгновение ухватился рукой за стол. «Робби не хотел меня оскорбить, — говорил он себе. — Он просто брякнул, не подумав, ведь ему тогда было всего-то шестнадцать лет». Но теперь Бриму самому исполнилось пятнадцать, и он на месте Робби ничего подобного не сказал бы.

Могер заговорил снова, но смысл его слов дошел до Брима не сразу.

— Скиннеру надоело ждать. Он вызывает тебя на бой, и пусть мечи решат раз и навсегда, кому быть вождем.

Услышав о бое, люди заволновались. Крупных дел после нападения на Бладд больше не предпринималось, и всем не терпелось сразиться. Ничего, что у Скиннера Дхуна бойцов намного больше: успех на земле Бладда придал сторонникам Робби смелости и сделал их веру в своего вождя несокрушимой. Брим видел это и видел, что брат ни на миг не утратил своего хладнокровия.

— Братья мои и соратники, — сказал Робби все так же негромко, — я не стану встречаться со Скиннером Дхуном на поле, которое выберет он. Ему, может, и хочется столкнуть одних дхунитов с другими, а мне нет. Разве мы, глядя на наших гостей, не видим в них своих сокланников? Убить их было бы все равно что убить себя. Смерть каждого дхунита означает, что в войне с Бладдом у нас стало одним бойцом меньше. Скажите, чьей кровью хотели бы вы обагрить свои клинки — дхунской или бладдийской?

В башне воцарилась мертвая тишина. Факелы шипели и мигали от вечернего тумана, проникавшего в трещины. Молочная протекала менее чем в тридцати футах от южной стены, и слышно было, как на реке потрескивает лед. Дуглас Огер поднес к губам медный рог с долей священного камня, другие последовали его примеру. Яго Сэйк, склонив голову, стал перечислять Каменных Богов. Робби присоединился к нему, и после имени третьего бога весь чертог уже повторял, как один человек:

— Ион, Лосе, Утред, Обан, Ларранид, Мальвег, Бегатмус. — На глаза воинов наворачивались слезы: Робби сумел напомнить им, что Дхун был вторым и нежно любимым сыном богов.

Посланцы произносили молитву наряду с остальными, и Брим спрашивал себя, многие ли из них вернутся к Скиннеру в Гнаш. Джорди Сарсон уж точно не вернется: вон как он впился глазами в Робби, и в глазах этих светится обожание. Большерукий копейщик Рой Кокс по прозвищу Столб тоже колеблется: он обводит взглядом башню, будто собрался здесь поселиться.

Могер и Берольд тоже вели себя неспокойно, но Брим не думал, что они захотят перейти на другую сторону. Оба они люди чести, и учтивость Робби, равно как и его выспренние слова, вызывает у них подозрение.

Могер первым нарушил молчание, спросив:

— Не хочешь ли и ты передать что-нибудь моему вождю?

Робби задумчиво взялся за свою косу. Он, наверно, прекрасно понимает, как он хорош в это мгновение со своей играющей мускулами рукой и длинными красивыми пальцами, не испорченными боевым топором.

— Мне нечего передать Скиннеру. Человек, натравливающий одного кланника на другого, недостоин моего уважения. Но с его сторонниками я готов говорить и хочу сказать им вот что: мы встретим их здесь, как братьев, забыв все, что было сделано или сказано в прошлом. Присоединяйтесь ко мне, и мы отвоюем назад нашу дхунскую землю.

Могер поспешно кивнул, словно боялся, как бы слова Робби не повлияли на четырех его спутников.

— Красно говоришь, да только я за тебя, Рэб Кормак, сражаться не стану. Если тебе нечего сказать нашему вождю, то и нам тебя слушать незачем. Пошли, ребята. Надо переправиться через Молочную, пока луна еще не зашла. — Могер, склонив голову, простился с Робби и двинулся к выходу. Берольд и остальные последовали за ним, но Робби успел переглянуться с Джорди Сарсоном и Роем Коксом.

Лишь когда все посланцы повернулись к Робби спиной, стало видно, как он разгневан. Брат не любит, когда его называют Рэбом Кормаком — Брим хорошо это знал. Однажды он в кровь избил Джезию Шембла за то, что простофиля-фонарщик позабыл его новое имя и назвал Робби старым. С тех пор никто не осмеливался называть Робби Кормаком, а Рэбом его звал один Дуглас Огер. Но в Гнаше, как следовало из слов Могера, его кличут по-старому.

Брим выскользнул из башни незамеченным. Он не хотел слышать, как его брат будет негодовать из-за того, что его назвали именем, которое дал ему их отец.

Туман уже поднялся выше человеческого роста, и его сырой холод пронизывал Брима насквозь. Съежившись, он направился к реке, где стояла на мшистом берегу палатка Бабушки и горел ее костер. Есть и ночевать в разрушенной башне старуха отказывалась и приходила туда только по зову Робби.

Запах дыма вел Брима через туман. К востоку от Молочного Дома рос густой дикий лес — Гай Морлок говорил, что если поставить там охотничий домик и не навещать его с год, то нипочем свою хижину не найдешь. Пахотные земли и пастбища Молочного Камня простирались на север и запад, а лес, граничащий с кланом Фриз, присягнувшим Бладду, стоял непроходимой стеной на пути врага. Даже здесь, в какой-нибудь лиге от круглого дома, лес старался захватить все что мог. Голые ветви ив и болотных дубов торчали над рекой так грозно, будто деревья и ее хотели забрать себе.

Бабушка, сидя на пне у дымящего костра, разогревала моченый овес в старом шлеме и жевала стебелек руты.

— Робби звал меня? — спросила она вместо приветствия, увидев Брима.

Брим не был уверен, знает ли она, как его зовут. Зубы у Бабушки пожелтели от руты, и пахло от нее противно, как от стоячей воды.

— Робби велел сказать тебе, что из Гнаша приехал Могер и другие воины тоже. Он думал, ты захочешь повидать их, пока они не уехали. Они там, у лошадиного загона. Я провожу тебя к ним, если пожелаешь. — Брим сомневался, правильно ли он поступает — ведь Робби предложил это только из вежливости; но ведь брат, с другой стороны, своего поручения не отменял.

— Могера в младенчестве все колики мучили, — с трудом поднявшись, сказала Бабушка. — До года он был совсем лысый и верещал каждую ночь.

Брим не нашел, что на это ответить. Она странная, Бабушка, но знает много такого, чего другие не знают. Чаще всего это истории о том, что творили взрослые кланники в детстве, но иной раз она скажет такое, что призадумаешься. Когда Робби захотел перебраться из круглого дома в башню, она уперлась и наотрез отказалась там поселиться. «Сулльские камни, сулльские кости, — твердила она, качая своей большой головой. — Эти запахи притягивают их, словно мух».

Брим не понял, кого это «их», и спрашивать не стал, но эти слова его обеспокоили. Каждый кланник знает, что земля между Горькими и Медными холмами когда-то принадлежала суллам, но говорить об этом не принято. Тут какая-то тайна. Если суллы в самом деле такие грозные воины, какими слывут, почему же они тогда уступили свою землю кланам. В Визи и Колодезе, где ведутся летописи, должны быть сведения об этом. Когда-нибудь Брим съездит в оба этих клана и все узнает.

Он подал Бабушке руку и повел ее по берегу. Туман ни с того ни с сего стал редеть, и видно было гораздо лучше. Сулльская башня над рекой напоминала сломанный зуб.

Пятеро приезжих собрались вокруг своих лошадей, готовясь к переправе через реку. Лошади волновались и не хотели стоять смирно, пока всадники натирали им бока жиром для защиты от холодной воды. Путникам следовало бы заночевать здесь и дать животным отдохнуть, но Брим понимал, как не терпится Могеру уехать. Он на собственном опыте убедился, какой притягательной силой обладает Робби, и опасается за своих людей.

Могер, затягивавший подпругу, широко заулыбался при виде Бабушки, но по его глазам было видно, как он устал.

— Стало быть, это правда. Ты бросила нас, Бабушка... оставила воевать в одиночку. — Нагнувшись, он поцеловал ее в лоб и добавил с вымученной беззаботностью: — Однако я рад, что ты и твой проклятый мул еще живы.

Бабушка приняла его поцелуй, сложив руки на своей необъятной груди и плотно сжав губы. «Зачем же она пришла, если все равно никаких чувств не проявляет?» — подумал Брим.

— Он использует Скиннера, как ему надо, — промолвила тут она. — Ничего не поделаешь, таков уж он есть.

Могер покосился на своих спутников, проверяя, не слышат ли они этого разговора.

— Как использует?

То, что ни один из них не назвал Робби по имени, говорило о многом.

— Сядет на него да поедет, вот как. Он с детства был хитрый, умел заставить других делать то, что ему надо. В засушливый год он послал Дугласа с его дружиной запрудить Быструю. Сам он весь день упражнялся с топором, а потом пришел и присвоил всю заслугу себе.

— Если не можешь говорить яснее, Бабушка, то уж лучше молчи, — нахмурился Могер. Он поставил ногу в стремя и сел верхом. Остальные сделали то же самое и подъехали к Бабушке.

— Смотри, как бы вам со Скиннером не пришлось за него сражаться, Могер Лой, иначе я вскорости положу вереск на твою могилу.

Брим пожалел, что привел Бабушку сюда. Нашла тоже время каркать — при брате Могера и трех других воинах.

Могер вздохнул так глубоко, что помятый бронзовый панцирь всколыхнулся вместе с его грудью.

— Брат, друзья — на запад, в Гнаш! — Он пришпорил коня, и все пятеро галопом помчались вдоль Молочной.

Брим смотрел на них, пока они не скрылись в тумане. Брат... Второй раз за вечер слышал Брим это слово, и теперь оно снова ранило его в самое сердце. Уже год, как Робби не обращался к нему так.

Брим видел, что Бабушка, по-прежнему стоящая со скрещенными руками, наблюдает за ним. С гневом, удивившим его самого, он сказал:

— Не надо было тебе говорить это Могеру. Он хороший человек.

— Ты хотел бы, чтобы он уехал без предупреждения? — спокойно спросила Бабушка.

Она не поддалась его гневу, но Брим не желал успокаиваться — он сам не знал почему.

— Зачем ты вообще к нам явилась? Почему не осталась со Скиннером в Гнаше?

— Ты знаешь почему, парень. — Ее глаза на морщинистом лице светились чистейшей дхунской голубизной, и лиловые кольца вокруг радужки указывали на густоту чертополохового сока в ее крови. Только у прямых потомков королей бывают такие глаза. — Я еще не знала такого случая, когда Робби не одерживал бы победу.

19 ГОРОД НА КРАЮ БЕЗДНЫ

Райф проснулся с ощущением, что на лицо ему падают холодные капли. Он приоткрыл глаза. Человек, стоящий над ним, медленно выкручивал мокрую тряпку. Он улыбался, и на его толстом коричневом лице белели мелкие зубы. Юстафа.

— Доброе утро, юный лучник, — сказал он, продолжая ронять капли на Райфа. — Одно испытание ты уже провалил. Будь ты принцем, ты вскочил бы после первой же капли. — Вздохнув, он выжал тряпку что было силы, и на лицо Райфу хлынула ледяная струя. — Будем надеяться, что другое испытание ты выдержишь лучше.

Райф сел, тряся головой. В пещере стоял холод, и за ее входом было черным-черно.

— Рассвет еще не настал. Уйди прочь.

— Мастер-лучник приказывает мне уйти! — Юстафа содрогнулся всем телом. — Я весь трепещу от страха!

— Никакой я не мастер, — раздраженно бросил Райф. Рубашка на нем промокла, он замерз, устал, и перевязанный палец сильно разболелся. Райф до сих пор чувствовал его недостающую половину, и пустота на том месте, где полагалось быть верхнему суставу, вызывала у него чувство, сходное с тошнотой. Он заставил себя не думать об этом и стал разминать затекшие руки и ноги.

— Ну что ж, не мастер — может, расскажешь мне что-нибудь о себе, пока мы одни? — Не найдя вокруг ничего, кроме голого камня, Юстафа снял с себя бобровый воротник, положил его на пол и сел. Страдальческий вздох дал понять, что толстяк не любит терпеть подобного неудобства.

Райф, вспомнив свои сделки с Мертворожденным, сказал:

— Может, и расскажу, только не даром.

— Для кланника ты быстро все схватываешь, — подняв бровь, признал Юстафа. — Я предусмотрел это и принес тебе поесть. — Он достал из-за пазухи узелок и с преувеличенной осторожностью развязал его на полу. Внутри лежали свежие лепешки, ломтики ветчины, кусок белого сыра, три головки дикого лука и закупоренный пузырек. Райф уже видел такие и знал, что в нем содержится ровно столько водки, чтобы человек взбодрился и не сделался пьян.

— Клановая пища — грубая, но все-таки соблазнительная. — Юстафа надкусил одну луковицу. — О чем это мы? Ах да. Почему бы нам не начать с твоего имени и названия твоего клана?

Райф старался не смотреть на еду. Незачем показывать Юстафе, как он голоден.

— Мой клан тебе известен, а из имени своего я секрета не делаю. Меня зовут Райф.

Юстафа кивнул и налил водки в полую пробку.

— Все верно, вот только на орлийца ты не похож. — Толстяк опрокинул стопку и взглянул Райфу прямо в глаза. — Но если ты в самом деле стреляешь, как орлиец, то это, думаю, не столь уж важно.

Райф стойко выдержал его взгляд.

— В самом деле стреляю.

Юстафа с довольным видом кивнул, вылил в стопку остаток водки и поднял ее вверх.

— За Райфа и за его приключения. Пусть они будут волнующими, но не опасными. — Он снова осушил свою чарку единым духом. — А знаешь ли ты, что в моей стране «райф» означает «странник»?

Капля холодной воды стекла Райфу за шиворот. Он сдержал себя и не дернулся, но Юстафа, видимо, заметил что-то и улыбнулся так, что его глаза почти совсем скрылись в жировых складках.

— Ты, наверно, не слышал легенды об Аззии риин Райфе, Страннике с Юга, который всю жизнь искал дорогу в рай, но вместо этого пришел к вратам ада? Печальная история, но у нас только такие в основном и рассказывают. Мы, мангали, странный народ и плакать любим больше, чем смеяться.

Райф опустил глаза и понял, что может смотреть на еду спокойно, без всякой алчности. Семнадцать лет он носил свое имя и всегда в глубине души знал, что оно не клановое: ведь никого, кроме него, больше так не звали. Но «Странник с Юга» ни о чем ему не говорило, и он напомнил себе, что не всему, что говорит толстяк, можно верить. Из Увечных хорошие друзья не получаются.

— За тобой должок, Юстафа, — заметил он резко. — Теперь твой черед отвечать.

В глазах толстяка зажегся хитрый огонек.

— Правила хорошего тона у нас в стране требуют, чтобы ты говорил не о том, что приятно тебе, а о том, что приятно гостю. Я тебя слушаю.

— С какой стати ты пришел с самого Дальнего Юга сюда, к Увечным? Ведь ты не калека.

— Это я-то не калека? — Юстафа залился тонким смехом. — Ты мне льстишь, дорогой. — Проворно вскочив на ноги, он задрал свою шубу и приспустил штаны. Член был на месте, но мошонка отсутствовала.

Райф, постаравшись не содрогнуться, отвел глаза.

— Мой учитель пения обработал меня еще мальчишкой, — сказал Юстафа, оправив одежду. — Голос у меня, на мое несчастье, был как у соловья, и я имел непростительную слабость гордиться этим. Если б у меня достало скромности петь чуть пониже, я остался бы цел. Но я, дурак этакий, думал только о похвалах и наградах, а не о том, какой ценой они даются. Меня, само собой, усыпили, и четыре дня спустя я очнулся с сильной болью в паху и легким воздухом на месте яиц. — Лицо Юстафы на миг напряглось, но тут же снова обмякло. — С тех пор я уж больше не пел. Мелкая месть, возможно, но ничего лучшего я тогда не сумел придумать, ведь мне было всего одиннадцать лет. Придумал позже, когда подрос.

Юстафа опустил глаза к поясу, где висели в ножнах мечелом и кривая сабля.

— Меня прозвали Танцором — знаешь, почему? Когда учителя пения и его лекаря нашли мертвыми, вокруг было полно кровавых следов. Дело выглядело так, будто убийца танцевал в их крови. Так оно и было, и я сожалею только о том, что мой танец закончился слишком быстро.

Юстафа рассказал эту историю, конечно, не просто так. Райф хорошо это понял. Толстяк предупреждает, что с ним лучше не связываться.

— У всех нас здесь чего-то недостает. — Юстафа сел и стал уминать оставшуюся еду. — Этого может быть и не видно, но это так. Траггис Крот лишился носа от удара трансворийской пики, но не это делает его Увечным. Его шрамы гораздо глубже. Запомни это для своей же пользы, Аззия риин Райф. Может быть, тогда ты перестанешь взимать свои долги, задавая дурацкие вопросы.

Райф принял его упрек молча. Он не считал свой вопрос дурацким, но и спорить с Юстафой не хотел — тот был слишком умен для этого.

Небо у входа в пещеру стало чуть менее черным, и звезды гасли на нем. Уловив в воздухе рассветную свежесть, Райф встал и подошел к устью. Тот самый Увечный, который привел его сюда, охранял вход. При виде Райфа он показал на небо.

— Готовься. Траггис будет ждать тебя в условленный час.

Райф едва сдержал улыбку. Как он должен готовиться, если у него нет ни оружия, ни доспехов? Только и дел, что надеть плащ да отлить.

— Желаю тебе удачи, — сказал, поднявшись, Юстафа. — Мы с тобой так славно побеседовали, что я, пожалуй, дам тебе совет. Танджо Десять Стрел любит биться об заклад. Поспорь с ним на что-нибудь, и, если боги захотят, ты выиграешь.

— А если не захотят?

Юстафа досадливо цокнул языком.

— Ну вот. Хотел уйти на высокой ноте, да не вышло. В случае проигрыша ты умрешь, мой мальчик. Ведь не думаешь же ты, что Траггис оставит в живых чужака, который солгал ему при людях? Траггис во Рву все равно что король, а королевская гордость — страшная штука. Ты сказал, что ты белозимний охотник, вот и покажи себя. Я буду следить за поединком прямо со стрелковой черты, и знай, что я на твоей стороне — теперь тебе легче, правда? — У самого выхода Юстафа низко поклонился Райфу. — До скорого свидания.

Райф, не ответив ему, провел рукой по лицу. О боги. И дернуло же его соврать Траггису. Ночью все казалось так просто: набить себе цену или умереть. Теперь-то ему ясно, как он ошибся. Траггис заманил его в ловушку. После сегодняшнего представления атаман объединит всех Увечных, натравив их на пришельца, и наглядно покажет Мертворожденному, кто здесь главный.

Райф тяжело дышал, прислонившись к стене пещеры. Мысль о том, что самый приход сюда был ошибкой, мучила его неотступно.

«Почему ты бросила меня, Аш? Почему?»

Когда обмороженный через несколько минут зашел за ним, Райф был готов. Он завязал у шеи орлийский плащ и заплел волосы. Воды, оставленной ему в поилке для скота, хватило, чтобы напиться вдоволь и умыться. Снаружи уже чирикали птицы. Небо приобрело цвет глубокой воды, и ледяные кристаллы в воздухе сверкали на восходящем солнце, как маленькие рыбки.

Выйдя из пещеры и разогнувшись, Райф первым делом сверился с направлением ветра. Главный дул на юг, ровно и с такой силой, что приподнимал его косу со спины. С ним все было ясно. Беспокойство вызывали восходящие потоки из Рва. У Райфа недоставало опыта, чтобы судить о них. Они колыхали его плащ, пока обмороженный вел его по каменному карнизу. Райф пропустил воздух сквозь растопыренные пальцы неповрежденной правой руки. Потоки, чуть теплее окружающей воздушной среды, резко шли вверх и тут же опадали. Ястреб взмыл у Райфа над головой и отчаянно захлопал крыльями, когда поднявшая его струя сникла.

Райф скорчил гримасу. У Баллика Красного было много ругательных слов для обозначения таких потоков. Место, где холодный воздух смешивается с теплым, не годится для стрельбы из лука.

— Сюда. — Обмороженный привел его к спущенной сверху лестнице, связанной из веревок и тростника. Райфа он предусмотрительно пропустил вперед. Райф смутно помнил, как ночью они спускались здесь по дороге в пещеру, но тогда ему не было видно, как близко от Рва висит эта лестница.

Сейчас пропасть чернела под ним во всю свою глубину. Он не смотрел туда, но собственные глаза проделывали с ним странные вещи. Он видел Ров до того самого места, где земля смыкается со своим расплавленным ядром. На щербатых утесах, как воздушные пруды, лежали островки тумана. Где-то на глубине из наиболее старых трещин бесшумно выходил пар. Он поднимался вверх, этот пар, пахнущий серой и пеплом, и проникал сквозь кровь и перепонки прямо в мозг Райфа. Райф едва не упустил тростниковую перекладину. Аззия риин Райф... всю жизнь он искал дорогу в рай, но пришел вместо этого к вратам ада.

Он поморгал, словно пробуждаясь от сна, и крепко ухватился за перекладину. Он уже преодолел две трети подъема, но не помнил, как это произошло. Шов на урезанном пальце лопнул, и сквозь заскорузлый бинт просочилась сукровица. Райф, не обращая внимания на боль, быстро вскарабкался наверх.

На карнизе перед собой он увидел дымящееся вчерашнее кострище. Камень вокруг почернел, среди горячих еще угольев резвились ребятишки. Кареглазая девчушка с копной жестких вьющихся волос, найдя в углях какой-то обгорелый хрящик, стрельнула глазенками по сторонам, сунула находку себе за пазуху и убежала.

Поджидая своего провожатого, Райф рассматривал похожий на соты город. Эффи бы здесь понравилось. Весь утес был изрыт пещерами. Некоторые из них были завешены шкурами или тростниковыми циновками, но большинство ничем не заслонялись от ветра. У нижних пещер, самых обжитых, валялись отбросы и чернели следы бессчетных костров. Многие из верхних были завалены большими камнями, а еще больше обвалились совсем. Сколько же времени понадобилось, чтобы создать все это? Только вдохновенный безумец мог додуматься до того, чтобы построить город на краю бездны.

— Там, наверху, никто не живет с тех пор, как восточное крыло обвалилось, — сказал обмороженный, проследив за взглядом Райфа. — В тот день мы потеряли двести человек.

Райфу хотелось спросить, сколько Увечных живет здесь теперь — на глаз он этого определить не мог, — но он не надеялся, что обмороженный ему ответит. Мертворожденный предупреждал его, что даром от Увечного ничего не получишь.

Они молча прошли по главной городской террасе к каменной лестнице, ведущей на верхний ярус. Райф чувствовал устремленные на него взгляды. Свирепого вида воины выходили из пещер, чтобы посмотреть на чужака, и усталые женщины отрывались от стряпни у костров, когда он проходил мимо. На подходе к лестнице за ним уже тянулась целая свита: малые дети, угрюмые юнцы с камнями, зажатыми в кулаках, и девчонки-подростки — эти забавлялись тем, что тыкали Райфа в бока и тут же убегали.

С таким конвоем обмороженный счел, что может подняться наверх первый. С идущих винтом ступеней Райфу открылся поразительный вид на Ров и его противоположную сторону. Птицы кружили в двухстах футах ниже него, и на розовом небе виднелись пурпурные Медные холмы. Клановые земли. Как до них близко — и в то же время далеко, дальше, чем от племени Ледовых Ловцов. Ров в самом широком своем месте насчитывает около семисот шагов, но это все равно что тысяча лиг, так надежно эта колоссальная трещина отделяет клановые земли от пустошей.

Прямо на юге лежали владения Погибшего Клана. Сначала эту землю занял Дхун, потом за нее в Войне Трех Кланов сражались Бладд и Колодезь. Райф не помнил, где теперь проходит граница, но Тем говорил, что земля бывшего клана Морро никому еще удачи не принесла. Близ разрушенного круглого дома урожай не родится и дичь не водится.

Райф потрогал висящий на груди амулет. Всякий кланник, упомянувший клан Морро даже мысленно, должен воздать ему эту дань.

— Убери оттуда руку, — сказал Мертворожденный, поджидавший Райфа у верха лестницы. Он выглядел отдохнувшим и переоделся с дороги в кожаный кафтан с оторочкой из крысиных шкурок и короткую кунью юбку. Рыцарский меч, на совесть отполированный, судя по сверкающей рукояти, висел у него на поясе. Тюленью кожу, которой обмотал рукоять Райф, сменила другая, промасленная и тисненая. При виде всего этого Райфу захотелось получить меч назад — впрочем, ему сейчас любое оружие было бы в радость.

Увечные собрались во множестве, чтобы поглядеть на состязание. Верхняя Полка представляла собой карниз из бледно-зеленого камня, который тянулся от западного края города до разрушенных террас на востоке, а в ширину имел тридцать футов. Людей было вдвое больше, чем Райф видел ночью, и новые зрители продолжали прибывать, карабкаясь по веревкам и подвесным мостикам. На пустом месте посреди карниза расставили высокие деревянные ульи — мишени. Райф заставил себя смотреть на них, не проявляя никаких чувств. За мишенями, ближе к утесу, где жарилась на костре целая свиная туша, стояли еще люди.

Здесь намечалось празднество — с Райфом в качестве скомороха.

— Сказано тебе, убери руку от амулета. Незачем напоминать им, что ты кланник, а они нет. За это тебя никто не полюбит.

Райф повиновался, но кое-кто в толпе успел уже разглядеть вороний клюв у него на шее.

Мертворожденный удержал Райфа, шедшего следом за обмороженным.

— Отсюда я сам его доведу, Веке. — Не дожидаясь согласия, он двинулся вместе с Райфом к кучке людей у костра.

— Плохо твое дело, — начал он, как только они отошли от зевак. — Танджо у нас лучший стрелок. Правда, он высокомерен и склонен недооценивать противника. Прикинься несмышленышем, если сумеешь — пусть думает, что сможет побить тебя без особого труда. Так для тебя, пожалуй, будет лучше всего.

Райфа эти слова не слишком взбодрили, однако он кивнул.

— И вот еще что, — понизил голос Мертворожденный. — Когда тебе предложат выбрать лук, подумай как следует. Этим ведает жирный ублюдок Юстафа, а про него я скажу тебе так: он родной матери подставил бы ножку, если б верил, что ему за это ничего не будет. Ну, вот и пришли. Стреляй метко, и авось Каменные Боги дотянутся к тебе через Ров.

Райф вздрогнул. Он совсем не хотел, чтобы боги дотрагивались до него.

— Вот и он, Райф Дюжина Зверей. Кто он: белозимний воин, как утверждает он сам, или самозванец, у которого даже лука нет? — Так Юстафа, нарядившийся в кафтан из бронзовой кожи, отделанный шафраново-желтой овчиной, объявил собравшимся о Райфе. — Только испытание это покажет. Стрела не лжет. Если пришелец говорит правду, стрелы и мишени скажут нам об этом, если он лжет, пусть отправляется в Ров.

Увечные загудели. Одни из них были одеты в разномастные шкуры, другие в городское платье. Многие щеголяли разрозненными частями доспехов: поножами, кольчугами, круглыми и остроконечными шлемами, панцирями, костяными и ракушечными латами. На одном был утыканный шипами плащ, который постукивал на ветру. Встречались доспехи и на женщинах, но большинство носило под шубами простую Домотканую шерсть. Женские платья, как видно, попадали сюда не часто.

Какая-то старая карга зашипела на Райфа, но он смотрел не на нее, а на молодую женщину рядом с ней. Женщина была беременна, и к ее большому животу был привязан сверху тяжелый кусок грифеля. Райфа передернуло. Он слышал, что таким способом плоду мешают развиваться, но своими глазами видел это впервые. В кланах это делали только во время Заселения, когда шли междоусобные войны и женщины не хотели рожать.

Беременная обругала его, и Райф смолчал — что ему еще оставалось?

— Надеюсь, тебе понравилось твое новое имя, — с веселой улыбкой сказал ему Юстафа. — Я его сам придумал. Дюжина больше десятка — теперь Танджо уж точно взбесится.

Райф пропустил это мимо ушей. В ответ на враждебность толпы в нем нарастало упорство. Пусть не думают, что с ним так просто справиться.

Траггис Крот держался чуть позади, рядом с другими и все же отдельно. При свете дня Райф разглядел, что в его деревянном носу просверлены дырки. Его можно было принять за каменное изваяние, но Райфу казалось, что все Увечные вращаются вокруг него, как колесо вокруг оси. Он сразу перехватил устремленный на него взгляд Райфа и отразил его с такой силой, что Райф дрогнул. В этот миг он понял, каково было бы вступить с атаманом в поединок, ощутил, как брызнула бы кровь у него из глаз от первого удара Траггиса.

Но тут в толпе закричали «ура», и образ, возникший в воображении Райфа, померк — он надеялся, что навсегда.

— Вот он идет! — провозгласил Юстафа голосом, легко перекрывшим шум толпы. — Лучший из всех, когда-либо пускавших стрелы во Рву. Бывший телохранитель императора страны Санканг, что за Дьявольским морем. Самый молодой из всех, чья стрела поражала Глаз горы Соми. Тот, кто убил двести человек на поле Синего Яка. Служитель Изалоры Мокко, Сверкающей Блудницы. Человек, первым проливший кровь Великого Серого Волка во Рву, — Танджо Десять Стрел!

Толпа раздалась, и Танджо вступил на поле битвы.

20 ИСПЫТАНИЕ

Он пострадал от ожога, первым делом подумал Райф. Лицо Танджо, пестрящее розовыми и коричневыми пятнами, было неестественно гладким в одних местах и безобразно вспучивалось в других. Кожа туго обтягивала левую сторону лба и лежала неровными складками на голове. В проплешинах виднелись круглые рубцы после заживших пузырей.

Райф вспомнил старого черноградца по имени Оди Строн. Как-то ночью, напившись у Большого Очага и разругавшись с женой, Оди вместо пива схватил с полки бутыль лампадного масла. Когда он поднес ее ко рту, туда попала искра, и горящее масло плеснуло ему в лицо. Кланники накрыли Оди медвежьей шкурой и затушили огонь, но когда шкуру сняли, вместе с ней отошла и кожа. Оди после этого прожил еще год, но лучше бы он умер сразу: все это время он мучился от последствий ожога, и другие кланники смотрели на него с отвращением.

От того же в свое время должен был страдать и Танджо, но дело скорее всего не только в этом. Лучник, подобный ему, не оказался бы в таком месте, если б у него был хоть какой-нибудь выбор.

Райф бросил взгляд на Юстафу, представлявшего Танджо зрителям со смаком сводника, расхваливающего продажную девку. Чему тут можно верить, а чему нет? Райф никогда не слыхал ни о Санканге, ни о горе Соми. В кланах не знали, что лежит за Дьявольским морем, — то немногое, что знал он сам, Райф почерпнул у Ангуса Лока.

Танджо был строен, тонок в кости, и его мускулы не поражали взгляд — ведь для того, чтобы посылать стрелы вдаль, нужна не столько сила, сколько собранность. Необгоревшие участки его медно-оливковой кожи не имели растительности и блестели от втертого в них масла. Сохранившиеся на голове волосы были черными и прямыми, глаза напоминали темные сливы. Они сразу притягивали внимание, эти глаза, продолговатые и холодные, как у хищной птицы.

Он поклонился в пояс, все время глядя на Райфа. Жесткий шелковый кушак, плотно охватывающий грудь Танджо, наводил на мысль о многочисленных ранениях в спину, и за него были заткнуты десять стрел. От белоснежных гусиных перьев они плавно сужались к острию и блестели от ярко-красного лака. Плетеные ленты, окрашенные в такой же цвет, связывали волосы Танджо в мелкие пучки. Он не пытался скрыть проплешин у себя на черепе.

Райф ответил ему на поклон. Какой-то миг они оба составляли островок спокойствия в неспокойном море толпы. Райф, не слишком склонный верить тому, что наговорил о Танджо Юстафа, теперь изменил свое мнение. Уверенность, с которой держался этот человек, говорила о великих свершениях.

— К оружию, лучники, и начнем, — сказал Юстафа.

Райф отвел глаза первый. Взгляд Танджо пронизывал его насквозь — воля прославленного лучника к победе проявлялась даже и в этом. Мелочь, казалось бы, но первый успех тем не менее остался за Танджо.

Мальчик, повинуясь знаку Юстафы, подкатил к ним покрытую тканью тележку, и толпа затихла в ожидании. Пухлые пальцы Юстафы отдернули желтый промасленный холст.

— Райф Дюжина Зверей пришел к нам без лука и без средств к изготовлению оного. Поэтому я взял на себя труд предложить ему три на выбор. — Юстафа помолчал, дав собравшимся время оценить его старания. — Выбирай тщательно, орлиец. Хороший лук еще не делает стрелка мастером, но плохой способен его погубить.

Три лука, уже с тетивами, лежали рядом на дубовых досках. Южный двояковыгнутый, клановый тисовый и плоский, из вяза. Два последние цельные, первый сборный, из вклеенных в дерево рога и жил. Первым внимание Райфа привлек клановый лук. У Дрея был похожий, высушенный в печи, гнутый вручную, тонкий как хлыст и гибкий как китовый ус. В последний раз Райф видел его в день гибели отца, и это заставило его перевести взгляд на плоский лук, толстый и прочный, на несколько ладоней короче настоящего длинного лука. Испытанное оружие горцев-пастухов. Сломать его нелегко, и пущенная из него стрела способна остановить напавшего на стадо волка. Но для больших расстояний он не годится. Южный — иное дело. Легкий, причудливо выгнутый, с роговой рукоятью, образующей так называемые два горба. Такими, по словам Баллика Красного, были вооружены воинственные орды, вторгшиеся когда-то в бескрайние степи Дальнего Юга. Баллик редко хвалил что-либо чужеземное, но к воинам, стрелявшим из двугорбых луков, относился уважительно. «Они умели стрелы пускать», — признавал он, а в его устах это значило многое.

Который же из трех выбрать?

Райф бросил быстрый взгляд на Юстафу, но тот воздел глаза к небу, говоря всем своим видом, что ничего подсказать не может.

Танджо тем временем принял лук от малолетнего мальчика, по виду своего сына. Мальчик с торжественным поклоном подал отцу шестифутовый лук на шелковой подушке с вышивкой и кистями. Ребенок был красивый, с гладкой кожей и большими, жадными до знаний глазами. На месте мочки его правого уха осталась аккуратная полукруглая выемка. Это скорее всего сделал сам отец, чтобы уберечь мальчика от более тяжкого увечья.

При виде лука Танджо все прочие мысли вылетели у Райфа из головы. Оружие было сделано из тонких, как лепестки, слоев дерева и рога. Тонкий, как тростинка, с едва заметным обратным выгибом и чуть отогнутыми краями. Рукоять темно-синяя и украшена узором из молочно-белого серебра.

Сулльский лук.

Райф ощутил странный трепет в животе. Этот лук он выбрал бы не раздумывая. Он еще лучше и красивее того, который дал ему Ангус Лок, — того, который Райф потерял на южных склонах Горьких холмов. Райф прямо-таки чувствовал натяжение его тетивы и гибкое сжатие многочисленных слоев. Он представил себе, как накладывает на этот лук Искательницу Кладов... и это так подействовало на него, что перед глазами все поплыло, и Райфу пришлось ухватиться за тачку. Боль в урезанном пальце ворвалась в его мысли, и что-то — какое-то знание или проблеск будущего — ускользнуло от него, как испуганный зверек.

Увечные, затаив дыхание, тихо переговаривались. Все они видели, как он пошатнулся, но Райф не знал, приятно им это или противно, — видел лишь, что это взволновало их, как волнует охотника кровь подраненного зверя.

Орлиец показал слабину.

Райф вернул внимание к трем предложенным ему лукам. Тисовый напрашивался сам собой; Юстафа должен был знать, что Райф, как кланник, захочет отдать предпочтение ему. Зрителям, вероятно, больше бы понравился южный, самый дорогой и нарядный, но у Райфа вызывали сомнение зарубки на его рукояти — некоторые из них так глубоки, что лук того и гляди даст трещину. Остается плоский, рабочая лошадка, не приспособленный для стрельбы на дальность.

Райф неохотно протянул к нему руку и вдруг почувствовал, как замер рядом с ним Юстафа. Толстяк перестал дышать, и его темные глаза блестели.

«Ему того и надо, — с внезапной уверенностью понял Райф... — Он предугадал ход моих рассуждений и поставил на то, что я откажусь от тех двух».

Райф, задержав руку, рассмотрел плоский лук получше и, несмотря на кожаную обмотку и блестящую полировку, нашел в дереве скрытый узел. Баллик Красный называл такие узлы охотничьими ямами и говорил, что лук с таким изъяном рано или поздно переломится. Вокруг узла Райф разглядел множество мелких царапин — Юстафа на славу поработал иглой.

Райф плавно отвел руку и взялся за тисовый лук. Юстафа чуть заметно поджал губы, и Райф мысленно сказал ему: так-то вот.

Тут он одержал победу. Остались сущие пустяки — победить Танджо Десять Стрел.

— Выбор сделан! — вмиг вернув себе хорошее настроение, объявил Юстафа и подал знак увезти тачку. — Приготовьтесь к пробным выстрелам, лучники.

Сын Танджо пристегнул короткий плащ отца так, чтобы тот не колыхался на ветру. Танджо пропустил тетиву между двумя пальцами, разогревая ее и проверяя, как она натянута. Для уменьшения отдачи к ней были приделаны два кроличьих хвостика.

Свой плащ Райф снял, заметив при этом искорку интереса в холодных, отчужденных глазах Танджо. Орлийский плащ всегда привлекает к себе внимание. Пробуя свой тисовый лук на изгиб, Райф с облегчением увидел, как дряхлый старичок положил к его ногам колчан с пятью дюжинами стрел. Юстафа при виде этого нахмурился. Хорошо — значит, к стрелам толстяк руку приложить не успел.

Все отошли назад, чтобы дать стрелкам побольше места. Юстафа удалился последним, и мальчик по его указанию провел мелом черту на камне.

Стало тихо, только ветер не желал утихать. Райф и Танджо стояли в восьми футах друг от друга, с колчанами у ног, и луки торчали у них по бокам, как корабельные мачты. Восходящее солнце бросало через Ров косые тени. На ульях сверкали красные круги, измалеванные на высоте человеческого сердца. Юстафа рассказывал зрителям, как будет проходить состязание, но Райф почти не слушал его. Страх и ожидание смешивались в его крови, порождая легкую дрожь, и живот подводило к позвоночнику.

— Приступайте к пробным выстрелам, лучники.

Райф не успел еще достать первую стрелу из колчана, а Танджо уже выстрелил. Молниеносно выхватывая из-за кушака одну стрелу за другой, он пускал их высоко в воздух. К тому времени как Райф наложил свою первую стрелу, в толпе послышались возгласы:

— Одна!

— Две!

— Три!

На счет «четыре» Райф понял, как Танджо Десять Стрел заслужил свое прозвище. Он выпускал все десять в воздух еще до того, как первая попадала в цель. Райф ни разу еще не видел, чтобы человек стрелял так быстро. Руки Танджо совершали движения с точностью и скоростью военной машины, и стрелы, тихо посвистывая, неслись к мишени. Танджо, сделав поправку на ветер, посылал их к северо-западу от первого улья, а сильный воздушный поток сносил их на юг. Струи, восходящие из Рва, были Танджо только на руку: он начал стрелять, когда они поднялись, и стрелы благодаря им держались в воздухе чуть дольше, выигрывая драгоценные мгновения.

— Восемь!

— Девять!

— Десять!

Первая стрела вонзилась в улей в тот самый миг, когда десятая слетела с тетивы. Зрители вопили и топали ногами. Цванг, цванг, цванг... все последующие стрелы втыкались в дерево следом за первой.

Танджо замер с высоко поднятой головой, поставив лук торчком и не отзываясь на бурное одобрение толпы. Только раздувающиеся ноздри говорили о том, чего стоило ему недавнее усилие.

Райф проследил за полетом его последней стрелы. Ни одна из десяти не попала ни в яблочко, ни даже в большой круг, но Танджо к этому и не стремился. Подорвать уверенность своего противника — вот чего добивался он. Ни один лучник не мог остаться равнодушным после подобного зрелища. Это была высшая степень стрелкового мастерства.

Танджо коснулся божий перст — быть может, тогда он и получил свои ожоги.

Когда толпа угомонилась и Юстафа начал осыпать Танджо еще более витиеватыми похвалами, Райф сжал тисовый лук поврежденной левой рукой, испытав острую боль в мизинце, а правой оттянул к щеке тетиву. Он будто и не прекращал никогда стрелять из лука, так быстро рука и глаз вспомнили прежние навыки. Той пары месяцев, когда он не брался за лук, как не бывало. Плечевые мускулы задубели, но это было хорошее чувство: плечи, несмотря на долгое бездействие, помнили, что сила выстрела зависит от них.

Все постороннее отошло куда-то. Красный круг, расположенный в ста шагах к западу, заполнил глаз Райфа. Это было сердце. Все стрелковые мишени изображают собой сердце, будь то круги, кресты или капустные головы, насаженные на изгородь.

Райф не пытался «звать» цель к себе — ведь в дереве не было жизни, которая откликнулась бы на его зов. Он лишь сосредоточился на мишени, мысленно протянув невидимую нить между своим глазом и яблочком, точно рыбак, закидывающий удочку, — и тогда отпустил тетиву.

Легкий щелчок отдачи заныл у него в ушах. Райф в отличие от Танджо почти не сделал поправки на ветер. Стрела летела низко, где основной поток не мог коснуться ее. Восходящие струи — другое дело, Райф, не зная, как с ними быть, просто подождал, когда они улягутся.

В конце концов ничего страшного не случится, сказал он себе — это всего лишь пробный выстрел.

Цванг. Стрела попала в улей, трепеща пестрыми ястребиными перьями на хвосте. Железный наконечник глубоко вошел в смолистую сосновую доску — на самом краю яблочка, о чудо!

Увечные подняли вой, а Юстафа начал восхвалять орлийца. Райф с удовольствием дал бы ему по носу. Две женщины поворачивали над огнем вертел со свиной тушей. Райф, вдыхая запах жареной свинины, заставил себя остаться спокойным, как Танджо перед ним, и не замечать враждебного отношения толпы. Незачем показывать им, как удивил удачный выстрел его самого. Пусть думают, что это для него самое обычное дело.

Двое человек на самом краю толпы следили за ним особенно пристально. Слегка повернув голову, Райф встретился взглядом с Мертворожденным. Тот усердно кивал ему, вовсю двигая бровями. И с чего только этот Увечный так прикипел к нему? Он, правда, забрал у Райфа его добычу, его меч и носящую имя стрелу, но это еще не причина, чтобы считать человека своим другом. А между тем он здесь единственный, кто желает Райфу победы.

Траггис Крот, тоже не сводящий глаз с Райфа, этого не желал. За все это время он ни разу не шелохнулся, но выражение глаз изменилось. Удача Райфа вызвала его недовольство, но только он из всех шестисот Увечных понимал, что этот выстрел — не более чем счастливый случай. Посмотрим, удастся ли тебе повторить это еще раз, орлиец, говорил его взгляд.

Райф проглотил слюну и отвернулся. Вокруг снова стало тихо: Танджо Десять Стрел готовился начать состязание. Мальчик, возивший тачку, выдергивал из улья его пробные стрелы. Из отверстий сочилась смола.

— Ты убил волка.

Райф повернул голову на голос Танджо. Тот говорил тихо, но метко, как и стрелял. Его слова предназначались для ушей одного Райфа, и это не был вопрос.

— Почему ты так говоришь? — снова отвернувшись, спросил Райф, и Танджо, взяв стрелу из колчана, ответил:

— Я вижу волка в твоих глазах.

Да. Большой белый волк, вожак стаи, пораженный ивовым посохом прямо в сердце. Райф на миг прикрыл глаза, вспоминая этот отчаянный выпад, спасший жизнь Аш.

— Когда убиваешь волка, боги поднимают на тебя взгляд. — Танджо отпустил тетиву, и лакированная стрела взмыла высоко в воздух. Белые гусиные перья поймали дующий из Глуши ветер и понесли стрелу к цели верно, как птица, от которой их взяли. Стрела вошла в яблочко у самой его середины. — Когда убиваешь волка ударом в сердце, боги берут твою судьбу в свои руки.

Райф сохранил на лице невозмутимость. Это слова, всего лишь слова. Увечный хочет сбить его с толку. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Райф тоже взял из колчана стрелу. Уже совместив ее зарубку с тетивой, он вспомнил то, что говорил ему Юстафа, и сказал, не сводя глаз с мишени:

— А не побиться ли нам об заклад, Танджо? Между собой, только ты и я?

Танджо молчал. Райф не видел его, но чувствовал, что он заинтересован. Через некоторое время Танджо спросил:

— На что ты хочешь поспорить?

— На твой лук.

Райф сознавал, что выпалил это слишком быстро и тем выдал, как хочется ему получить сулльский лук. Время шло, Танджо молчал. Райф натянул тетиву до отказа, и лишь тогда тот заговорил. Райф был готов к этому и не ослабил натяга. Пусть Увечный попытается его отвлечь — понапрасну будет стараться.

— А что предлагаешь взамен? — Заметно было, что общий язык для него не родной, и Райф затруднялся судить о степени его интереса.

Танцы на льду, так сказал Ангус, когда его конь перенес Аш через замерзшие воды Черной Лохани. Райфу казалось, что он, торгуясь с Танджо, делает то же самое. И главное в этом танце — верно рассчитать время. Договориться надо до того, как он сделает свой первый выстрел, пока одна только стрела Танджо торчит в мишени. Увечный поостережется ставить на кон свой лук, если заподозрит, что может его потерять.

— Орлийский плащ. — Райф слегка мотнул головой в ту сторону, где лежала на камне свернутая голубовато-белая ткань, достойный приз, настоящее сокровище для любого, кто охотится на снегу и на льду, — но дороже своего лука для лучника нет ничего.

Ему было трудно удерживать тетиву в ожидании ответа Танджо. Мускулы плеча начинали дрожать, большой и указательный пальцы побелели. Танджо все это видел, и Райф мог бы поклясться, что Увечный досчитал до ста, прежде чем сказать:

— Идет.

Райф отпустил тетиву.

Отдача была такая, что лук ударил по обрубленному пальцу. Райф сморщился и не увидел, куда попала его стрела. Он так мучился, что ему было уже все равно.

Поведение толпы сказало ему то, чего не сказали глаза. Женщины шипели, мужчины недовольно ворчали. Юстафа, наслаждаясь происходящим, испустил гортанный вздох. Стрела Райфа попала в яблочко, и состязание начинало захватывать по-настоящему.

Пока мальчик бегал за стрелами, Райф посмотрел на Танджо. Тот стоял к нему в профиль и смотрел вдаль. Обожженное лицо дернулось и тут же застыло.

Мальчик, приложив к мишени мерную палочку, подал какой-то знак Юстафе.

— Первый выстрел за Райфом Дюжина Зверей! — объявил толстяк, раскрасневшись от волнения. — Он впереди на... на сколько там, мальчик?

Мальчик поднял над головой полую тростниковую палочку, похожую на флейту, с выжженными на ней метками, и показал.

— На две зарубки.

К полной неожиданности для Райфа, Танджо повернулся к нему и поклонился так низко, что хвост его черных волос коснулся камня. Выпрямившись, он ощерил зубы в хищной улыбке.

— А теперь поглядим, кто из нас настоящий мастер.

Лицо Райф удержал в повиновении, но с кровью, отхлынувшей от него, ничего поделать не мог. Он так радовался, что не дал Юстафе себя провести, что не заметил, как его провел кто-то другой. Танджо сделал свой первый выстрел для отвода глаз.

Танджо с довольным видом взял стрелу и плавным, красивым движением наложил ее на лук. Как только мальчик отошел от мишени, он выстрелил. Цванг... В самую середину яблочка.

О боги. Ликующие крики толпы с трудом доходили до Райфа. Краем глаза он заметил, что Траггис Крот шевельнулся — совсем чуть-чуть, так что это можно было даже счесть за обман зрения. Правая рука атамана легла на рукоять ножа, и Райф подумал: «Я не увижу удара, который убьет меня».

Он наложил на лук вторую стрелу. Малейшая помеха могла отклонить ее от цели. Лучше всего выстрелить быстро, пока прицел еще верен и руки не начали дрожать.

Райф отпустил тетиву и сразу понял, что совершил ошибку. Лук отдал назад, тетива обвисла. Поднявшаяся снизу воздушная струя тронула подбородок Райфа и направила стрелу в идущий с севера поток. Стрела вихлялась на лету, и Райф заранее знал, что она не попадет в яблочко.

Цванг... и толпа разразилась приветствиями в честь Танджо.

Пока мальчик бегал вынимать стрелы из улья, Райф смотрел на камень у себя под ногами. Им осталось сделать третий и последний выстрел по этой мишени. Выиграть первую стадию еще не значит выиграть состязание, но Райф повидал много стрелковых турниров и знал, что тому, кто начал проигрывать, остановиться уже трудно. Он тяжело дышал, стараясь собраться с мыслями. Танджо счищал воображаемую выпуклость со своего лука длинными, как восковые бобы, ногтями.

Третья стрела Танджо попала в след от второй, обрызгав смолой всю мишень. Райф взял на прицел ее белые гусиные перья, дождался, когда утихнут восходящие потоки, и выстрелил.

Выстрел удался, и стрела угодила в яблочко, но не в самую середку, где торчала, словно стержень солнечных часов, стрела Танджо. Юстафа объявил Танджо победителем первой стадии, и Увечные закричали «ура». Ребятишки, выбежав на площадку, увезли прочь первый улей и очистили доступ ко второму, стоящему на расстоянии в двести шагов. Яблочко, раньше бывшее величиной с настоящее яблоко, теперь превратилось в маленькое пятнышко.

В толпе ходили по рукам кувшины с пивом, блюда с жирными лепешками и зажаренными целиком луковицами. Женщины, крутившие вертел со свиньей, от жары закатали рукава и распустили шнуровку своих корсажей. Обгоревшая свиная шкура трещала и лопалась. Одна из стряпух проткнула брюхо свиньи вилкой, и оттуда хлынул сок. Райф отвернулся. Он не хотел даже думать о предстоящем пире. Ему не терпелось начать вторую стадию, и каждая минута ожидания была для него пыткой. На ста шагах еще можно стрелять по прямой, думал он, нервно поглаживая свой тисовый лук, но на двухстах стреле необходимо набрать высоту. Поневоле придется учитывать дующий с севера ветер.

— Лучники, приступайте к пробным выстрелам.

Райф давно уже приготовился и не стал смотреть, будет Танджо устраивать новое представление с десятью стрелами или нет. Он послал пробную стрелу высоко в воздух. Ветер снес ее на юг, и она попала в улей на добрые две ладони от яблочка. Хорошо хоть не мимо, вздохнул с облегчением Райф.

Танджо на сей раз тоже ограничился одной стрелой, постаравшись как можно лучше примениться к ветру. Райф даже с двухсот шагов расслышал смачное «цванг» стрелы, попавшей точно в середину яблочка.

— Похоже, твой плащ достанется мне, кланник, — заметил Танджо, опустив лук. — Он сделает мою охоту удачной.

Райф промолчал. Его время истекало. Он хороший стрелок, но с этим Увечным мог бы потягаться только мастер наподобие Баллика Красного. Райф думал, что лишние сто шагов как-то уравняют их, но пробный выстрел Танджо доказал ему, что он ошибался. Теперь его могла спасти только удача.

Следующую стрелу Танджо всадил чуть выше середины. Райф добился почти того же, и ястребиные перья пересеклись с гусиными. Юстафа, пока мальчик вынимал стрелы, проплясал веселый танец. Любопытно было бы знать, сколько поставил толстяк на Танджо.

Две другие стрелы Райфа тоже легли хорошо — одна в яблочко, другая на самый его ободок, но Танджо все-таки превзошел его.

— Тан-джо! Тан-джо! — вопила толпа. Еще больше пива было выпито, и Увечные напирали со всех сторон. Райф чуял их запах, видел оружие у них в руках. Беременная с привязанным к животу камнем проговорила, скаля зубы:

— Ночь во Рву долгая и холодная.

Врата ада. Райф вздрогнул, вспомнив слова Юстафы. В двадцати шагах от него зияла бездна. Чистое небо голубело над ней, и о том, что мир здесь утрачивает свою целостность, говорило только солнце, слишком маленькое и бледное. Все его тепло и половину света поглощал Ров. Кому и зачем нужно отправлять туда людей, все равно, живых или мертвых?

Райф едва заметил, как откатили прочь второй улей.

Третий и последний был самым большим из трех. С коня вышиной, он имел форму барабана. Оно и понятно: с трехсот шагов лучники обычно бьют не во всадника, а в его лошадь. Яблочко, однако, присутствовало и здесь — красный кружок на высоте конского сердца.

Костер за ульем ревел от капающего в пламя свиного жира. Последняя стадия во всех стрелковых состязаниях самая важная. Если Райф одержит в ней победу, они с Танджо окажутся на равных. Но дело это нелегкое. Ветер теперь дул порывами, и приноровиться к нему стало еще труднее, а яблочко на таком расстоянии казалось едва заметной красной точкой. Райф взглянул на Танджо — тот целился, сильно прищурившись, сморщив свое обожженное лицо.

Они сделали пробные выстрелы, и Райфу впервые показалось, что стрела Танджо нащупывает цель, а не летит прямо к ней. Увечный направил ее чуть ли не под прямым углом вверх. Ветер отнял у нее силу, и она попала в мишень на целых три фута ниже яблочка. Толпа удивленно загудела. Райф учел его ошибку, наставив лук пониже и натянув тетиву до отказа. Его стрела вошла высоко, с сочным звуком, дав понять, что сила в ней еще сохранилась. Кто-то в толпе, вероятно Мертворожденный, крикнул «ура».

Райф с трудом сдержал усмешку. Нужна немалая храбрость, чтобы поддерживать ненавидимого всеми стрелка.

Следующий выстрел у Танджо вышел удачнее, но он, стремясь превзойти противника, придал стреле слишком большую скорость. Она, как и у Райфа, вошла высоко, на ладонь выше яблочка. Для трехсот шагов это было прекрасное достижение, но Танджо оно не обрадовало. Он сжал кулак и взглянул на Райфа с холодной ненавистью.

Райф, должно быть, к тому времени слегка тронулся умом, потому что этот взгляд вселил в него надежду. Легкой рукой он натянул тетиву и прищурился. Стрелу он послал с той же легкостью, и она, обманув ветер и восходящие потоки, вонзилась в обод красного кружка.

По толпе прошла волна злобного оживления. Враждебные взгляды и шепоты впивались в Райфа, как комары-кровососы. Увечные накинулись бы на него прямо сейчас, если б не безмолвное присутствие Траггиса Крота. Казалось, что он сдерживает толпу самой своей неподвижностью — никому здесь не хотелось сделать то, что заставило бы его пошевелиться.

— Первый выстрел за Райфом Дюжина Зверей! — Юстафа, разряжая напряжение, помахал на себя рукой так, словно ему стало жарко. — Осталось еще два выстрела — да помогут мне боги пережить их.

Танджо, не обращая внимания на шутовство толстяка, медленно оттянул тетиву. Первые две стадии выиграл он, но третья значила больше. Если ее выиграет Райф, будет ничья, и придется ставить четвертую мишень. Танджо дождался, когда утихнет ветер, и согнул сулльский лук до отказа легко, словно детский. Яшмовое кольцо, которым он пользовался при натяжении тетивы, сверкнуло на солнце. На карнизе стало так тихо, что слышно было, как с лука слетела стрела. Райф сразу понял, что выстрел хорош, но не знал, насколько он хорош, пока стрела не вошла в красный кружок. Не в самую его середину, но достаточно близко, чтобы толпа изумленно ахнула.

Райф заставил свое лицо выразить спокойствие, которого он не чувствовал. Человек, способный на такой выстрел, достоин уважения, но Райф не мог позволить себе восхищаться Танджо. К тому, кто имеет власть лишить тебя жизни, нельзя испытывать ничего, кроме ненависти. Райф взял стрелу из колчана. На шее у него пульсировала жилка, и мысли блуждали. Прицелившись, он постарался успокоиться. Все ветры и воздушные потоки улеглись, как ни странно, и Райф впервые после своего пробуждения услышал шум самого города. Город стонал. Скальные пласты в вырубленных человеком пещерах перемещались, и казалось, будто в глубине утеса что-то рвется на части.

Райфа посетило непрошеное воспоминание о газовых гейзерах, которые они с Аш видели у границ племени Ледовых Ловцов. Земля, на которой он стоял, перестала быть твердой.

Он прикоснулся к тетиве губами и отпустил ее. Ожидая отдачи, он понял, что держал лук натянутым слишком долго, отпустил необдуманно и потому не придал стреле должной силы. Злясь на себя самого, он следил за стрелой. Она летела слишком низко и слишком скоро достигла зенита. Ее едва хватило на то, чтобы воткнуться в самый низ мишени.

— Второй выстрел за Танджо Десять Стрел!

Пегое лицо Танджо тронула чуть заметная удовлетворенная улыбка. На Юстафу и ликующих зрителей он не смотрел — его взгляд был устремлен только на Райфа.

— Думал, я так тебе его и отдам, кланник? — Он поднял сулльский лук вверх, и окрашенный в синее рог заиграл на солнце, как жидкое стекло. Серебряные узоры на нем вдруг ожили во всей своей ясности: луна, звезда — и ворон, кричащий в ночи. — Я умру раньше, чем ты его получишь.

Сказав это, Танджо сделал свой последний выстрел. Стрела шла точно по той же дуге, что и вторая, словно по оставленному ей следу. Единственной разницей был небольшой уклон вправо, еще больше приблизивший стрелу к середине яблочка.

Райф вздрогнул, когда она попала в цель. Увечные стучали по камню ногами и древками копий, поэтому он не сразу разобрал, что они кричат. Ему даже померещилось, что они выкрикивают его имя, и он подивился такой перемене симпатий, но тут же понял, что слышит свой смертный приговор.

— Ров! Ров! Ров!

Райф наложил на лук третью стрелу. На него снизошло какое-то мрачное спокойствие, и пульс на шее бился с ровной силой второго сердца. Смерть ему знакома. Он уже встречался с ней. Уж не думают ли они напугать его, угрожая ему новой встречей?

Стрела слетела с тетивы. Райф вложил в лук всю свою силу, и тот резко отдал назад. Боли Райф почти не заметил. Он послал стрелу слишком высоко, и она теряла силу, круто поднимаясь в небо. Райф проклял себя. Все кончено. Такие стрелы, достигнув своего пика, падают наземь. Они хороши, когда хочешь выбить глаз врагу на поле боя, а не для стрельбы в цель. Увечные наступали на него, и их припев становился все громче по мере снижения стрелы:

— Ров! Ров! Ров!

Но снизу ударили теплые струи. Они шевелили полы плащей, путали волосы, раздували женские юбки. Они осушили глазные яблоки Райфа и подняли с плеч его косу.

Невидимые столбы, вставшие из Рва, заколебали воздух и подхватили Райфову стрелу. Все это произошло в мгновение ока, но Райфу казалось, что следит за полетом своей стрелы уже несколько минут. Теперь она уже не падала, а снижалась по плавной дуге. Все затихли, глядя на несомую воздухом стрелу, и восемьсот пар глаз обратились ввысь. Воздушные столбы продержались еще мгновение и улеглись.

Стрела, увлекаемая ими, пошла вниз и вонзилась прямо в середину яблочка.

Увечные застыли в глубоком молчании, точно никто не хотел первым шевельнуться или подать голос в пустоте, оставленной утихшим ветром.

Райф с вызовом опустил лук, стукнув им о камень. Он не понимал, чего ему ждать теперь, но чуял опасность, и глупо было бы показывать этим людям свой страх.

— Объяви победителя, — бросил он Юстафе.

Тот потерял всю свою живость, сделавшись грузным и неуклюжим. Стали заметны потертые швы на его камзоле и стерженьки от стреловых перьев, прилипшие к его насаленным волосам. Юстафа прочистил горло, и Райф заметил взгляд, который тот бросил на Траггиса, прежде чем объявить:

— В третьей и последней стадии победил Райф Дюжина Зверей.

Толпа хлынула вперед, сжимая рты, загребая пальцами воздух. Кто-то швырнул камень.

— Не будем спешить, братья, — заверещал Юстафа, воздев руки к небу. — Состязание еще не окончено. В случае ничьей наша древняя и грозная традиция обязывает нас перейти к завершающей стадии — смертельной. Да, братья мои, смертельной. Лучники сделают еще по одному выстрелу, и победит тот, чей выстрел будет лучшим. — Юстафа завертел головой, ища подходящую мишень, но ее не приготовили. Никто и помыслить не мог, что чужак победит.

Райф, отвернувшись, почему-то вспомнил об Аш. Где она теперь? Не думает ли она, что сделала ошибку, бросив его?

— Пусть стреляют в свинью, — проронил Траггис Крот, и Райф, обернувшись, поймал на себе черный взгляд атамана. Это почти порадовало его, потому что отвлекло от мыслей об Аш.

Напряженная тишина последовала за этими словами. Увечные подались назад, но не утихомирились. Голос вожака всколыхнул их, и Райф видел в их глазах жажду крови. Увечные — это не клан. Райфу говорили об этом Тем, Ангус и еще с десяток человек, да и Мертворожденный три дня назад сказал ему то же самое. Райф слушал их, но не слышал и только теперь понял, как они были правы. Многие из Увечных походят на кланников и говорят, как они, но боги не живут в их каменном городе, и ничто, кроме общего отчаяния, не связывает их.

— Первый выстрел я уступаю кланнику, — с поклоном и учтивой маской на лице произнес Танджо.

Райф не ответил любезностью на любезность, понимая, что все это одно притворство. Свинья находилась примерно в трехстах пятидесяти шагах от них, далеко в стороне от стрельбища, и при этом висела над огнем. Ее заволакивал дым и трепещущий от жара воздух. Танджо уступил ему выстрел не по доброте душевной. В смертельной стадии пробные выстрелы не допускаются. Тот, кто стреляет первым, будет стрелять вслепую. Насколько сильно надо натянуть тетиву, насколько высоко пустить стрелу? Способен ли жар от костра повлиять на ее полет? Любой опытный лучник может все это вычислить, но гораздо проще делать такие вычисления, исходя из ошибок другого. Поэтому Танджо великодушно предоставил Райфу возможность наделать этих ошибок.

Делать нечего — придется стрелять. Райф согнул лук и подождал, пока стряпухи не отошли от костра. Свинью повернули боком к лучникам. Животное, хотя и крупное, за зиму сильно отощало. Любопытно знать, откуда оно взялось — Мертворожденный говорил, что Увечные испытывают недостаток в мясе. Может быть, они делают набеги на юг и угоняют скот у клановых издольщиков? Но как же они перебираются через Ров?

Туша висела, задрав кверху все четыре ноги, потому что сухожилия от огня сократились. Хвост так отвердел, что ребенок мог бы покачаться на нем. Рыло потрескалось, и под черной коркой проглядывало розовое мясо. Райф, перебарывая отвращение, сосредоточился на обращенном к нему свином боку.

Смерть. Глубоко внутри Райфа, там, где головной мозг соединяется со спинным, загорелся слабый свет, напоминающий одинокий лунный луч на черной воде, и слюна увлажнила рот. Спекшиеся серые каморки свиного сердца тянули его к себе. Он потерял способность дышать, окруженный смердящей плотью. Здесь не осталось никакой жизни, только губчатая толща лопнувших мышц и артерии, забитые сгустками крови. Смерть. За всем этим, несмотря на жару, таилось что-то холодное, не знающее пощады. Таилось и выжидало.

Райфу сводило нутро от страха. Надо выбираться отсюда, и поскорее. Смерть придвинулась совсем близко, шевеля своими щупальцами, похожими на струйки дыма, протягивая их к его разуму. Врата ада разверзлись, втягивая его в черную, пахнущую смертью болотную воду. У этой трясины не было дна, только безжизненная, бездонная пустота. Стоит ему погрузиться туда, и возврата уже не будет.

Спасения нет. Свиное сердце поймало его, как пружинный капкан. Не надо было ему соваться сюда. Бьющееся сердце олицетворяет собой силу жизни, остановившееся ведет прямиком в смерть. И оно втягивало его в себя, засасывало. В ушах у Райфа стоял рев, мысли начинали путаться, а тяга все усиливалась. Запах жареного мяса уступал место голубому, искрящему запаху льда. Какие-то тени двигались на краю его зрения, слышались чьи-то вздохи, и мягкая разлагающаяся плоть затягивала его все глубже.

Но слюна продолжала увлажнять его рот. В мозгу сработало что-то, и Райф почувствовал, как расширились его зрачки. Эти места знакомы ему, здесь он все равно что дома.

Он не помнил, как отпустил тетиву, — лишь испытал потрясение, внезапно вынырнув из тьмы на солнечный свет. Он дышал тяжело и часто, а ветер леденил его, словно он был наг. Райф поморгал, точно его насильно пробудили от сна, и увидел то, что смог осмыслить лишь несколько мгновений спустя.

Увечные, застыв как статуи, смотрели на свиную тушу. Стрела — его стрела — вонзилась глубоко в сердце свиньи. От удара поджаренная кожица лопнула и мясо разлезлось, обнажив обросшие жиром ребра. В месте попадания их разнесло вдребезги, будто фарфор, и сквозь них проглядывал серый комок сердца, пронзенный точно посередине.

Райф сглотнул, чувствуя во рту скверный вкус. Лук стоял рядом, как посох, но Райф не помнил, как опустил его. Надо что-то делать, сознавал он. Надо сказать Юстафе — пусть признает выстрел удачным, пусть разрядит какой-нибудь шуточкой устрашающую скованность толпы, пусть скажет Танджо, что теперь его черед. Райф сознавал это, но не мог пошевелиться.

Ему почему-то вспомнилась история, рассказанная Ангусом, — о том, как кочевники, живущие в красной пустыне Дальнего Юга, дают имена своим сыновьям. Отец выбирает имя, но не открывает его никому, даже своей жене, и ребенок растет, не зная, как назвал его отец. Мать и другие зовут его разными ласкательными именами, но вот он вырастает, становится взрослым мужчиной, сильным и храбрым, и вызывает на бой своего отца. Бои эти, как правило, жестоки, говорил Ангус. Гордость для жителя пустыни превыше всего, и ни один отец не хочет проиграть своему сыну. Сын, чтобы победить, должен без всякой жалости повалить отца наземь и, стоя над ним, сказать: «Я требую свое имя. Отдай то, что принадлежит мне». Отец называет имя, и сын, оставив его на попечение женщин, уходит в пустыню охотиться. Эта первая ночь, говорил Ангус, обладает волшебной силой: звери сами выходят на его копье, и боги посылают ему вещие видения.

Райф не ждал ни видений, ни дичи, которая волшебным образом явилась бы перед ним, и все же...

Я требую свое имя.

Глядя на торчащую из сердца стрелу, он знал, что оправдал свое имя — Мор Дракка, Свидетель Смерти. Он потерял счет стрелам, которые послал в живые сердца, но сегодня он впервые поразил мертвое.

Он опустил глаза на камень у себя под ногами, не видя его. Откуда-то издалека до него донесся голос Юстафы:

— Ну что ж, выстрел будь здоров, сказать нечего. Меньше работы для старой Бесси, когда она начнет резать мясо. — Толстяк издал странный звук, будто икнул. — Пора заканчивать, пожалуй. Стреляй, Танджо, когда будешь готов.

Толпа ожила, пока Танджо готовился сделать свой выстрел. Увечные перешептывались, разминали затекшие члены, скрипели и бряцали своими латами. Райф услышал, как стрела легла на тетиву, и посмотрел, как Танджо натягивает лук. Утренний свет позолотил обожженное лицо Танджо, и сулльский лук светился, согнутый сильной рукой. Танджо дохнул на тетиву, и рука с яшмовым стрелковым кольцом совершила плавное движение.

Выстрел был хорош. Райф навсегда запомнил стойку Танджо, и то, как он отпустил тетиву, и шорох спорхнувшей с лука стрелы — все это говорило о безупречности выстрела. Стрела взвилась высоко и упала на тушу, как ястреб — совсем близко от стрелы Райфа. С трехсот пятидесяти шагов, сквозь дым и трепещущий воздух, Танджо сумел попасть в луковичную сердечную аорту.

Прежде чем Увечные успели выразить свое отношение к этому, он повернулся к Райфу и поклонился. Выпрямившись, он с непроницаемо гордым лицом протянул Райфу свой лук. Краем глаза Райф видел, как из толпы проталкивается вперед маленький сын Танджо. Какой-то горбун схватил мальчика и удержал, хотя тот брыкался и вырывался. Старуха рядом с ним подала горбуну свою шаль, чтобы он закрыл лицо мальчику.

Танджо, который тоже должен был видеть, что происходит с его сыном, никак не отозвался на это. Глядя только на Райфа, он сказал:

— Возьми. Он хорошо мне послужил в свое время.

Юстафа говорил что-то с драматическими нотами в голосе, но Райф не разбирал слов. Сулльский лук перестал быть для него желанным, однако он протянул руку. Я требую свое имя. Теперь он, кажется, понял, почему сыны пустыни уходят прочь, оставив своих поверженных отцов на земле. Их обоих жжет стыд, и отца и сына, но ни один из них не показывает этого другим. На гордость Танджо Райф ответил такой же гордостью, и руки их соприкоснулись на изгибе лука.

Ты великий стрелок, и я уважаю тебя, хотелось сказать, Райфу. Но он ни за что не произнес бы этого вслух. Он только низко поклонился, держа лук обеими руками, и сделал вид, что не заметил скользнувшей к ним тени Траггиса Крота и страха, мелькнувшего в глазах Танджо.

— Ров! Ров! Ров! — снова завели Увечные, а Траггис достал нож из ножен окаменелого дерева. Танджо, высоко держа голову, повернулся лицом к атаману. Его страх прошел, и женщины в толпе плакали, видя его гордую осанку.

— Откройте лицо моему сыну, — сказал он, и чья-то рука легла на плечо Райфа.

— Пойдем-ка, парень. Пусть они забудут о тебе на время. — Мертворожденный тянул его прочь. Райф воспротивился было, но тут его взгляд упал на сына Танджо. Мальчика отпустили и сняли шаль с его головы. Он дрожал с ног до головы, но старался держаться не менее гордо, чем его отец. Он был младше Эффи, этот мальчик, и Райф позволил Мертворожденному увести себя назад.

— Ров! Ров! Ров! — бушевала толпа. Траггис, действуя с невероятной быстротой, рванул Танджо к себе, сломал ему шею и срезал веки с его глаз. Обмякшее тело лучника дернулось в руках атамана, выкатившиеся наружу белки оросились кровью. Райф шарил у пояса, ища порошок священного камня, которого больше не было там. «Молю вас, боги, возьмите его к себе». Но перелом позвонков только парализовал Танджо, а не убил, и когда вокруг лучника сомкнулась толпа, Райф разглядел его взгляд, устремленный на сына.

Райф видел однажды в Гнаше, как человека разорвали двумя лошадьми — то же самое происходило теперь и с Танджо. Его, разрывая на части, подтащили к обрыву, подняли на плечи и швырнули в бездну.

Танджо Десять Стрел с широко открытыми глазами беззвучно полетел вниз, а Райф, содрогаясь, пошел прочь.

21 ДЕВЯТЬ ШАГОВ БЕЗОПАСНОСТИ

— Длинный меч — неподходящее оружие для девушки. Ты можешь учиться целый год и все-таки не нарастишь мускулов, чтобы владеть им как следует. — Арк протянул руку за мечом, который Аш взяла, пока он гасил костер. Ночью огонь, как все разводимые суллами костры, горел почти бездымно и оставил на снегу совсем небольшое пятно. Теперь, после проделанной Арком работы, Аш даже места от него не нашла бы. Это почему-то раздражало ее, и она не желала отдавать меч.

Арк верно сказал: меч слишком тяжел для нее и длинен. На пару футов длиннее, чем надо. И вес его перемещается от острия к рукояти, когда она пытается взмахнуть им — можно подумать, что внутри у него налито что-то жидкое. Но до чего же красив! Блестит, как зеркало — порой его даже не видно, а видны только небо и горы, отраженные в нем. Аш было трудно держать его на весу, и она уперла острие в снег.

— Маль сказал, что сегодня начнет учить меня приемам защиты.

Она думала, что ее отказ отдать меч рассердит Арка, но воин только кивнул в ответ.

— Несогласный прав. Я порой забываю, что ты не родилась суллийкой.

Аш, в свою очередь, быстро кивнула, не желая показывать, какую ценность имеют для нее его слова. «Скажи, что любишь меня, Асария», — произнес у нее в голове непрошеный голос приемного отца, и это послужило ей предостережением. Когда люди знают, как ты любишь их и как хочешь быть для них родной, они сразу норовят обидеть тебя и прогнать прочь. С напускной беззаботностью Аш извлекла сулльский меч из снега и рукоятью вперед подала Арку. Он помедлил немного, глядя на нее, и убрал клинок в ножны. Рассвет занимался над ледяными полями, освещая проталины и груды мерзлого щебня. Небо синело, и на нем виднелись легкие облака. Аш поежилась, когда низовой ветер всколыхнул ее рысью шубку. Она не знала, где они находятся теперь. На западе светились невесомые белые пики Прибрежного Кряжа, единственная знакомая ей примета. На все три другие стороны расстилалась плоская, безликая, дышащая морозным паром земля. Иногда Аш казалось, что она видит на горизонте какие-то другие горные цепи, но они, если и существовали, лежали где-то очень далеко, и она не доверяла собственным глазам.

Маль уехал из лагеря еще затемно — он часто так поступал. Сейчас он, вероятно, стоит где-нибудь на пригорке и вглядывается вдаль, отыскивая приметные знаки и питьевую воду. Аш не хотелось вспоминать о черной жидкости, которая тогда, в горах, капала с его меча и прожигала снег. Гораздо легче представлять себе, как Маль ищет дорогу. Думать, что ему ничего не грозит.

— Я готов исполнить обещание, которое дал тебе мой хасс, Аш Марка.

Арк оставил поклажу у лошадей и скинул свою тяжелую шубу. В руках он держал небольшой ларец, обтянутый синим шелком. Арк положил его к ногам Аш вместо того, чтобы отдать ей в руки, и она поняла, что он делает ей подарок. Она уже заметила, что суллы относятся к этому весьма щепетильно, придерживаясь не совсем понятных ей правил.

— Достань то, что внутри, и посмотри, как это придется тебе по руке, — сказал Арк.

Аш опустилась на колени. Ларец из жесткой кожи окружала мягкая оболочка стеганого шелка, застежку оплетали серебряные нити. Внутри на пуховой подушке покоился тонкий кинжал длиной в локоть, а рядом — маленький серп с приделанной к нему девятифутовой цепочкой. Цепочка толщиной со средний палец Аш была выкована из дымчато-серой стали столь искусно, что Аш не могла понять, как соединяются между собой ее звенья. На вид она казалась тяжелой, но, взяв ее в руку, Аш изумилась ее, текучей легкости. Только гирька на конце, имеющая форму слезы, утяжеляла ее. Гирька, как полагала Аш, была отлита из смеси разных металлов. Местами гладкая, местами шероховатая, она вся переливалась радужными тонами. Вставленные в нее камни-перидоты странной огранки сверкали, как кошачьи глаза. На ощупь они показались Аш не менее твердыми и острыми, чем алмазы, и она невольно представила себе, что способны они сотворить с человеческим лицом.

— Возьми серп в левую руку, а правой вращай цепь.

Серп оказался ей как раз по руке, и Аш сообразила, что это оружие создано не для мужчин. Отпустив цепь на три фута, она стала крутить ее над головой. Металл, со свистом набирая скорость, превратился в размытый блик, а перидоты на гирьке чертили в воздухе зеленое кольцо.

— Хорошо. Теперь попробуй помедленнее. Выпрями руку и работай только запястьем.

Аш попробовала. Гирька тут же упала и пребольно стукнула ее по внутренней стороне руки, а цепь обвилась, как змея, вокруг предплечья. Аш вскрикнула от неожиданности, и на глазах у нее выступили слезы. Когда Арк метнулся к ней, она испуганно отпрянула, но он уже обезоружил ее, отняв у нее серп, а потом, дернув за цепочку, повалил Аш наземь. Она и ахнуть не успела, как он навалился сверху, приставив серп к ее подбородку. Проступившая из пореза кровь обожгла ее кожу.

Сулл, отпустив ее, бросил серп на лед и приказал:

— Встань.

Аш села, но на ноги не поднялась. Ее трясло, и она чувствовала себя так, будто ее предали. Зажав порез рукой, она попыталась остановить кровь.

— Нет, — остановил ее Арк, — пусть течет. Это Драс Ксаксу, Первый Надрез.

Аш подняла к свету окровавленные пальцы.

— У меня и раньше шла кровь.

— Но не сулльская.

Он протянул ей руку, и Аш, помедлив немного, взялась за нее и встала. Иней, осыпавшийся с ее шубы, висел между ними, как пыль.

— Зачем ты так? — спросила она.

— Мы, суллы, всегда готовы к бою. Кровь мальчика или девочки, пока они растут, должна проливать дружеская рука. Мы наносим раны друг другу, чтобы лишить врага удовольствия сделать Первый Надрез.

Аш нахмурилась, спрашивая себя, отчего суллу вздумалось ранить ее именно теперь. Кто же тот враг, который мог бы ранить ее первым, как опасается Арк? Но суровое лицо Арка и его глаза, глядящие из своей глубокой костяной оправы, предупреждали ее без слов: ни о чем меня больше не спрашивай.

Аш неохотно подобрала серп. Рука у нее болела, из ранки на шее текла кровь, и она с трудом удержалась, чтобы не заорать в голос: «Почему ты столько всего от меня скрываешь? Ты сделал меня суллийкой, так доверяй же мне».

Но она промолчала и снова раскрутила цепь. Арк прошел к жующим просо лошадям, выдернул из их загородки березовый столбик и поставил его перед Аш в качестве мишени. Она попыталась направить вращение в нужную сторону, и сухожилия у нее на запястье натянулись, как струны. Сделанный ею бросок запоздал на долю мгновения, и гирька, пролетев мимо столба, устремилась обратно к ней. На этот раз она ударила Аш по спине, вышибла воздух у нее из легких и вырвала из шубы клочок рысьего меха.

Арк хладнокровно наблюдал, как Аш хватает ртом воздух.

— Сделав точный бросок, ты сможешь захватить руку своего врага, его оружие, ногу его коня. Можешь даже убить человека, если метнешь гирю достаточно сильно и попадешь ему в висок или в горло. А если цепь туго натянуть между двумя руками, она превращается в щит, способный отразить удар вражеского клинка.

Арк, подойдя к Аш, взял цепь, протянул ее между ними во всю ее длину и опустил гирю на лед.

— Смотри, — сказал он и обнажил меч. Шесть футов сулльской стали сверкнули перед самым лицом Аш. Один молниеносный удар следовал за другим, и каждый взмах оставлял след в воздухе, но с Аш ничего не случилось. — Это Наза Тани, девять шагов безопасности. Удерживай врага на расстоянии, равном длине этой цепи, и его меч не коснется тебя.

Аш с трудом кивнула, не в силах отвести глаз от его клинка. Он двигался так близко от ее глаз, что она видела сверкающую точку его острия. Она понимала, что это испытание, и боялась провала еще больше, чем укуса стали. Она Аш Марка, Найденыш. Ее уже бросили однажды, и она не даст этому суллу повода бросить ее еще раз. Она стояла, высоко задрав подбородок, не шевелясь и не моргая.

Последующие выпады Арка срезали несколько волосков у самого ее лица, и воин вернул меч в ножны. Тяжело дыша, он сказал сурово:

— Надо было отойти назад. Производя выпад, я делаю шаг в твою сторону и нарушаю границу Наза Тани. Я мог бы снести тебе голову.

Аш вспыхнула. Она не поняла, в чем состоит испытание, и провалила его.

— Поупражняйся в ударах по столбу, пока я сворачиваю лагерь, — с тем же суровым лицом распорядился Арк.

Аш посмотрела, как он затягивает подпругу на сером. Поземка, вихрящаяся вокруг ног скакуна, могла бы заморозить любого коня, но только не его. Серого защищали пряди длинного шелковистого волоса, растущие от самых колен, но Аш вдруг замерзла и охватила себя руками. Ей не хотелось снова браться за серп. Прижаться бы сейчас к серому и зарыться руками в его хранящую тепло гриву.

К тому времени как Арк разобрал загородку, напоил лошадей и навьючил их, Аш научилась попадать по столбу. Это оказалось просто — надо было только вовремя отпускать цепь. При достаточно быстром вращении она обвивалась вокруг столбика, издавая при этом шорох, как ползущая по траве змея. От этого звука у Аш мурашки бежали по коже. Вслед за этим гиря щелкала, точно стальной капкан, и удерживала цепь на месте. Почувствовав, что Арк смотрит на нее, Аш ухватилась за цепь двумя руками и выдернула столбик из снега.

— Вытри цепь и спрячь ее, — коротко кивнув, сказал сулл. — Пора уезжать отсюда.

Аш повиновалась, сказав себе, что вовсе никакой похвалы и не ждала. Солнце быстро поднималось, и лед сверкал всеми цветами радуги, треща под ногами, как хворост на костре. Ночью Арк объяснил ей, что подо льдом пролегает черный сланец, тот самый, из которого вытесывают кремни. По строению он похож на стекло, и вода через него почти не просачивается. Лед, тающий днем, ночью застывает снова, и вся долина удерживает воду, как чаша. Для питья эта влага непригодна, потому что отравлена ядовитыми минеральными веществами. Глядя на лед, Аш видела под ним хвою давно вымерших сосен, коготь какого-то хищника, желтый и кольчатый, как червяк, и блестящие чешуйки кремня.

Великая Глушь — вот что это за место, внезапно поняла Аш.

Она бы вздрогнула, но все ее позвонки будто параличом сковало. Великая Глушь. Неизведанная земля, венчающая собой все карты Северных Территорий. Никто не знает, как далеко она тянется, и ни один путешественник, желавший это выяснить, не вернулся назад. Там пропал без вести Одлин Криф, рыцарь-Клятвопреступник, двадцать третий правитель Вениса. Во время паломничества к Озеру Пропавших им овладело безумие: однажды утром он просто покинул свою палатку и ушел на восток. Его искали десять дней и десять ночей, но тела так и не нашли.

Сев на коня, который в отсутствие Маля поступал в ее распоряжение, Аш попыталась отвлечься от пугающих мыслей. Ее белый мерин на пару ладоней ниже, чем серый Арка, он широк в обхвате, и ноги у него крепкие. Он носит на себе корзины, где лежат палатки, веревки, шесты и прочие принадлежности для разбивки лагеря, а тут еще и Аш на него влезла.

— Ты уж прости, мальчик, — прошептала она и погладила его по носу.

— Он может тушу зубра увезти на себе — такая порода, — неожиданно поравнявшись с ней, сказал Арк. — Твой вес его не тяготит.

Аш кивнула, чувствуя неловкость. Он все время следит за ней, этот сулл.

— Пощупай у него под брюхом.

Аш, недоумевая, подчинилась и у самого бедра нащупала широкую продольную шлею неизвестного назначения.

— Там есть пряжка.

Аш нашла и пряжку, не слишком плотно застегнутую.

— В случае погони потяни за конец ремня. — Арк произнес это небрежно, глядя куда-то вдаль, но Аш ему не удалось обмануть. — Если Несогласный или я вступим в бой, дергай не мешкая. С коня упадет поклажа, и ты сможешь ускакать. Он заговорен майджи, этот конь. Он доставит тебя в безопасное место и вернется только по моей команде.

— А если ты не сможешь больше отдать ему такую команду? — выпалила Аш. Ей тут же захотелось взять свои слова назад или как-то извиниться, но она вспомнила о своем приемном отце и промолчала.

Помолчав некоторое время, Землепроходец сказал:

— Тогда тебе придется ехать на восток одной и найти там Срединные Огни. — Он держался с достоинством, но Аш поняла вдруг, что способна причинить ему боль.

Осознав это в полной мере, она спросила:

— Что такое «маэрат»?

— Чудовище, порожденное тенью. — Облака закрыли солнце. Руки Арка в перчатках из росомашьего меха держали поводья спокойно, не натягивая их, но напряжение всадника, видимо, все-таки передалось коню: серый прижал уши и мотнул хвостом. Мерин Аш тоже сбился с ноги.

— Это его Маль убил тогда в горах?

Арк кивнул.

— Несогласный считает, что его поставили стеречь дорогу на Ров, а где один, там и другие. Надо соблюдать осторожность.

Где один, там и другие... Аш ощутила боль ниже подбородка, где порезал ее Арк.

— Мы из-за этого едем через Великую Глушь?

Арк обернулся.

— Что ты знаешь о Великой Глуши, Аш Марка?

— Знаю, что мы сейчас в ней и уходим в нее все глубже.

— Оглянись и скажи мне, что ты видишь.

Аш сообщила, что видит лед, горы и небо.

— Значит, Прибрежный Кряж тебе виден? — Аш кивнула, и Арк странно сдержанным голосом стая продолжать: — И ты полагаешь, что из Глуши можно видеть какие-то знакомые приметы? Ты считаешь возможным думать: «Я в Глуши, но стоит мне повернуть на запад к этим горам, и я выберусь из нее»?

Арк подождал, но Аш нечего было ответить.

Молчание затянулось, и Аш за это время успела оспорить много разных своих предположений. Тогда Арк, удовлетворенный неуверенностью, которую поселил в ней, заговорил уже более мягко:

— Мы едем вдоль края Глуши, там, где земля не меняет своего вида и звездам можно доверять. Но стоит тебе проехать полдня на север, Аш Марка, и ты пропала. Направившись к горам, которые будто бы видны вдали, ты будешь ездить по кругу, пока твоя иссохшая кожа не потрескается и твой конь не падет под тобой. По Глуши не путешествуют — она сама водит тебя, как нужно ей. Мы называем ее Глор Скаллис, Страной Упавшего Неба. Все приметы, долженствующие оставаться на месте, перемещаются там, как облака. Как только взойдет луна, на горизонте появляется другая, и ты не знаешь, которая из них настоящая, а которая ложная. Свет рисует причудливые картины, и даже суллы не способны отличить то, что создано им, от того, что создано богами; лишь потрогав все собственными руками, мы можем сказать «это воздух» или «это земля».

Слова Арка, звучащие в такт мерному движению его коня, завораживали, и Аш понимала, что вещи, которые она слышит сейчас, ни один кланник или горожанин не слышал.

— Мы с тобой следуем по тропе, проложенной Несогласным. Он едет впереди и делает круги, удерживая нас на краю. Это непростая задача, ибо границы Глор Скаллис непрочны и следопыт должен сохранять бдительность, чтобы не потеряться в ней.

Арк сказал что-то коню, и тот пошел рысью. Аш видела, что сулл неспокоен, и догадывалась, что он думает о своем хассе.

— Он ведь не просто прокладывает дорогу, правда? — спросила она. — Он еще и несет дозор.

Складки вокруг рта Арка стали глубже, и серый пошел еще шибче. Аш испугалась, что Арк сейчас ускачет вперед и оставит ее одну. Она зашла слишком далеко. Суллы никогда не высказывают своих страхов вслух.

Утро быстро переходило в день. От ветра у Аш мерзли уши и пересыхали губы. Небо, а вслед за ним и лед сделались серыми. Тропу усеивали валуны и остовы высохших деревьев. Тучи шли на запад, и в воздухе висела морось, похожая на туман. Аш ехала позади Арка и не видела его лица, но напряженная спина сулла говорила о его постоянной настороженности.

Где один, там и другие.

Аш на мгновение прикрыла глаза. Подаренное ей оружие, надрез на ее коже, даже указание, как сбросить поклажу с коня, — все это делалось ради ее безопасности. Суллы ожидают нападения и заботятся о том, чтобы она в случае их гибели осталась в живых.

Не в силах думать об этом, она снова открыла глаза навстречу резкому свету дня. Что за скверное место эта ледяная пустыня. Маль предпочел ехать этой дорогой, а не через Ров, но даже дурак догадался бы, что и здесь тоже опасно. Лучше уж ехать через враждующие кланы, чем через эти льды. Гнев согрел Аш и немного разогнал ее страх, но должной пищи он не получил и потому продержался недолго. Скоро плечи Аш снова поникли и спина сгорбилась. Пальцы в рукавицах совсем закоченели, и Аш знала, что должна поработать ими, чтобы избежать обморожения.

Она нащупала под шубой кожаный мешочек с сухарями. Есть ей не хотелось, но еда давала рукам хоть какое-то занятие.

Увидев впереди фигуру всадника, она замерла, но тут же узнала Маля. Начинало смеркаться, и Аш, не могла понять, откуда он взялся — ведь вся дорога впереди только что была свободна.

Несогласный между тем поравнялся со своим хассом. Они поговорили, и Маль направил сивого на север, свернув с прежней тропы. Аш не понимала, зачем они сворачивают в Глушь, но вряд ли суллы ответили бы ей, если бы она спросила об этом. Несогласного разгадать было нелегко, и все же Аш почудилась какая-то поспешность в том, как он управлял конем.

Крупной рысью они въехали из сумерек в ночь. Было мгновение, когда Аш послышался тихий, прокатившийся по льду вой, но топот дюжины копыт по мерзлой земле тут же заглушил этот звук.

Ночь окутала их таким мраком, что Аш даже голову своего коня перестала видеть. Ехать в полной тьме было жутко, и Аш не без внутреннего усилия предоставила белому свободу. Лед внизу уступал место вечной мерзлоте, и почва становилась неровной. Аш и прежде мерзла, но то был смирный холод, позволявший себя одолеть с помощью теплой одежды и силы воли. Теперь ей даже дышать стало больно, и холод, наполняя легкие, подбирался к сердцу.

Аш не знала, сколько времени прошло, пока Маль наконец не остановился. Под натиском холода и темноты она ушла глубоко в себя, как животное, впадающее в зимнюю спячку. Белый остановился сам по себе, и сильные руки сняли Аш с седла. Рядом с ней появилось твердое, красивое лицо Маля, освещенное слабым блеском его чешуйчатых доспехов.

Когда он поставил Аш на землю, ноги под ней подкосились, и Маль сделал своему хассу знак принести одеяло.

— Выпей-ка это, — сказал он, укутав Аш и уложив ее наземь.

Аш взяла у него серебряную фляжку, но откупорить ее не смогла. Мышцы сводило, и в голове проплывали медленные, ленивые мысли. Она смутно осознала, что Несогласный просунул горлышко фляжки между ее зубов. Теплая жидкость, отдающая медом и металлом, наполнила рот, и в голове сразу прояснилось.

— Маншай, или призрачное питье, — пояснил Маль. — Оно восстанавливает силы. — Он закупорил фляжку и предоставил Аш самой заботиться о себе.

Призрачное питье оставило во рту горький вкус. Оглядевшись, Аш не сразу поняла, что способна кое-что видеть. Они находились в мелкой ложбине, окруженной низкими скалами и драконьими соснами. Живые деревья в Глуши? Аш провела рукой по земле и нащупала там не меньшее диво — сухую траву.

— Это ледовый оазис. — Арк разостлал рядом с ней коврик и сел. — В Глуши много таких мест, надо только знать, где искать их. В них холод и тьма не имеют силы.

Что же лишает их силы? — хотела спросить Аш, но промолчала. Убедившись, что здесь и в самом деле гораздо теплее и светлее, она вытянула ноги и сделала глубокий вдох.

— А выбраться отсюда мы сможем?

— Да. Несогласный пометил дорогу.

Маль чистил своего коня на той стороне ложбины.

— Этой ночью мы не будем разводить огня, верно?

— Нет, не будем.

— Они нашли нас, да?

Арк долго смотрел на нее и наконец спросил:

— Что ты видела?

Эти три слова перевернули все понятия Аш об окружающем мире. Вот почему двое Землепроходцев сделали ее одной из суллов. «Что ты видела?» Как же она была глупа, не понимая, для чего нужна им. А ведь суллы не скрывали этого от нее. Они прямо говорили, что нуждаются в ней, что она должна сражаться. Она не понимала только, в чем состоит ее роль, и до сих пор не понимает... но скоро поймет.

Что ты видела?

Арк сидел очень тихо, ожидая ее ответа. Перчатки он снял, и она видела у его ногтей кровопускальные шрамы.

— Я ничего не видела, только слышала... чей-то вой. Только раз, потом все затихло. — Лицо Арка выразило столь явное облегчение, что Аш подумала: знает ли он, что выдал себя?

И Арк, вероятно, это понял. Он резко встал и велел ей ложиться спать, потому что до рассвета осталось не так много времени.

Аш расстелила войлок и приспособила лисий мех вместо подушки. Усталость соперничала в ней с необыкновенной чуткостью. Мысль лихорадочно перерабатывала только что узнанное. Суллы верят, что она способна чувствовать теневые существа и видеть то, чего не видят они. Вот, стало быть, для чего нужна Простирающая Руки — для того, чтобы чуять приближение теней? Встревоженная этим предположением Аш ворочалась и металась, не находя ответа. Время шло, и она наконец забылась беспокойным сном.

Ей снилось, что на юге воет какой-то зверь, а другой откликается ему. Аш открыла глаза. Она вся похолодела, по коже пробегала дрожь и эхо ответного воя еще звучало в ее ушах. Аш поискала взглядом Арка. Он, как всегда, нес караул на краю лагеря, не вынимая меча из ножен. Если поблизости в самом деле кто-то выл, Арк этого не слышал.

Сказав себе, что это был сон и что в Глуши им ничего не грозит, Аш снова улеглась и попыталась заснуть, но сон не шел. Сердце сильно билось, и она вздрагивала от малейшего звука. Когда один из коней фыркнул, она так и замерла. В следующее мгновение она обозвала себя дурой, но уснуть так и не сумела.

Всю ночь она пролежала, слушая, не отзовутся ли опять маэраты.

Охота началась.

22 ИЗМЕНА

Рейна стояла, протянув корове кусок каменной соли. Шершавый язык щекотал ей ладонь, слюна заливала пальцы. В хлеву, кроме нее и Анвин Птахи, никого больше не было, и Рейна дала волю смеху. Да, коровам до хороших манер далеко!

— Не пугай моих красоток, Рейна Черный Град, — с укором сказала Анвин. — В молоке и без того мало жира.

Домоправительница клана сильно сдала за последнее время, и ее толстая, обмотанная вокруг головы коса совсем поседела. Когда же золото успело пропасть из ее волос? Рейна хорошо помнила свою первую встречу с Анвин тем летом, когда приехала в Град из Дрегга.

Все женщины клана вышли тогда во двор, чтобы поглядеть на нее. Дядя Рейны договорился, что ее примут сюда на воспитание — это был уже второй чужой клан, который Рейна сменила за последние три года. Дядюшка, при всем своем добродушии и благих намерениях, имел пристрастие к крепкой наливке, а перебрав, любил прихвастнуть. Перебрал он, видимо, и в тот раз, когда ездил пристраивать Рейну, потому что заявил перед градскими мужчинами, что племянница его не только собой хороша, но и грациозна, как Мойра Плакальщица, а умна, как сам Хогги Дхун. Рейна до сих пор краснела при мысли об этом. Естественно, что у черноградок не было причин проникнуться к ней любовью. Ей в ту пору было тринадцать, но она уже достигла своего полного роста и по-женски округлилась. Когда она сошла со своего серого пони и тут же поскользнулась, ступив в грязь, всем стало ясно, что грацией она все-таки уступает Мойре Плакальщице. Но дядины речи сильно ей навредили, и Лалли Хорн, уже получившая дойную корову с теленком в уплату за ее содержание, заявила, что отказывается взять Рейну к себе. Эта девчонка — соблазнительница и будет отбивать ухажеров у ее дочек, сказала она. Ее, Лалли, обманули, и она готова отдать корову, но теленка оставит себе за беспокойство.

Тут-то Анвин и вмешалась.

Тогда Рейна, еще не знавшая ее по имени, видела перед собой дородную женщину с простым сердитым лицом и густыми, ниспадающими до пояса золотистыми волосами. Анвин как раз собиралась заплести их, когда услышала шум на дворе. Быстро разобравшись в происходящем, домоправительница сказала, что девочка может жить у нее на кухне. Лалли она отправила за едой для гостьи, и чтобы корова с теленком сей же час были во дворе, не то она, Анвин, боги ей свидетели, сломает Лалли нос, а знахарку Лайду Лунную запрет в сыром чулане и продержит там неделю.

Угроза подействовала, поскольку Лалли откровенно гордилась своим точеным носиком.

...Рейне вдруг захотелось поговорить о прошлом. Она спрятала соль в карман передника и спросила:

— Помнишь Лалли Хорн?

Анвин в это время смазывала жиром сморщенные соски больной коровы, но что-то в голосе Рейны заставило ее поднять глаза.

— Как же, помню. Жалко ее. Никто не умел варить такое мыло, как она. Лалли толкла земляничный цвет в ступке и добавляла в золу. Все девушки выпрашивали у нее брусочек, когда начинали невеститься, — очень уж им хотелось пахнуть, как ягодная поляна.

Рейна кивнула, почувствовав себя ужасно низкой. Анвин всегда помнит о людях только хорошее. Вот уже девять лет, как Лалли умерла в родах, в том возрасте, когда большинство женщин уже перестает спать со своими мужьями. Но Лалли так хотела родить своему желанного сына, что жизни своей не пожалела... а в итоге произвела на свет еще одну девочку. Столько смертей — будет ли конец этому? Рейна подошла к Анвин и поцеловала ее седую голову.

— Может, и для меня прибережешь