Стихотворения и поэмы (fb2)


Настройки текста:



Александр Андреевич Прокофьев

АЛЕКСАНДР ПРОКОФЬЕВ[1] Вступительная статья

Творчество Александра Андреевича Прокофьева — Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий — одно из наиболее выдающихся явлений советской поэзии.

Родился А. Прокофьев 2 декабря 1900 года в крестьянской семье в ладожском селе Кобона — некогда неизвестном, а в годы Великой Отечественной войны ставшем знаменитым, ибо именно через него проходила в годы ленинградской блокады Дорога жизни.

С малых лет Прокофьев приучился к земледельческому и рыболовецкому труду. Как боец Красной Армии участвовал в гражданской войне, героика которой вдохновила его на создание многих примечательных стихотворений — уже в Ленинграде, с которым поэт навсегда связал свою судьбу.

Очень недолгое время ушло у него на литературное ученичество, на поиски своего собственного стиха, стиля, почерка, на то, чтобы мастерски воплотить в слове и образе свой не по годам богатый жизненный опыт, привнести в поэзию переживания, наблюдения, раздумья, рождавшиеся в небывалых по своему размаху и социально-историческому значению боях, от которых зависело будущее всего народа, дело революции.

Восстановление народного хозяйства, осуществление планов первых пятилеток, переустройство деревни на новых началах — все это стало кровно близкими поэту и жизненно важными для него событиями, какие всецело захватили его и так глубоко отозвались в его творчестве, словно поток самой жизни — могучий, клокочущий, неукротимый — ворвался в его стихи.

Конечно, на подобные темы и замыслы отзывался не один Прокофьев. Но он отвечал на них и решал их совсем по-особому, по-своему — с позиций самого рядового участника отображаемых им событий, недавнего ладожского парня, сохранившего свой говор, свой склад ума, свои характерные черты, а вместе с тем возросшего и закалившегося в духе подлинно политической зрелости, высокой гражданственности, о чем говорят даже ранние его стихи.

А. Прокофьев входил в литературу как художник, в творчестве которого органически сочетаются и взаимообогащаются две темы: революция, гражданская война, в условиях которых росли и мужали наши люди, и тема родных краев, откуда вышел поэт, — тема Ладоги, нашего Севера, образы тех родичей и односельчан, которых неизменно славил и воспевал поэт как людей великого жизнелюбия, грозных страстей и вдохновенного труда. Будь это хлеборобы, рыбаки, кузнецы — все они необычайно дороги и близки поэту. Вот почему даже и ранние его стихи отличаются возвышенной романтичностью, а вместе с тем отвечают острой зоркости того художника, который постигает новую жизнь с самых ее корней и истоков.

Поэт с малолетства был влюблен в ладожскую деревню, вырастившую и воспитавшую его, формировавшую его внутренний мир, его привычки и пристрастия, эстетические (хотя некогда он еще и не знал, что они могут называться именно так) вкусы и взгляды.

Родной ладожский край и его суровая природа, его люди и их навыки, нравы, обычаи остались для поэта навсегда родными и близкими, явились неисчерпаемым источником его творчества. Здесь он с самого раннего детства «помогал в хозяйстве — вязал мережи и сети, выезжал с отцом на рыбную ловлю, косил траву, пахал землю», как говорит он в автобиографии, и впоследствии все это глубоко и основательно отозвалось в его лирике, — так же как и то, что в родном селе «по вечерам, после работы, а в праздничные дни с полдня, звенела на улицах гармонь… С тех пор вошла в мою душу гармонь-тальянка, трехрядка, доверху набитая песнями, стихами», и к ее звучанию поэт и впоследствии никогда не оставался равнодушным.

С тех же пор он навек полюбил свое «родное море» (так поэт называет Ладожское озеро «с его низкими туманами, с его ветрами — шелонником, полуденником, меженцем, зимняком, с безбрежным, то суровым, то ласковым простором», так же как «простой быт моих родичей и односельчан. Все это позже отразилось в моих стихах», — справедливо утверждает поэт в автобиографии и прежде всего — в «Песнях о Ладоге». Сам А. Прокофьев отметил: «Начало своей литературной биографии отношу к 1927 году, когда в „Комсомольской правде“ поэтом Иосифом Уткиным были напечатаны мои „Песни о Ладоге“».

Да, именно этими песнями открывается путь А. Прокофьева в литературу, и именно они обнаружили в нем большого и самобытного художника, творчество которого составляет значительную и неповторимую главу советской поэзии.

В «Первой песне о Ладоге» передан такой безудержный восторг, какой может испытать и пережить только тот, кто вырос на ее берегах и сызмала впитывал и усваивал очарование родного края и его суровой природы, взывающей к упорству, мужеству, преодолению самых опасных испытаний, — только тогда она раскрывается во всей своей красоте и приносит людям свои дары и плоды:

У Ладоги
И камень,
И синий-синий шелк.
Он серебрит сигами
И золотит ершом…

Поэт с восхищением живописует то озеро, возле которого рос и мужал и где крепли его трудовые навыки и творческие замыслы — здесь одно неотделимо от другого!

О Ладога-малина,
Малинова вода,
О Ладога, вели нам
Закинуть невода…

И это повеление Ладоги не пропадало втуне — к нему внимательно прислушиваются те, чья судьба тесно связана с навсегда родным для них озером:

Смотри, какие ловкие
Идут в набег лихой,
Чтоб хвастаться похлебкой,
Налимовой ухой.

Эти ловкие и лихие парни — друзья и однокашники поэта — навсегда остались близкими и дорогими ему. С ними он делил свою судьбу, мужал и закалялся прежде всего в их среде; вот почему и о себе Прокофьев говорит как о поэте, выросшем на берегах Ладоги и глубоко вдохнувшем в себя ее ветер и ее свежесть, ее гордый, своенравный и крутой характер:

А я в стихах недаром
Чуть свет за слово бьюсь,
Я хвастаюсь амбаром,
Мережами хвалюсь!
(«Пятая песня о Ладоге»)

А если хвалится — значит, и сам сумел наполнить эти мережи богатым и обильным уловом — в прямом и переносном смысле слова. Иной поэт на этом бы и остановился и перешел к описанию других столь же близких ему мест и пределов. Но уже во «Второй песне о Ладоге» Прокофьев говорит о том, что неодолимо и властно вторгается в издавна знакомый ему мир и преображает его, выводит нас на тот простор, какой не просто открывается перед нами, а завоеван в тяжелых и напряженных боях, истоки которых уходят в далекое прошлое:

Земля была постелькой
Под княжеским плечом,
Но поднимался Стенька,
И вышел Пугачев…

Это с ними чувствует кровную связь поэт и говорит от имени того народа, который и впоследствии не забывал их заветов и шел под их знаменем, но уже гораздо более выверенным путем — к победе.

По Ладоге, и Каме,
И по другим рекам
Мы грохотали камнем
Рабочих баррикад…

И для поэта было очевидно и неоспоримо: без борьбы на этих баррикадах крестьянство никогда не обрело бы лучшей доли; вот почему его любовь к родной деревне никогда не носила замкнутого и ограниченного характера, — как зачастую бывало у таких крестьянских поэтов, как Н. Клюев или С. Клычков, — неизменно утверждала ее нерушимую связь с городом и никогда не противопоставляла их друг другу. Мотивы городские и деревенские возникали здесь в их нерасторжимом единстве и взаимообогащающей цельности. В этом — одна из самых характерных и примечательных черт творчества А. Прокофьева, так же как и Александра Твардовского, Михаила Исаковского, Николая Рыленкова, — каждый из этих больших художников по-своему развивал ее.

Поэт воочию видел, какие просторы раскрылись перед родными ему людьми, некогда обреченными на скудную и бесправную жизнь, какая большая доля выпала им и как самоотверженно они отстаивали ее.

Мы, рядовые парни
(Сосновые кряжи),
Ломали в Красной Армии
Отчаянную жизнь…
(«Третья песня о Ладоге»)

Для поэта нет сомнения, что деяния и подвиги этих «рядовых парней» имели великое значение не только для родных им краев, но и далеко за их пределами и границами, в чем и сказывается их внутренняя широта, интернациональный размах их переживаний и устремлений, все значение их напряженной борьбы за переустройство жизни на новых началах, о чем и говорит поэт в своих «Песнях о Ладоге».

О той же самой масштабности событий, участниками которых становились «рядовые парни» — друзья и однокашники поэта, его соседи и сверстники, говорит и более позднее стихотворение «Мой братенник» (1929), сразу завоевавшее внимание широких читательских кругов своей удивительной самобытностью, неповторимостью, размахом, самим языком, словно подслушанным в говоре родной деревни, а вместе с тем раскрывающим тот большой мир, в каком отныне живут наши люди:

Вся деревня скажет: вылил пулю,
Ныне рассказал такое нам!
Мой братенник ходит к Ливерпулю
По чужим, заморским сторонам!..

Такою большою жизнью живут отныне односельчане поэта, его друзья и родные; они смело идут и туда, где командует «повелитель моря — Судотрест», и чувствуют себя уже не подневольными людьми (как в былые времена), а полновластными хозяевами своей страны и своей судьбы, — и все это передано поэтом со страстностью и неповторимостью живого, непосредственного чувства и выразительностью подслушанного в родной деревне острого и занозистого слова. Да и каким еще языком, полагал поэт, можно говорить, если речь идет не о ком-нибудь, а именно о братеннике, который поймет тебя с полуслова?!

А появлявшиеся затем за подписью Прокофьева одно за другим необычайно яркие и самобытные стихотворения свидетельствовали, что «Мой братенник» — это не случайная удача поэта, что в литературу пришел новый и большой мастер. И все последующее его творчество только подтверждало эти читательские впечатления и ожидания.

В самом начале 30-х годов поэт создает такие важные и значительные в его творчестве стихотворения, как «Мы», «Эпоха», «Страна принимает бой», «Разговор по душам», «Начало диктатуры», «Слово о матросе Железнякове», и многие другие, схожие с ними своим пафосом и характером. И тогда стало очевидным, что Прокофьев стремительно растет, говорит свое, неповторимое и властное слово В нашей поэзии от имени тех «рядовых парней», от которых зависели самые большие события нашей эпохи, дело революции.


Совсем недавно отгремели годы гражданской войны, и стремление запечатлеть ее небывалое и переломное значение в истории и судьбах всего мира, сочетать обыденную повседневность и самые суровые испытания, выпавшие на долю наших людей, с романтической окрыленностью, революционной героикой становится вдохновляющим началом многих стихов А. Прокофьева.

Примечателен самый пафос его раннего творчества. «Мы», «Эпоха», «Революция», «Бессмертие», «Сотворение мира» — даже и названия этих стихотворений говорят о том, что поэт стремился отозваться не столько на свои преходящие настроения и случайные впечатления, каких немало у каждого, сколько на те переживания, раздумья и стремления наших людей, в которых сказались творческие и героические качества, сплачивающие их воедино. Поэтому героем многих его ранних стихов было не столько «я», сколько «мы» — «мы», отзывающиеся на самые знаменательные события своего времени и принимающие в них активное и страстно заинтересованное участие.

В стихотворении «Мы» поэт славит также величие и правоту нашего дела, перед которым меркнет все остальное («Глохни, романтика мира!..»). Он страстно утверждает здесь, что бойцы Красной Армии одержали свою победу в таких испытаниях, каких никто не ведал доселе:

На тысячу тысяч верст знамена — красный бархат и шелк,
Огонь, и воду, и медные трубы каждый из нас прошел.

Эти воины — почти непременные герои ранней лирики А. Прокофьева, их она воспевает и возвышает как людей повседневного подвига и великой мечты, воплотивших ее в живую действительность, — а что может быть величественнее и прекраснее такого подвига?! Его совершили люди голодные, босые, плохо вооруженные, и в описании перенесенных ими испытаний поэт достигает предельной меры, чтобы никто не мог сказать, будто изображенная им картина является хоть несколько приглаженной и приукрашенной. Вспоминая о тех боях, каждый из которых мог стоить жизни и требовал неколебимого мужества, поэт утверждает:

Нам крышей служило небо, как ворон летела мгла,
Мы пили такую воду, которая камень жгла.
Мы шли от предгорий к морю — нам вся страна отдана,
Мы ели сухую воблу, какой не ел сатана!..
(«Разговор по душам»)

И тому «горячему пеклу», в каком побывали наши солдаты, наверно, «ад позавидовать мог».

Со всею присущей ему страстностью и пылкостью поэт почти каждый штрих доводит до того предела выразительности, за которым чувствуется дыхание романтики, трепет «лада баллад»:

От нас шарахались волки, когда, мертвецы почти,
Тряслись по глухому снегу, отбив насмерть потроха…

А далее слышится восторженный возглас, когда поэт видит в этих передрягах и испытаниях, выпавших на долю его героев, не только невероятную горечь и смертельные муки, но и такое духовное величие, сравнения с которым не может выдержать никакое иное:

Вот это я понимаю, а прочее — чепуха!

В этом — пафос поэта, воспевающего самые суровые испытания и смертельные опасности гражданской войны, без преодоления которых не вошла бы «в историю славы единственная страна».

А если бы нашлись скептики, которые усомнились бы в правдивости повествования поэта, не знавшего предела и готового дойти до края возможного, а то и хватить через край в своих сравнениях и гиперболах, подчас напоминающих сказочные или библейские («На нас налетал ежечасно многоголовый зверь»), — поэт отвечал, отлично осознавая, что условность иных его описаний отнюдь не исключает их верности самому духу и пафосу героики и романтики времен гражданской войны:

Проверьте по документам, которые не солгут…

Он утверждал тем самым, что даже и невероятные события, описанные им, отвечают реальности и характеру тех, какие пережили и испытали его герои, — иначе как бы они добились своей великой победы?!

В словах одного из солдат гражданской войны, ставшего впоследствии большим поэтом, мы чувствуем не только горечь небывалых испытаний, но и великое торжество человека, знающего, что он и его соратники отстояли «нашу советскую власть» и что отныне нам «вся страна отдана», — вот почему у этого лирического героя, поведавшего о невероятных испытаниях, какие под силу выдержать далеко не каждому, вырываются слова величайшей гордости и торжества:

И все-таки, все-таки, все-таки прошли сквозь огненный шквал.
Ты в гроб пойдешь — и заплачешь, что жизни такой не знал!

И как ни неожиданны эти слова, они не могут не захватить читателя своею искренностью, неоспоримостью, своим задором и пылом.

Но герою ранних стихов А. Прокофьева — да и самому поэту — присущи не только романтическая увлеченность теми подвигами, слава о которых идет «от Белого моря до Сан-Диего», но и вскормленное в родной деревне и воспитанное с детских лет понимание реальных условий и возможностей, острая наблюдательность, меткость языка, ироническая усмешка над любой фальшью, выдумкой, претенциозностью. Вот почему его героев никогда — даже в самых суровых и трудных обстоятельствах — не покидает трезвость мысли и точность наблюдений, занозистость языка, определяющая особую характерность их речи.

Вспомним в связи с этим «Слово о матросе Железнякове» — стихотворение о роспуске Учредительного собрания, осуществленном Железняковым и его соратниками, которым было поручено это весьма важное задание. От его успеха многое зависело в судьбах страны, и для юмора как будто совершенно нет никаких поводов. Ведь вопрос решается исторически очень важный: эсеры и меньшевики, обладающие в Учредительном собрании большинством, стремятся во что бы то ни стало подорвать власть Советов, повернуть вспять колесо истории, на что и надеялась вся контрреволюционная буржуазия; но Железняков и его товарищи знают: реальные силы — за ними, за большевиками, и матросы готовы любой ценой выполнить свою задачу, чувствуют себя полными хозяевами создавшегося положения. Но, испытывая чувство высокой ответственности за порученное им дело, они не утрачивают и присущего им юмора: слишком велико несоответствие претензий понаехавших сюда «гостей» с реальными их возможностями!

Именно от лица этих героев поэт и ведет свою речь, в которой важный и грозный смысл происходящих событий сочетается с откровенно веселой усмешкой:

На улице январь, на улице холодно,
        Поземка разносит белый порошок.
Надо для гостей приготовить баню,
        Попарить их веником, чтобы стало хорошо.
Хорошо ли, плохо ли… Это нам известно.
        Только хозяева сошлись на том:
«Для почета времени, наверное, хватит.
        Баню дадим потом…»

Как видим, в этой речи развиваются два плана: подлинно исторический, а вместе с тем и юмористический, о чем свидетельствует все острее развивающийся образ бани («надо для гостей приготовить баню…»), который всячески обыгрывается в диалоге матроса Железнякова и его соратников.

Да, здесь слышится не только патетика, но и смех поэта, «грозный смех» (говоря словами Маяковского — одного из учителей Прокофьева). И характер этого смеха говорит о том, что он принадлежит людям, с виду, может быть, самым обыкновенным, но неколебимо преданным делу революции и живущим такой полнокровной, богатой, внутренне напряженной жизнью, что они не могут обойтись без веселья, меткой наблюдательности, острого словца — даже тогда, когда обстоятельства не являются столь уж веселыми и обычными.

Но как меняется язык поэта, когда речь заходит о подлинных героях баллады («Балтийские матросы — красота!..»). Он не может, да и не хочет сдержать своего горделивого восхищения и балтийскими матросами, и спокойной и решительной речью Железнякова, предельно краткой, воспроизведенной здесь с буквальной точностью («Прошу покинуть зал заседания. Караул устал»), не претендующей ни на какие ораторские эффекты, — но именно в ней сказались дух и сила того народа, который пришел к власти и не собирался уступить ее никаким узурпаторам и демагогам, как бы они ни были искушены в области ораторского искусства. Железняков разговаривает со своими противниками именно так — по-хозяйски, властно и решительно, что и передано в его предельно лапидарной речи, перекликающейся, на слух поэта, с говором всего народа, с посвистом вьюги, разгулявшейся на всех углах и перекрестках города революции:

Ой, гуди, метелица, в дальние края.
Лучшая речь, Анатолий, твоя…

Восхищенный такой «лучшей речью», отвечающей духу и событиям великой революции, поэт и завершает ею «Слово о матросе Железнякове».

А в стихотворении «Матрос в Октябре» необычайности характера и образа того подлинного героя, который берет на себя ответственность за великое дело преобразования всего мира, отвечает резко подчеркнутая экспрессивность и лапидарность каждой черты и каждой детали, как бы готовых взорваться на наших глазах от того напряжения, каким исполнено и заряжено это стихотворение.

Мужественности, угловатости, резкости «матроса в Октябре» отвечает скупой, обозначенный предельно резкими и угловатыми штрихами рисунок, вычерченный словно раскаленным, светящимся углем:

Справа маузер и слева,
И, победу в мир неся,
Пальцев страшная система
Врезалась в железо вся!

А иначе — как можно было бы отстоять победу в те дни, когда

…Мир ломается. И ветер
Давят два броневика.

Здесь все отвечает друг другу: широта и значение подвига, какого потребовала эпоха от наших людей, и характер стиха, изображение «матроса в Октябре», передающее самое главное; резко подчеркнутые его черты и свойства, предельно четкие, круто замешенные, поразившие читателя своей страстностью, необычностью, экспрессивной выразительностью. Именно так написаны в то время многие стихи А. Прокофьева.

А потом мы увидим в его стихах этих солдат и матросов, отважных и непреклонных поборников и защитников дела революции, и на других фронтах ожесточенной борьбы с врагом, в том числе и на том, где они становились чекистами, — и именно в творчестве А. Прокофьева их образы запечатлены — если говорить о поэзии — наиболее полнокровно и реалистически зримо.

Мы видим здесь образы суровых и непреклонных людей «в кожаных куртках», которых так опасался «малохольный буржуй, чистоплюй и картежник», и опасался не напрасно. Как бы он ни был порою увертлив и ловок в сокрытии своих темных и преступных деяний, чекисты умели проникнуть в их суть, разоблачить ее:

Ты не рыба сиг,
Ты не рыпайси,
Самым круглым дураком
Не прикидывайся! —
(«Начало диктатуры»)

настойчиво и насмешливо советуют они ему, и хоть их живой и острый язык далеко не всегда отвечал правилам грамматики, но в понимании правил борьбы с врагом они проявили полную политическую грамотность и зрелость, непреклонную преданность делу революции, что и подчеркнуто здесь поэтом.


Годы великого строительства, преобразование всей страны на новых началах, пафос творчества и созидания — все это требовало от поэта ответа на самые острые и насущные вопросы современной действительности, и он отзывался на эти требования во многих своих стихах.

«Я славил Красную Армию, каленую сталь штыков», — говорил он в стихотворении «Победа», признавая, что теперь необходимо утверждать и иную славу — славу героев труда, строительства, творчества.

А. Прокофьев воспевал победы на фронтах восстановления промышленности, осуществления планов первых пятилеток, вызвавших в свое время немало иронических комментариев заграничных злопыхателей. Поэт и здесь увидел огненные рубежи сражений, от исхода которых зависит судьба родной страны, увидел новых героев, которые в своих могущественных замыслах и деяниях могли даже перевернуть землю (для этого надо только одно, уверяет поэт: «…подкиньте таким рычаг!»).

А. Прокофьев обращался к ним с настойчивым призывом, словно бы раскаленным в пламени неугасимого энтузиазма:

Поднимем металл и уголь, удвоим колосья ржи.
Страна, уважай героев, почетом их окружи,
Включи в особые списки, запомни их имена…
(«Победа»)

И скоро, действительно, страна составила эти списки и запомнила имена героев, добывавших новые и великие победы, но уже не саблями и штыками, а отбойным молотком, на тракторах, у текстильных станков.

Цикл стихотворений А. Прокофьева «Перечень профессий» — название несколько суховатое, а на самом же деле очень обязывающее, ибо о каждой из отмеченных здесь профессий поэт говорит свое неповторимое и меткое слово, свидетельствующее о том, как дороги ему настоящие труженики, знакомые не только по бросающимся в глаза признакам, но и по иным, далеко не всегда приметным с первого взгляда, что свидетельствует о кровном родстве поэта с героями этих стихов — металлистами, кузнецами, шахтерами, преобразующими облик родной страны, с которыми его объединяет чувство кровной ответственности за их труд и его итоги, — в чем он и находит новые источники творческих замыслов и свершений.

Поэт, воспевая и Красную Армию, и тех, кто закаляет рельсопрокатную сталь, добывает уголь, строит корпуса новых заводов, совсем не собирался представить современную действительность как совершенную и чуждую каким бы то ни было просчетам и огрехам. Сама мысль о таком ее восприятии и изображении вызывала у него саркастическую усмешку; вот почему он и говорил в стихотворении «Страна принимает бой» после того, как утверждал — вновь и вновь! — торжество и победы наших людей на фронтах борьбы и труда:

Пусть ветер наводит тень на плетень,
        шумит ворохами лузги.
А я не желаю лакировать
        огромные сапоги.

Для поэта очевидно, что «у нас неурядиц — пруды пруди», как и то, в каких трудах и испытаниях рождаются и выковываются победы его соратников и современников, какой большой ценой достаются они.

Во многих своих стихах А. Прокофьев словно бы обращается к тысячам и тысячам слушателей с такою взволнованной, ораторски-митинговой, страстно-напряженной речью, чтобы вовлечь их в свой разговор, вдохновить их на те поступки и действия, от каких зависят и судьбы революции, будущее всей земли, и это им внушает он веру в свое великое дело и свои неисчерпаемые силы:

…Не счесть, сколько громких профессий за нас:
Кузнецы,
             горняки,
                          металлисты,
Пулеметчики,
                бомбометчики,
                          ополченцы второго разряда за нас…
(«Эпоха»)

Так поэт подхватывал и развивал в своем творчестве те заветы и традиции, какие он прежде всего связывал с именем Маяковского. Здесь в широте и пафосе ораторски-митинговой интонации, в прямом и открытом утверждении дела революции, в самом стихе, «свободном и раскованном», — при всей его самобытности — нельзя не уловить влияния Маяковского, одного из учителей и наставников поэта, творчество которого особенно дорого ему.


В несколько ином ключе звучат стихи Прокофьева, посвященные родным местам и родной природе — Ладоге и ее людям, их труду и их праздникам, в описании которых поэт издавна обнаружил неистощимую любовь к ним, тонкую наблюдательность, меткость и занозистость языка, подслушанного в разговорах, шутках и прибаутках односельчан, что и определило поразительное своеобразие ладожских циклов его стихов.

Снова оказавшись «во нашей во деревне», встречаясь по-дружески и с молодыми парнями, смелыми и озорными, и с девушками, лукавыми и острыми на язык, и с их отцами, словно бы не подвластными старости, поэт выводит перед нами одного за другим своих односельчан, людей высокой и замечательной судьбы — неповторимых, трудолюбивых, страстно влюбленных в жизнь во всей ее красоте, со всеми ее испытаниями, во всей ее светоносности.

Чувство могущества и полноты жизни не изменяет им даже тогда, когда наступает последний час и смерть уже готова увести не того, так другого в свой темный предел, как это однажды и случилось со стариком Степаном Булдыгиным, который

                                 …умирал четыре дня.
Вкруг него чадили свечи, ладан жгли во всех углах.
Несмотря на это старец всё ж не обращался в прах…
(«Как во нашей во деревне…»)

А потом ему — неугомонному и неукротимому — окончательно надоели и ладан, и свечи, и пресные молитвы,

И сказал тогда Булдыгин,
А не кто-нибудь другой:
«Душно в саване поганом!
И, чтоб мир в красе вернуть,
Дайте водки два стакана
И натрите перцем грудь!..» —

и разве может кто-нибудь из читателей остаться равнодушным к этому старику с большим сердцем, юной душой и так полнокровно чувствующему все неиссякаемое могущество подлинной жизни?!

Поэт воссоздает образы тех родных ему односельчан, для которых жизнь неисчерпаема в своей мощи И красоте, и возникающих перед ним во всем своем могуществе, словно отвечающем тому, какое некогда слышалось в северных былинах и древних сказаниях:

Ты снова, мой дядя, — что дуб на корню
И рыжее солнце берешь в пятерню, —
(«Дядя»)

и этот дядя далеко не одинок в своем могуществе и неодолимом жизнелюбии; рядом с ним встает такая же великолепная родня поэта, и для ее описания он вводит в свои стихи самые грандиозные изо всех мыслимых образы и неисчерпаемо богатые краски — только они, кажется ему, могут передать властную силу и неумирающую красоту его родичей.

Это его «громадная родня» прогремела «в первоклассных песнях», это они

До ста лет стояли, как сугробы,
Падали, ликуя и скорбя, —
(«В первоклассных песнях прогремела…»)

и разве можно представить их без этого жизненного полнокровия, без того кипения страстей, какого не могло успокоить даже приближение последнего часа?

А если поэт заводит разговор о молодежи ладожских краев, о ее делах и судьбах, то признается, что хотел бы «совсем немногого»:

Чтобы бредил новыми морями
Вкруг озер раскинутый народ,
Чтобы, милых сердцу не теряя,
Парни от приема шли во флот!
(«Всё ты мнишься мне в красе и силе…»)

И пусть это «совсем немногое» может кому-то показаться слишком обычным и повседневным, но поэт и здесь видит столько радостного и необыкновенного, что стихи о таких, казалось бы, обычных делах и событиях обретали горделивое, романтически возвышенное звучание.

А каких девушек находит поэт в родном селении — во всей их прелести, всем обаянии, взывающем к самому восторженному, а вместе с тем непроизвольно вырвавшемуся восклицанию:

Ой, какое небо — синь одна,
Ой, какая Маша Ильина![2]

Совершенно очевидно, почему:

           …за этой Машей Ильиной
Все ребята ходят белою стеной.

Но зря ходят, ибо ее любовь уже завоевана тем, кто и сам под стать ей по глубине своих чувств, стойкости характера, и на кого, стало быть, можно положиться всегда и во всем, в любом деле, в любых испытаниях; вот почему она и отвечает преследующим ее ребятам:

Бросьте, отстаньте, дайте покой,
Нету вам, ребята, надежды никакой!
У меня мальчишка просто золотой,
Из-под шапки волос вьется завитой,
А насчет характера — в батьку крутой.

Вот какие дельные и крепкие характеры достойны настоящей любви и подлинного уважения, полагает эта Маша, да и сам восхищенный ею поэт. А когда один из парней хочет завоевать любовь девушки подарками и готов обнять ее при людях, то слышит в ответ:

Ты сокол, а я дожидаю орла!
Он выведет песню, как конюх коня,
Без спросу при людях обнимет меня…
(«Невеста»)

И для нас очевидно, как богат и сложен духовный мир этой простой, на первый взгляд, девушки, какой у нее гордый и независимый характер, как много требует она от жизни.

Таковы здешние девушки — ладные, работящие, смелые (так они и в таких суровых условиях воспитаны!).

А когда поэт вспоминает о том, что происходит весной в родных краях, то не может удержаться от восхищения их красотой и прелестью — даже самой неприметной на посторонний взгляд:

…Волны неумолчно в берег бьют.
На цветах настоенную воду
Из восьми озер родные пьют.
Пьют, как брагу, темными ковшами
Парни в самых радостных летах.
Не испить ее:
                           она большая.
И не расплескать:
                                она в цветах!
(«Что весной на родине? Погода…»)

Здесь все охвачено и пронизано тем чувством свежести и цветения, какое так глубоко и всецело захватило поэта, что он навсегда остался верен ему в своем творчестве.

Да, много нового, а подчас и неожиданного увидел Прокофьев в облике и характере своих земляков и односельчан, вновь и вновь возвращаясь в родные места, — и с какою широтой раскрывались перед ним берега с детства знакомой ему Ладоги!

Но это совсем не значит, что и другие ее черты и приметы, идущие от прошлого, остались вне его острого и пристального внимания. Мы видим в ладожских стихах А. Прокофьева и ту деревню, какая изображена в духе едкой сатиры и броского гротеска, тех противоречий, когда новое сталкивается со старым, которое не хочет уступать ему без боя, без яростного сопротивления — и далеко не всегда безуспешного. В этих схватках и столкновениях, проницательно подмеченных поэтом в самом повседневном быту, и рождаются почти невероятные, на грани фантастики и гротеска, подчас подлинно драматические, а вместе с тем и взывающие к чувству юмора образы, сцены, конфликты, характерные для северной деревни в первые годы ее коллективизации, — и мы немало заметим их в стихах А. Прокофьева.

Поэт с едкой иронией говорит о том, как много еще в нашей деревне и у тех, кто руководил происходившими в ней переменами, пустой трескотни, бюрократических замашек, неумения практически подойти к живому делу, дать ему настоящий ход; вот и читаем мы здесь:

Возгласы идут:
— Допустим!
— Предположим, что…
— Да-да…
Протокол ведет Капустин —
Сокращенно, как всегда…
(«Как во нашей во деревне…»)

Но чувствуется по всему, что настоящее дело подменено здесь тем протоколом, от которого нельзя ожидать хоть какого-нибудь толка, — вот почему в этих веселых стихах сквозит и явная горечь. Таких ли «ясных» и «точных» протоколов ждала в то время наша деревня от своих деятелей и руководителей?!

Или вот стихотворение об отмене церковного праздника, говорящее, чего он стоит тем, кто отмечает его, — и отмечает так, как положено по старинке:

Все ли знают, что в Покров
По дешевке ходит кровь? —
(«Отмена праздника»)

спрашивает поэт, а далее от имени одного из своих героев — сельских корреспондентов — развертывает хоть и забавную, но невеселую картину того, что обычно происходит в этот день:

«Вырвано до тридцати растений,
Три ничтожные стекла
Выбиты в порядке прений…
Кровь, как водится, текла…
…Духота, смердя, парила,
Мертвое крыло влача…
И лежали, как перила,
Оба брата Лукича…»

И хотя поэт не без улыбки скажет об этом селькоре:

Ну и хват Иван Степанов,
Как он ловко записал!..—

но в этой улыбке также чувствуется и явная горечь.

Обветшалость и непригодность многих старинных деревенских обычаев и обрядов, отсутствие новых, отвечающих современным связям и отношениям людей новой деревни, — вот что определило сюжет и характер стихотворения «Свадьба», где невеста причитает (как исстари положено) над карточкой жениха:

«Ах, да ты злодей и соглядатай,
Кто тебя нашел в лесу?
Умоляю, ах, не сватай
Нашу девичью красу…»

Но все эти причитания продиктованы духом тех времен, когда у девушки и не спрашивали, за кого ей выходить замуж. Вот почему подвыпивший сват возвращает невесту на нашу грешную и прекрасную землю, разъясняя — несколько задиристо и даже грубовато — всю неуместность ее ничем не оправданных, отзывающихся стариною жалоб и причитаний. А жизнь берет свое — и побеждает в ней то удивительное и прекрасное, какое не может не отмести все устарелое и отжившее, расчищает дорогу перед бессмертным и вечно юным:

Ночь цветет своим моментом.
Всё затихло там и тут,
Только вениками в лентах
Девки улицу метут.

И как же по такой улице не пойти навстречу новой и радостной жизни, — словно зовет и приглашает нас автор стихотворения.


Поэт навсегда остался певцом и летописцем родной ему Ладоги, соратником своих земляков, сверстников, однокашников, вместе с которыми он делил и горечь неудач и радость побед, неустанный труд и напряженную борьбу, что полностью отозвалось в его стихах, как и ладожские песни, частушки, с детства любимые сказки и предания, — все это так же глубоко откликнулось в творчестве Прокофьева и никогда не замолкало в его стихах:

Развернись, гармоника, по столику,
Я тебя, как песню, подниму.
Выходила тоненькая-тоненькая,
Тоней называлась потому, —

с восхищением говорит поэт — и в собственных его стихах лад гармоники, песни и частушки, сложенные под ее ритмы, звучат задорно и полновластно, с неповторимой новизной, что также определяло характернейшие черты и особенности творчества А. Прокофьева. Поэт раскрывает еще скрытые в гармонике, не исчерпанные ею возможности и богатства, — это она

Так пела и так плакала
Про горести свои,
Как бы за каждым клапаном
Гнездились соловьи, —
(«Гармоника»)

и разве может когда-нибудь померкнуть в глазах поэта зарево ее «малиновых мехов», отзывающееся на неумолчное и пронзительное соловьиное пение — как и на голоса всей жизни!

Самый язык ладожской деревни привлекал Прокофьева своей выразительностью, занозистостью, непосредственностью, далеко не всегда отвечающей литературным нормам и грамматическим правилам, и именно в этом находил поэт его остроту и свежесть, что по-своему отзывалось в его стихах, хотя бы в том же «Моем братеннике» («Тырли-бутырли, дуй тебя горой!» и т. п.); такого рода словесная игра придавала иным стихам А. Прокофьева сугубо локальное, «областническое» звучание, чего мы не замечаем в более поздних его стихах.

В ладожских стихах А. Прокофьева слышится и непосредственный отклик на народные предания, былины, баллады — как старинные, захватившие его с детских лет, так и те, какие рождались на его глазах, в современной деревне. Беседуя с одной из сказительниц, своей землячкой, поэт спрашивает:

Какую запевку заводишь, старуха,
Былину какую?.. —
(«Вечер»)

и она на его глазах слагает сказание о подвигах одного из героев гражданской войны (ее собственного сына!):

Всемирная песня поется о нем,
Как шел он, лютуя мечом и огнем!..

А когда белые пытались его переманить на свою сторону, он отвечал им:

Известно ль дроздовцам, что лед не сластит,
Блоха не глаголет и рак не свистит?

Что ж, даже и его бойцы подивились, услышав эти меткие, словно вырванные из-под самого сердца слова, такие живучие и неопровержимые, напоенные народной мудростью и властностью, — и еще отважнее ринулись в бой за свое правое дело…

Здесь образы подлинно современные и необычайно широкие («всемирная песня поется о нем…») выписаны тем складом, какой отвечает духу и языку уже отстоявшихся фольклорных сказов и речений («блоха не глаголет и рак не свистит…»), какие в новых житейских и исторических условиях обретают новое значение, новый смысл, новое — необычайно свежее и резкое — звучание («известно ли белым, что лед не сластит…») — и все это придает традиционному жанру неповторимую новизну и совершенно особый склад.

Или вот другая баллада, названная «Повестью о двух братьях» и также близкая духу героических сказаний. Эти братья стали врагами: один ушел к белым, а другой, младший, — к красным. Мы можем только предугадать, чем закончится их схватка, от исхода которой зависит и судьба всей земли, — не напрасно младший ударил

…шапкой светлой
В знаменитый шар земной.

Вот почему за этой борьбой пристально следят не только люди — сами стихии земли и неба словно бы вовлечены в нее, и не случайно

Сидит ворон на дубу,
Зрит в подзорную трубу, —

наблюдая за ожесточенной и непримиримой борьбой.

Этот образ, вырванный из фольклора и по-новому истолкованный, позволяет увидеть в необычайно широкой перспективе один из эпизодов гражданской войны, придает ему особую масштабность и значительность, близкую к легендарной.

Бросается в глаза и то, что, опираясь на фольклорную традицию, поэт не ограничивался ею, а по-своему развивал ее, придавал фольклорным мотивам новое и вполне современное звучание, как это мы и видим хотя бы в стихотворении «Не ковыль-трава стояла…». Здесь легко различимы типичные для фольклорной поэтики параллелизмы и противопоставления:

Не ковыль-трава стояла
У гремучих вод —
То стоял позиционно
Партизанский взвод.

Смертельно ранен один из партизан, и вот он отправляет своему отцу «письмо-грамоту» через «верного коня», согласно старинному и воспетому во множестве народных песен и преданий обычаю, в духе которого он воспитан. Вместе с тем он чувствует неотъемлемую принадлежность своему времени, вот почему в его письмо помимо традиционных мотивов и образов входят и сугубо современные, продиктованные нашими днями:

Передай скорей отцу
Письмо-грамоту.
В ней на пишущей машинке
Всё отстукано,
Что задумал сын жениться
За излукою;
Что пришла к нему невеста
От его врагов…

Как видим, баллады А. Прокофьева не растворяются в потоке произведений этого жанра, весьма распространенного в свое время и пошедшего в ход с легкой руки Николая Тихонова («Баллада, скорость голая, Романтики откос, Я дал тебе поступь и рост…»), а обладают теми качествами и особенностями, какие резко выделяют их из этого потока, сообщают им широкое значение и неповторимое своеобразие. В них слышится непосредственная и издавна знакомая народная речь, с ее идиомами, пословицами, поговорками, образной выразительностью, поразительной своей точностью, емкостью, предметностью. Но в этих стихах они обретают и новое звучание, отвечают духу нашей современности, тем балладам и легендам, какие рождались на глазах поэта и отвечали новой героике, захватившей внимание и потрясшей воображение наших творцов и сказителей своей значительностью и масштабностью.


Если первая книга избранных стихов Прокофьева называлась «Сотворение мира» (1931), то это название далеко не случайно: сотворение, о котором говорит здесь поэт, обретало в его глазах не какой-то абстрактный и фигуральный смысл, а самый что ни на есть буквальный, ибо именно так и в такой масштабности воспринимал и рассматривал поэт все то, что происходило в окружающей жизни и в чем он сам — так же, как миллионы и миллионы его сверстников и современников, — принимал самое активное участие. Это и порождает то чувство единства с ним, когда поэту представлялось, что не только он участвует в преображении мира, но и этот мир отзывается на всю область его переживаний, раздумий, стремлений и так же принимает в них самое непосредственное и деятельное участие, несет на себе их отсвет.

Той широте и неоглядности, какая раскрылась перед нашими людьми, отвечает и широта их внутренней жизни, где все может наполниться неповторимыми и многоцветными красками, звучаниями, голосами, как мы читаем в стихах, посвященных любимой:

Не приснилась мне она,
А явилась в радуге, —
(«На родной на стороне…»)

и ради нее можно отважиться на все, даже и на то, что кажется неисполнимым:

По любому повеленью
Я достать тебе готов
Зори красного цветенья
И других еще цветов…

В таких необычайных масштабах, охватывающих просторы и стихии всего окружающего мира, раскрывал перед нами поэт свои чувства, даже и те, какие носят сугубо личный характер.

Когда он славил свою «огненно-раздольную страну», то и самые восторженные восхваления и гиперболы не были для него излишними и чрезмерными, ибо полностью отвечали его живому чувству, его внутренней широте, его радостному утверждению победы, рожденной на полях великих сражений. Это полновластно воплощалось в его стихах, определяло их внутреннее горение, безудержный в своей широте и смелости размах, все средства художественной выразительности, призванные передать всецело захватившие поэта переживания и помыслы, их высокий подъем. Вот почему, восторженно воспевая свою землю, поэт от одних, нарушающих все пределы внешнего правдоподобия, образов и сравнений сразу переходит к другим, еще более размашистым и беспредельным, — только так, полагал он, можно передать весь накал захвативших его страстей.

Обращаясь к своей земле, он задает один за другим неотступные вопросы:

Разве ты не огненная,
                           разве
О тебе не думают цветы:
Кто такая, красная, как праздник,
В музыке и громе?..
(«Кровью сердца в час необычайный…»)

И отвечает на захватившие его вопросы, настойчиво стучавшиеся в сердце:

                                 Это ты!
Выше туч, раскинутых над морем,
Молодых коней твоих дуга,
Триста тысяч дорогих гармоник
Выбегают утром на луга, —

выбегают с тем, чтобы подхватить и возвысить хор голосов, воспевающих родную страну.

Только такие крайние гиперболы могут передать и выразить чувства, переполняющие поэта и рвущиеся через все края и пределы. А если даже этого мало, поэт обращается к еще более широким и безудержным сравнениям и гиперболам:

…И тогда под ветром, бьющим
Камни, глину, мелкие леса,
Грудь морей, великих и поющих,
Поднимает к небу голоса…

К самому небу!

А если и этого недостаточно, чтобы полностью запечатлеть красоту и величие нашей страны, поэт обращается к еще более смелым образам, сравнениям, описаниям, доводя их до того предела, когда в его стихи вторгаются все стихии земли и неба — во всей их безудержности и неоглядности:

Мало? И тогда, в чаду туманов,
Никогда не видящие снов,
Не моря уже, а океаны
Потрясают землю до основ…

Вот такая «огненно-раздольная страна» возникает в стихах А. Прокофьева, чтобы покорить и захватить нас своим невероятным размахом и непобедимой красотой.

Это и определяет одну из наиболее характерных особенностей лирики А. Прокофьева, который во всем любил доходить до края, а то и хватить через край — лишь бы полностью высказать захватившие его чувства и переживания.

Само утверждение красоты и радости бытия во всей его яркости, красочности, полнозвучности стало темой и пафосом А. Прокофьева. Нельзя сказать, что у других современных поэтов мы не находим схожих тем и мотивов, но именно в стихах А. Прокофьева они воплощаются и прославляются с особенной страстностью, безудержностью, увлеченностью, что отзывается и на всем его творчестве.

Для него была очевидной и несомненной связь той эпохи, какая взывает к людям, обладающим «великолепным мужеством», с самыми основами и характером того стиха, который призван ответить ей, как это и утверждается в стихотворении «Товарищ»:

Коль ветер — лавиной и песня — лавиной…

А без этого кровного их родства и единства поэт не признавал и подлинно современного искусства. Вот почему он с такой остротой полемизировал с теми собратьями по перу, стихи которых казались ему слишком спокойными, уравновешенными, «камерными» по своему звучанию и даже по самой сути, во многом чуждой запросам и требованиям наших читателей. Разве таких произведений ожидали они в эпоху великих битв и творческих преобразований? С этим поэт никак не мог согласиться.

Для него было очевидно, что, «отдавая дань уютцу», иные поэты забывают о том, что

…перед нами — день огромный
И каменщики строят дом.
(«Друзьям»)

А если так, то надо смелее входить «в мир песнопений и страстей», от чего кое-кто явно уходил в сторону, с ними-то А. Прокофьев и спорил со всей присущей ему страстностью и решительностью, как и с теми, кто за всякими бытовыми неурядицами не видел самого главного и основного в жизни наших людей:

У них несчастная эстрада
Стоит, как мертвая вода,
А на моей земле Отрада
Не отцветала никогда!
(«Я обладаю верным даром…»)

Вот почему так жалки и бесплодны, утверждает поэт, попытки подменить эту Отраду, отвечающую духу жизни и творчества наших людей, какою бы то ни было «мертвой водой».

Охваченный пафосом созидания и борьбы, поэт клянется

                …отрезком суши,
Держащим камни-валуны,
Что вышибу кривую душу
Окрест лежащей тишины…
(«Опять над миром сильный ветер…»)

И не напрасны были эти клятвы. Он и в самом деле заострял прицел своей полемики против всего, что несло в себе преждевременную успокоенность, мещанскую ограниченность, стремление уклониться от борьбы за будущее.

С присущим ему чувством ответственности за всю область современной литературы, поэт не мог не заметить и того, что, наряду с подлинно новаторскими, в нее проникают — с претензией на некую идейную непогрешимость и новое слово в творчестве — и весьма надуманные, чуждые реальной действительности и подлинному искусству тенденции, стремление подменить необычайно богатый и сложный мир переживаний и стремлений нашего человека заранее сконструированными догмами и схемами, выдаваемыми за нечто подлинно современное и идейно безупречное. Авторы и создатели подобных схем и конструкций пытались бесцеремонно вмешаться даже в область сугубо личных чувств и переживаний наших людей, давали влюбленным свои непрошеные рекомендации касательно того, как им встречаться «у проходных ворот» и заводских контор, что говорить и что делать, дабы высказать свои чувства — в духе иных убогих «производственных романов».

В стихотворении А. Прокофьева «В защиту влюбленных» жених («уже не верящий удаче») с тоскою спрашивает у своих непрошеных советчиков, вообразивших себя его учителями и наставниками, но совершенно чуждых чувству подлинной жизни, ее реальным требованиям и неистощимому многообразию:

«Неужели вы, смеясь и плача.
Не любили в жизни никогда?
Неужель закат, что плыл над городом,
Красоты великой не таил?»

Но, глухие ко всем зовам настоящей жизни,

«Нет!» — сказали стихотворцы гордо
И ушли к чернильницам своим…

Так поэт неустанно полемизировал с теми, кто подменял подлинно художественное творчество догматическими измышлениями и сугубо чернильными схемами и конструкциями.

Конечно, не один Прокофьев выступал против мещанской ограниченности и преждевременной успокоенности, против того стихотворчества, какое только имитировало, а то и явно оказенивало захваченную в нем и подчас весьма значительную тему. Против такого стихотворчества активно и непримиримо выступали и Маяковский, и Асеев, и Тихонов, который в своей сатирически-заостренной «Общедоступной истории стихотворцев» с язвительной меткостью раскрывал манипуляции имитаторов от искусства и давал им необходимый и непреложный совет, словно соболезнуя тем, кто брал на себя в области поэзии явно непосильную ношу:

Нельзя же делать приемный покой
Из самой веселой профессии!

Вот против подобных гробокопателей от поэзии, способных, при всех своих претензиях, только нанести ей ущерб и скомпрометировать ее в глазах читателей, по-своему, исходя из своего житейского и творческого опыта, А. Прокофьев выступал с присущей ему решительностью и непримиримостью.

Острая полемика поэта подчас не оставалась безответной. Следует напомнить и о том, что ему приходилось выслушивать в свое время немало весьма едких и далеко не всегда справедливых нареканий в свой адрес. Так, один из критиков находил у него (как сообщается в стихах самого Прокофьева) даже «правую опасность» и другие «уклоны».

Но если мы перечитаем полемические стихи А. Прокофьева, то увидим, что, при всей их запальчивости, а иногда и явных «перехлестах», главное в них определяется не личными его пристрастиями или антипатиями, а чувством ответственности за всю область современной литературы, за ее будущее.

Кровь свою из всех живых артерий
Снова выливаю на стихи, —
(«Письмо в редакцию журнала „Наступление“ критику Горбатенкову»)

восклицал поэт, отстаивая только такое страстное и жизнеутверждающее творчество, и сам в своих стихах стремился ответить этому завету и призыву, — не только потому, что полагал его истинным и неоспоримым, а потому, что не мог и не умел писать иначе: уж если творить, то со всею полнотой жизнелюбия, всепоглощающей увлеченностью, только так! — утверждал он с полемическим пылом и задором. Поэт обращался к своим собратьям по перу с одним настойчивым напоминанием:

Перед своей Страной Советов,
Перед землей горящих уст,
Мы все ответственны, поэты,
За песенный, тяжелый груз —

тяжелый именно потому, что иным он не может быть, если стихи обращены не только к некоторым любителям, а и ко всей «Стране Советов», к ее народу — требовательному и взыскательному, ждущему ответа от художников слова на свои самые большие вопросы и раздумья.

Воспевая нашу «огненно-раздольную страну», поэт восклицал:

В Прионежье, Ладоге и Вятке
О тебе, страна моя, поем,
И скрестились руки, как на клятве,
На железном имени твоем…
(«Громкая пора…»)

Верные и нерушимые клятвы родной стране, гимны, посвященные ей, и впоследствии не затихали в лирике Прокофьева, звучали в ней гордо и полновластно, прямо и открыто.

Словно подводя итоги недавним деяниям и событиям, засвидетельствовавшим стойкость и упорство наших людей в преодолении любых трудностей и испытаний, поэт утверждал:

Мы знали наше воинское дело,
И с твердостью, присущей нам одним,
Мы нагрузили сердце до предела
Великолепным мужеством своим…
(«Потомкам пригодится. Не откинут…»)

А то, что это было не только словами, а ответило самой сути наших людей, их высокому духу и героическому характеру, засвидетельствовали и те грозные события, участниками которых стали миллионы и миллионы наших людей, а среди них и Александр Прокофьев.


Великая Отечественная война не застала и не могла застать его как гражданина и поэта врасплох: он был полностью подготовлен к ней, и героический пафос его творчества стал метким и надежным оружием в борьбе с ожесточенным врагом.

Во время войны, с первого ее дня до последнего, поэт, «мобилизованный и призванный:» в ряды Советской Армии, никогда не откладывал своего оружия — острого и словно бы раскаленного пера, и не было того жанра в области поэзии — от патетических и торжественных од, славящих и воспевающих нашу державу, ее настоящее, ее славную и героическую историю, и вплоть до частушек, откликающихся на происшествия текущего дня, или фельетонов, разоблачающих врага и обнажающих его отвратительный облик, полную безнадежность и обреченность его захватнических потуг, — от какого бы отказался А. Прокофьев, как свидетельствует его книга «Атака» (1943).

Та «атака», какую вел А. Прокофьев на врага, примечательна и тем, что каждое его слово, точное и разящее, остается неповторимо своеобразным, сохраняющим те черты и приметы, по каким нельзя не узнать и особый склад его характера — резкого, порывистого, удивительно непринужденного.

В авторе «Атаки» мы видим и испытанного солдата, и того бывалого труженика, для которого война — это не одно пламя боев. Вникая в повседневный быт наших солдат, он внушает — особенно тем, кто еще не понял, — что война требует не только беззаветного мужества, но и умения, кропотливой повседневной работы. Поэт напоминал нашим бойцам, как важно правильно окапываться:

Пуля мимо, бомба вбок, если твой окоп глубок.

В этих словах виден бывалый человек, на своем личном опыте постигший: ничто ни в мирной жизни, ни в ожесточенных боях не дается без самого напряженного труда.

Так изо дня в день А. Прокофьев в годы Великой Отечественной войны упорно и самоотверженно вел свою «атаку» присущими именно ему средствами, осуществлял свою боевую и творческую деятельность, отвечающую и самым повседневным нуждам и потребностям нашего солдата и вдохновлявшую его на завоевание полной и окончательной победы над врагом.

Все это и придает внутреннее единство военным стихам поэта, ту прямую, страстную направленность, какая подобна точному, прицельному огню: ни одной пули мимо, ни одного выстрела в сторону от намеченной цели.

Конечно, иные произведения А. Прокофьева, написанные в те дни, ушли вместе с породившими их событиями, но лучшее из написанного поэтом в это незабываемое время живет и поныне, ибо здесь глубоко и полно передана та никогда не затихавшая и навеки бессмертная любовь к России, какая лишь крепла и мужала в огне великих испытаний, в горечи невосполнимых утрат, в торжестве великих побед.

Товарищ, сегодня над нею
Закаты в дыму и крови.
Чтоб ненависть била сильнее,
Давай говорить о любви, —
(«Товарищ, ты видел»)

восклицает поэт в дни войны в обращенных к Александру Фадееву стихах о России, — и здесь любовь, обжигавшая и закалявшая сердце поэта, находила такое неповторимое и страстное воплощение, что они и в наши дни не могут оставить равнодушным своего читателя.

А самым значительным и вдохновенным из родившихся и опубликованных в годы войны произведений А. Прокофьева является поэма «Россия» (1943–1944). Немало ее строк посвящено бесстрашным солдатам — братьям Шумовым, «богатырям-минометчикам» одного и того же полка. «Мне, — рассказывает поэт в автобиографии, — довелось познакомиться со своими героями на одном из участков Волховского фронта, опять же в моих родных местах».

В поэме перед нами встает вся семья Шумовых, начиная от старого и заслуженного в великих трудах Фадеича, который расставаясь со своими сыновьями, «держит речь» из «давно продуманных» семи слов:

«Я нынче Родине сдаю
Полроты братьев Шумовых…» —

и кончая образом их юной сестренки Настеньки, словно бы воплотившей всю красоту и прелесть родных краев, над которыми нависла зловещая тень врага. И разве может поэт оторвать свой взгляд от этой дорогой ему Настеньки?

Сколько щеп среди двора,
Так на Насте серебра!
Как вбежит она домой
С нашей русскою зимой,
С шуткой-прибауточкой,
Чтоб в ней души не чаяли,
Чтоб на ней в минуточку
Пушинки все растаяли!

Вот на защиту этой Настеньки, на защиту многих миллионов таких Настенек, на защиту всей Родины и встали, как один, братья Шумовы, образы которых возникают перед нами во всей своей живости и неповторимости, ибо в каждом жесте и слове этих мужественных и неустанных тружеников поэт видит издавна знакомых ему земляков. В суровых и жестоких условиях войны, потребовавшей готовности к самым великим жертвам и испытаниям, братья Шумовы — не выдуманные, а взятые из реальной жизни герои — оказались такими же бесстрашными и трудолюбивыми, неунывающими, какими и прежде знал поэт своих земляков:

Мины выли зло, точнее — люто,
Как всегда, зловещ был их полет.
Харкал восемнадцать мин в минуту
Шумовский тяжелый миномет.
Всюду немцев жгли предсмертным страхом
Мины в пуд, но бог здоровья дал,
Их Василий Шумов прямо с маху,
Как картошку, с маху в ствол кидал!

Видно, даже и такое дело, как метание мин, стало для него чем-то похожим на повседневный труд работящего и ловкого крестьянского парня. Тут главное в том, чтобы все делать умело, точно, вовремя, а о том, что на фронте, на переднем крае борьбы с врагом, это работа героическая, — об этом братьям Шумовым даже и подумать некогда.

Воспевающая несокрушимую стойкость простого русского человека, поэма звучит и как вдохновенный гимн родной земле. Каждый ее уголок, каждое живое деревцо прочувствованы и показаны поэтом как драгоценные частицы народной души. Таков образ русской березы, возникающей перед нами во всей своей бессмертной красоте и берущей за сердце прелести:

В беленом сарафанчике,
С платочками в карманчиках,
С красивыми застежками,
С зелеными сережками…

И пусть на эту березу, как и на всю нашу страну, обрушиваются бури и грозы, она

Под ветром долу клонится,
И гнется, но не ломится!.. —

и в этом поэт видит те черты и приметы русского характера, какие особо дороги и близки нашим людям.

Поэма «Россия» и некоторые стихотворения А. Прокофьева были в свое время удостоены Государственной премии как одни из наиболее примечательных произведений литературы времен Великой Отечественной войны.

Многие годы спустя поэт снова и снова возвращается к великим испытаниям и героическим подвигам времен войны, чтобы поведать о тех днях, когда вовсю бушевала непогода и когда

          …лишь огнем
Полыхали метели,
И немцы домой
Уходить не хотели…
(«Когда бушевала вовсю непогода…»)

Не хотели — а пришлось!

И те метели, от которых леденело лицо и сводило губы, еще словно бы врываются в эти стихи, диктуют их резкий, обрывистый строй, их конкретную точность и лапидарность.

Перед нами и здесь, как и во многих других послевоенных стихах А. Прокофьева, возникает суровое и грозное поле войны, такое, каким оно видится с позиции «блиндажа в три наката», в дни лютой стужи и великих испытаний, которые только закаляли упорство и мужество наших солдат.

Поэт стремился передать и высказать дивную красоту отвоеванной нашим народом земли, какая стала словно бы еще прекрасней в его глазах — даже и в самых простых и привычных ее приметах, как мы видим хотя бы в стихотворении «Фиалка», о скромном и едва различимом в разнотравье цветке, поднявшемся среди грохота взрывов и орудийных залпов:

  …так на окопе когда-то
Анютины глазки цвели,
И не было краше солдатам
Клочка этой бурой земли!

Для поэта особенно дорого и то, что некогда безвестное село Кобона, где он рос и мужал, стало знаменитым в годы Великой Отечественной войны, — ведь именно с него начиналась та, пересекавшая Ладожское озеро, Дорога жизни, какая так много значила в судьбах блокированного Ленинграда, являлась крепким и необходимым звеном, соединившим его с осажденным городом. Когда поэта впоследствии спрашивали, что это за Кобона, — сколько больших и неизгладимых воспоминаний влекло за собой ее имя! Само время, кажется поэту, вспыхивает перед ним и обретает зримый и дорогой каждой своей чертою облик «в моей Кобоне на моем лугу» —

В моей рыбацкой рядовой деревне,
Где я услышал первый русский стих,
Где Русь была, как говорится, древле
И где могилы праотцев моих!
(«Кобона»)

Все это исстари сочеталось здесь воедино и подготовляло многих и многих к подвигу и героике, что с особенной очевидностью сказалось в годы войны:

Когда мой Ленинград узнал блокаду,
Моя Кобона думала о нем,
Она, чтоб билось сердце Ленинграда,
Не раз, не два стояла под огнем…

Стояла — и выстояла!

И с какою любовью и гордостью говорит поэт о своей родной, самой рядовой в ряду таких же, казалось бы, рядовых, а ныне прославленной рыбацкой деревне, — как ее прямой наследник, воспитанник, ее неотъемлемая частица, полностью разделившая ее долю и ее высокое назначение и призвание.

Родная страна осталась в глазах поэта навсегда прекрасной и бессмертной, какие бы жестокие раны ни нанесли ей враги. Воочию видя эти раны, поэт горестно спрашивает, как спросил бы и родительницу, подвергшуюся тяжкой и несправедливой обиде:

Неужель тебя железом били,
Мать моя, сыра земля моя?!.
(«Нынче удались цветы повсюду…»)

И, по-сыновнему соболезнуя ей, готовый помочь восстановлению всех ее утрат, поэт создает новые стихи о России, где ненависть к врагу сочетается со вспыхнувшей, с новой и неизреченной любовью к ней.


В открывающем удостоенную Ленинской премии книгу «Приглашение к путешествию» цикле «Стихи о России» поэт признается перед нами в такой всепоглощающей любви к отчизне, какую нельзя и высказать до конца.

Ее нельзя сдержать, и она не может не хлынуть через все края, не может остаться безмолвной (вопреки тому, что утверждают иные критики, именно в безмолвии находящие высшее ее проявление):

Мне о России надо говорить,
Да так, чтоб вслух стихи произносили,
Да так, чтоб захотелось повторить,
Сильнее всех имен сказать «Россия»!

И не случайно первый и самый обширный раздел этой книги так и называется «Признание в любви» — в той любви к России, какая навсегда оставалась для поэта неутоленной и не высказанной до конца, сколько бы признаний ни срывалось с его уст!

Это слышится нам и в стихотворении «Наследство» (как и во множестве других!):

Не отец, не мать в далеком детстве,
А мои друзья в родном краю
Всю Россию дали мне в наследство,
Всю мою любовь, судьбу мою…

Это великое наследство поэта безмерно обогащает весь его внутренний мир, область его самых глубоких раздумий и сокровенных переживаний, сугубо личных, выстраданных долгими и трудными годами, а вместе с тем — роднящих с миллионами и миллионами:

Враг хотел отнять наследство это,
И не раз мы в яростном бою
Бились за весенний край Советов,

а стало быть, и «За свою любовь, Судьбу свою…». Одно неотторжимо от другого, и личная, Неповторимо-своеобразная судьба является здесь неотъемлемой частью того общего, чем живут наши люди, что и определяет их внутреннюю широту, масштабность их переживаний и устремлений.

Само имя нашей отчизны звучит для А. Прокофьева несравненной музыкой, о чем и говорит его стихотворение, открывающееся есенинским эпиграфом «О Русь, взмахни крылами!»:

Да, есть слова глухие,
Они мне не родня,
Но есть слова такие,
Что посильней огня!

В честь слова «Россия» и, главное, всего того, что оно значит для наших людей, поэт и слагает горделивый гимн:

Наполненное светом,
Оно горит огнем,
И гимном слово это
Гремит в стихе моем…

И таким гимном отчизне, восторженным и вдохновенным, звучат многие и многие его стихотворения. Одно из них поэт снова открывает эпиграфом из Есенина («О Родина, в счастливый и неисходный час…») и, словно продолжая его, возглашает:

О Родина, ты в сердце
Любого из солдат.
О Родина, ты в сердце
Давно несешь набат.
(«О Родина, по зову…»)

И поэт, повинуясь этому набатному зову, высказывает свою любовь к Родине непосредственно, прямо, открыто, не стремясь хоть в чем-либо умерить пылкость своего чувства, силу гордого и торжественного звучания посвященных ей стихов.

Во многих стихах А. Прокофьева мы угадываем и то, как дороги поэту и те города, края, селения родной страны, ее великие просторы, с какими столько связано в его жизни, что нельзя всего и пересказать! Тут особое место в творчестве А. Прокофьева занял Ленинград, ставший навсегда дорогим и близким ему за те несколько десятилетий, какие поэт прожил в нем, и с которым связана вся его творческая биография. Поэт посвятил ему и его людям множество вдохновенных стихов, и без них нельзя составить достаточно полного представления о его творчестве. Даже сама земля Ленинграда, кажется поэту, — это особая земля, ибо необычайно много означает она в судьбах и истории родной страны, да и в его собственной судьбе, как он признается перед нами:

Вечно ощущать хочу отраду
Вашу,
          перелески и поля,
И твою —
            родного Ленинграда
Революционная земля.
(«Сердце радо…»)

И к этой земле, словно бы вобравшей в себя самый дух великого города, вновь и вновь припадает поэт, чтобы воспринять ее закалку, ее мужество и вольнолюбивый задор.

И как же поэту не гордиться тем, что его труды и его борьба, его самые большие устремления также порождены и вскормлены этой землей, посвящены ей, составляют в ее истории особые и неповторимые строки!

Он и Сибирь воспевал, встретившись с нею, словно захлебнувшись от переполняющего и рвущегося через все края восторга, которому не знал — да и не хотел знать — никакой меры, ибо ее бескрайности и беспредельность словно бы ответила его внутренней широте, перекликнулась с нею.

Сибирь — страна бессонная,
Бетонная,
Кессонная!
Сибирь — страна-громада.
Такую нам и надо!..
(«Сибирь — страна зеленая..»)

Немало стихов, пронизанных радостью и гордостью за эти края и их людей, творческие деяния которых отвечают их внутреннему размаху, посвятил поэт «стране зеленой», «морозами каленой», полюбившейся ему с первой встречи с нею.

А сколько еще и других краев и областей нашей родины воспел поэт, восхищенный их свершениями, их красотой и неповторимым многообразием! Среди них он особо сроднился с тем, какой был родиной Есенина, творчество которого было необычайно близко ему, по-своему отозвалось в его стихах, а потому и ставшим для Прокофьева навсегда дорогим и любимым:

…краса моя,
Краса и свет… —
(«Синь да синь»)

тот свет, какому никогда не дано померкнуть в его душе и каким нельзя не поделиться со всеми теми, кто жаждет его, как делился некогда и сам Есенин.

Приглашая своих читателей к путешествию по всем областям и краям нашей родины, поэт возглашал:

Нет в России города без славы,
Местной, повсеместной, мировой.
На своих птенцов глядит держава,
Видит их с горы сторожевой…

И сам он стремился увидеть воочию любые наши селения и города, молодые и тысячелетние, раскинувшиеся где бы то ни было — у подножья гор или среди степных просторов, в Заполярье или в дальних сибирских краях.

А с наибольшей увлеченностью и всепроникающей прозорливостью запечатлен им, пожалуй, тот ладожский край, чья жизнь знакома ему с самых малых лет во всей ее основе и подноготной. В каких бы краях ни побывал поэт и где бы он ни был, он признается:

Я вижу волн сердитых глыбы
И небо, слитое с водой.
Мне всюду мнится в блеске молний
И электрических огней
Кусок земли, идущей в волны
Бессонной Ладоги моей!
(«Друзья мои!»)

И сколько важного и значительного он сумел сказать о ней, как много открыть и увидеть, как полно и многообразно передать ее безудержную удаль и суровую красоту, повседневный быт людей, вскормленных и вспоенных на берегах того же озера и словно воспринявших крутизну его волн, их широкий и вольный размах!

Крайне характерно и примечательно здесь стихотворение «Чем знаменита Ладога?», где поэт словно бы одним взглядом окидывает любимое им озеро и его побережья.

А знаменита Ладога многим, и прежде всего —

                …водою
Холодною, крутою,
Прозрачною, седою!..
…Еще травою донником,
Да резкими ветрами,
Меженцем и шелонником,
Да блеклыми утрами…

Под гул и посвист этих резких ветров росли и закалялись люди на ее берегах, мужали и крепли их характеры — вот почему Ладога знаменита не только водою, рыбой, шелонником, но и обживающими ее людьми и их делами и подвигами, их «сильными, советскими, широкими шагами».

Завершается это стихотворение знаменательным и многозначительным утверждением:

Идут деды с внучатами,
Идут деды и внемлют
Своим садам, посаженным
И ждущим совершенства,
Большим шагам — по сажени,
Своим ветрам-меженцам!

Здесь перед нами возникает удивительно богатый и внутренне цельный мир, где все взаимно и полнозвучно перекликается — и резкий ветер, и крутые, прозрачные волны, и широкие, властные шаги отцов и сыновей, знающих, что посаженные дедами сады — да и не только сады — ждут приложения сильных и работящих рук, и все это слагается во властный и цельный гимн Ладоге и ее людям.

Поэт с гордостью говорит о своей трудовой родословной, о крестьянской и рыбацкой «династии» — начиная с ее основателя. Если он и вспоминает старших в своем роду, то именно с тем, чтобы воздать им честь как великим труженикам и мастерам своего дела, дух и традиции которых усвоены их детьми и внуками:

Дед мой Прокофий
Был ростом мал,
Мал, да удал,
Да фамилию дал!..
(«Дед»)

Эта фамилия, оказывается, в своей рабочей знатности и доблестной «геральдике» ничем не уступит любой геральдике старых времен, которою некогда так гордились иные аристократы:

Дал, как поставил
Печать с гербом!
А что на печати?
Да дед с горбом!..

С непреходящей гордостью говорит поэт о своем деде, чья песня и дума идет по всей стране и чье сердце лежит в земле отцов, обретает бессмертие. Так жизнь простого рабочего человека, который ничего не нажил, кроме горба, но любил и славил труд и воспитал в духе этой любви все свое потомство, становится легендой, о которой поэт говорит так же пылко и торжественно, как о любом другом с детства полюбившемся ему героическом сказании.

С такою же гордостью и увлеченностью, а вместе с тем с подлинно народным и удивительно самобытным юмором, издавна усвоенным Прокофьевым и берущим свое начало в «шутейных сказах» старых времен, поэт говорит и о потомстве этого деда — родоначальника целой «династии» рыбаков, в изображении которых поэт достигает необычайной выразительности, яркости, живописуя каждого из них. Перед нами воочию, наглядно, зримо до рези в глазах предстают те «Татьянки и Юльки и прочая клюква», которые сидели «кучней за обедом» или еще качались по люлькам, даже те,

…что из люльки
Едва выползали,
Свистели в свистульки
И сети вязали!
Марфины и Настины —
Все были В династии!..
(«Это я прошу иметь в виду…»)

И эта «династия» — вместе со всей ее малолетней «клюквой» (до чего этот образ ярко и характерно передает тот колорит, который связан с нашими именно северными краями!), с ее преданностью рыболовецкому труду — находит в лице А. Прокофьева проникновенного, ею же и рожденного художника. Он с поразительной точностью и полнотою раскрывает самое примечательное в людях своей деревни, своего рыбацкого рода. И нам понятна гордость поэта, который представляет нам — одного за другим — членов своей «династии», которая не уступит никакой другой в своей трудовой доблести и своих славных традициях.

Поэт, снова навестив родную деревню, воочию видит и то, какие задорные, деловитые, мужественные парни выросли в ней, как широк их внутренний мир. На них можно положиться во всем, чего требует рыболовецкая сноровка, труд садовода, уход за родным полем. Да и далеко за его пределами они также находят свое достойное и верное место, никогда не теряются. Если раньше поэт говорил о братеннике, который «ходит к Ливерпулю», то и теперь он ведет разговор о тех парнях, которым так же не в диковинку ходить «по чужим, заморским сторонам», чувствовать свою непосредственную связь с народами всей земли. Они шагнули далеко за ладожские края, а песни их запевал

               …там осели,
Где вышли из груди:
В Тулоне и в Марселе,
И в Лондоне, поди!
(«Неясные рассветы…»)

Вот как широко шагнули молодые родичи поэта и как привольно дышится им везде, куда ни пошлет их родина. Не потому ли их тянет петь везде, «где есть моря какие», — и сам поэт, снова встретившись с ними, радостно подхватывает эти гордые и несмолкаемые песни.

В его глазах сама красота ладожских девушек именно потому с особенной полнотой захватывает нас своим неотразимым обаянием, что она также сочетается с началом деятельным и мужественным, с готовностью выдержать любые выпавшие на их долю испытания и преодолеть их — чего бы это ни стоило и каких бы внутренних сил ни потребовало!

Для поэта очевидно, что новое, по-хозяйски полновластное восприятие мира, деятельное отношение к нему, присущее нашему человеку, обогащает и преображает всю область его чувств и переживаний, даже, казалось бы, и извечно неизменных. От лица одной из матерей, которая «в соку березовом доченьку купала», поэт обращается к ее дочери, которой она сулила не серебро и золото,

А сулила ей луга,
И поля и горы.
«Вот, — сказала ей, — бери
Все холмы и скаты,
Блеск и отблески зари,
Чем земля богата…»
(«Утро было розово…»)

А разве и сам поэт не из этой же семьи, не из этой трудовой династии и воспитан не в этом же духе?

Ее традиции и навыки навсегда сохранили для него свое великое значение, полновластно отозвались в его творчестве, что и побуждало поэта никогда не забывать о взрастившем его крае, особенно дорожить дружбой со своими земляками, всегда считаться с их суждениями и оценками — ведь кто же знает его лучше, чем они, чей взгляд более взыскателен и придирчив?! Вот почему так дорого ему каждое их доброе слово о нем — ведь это слово они никогда не скажут впустую!

Сердечным волнением отозвалась в нем весть о том, что земляки увидели и оценили в нем своего поэта, и совсем не случайно, как стало известно ему,

Мои стихи как песни
На Ладоге поют.
(«Вот радостные вести…»)

Поэт, услышавший об этом, преисполнен такой гордостью и благодарностью своим землякам, что не может не высказать их и не поделиться своими ответными чувствами:

Она меня встречала
Как будто бы в венках,
Она меня качала,
Как сына, на руках!..

А когда поэт снова возвращается — может, спустя несколько дней, а может, и через несколько лет! — в родное село, то радуется не только он и не только его родные и друзья, но, кажется ему, и все то, что встречает его по дороге и что отвечает ощущению полного единства поэта со всем окружающим миром:

Вон от радости пляшет
Целый взвод тополей;
Вон мне озеро машет
Белой гривой своей!..
(«У юности в гостях»)

Они принимают по-родственному живое и деятельное участие в его раздумьях и переживаниях, зародившихся в юности и оставшихся свежими и молодыми навсегда. Да и он также принимает самое деятельное участие в окружающем его мире и не остается безответным к нему и его потребностям.

Так, поэт не только любуется ржаными полями или белыми березами родного края, но и горделиво подчеркивает:

Почти над самым плесом,
Почти что над волной
Шумят, шумят березы,
Посаженные мной…

А разве не в этом — залог того бессмертия, какое видится поэту во всем окружающем мире:

…пускай мои деревья
Меня переживут.
Под их высокой крышей
В заречной стороне
Другой стихи напишет
И вспомнит обо мне…

И не только вспомнит, а и скажет с уважением, даже если не узнает о других свершениях поэта: «Вот Прокофьев Березы посадил».

Уже одно это дает ему подлинное удовлетворение, углубляет чувство неотъемлемой своей причастности к будущему.

Поэт издавна принимает самое непосредственное и деятельное участие в преображении всего окружающего мира — вот почему, если он и замечает возле своего крыльца безымянную речку, то не может не подумать:

Нет на нее
Ни обиды, ни жалоб…
Ей без меня
Трудно будет, пожалуй!.. —
(«Около дома»)

как, наверно, трудно было бы и ему прожить без этой почти никому не известной речки, невозбранно утолявшей его жажду.

Вот такое чувство единства и взаимосвязанности всего живого, а стало быть, и своего собственного существа со всем окружающим миром, пронизывает лирику А. Прокофьева, является ее активным и динамическим началом.

В шелесте травы и листвы поэту слышались те голоса раздумья, советы, тот говор, к которому он прислушивался с обостренным вниманием; деревья в его стихах весело перекликаются и судачат между собой. А о чем же им еще говорить, как не об издавна знакомых им людях, — вот хотя бы о той девчонке, которая сейчас проходит под их кронами, розовея от солнца:

Ты в пятнадцать лет похорошела,
И об этом столько лет подряд
Сосны над тропинкою замшелой
Молодым сосенкам говорят…

И как же не заметить, что эти сосны отличаются тою внимательностью и прозорливостью, какая ни в чем не уступит людской и полностью согласна с нею!

Здесь одно неразрывно сочетается с другим — как и во многих, многих стихах поэта, пронизанных пафосом единства нашего человека со всем окружающим его миром, единства деятельного и душевного — как в той дружной семье, где все понимают друг друга с первого взгляда.

А сколько друзей у поэта в лесу — не сосчитать! И как глубоко переживает он утрату любого из них, — вот хотя бы того поверженного на землю дерева, которое уже глухо ко всему живому. И поэт по-своему передает то, что произошло, как одну из незаметных для постороннего взгляда, но великих трагедий, о какой нельзя говорить спокойно и равнодушно:

Оно ползло,
Униженное ветром
И брошенное намертво в траву!
О нем уже не помнила округа,
Ликуя, вешней свежестью дыша…
Я поднял это дерево,
Как друга.
О, как заговорила в нем душа!
(«Я поднял дерево…»)

Так широко распахнут внутренний мир поэта перед всеми событиями родной ему природы, вот почему так внятен ему ее язык, даже безмолвный и бессловесный.

В его стихах и сами стихии — воздуха, воды, огня — обретают удивительную жизненность, полнокровные и человеческие черты и индивидуальную неповторимость, подобную той, какая присуща родичам и соседям поэта, его сверстникам и однокашникам: если девчонка, закутанная в платок и раскрасневшаяся от мороза, идет за водой к заледеневшей речке, то даже и ветер не может остаться равнодушным к ней — так она пленительна и обаятельна!

И он с тобой, любовь моя,
Заводит кутерьму, —
Целует любушку. И я
Завидую ему…
(«Я полюбил давно его…»)

Да и как не завидовать, если этот озорник без всякой робости делает то, о чем поэт, судя по всему, может еще только мечтать!

Вот и зима — это для А. Прокофьева не просто и не только одно из времен года, а и то живое и родное существо, с каким можно запросто поговорить обо всем без утайки, как со своим закадычным другом, который поймет тебя с полуслова:

Зима летит и видит речку.
«Да подожди ты! — говорю. —
Ее веселое сердечко
Само затихнет к январю!»
(«Зима стремглав промчалась долом…»)

Но напрасны эти уговоры:

«Нет, нет, — кричит зима, — немедля!..»

И хотя она не послушалась поэта, но для него очевидно, что с нею можно поговорить по-свойски и она не только понимает его, но отвечает ему на своем, но вполне понятном языке.

Так же по-родственному поэт относится ко всему тому, что приносят жаркие дни, то лето, которое «смотрело братски на меня».

И эти приметы братства, родства, дружбы не подвели поэта, в очередной раз подтвердили со всею очевидностью и несомненностью свое родство с ним и свою приязнь к нему. Вот что обогащало и расширяло ту семью, непременным и деятельным участником которой всегда и неизменно чувствовал себя поэт.

Ощущение кровного родства со всем окружающим миром порождало чувство ответственности за все, что происходит в нем, той деятельной любви к нему, какая сказывается и в размахе дел, посвященных его преображению, и в заботе о самой малой птахе, если она нуждается в помощи и защите. А о том, кто оказал эту помощь, поэт скажет с уважением и любовью:

Был он человеком настоящим,
Смерть он ненавидел,
Жизнь любил…
(«Тополей веселая стена…»)

Вот переживания и деяния таких людей, чья любовь ко всему живому является не только созерцательной, но и деятельной, заставляющей активно вмешиваться в судьбу и события всего окружающего мира, как в свои собственные, и отображены в стихах А. Прокофьева как прекрасные и примечательные, какими бы скромными они ни были на первый взгляд.

Поэт утверждал свое полное единство со всем зримым, но это не тот пантеизм, который всецело растворяет человека в окружающей природе, а нечто иное — стремление увидеть в ней и запечатлеть то деятельное и творческое начало, какое всецело усвоено ею от ее жителей и обитателей, от всех наших людей, благодаря чему она и сама становится непосредственной участницей наших дел, забот, тревог, судеб, уподобляется нам в наших деяниях и нашей борьбе. Вот поэтому и красота окружающего мира обретает в глазах поэта особое обаяние именно тогда, когда она сочетается с такими присущими нашим людям качествами и началами, как стойкость, мужество, готовность выдержать и перенести даже самые суровые испытания и одержать над ними победу, что и подчеркнуто во многих стихах А. Прокофьева.

Поэт никогда не отделял чувства восхищения своей издавна дорогой и любимой землей от сурового солдатского мужества, без какого нельзя ее ни защитить, ни отстоять. Вот почему, услышав новое название озер, возле которых наши солдаты вели кровопролитные бои, поэт подчеркивает издавна утверждаемое им родство нашего человека с окружающим его миром:

Они участвуют и действуют
В завоевании сердец.
Кто их назвал
                      Красногвардейскими,
Тот, безусловно, молодец!
(«Красногвардейские озера»)

И поэтому видится даже в соединяющих их протоке «гвардейская ленточка» — разве и он не участвовал в развернувшихся здесь боях, отзвук которых слышится поэту и посейчас?

Они гремят грозой отпора,
Героев славя имена,
Красногвардейские озера,
Красногвардейская волна!

Такие волны, словно продолжающие подвиг наших воинов и полновластно отзывающиеся на него, широко и мощно вторгаются в лирику А. Прокофьева, по-своему перестраивают и обогащают ее лад и ее характер.

Такое восприятие родной природы побуждало поэта совершать одно открытие вслед за другим, и каждое из них поражает его своею неожиданностью и неоспоримостью.

Всё в цветах! Везде я их встречаю,
Даже пробиваются как, слышу.
Куст какой-то смелый иван-чая
Смотрит на собратьев прямо с крыши, —
(«Нынче удались цветы повсюду…»)

и как отчетливо смелость этого куста перекликается с той, какая свойственна тем людям, среди которых он вырос!

А сколько каждый раз нового мог бы рассказать поэт о той же березке — извечно неизменной в своей непостижимой красоте и вместе с тем отзывающейся на все то, что свершили и пережили наши солдаты, как это мы видим в стихотворении «Стоит березка фронтовая…»:

…Ей не от солнца горячо,
У ней ведь рана огневая,
Пробила пуля ей плечо!
Почти закрыта рана эта
Как бы припухшею корой…

И для поэта очевидно, как близка эта березка всем своим житейским и боевым опытом ему, его современникам и соратникам, а потому и наделяет ее теми чувствами и переживаниями, какими и они могли бы поделиться с нею.

Да и говорит она тем языком, какой зачастую слышался поэту в родных ему краях:

Как северянка, речь заводит,
Всё с переспросом: «Чо да чо?»
И только ноет к непогоде
С закрытой раною плечо.

Да, здесь раненая березка так похожа на девушку-северянку и военную санитарку, словно стала ее верной и неизменной подругой.

Вот и сосна по-родственному дорога и близка поэту именно потому, что и в ней он угадывает те свойства и качества, какие особенно ценит у своих боевых друзей:

Сосна гранит ломает,
Она — каменолом.
Потом стрелой взлетает
Туда, где ходит гром…
(«Высокая сосна»)

Чем глубже разламывает она толщу гранита, тем выше поднимается ее крона, и, на взгляд поэта, многие и многие могли бы позавидовать ей и взять у нее надежные уроки выдержки, мужества, упорства, преодолевающие самые тяжелые испытания, — вот чем эта сосна особенно дорога поэту. Ни в чем не уступит ей — ни в упорстве, ни в мужественности — тот дуб, о котором наши люди исстари слагали столько прекрасных и бессмертных песен:

…Он стоит, величия исполнен,
И смотрит вдаль, и видит дальний путь,
И только шрамы от ударов молний,
Как воину, легли ему на грудь.
(«Мне о России надо говорить…»)

В этом воине наши солдаты также могли бы угадать своего друга и соратника, и именно той красоте, какая словно бы углублена и безмерно умножена сопрягающимся с нею мужеством, упорством, несокрушимой внутренней силой, посвящает А. Прокофьев свои восторженные и вдохновенные гимны.

Поэт стремился вместить в своем творчестве всю родину во всей ее неизмеримой широте и несказанной прелести,

С ее колосистой
        Пшеницей и рожью,
С ее голосистой
        Песней дорожной…
…И сказом, и сказкой,
        И древней былиной,
И речью, что я завладел,
        Соловьиной!..
(«Россия стоит на граните»)

Иной поэт на этом и завершил бы свои любовные излияния, ибо что может быть прекраснее речи, названной здесь соловьиной? Но Прокофьев, с неизменно присущим ему чутьем творца и ратоборца, не может не вспомнить и о том, какою ценою оплачены неисчислимые богатства нашей отчизны, а потому продолжает;

…С великим народом
Ее именитым,
А также с железом ее
И гранитом.

Одно неотделимо от другого!

Так и здесь нежность соловьиной песни сочетается с железной хваткой, суровым мужеством, что крайне характерно для творчества А. Прокофьева.

Словно подытоживая все прожитое, оглядываясь на пройденный путь, такой трудный и крутой, что не каждый выдержит, поэт признается в подобных исповеди стихах:

Меня, как в море, бури закачали,
И скажем прямо:
Я хлебнул всего!
Все три войны остались за плечами
И в доле поколенья моего…

Поэт воочию видел, сколько необыкновенного и примечательного совершили люди его поколения, герои нашего времени, что и побуждало его с особенной увлеченностью и проникновенностью всматриваться в их облик, находить истоки их внутренних сил, их героизма, одержанных ими побед в борьбе и творчестве. И сколько примечательных открытий совершил он здесь, сколько образов современников и соратников со всеми присущими им навыками и особенностями воссоздано в его стихах, проходит перед нами один за другим!

Образы людей творческого труда и воинского подвига возникают в стихах поэта во всей своей жизненности, неповторимости, во всем своем внутреннем богатстве. Все творчество А. Прокофьева населено ими — и сколько же дорогих нам лиц и близких друзей, встающих перед нами с присущей им зримостью и непринужденностью, обретаем мы, знакомясь с ними! А если поэт говорит о своих сверстниках и однокашниках, открывших новую страницу истории, то он слагает им гимны, захватывающие своей страстностью, размашистостью, безмерной гордостью за них и их бессмертные подвиги, равные легендарным и даже превосходящие их, как это мы видим хотя бы в стихотворении «Первая песня»:

Мои друзья летали в бурках
Зимою в огненной пыли,
И сивки — вещие каурки
Едва касалися земли…

Это они «встречали грудью ярый шквал», не отступая перед ним и преодолевая все выпавшие на их долю испытания.

Вот каких друзей и сверстников, ни в чем не знающих предела и меры, а стало быть, и в своей преданности делу революции, как и в годы своей юности, славит и воспевает поэт — людей героической борьбы и творческого труда, отстоявших родную землю от захватчиков и неутомимо преобразующих ее. Вот почему его творчество пронизано прежде всего пафосом борьбы и труда, что отзывается и на характере его стиха.


Повторяя — вслед за Павлом Васильевым — «творящие слова», А. Прокофьев именно в них видел великую силу, неодолимое могущество, а потому и внушал своим товарищам по перу, да и не только им, но и себе самому:

…чтоб больше надежд,
Больше стало надежд, —
Дай всему
Творительный падеж!.. —
(«Другу»)

творительный не только в прямом, но и в самом широком смысле этого слова, связанном с основами всей жизни, в которой поэт прежде всего видел и подчеркивал «творительное» начало. Поэтому он отстаивал прежде всего такую песню, какая отвечает духу «творительного падежа», ту, которая

…трогает сердце и душу,
Взвивает знамена в бою,
И скалы взрывает и рушит,
Проходит в гвардейском строю.

Именно такая песня, отвечающая духу творчества и борьбы, находила в лице поэта своего страстного защитника, непреклонного заступника, полного веры в ее всемогущество и красоту. Он настойчиво стремился к тому, чтобы и его собственная лирика в полной мере отвечала этим заветам и призывам; вот почему в поэзии А. Прокофьева неизменно чувствуется тот высокий накал, без какого нельзя по-настоящему представить ее существо, ее наиболее характерные черты и особенности, — касается ли это самого существа стиха или средств его образной выразительности, какие призваны ответить этому накалу, вызваны им к жизни и дышат им, исключают все то, что чуждо ему и неспособно выразить его.

Если поэт восклицает с радостью и торжеством:

В красном блеске, в буйной силе
Встало солнце над Россией, —
(«День рождения»)

то сказано это с особым смыслом и значением, ибо он стремился к тому, чтобы и его стихи были под стать такой «буйной силе» и, как прежде, по-своему отвечали ей в своей размашистости, безудержности, готовности дойти до самого края, а если нужно, то хватить и через край, — лишь бы дойти до читательского сердца и увлечь его.

Поэт утверждал, полностью раскрывая себя перед читателем и ни в чем не желая таиться от него, пролагать какую бы то ни было межу между ним и собою:

…Коль что-нибудь значу,
То всею судьбою.
Ничего не жалея,
Грудь открыв, словно дверцу,
Там не тлеет, не тлеет,
А горит жаром сердце!..

Этим горением охвачено и пронизано все его творчество, что побуждало поэта обращаться к словам и образам предельно размашистым, пылким, безудержным, а иных в его стихах мы почти не встретим; вот почему и весь окружающий мир, словно охваченный этим никогда не остывающим огнем, представал перед ним таким необыкновенным и чудесным, и здесь одно чудо следует за другим — лишь бы взглянуть на него зоркими, словно бы омытыми ключевою водой глазами!

Тогда и тот закат, к зрелищу которого мы так привыкли, становится поразительным и необычайным, если он внезапно вспыхивает в грозящих «обвалом» облаках, — и это острое столкновение стихийных и противоборствующих сил словно бы вещает об одном из драматических событий мирового катаклизма:

                   …в лугу
Розовый стожар горит в стогу,
Розовые сосны на снегу,
Розовые кони в стойла встали,
Розовые птицы взвились в дали,
Чтобы рассказать про чудеса…
(«Закат»)

Все обрело небывалые оттенки, краски, цвета, совершенно необыкновенные образы и очертания. И хотя эти чудеса продолжались лишь минуты, но сколько за это время высмотрел их поэт, да, наверно, и не он один!

Так он вызывает у своего читателя особую чуткость к немеркнущей красоте окружающего мира, равной чуду и рождающей чудеса, какие он открывает перед нами одно за другим, находит их даже и «в ненастный день».

Оказывается, что и этот день неповторим, сказочно хорош, если не пропустить мимо глаз его прелесть и красоту:

Всё хорошо, отрадно смолоду,
Когда плечам не страшен груз.
Вошла, и губы пахнут холодом,
Дождинкой, сладкою на вкус!..
(«В ненастный день»)

И сколько таких дождинок — целый ливень, в свете и свежести которого словно бы преображается и расцветает весь мир, — вторгается в стихи А. Прокофьева, и каждая из них свидетельствует о чуде жизни, которое захватывает сердце даже тогда, когда день поначалу кажется пасмурным и ненастным.

Вот и ветер в его стихах возникает как один из героев волшебных сказок, который не может не вызвать удивительных событий и перемен; он проходит перед нами

…в шапке-невидимке,
Что приметить хочет, что забыть!..
Рощи и леса в зеленой дымке.
Чуда нет.
Но чудо может быть!
(«Воспоминание»)

Таким предчувствием чуда, какое может случиться (а то и случается) на каждом шагу, — лишь бы его не проглядеть! — пронизана вся лирика А. Прокофьева, открывающего необычайное и чудесное даже в самом обычном и неприметном его обличье. А без чуда — или хотя бы его предчувствия и предвестия! — поэту просто невозможно представить себе жизнь. Везде он видит приметы и признаки чуда, и все здесь дышит чудом, тянется ему навстречу, готово к его приходу, — и не только в окружающем мире, но и в самом себе, в нарождении и смене своих чувств и страстей поэт видит нечто необыкновенное и удивительное.

Само творчество — это тоже чудо в своей всемогущей и неподвластной времени красоте; поэт с предельной увлеченностью стремился постигнуть ту тайну, когда самое простое и привычное слово становится удивительным и волшебным, что и передано в стихотворении «А у нас на Ладоге», где все так необыкновенно и чудесно:

А у нас на Ладоге —
Гром-слова:
Трын-трава,
Разрыв-трава,
Плакун-трава…

И каждое такое слово звучит в ушах поэта дивной поэзией, как и те создания народного творчества, к каким он увлеченно прислушивался еще с детских лет.

В стихотворении «По дороге в Низово» поэт словно бы нанизывает слова и на лозу, и на елки-мутовки, на осинник и на вербы; слово предстает здесь перед нами во всей своей выразительности и даже ощутимости, в своем наглядно-зримом воздействии на весь окружающий мир. А разве поэзия не призвана воспринять и передать властность и красоту такого наглядно-ощутимого слова?!

Для поэта очевидно и то, чему и кому он обязан богатством своего языка, неповторимой образностью своей речи, ее многоцветностью и самобытностью, ее звучанием:

А у нас по Заречью
Да на веки веков
Много самых сердечных
Раскидано слов.
Тех, что кружатся, вьются,
Словно птицы в лугах,
Тех, что сами смеются
У тебя на губах.

Эти слова, вторгаясь в стихи, придают им особую свежесть, выразительность, окрыленность, и если в самой действительности поэт открывает одно чудо вслед за другим, то такие же чудеса он открывает и в стихии народной речи, вторгшейся в его лирику и придающей ей особое обаяние, свежесть, меткость, удивительную выразительность.

Людям, глухим к поэзии и даже ставящим под сомнение ее возможности и ее будущее, поэт противопоставлял все кипение и все богатство живой, страстно напряженной и ничем не заменимой лирической речи:

Слова мы не на паперти
Выпрашиваем где-то,
Они у нас на скатерти
Сверкают — самоцветы.
Они у нас, они у нас…
(«Можно ли отречься от стихов?..»)

Поэт останавливается, словно у него перехватило горло от внезапно сверкнувшего перед ним и поразившего его (в самом буквальном смысле этого слова!), неожиданного даже для него самого сравнения, чтобы воскликнуть:

…Они как молния из глаз!..

И в свете этих внезапно сверкнувших молний ему с особенной ясностью видится все то, что несет нам поэзия, безмерно обогащающая наш внутренний мир, а потому и равная чуду — что бы ни говорили на сей счет иные скептики и маловеры.

Поэт обращался к творчеству на том накале и подъеме чувств и страстей, без какого, полагал он, лирике чего-то самого нужного и необходимого может и не хватить, или, как утверждал он:

Ты сам гори, и выйдет чудо,
Коль нету чуда — не стихи!
(«Люблю, коль день работой начат…»)

В этом его утверждении — не отклик на случайное и преходящее настроение, а то убеждение, какое поэт отстаивал годами и десятилетиями, выступая против «школы равнодушных» (говоря словами Николая Тихонова). Это во многом определяет и полемический накал его творчества, чуждого полутонам и полупризнаниям, какой бы то ни было уклончивости или недоговоренности.

Уж если поэт и начинал разговор в стихах — и о стихах, — то со всею присущей ему откровенностью, пристрастностью, требовательностью, — а иначе, полагал он, и заводить такой разговор ни к чему! А поводов для полемики в 50–60-х годах у поэта было немало.

Положение на фронте современной литературы являлось сложным, а во многом и противоречивым. Здесь — наряду с произведениями значительными и подлинно реалистическими — публиковалось немало и таких, какие меньше всего отвечали большим задачам, стоящим перед нашей литературой. Иные критики ставили под сомнение самые ее основы, испытанные и проверенные целыми десятилетиями, метод социалистического реализма, стремились ограничить художника областью сугубо личных переживаний и преходящих настроений, никак не связанных с гражданским началом, с чем А. Прокофьев никак не мог примириться и выступал против подобных воззрений и концепций со всею присущей ему решительностью. Утверждая, что в стороне от современной действительности не может остаться ни один художник, поэт с горечью замечал:

Нам кое-что простит эпоха,
Отлюбит с нами, отгрустит.
Но что Россию знаем плохо,
То уж наверно не простит!
(«На темы самокритики»)

Не мог простить этого и сам Прокофьев, видевший, что иные поэты — и не без влияния критики и эстетики — всецело погружены в область своих сугубо личных переживаний и настроений, ограничиваются ими, не стремятся к основательному постижению современности и деятельному участию в ней — и тем самым обедняют свое творчество, лишают его подлинной глубины и значительности.

Поэт решительно выступал против стиха внутренне неорганизованного, «расхристанного», претендующего на некую смелость, но отвечающего лишь некоторым броским признакам новизны и преходящей моды, в чем бы они ни заключались! Он с иронией говорил:

Стихов подобных горы сложены.
Они-де модны, эти горы,
О них повсюду разговоры…
(«Хромает стих, строка ломается…»)

А. Прокофьев настойчиво спорил и с теми, кто пытался свести новаторство к самодовлеющему формотворчеству, к внешним приемам и броским эффектам; поэт не без усмешки обращался в адрес таких стихотворцев:

Поразбивали строчки лесенкой
И удивляют белый свет,
А нет ни песни и ни песенки,
Простого даже ладу нет!..

Конечно, сам-то А. Прокофьев не против «лесенки», так же как и других новых форм стиха (присущих и его творчеству), если они внутренне оправданы и необходимы, продиктованы внутренним развитием затронутой темы.

Но если иные «новаторы» в оправдание своих сугубо формальных новаций ссылались на Маяковского, весьма поверхностно осмысляя самое существо и дерзкую новизну его стиха, то поэт настойчиво напоминал им:

Ужель того не знают птенчики,
Что он планетой завладел?
Они к читателю с бубенчиком,
А он что колокол гремел.
(«Поразбивали строчки лесенкой…»)

Здесь поэт подчеркивает в стихах Маяковского тот гражданский пафос и самоотверженный труд, какого явно не хватает в произведениях тех, кто склонны считать себя самыми верными его последователями и наследниками.

С особой настойчивостью оспаривал поэт невнимательное, а зачастую и пренебрежительное отношение к великим традициям нашего искусства, а Прокофьев не мыслил без них и его дальнейшего развития. Здесь он спорил со своими оппонентами со всею присущей ему страстностью и даже ожесточенностью, отстаивая не только наследие классиков прошлого, Блока, Маяковского, Есенина, но и те клады и заветы народного творчества, какие кое-кому казались уже устаревшими и отжившими, а для него они оставались навсегда живыми и неистощимо плодотворными.

Выше говорилось о том, как весомо и своеобразно отзывались в раннем творчестве А. Прокофьева народные предания, легенды, былины, обретавшие в его стихах поразительно новое звучание — в сочетании с теми событиями и эпизодами гражданской войны, героический характер которых явился побудительным началом новых былин и преданий, на какие и откликнулся поэт, обогащая их своим жизненным и литературным опытом.

Для поэта несомненно и то, сколько возможностей для большого и страстного разговора о глубинах наших переживаний слышится в частушке, с какою проникновенностью и ясностью может она передать и запечатлеть их. И вот мы читаем в его стихах:

Ты оставь свою кручину,
Сбрось ее скорее с плеч,
Ведь кручина не лучина,
Ею печку не разжечь!..

И какая чувствуется здесь душевность и психологическая глубина! А если тот, к кому обращены стихи, не поймет этого — что ж, тем хуже для него:

Если ты ее не сбросишь,
Изведет тебя она.
Ну а впрочем, ну а впрочем,
Наше дело — сторона!..

И хоть не совсем «сторона», но поэт свое дело сделал, и если не этот его слушатель, значит, кто-то другой (и таких найдется немало!) не сможет не отозваться на его ясную и прозрачную, подобную прохладной ключевой воде, частушку, вобравшую капли и крупицы подлинно народной мудрости, той житейской зрелости, какая досталась ценою больших испытаний.

Поэт так чуток к прекрасному в народном слове, в его поэзии, что из самого непритязательного мотива умеет извлечь драгоценное зерно высокого искусства и по-своему обогащает его, сообщив присущему частушке выражению сердечности и непосредственности ту точность и виртуозность, в которой сказывается хватка испытанного мастера:

Северяночка, устюженка,
Веселые года,
Ты куда ушла, жемчужинка,
Ужели навсегда?..
(«Неужели?»)

И мы видим, что эта «жемчужинка» полна немеркнущим светом, который словно бы разливается и в самой частушке А. Прокофьева прозрачным, хочется сказать, жемчужным сиянием.

А если поэт зачастую обращался к такому традиционному жанру, как частушка, мог ли он умолчать о гармони, навсегда связанной с нею, хотя и знал, что иные критики рассматривают этот инструмент как слишком примитивный и чуждый духу нашей современности. Но поэт не собирался отказываться от нее, видел ее новые и неисчерпаемые в его глазах возможности. Для него гармонь — это словно волшебная шкатулка, «доверху набитая песнями, стихами», и как молодо, всегда по-новому звучит она, если попала в руки мастера, и сколько неожиданного, задушевного ему слышится в ней, когда он снова встречается со своими односельчанами:

Провожали гармониста всем селом,
Осыпали гармониста серебром:
Серебром нашей речи,
Всех частушек Заречья…
(«Серебро»)

А если поэт заговорит о таком жанре, как сказка, то не сможет удержаться от восторженного воспевания ее чудесных свойств и особенностей, накрепко связанных, при всей ее фантастичности, с реальной и подчас крайне трудной жизнью, с самыми суровыми испытаниями, издавна изведанными поэтом и его родными и однокашниками:

С ней живет рыбак на льдине,
С ней легка дорожка!
Ходит сказка вся в сатине,
В лаковых сапожках, —
(«Сказка»)

ходит, как наш закадычный, с детства знакомый друг и заступник в беде, на которого можно положиться всегда и во всем.

А вслед за сказкой в лирику А. Прокофьева входит песня, оживленная, бойкая, необходимая в любом труде, та, без которой и праздник не в праздник, а с нею одно чудо возникает вслед за другим:

Раньше времени
Снег растаял,
И взвилися лебеди
Белой стаей…
(«Выход песни»)

И не только лебеди — чувством полета охвачены все те, кто прислушивается к ней и с кем она делится своей красотой, своим вдохновением, своею властной и покоряющей силой.

Как видим, поэт не только в детстве, когда увлеченно прислушивался к сказаниям, частушкам, песням своих односельчан, но и в зрелые свои годы видел в созданиях народного творчества тот неисчерпаемый источник, какой может обогатить и современную нашу поэзию, дать ей новые и важные стимулы дальнейшего развития и совершенствования, — но и это нередко обретало дискуссионный характер, ибо далеко не все критики и поэты соглашались с таким пониманием традиции и новаторства.

То же самое можно сказать и о таких традиционных и издавна знакомых, но всегда живых и бессмертных в глазах поэта образах и мотивах, как деревья, цветы, травы, за воспевание которых ему порою весьма сурово выговаривали иные критики, в адрес которых он и замечал:

Упрекают критики всерьез
В том, что много мной посажено берез,
И не только по цветным полям, лугам,
А по песням, по частушкам, по стихам…

Что ж, поэт не отвергал этих попреков: ведь и верно, немало посадил он берез и других деревьев и злаков, и не только на лоне родной природы, но даже в стихах и песнях! Но стоит ли это тех попреков, на которые слишком тороватыми оказались иные критики? А для самого поэта очевидно: не так-то все просто, как представляется им, и те же березки, — хоть и много о них уже сказано, — могут постоять сами за себя, навеки живые и бессмертные (как бессмертен и прекрасен окружающий нас мир!). И поэт объясняет своим критикам то, что для него совершенно очевидно и без всяких доказательств:

Ну и что ж, — я отвечаю. — Ну и что ж,
Ведь красивы так, что глаз не отведешь!

Но он восхищается ими не только потому, что от них «глаз не отведешь», а и другими их особенностями и приметами, не менее прекрасными и значительными в его глазах, — их упорством, стойкостью, жизнеспособностью. Здесь одно неотделимо от другого, это они —

…проходят то суглинком, то песком,
А на Север а на Крайний — лишь ползком!
Перед ними только камень, только лед,
Мертвый холод подниматься не дает,
А березка, белой смерти вопреки,
Проползает, хоть на шаг, из-за реки!..

И разве не залюбуешься такой березкой, словно бы спрашивает поэт своего слишком придирчивого критика, разве можно остаться равнодушным к этому удивительному сочетанию красоты и мужества, отвечающего мужеству тех людей, среди которых она выросла и закалилась? Все это и является ответом тем критикам, которые «попрекают» поэта (да еще «всерьез»!) за его пристрастие к березам (да и к другим приметам и символам родной земли!). Но разве в этом не сказывается их явная нечуткость и близорукость? — утверждал поэт в споре с ними.

Бросается в глаза и то, что в своей полемике А. Прокофьев не ограничивался проблемами сугубо литературного и эстетического характера, а касался важнейших вопросов жизни и творчества. В их решении поэт также сохранял всю присущую ему страстность и непримиримость, если видел, что вопрос затрагивает те положения и основы, где какая бы то ни было уступчивость и уклончивость недопустима.

Как очевидно для любого читателя, лирика А. Прокофьева пронизана духом и пафосом героики, воодушевляющей многие и многие его стихи, но и в этом своем качестве она нередко также оказывалась полемически заостренной: ведь находились и такие критики, которые отвергали героическое начало в нашем искусстве, трактуя его как высокопарность и риторику.

Этим критикам поэт и отвечал, опираясь прежде всего на огромный опыт времен войны, изведанный миллионами и миллионами; это они

Шли суровой воинской порою,
Громом пушек всё перекричав,
Шли за власть Советскую герои,
Грозен был их путь и величав…
(«Билет № 4 142 357»)

Эти стихи обретали не только утверждающий, но еще и иной смысл, полемически заостренный против тех, кто усердно ратовал за «дегероизацию» нашего искусства.

А. Прокофьев видел поэзию в одном ряду с другими творческими деяниями и свершениями, а потому и говорил в своих стихах:

…Можно взять иных профессий круг,
Лишь бы труд был в нашей родословной.
С ним придет поэзия сам-друг…
(«Владимиру Маяковскому»)

Она придет как родная сестра, как муза людей труда и борьбы, скажет за них и о них свое слово, и эту музу, еще не успевшую сбросить словно бы пропитанную потом гимнастерку, славил и воспевал поэт, вступая в страстную полемику с теми, кто находил такое толкование искусства слишком далеким от его сути и назначения.

Когда поэт не без гордости утверждал:

Это я прошу иметь в виду —
Все у нас рыбачили в роду, —

то здесь не просто констатация факта, а решительное и горделивое утверждение, полемически заостренное против любого, кто усомнился бы в нем и недооценил всей его значительности, как в жизни, так и в творчестве, кто сводил суть лирики к изъявлению субъективных настроений самого художника.

«Прошу иметь в виду» — так решительно и требовательно говорят только о самом важном, без чего нельзя осмыслить и оценить суть затронутого вопроса, иначе и все остальное может показаться чем-то сомнительным и ненадежным.

Поэт неизменно отстаивал великое значение и непреходящую красоту любого подлинно плодотворного труда, без какого он не представлял и нашего внутреннего богатства, а стало быть, открывающего перед художниками слова те обширные возможности, мимо которых иные из них проходят слишком равнодушно и незаинтересованно. С ними-то поэт и вступал в острый спор.

Исполненный чувством внутреннего горения, постоянной готовности к труду и борьбе, служению самым высоким целям и устремлениям нашего века, поэт именно с этих позиций отвечал и тем, кто пытался усмотреть (были и такие!) некую неодолимую преграду меж различными поколениями наших людей, меж нашими «отцами» и «детьми»:

Ты веди меня, Русь.
Я еще молодых затыкаю за пояс,
Ничего не боюсь
И о смерти не беспокоюсь!
Я, как многие, видел ее не однажды,
Коченея от холода,
Изнывая от жажды…
(«Россия»)

И хотя это сказано не без «перехлеста» («затыкаю за пояс»), характерного для поэта, отвергающего в своей страстности и запальчивости какие бы то ни было меры и пределы, но разве и в этом не чувствуется его неиссякаемая молодость и задорность во всем, чего бы это ни касалось!

Как известно, книга «Приглашение к путешествию» открывается циклом романтически окрыленных и возвышенно-горделивых «Стихов о России». Иному читателю может представиться, что поэт, создавая эти торжественные стихи и величальные гимны, чуждые, казалось бы, какой бы то ни было спорности и дискуссионности, утихомирил с годами свой полемический пыл и задор. А на самом деле это не так, и даже его стихи о России совсем не чужды духу полемики, что станет нам особенно очевидным, если мы вспомним, какие дискуссии кипели в литературной среде в 50–60-х годах, когда кое-кто в критике и вообще оспаривал значение большой общественной темы в нашей поэзии.

Эти полемические мотивы в творчестве А. Прокофьева не утратили своей актуальности и поныне. Можно напомнить, что не только в то время иные критики высказывали сомнение в необходимости величальных гимнов России, но и совсем недавно в одном из весьма популярных журналов утверждалось, что «всякие же модные биения в грудь и клятвы перед Русью (в стихах. — Б. С.) — один маскарад, не больше!»[3]

А вот такое пренебрежительное отношение к этим клятвам было в корне чуждо А. Прокофьеву, и поэт резко и решительно полемизировал с ним, опровергая его во многих и многих своих стихах, где говорил о коммунистах:

Они несут знамена боевые,
Благоговейно осеняют Русь.
Они клялись беречь тебя, Россия,
И я под их знаменами клянусь!..
(«Мне о России надо говорить…»)

И поэт в своем творчестве утверждал и свидетельствовал незыблемость этих клятв, верность им в любых боях и испытаниях. Он полагал, что только тот, кто видит в окружающем его мире главное и основное и говорит именно о нем, может стать достойным художником нашей эпохи.

Страна моя воистину прекрасна,
И никому ее не превозмочь!.. —
(«Не знаю, что я в памяти оставлю…»)

восклицал он в посвященных России стихах, но даже и этому утверждению, незыблемому в глазах поэта, он придавал полемически заостренную направленность, задавая настойчивый вопрос:

Согласны с этой истиной, согласны?

И тут же резко и даже гневно отвечал тем, кто мог бы поставить под сомнение эту истину, неопровержимую в его глазах:

Кто не согласен — пусть уходит прочь!

Как видим, если вопрос касался святых и нерушимых в глазах поэта убеждений и верований, он ни в чем не мог уступать, защищая свои позиции со всею присущей ему страстностью и даже запальчивостью.

Если он исповедовался перед нами в своей всепоглощающей и страстной любви, словно бы преображающей в его глазах весь окружающий мир:

Я только то и делаю, что славлю
Самозабвенно Родину свою, —

то тут же добавлял, придавая своим стихам откровенно полемическую заостренность:

                   …Мои друзья,
Я никогда веснушек не считаю,
И в этом тоже заповедь моя!

Конечно, не всякий читатель и критик согласится с такою «заповедью». Можно, а подчас и необходимо взглянуть на окружающий мир и по-иному, не пропуская и мелочей, соринок, «веснушек», что также вполне отвечает духу и закономерностям подлинно реалистического искусства.

Как видим, страстная увлеченность порою настолько захватывала поэта, что заставляла его отстаивать даже и те положения, с какими трудно согласиться. Читатели и критики могли бы поспорить с иными полемическими стихами А. Прокофьева, — и порою не без оснований.

Но если кто-либо и стремился отвергать те позиции и утверждения поэта, какие он полагал несомненными — и не только для своего творчества! — то в резком споре со своими оппонентами он не чувствовал себя одиноким, ибо видел в себе представителя той семьи и того рода, которые не уступают, если верят в свою правоту. Недаром, когда нужно,

        …давали сдачи
Наши деды-рыбаки,
Бабки-рыбачки.
(«Рыбацкая»)

А уж если в этой семье даже и бабки могут дать сдачи своим обидчикам, то мог ли уступить им в этом запале сам поэт? Исполненный неугасимым творческим пылом и задором, он требовал от жизни таких верных и надежных слов, каких не смогли бы размыть ливни и сжечь грозы, он требовал их

               …по главному,
По кровному родству,
Крутому, своенравному,
Которым я живу!..
(«Дай мне, жизнь, пожалуйста…»)

Поэт не случайно подчеркивал в этом родстве с жизнью «крутость», «своенравие» как отличительные черты и самой жизни и своего характера, гордого, неуступчивого, страстного, что полностью отозвалось в его лирике и в его полемике, да и не только в полемике!

Но даже и тогда, когда поэт в своем полемическом задоре и запале нарушал необходимую меру объективности и многосторонности, нельзя не видеть, что и в этих случаях он исходил не из сугубо личных пристрастий или антипатий, а из чувства неотъемлемой ответственности не только за свое творчество, но и за всю современную литературу и ее дальнейшее развитие. И если здесь что-то вызывало его заботу или тревогу, он издавна высказывал их со всею присущей ему прямотой, откровенностью, страстностью — уж такова была его натура! Он готов был пойти на любые трудности и испытания, самые острые споры, если видел, что именно так можно отстоять свои верования и убеждения.


До самых последних лет своей жизни поэт оставался таким же неистовым борцом, жизнелюбом, как и в прежние годы. Его всегда сжигала неутолимая жажда активной и напряженной деятельности, посвященной самым великим целям и устремлениям наших людей, что и являлось тем вдохновляющим началом, без какого нельзя представить его творчество.

Нетрудно убедиться, что многое в нем — и самый его пафос, его романтическая устремленность, верность большой гражданской теме, пристрастие к «буйной силе», отзывающейся во всех средствах образной выразительности, — свидетельствует о цельности поэта, внутреннем единстве всего созданного им за несколько десятилетий. Вместе с тем бросается в глаза и то, что с годами его творчество менялось, обретая все большую реалистическую весомость, зримость, верность фактам и обстоятельствам самого повседневного быта, вытесняющую былой гиперболизм, а то и фантастичность, не считающуюся с условиями окружающей действительности.

В стихи последнего периода его творчества уже не вторгается «многоголовый зверь», а если мы вспомним такое характерное раннее стихотворение о деде, который, подобно мифологическому герою, «рыжее солнце берет в пятерню», и сопоставим его со стихотворением «Дед», созданным многие годы спустя, то увидим, как изменился почерк поэта.

Образ деда отвечает тому же духу героики и романтики, какому поэт никогда не изменял, но воссоздан он в ином ключе. Здесь дед — родоначальник большой рыбацкой семьи, внешне ничем не примечательный — разве что своим горбом, — предстает перед нами во всей обыденности, а вместе с тем и в своем непобедимом обаянии и величии, да и его горб, нажитый огромным и бессонным трудом, обретает большой и почти символический смысл.

А разве не отличаются такою же жизненностью и живописностью те «Татьянки да Юльки» рыбацкой семьи, которые, едва выползши из люлек, «свистели в свистульки и сети вязали»?

Вырванные из народной гущи, образы этих людей возникают перед нами во всей их характерности и доподлинности, верной обстоятельствам и подробностям самого повседневного быта, и зачастую именно в этой верности, не требующей никаких преувеличений и приукрашений, находит художник реалистическую полнокровную живописность, поэзию и романтику воссоздаваемых им образов его героев, неотделимых от пафоса мужества, борьбы, творческого труда, что с наибольшей увлеченностью и настойчивостью подчеркнуто поэтом в зрелый период его творчества.

С годами во многом изменился и язык поэта. В более поздних его стихах уже нет акцента на сугубо локальные, может быть и не совсем понятные за пределами данной местности и данных обстоятельств речения и идиомы («Тырли-бутырли, дуй тебя горой…» и т. п.), в каких он некогда находил особую свежесть стиха, его неповторимое своеобразие. А в последних книгах поэта его язык, не утрачивая своей локальной выразительности, вместе с тем становится прозрачней, яснее: в нем нередко сочетаются особенность и и непосредственность говора ладожской деревни («…Татьянки да Юльки и прочая клюква» и т. п.) с традициями и нормами литературного языка, что и определяет особое звучание стиха, присущего именно А. Прокофьеву и придающего ему подлинное своеобразие.

Перед своим читателем поэт предстает как большой и самобытный художник, мастерски владеющий стихом. Но особо следует подчеркнуть и то, что за каждым его словом — не просто искусство большого и опытного мастера, а и весь его характер, весь его жизненный опыт, годы и десятилетия борьбы и труда, что полностью отозвалось и в его творчестве.

Поэт справедливо утверждает: «Вся моя биография Разошлась по стихам», и далее, перебирая события, ставшие переломными в его жизни, а стало быть, и в творчестве, подчеркивает, что здесь одно неотделимо от другого. Вот что придает такую весомость и значительность его стихам. За каждым из них мы угадываем опыт всей его жизни, напряженной борьбы.

Поэт не только повествует в своих стихах о родной ему рыбацкой семье и тех исторических событиях, в каких она являлась непременным участником: он с гордостью скажет и о себе самом как об одном из тех, кто принадлежит к исконной рыбацкой «династии» и делит с нею на равных началах все ее труды и заботы, деяния и подвиги: «Я не только рыбачил, Я и землю пахал!» И без этой трудовой и солдатской закваски, пафоса плодотворного труда и неустанного, преобразующего мир творчества нельзя представить и лирики А. Прокофьева во всей ее полноте и многогранности, во всех ее особых и крайне характерных чертах и приметах.

А. Прокофьев никогда не забывал и о том, кому обязан он — выходец из почти никому не известной, а потом ставшей знаменитой деревни Кобона, сын ладожского крестьянина и рыбака, обреченный на скудное житье и беспросветную нужду, — тем, что в корне изменилась вся его судьба, неотделимая от судеб Родины, кровно связанная с нею, и это чувство настолько поглощало и захватывало поэта, что в его выражении и воплощении он всегда находил нечто новое и дотоле невысказанное.

Страна моя прекрасная,
Я выстрадал ее, —
(«Отечество»)

читаем мы в его стихах. А о том, что это именно так, о том, что уже и с самых малых лет он призван был «выстрадать» ее, свидетельствует поэма «Юность», где явственно угадываются автобиографические мотивы, и они говорят о том, что поэт обращался к ним далеко не случайно.

«Юность» — поэма о неповторимо личном и крайне знаменательном жизненном пути ее автора, а вместе с тем — о самом главном и основном, что в корне изменило его судьбу и судьбы множества таких же, как и он, некогда бесправных и обездоленных, ныне ставших полновластными хозяевами своей могучей и прекрасной страны.

Жизненный опыт А. Прокофьева вместил в себя множество черт и примет, характерных для выходца из старой ладожской деревни, а вместе с тем явился необычайно важным, социально-весомым, неотъемлемым от судеб миллионов, что и позволило поэту раскрыть этот опыт во всей его индивидуальности и неповторимости, а вместе с тем подчеркнуть его нерасторжимую связь с судьбами всего народа. Это и придало особо важное значение творчеству Александра Прокофьева, определило его весомость и масштабность. В нем неповторимо личное сочетается с большими раздумьями, с патриотическим пафосом, с чувством высокой ответственности за судьбы родной страны и ее будущее. Все это и слагается в то единое и внутренне неразрывное целое, какое составляет суть и характер всего творчества А. Прокофьева, являющегося одной из самых примечательных глав советской поэзии. Поэт видел и в себе представителя и неотъемлемую часть того народа, который

Велик своей душой отрадной,
Животворной, истинно живой, —

и поэт восторженно говорит о том необычайном и удивительном, что открывалось ему, и с годами все очевидней и несомненней:

Он широк в плечах, широк душою,
Слова зря не молвит по уму.
И веселье у него большое, —
Малое зачем ему, к чему?
(«Россия»)

Прокофьев стремился полностью перенять у народа все эти великолепные черты и качества в своем творчестве. Лирика его —

Как русская песня с хорошим зачином,
С которою жить веселей…

Действительно, с его лирикой «жить веселей» — столько в ней радости, душевной широты, молодого и деятельного задора, восторга перед родной страной и ее людьми.

Радость жизни, жажда творчества, готовность к борьбе, к преодолению любых испытаний, великая вера в будущее, в человека, который стремится открыть и утвердить прекрасное во всем окружающем нас мире, — вот что составляет пафос лирики А. Прокофьева.

Конечно, особого внимания заслуживает и его творчество как одного из активных деятелей дружбы народов, во вдохновенных переводах которого многие выдающиеся создания поэтов братских республик находят точное и художественно полнокровное воплощение. Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать «стихи товарищей» А. Прокофьева — Павло Тычины, Максима Рыльского, Владимира Сосюры, мастерские переводы белорусских, эстонских, латышских и многих других поэтов, творчество которых находило и здесь свой верный и сердечный отклик.

Обращаясь к очень широкому кругу читателей, поэт не забывает и самых малых из них, чем и вызвано создание детских стихов, ярких и своеобразных, насыщенных фольклорными мотивами, а вместе с тем и острым чувством современности, готовности говорить с детьми о том, что не может не увлечь, не захватить их и сегодня. Но эта область творчества А. Прокофьева заслуживает особого разговора.

За многие годы своей литературной деятельности Александр Прокофьев создал выдающиеся произведения, являющиеся значительным вкладом в нашу поэзию и составляющие яркую и неповторимую страницу ее истории.

В сентябре 1971 года «большого поэта России» (так называлась посвященная его памяти статья Николая Тихонова[4]) не стало. Он ушел из жизни, но его самобытное творчество живет и поныне, активно участвует в борьбе за будущее, в эстетическом и нравственном воспитании нашего человека и навсегда останется в благодарной памяти многих и многих его читателей.

Борис Соловьев

О СЕБЕ (Автобиография)

…Ладога, Нево-озеро, не озеро, а море! Море в двести с лишним километров длиной, более ста шириной. Бурное, туманное море, с чистой, почти родниковой водой, с берегом, поросшим ивняком и малиной.

О Ладога-малина,
Малинова вода!

На южном берегу Ладоги, в ста километрах от Ленинграда — рыбацкое село Кобона. Здесь я родился в декабре 1900 года. Здесь с девяти лет я и потянул, что называется, крестьянскую и рыбацкую лямку.

Отец мой, Андрей Прокофьевич, окончив действительную в Кронштадте в звании старшего фейерверкера, женился и вошел в дом тестя примаком. Устроив так свою судьбу, отец получил два душевых надела земли с полосками в сажень шириной в некоторых полях. Лучшая земля в нашем селе принадлежала помещику и деревенским торговцам-кулакам. Нам, как и другим односельчанам, на долю досталась супесь. Два душевых надела этой супеси давали на нашу разросшуюся семью хлеба до декабря. Помимо крестьянства, отец работал на лесопильном заводе и рыбачил.

С самого раннего детства я помогал отцу и матери в хозяйстве — вязал мережи и сети, выезжал с отцом на рыбную ловлю, косил траву, пахал землю. Жили мы благодаря трудовой хватке отца лучше некоторых односельчан, но достатка не было. Землепашцы мы были слабые, рыбаки мелкие, ершовники. Ершей в Ладоге много, ходят они большой гурьбой, скопом, так что попадались и в наши мережи. Мы тут же, на Ладоге, улов продавали прасолам.

Отец мой любил читать, любил песню. «Коробушку», «Хорошо было детинушке…», «Варяга», «Ермака» и даже «Не бил барабан перед смутным полком…» я услышал от отца. Моя мать, Анна Степановна, тоже любила петь, так что я песню узнал с детства. Да и село мое, раскинутое на реке и на двух приладожских, очень оживленных каналах, было песенным. По вечерам после работы, а в праздничные дни с полдня звенела на улицах гармонь. Парни и девушки плясали, пели песни и частушки, мы, подростки, ходили за взрослыми, и все это обрядное — хороводы и пляски — навсегда остались в моей памяти. С далекого детства вошла в мою душу гармонь-тальянка, трехрядка, «доверху набитая песнями, стихами».

Ладога! Я навеки полюбил свое родное море с его низкими туманами, с его ветрами — шелонником, полуденником, меженцем, зимняком, с его безбрежным, то суровым, то ласковым простором. Я навеки полюбил леса и перелески Приладожья, простой быт моих родичей и односельчан, небогатую северную русскую природу, рыбацкие деревни и села, где «с печки рукой достаешь до воды». Все это позже отразилось в моих стихах. Я вспоминаю свои детство и юность — ласково, свои забавы и труды — светло.

В сельскую школу я поступил в 1907 году, мне не было еще семи лет. Мать сшила мне ситцевую сумку, в школе я получил грифельную доску, грифель, азбуку. Там я пристрастился к чтению. Дешевые издания Сытина проникали в наше село через коробейников. Я покупал книжки на копейки, выклянченные у матери, или на свой мальчишеский заработок, полученный от сбора малины на берегу озера.

Однажды, когда я учился в третьем классе, учитель С. И. Смирнов предложил нам самим написать стихи. Я не помню, что сделали мои товарищи, но начало своего первого стихотворения «Весна» я хорошо помню:

Вот и дождики пошли,
Лед размыли, отнесли,
А пришла к нам весна —
Снег пушистый унесла.
Тут и всё зазеленело —
Травка, даже и цветы,
В лист зеленый нарядились
И безлистные кусты.

Помню, как меня хвалил учитель, как были мне приятны похвалы товарищей…

В 1913 году по большому конкурсу я поступил в Петроградскую учительскую семинарию, содержавшуюся на средства земства. В ней я был на полном коште. В учительской семинарии семинаристы печатали на шапирографе свой журнал. Не особенно активным сотрудником в нем был и я.

Учительскую семинарию я не закончил, ушел оттуда из четвертого класса по семейным обстоятельствам: стало трудно семье — отца взяли на войну. Я приехал в село и, как старший в семье, стал полноправным хозяином немудреного, да еще и пошатнувшегося, крестьянского хозяйства.

…Шел революционный семнадцатый год. Отец прибыл с фронта домой вместе с винтовкой. А через год, в первую Октябрьскую годовщину, я и отец определили свою политическую линию, вступив в сельский комитет сочувствующих коммунистам-большевикам. В марте 1919 года я уже был членом великой партии, а в октябре по партийной мобилизации сражался против банд Юденича, попал в плен, бежал, служил в 3-м запасном стрелковом полку. В 1920 году я окончил Учительский институт Красной Армии имени Толмачева, заведовал гарнизонным клубом, был помощником заведующего бригадным клубом в 15-й дивизии имени Киквидзе, был политработником..

Моя литературная работа в основном начинается в Ленинграде. В 1922 году приехал в Ленинград, в 1923 году нашел Пролеткульт. Там происходили занятия литературной группы. Нашим кружком руководил А. П. Крайский — поэт, большой души человек, хороший учитель. Он был очень терпелив к нашим попыткам стать писателями. Тогда я писал примерно такие стихи:

У кафе на площади старуха.
И с нею ребенок. Чей?
Так и дал бы в ухо, в оба уха,
Чтоб не думала просить у богачей.

Или такие:

За деревней, на широком на лугу,
Где так солнцу трудно луч свой устеречь,
Я согну свою гармонику в дугу
И раскину во всю ширь могучих плеч.
Коль гармоника поет да у стогов —
Значит, сена поубавится в стогах,
И грешить будут хозяйки на коров,
И ругать будут кривого пастуха.

В книжке «Так пахнет жизнь» А. Безыменский сказал: «Пляшет трепака по строчкам Сашка Жаров».

Но если Жаров тогда хорошо плясал трепака, то у меня и простой кадрили не получалось. У меня отсутствовала вовсе поэтическая культура. Я считал, что стихи можно писать залпом, авось что-нибудь и выйдет. У меня не было чутья ни к слову, ни к ритму, ни к теме, ни к образу.

Слова умирали в моих стихах, как говорится, на ходу.

Надо сказать, что в то время я был на военной службе и она отнимала у меня все время. Пробавляться стихами приходилось обычно ночью. Так я и работал впустую, вслепую, скучно донельзя.

Начало радостной творческой работы я отношу к 1927 году, когда я написал шесть песен о Ладоге. Написав их, я почувствовал, что нашел то, что искал. Суть находки сводилась к тому, что на первых порах необходимо брать материал наиболее тебе знакомый, родной, следовательно, наиболее в тебе и для тебя звучащий. Я взял темы о ладожской деревне, где провел детство, отрочество и юность.

В начале 1930 года я демобилизовался и быстро подвел кое-какие итоги. Они были явно неутешительны: имелось в запасе два десятка стихов, апробированных «Резцом» и «Комсомольской правдой», отсутствовала юность — пора поэтических восторгов, отсутствовали навыки серьезной работы над стихом. В активе имелись воля и упорство. При таком плохом балансе была собрана книжка «Полдень». Что характерно для «Полдня»? Характерен показ небольшого мира приладожской деревни, очень ограниченного мира, но зато очень хорошо ощущаемого мной. И я нашел в нем своего героя. У меня не было еще силы повести его за собой, но за руку я его взял.

Потому я считаю, что программой для этого периода моей работы является «Третья песня о Ладоге»:

Мы, рядовые парни
(Сосновые кряжи),
Ломали в Красной Армии
Отчаянную жизнь.
И, клятвенную мудрость
Запрятав под виски,
Мы добывали Мурман,
Каспийские пески.
Мы по местам нездешним
И по местам моим,
Мы — солнцем в Будапеште
Стояли и стоим!
И кашу дней заваривать
Пора. Не угорим.
Мы — солнцем над Баварией
Стояли и стоим!
За это солнце парни
(Сосновые кряжи)
Ломали в Красной Армии
Отчаянную жизнь.

Так этого героя — рядового парня — я нашел и постарался с ним не расставаться.

После «Полдня» надо было находить ведущие (для себя хотя бы) темы, также находить новое звучание и силу стиха.

Я писал тогда много, старался догнать далеко ушедших товарищей, ибо работать спустя рукава значило обречь себя на поэтическое небытие. В результате этих убыстренных темпов была написана книжка «Улица Красных Зорь». Она характерна не только разницей ритмов. Основное отличие ее от «Полдня» в том, что видимый и осязаемый мной мир стал шире и многограннее. Мир ладожской деревни был отодвинут, я нашел новые темы, звучавшие для меня по-новому. Это были темы гражданской войны, и стихи приобрели совершенно иную окраску. Если в «Полдне» преобладал напевный стих, то здесь он отходит на второй план. Ведущие стихи книги — «Разговор по душам», «Мы», «Страна принимает бой».

После «Улицы Красных Зорь» появилась третья книжка — «Победа». Основой ее я считаю раздел «Уральские партизаны» — цикл стихов о героическом походе уральских партизан, который они сделали под водительством Блюхера и Каширина в 1920 году. Мне кажется, что именно здесь я от простых дробей перешел к десятичным.

Я тогда еще не побывал на Урале, но я ощущал материал об уральских партизанах как свой. Я переселился на Урал 1920 года.

Вслед за этим я пошел по двум путям — по путям освоения фольклора и освоения лирики.

Что нового в мою творческую практику внесла моя следующая книжка — «Дорога через мост», в особенности первый ее раздел — «Юр»? Я научился показывать людей, сталкивать их по моей воле. Для ряда стихов до их написания имелся план, я знал наперед, как будут вести себя те или иные герои. Теперь уже подчиненные мне слова, правда зачастую ропща, ложились по моей указке.

На судьбу моего поколения пали три войны. Во всех трех войнах я участвовал: в гражданскую — красноармейцем, в остальных — писателем, фронтовым корреспондентом. Так что

Я знаю друзей по оружью, сограждан,
Я с ними в походах бывал не однажды,
Я рос вместе с ними, борясь и мужая,
Великою честью я это считаю!

В 1943–1944 годах, находясь в блокированном врагами Ленинграде, я написал лирическую поэму «Россия», за которую получил Государственную премию. В своей поэме я показал русских богатырей, братьев Шумовых, составлявших расчет тяжелого миномета и героически сражавшихся с врагом. Я увидел Шумовых и познакомился с ними на одном из участков Волховского фронта, опять же в моих родных местах.

Кстати сказать, в Великую Отечественную войну Кобона стала главной базой снабжения Ленинграда, главной связью осажденного города с Большой землей, через ледовую ладожскую трассу. Озеро у нашего берега мелководно, и для того, чтобы суда могли принимать и сдавать грузы, были поставлены далеко уходящие в озеро пирсы. Фашисты бомбили их и село беспощадно. Об этом свидетельствует ряд братских могил. Кобона вошла одним из важных звеньев в историю обороны Ленинграда.

В 1934 году, выступая на Первом съезде писателей, я говорил, что многих советских писателей, в том числе и меня, привел в литературу наш советский строй, что долг перед этим строем у нас громаден.

И теперь я говорю то же самое.

…Оглядываюсь на свой пройденный путь. Какие-то этапы его меня далеко не устраивают. В основном эта неудовлетворенность обусловлена слабой интенсивностью моей тогдашней работы.

По-хорошему, по-смелому
День-деньской страда.
Много дела недоделано
В прежние года.
………………………
Я работал там, где сеется,
Я снимал межу,
Но и думал всё ж:
               «Успеется,
Вот ужо скажу!»

Это было сказано в 1960 году. Оценка сделанного, к сожалению, приходит не тогда, когда нужно бы, не всегда своевременно.

И все же выходят к читателю мои книжки. Сборник «Приглашение к путешествию», изданный «Советским писателем», получил высшую награду страны — Ленинскую премию. Вслед за «Приглашением к путешествию» были написаны книги: «Стихи с дороги», «Под солнцем и под ливнями». Они объединены одним моим стремлением: прийти к читателю как к своему другу и рассказать ему, что у меня на душе…

А. Прокофьев

1964

СТИХОТВОРЕНИЯ

1925–1929

1–6. <ПЕСНИ О ЛАДОГЕ>

1. ПЕРВАЯ ПЕСНЯ О ЛАДОГЕ

У этой песни лад другой,
Особенная грусть.
О сумеречной Ладоге
Рассказывать берусь.
У Ладоги
И камень,
И синий-синий шелк.
Он серебрит сигами
И золотит ершом.
Перед грозой, как войлок,
Тяжелые шелка.
Летят, пугая мойву,
Седые облака.
Лишь громко чайки стонут,
И вздыблена волна,
И вдруг со всех затонов
Исчезла тишина;
И, логово нащупав,
Налиму не грозя,
Измученная щука
Не трогает язя.
А ветер лодки кренит
(Тесные для двух),
И не берут тюлени
Несчастную плотву.
А с лодок, битых молом,
Так много, много раз:
«Вызваливай, Микола
И милостивый Спас!»
Эх, матерною солью
Под сердце и в бока:
Святители на сойме
Валяют дурака.
Мольба пройдет напрасно,
Отскочит от ушей,
Микола — только прасол,
Скупающий ершей.
А я во всю-то глотку
Кричу в родной Руси:
«Главрыба и Главлодка,
Отчаянных спаси!»

2. ВТОРАЯ ПЕСНЯ О ЛАДОГЕ

Ай люшеньки, ай лю́ли,
Мы поднимали груз:
На Ладоге был Рюрик,
На Белом — Синеус.
Земля была постелькой
Под княжеским плечом,
Но поднимался Стенька,
И вышел Пугачев…
По Ладоге, и Каме,
И по другим рекам
Мы грохотали камнем
Рабочих баррикад.
И от Невы до Колы
Кричали много раз:
«Проваливай, Микола
И милостивый Спас!»

3. ТРЕТЬЯ ПЕСНЯ О ЛАДОГЕ

Мы крыли в хвост и в гриву
Обжаренную медь —
Нельзя неодолимой
Грозою не греметь!
По Ладоге, и Каме,
И по другим рекам
Мы грохотали камнем
Рабочих баррикад.
Мы, рядовые парни
(Сосновые кряжи),
Ломали в Красной Армии
Отчаянную жизнь.
И, клятвенную мудрость
Запрятав под виски,
Мы добывали Мурман,
Каспийские пески.
Мы по местам нездешним
И по местам моим,
Мы — солнцем в Будапеште
Стояли и стоим!
И кашу дней заваривать
Пора. Не угорим.
Мы — солнцем над Баварией
Стояли и стоим!
За это солнце парни
(Сосновые кряжи)
Ломали в Красной Армии
Отчаянную жизнь.

4. ЧЕТВЕРТАЯ ПЕСНЯ О ЛАДОГЕ

На ладожские плесы,
Покинув ближний стан,
Идет густой, белесый
И стелется туман.
А ветер от Олонца
И от больших морей,
И опускалось солнце
На тридцать якорей.
А ночью с мордой песьей
Хозяин бережной
Затягивает песню
Про Разина с княжной…
Идет большая сойма,
Лишь гул в ее снастях,
Широкое раздолье
Ей пало на путях.
А мы в челне дубовом,
И, не боясь утрат,
Я всё ж беру за повод
И воду и ветра…
Беру рукою смелой
И волей молодой…
Лети, мой парус белый,
Обрызганный водой!

5. ПЯТАЯ ПЕСНЯ О ЛАДОГЕ

О Ладога-малина,
Малинова вода,
О Ладога, вели нам
Закинуть невода.
Смотри, какие ловкие
Идут в набег лихой,
Чтоб хвастаться похлебкой,
Налимовой ухой.
А я в стихах недаром
Чуть свет за слово бьюсь,
Я хвастаюсь амбаром,
Мережами хвалюсь!
Когда же строил кровлю
Для действенных стихов —
Я сам готовил бревна
И уходил за мхом.
И, прибивая дранку
Над каждою строкой,
Я слышал плач тальянки
Над тихою рекой.

6. ШЕСТАЯ ПЕСНЯ О ЛАДОГЕ

Скажу: тальянке дедкой
Приходится баян;
У нас в запевках — девки,
А гармонистом — я.
Ой, солнышко, от озера
Лучистые не жмурь.
Я гоголем, я козырем
На голоса нажму.
И мне они:
Люба́ ли?
А я игру веду —
И с песней до Любани
И в Астрахань иду.
Но в Астрахани ладу нет,
И у Любани нет.
И я опять на Ладогу
Ворочаюсь в обед.
Ведь там тальянке дедкой
Приходится баян;
И там в запевках — девки,
А гармонистом — я.
1925–1927

7. ЯБЛОЧКО

Неясными кусками
На землю день налег…
Мы «Яблочко» таскали,
Как песенный паек.
Бойцы идут под Нарву
По вымытым пескам.
И бравый каптенармус
Им песню отпускал.
Ее заводит тонкий
Певун и краснобай,
И в песне той эстонки
Увидели Кубань.
А там под шапкой вострой,
Как девушка стройна,
Идет на полуостров
Веселая страна.
Ой, край родной — в лощине,
И старый дом далек…
Мы «Яблочко» тащили.
Как песенный паек.
* * *
Туман ночует в Суйде…
В раздолье полевом,
Березы, голосуйте
Зеленым рукавом!
Пусть ласковая песня
Отправится в полет;
Что вынянчила Чечня —
Абхазия поет.
А «Яблочку» не рыскать
По голубым рекам:
Оно уже в огрызках
Ходило по рукам!
От песни-поводырки
Остался шум травы.
Я скину богатырку
С кудрявой головы.
И поклонюсь, как нужно,
В дороге полевой
Товарищу по службе —
Бывалой, боевой.
1927

8. ДРАКА

По примете, по примете
Трижды тихий по ночам,
По-особенному ветер
По-над Ладогой кричал.
Перехоженные дали,
Дань отдайте старине…
Сотский ходит при медали,
Рапортует старшине:
«То есть четверо убитых,
Пятый битый — утонул…»
Черный вечер черень ниток
По деревне протянул.
У дороженьки у самой
Шелестит густая рожь.
Шейте брату, мама, саван —
В сердце брата острый нож.
* * *
Кумачовая рубаха
           вперемешку с пестрядинной.
Парни бравые сошлися —
           дробь дробили на лугу.
И трехрядная гармошка
           разворачивалась длинной,
То коробилась несчастная
           гармоника в дугу.
Девки хвастались обновами,
           сарафанами и кофтами,
Зябким прутом выводили
           имя друга на песке.
Солнце, вытянувшись, красило
           хороводы желтой охрою,
Гармонист кривой с отметиной
           подмигивал тоске.
Парни, выпив для порядку,
           колобродили немного,
Марьин Вова —
На любого!
В дело тиснули ножи.
Заметалась, побежала
           разноцветная дорога.
Гули, гули — черта в стуле!
Никуда не убежишь.
Запыленный подорожник
           стал багровым, как рябина,
Богомазовскою росписью
           подернулась трава,
И ходили, и стучали,
           и дубасили дубины,
Свежерубленные палки
           по кудрявым головам.
* * *
Ветер шел, летел и плакал,
           мать подстреленною птицей
Разметалась, убивалась
           у дороги-бегуна.
И уже в глубокий омут
           ночь тревожная глядится,
И черным-черна дорога,
           ночь без звезд черным-черна!
1927

9. МОЯ РЕСПУБЛИКА

Первый запев
Ни разу не просил участья
К своей судьбе, тебя любя.
Опомниться не дай от счастья —
Жить и работать для тебя.
Любовь — не шутка, не забава.
(Не забывают дней остуд.)
Ах, в волосах ее купавы
Широколистые растут.
В какой избе у дуба-явора
И под какой звездой росла
Моя наливчатая ягода.
Моя красивая весна.
И пусть ясеневые весла
Уносят песню за моря
И в Революцию о веснах
И о любимых говорят.
И потому стихи смелее
Раскинулись среди лугов…
Ведь Революция лелеет
Мою вселенскую любовь.
Пересеклись пути и линии,
И, если милой надоем,
Пусть расцветут лесные лилии
На месте сказок и поэм.
Второй запев
Любимая!
Я вышел снова,
Стихом размеренным звеня,
И тополя просили слова
В порядке прений у меня.
Ветра собрались барабанить.
А я такое подтяну,
Чтоб запевали на Кубани
И распевали на Дону.
Эй, под твоей рукой высокой
Ненарушаемый покой,
В пятнадцать долгих весен сокол
Не облетит страны такой.
По вечерам смотрю с обрыва
(Мой край улогий и лесист),
Как ловят в Астрахани рыбу
И на Ойротии — лисиц.
А по-за Астраханью клены
Идут в Армению легко,
И Каспий кормится зеленый
Ухой с молокой и мальком,
Звенит фамилией известной
И признается поутру,
Что сватал в Ладоге невесту,
Мою любимую сестру…
А мне милее Север бурный
С его суровою душой,
И я иду на дальний Мурман,
На голубень воды большой.
1927–1928

10. РАЗВЕРНИСЬ, ГАРМОНИКА…

Развернись, гармоника, по столику,
Я тебя, как песню, подниму.
Выходила тоненькая-тоненькая,
Тоней называлась потому.
На деревне ничего не слышно,
А на слободе моей родной
Легкий ветер на дорогу вышел
И не поздоровался со мной.
И, твоею лаской зачарован,
Он, что целый день не затихал,
Крыльями простуженных черемух
Издали любимой замахал.
Ночь кричала запахами сена,
В полушалок кутала лицо,
И звезда, как ласточка, присела
На мое широкое крыльцо.
А березки белые в истоме
В пляс пошли — на диво нам.
Ай да Тоня, ай да Тоня,
Антонина Климовна!
1928

11. ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Ой, поплыл матрос
В крепком гамузе.
Два нагана по карманам,
Третий — маузер.
Где б четвертый раздобыть?
И пойдет до полюса…
Пулеметные бобы
От плеча до пояса.
Ах, трава-треста,
Небо-горлинка,
Ни гайтана, ни креста,
Только форменка!
Против злостных богатеев
Он матросом с Лесснера.
Снова ленты разлетелись
Голубыми песнями.
А корабль на волне,
А матрос на коне,
Пыль и гром до океана —
Там конец войне!..
1928

12. СВАТОВСТВО

Тоньше, тоньше солнечные рейки.
Девушки уйдут у Покрова…
Клим трясется над галантерейной,
Мне галантерея — наплевать!
У меня другое — нет покоя,
Как давно ведется на веку…
Клим Петрович, дело не простое,
Сделай уваженье пареньку…
Крепкий узел — на, переруби вот
Иль найди другие мне пути…
Голубее глаз моей любимой
На земле отрадной не найти.
В разговоре, что веду с тобою,
Подойдет начатое к концу.
Отрезай на платье голубое…
Голубое девушке к лицу.
Дальше, дальше… Слушаешь охотно,
Впереди осталось поважней…
Легче льна желанная походка,
Лебединой заводи нежней.
Мне любовных дней не пересилить,
Ведь нельзя печалиться легко
По девчонке, выросшей в России,
От моей избы недалеко.
Шел к тебе дорогой голосистой,
Что придумал — всё перезабыл…
У нее отец торгует ситцем,
Вот таким же светло-голубым.
Озоруй над сердцем. Изуродуй.
Я приду еще, покой губя…
У нее отец рыжебородый,
Чересчур похожий на тебя…
Ой-ёй-ёй, как заходили брови,
Подожди, зачем пришел — скажу:
Я недаром, Клим Петрович,
Канитель такую развожу.
Надоело странствовать никчемным,
Головы от сердца не поднять.
Выдай Тоньку — светлую девчонку,
Золотую Тоньку за меня!
1928

13. РАЗЛУКА

…В это время над кромешным буем
Низко пролетали облака,
Длинную рубаху голубую
Надевала теплая река.
Ах, раскиньтесь, строчки песнопений,
Над землею вечно молодой.
Речка побежала по ступеням,
По которым ходят за водой…
И волной веселой закружила
Отблески багровые зарниц,
Белое цветение кувшинок,
Брызги первосортных медуниц.
Но стояло сердце при разлуке,
Звезды покатились, как рубли,
Ведь и яблонь ласковые руки
Ничего поделать не могли…
Ой, горит-цветет веселый ситец,
Все, кто провожает, — на виду…
Может, не уеду, попросите —
Не расстанусь с вами, не уйду.
День в окно стучит. Открою ставни
Сердца.
          Кончу с маятой:
На кого покину и оставлю
День мой, край мой золотой?
Дорогие, что со мною сталось?
Звезды в сходке, тополя в строю.
Алый цвет на яблонях,—
Останусь!
И на вишнях тоже, —
Остаюсь!
1928

14. НЕЗНАКОМКА

И головой со мною вровень,
Неясная, но хороша,
Она идет — пунцовей крови
И легковесней камыша.
И, в сердце радостное скомкав,
Туманный облик стерегу:
Я много слышал, незнакомка,
О вас на дальнем берегу.
Всё незнакомое — условно.
Мои олонецкие мхи, —
Я не чуждаюсь родословной,
Идущей в песни и стихи.
Прохладой веет бор сосновый,
Перемигнулся ветерок,
И слышу я напевность слова
И окающий говорок.
Ой, много солнца проворонила
В снега заметанная ель.
Вы из Олонии, Олонии,
Далекой радости моей.
И этой радости в угоду
Перехвачу и увлеку
Не одобряемую модой
Необходимых слов реку.
Я расскажу тебе об озими,
А может, позже, напослед, —
Что я сличал на Тойво-озере
Твой легкий след, чуть видный след.
Я не раздумывал: искать ли?
И, не покорствуя судьбе,
Я расспросил, какое платье
Надето было на тебе.
И Тойво-озеро с ответом,
И летний день сказал тогда:
Зелено-громкое, как лето,
И голубое, как вода.
Дороги врозь. И мне пути нет.
(А сердце вынеслось, любя.)
Еще спросил: «А как найти мне
Звонкоголосую, тебя?»
И вот глаза не проворонили,
И день стал краше и светлей…
Ты из Олонии, Олонии,
Далекой радости моей.
1928

15. УХОД

До свиданья, домик надканавный,
Дорогой свидетель всех бесед,
Мамушка, Алена Николавна,
Старушонка славная,
Жалостливая и непосед.
Хороший домик мой…
Звени, певучая,
Не на широкой улице села,
Сыграем по такому случаю,
Не выходя из-за стола.
Но зато, гармонь, возле рябины,
От которой вдаль идет весна,
Милую, любимую
Крепче, да и песенней прославь.
Ухожу от вытянутых пожен,
Не раздумывая, вдруг…
Эх, прощай, которая моложе
Всех своих отчаянных подруг.
А отец, поднявшийся на пристань,
Переспорил говор берегов:
«Пусть найдет деревня гармониста —
Гармонистей парня моего!»
Между 1925 и 1929

16. ВАСЬКА ТЮРИН

1
Родина моя, Светлана,
В нашем муторном краю
Васька Тюрин крупным планом
Входит в песенку мою.
В правой ручке — тросточка,
В левой — папиросочка,
Выбирает с кондачка
Девочку-подросточка!
Она выходит первой павою,
И рядом с ней Василий Павлович.
И сказала девка:
«В этот день
Ты, Василий, мною володей.
Ты меня, черноволосый бахарь,
Открутил от дома, от стола
Дорогой немецкою рубахой,
Черноусьем крепким, как смола».
Васька вынул папиросу «Ю-Ю»,
Посмотрел на милую свою.
И вот она выходит павою,
И рядом с ней Василий Павлович.
А Леньке Моничеву некуда
Приткнуться трудной головой,
И он идет, бледнее некрута,
По той дорожке столбовой…
2
Это вишенье в цвету
Оторвало первый тур!
Это зори заиграли
На гармонике губной,
По записке, по программе,
Барахольной стороной.
Дома хлеба ни куска,
Ваське улица узка!
Васька песенку тасует,
Свищет в белый огород:
«Кавалерчики танцуют,
Барышни наоборот!»
По забавам, по минутам
(Сколько девок — столько ляс)
Васька ножкой — фу-ты, ну-ты —
И пустился в новый пляс…
И, удивляясь ловкости и силе,
Вышел вечер, так же кучеряв,
А женщины подсолнухи лущили
И улыбались милым дочерям…
1928 или 1929

17. ДРУЖБА

В это воскресенье, в этот праздник,
Бросив всё — квартиру и родню,
Прохожу я в песенный заказник
Новую поставить западню.
К матушкиной снеди — безразличен…
На лядинах встала трын-трава.
Я не стану спрашивать лесничих,
Где берлоги, где тетерева.
Возле синих островов,
Вокруг Буяна
(Видно, для того, чтоб ободрить)
Товарищи сыграли на баянах
Самую громкую кадриль.
Разыграли, и не обнищали
(Видно, для того, чтоб ободрить),
Длинную, как обещанье,
Самую лучшую кадриль…
По заказнику бегут косули,
Залегли дорожки, стежки, рвы.
Я свои стихи проголосую
На собранье сосен и травы…
Я ушел от Ладоги приятной,
Чтоб иным орудовать багром.
Как мне разворачивать, ребята,
Слово, поднимающее гром?
Чтоб оно не стыло на приколах,
Коль друзей-советчиков не счесть.
Песня, будь сердечной и веселой
За такую дружбу,
За такую честь!
1928–1929

18. ПРОЩАНИЕ С РОМАНТИКОЙ

На грудь наседает огромная тяжесть,
Колотит по сердцу меня не щадя,
Романтика снова уходит бродяжить
По черным дорогам и площадям.
И ей по следам засвистели ребята,
Проспавшие в люльках семнадцатый год,
Мелкокалиберные ребята…
Ее останавливает обход.
Начнутся расспросы про дальних да близких
(Наганы на ленточках портупей):
С какими друзьями вела переписку
И с кем хороводитесь теперь?
Я ставил парус на лодке глубокой,
Ревела белугой большая волна.
Романтика, амба!
«Четыре сбоку,
Четыре сбоку!» — кричит шпана…
Сложила губы бантиком,
А жительства — на грош,
Отборная романтика,
Погибельная дрожь!..
Бывало, и нередко,
Она, войдя в игру,
Дрожала, словно ветка
На северном ветру.
А там, где вихрь промчался
В стремительном году, —
Летела на тачанке
В придуманном аду,
Где только степи, степи,
Винтовка и обрез,
Где только кровь да пепел,
Дым до седьмых небес!..
А где-то в поле пусто,
Тишь да благодать.
Шурум-бурум капуста —
И песни не видать!
1928–1929

19. РЕЧЬ НА СОБРАНИИ ОДНОСЕЛЬЧАН

Товарищи, одетые в ситец и ластик,
Ветер водительствует грозой.
На полустанки Советской власти
Вылито озеро Красных Зорь.
Пусть не поет, не кричит старожилам
Птаха несчастная Гамаюн…
Небо олонецкое окружило
Землю отчаянную мою.
Засуха вас никогда не конала,
Ваши угодья — три гряды,
Озеро, речка да два канала,
С печки рукой достаешь до воды!
Вы — представители Главрыбы…
Как ни поверни,
Что ни говори —
Вот оно озеро — синяя глыба,
Целое море, черт побери!
Я принимаю, как награду,
Вашу неслыханную зарю.
Именем звенящего Ленинграда,
Именем Республики говорю:
«Ждем окуней зеленые роты,
Сабли плотвы, сигов палаши,
Чтоб через Нарвские ворота
Шли обалдевшие ерши!»
1929

20. ЯБЛОНЕВЫЙ ПОЛОН

Александру Чуркину

Как сказать тебе об этом лучше?
Может быть, вот так:
                         «Не ставь в вину,
Что у яблонь — милых и цветущих —
Я остался в радостном плену.
Пусть тебе известно:
                       я в полоне,
И не надо участи иной,
Яблони запели на Олонии
Песенки, придуманные мной.
Наша жизнь — как яблоня простая —
Поднялась, ликуя и маня,
Белым-белым цветом расцветая,
Плещет в Заозерье у меня.
Я люблю всё это:
                        возле дома
Голубою лентою река…
Приходи, живи на всем готовом —
Вдоволь хлеба, хватит молока.
Боевое слово принеси нам,
От Онеги передай поклон…
Здесь по всем лазоревым долинам
Яблоневый радостный полон».
1929

21. МОЙ БРАТЕННИК

Василию Прокофьеву

Вся деревня скажет: вылил пулю,
Ныне рассказал такое нам!
Мой братенник ходит к Ливерпулю
По чужим, заморским сторонам!
Пароход — длинней озерной лодки,
И на тыщи верст — сплошной пустырь,
Лишь туман плывет в косоворотке
На чудесный камень Алатырь!
Ни домов, ни девок… Ягода-калинка.
Повелитель моря — Судотрест!
Ветер гонит в траурной шалинке
Неба бесконечного отрез.
Пять ночей… И перерыв в кочевьях.
Снова берег… Вешняя пора.
Через пять ночей поют харчевни,
Поворачиваются повара!
Корабли поют. Земляки поют
(Фонари портовые горят),
Девушки подмигивают,
Люди по-немецки говорят.
А трехрядка — окаянней…
Пиргала, Митала — монастырь…
А на море-окияне
Белый камень Алатырь!
Пиргала, Митала, Гавсарь, Выстав [5],
С кораблей червонных ладною порой
Где-нибудь да в Гамбурге выйди да выстань,
Тырли-бутырли — дуй тебя горой!
Где-нибудь под Гавсарью: майна-вира!
Райны и шкоты, разрыв-трава.
Где-нибудь да в Гамбурге за моей милой
Иноходью ходят солнце и братва!
Выскочу я в этот странный понедельник,
Эх, на гореваньице горевом…
В гору — свистоплясом — дорогой братенник,
Шапка на отлете. Парень ничего!
Крой на домашёво! Далью трудной.
Пиргала, Митала… Уйма ям.
Где ты пропадаешь, чертова полундра,
Где ты пропадаешь по морям?
1929

22. РЫБАЦКАЯ

Под солнцем и ветром,
                       не кончив игру,
Язи поливали молокой икру.
Они проходили раздольем бедовым
Под всеми ветрами и в мертвую тишь,
Они над водой поднимались багрово,
На берег скакали, роняя престиж!
* * *
Всегда и поныне проходят, сгорая,
Друзья-закоперщики на парусах,
Над озером подняты мачты и райны,
Флажки развеваются на кубасах.
Друзьям надо с бурями вечно бороться,
Но выдержит схватки народ боевой.
За эту романтику, новогородцы,
Я отвечаю головой!
Далёко от желтой песчаной косы
На буйном раздолье стоят кубасы.
* * *
Гремит волна саженная,
Закатом подожженная,
           Трудненько нам.
Но рукава закатаны,
Летит наш парус латаный
           Вразрез волнам.
А ветрище крутит молодецкий ус.
А мольба у мамки вырвалась из уст.
Старая кричала:
                             «Ветровей,
Ты не трогай бравых сыновей!»
1929

23. ДЯДЯ

Ты снова, мой дядя, — что дуб на корню
И рыжее солнце берешь в пятерню.
Цветная метель, не стихая, метет
Туда, где за речкой Хромуха живет.
У ней губы — сурик, подбровье — дуга,
Веселая баба, хромая нога.
Шумит побережьем черёмховый сад,
Покрашен баканом резной палисад.
Давай-ка на лавочке посидим,
Давай-ка на улочку поглядим.
Усы опустив, словно рыба сом,
Проходят ребята — грудь колесом.
Девчонки не в силах держать на весу
Зачинов, запевов большую красу.
А ты, мой любезный, — что дуб на корню
И рыжее солнце берешь в пятерню.
Ты песню раскинь, ты скорей запевай,
Как парень по жердочке шел за Дунай,
Как следом за парнем летела беда:
Жердочка сломилась,
Шляпушка свалилась…
Ой, какая синяя вода!
1929

24. ПЕСНЯ УЛИЦЫ КРАСНЫХ ЗОРЬ

Кое-кто кое-где замышляет тряхнуть стариною,
По шпана на Песках и Васильевском сбита грозой.
Развернув паруса непроветренной стороною,
Опускаюсь на песню,
                 На улицу Красных Зорь.
На Центральном и Ситном начинается переторжка.
Неуверенный лавочник подытоживает доход…
Современники двух революций — пионеры поют про картошку,
Знаменитая улица встает на немыслимый ход!
На шестой материк от последней вершины Памира
Неприкаянный ветер такое-сякое поет:
«О твою вновь открытую биографию мира
Англия ботфорты бьет!
Англия ботфорты бьет!»
Но уверенность проще гвоздей и красивей легенд.
Победили…
Иностранное небо разбужено нашей грозой.
Я не вижу других вариантов:
Золотая страна Пиккадилли
Называется запросто:
Улица Красных Зорь!
1929

25. ПАРНИ

Товарищ, издевкой меня не позорь
За ветер шелонник, за ярусы зорь.
Тяжелый шелонник не бросит гулять.
Тяжелые парни идут на Оять.
Одёжа на ять и щиблеты на ять,
Фартовые парни идут на Оять.
Трешкоты и соймы на верных реках,
И песня-путевка лежит на руках.
В ней ветер и ночь — понятые с полей,
Несчетные крылья свиристелей.
В ней целая волость зажата в кольце,
В ней парни танцуют кадриль и ланце.
Парнишки танцуют, парнишки поют,
К смазливым девчонкам пристают:
«Ох ты, ох ты, рядом с Охтой
Приоятский перебой.
Кашемировая кофта,
Полушалок голубой».
* * *
Гармоника играет, гармоника поет.
Товарищ товарищу руки не подает.
Из-за какого звона такой пробел?
Отлетный мальчишка совсем заробел.
И он спросил другого:
«Товарищ, коё ж,
Что ж ты мне, товарищ, руки не подаешь?
Али ты, товарищ, сердцем сив,
По какому случаю сердишьси?»
Другой — дорогой головой покачал
И первому товарищу так отвечал:
«Гармоники играют, гармоники поют,
А я тебе, товарищ, руки не подаю.
Братану крестовому руки не подаю
За Женьку фартовую, милку мою.
Лучше б ты, бродяга, в Америке жил,
Лучше б ты, братенник, со мной не дружил,
Вовек не дружил, не гулял, не форсил,
Травы в заповедных лугах не косил.
Окончена дружба в злосчастном краю
За Женьку веселую, милку мою».
Ой, может, не след бы другим говорить,
Как бросили парни дружбу дарить.
Но как не сказать, коль гармоника поет:
Товарищ товарищу руки не подает.
1929

26. ТОВАРИЩ

А. Крайскому

Я песней, как ветром, наполню страну
О том, как товарищ пошел на войну.
Не северный ветер ударил в прибой,
В сухой подорожник, в траву зверобой, —
Прошел он и плакал другой стороной,
Когда мой товарищ прощался со мной.
А песня взлетела, и голос окреп.
Мы старую дружбу ломаем, как хлеб!
И ветер — лавиной, и песня — лавиной…
Тебе — половина, и мне — половина!
Луна словно репа, а звезды — фасоль…
«Спасибо, мамаша, за хлеб и за соль!
Еще тебе, мамка, скажу поновей:
Хорошее дело взрастить сыновей,
Которые тучей сидят за столом,
Которые могут идти напролом.
И вот скоро сокол твой будет вдали,
Ты круче горбушку ему посоли.
Соли́ астраханскою солью. Она
Для крепких кровей и для хлеба годна».
Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам,
Мы хлеба горбушку — и ту пополам!
Коль ветер — лавиной, и песня — лавиной,
Тебе — половина, и мне — половина!
От синей Онеги, от громких морей
Республика встала у наших дверей!
1929

1930–1939

27. НАЧАЛО ДИКТАТУРЫ

Самой яркой расплатой за Лену,
Добролетами, обществом «Руки прочь»,
Эскадрильей «Наш ответ Чемберлену»,
Орточекой разметнулась бессмертная ночь.
И тогда, тем же временем,
Примечательным на рассвете
Столкновением звезд и разгромом оков, —
Только двое на улицах:
Диктатура да ветер,
Только буря на веки веков!
Над заставой, над всей стороною заветной
Никакого движенья светил,
Ничего,
Только тучи клубились,
Вероятно — от ветра
Или — черт его знает еще от чего?
Люди в кожаных куртках,
Внезапные, нарасстежку,
Проходили фронты (все фронты), не скорбя.
Малахольный буржуй, чистоплюй и картежник,
Помолись!
Диктатура идет на тебя.
На тебя, голубчика,
Шли чекисты Губчека.
Эх, жизнь, эх, жизнь,
Звонкая, каленая,
Шаровары синие,
Фуражечки зеленые.
Эх, гой еси,
На Неве еси,
Ты, зловредный человек,
Пошевеливайси!
Ты не рыба сиг,
Ты не рыпайси,
Самым круглым дураком
Не прикидывайси!
Упадешь доской
На покой песка:
Принимай, господь,
Упокойничка…
…Наше дело такое, и эпоха багрова.
Только смертная пуля приканчивает старье.
Через тысячи лет, через просеки ветра и грома
Будут славить железное имя твое.
1930

28. МЫ

Мы — это воля людей, устремленных
                                    только вперед, вперед!
От Белого моря до Сан-Диего слава о нас идет.
Огромные наши знамена — красный бархат и шелк,
Огонь, и воду, и медные трубы каждый из нас прошел.
В семнадцатом (глохни, романтика мира!) мы бились,
                                                как черти, в лоск,
Каждый безусым пошел на фронт, а там бородой оброс.
В окопах выла стоймя вода, суглинок встал на песок.
Снайперы брали офицеров прицелом под левый сосок.
И вся страна была в огне — и мы по всем фронтам.
Шпик и солдатский английский френч мы добывали там…
Земля, война, леса, война… Земля была пуста.
Мы перебили всех ворон, всех галок на крестах!
Мы взяли вновь свою страну, мы в громе битв клялись,
Мы били белых под Орлом, под Жмеринкой дрались…
За этот бой, где пала сплошь кровавая роса,
Нас всех, оставшихся в живых, берут на небеса!
Но нам, ребята, не к лицу благословенный край…
Я сам отправил четверых прямой дорогой в рай.
Тут арифметика проста — гудит свинцовый рык.
Четыре порции свинца — в обрез на четверых.
Таков закон моей страны, ее крутая речь.
Мы все обязаны ее, Высокую, беречь…
Мы — миллионы людей бесстрашных, те, что разрушили гнет.
По всем иноземным морям и странам слава о нас идет.
На тысячу тысяч верст знамена — красный бархат и шелк,
Огонь, и воду, и медные трубы каждый из нас прошел.
1930

29. РАЗГОВОР ПО ДУШАМ

1
Вставай, запоздалое слово — извечное, что тропа.
Темнее пивных бутылок неслась на нас шантрапа —
Голь, шмоль и компания… (Удавная снасть крута!)
Прапоры и капитаны, поручики и рекрута…
Штандарты несли дроздовцы — бражка, оторви да брось!
Всяческих супостатов рубить тогда довелось…
Мы гайнули в третье небо… (Двенадцатый полк занемог.)
Такому горячему пеклу ад позавидовать мог.
Они прокричали: «Амба!»
                             — «Полундра!» — сказали мы.
Зеленые, синие, белые — всякому козырю в масть.
И мы провели Эпоху среди черноземной тьмы,
И мы отстояли, ребята, нашу Советскую власть.
Георгий Победоносец летел, не чувствуя ног,
Мы падали и отступали, и наступали вновь.
Георгий Победоносец откатывался на Стоход,
Мы взяли его, как свечку, и вывели в расход.
2
Такое нельзя не вспомнить. Встань, девятнадцатый год!
Не армии, скажем прямо, — народы ведут поход!
Земля — по моря в окопах, на небе — ни огонька.
У нас выпадали зубы с полуторного пайка.
Везде по земле железной железная шла страда…
Ты в гроб пойдешь — не увидишь, что видели мы тогда.
Я всякую чертовщину на памяти разотру.
У нас побелели волосы на лютом таком ветру.
Нам крышей служило небо, как ворон летела мгла,
Мы пили такую воду, которая камень жгла.
Мы шли от предгорий к морю — нам вся страна отдана,
Мы ели сухую воблу, какой не ел сатана!
Из рук отпускали в руки окрашенный кровью стяг.
Мы столько хлебнули горя, что горе земли — пустяк!
И все-таки, все-таки, все-таки прошли сквозь
                                                                 огненный шквал.
Ты в гроб пойдешь — и заплачешь, что жизни такой не знал!
Не верь ни единому слову, но каждое слово проверь.
На нас налетал ежечасно многоголовый зверь.
И всякая тля в долине на сердце вела обрез.
И это стало законом вечером, ночью и днем,
И мы поднимали снова винтовки наперевес,
И мы говорили: «Ладно, когда-нибудь отдохнем».
Бери запоздалое слово и выпей его до дна,
Коль входит в историю славы единственная страна.
Ты видишь ее раздольный простор полей и лугов…
Но ненависть ставь сначала, а после веди любовь!
Проверьте по документам, которые не солгут, —
Невиданные однолюбы в такое время живут.
Их вытянула эпоха, им жизнь и смерть отдана.
Возьми это верное слово и выпей его до дна.
Стучи в наше сердце, ненависть! Всяк ненависть ощетинь!
От нас шарахались волки, когда, мертвецы почти,
Тряслись по глухому снегу, отбив насмерть потроха.
Вот это я понимаю, а прочее — чепуха!
Враги прокричали: «Амба!»
                                          — «Полундра!» — сказали мы
И вот провели Эпоху среди ненавистной тьмы.
Зеленые, синие, белые — сходились друг другу в масть,
Но мы отстояли, товарищ, нашу Советскую власть.
1930

30–32. ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

1. ПОМИНАЛЬНАЯ

Иди, моя летная, заревая.
Сегодня разведочный путь просох.
Помянем настоящим ржаным караваем
Под Ломжей и Млавой убитых молодцов.
Мы с тобой не знаем, как рыдали вдовы
(Матери, наверно, кричали за двоих),—
Кутьею заваренною медовой,
Шинкованной капустой помянем их.
Может, нам придется плакать, как младенцам,
В грусти поминальной, в горести такой.
Положим на колени полотенца,
Дотронемся до Славы правою рукой.
Над страною солнце вышло спозаранку,
Новый день приходит вместе с ним,
Мы наденем шапки — черные кубанки,
Занавесим зеркало и поговорим.
Надо через горе перевалить.
Как говорить — о чем говорить?
В какую дороженьку дальнюю
Водить мою грустную, поминальную?
Надо, чтоб доставили из ларьков
Тысячу шалинок и платков,
Ведь о скорби скажут всех скорей
Черные шалинки матерей.
Нам принесет мореходный брат
Самый большой, семиверстный плат.
Мы его поднимем возле Мсты,
Мы им занавесим все мосты…
Вынесем законченный символ веры.
Вынесем и скажем:
                         «На этом стоим».
Мы перезарядим наши револьверы,
Мы отсалютуем товарищам своим.

2. БЫЛИННАЯ

Как на польских кочках
Польский бугай,
Едет на бугая
Товарищ Гай.
Ой, тропа-тропиночка
         Скользкая!
Сторона-сторонушка
         Польская!
Стоит бугай на кочках,
А справа — лаз.
У того бугая
Зеленый глаз.
Зеленый глаз ехидный,
         Горевой,
Не бугай, а леший,
Черт кривой…
Гай к быку подъехал
В самый раз,
Хвать быка оглоблей
Промеж глаз.
Недобрую усмешку
Чурбан таит,
Оглобля поломалась,
Чурбан стоит.
Ой, тропа-тропиночка
         Скользкая,
Сторона-сторонушка
         Польская…
Конники сказали:
         «Чубарики-чун,
Чубарики, чубчик, идет карачун.
Гайка-Гай — единственный, золотой,
Выбирай оглобельку крепче той!»
Гай раскинул думу:
«Хорош совет».
Гай отъехал к войску
В Реввоенсовет.
В Реввоенсовете трясут
         Кого?
Всё того ж бугая
         Пилсудского.
В Реввоенсовете — суд
         Кому?
Битому, кривому
         Пилсудскому.
А вокруг да около лес да гарь.
Что за чертовщина, товарищ Гай?
Ой, тропа-тропиночка
         Скользкая!
Сторона-сторонушка
         Польская!
Гайка-Гай — единственный, золотой,
Выбирай оглобельку крепче той!
Выбирай дубовую, в самый раз,
Крой кривого дьявола промеж глаз!

3. ВСТАНЕТ ЗОРЬКА УТРЕЧКОМ

Встанет зорька утречком,
Мы встаем.
Третьему конному
Славу поем.
Вот она, как речка,
Бежит-течет.
Командиру Гаю
От нас почет.
Ни одному коннику
Нет вины.
Сабли наши
Не притуплены.
Идут воеводы
Не хуже нас.
Слава наша
Не нарушена.
1930

33. ЖЕЛЕЗО

На железе живем…
Мир кусками нарезан
(Чтоб скорей на куски ураган налетал),
Мы всегда и во всем отдаем предпочтенье железу.
И железо у нас — самый лучший металл.
Всё подвластно ему:
Наша молодость и здоровье —
Эти россыпи чувств и открытые солнцу года.
Наши сильные мускулы набухают тяжелою кровью.
В ней на девять десятых — железо,
А в остатке — рассол и вода.
Выходи же в просторы, насыщенная и налитая.
Наша песня железу — отнюдь не посулы и лесть…
Не хватает железа в крови,
Понимаете ли, не хватает,
Так нередко бывает…
Тогда наступает болезнь…
Эта ржавчина крови с далекого горя осталась,
Вот беда поколений — ее не стереть кирпичом.
На людей налетает четырежды клятая старость,
Остальное известно младенцам,
А я ни при чем!
Отвечаю за каждое слово,
                           принесенное вечером поздним.
Будет скоро жара…
Мир на эту ступень перешел.
Наши первые в мире настоящие трехдюймовые
                                                                                       гвозди
Приготовлены.
Всё обстоит хорошо.
И последнее слово — совершенно отменного рода —
Выношу на дорогу, чтоб день боевой не померк:
Приручив производство кастрюль и других сковородок,
Увеличим добычу железа —
           На сабли,
                       На рельсы,
                                      На балки, идущие вверх!
1930

34. СЛОВО О МАТРОСЕ ЖЕЛЕЗНЯКОВЕ

Большая Медведица встала над песней,
         Да ветер с пяти границ.
Каждую строчку, как честное слово,
         Я отпускаю на риск.
Зазывалы устали, плакаты охрипли.
         (А небо черным-черно!..)
Будто на свадьбу досужую сваху,
         Ведет учредилку Чернов.
Понаехало гостей со всех волостей,
         Принимайте, хозяева, их.
Все дородные гости приехали на санках,
         Мелкота — на своих на двоих.
На улице январь, на улице холодно,
         Поземка разносит белый порошок.
Надо для гостей приготовить баню,
         Попарить их веником, чтобы стало хорошо.
Хорошо ли, плохо ли… Это нам известно.
         Только хозяева сошлись на том:
«Для почета времени, наверное, хватит,
         Баню дадим потом…»
* * *
В матросском обличье вставай, Диктатура,
         Свершай исторический приговор!
Развернутым словом о Железнякове
         Я начинаю разговор.
Гости распоясались, гости заседали,
         Гости говорили то да сё.
В разные стороны, разные намеки,
         Надо с гостями покончить всё.
Тут не до гостей — такая переделка,
         Свищет непогода в синий доломан.
Тут не до гостей — такая переделка,
         Надо гостей отправить по домам.
Ишь они распелись, словно канарейки,
         Хлопают в ладони — обычай таков,
На сцену выходит начальник караула,
         Матрос Анатолий Железняков.
Другие гости горбатого лепят,
         Слюна гужевая на каждый вопрос.
У Железнякова — клеш великолепен.
         Клеш примечательный, как матрос.
Курам на сме́х бакалейная лавка,
         Вертят законом, как поп камилавкой.
Приторно-тягуче, как резина,
         Говорит Чернов, говорит Зензинов.
Ну тебя в болото с этой канителью,
         Всякая эпоха знает дураков.
Урицкому приказано разогнать застолицу…
         Начинайте действовать, Железняков!
Приказ боевой выполнить немедля…
         Снова набирается высота,
К тому же матросы не синяя говядина…
         Балтийские матросы — красота!
Курам на сме́х бакалейная лавка,
         Вертят законом, как поп камилавкой,
Столик поставлен, что аналой…
         Долой!
                    Долой!
                              Долой!
Вот уже Чернова трясет лихоманка,
         Видно, и взаправду надо в отлет…
Клеш да бескозырка у Железнякова —
         Этакому клешу дать матлот!
Из матросской ложи, словно с колокольни,
         Вынеслось крутое:
                        «Довольно!
                                    Довольно!»
Чернов поднимает седеющий кок.
         Сзади его стоит Железняков.
Ваша исчерпана партитура.
         За Железняковым — Диктатура.
Стой, эсер, стой, не перечь,
         Слушай самую лучшую речь:
«Прошу покинуть зал заседанья.
         Караул устал».
Ой, стели, метелица, белым пухом,
         Этакую песню я перелистал.
Вот так баня — утром ранним
         Гости гурьбою идут в предбанник!
Тут не до рассказов — такая переделка…
         Свищет непогода в синий доломан,
Не до разговоров… Такая переделка…
         Все отправляются по домам.
Ой, гуди, метелица, в дальние края…
         Лучшая речь, Анатолий, твоя…
Разошлись, разъехались, злобы не тая.
         Лучшая походка тоже твоя.
1930

35. ЭПОХА

Поднимая народы на смертную битву с врагами,
Словно соколов, годы отпуская в полет,
Неразведанный путь, но единственный, пробивая
                                                                                штыками,
Молодая Эпоха в грозе небывалой встает.
Свежий ветер знамен принимают победные вышки,
Крейсер первого ранга «Аврора» стоит наготове…
                                                                          Пора!
Орудийные залпы по Зимнему, —
                                  Александру Четвертому — крышка!
Поливаем свинцовой примочкой
                                         по разгромленным в лоск юнкерам.
Диктатура! Железное слово… Опрокинуты сходни
                                                                                на пристань.
Смольный — первый завод Диктатуры,
                                                     широкий в плечах, коренаст,
И не счесть, сколько громких профессий за нас:
Кузнецы,
              горняки,
                          металлисты,
Пулеметчики,
                     бомбометчики,
                       ополченцы второго разряда за нас.
Учредилка… Геральдика.
                               (Поднимай голоса по статуту!)
Непрерывная болтовня, акробатика вниз головой.
Учредилка…
Долой учредилку! Закрытый фургон проституток,
Посиневших, как смерть,
                          побледневших, как снег за Невой.
Смерть и смерть старине!
                     Лучше сгибнуть в Балтийском корыте,
В переделке угробиться,
                           выбрать честную пулю в бою…
Посмотрите, какие ребята идут
                                   от путиловских перекрытий,
От тяжелых цехов Парвиайнена,
                                        принимающих гордость мою.
Возвращаюсь к началу.
                      Снова ветер предместьем прогрохал.
Вышли краснопутиловцы.
                                Заниматься покоем невмочь.
Я с такими ребятами — в доску своими.
                                                             Эпоха!
Часовые на месте.
                               Караулы проверены.
Ночь.
1930

36. ДРУГУ-ПОЭТУ

1
Ты и я рассказывали вдоволь,
Как справляют свадьбы
                                     в Лебедяни,
Как проходит радуница в Луге,
Как гуляют девки на вечорках
И ребята топают в кадрили.
Хороши девчонки в Лебедяни…
Перед свадьбой банный день
                                           отменный,
Осыпает хмелем сват невесту,
Гармонист трехрядкой рвет и мечет,
Парни-недруги идут в обнимку,
Пьют вино из одного стакана,
Одаряют девок чем придется…
Так справляют свадьбы в Лебедяни.
Это всем оскомину набило.
Я в пути бросаю новобрачных,
Оставляю радуницу в Луге
И перехожу к вершинам песни.
2
         Помни, браток,
         Семнадцатый годок!
Мы взяли в переделку огромный дом,
Именуемый Россией. При этом и при том
Каждая дверь в этом доме отперта,
На лавках и под лавками нет ни черта.
         «Наготы и босоты
         Изнавешены шесты,
         А голоду и холоду
         Амбары стоят».
На дороге ветреной — жулики жулятся,
Буржуй недорезанный стоит надут.
Вся Россия — Расстанная улица,
Красногвардейцы на фронт идут…
3
Эх, стой, тетенька,
Подожди, тетенька,
Сделай милость, тетенька,
Разбитная тетенька.
С переливом, с перебором
Выдай песенную злость.
Как за Питер, славный город,
Нам бороться довелось…
Спасибо, тетенька,
До свиданья, тетенька,
Будь здорова, тетенька,
Молодая тетенька.
1930

37. «Громкая пора…»

Громкая пора…
Огонь да лапоть,
Вся моя вселенная в огне.
«Не плакать!
Не плакать!
Не плакать!» —
Кричала Республика мне.
Это было так во время оно,
Временем, не шедшим в забытье,
Так она кричала миллионам,
Всюду заселяющим ее.
Локоть к локтю в непогодь и стужу,
Все законы бури полюбя,
Мы пришли, приказа не нарушив,
Чтобы стать достойными тебя.
Наш поход кому дано измерить?
Мы несли до океана гнев
И прошли сквозь ветер всех империй,
Всех объединенных королевств!
Вейте, ветры молодые,
Вейте
Над просторами родных полей…
Сосчитай нас, вырванных от смерти
По великой милости твоей…
В Прионежье, Ладоге и Вятке
О тебе, страна моя, поем,
И скрестились руки, как на клятве,
На железном имени твоем…
1930

38. МАТРОСЫ ПЕЛИ «ЯБЛОЧКО»

Всё было на отлете — и неба сизый войлок,
Колода звезд рязанских и новые харчи.
Матросы пели «Яблочко» и требовали «Ойру»,
Единственную пляску просвирен и дьячих.
Веселые ребята справляли новоселье,
Коль шесть морей прогрохали и не было утрат.
Матросский город Гамбург сидел на карусели,
На том меридиане, где ветер снова брат.
На всех морях скрипели развернутые снасти,
Большая непогода крутила головой,
Матросы бедовали, раскрыв сегодня настежь
Двойные рамы сердца в разгул береговой.
В колоду звезд рязанских, рассыпанную чертом,
Смотрели проходимцы, искатели нажив…
Смеялись ради славы немецкие девчонки,
Крупчаточные руки на горе положив…
Откуда эта песня?
(Ходил, ходил да выискал.)
Огромную путину трясет под колесом.
Назавтра снова море — зеленое, как вывеска,
И вновь косоворотки опущены в рассол.
Сегодня ж на отлете… И неба сизый войлок,
И сутемки, и звезды, и новые харчи.
Матросы пели «Яблочко» и требовали «Ойру»,
Единственную пляску просвирен и дьячих.
1930

39. СОТВОРЕНИЕ МИРА

1
Не первый и не последний по всем небесам снаряд,
Мир сотворен в неделю — попы еще говорят.
Бери сладковатую репу — она пятачок пучок.
Так возглашает епископ, и так говорит дьячок.
А я утверждаю пред всеми, уйдя от медвежьих троп,
Что первым творением бога является первый поп.
Земля представляла пустую, поломанную бадью,
Но бог для поповой утехи дал ему попадью.
И пятыми сутками умер. Пошла писать кутерьма,
Поп закрутил рукою, и им создается тьма.
А дальше идет кадило… (Земля моя, не тоскуй!)
И самый священный возглас: «Исайя, ликуй!».
И редька — первая овощь (а к редьке пришел укроп).
На этом исчерпан список того, что придумал поп.
2
Всем святым блаженная кончина
Полагается в больших летах.
Время шло.
                      Без видимой причины
Вся земля качалась на китах.
Всякий ставил сто свечей
За Китов Китовичей.
Каждый день нахохлен:
Вдруг киты подохли?
Поп — бревно, попадья — бревно.
Земля,
               киты,
                          вода.
И жгут на костре Джордано Бруно́,
Который сказал: «Ерунда!
Ерунда на плоскости,
А мой рассказ — остер».
Но поп застукал тросточкой —
И запален костер.
Бежит вода. Синеет даль.
Погода даль мела.
Эх, рыба кит! Эх, невидаль,
Какие шли дела.
3
Мир не видывал такой погони,
Лихорадки мачт и крепких рей.
Мы другое время узаконим
На просторах суши и морей.
Ястребов слепят разрывы молний,
Пригибает уши бедный лось.
Ты — свидетель, солнце:
В самый полдень
Сотворенье мира началось.
Тучи шастают по иноземным
Странам. Ветры дожидаются вождя.
Мы всплеснем руками,
И на землю —
Шквалы молний, грома и дождя.
…Небо опрокинуто корытом,
Смелый день восходит на Памир.
Кончено,
            повенчано,
                                покрыто.
Люди перестраивают мир.
1930

40–41. ДВА РАЗГОВОРА С П. М. БЫКОВЫМ

1. РАЗГОВОР ЛИЧНЫЙ

…Четверо суток, не зная броду,
Слово свое искал — упрям.
С глазу на глаз, через пень колоду,
Слово приходит к секретарям.
Вы меня поставили
(А может быть, Рохлин)
Заводить трудсписки и прочую муру.
Мухи, надо мной летая, дохнут,
Ну и я когда-нибудь сяду и умру.
(Пусть друзья проплачут гармоникой вятской,
Песню распушите, чтоб была видна.
Домовину сделайте из сосны оятской.
Кумачу попроще —
Республика бедна!)
Мне б по деревенской улице прогрохать:
Шаровары синие со змеей,
Пестрая рубашечка — горохом,
Черная фуражка — сатаной!
Ну а здесь, как водится, закисну,
На расчетных книжках в загуби оглох.
Здесь я погибаю на трудсписках,
Подзаборным жителем рву чертополох.
Я тогда б, от всякой всячины отвыкнув,
Как братенник, свистнул бы по морям.
Чтоб звенела радуга
И ругался Быков,
Чтобы слово запросто шло к секретарям!

2. РАЗГОВОР ДРУГОГО ПОРЯДКА

Вы меня толкнули и сказали:
«Вваливай!»
Ясно, у запева — хвост трубой.
Если не желаете больше разговаривать,—
Песня выходит сама собой.
Это, будьте ласковы, тонкая штучка,
Здорово я втюрился — нечего вилять.
Я вот заберу ее под ручку:
Не хотите ль, тонная, погулять?
…Нет, товарищ Быков, я — осмеян
И хочу сказать вам без прикрас:
Я без вас и шагу выступить не смею,
Песня никуда не идет без вас.
…Мать моя фартовая, Расея,
Агромадина, проси
Михаила или Алексея
На престол всея Руси.
Лешенька, топни ноженькой,
Хиленький, топни ноженькой,
         Кованым новым ножиком
         Ударь да приударь,
         Чтобы видели, сударик,
         Как приходит государь!
Это называется пшик, а не подкова
(Хватит по запечью петь сверчком).
Это революция Павла Милюкова
Наших разговоров касается бочком.
Вся страна застукала калеными орехами
Я бросаю слово в крепкий гурт.
Где они, Романовы? Приехали?
Приехали
Прямо из Тобольска в Екатеринбург.
Вслед за ними тащатся фрейлины да няни —
Ветер Революции, дуй веселей!
На семи подводах разной дряни,
Начиная с вороха старых дочерей.
Тебя, как председателя,
Как главу Совдепа,
Всякий день запрашивали об одном:
Что прикажешь делать с горевыми девками,
С молодым последышем,
С этим табуном?
Короли живут зубасты
И катаются на лихачах.
Революция сказала:
«Баста!
Хватит проживаться на чужих харчах!»
А они-то вертятся сатаной на блюдце.
Молчок,
Старичок!
Скидывайте шапочки перед Революцией,
Чтобы пуля видела мозжечок!
Надо скинуть пиджачки,
Расстегнуть пояса —
Вот как,
Во как! —
Чтоб прибыть на небеса
Раньше срока.
В этакую бурю
Ближе к делу —
Там вас обуют,
Там вас оденут.
В этакую бурю,
Друзья-доброхоты,
С головами распроститься
Им неохота.
Не знаю, в какой несусветный Париж
Тебя заведет тропа.
Но ты, отвечая за всё, говоришь:
«Советская власть скупа».
Она (прославляемая навек
С начала и до конца)
Дала на одиннадцать человек
Одиннадцать слез свинца.
Она же (хватай это слово за гуж,
Спроси у любых людей)
Дала на одиннадцать мертвых душ
Единственный фунт гвоздей.
Я снимаю шапку,
Я по-летнему
Прохожу на самый дальний двор.
Сумерки садились,
Было ветрено.
Тополь пел
«Веселый разговор».
1930

42. ШЛИ НАД МОРЕМ БУРЕВЕСТНИКИ

Виссариону Саянову

1
Шли над морем буревестники
Сизой радугой-дугой…
Мы с тобой почти ровесники,
Мой товарищ дорогой.
На войну пойдем,
Оба — песельники,
Если в плен попадем
Оба — висельники.
Если ж я паду под Ломжей,
Не скучай, брат, не скучай,
Из травы зеленой — ромжи —
Завари покрепче чай.
И воюй один…
Меж селами
Песню новую сложи
Про мою с тобой веселую,
Одинаковую жизнь.
Там в краю, в моем Приладожье,
Синь озер, глухой песок,
Да горит под лентой радужной
То поляна, то лесок.
Спят березовые рощи,
Дальний выгон, дальний лов,
Чайки кружатся, полощутся,
И цветет болиголов.
Ой, как жалко мне развязывать
Старых дум тяжелый тюк.
Девочки голубоглазые —
Тю-тю!
Расцветай, герань-цветок,
Будем песни петь, браток,
Оба — песельники,
Оба — висельники.
2
Драгоценный мой, здорово!
Дружба — врозь салазками…
У тебя жена сурова,
У меня — неласкова.
Я к тебе стопы направил,
И меня тоска грызет:
Вдруг извозчик не доедет
И трамвай не довезет?
Дружба — докучна?
Ой, как скучно.
Может, в вечер голубой
Дашь открытку-вестницу.
Повстречаемся с тобой
Где-нибудь на лестнице.
3
Горечь подлую носить бы,
Виду не показывать.
Ты выходишь, друг мой ситный,
Песенки рассказывать.
Песня стукнула в косяк,
Новую — выпаси.
Я и так, я и сяк —
На-кося,
Выкуси!
Драгоценный мой, здорово,
Как твое здоровие?
У тебя жена сурова,
У меня — суровее.
Брошу песню за реку —
Если дружба побоку.
Полночь злая, рыжая.
Ничего —
Выживу.
1930

43. ОКТЯБРЬ

День вовсю раскрылся при пушечном раскате.
Министры заседали,
Стояли патрули.
Мы сказали прямо:
«Покняжили, и хватит!»
По имени и отчеству прикладом провели.
Мы взяли их за шиворот,
За рукава с кистями.
Ударницы у Зимнего разбрасывали крик.
Мы запросто приехали
Незваными гостями
И дважды два ударили гранатой в половик.
И развернули плечи, и не хватало времени
Дать исповедь и отповедь скореженным дубам…
И мы приноровились:
От подбородка к темени,
И прямиком по сердцу,
И снова по зубам!
Мы грохнули ударниц до чертиков потешных,
Мы гнали кровь и воду до самой Костромы.
И Смольный нас запрашивал.
«По малости чешем!» —
Отплевывая зубы, ответствовали мы.
И щелкали обоймами.
И кровь вертелась пряжей,
Строчили пулеметами по перехватам рам.
Мы делали проборы от головы до ляжек —
Самым настоящим, отборным юнкерам!
И всё это — начало развернутого спора,
Хотя в такое время взгремело много слов,
Хотя шестидюймовкой бабахнула «Аврора»
По всем орлам и решкам,
По чехарде ветров.
Хотя кричали вслед нам:
«Да что это?..
Да что вы?»
И всюду шло железо рискованной зимы…
Но мы уже летели
         На скорых
         И почтовых —
Советскую республику приветствовали мы.
1930

44. ОЙ, КАКАЯ ЗВОНКАЯ ПОГОДА…

Николаю Брауну

Ой, какая звонкая погода
Закрутила нас весьма!
Двинь меня по ребрам!
                          За полгода
Я не написал тебе письма.
Так лети, сердечная повестка!
Мы теряем счет часам и дням,
Наши муки творчества известны
Нашим приснопамятным друзьям.
Надо сделать всё, чтоб по оружью,
Все свои невзгоды поборов,
Пламенея сердцем, встала дружба,
Совершенно честная, как кровь!
Потому разматывайся снова,
Дней моих суровая тесьма,
На любовном отношенье к слову
Во вторых строках сего письма.
Надо кровь от сердца отозвать бы
В голову,
               чтобы, гремя,
Наше слово встало, как на свадьбе,
Между нами верными — двумя.
Говорю:
Минуй ряды улыбок,
Оторви глазищи от афиш.
Между всяких утлых рыбок
Плавает особенная фиш.
А за ней виляют узкогрудьем
И становят в сомкнутом строю
Соловьи, дешевые как прутья,
Нежную фамилию свою.
Петь бы соловьям без перерыва,
Но земля горит, и лес горит.
Что же остается делать рыбам,
Если человек заговорит?
Вот природы моментальный снимок:
Рыбам скучно. Соловей бескрыл.
Утки крякают необъяснимо.
Всё как есть, я ничего не скрыл.
Но, разведчик дружбы осиянной,
Я хочу, чтоб ты меня увез
К молодым предгориям Саяна,
К радугам больших и малых звезд.
Чтобы за живое нас забрало
От другой природы и людей.
Я иду, и поднято забрало.
Мы идем, и никаких гвоздей…
1930

45. ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА «НАСТУПЛЕНИЕ» КРИТИКУ ГОРБАТЕНКОВУ

Может, это слово — что горох об стенку?
Всё равно — поставлю на своем.
…Здравствуйте, товарищ Горбатенков,
Как здоровье ваше,
Как живем?
У меня разгон стиха вселенский:
Схватываю строчки на лету.
Как у вас там?
Как весна в Смоленске?
Отцвела сирень или в цвету?
Вам плевать, а я теряю время.
(Тут — провал, а сбоку — перебой.)
Скоро к вам приедет критик Левин,
Херувим с бородкой, мухобой.
Дайте там ему
И дом, и пищу,
Огород невзрачный — в лебеде,
Он, чудак-рыбак, во рваных голенищах
Ходит по критической воде.
Дерево на дерево, а вместе — бревна.
(Вот она, словесная игра.)
Ныне счет годов идет по ребрам,
Начинаю с первого ребра.
С мясом и костями, с многокровьем,
Круг моих стихов заледеня,
Вы нашли, неважную здоровьем,
Правую опасность у меня.
Под одну гребенку Так по плану
На стихи цирюльники бегут.
Как известно, так стригут баранов
(Связывают ноги и стригут).
Протори, убытки и потери.
Притупленье чувств — не пустяки.
Кровь свою из всех живых артерий
Снова выливаю на стихи.
Долго ли стоять на месте лобном?
Критик из воды идет сухой,
Хлещет по коню и по оглоблям,—
Ну вас к богу с этой чепухой!
…Кончено.
Легка моя невзгода.
Мы живем просторно.
Не в скиту.
Как у вас там?
Какова погода?
Отцвела сирень или в цвету?
1930

46. СТРАНА ПРИНИМАЕТ БОЙ

Александру Гитовичу

1
Я трижды тебя проходил, страна,
И вот прохожу опять.
Реки бросали свои рубежи,
Моря уходили вспять.
Меня поднимают моя друзья,
И ты говоришь: «Не трусь!»
Я всё потаенное узнаю
И всё рассказать берусь.
Тогда старики бежали так,
Как я, молодой, бегу,
Летели короткие весны вдаль,
Тонула земля в снегу.
И мы по глубокому снегу шли,
По желтому шли песку,
И нам выдавали пару лаптей —
Карельских берез тоску.
И мчатся и мечутся дни войны,
И плачут и голосят.
Тебе восемнадцать лет, сестра,
А я даю пятьдесят.
Мужская и женская силы тогда
Не скрещивались нипочем —
Об этом я звезды спросил свои
И в книгах земли прочел.
Лишь бой на полсвета! И вихрь в бою,
И солнце, и мрак — не лгу.
И всё, что колет и рубит, — дано,
Чтоб в сердце вонзить врагу.
Я плакать отвык давным-давно,
Но глаза иногда рябит.
Я вижу: рабочего нет у станка,
Он в поле лежит убит.
Тогда наседало железо на грудь
По всем путям боевым,
Но мертвых тревожить я не хочу —
Я говорю живым…
Тебе зажигалка нужна, буржуй, —
Меняй фамильную брошь,
Поваренной соли подсыпь в керосин —
И выйдет бензин хорош.
…Тебе зажигалка нужна, буржуй, —
Скорей на завод,
                           на жесть,
И дело твое совсем на мази,
Ты можешь края поджечь.
Но раньше тебя подведут к стене,
Ты видишь: кровь моросит,—
Закон Революции так говорит
И красный террор гласит.
Железо и сталь, железо и сталь
По всем путям боевым.
Но я не желаю будить мертвецов,
Свидетельствую живым:
«Я вновь прохожу по тебе, страна,
Опять и еще опять,
Пусть реки покинули рубежи
И море ходило вспять.
Я встану на первый заречный шлях,
Растет трава зверобой.
И если я песни не запою,
Ее запоет любой».
2
Железобетон на твоей груди.
         Дорога твоя крута.
И поднята выше лесов и гор
         железная красота!
Мильоны выходят на сплошняки.
         Отборный идет народ.
И Красная Армия — в разворот
         у каждых твоих ворот.
И рельсопрокатная сталь светла,
         как дней твоих торжество.
Об этом я вновь говорю земле
         от имени твоего.
Пусть ветер наводит тень на плетень,
         шумит ворохами лузги.
А я не желаю лакировать
         огромные сапоги.
У нас неурядиц — пруды пруди,
         сумятицы — на воза,
Но входит Эпоха передовых
         в открытые настежь глаза.
И время отчаянное летит.
         Аллюр в три креста.
                                        Карьер.
Международный на всех парах,
         почта, дипкурьер.
Мы святцы похерили… Не имена —
         Лука, Фома, Митродор,
Их за пояс сразу всегда заткнут —
         Револа и Автодор.
Такие проходят по всей земле,
         нарушив земли покой.
Лука удивляется, почему
         назвали его Лукой.
Фома от Луки недалёко ушел.
         А рядом, войдя в задор,
Ворочает глину и камень-валун —
         советский сын Автодор.
А время во все лопатки летит.
         Аллюр в три креста.
                                         Карьер.
И падает, насмерть поражен,
         Республики дипкурьер.
Пожалуй что рано кричать «ура»
         тебе, оголтелая знать,
Коль сумку подхватывает другой
         и тайны врагу не знать.
Но ты, чистодел, буржуй,
                                      умри!
         Иль землю переверни.
Эпоха выходит на все фрезера,
         на все приводные ремни.
1930–1931

47. СМЕРТЬ ПОЭТА

Пристраиваясь к пятидневкам
И к десяти восстав от сна,
По улицам гулящей девкой
Шла подмосковная весна.
Катилась беспрозванным краем,
И где ни ступит — там теплей,
За ней тащился, словно фрайер,
А может, мученик, — апрель.
Она же, спутав акварели,
Звенела песнею штрафной,
И волосы ее горели,
Слегка подхваченные хной.
Еще полмесяца до грома,
И ветер дух перешибал,
И в заведеньях Моссельпрома
Торчали плечи вышибал!
Вот так примерно шла до грани,
Самолюбива и ясна,
Мирская девка,
Божья краля,
Та подмосковная весна…
И для меня (в порядке частном
Об этом вновь поговорим!)
Она уже была злосчастной
По разным признакам своим.
И на панелях, стужу выстрадав,
Играли шкеты на туза.
А впереди — дыханье выстрела
И преждевременно — гроза.
* * *
…Я ни капли в песне не заумен.
Уберите синий пистолет!
Командармы и красноармейцы,
Умер
Чуть ли не единственный поэт!
Я иду в друзьях.
И стих заметан.
Он почти готов. Толкну скорей,
Чтобы никакие рифмоплеты
Не кидали сбоку якорей!
Уведите к богу штучки эти.
Это вам не плач пономаря!
Что вы понимаете в поэте,
Попросту — короче говоря?
Для чего подсвистыванье в «Лютце»,
Деклараций кислое вино?
Так свистеть во имя Революции
Будет навсегда запрещено!
Никогда эпоха не простит им
Этот с горла сорванный галдеж…
Поднимая руку на маститых,
Я иду с тобою, молодежь!
Боевая! Нападу на след твой
И уйду от бестолочи той —
Принимать законное наследство
До последней запятой.
Я ни капли в песне не заумен.
Уберите синий пистолет!
Командармы и красноармейцы,
Умер
Чуть ли не единственный поэт!
И, кляня смертельный вылет пули,
Вековую ненависть свинца,
Встань, Земля, в почетном карауле
Над последним берегом певца!
1931

48. СЛОВО ВЛАДИМИРУ МАЯКОВСКОМУ

Слово идет, как Иван Креститель,
Медленно.
Я на него дивлюсь.
Я наперед говорю:
«Простите
За слово, которого сам боюсь».
…Вам с той стороны чужедальной не видно,
Как прет покупатель,
                                      ногой скользя,
Стихи раскупая, словно повидло,
А ваших стихов и купить нельзя.
Стихи разворочены, что проспекты,
По ним путешествует ротозей…
Гроза тяжелее, чем фининспектор,
Ложится на плечи ваших друзей!
Ну и шатаешься днем — бездомным,
Откинув страстишек своих комок…
Когда там состряпают ваш многотомник,
Чтоб глаз отдохнуть бы на слове мог?
Наш день быстроног, и за ним не угнаться
Бескрылым поэтам, — и вот:
Сидим, верещим и — кругом шестнадцать! —
Противников бьем в живот.
Сейчас полегчало. А были драки,
Летели клочки рубах.
Тишь и гладь возглавляет в РАПП’е
По-прежнему Авербах.
Я тоже немного
                   (спаси и помилуй!)
Держал конец вервия.
Но хватит.
И вновь водворен Ермилов
Для мирного жития!
И чтобы не грохнуло в огородах
Разбойною трын-травой —
Несчастную шпагу Семена Родова
Ломают над головой.
(Читатель! Я не был вождем в Литфронте.
Не надо раздумывать сутками.
Читатель! Прошу вас, не провороньте:
Ирония выше присутствует.)
Теперь о Республике. Она озабочена —
Ей нужно рваться вперед.
Она, первородная и рабочая,
Не так еще заживет.
И в песнях, подкинутых в небо змейками,
Вопрос о Республике — прост:
Она — боевая, красноармейская —
Идет, набирая рост.
Она бы не так еще заходила
И вынеслась вразворот,
Если б не путались крокодилы
Известных Чеке пород.
…………………………………
Я тоже бы сердце по капле вылил,
Не спрашивая врача.
А вы прострелили его навылет
Нечаянно.
                   Сгоряча.
Поэты обычны. Без соли и перцу,
В стихи зарываясь до щек…
Владимир Владимирыч!
С вашим сердцем
Вам жить бы еще и еще.
1931

49. СКАЗАНИЕ О ПРЕМУДРОМ ПОПЕ

1
День вновь качнулся от угара.
Была война. Была тоска.
И поп, похожий на огарок,
Кропил святой водой войска.
Молитва старая ходила
Командой унтера крутой.
И прыгало в руках кадило,
Как неспокойный дух святой.
И рота первая, большая,
Смотрела в тягостном бреду
В глаза, закрытые лишаем,
В дикорастущую браду.
От водосвятья до атаки —
Как от подсумка до песка.
Поп вскинул руку:
                         «Паки, паки,
Христолюбивые войска!
От первой грани до последней
Всего земного бытия
Неотменяемый посредник
Между землей и небом — я.
К победе! Недругов насмарку!
И безоружных — всё равно.
В святом Евангелье от Марка
Об этом сказано давно.
Пройдем, свирепствуя, по нивам,
И павших в огненном бою
Младые ангелы поднимут
Обедать с господом в раю».
2
Кончаю повесть. Неохота
Рассказывать земле другой,
Как шла тяжелая пехота
Сквозь заградительный огонь.
Но комитет увечных строгий
Найдет великая толпа
Слепых, безруких и безногих,
А мы найдем того попа.
Любителям богобоязни
Никак нельзя ему помочь:
Он в обе руки взял подрясник,
Когда сраженье началось,
И полетел быстрей победы
На тыловую колею —
Он явно не хотел обедать —
Ни возле рая, ни в раю.
Он бурей мчался без оглядок,
Пока не взяли на ходу
Обозы третьего разряда
Дикорастущую браду.
«Так не хотите щей господних?» —
Кричал попу обозный скоп.
«Я плотно завтракал сегодня», —
Так отвечал премудрый поп.
1931

50. ПОБЕДА

1
Я славил Красную Армию, каленую сталь штыков.
Слава, слава, слава идет на веки веков.
Она опоясала небо, она достает до дна.
Слава, слава, слава — на веки веков одна.
Она над забоем, слава, в разгоне отборных слов,
В высоком качестве нефти, в добыче всех промыслов.
Веселое косноязычье, уйди в другие края.
Друзьям моим не приснится, что явственно вижу я.
Вы б землю перевернули. Подкиньте таким рычаг!
Рабочим Биби-Эйбата — косая сажень в плечах!
Я лучше возьму сравненье:
                                          их руки длиннее дня!
(Критики Вонмигласовы, идите против меня.
Тут Клюева нет в помине, но есть еще имена,
Кричите, что это — абстрактно, что сажень отменена.
Возьмите на карандашик и вышлите ходока.
Чихал я на ваши плешины с высокого потолка!)
Баку. Нефтяные вышки в тяжелом земном соку,
И ветер соленый с моря, и снова, опять Баку.
Шумите, мои деревья познанья добра и зла,
Великолепная песня идет на четыре узла!
2
Обрадован несказанно, кричу с переулков кривых
Рабочим Биби-Эйбата — шеренгам передовых.
Огнями энтузиазма зажжем исполинский день.
Такое высокое время в труде молодит людей.
Без всякой «мольбы о чаше», без всяких «иже еси»,
Вы дважды день обернули на крепкой его оси.
Вы знаете, что такое, когда с нефтяных пород
Двойные наборы нефти кидают в круговорот.
3
Баку. Нефтяные вышки в тяжелом земном соку,
И ветер соленый с моря, и снова, опять Баку.
Веснушчатый полуостров, распоротый на ремни,
Присяга земле отверстой и новый разор земли!
Маршруты окованных бочек, не знавших конца путин,
В нефтянках (плывут по Волге) разлит голубой сатин.
И я становлюсь бессилен. И гром открывает рот.
Нефть — цвета венозной крови — подкинута
                                                                       в круговорот.
4
Поднимем металл и уголь, удвоим колосья ржи.
Страна, уважай героев, почетом их окружи,
Включи в особые списки, запомни их имена.
Иначе сильнее смерти лежит на тебе вина!
Рабочие всей Азнефти!
                                        Я к вам прихожу опять.
Вы дали в два с половиной, что надобно было в пять.
Об этом кричат газеты и камни на мостовой,
Вы знаете, что такое стремительный взлет кривой.
Вы б землю перевернули. Подкиньте таким рычаг!
Рабочим Биби-Эйбата — косая сажень в плечах!
1931

51. СМЕРТЬ ПУЛЕМЕТЧИКА ЕВЛАМПИЯ БАЧУРИНА

Восемнадцатый год. Партизаны, обутые в чуни.
Я хочу рассказать всем, прошедшим сквозь ветер
                                                                                           атак,
Как погиб пулеметчик Евлампий Бачурин,
Наилучший товарищ.
Не все умираем так.
Восемнадцатый год. Буре всё Приуралье подобно.
По дорогам свободно истошный раскинулся гик.
Обстановочка ахова!
В ней стихами орать неудобно.
Начинаю рассказ, как Евлампий Бачурин погиб.
Восемнадцатый год.
Опускаются сабли с размаху.
Ничего, кроме пуль.
Остальное слывет пустяком.
Партизанский Верхнеуральский отходит
                                                        к Стерлитамаку.
Лапти на плечи вскинув, партизаны идут босиком.
Как уйти от беды,
Откатиться от смерти повальной,
Если белая гвардия рядом,
Пулемет захлебнулся совсем?
Но война есть война,
А не третьеразрядная швальня.
Непонятное дело
Понятным становится всем.
Пулеметчик заводит «Страданье»,
Верен глаз и наметан.
Встань, зеленая пойма,
На крови поднимайтесь, овсы…
Пулеметчик — «Дунайские волны»!
Работай, Бачурин, работай!
Пулеметчик в ударе,
И поротно пойдут мертвецы.
В авангарде — походные кухни.
И хотя этот путь безотраден,
Но латунь ударяет в латунь
                                  в неразрывном строю.
Так проходит колонна,
Шаг печатая, как на параде,
Мест не хватит у господа бога,
Потесниться придется в раю.
И пожалуй, чем эта, и нет ярче правды:
Враг кидает резервы.
И с новой волной —
У Бачурина — тоже труба,
По-матросски звучащая — амба!
Сбит подносчик патронов —
                                  второй нумерной.
Вот и всё.
Дальше вот что, ребята:
Подошла смерть вплотную,
И ничто не спасет —
Под живот пулемета подкладывается граната,
Пулеметчик ложится на пулемет.
Вот и всё!
(Что, мне плакать прикажете,
По большом человеке горюя?
Валерьянки испробовать в меру?
Носовик поднести к глазам?
Что, мне плакать прикажете?
Не такой был, о ком говорю я,
Первый сокол из стаи соколят-партизан.)
1931

52. БОЙ ПОД БЕЛОРЕЦКОМ

Никаких вопросов, никаких загадок.
Выше поднимайте червонный стяг!
Просто и понятно:
Наступают гады,
Черные, что оспа, и вовсю свистят.
Скачет сила вражья и от крови пухнет.
Прямо к Белорецку придвинулась гроза.
Дайте им чего-нибудь из нашей кухни,
Кухни, от которой закрываются глаза!
Ходим, как святые, в этих катакомбах.
Далеко отброшен уральский плес…
Сладкого гороха, под названьем «бомба»,
Дайте им такого — горячего до слез!
Так и поступили.
Винтовка нарезная,
Гранаты, пулеметы, штыков острие.
Били чем попало.
«Господи, как знаешь,
Но прими рабов твоих во царствие твое!»
Все поднялись на ноги.
                              Крепнет оборона.
Солнце обмирало на дальних полях.
Женщины в подолах носили патроны,
Раненые к бою шли на костылях.
Ветер наши ленточки на груди полощет,
Знамя, словно сердце, бьется и горит.
Две паршивых пушки вывели на площадь.
«Как-нибудь управимся!» — Каширин говорит.
Буря отпевала, ивы стоя слушали.
Вылетели конники. Винтовка не впрок.
Конники залязгали холодным оружием,
И на острых шашках задымилась кровь.
…Земля моя уральская, краса-ненагляда!
Полынь, трава-горькуха, по твоим лугам.
Похороны с музыкой по первому разряду
Мы под Белорецком устроили врагам.
1931

53. ИЗМЕНА ЕНБОРИСОВА И КАЮКОВА

Ничего не поделать Наступают чехословаки.
На Урале, как тучи знамена чужестранных полков.
В это время измена.
Будьте прокляты трижды, собаки!
Будьте прокляты, псы — Енборисов и Каюков!
В это самое время
Мы зубами скрипели от злости,
Расстреляли заложников.
Разработали план отступления вновь.
(Жаба вас родила
На каком-нибудь старом погосте,
Медноглазая жаба, у которой зеленая кровь!
Эта жаба, изрытая оспой,
Потаенному змею — сударка,
Принесла вас хвалиться отцу — косолапых, нагих…
Огнедышащий змей свет Горыныч,
Обалдев от такого подарка,
Проколол немигающий глаз свой,
Чтоб не видеть таких!
Так и выросла двойня.)
Солнце вынеслось ярко.
И тогда, всё и вся ненавидя,
Оба черта встают,
Партизан, поднимающих солнце,
Златоустовских,
Симских,
Миньярских,
Ради почести гиблой
Белой гвардии продают.
Так приходит измена —
Смейся, черная, смейся!
Мы стояли под Верхнеуральском…
Чуть забрезжил рассвет —
Каюков, Енборисов и другие красноармейцы
Вылетают в разведку.
Ничего необычного нет.
Перекресток проселочной.
Замолчали подковы.
Енборисов сказал:
«Возвратимся к тоскующим женам, матерям
                                                                         и отцам».
……………………………………………
Пятьдесят ускакало галопом за Каюковым,
Полтораста вернулись к своим
И всё рассказали бойцам.
Ночь прошла. Не до сна.
Мы зубами скрипели от злости.
Расстреляли заложников.
Разработали план отступления вновь.
(Жаба вас родила
На каком-нибудь старом погосте,
Медноглазая жаба, у которой зеленая кровь!)
1931

54. КУПАНЬЕ НА РЕКЕ СЕРГАНКЕ

Мы отступали, на всё надеясь,
Ветер в разведке сидит в кустах.
Суженый-ряженый — белогвардеец:
Грудь, словно кладбище, вся в крестах!
Урал невзлюбил нас, и мы его кинем
На малое время.
Идем налегке —
Рубахи, портчонки кое-какие,—
Так подошли мы к Серганке-реке.
И тут началось знаменитое действо.
Мы стали купаться — вместе, враз.
(Сукины дети — белогвардейцы —
Как будто устали преследовать нас.)
Солнце, да речка, да, как забава, дело.
Хорошо.
Купаемся жарким днем.
Белая сотня вдруг налетела.
Ну и пошла чесать огнем.
Эх, мать гулевая, судьба-цыганка!
Нельзя ли поменьше подобных дней?
Мы как сиганули из Серганки
И — беспортошные — на коней.
Выручайте, кони, черные гривы.
Соловьем-разбойником день свистел.
Стыд не прикрыт.
Прямо херувимы
С Киево-Печерских синих стен.
Поднажали малость.
В песнях славьте!
Наши раны жгучие солнцем припекло.
Снова пики в стремя,
Ноги в лапти,
На себя надели барахло.
1931

55. ПЕРВАЯ ПЕСНЯ ПАРТИЗАН

Тут — ложбина, там — овраг,
Яма, ямка, ямочка,
Справа — враг, и слева — враг.
Эх, мама, мамочка!
Дым такой, что угоришь,
Он совсем затмил зарю.
«Отступаем?» — говоришь.
«Отступаем», — говорю.
Хуже не было поры,
Каждой пулей дорожим.
«Драпанем до горы
Иль в канаве полежим?»
Черти белые на тракте,
Пули скачут, как блины!
Износились наши лапти
И зеленые штаны.
Сим-река.
Здорово, Сим!
Поливай, «максим»!
Вот она, твоя ворона,
Уподоблена орлу.
Бей ее, твою ворону,
По тяжелому крылу!
Вот она сидит на вышке,
Вон летает по лесам.
Бейте все!
Иначе — крышка!
Нашим поднятым сердцам.
Тут — ложбина, там — овраг,
Яма, ямка, ямочка,
Справа — враг, и слева — враг.
Эх, мама, мамочка!..
1931

56. ВТОРАЯ ПЕСНЯ ПАРТИЗАН

Обгорела неувяда,
Богородская трава.
Все места родные — рядом,
Попрощаемся, братва.
Впереди поклонов ладных
(Защемит в груди сильней)
Напоим водой отрадной
Наших пламенных коней.
Пусть остынут.
                    От запала
Береги коня всегда.
Поклонились как попало
Все полки тебе, вода.
Поклонились под кустами
Грудам огненной хвои,
Всей земле с ее цветами…
Шашки вымыли свои,
Хлеба рыбам покрошили,
И теперь на всё плевать…
Ну, веди бойцов, Каширин,
Умирать и убивать!
1931

57. ТРЕТЬЯ ПЕСНЯ ПАРТИЗАН

Шашки меркнули от крови,
И гроза открыта нам.
По недоле, по любови,
По знакомым сторонам
Кроем так, что не приснится,
Кроем с перцем — будь здоров!
Мертвой падает синица
От таких прекрасных слов!
Словно тень былой опеки
Чудо-юдо рыба-кит,
Белый гад на солнцепеке
Развалился и шипит.
Каждый бы (видали виды!)
Смертный путь ему сказал.
…Морем меряют обиды,
Муки красных партизан.
1931

58. ЧЕТВЕРТАЯ ПЕСНЯ ПАРТИЗАН

Разметнулось наше лихо
Вплоть до речки Чусовой.
Нам ходить под этим лихом
С невеселой головой.
Прозвенела, увядая,
Цвет-долина-сторона.
Нас встречает молодая
Невысокая луна.
Остановимся, покурим,
Стан раскинем у реки.
Сосчитаем наши пули,
Пулеметы и штыки.
У дощатого настила
Сосчитаем, что ли, брат,
Сколько сабель нас крестило,
Сколько сваталось гранат!
Между делом невозбранно
На привале этом вновь
Перемоем наши раны,
Скинем тягостную кровь.
Так, врага встречая грудью,
Воевали мы и шли
По путям и перепутьям
Самой радостной земли.
1931

59. ПЯТАЯ ПЕСНЯ ПАРТИЗАН

Мы спасались от погони.
Ночь длинна. Луна бела.
Вороные наши кони
Перегрызли удила.
Как идти, куда стучаться
В горевой таежной мгле?
Мы ходили смертным часом,
Величайшим на земле.
Застрадала, захворала
Дольняя земля отцов.
Жены Верхнего Урала
Обряжали мертвецов.
Камень рвали динамитом,
Сосны клали без сучков.
Закрывать глаза убитым
Не хватало пятачков.
И в тревоге распаленной,
Только с ночью глаз на глаз,
Нерушимые знамена
Наклонялись в третий раз.
И опять команда:
«В стремя!»
И война по всем краям…
Женщины!
Такое время
Надо славить сыновьям.
1931

60–63. ПЕРЕЧЕНЬ ПРОФЕССИЙ

1. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПРОФЕССИЙ

Счастли́в поэт. Поймал слова с поличным,
Поставил в ряд и тем прославил день…
Профессия влияет на обличье,
На вкусы и характеры людей.
По всем углам земли, косым и смежным,
В ряду с другими тоже ей дано
Огромное влиянье на одежду,—
Она его упрочила давно.
Имейте зоркий глаз, и станет лучше
Отборных слов широкая река…
Я узнаю тебя, веселый грузчик,
По красному прибою кушака.
Отсюда явственна стиха завязка:
Кушак и грузчик — двойственный союз.
Кушак — испытанная опояска,
Ремень — жесток, когда проносишь груз.
Другие век сидят под тополями
И славословят звезды без конца.
Рукопожатьем я определяю
Тяжелую работу кузнеца.
Слова, как жесть, краснеют от нагрева.
Расплавлю их, чтобы увидел я
И в темноте — насколько толще левой
Десница опаленная твоя.
…Умей любить, поэт, и ненавидеть,
Умей вести сигнальные огни.
Расспрашивай, когда глаза не видят,
И стань немым, когда кричат они.

2. АВИАТОР

Ты прошел небеса и не видел ни рая, ни ада,
Пил погибельный воздух и пустыню постиг.
Высоко поднимался, делал мертвые петли
                                                                 и падал,
Земноводный по сути, неприкаянный еретик.
Разговорчивым будь.
Перечисли названия станций,
Реки лунных долин, перевалы, мосты.
Расскажи мне про всё — ты, видавший
                                                    протуберанцы
И глаза плотоядной луны протяженьем
                                          в четыре версты!
Я не знаю заоблачной сферы. Я просто
Прочитал нерадивые книги и пошел
                                             на вожжах, —
Я не знаю, поют иль кричат алконосты,
Как трясутся планеты при заоблачных мятежах.
Но земля — непреложна.
Словно жилы — далекие тракты.
Постоянен закон притяженья.
И дорога твоя
Обусловлена нынче никчемной повесткой
                                                       от жакта,
И письмом с иностранными штемпелями,
И причудами бытия.
Кто страдает от жажды?
Кроты и, конечно, деревья.
Крот прикован к земле,
Неподвижны деревьев стволы.
Ты, наверное, рвал на клочки
Постоянно ощеренный гребнем
Сноп тяжелой воды.
Точно так поступают орлы.
Называйте орлами — орлов!
Ветры спят на распутьях,
Над землею огромная туча
                                  не дрогнет.
Утомительно ждем.
И тогда налетают орлы,
Разрывают ее на лоскутья,
Туча громом царапает воздух,
Ниспадая на землю дождем.
Впереди всех времен — авиатор.
Слово сделаю ладным,
Пожелаю удачи.
Ничтожную милость яви:
Если год этой службы почитается
                                                   за два,
Сколько лет проживешь?
Полтораста?
Ну что же —
Живи!

3. ПРОФЕССИЯ РЕВОЛЮЦИОНЕРА

Где стонала Россия, где намертво падали плети,
Где кусок настоящей земли закрывался
                                                           замками болот,
Ты всегда находилась на особом учете столетий,
И прошла по земле, и сняла кандалы со свобод!
Есть слова исключительной силы (их не вымерить
                                                                 и не взвесить),
Исполинская вьюга которых раскачала устои времен.
Революция выбила зубы двузначному ряду
                                                                 профессий,
И любой день и час ее на века озарен!
Все видали (включая трехлетних),
Как летели несчастные святцы
Бесконечной геральдики, одичалой до бороды,
Как бежали профессии, над которыми надо смеяться,
Как вставали другие
И плотно смыкали ряды.
Скачут кони Истории — кто удержит ретивых?
Буря веет штандарты разноречивых племен,
И водителям бури известны
Все законы конспиративок,
Перемена пароля и отзыва
И система условных имен.
Волны песню качают мою,
Я хватаюсь за весла,
Заплываю в запретную зону
И слышу опасное «Стой!».
Никакие наружные признаки, отличающие ремесла,
Не подходят к этой профессии,
Самой сложной и самой простой.
Вот она — деревянная Русь!
Кто подкинет зажженную спичку
Под трехцветные флаги империи,
Распростертые в разных углах…
Три великих кита конспирации —
Явка, липа и кличка —
Проплывают, блестя гарпунами
Непрестанных засад и облав.
Здесь начало профессии, неспособной совсем
                                                            к перемирьям.
К черту пароотводные трубы!
Взрыв раздавит котлы.
Вся земля до Алдана и тяжелые реки Сибири
Вдвое легче по весу,
Чем наручники и кандалы!
От Алдана до Нерчинска смерть чинила допросы,
Смерть пытала, хлестала, размыкала ряды.
Как они умирали…
Позже так умирали матросы.
Так огонь умирает от большого напора воды.
Ветры, трижды от моря до моря эту славу развейте,
Громче славы могилы на Марсовом
И у древней стены Кремля!
Это их именами открывается книга Бессмертья,
Как от натиска Революций получает движенье Земля!

4. ПОЭТ

Реки обогнув и перевалы
И перечеркнув морей прибой,
Сотни слов застыли в интервалах,
Точно обозначенных тобой.
Временем таким встает затишье.
Только, чувства славы лишены,
Плакали столетники и вишни
От необычайной тишины.
Лето разнеслось цветеньем белым.
Яблони горели.
                      И лютей
Математики стучали мелом,
Няньки ненавидели детей.
Фининспектор этакое утро
Оценил, наверно.
                        А пока —
В коммунальной бытовая утварь
Явно продавалась с молотка.
И когда откинули засовы
Серые, что камни, сторожа,—
Ты сошла, Поэзия, весомой
На землю с шестого этажа.
Там стреляли в сердце из нагана,
День открылся длинной маятой.
Скучные Малаховы курганы
Заросли куриной слепотой.
Там несли заржавленные перья
Возле всех открытых словом рек
Мальчики, лишенные доверья,
Женщины, бесплодные навек!
Им всегда приходится лукавить,
Коль у нас былина и обряд.
Вон они не сердцем, а руками,
Как глухонемые, говорят.
Солнце! Снова будь прямым в ответе,
Отпусти невольные грехи,
Жили ведь когда-нибудь на свете
Люди, понимавшие стихи!
1931

64–68. РЕВОЛЮЦИЯ (Пять стихотворений)

1. «День, равный тысячелетью, тяжелые руки простер…»

День, равный тысячелетью, тяжелые руки простер.
Приказ отдается ветру — сильнее разжечь костер.
Огонь — под каменный уголь, под склады
                                                 березовых дров.
Сейчас поднимается ветер, значительней всех
                                                           ветров,
Огню нипочем преграды, и ветер не ждет засад.
И к черту летит усадьба, и с ней — соловьиный сад.
Карательные отряды заходят от переправ,
И треск пулеметов равен великому треску трав.
Прекрасной стихии железа даются полки огня,
Анархии трижды подводят ее вороного коня.
И подняты над землею и мечутся в свет и мрак —
Черный флаг
                    и красный флаг.

2. «Да здравствует Революция!..»

Да здравствует Революция!
                                     Товарищ, смотри не спи!
Удавом ползет Империя, на горло ей наступи!
Страшнее землетрясенья болотных законов зыбь.
Убей трехцветного гада и вырви ему язык!
И на три аршина в землю!
Пусть вырастет перегной!
Ненависть и жестокость идут дорогой одной.

3. «Горят ливанские кедры, горит драгоценный дуб…»

Горят ливанские кедры, горит драгоценный дуб.
Оратор кричит с трибуны, и пена слетает с губ.
Долой носителей мрака! Миндальничать недосуг.
Оратор кричит с трибуны. Язык, словно рашпиль, сух.
Еще небеса спокойны. До них не коснулся гнев.
И тучи, как мериносы, проходят в небесный хлев.

4. «Гудки не кричали утром. Забросил завод литье…»

Гудки не кричали утром. Забросил завод литье.
Хватай обожженной глоткой бессмертной травы питье.
Мы видели этим часом несметную силу лет.
Мы взяли траву бессмертник, сильнее которой нет,
И встали на баррикады — окраинная родня,
Ревнители этой славы и огненных крыльев дня.

5. «Всё — именем Революции: на суше и на реках…»

Всё — именем Революции: на суше и на реках.
Мы знаем приказы штаба. Высоты в его руках.
Пусть взорваны телефоны. Декреты будут греметь.
Есть конные ординарцы, которых не тронет смерть!
И есть голубиная почта от штаба до баррикад!
И есть среди нас герои, которых боится ад!
1931

69. ГЕРМАНИЯ

1
Высокая ярость века всегда обжигает нас.
«Превыше всего Германия!» — стонал покоренный Эльзас.
Идет образцовый фельдфебель. Никто не коснется его.
Замрите, сады Лотарингии! Германия выше всего!
Победа! Ликуйте, саксонки! Делите войну и досуг.
От Рейна и до Дуная немецкие гимны несут.
Ни сеять, ни жать, ни рыбачить! Другие ремесла даны.
И смотрит, прищурившись, унтер на дымное солнце войны.
Команда ударила в зубы. Полки понеслись напролет,
И канцлер тяжелую руку французскому дню подает.
2
Бывает, что верноподданный от голода сам не свой.
Оркестры, веселой музыкой глушите голодный вой!
Кричит верноподданный: «Хлеба!» — «Эй, взять его в батоги!
Мы знать ничего не знаем. Пусть кушает пироги!»
Смотрите, как сладко живется.
А ты, верноподданный, — лгун.
И бьют без отдачи и пляшут лихие винтовки драгун.
Идут именитые люди — пара за парой, в круг,
И стукает «толстую Берту» по жирному вымени Крупп.
Эге, подцепил красотку! Не бросишь ее, шалишь!
А «толстая Берта» плюется за семьдесят верст — в Париж!
3
Бросай, обыватель, родину, жен и детей спасай,—
Германию давит за глотку великой петлей Версаль.
Собаки имперской выучки едва ль потеряют след,
И ярости репараций предела как будто нет.
Германия на коленях, и слава в ломбард сдана,
И с грохотом падает в море проклятий и слез волна.
4
Копить всегерманскую бурю и кровью найти права…
Наш голос через кордоны: «Германия, ты — жива??»
И нам отвечает Партия, и возглас ее высок,
И Красный фронт отвечает мильонами голосов.
Ротфронт — это вдох и выдох германских рабочих масс.
И песня Красного Веддинга доносится до нас.
Ее поют комсомольцы. Она укрепляет шаг.
Ее распевает Силезия раскрытыми ртами шахт.
И волею миллионов, гремя открытой борьбой,
Гроза называет улицы именами идущих в бой!
1931

70. ОЙ, ШЛИ ПОЛКИ…

1
Ой, шли полки — больно на ногу легки,
Партизанская громада, разноцветные портки.
Шли врагов добивать,
Себе долю добывать!
От заплаты на заплату
Горе ноги свесило.
Ой, ходили сват на свата,
Брат на брата — весело!
И вот первоклассный
Взведен парабеллум.
В одних руках — красный,
В других руках — белый.
Клал пальцы на курок
Ярый ветер-сиверок,
Длинный, черный,
Чертом нареченный,
И рычал парабеллум
От утра и до утра,
И от страха стала белой
Синяя Звени-гора.
2
И поныне на вспомине
По-за Доном и Донцом:
У Звени-горы в долине
Повстречался сын с отцом.
Звезды, видя всё, страдали
И глядели на луну,
Звезды были как медали
За японскую войну.
Ветер шел походкой шаткой
По обеим сторонам…
Закрутил родитель шашкой,
Сын привстал на стременах…
3
Распустила хвост павлиний
Цвет-долина ровная,
И осталась в той долине
Долюшка сыновняя.
У тропиночки бросовой,
У куста-подножника,
Где на ветках вересовых
Стыли капли дождика;
Где горели медуницы,
Тихие и ясные,
Где волной лилась пшеница
Возле леса частого.
А полкам идти,
А друзьям тужить,
А врагам друзей
Всё равно не жить!
1931 или 1932

71–73. ТРИ ПЕСНИ О ГРОМОБОЕ

ПЕРВАЯ

Через долы, через ямы,
Через песенный прибой
Впереди бойцов упрямых
Шел могучий Громобой.
Десять сотен километров
Залегли по одному,
Десять бурь, четыре ветра
Преграждали путь ему.
Где кадрилью, где матлотом,
Где — в снегу, а где — в пыли,
Карабинчики-отлеты
Обошли кругом земли.
Шашка вострая дымилась.
Из винта летел огонь.
На конях сидит полмира,
Впереди всех Громобой!
Опускался вечер синий,
Тут гроза, и там гроза,
Подняла на нас Россия
Воспаленные глаза.
И, летя от боя к бою,
Думу думал командир:
«Что полмира Громобою,
Если надо целый мир!»

ВТОРАЯ

По Донцу и по Кубани,
По долине голубой
Партизанил, атаманил
Наш товарищ Громобой!
Шел от гая и до вира,
От сражений в новый бой.
На конях сидит полмира,
Впереди всех Громобой!
Сверху — небо голубое,
Снизу — красная земля,
Сбоку — шашка Громобоя
От Кубани до Кремля!
Светит солнышко рябое,
Птички звонкие поют,
Дорогому Громобою
Дирижаблик подают.
Прямо с ходу, прямо с маху
Остановлен старый бой.
«Дайте чистую рубаху!» —
Войску крикнул Громобой.
Командарм идет в каптерку,
Три звонка дают леса,
Громобой дает пятерку
И летит на небеса.
Распласталась злая сила,
Но у города Казань
Нет бензина, керосина,
Летчик крикнул: «Вылезай!»
Сверху — небо, снизу — озимь,
Перед ним — изба с трубой,
На чугунном паровозе
В Кремль заехал Громобой.
Миллион железных линий
Сразу свистнули в лицо.
И тогда идет Калинин
На парадное крыльцо.
Под ногой — медвежья полость,
Над главой — звезда горит.
«Поезжай в любую волость»,—
Громобою говорит.
Громобой стоял красивый,
Сплюнул в чистую бадью,
Громобой сказал: «Спасибо!» —
Стукнул шашкой — и адью![6]
И теперь ищите светом
Имя волости такой,
Где бы был предсельсовета
Знаменитый Громобой!

ТРЕТЬЯ

Отошли раскаты грома
От долины голубой,
И держали путь до дому
Ты, да я, да мы с тобой.
Громобой потрогал темя,
Встал, как дуб среди полян…
«Ну, друзья, приспело время
Вынуть ноги из стремян…»
И сошли с коней артелью
Ты, да я, да мы с тобой
И сказали: «Очень дельно
Говоришь ты, Громобой».
Двести скатов-перекатов
Разлеглись во все концы…
Трое суток спали в хатах
Без просыпу молодцы.
В ряд легли боеприпасы,
На четвертый день — отбой.
Попросил спросонья квасу
И проснулся Громобой.
И выходит, ликом светел,
И вступает в новый строй:
Громобою в сельсовете
Дали явку в Сельмашстрой.
Возле дома над Кубанью
Дан старинке жаркий бой:
Молотилки и комбайны
Выпускает Громобой.
Снова он в труде артельном
В дорогом своем краю.
Все сказали: парень дельный,
Он в работе — как в бою!
Громобой стоял как бомба,
И, довольный сам собой,
Тут ни кратко, ни подробно
Не ответил Громобой.
Но за это под Кубанью,
Звонкой радостью полны,
Вмиг ответили комбайны,
Жнейки, веялки страны.
Но в ответ прошла прибоем
Вся ударная волна,
Песнею о Громобое
Отвечала вся страна.
1932

74. «Когда мы в огнеметной лаве…»

Когда мы в огнеметной лаве
Решили всё отдать борьбе —
Мы мало думали о славе,
О нашей собственной судьбе.
По совести — другая думка
У нас была, светла как мед:
Чтоб пули были в наших сумках
И чтоб работал пулемет!
Мы горы выбрали подножьем
И в сонме суши и морей
Забыли всё, что было можно
Забыть.
              Забыли матерей.
Дома, заречные долины,
Полей зеленых горький клок,
Пески и розовую глину —
Всё то, что звало и влекло.
Но мы и в буре наступлений,
Железом землю замостив,
Произносили имя Ленин
Как снова не произнести!
Всё было в нем:
                            поля, и семьи,
И наш исход из вечной тьмы, —
Так дуб не держится за землю,
Как за него держались мы!
1932

75. «Потомкам пригодится. Не откинут…»

Потомкам пригодится. Не откинут
Свидетельство мое земле отцов
О том, что не было ранений в спину
У нас, прошедших бурей молодцов.
Мы, сыновья стремительной державы,
Искровянили многоверстный путь.
Мы — это фронт. И в трусости, пожалуй,
Нас явно невозможно упрекнуть!
Мы знали наше воинское дело,
И с твердостью, присущей нам одним,
Мы нагрузили сердце до предела
Великолепным мужеством своим.
Была зима. А снег валился талым.
Была зима — и не было зимы, —
Всё потому, что досыта металлом
Расплавленным поили землю мы.
Как памятники, встанем над годами,
Как музыка — на всех земных путях…
Вот так боролись мы, и так страдали,
И так мы воевали за Октябрь!
1932

76. «Каменной десницею Урала…»

Каменной десницею Урала
Лютую неправду отведу —
Будто ты от горя умирала
В красном девятнадцатом году.
Где ж происходила эта кара?
Там, где Кама или где Десна?
Может быть, на Волге под Самарой?
Нет. В районе Волги шла весна.
Так в какой долине? Может, рядом
С тысячей развернутых полков,
Впереди негнущихся отрядов.
Гром которых сеял Примаков?
Нет. И в это время ты веселой,
Невредимою прошла в бою,
И встречали гулкие проселки
Свадебную молодость твою.
Ну, тогда, наверное, под Вяткой
Стыли пораженные края?
Нет, и тут как будто всё в порядке,
Всё в порядке, — заявляю я.
Яростной, упорной и огромной
Ты прошла и завладела всем.
Новая шинель. Четыре ромба.
Доблестные кони. Звездный шлем.
1932

77. «Перед своей Страной Советов…»

Перед своей Страной Советов,
Перед землей горящих уст
Мы все ответственны, поэты,
За песенный тяжелый груз.
Дружки нам головы вскружили,
Опутал многих злой уют…
Какие песни мы сложили
И что на улицах поют?
Пора витийствовать, неряхи,
Чтоб в слове выступала соль.
Довольно Дуне-тонкопряхе
Ходить по городу босой.
Довольно этой доброй фее
Перед толпой друзей вилять,
Пусть купит платье Москвошвея
И в Летний сад идет гулять.
А мы пройдем большой оравой
И лирики веселый сноп
Перенесем через дубравы,
Через квартплату и озноб,
Чтобы за старой синей далью
Троп заводских и полевых
Лихое небо рвали парни
Клинками песен боевых!
1932

78. ДРУЗЬЯМ («Как будто дружбу укрепили…»)

Как будто дружбу укрепили,
И все пути в один сошлись,
Мы вместе ели, вместе пили,
В разлуке письмами клялись.
А ныне так: забыв лиманы,
Луга, долины, ковыли
И не за них подняв стаканы,—
Мы нареченных привели.
И, отдавая дань уютцу,
Мы пропустили мимо глаз,
Что наши песни не поются,
Что девушки не любят нас.
И мы стоим в толкучке комнат
И вдохновляемся с трудом.
А перед нами — день огромный
И каменщики строят дом.
Поэты мы иль не поэты,
Коль от семейных новостей
Так боязливо входим в этот
Мир песнопений и страстей?
1932

79. БЮРО ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРОФЕССИИ

Неважно кто — Иван иль Савва,
Идущие сквозь мрак и чад,
Готовят нам при жизни саван,
О смерти первые кричат.
У них от ложек и до ложа
Всё скрыто пылью городской, —
Ну, на Чайковской, предположим,
Ну, предположим, на Морской.
Они идут путем бедовым,
Чужие россыпи губя,
На свадьбах плачущие вдовы,
Похоронившие себя.
Идут по замкнутому кругу —
От бакалей в народный суд,
«Незабываемому другу»
В карманах ленточки несут.
И, злобу выразить не смея,
Но прибирая злость к рукам,
Они грозят бумажным змеем
Летящим в небе облакам.
Они свистят своим невестам
Совсем не то, что мы поем,
Они доподлинно известны…
Нет, черти, мы еще живем!
1932

80. «Дальний мир, беззвучный и бесслезный…»

Дальний мир, беззвучный и бесслезный,
Там, на немоту обречены,
В беспорядке отступают звезды
Малой и большой величины.
Отступленье — в середине лета,
Отступленье (вложен меч в ножны)
От Земли, имеющей поэтов,
Для которых звезды не нужны!
Звезды рвут связующие нити,
Пропадают в предвечерней мгле.
Я кричу вовсю: «Остановитесь!
Мало ли загибов на земле!»
Сколько их таких? Ну, может, двести,
Съевших по головке белены,
Руку простирающих на песню
Мелким объявлением войны.
Им ли усыплять под хлороформом
Общую земную красоту?..
Если звезды стали ниже нормы,
Можно их поднять на высоту!
1932

81. «Опять над миром сильный ветер…»

Опять над миром сильный ветер
Гнетет убогие сады,
Опять я никого не встретил
У замерзающей воды.
Опять кому-то не потрафил,
Пересолил, перекричал
И у семейных фотографий
Не веселился, а скучал.
И я нашел другое место,
Там, озаряя голый лес,
Луна, что каменное тесто,
Ползет на тонкий край небес.
И там, живой и настоящий,
Я вижу сизую волну
И звезд потухших и горящих
Междоусобную войну.
И я клянусь отрезком суши,
Держащим камни-валуны,
Что вышибу кривую душу
Окрест лежащей тишины,
Чтоб над большим отлогим краем,
Не удивляя никого,
Летели молнии, пылая,
Как в день рожденья своего!
1932

82. «В первоклассных песнях прогремела…»

В первоклассных песнях прогремела
Вся моя громадная родня:
Матерщинники и староверы,
Черные от дыма и огня.
Тучи шли на землю. Что им тучи,
Если полтора часа езды
От воды шатучей до падучей,
Синей, неприкаянной звезды!
Так и жили на земле просторной,
Там, где, руки свесив до оград,
Высшая черемуха простерла
От земли до неба белый плат.
Тополя веселые кричали:
«Выше сердца падает роса!»
Длинными, бессонными ночами
Яблони взвивали паруса.
Кровь свистела в жилах — вплоть до гроба,
Проклиная землю и любя,
До ста лет стояли, как сугробы,
Падали, ликуя и скорбя.
И родных легка была утрата.
Я в такую не войду молву.
Я — светлее. Ни в отца, ни в брата.
До полсотни, может, доживу.
1932

83. «Над моей окрайной небо ниже…»

Над моей окрайной небо ниже,
День суров, а светлый вечер тих.
Я живу вдали. Когда увижу
Великолепных родичей своих?
Младших братьев — токарей по хлебу,
Незнакомых с горькою молвой,
Дядю, подпирающего небо
Непоклонной головой.
Вот он, древний идол из Олонца,
Красногубый, темный и сырой.
У него в гостях сегодня солнце
Село в красный угол, как герой.
Берег. Лодка. Парус из брезента.
Дом, где могут накормить лещом.
Стол, покрытый «Красною газетой»,
Солнце красное.
                           Чего ж еще?
Истекают сроки перерыва,
На земле и на воде — страда.
Плещет вдаль, укачивая рыбу,
Легкая, бескрайняя вода.
Ива наклонилась над водою,
И далекой иве говорю:
«За большую песенную долю
Я сегодня мир благодарю».
1932

84. «Не слышно родичей в помин…»

Не слышно родичей в помине,
Тех, кои были так добры,
Что сели в мох при Катерине,
При Павле вышли на бугры.
Земля не досыта кормила
Великих предков.
                             Но в ладах
Они прошли садами мира,
Не тронув яблока в садах.
Вожак — и тот, седой от страха,
Вел песню рода впереди,
И борода его, как плаха,
Лежала плотно на груди.
Кричали женщины: «Доколе
Гореть лицу и жить в слезах?»
Телеги ныли. Ржали кони.
Качались люльки на возах.
Пришли. Раскинули одонья.
Сломали белоногий лес.
Вожак трясущейся ладонью
Дотронулся до тьмы небес.
И хлынули дожди потоком
Над мертвым сборищем людей,
И до всемирного потопа
Недоставало трех недель.
И было душно, как в малине.
Ни вех, ни троп, ни колеи…
Так сели в мох при Катерине
Святые родичи мои.
1932

85. ПЕСНЯ О ГИБЕЛИ КОМИССАРА

По лугам, по чернолесью
         Разлеглась страна,
Как на той на стороне
         На войне — война.
Как на той на стороне
         На беде — беда.
Впереди стоят леса,
         Позади — вода…
Только ветер ледяной,
         Только вой волков,
Только конь вороной,
         Только стук подков.
По суглинкам, по пескам
         Да под пулями
Комиссар спешит к войскам
         Вровень с бурею.
Яростны на нем и вечны —
         Ненавистные врагам —
Крылья звезд пятиконечных,
         Шлем, кожанка и наган!
Ветер. Ночь. Конь. Песок.
         А в начале дня
Семь зеленых молодцов
         Брали в плен коня.
То не сено в копне,
         Не котел в углях —
Атаман сидит на пне
         В сорока ремнях!
Атаман на пне верхом,
         На восток лицом.
Набивает трубку мхом,
         Мелким вересом.
На него в такую пору
         Не смотри, не зри.
Он пускает дыма гору
         Из одной ноздри.
Он блестит, как гусь хвалёный
         На воде речной.
Доложил ему зеленый
         Про поход ночной.
«Атаман, — сказал он, — шляхом
         Шлялись семь ворон.
Красный гриб широкошляпный
         К нам попал в полон».
Атаман сидит, как лунь:
         «Ну, попался, грач!»
Позади его холуй,
         Впереди — палач.
«Я давно задумал думку —
         Класть грибы в гробы.
До твоей глубокой лунки
         Пять минут ходьбы.
Награжу тебя тесьмой
         Крепкой, хо́леной.
Ты свезешь мое письмо
         В штаб Духонина».
Комиссар сказал: «Челдон,
         Принимаю смерть…
Обо мне Москва и Дон
         Будут песни петь,
На беседах, на собраньях
         Будет плакать медь,
О моей разлуке ранней
         Будет гром греметь!»
1932

86. ПОВЕСТЬ О ДВУХ БРАТЬЯХ

1
Ради войн и ради мира,
Ради радости своей
Мать вспоила и вскормила
Двух высоких сыновей.
Старший сын не знает равных.
Ноги — бревна. Грудь — гора.
Он один стоит, как лавра,
Посреди всего двора.
Со двора на раздорожье
Он выходит, как война.
У него усы — что вожжи,
Борода — что борона!
Дом углами в бурю вклинен,
До войны подать рукой.
Лагерь белых при долине,
Лагерь красных за рекой.
Старший сын судьбу ломает,
Как рублевую свечу,
Шашку вострую снимает,
Надевает епанчу.
Уговоры бесполезны.
Он садится на коня.
На плечах его железных
Два оплечные ремня.
Небо в синяках и тучах,
Ветер рвет из-за угла.
Мчится полем конь летучий.
Конь и всадник. Ночь и мгла.
2
Ради войн и ради мира,
Ради радости своей
Мать вспоила и вскормила
Двух высоких сыновей.
Младший сын — любезный друг —
Семь желанных любит вдруг!
Даст минутное словечко —
Щеки рдеют пять минут.
Он одной несет колечко,
А другие сами льнут.
Он как выйдет вместе с ветром,
Вместе с тучей проливной,
Как ударит шапкой светлой
В знаменитый шар земной,
Как ударит да пристукнет
Подкованным каблучком,—
Ветер сразу, как преступник,
В ноги валится ничком,
В ноги тучам, граду, грому,
В ноги конченому дому.
Дом углами в бурю вклинен,
До войны подать рукой.
Лагерь белых при долине,
Лагерь красных за рекой.
Младший сын судьбу ломает
Ради мира и войны,
Шашку вострую снимает
С бел-муравчатой стены.
Звезды в синем небе блещут,
Он садится на коня.
На больших его оплечьях
Два суровые ремня.
В мертвых зарослях осоки
Ночь железная легла,
Мчится полем конь высокий.
Конь и всадник. Ночь и мгла.
3
Сидит ворон на дубу,
Зрит в подзорную трубу.
Видит тысячу голов,
Видит тысячу воров.
И с другими на виду
Старший сын идет в ряду,
И сияют на ворах
Медь и олово в орлах!
Сидит ворон на дубу,
Зрит в подзорную трубу.
За рекою видит он
Войска полный миллион.
Вдоль реки идут поротно
От утра и до утра,
И в огромные полотна
Веют красные ветра.
Вьется дым. А за дымком —
Младший сын перед полком,
На коне своем веселом
Младший сын перед полком.
4
Сидел ворон на дубу,
Поворачивал трубу.
Видит — дома нет в помине,
Горе едет на возах,
Видит — поле всё в полыни:
Это мать прошла в слезах!
1932

87. ПЕСНЯ («Давай споем бывалую…»)

Давай споем бывалую,
Без песен умрешь.
Здравствуй, Дон Иванович,
Как ты живешь?
Как ты живешь,
За кем, брат, слывешь,
Сладко ль, Дон Иванович,
Ешь и пьешь?
Дон горит, как свечка,
Эх, время-времена,
Звякают уздечки,
Поют стремена.
Лётом, перелётом
Через поле до горы
Крой пулеметом
До поздней поры.
Вылетели конники
С поля на холмы.
Кто пойдет в покойники —
Вы или мы?
1932

88. ВСТУПЛЕНИЕ («Года растут и умирают в этом…»)

Года растут и умирают в этом
Растянутом березовом краю.
Года идут. Зима сменяет лето
И низвергает молодость мою.
Я стану горьким, как горька рябина,
Я облюбую место у огня.
Разрухою основ гемоглобина
Сойдет лихая старость на меня.
И, молодость, прощай. Тяжелой пылью
Полки ветров сотрут твои следы,
И лирики великие воскрылья
Войдут в добычу ветра и воды.
И горечь трав и серый дым овина
Ворвутся в область сердца. И оно,
Распахнутое на две половины,
Одним ударом будет сметено.
Мы на земле большое счастье ищем,
И, принимая дольную красу,
Я не хочу, друзья, остаться нищим
И лирики немножко запасу.
1932

89. «Я обладаю верным даром…»

Я обладаю верным даром
Так направлять веселый стих,
Чтобы не чувствовать ударов
Тщеславных недругов своих.
У них несчастная эстрада
Стоит, как мертвая вода,
А на моей земле Отрада
Не отцветала никогда!
Живи, мой вымысел, и странствуй,
И припадай, как человек,
К берез зеленому пространству,
К обилию счастливых рек.
Так от предгорий на лядины
Меня ведет — к мольбе глуха —
Огненнокрылая ради́на
К высоким помыслам стиха.
1932

90. «Сверху видеть мир, хотя бы с тучи…»

Сверху видеть мир, хотя бы с тучи,
Низким бытием не дорожа.
Миллионы видят мир цветущий
С высоты седьмого этажа.
К черту тротуарные овражки,
Бурей разоренные дотла,
Неба клок величиной с фуражку,
Коль земля просторна и светла!
И не в этом, так в столетье в новом,
Через два столетия должны
Проложить пути в долины грома —
От Земли хотя бы до Луны.
Вдаль смотрю, сомнения рассеяв,
Жаль, что не дождусь такого дня…
Я об этом рассказал соседям,
И они не поняли меня.
1932

91. «Кровью сердца в час необычайный…» Кровью сердца в час необычайный

Объявил я зависти войну.
Полюбил навеки беспечально
Огненно-раздольную страну.
Разве ты не огненная,
                                      разве
О тебе не думают цветы:
Кто такая, красная, как праздник,
В музыке и громе?
                                 Это ты?
Выше туч, раскинутых над морем,
Молодых коней твоих дуга.
Триста тысяч дорогих гармоник
Выбегают утром на луга.
Мало? И тогда под ветром, бьющим
Камни, глину, мелкие леса,
Грудь морей, великих и поющих,
Поднимает к небу голоса.
Мало? И тогда, в чаду туманов,
Никогда не видящие снов,
Не моря уже, а океаны
Потрясают землю до основ.
…Нет отбоя горестям повальным,
Но непоправимая беда,
Если про мое существованье
Ты совсем забудешь.
                                         И тогда
Покачнутся комната и вещи,
И ударит в ближний угол гром,
И меня заденет ворон вещий,
Черный ворон — дьявольским крылом.
1932

92. ВСТУПЛЕНИЕ В КОЛХОЗ

1
Утро. Чашки и стаканы.
Угол острый и тупой.
Утро. Ходят тараканы
Невеселою толпой.
Черные — земле подобны, —
Войско всех запечных стран.
Их ведет большой, недобрый,
Самый старый таракан.
Через пестрые обои,
Через пыль, через золу
Он ведет их к водопою —
К луже грязной на полу.
Будто иначе нельзя им
В доме Гладина Петра.
Напились.
                 Встает хозяин.
Утро. Семь часов утра.
Он кафтан, пробитый молью,
Надевает, как батист…
Скука.
               Тешится подполье
Пеньем двух домашних птиц.
2
День прошел. Товарищ Гладин
Сел за стол, как за престол,
Постучал, приличья ради,
Указательным перстом.
И его встречают бранью,
Пустяковым злом своим
Лавок сонное собранье,
Потревоженное им.
Пол-избы забрала печка,
Мелочь вытеснив плечом…
Вечер.
            Лампой скоротечной
Скупо Гладин освещен.
Как на карточке батальной,
Встал. И снова сел к огню.
Тут его жена Наталья
Подает ему меню.
За окном Европа тает,
Азия — венком красы.
Гладин Петр меню читает,
Закрутив вовсю усы!
Кончил. Жестом командира,
Непреложным, как закон,
На картофеле в мундирах
Вдруг остановился он.
3
Я стараюсь видеть точно:
Гладин лег в постель здоров.
Ночь прошла обычной ночью,
Сократив дела миров.
Всё ж она была рабочей.
И от часу до пяти
Шел ремонт крутых обочин
Верхнемлечного пути.
Звезды, как златые деньги,
Падали в теснины рощ.
Тяжких валунов паденье
Было зримо в эту ночь.
4
Утром встал товарищ Гладин,
Сел за стол, как за престол,
Постучал, приличья ради,
Указательным перстом.
Он следит за синей далью,
Думу ловит на корню.
Тут его жена Наталья
Подает ему меню.
В этот миг изба хромая
Затряслась, как пулемет.
Он меню не принимает,
Хлеба в руки не берет.
Нет. Он лодкой новой правит.
(Пусть свистит девятый вал!)
Гладин, зная свой регламент,
Краткий митинг открывал.
5
По столу, как по баллону,
Стукнул.
           Вызвал шум берез.
«Хватит жить черней вороны! —
Образно он произнес. —
Хватит, выражаясь грубо,
Грязь, как золото, копить.
Хватит, милая супруга,
Тараканью воду пить!
Вот приказ. Подписан мною
(То есть Гладиным Петром):
„Гладину Петру с женою
Предлагается:
                         нутром
Воспринять эпоху жизни,
Строй непобедимых лет.
Солнце нам лучами брызнет,
А иначе жизни нет!
Перемыть горшки, стаканы,
Окна протереть мешком,
Истребить всех тараканов
Злым персидским порошком“.
Кратко перейдя к вопросу,
В нынешний политмомент,
Словом — мы нужны колхозу
Как упорный элемент!»
6
Кончил и, судьбу покинув,
Он пошел рубить дрова…
За окном шумят рябины,
Под окном бежит молва.
1932

93. ПЕСЕНКА («Жара стучала в градусы…»)

Жара стучала в градусы
И жгла траву огнем,
Я шел к девчонке радостной
Таким смятенным днем.
Я поднимался лесенкой
Тесового крыльца
И проклятую песенку
Дослушал до конца.
Легла тоска кипучая
У тоненьких столбов.
Девчонка пела:
                   «Скучная
У нас с тобой любовь.
В ней ни звезды, ни месяца.
Ты, сумрачный, проверь:
Я окна занавесила,
На ключ закрыла дверь…»
Я вышел, спотыкаясь,
И ветер песни смолк.
И я проверил (каюсь)
И окна и замок…
1932

94. «Мы потрясаем мир. По нашему веленью…»

Мы потрясаем мир. По нашему веленью
Седой ордой раскинулась вдали
Гроза как постоянное явленье,
И спать уже не могут короли!
У каждого на столике аптека,
И, сигнатуры двигая впотьмах,
Британия не может спать.
                                           Потеха!
Бессонница свирепствует в домах.
Идет борьба труда и капитала,
Но, вскинув до луны остатки дня,
Земля не вся достаточно впитала
Потребное количество огня.
И старый мир, туманами объятый
И мщения раскинув реквизит,
Под натиском колонн пролетарьята
В агонии скрежещет и грозит.
1932

95. В ПРАЗДНИК

На деревню Новый Мост
Вышел парень в полный рост,
Краснощекий, полнокровный…
И, короче говоря,
Шапка парня стоит ровно,
Ровно двадцать три рубля.
Вдоль по улице разгульной
Никаких таких морок,
И висит, пришитый к тулье,
Магазинный номерок.
Парень — в тройке, машет веткой,
На руке — часы-браслетка.
Никли солнечные нити.
Девки шли сквозь синий чад.
«Ради бога, извините,
Но который нынче час?»
— «Четверть первого».
                                      — «Мерсите!
Нет спасенья от росы…
Вы и в будни выносите
Ваши верные часы!»
«Кто такой? Откуда родом?
Кто прокрался к нам лисой?
Кто смеется над народом
Завлекательной красой?
Где исток ветвей зеленых
Роду-племени его?»
Отвечала всем Алена
За себя и за него:
«Что за слух идет в народе,
По углам звенит косым?
Это ж Ваня Воеводин,
Дяди Власа бравый сын.
Он работал в Петрограде,
В чужедальной стороне,
Вот он весь, как на параде,
Завтра сватов шлет ко мне».
Солнца золотой опарник
На затоне волны бьют.
Всё в порядке. Пляшут парни,
Девки песенки поют.
Не жалеют ярких красок,
Голосить не устают.
О нарядном сыне Власа,
О любви они поют.
1932

96. ОТМЕНА ПРАЗДНИКА

Все ли знают, что в Покров
По дешевке ходит кровь?
1
С низких путаных небес
В мертвую осень
Опускался мелкий бес
По имени Осип.
Был отчаянным и смелым
Путь единственный его,
И давленье стратосферы
Не влияло на него.
И его едва-едва,
Черного, как вьюшка,
Приняла одна вдова
По имени Нюшка.
Вот могучая семейка!
Черт гремит, как ундервуд,
И по крашеным скамейкам
Две квашни к нему плывут.
Черт в широкую квашню
Сунул правую клешню.
Затряслась сережка в мочке,
Забродило пиво в бочке!
Сунул в новую квашню
Черт и левую клешню.
Заходила половица,
В пляс ударилась вдовица,
В новой бочке очень бойко
Ходит пена русской горькой.
А наутро, улыбаясь,
Лаками отклокотав,
Желтая и голубая
Вывеска гласила так:
«Торговля готовым
вином и платьем
ОСИПА ЧЕРТОВА
               И
АННЫ СИЛАНТЬЕВОЙ».
2
Праздник был окутан мраком
(Так вещает протокол),
Кое-где гремела драка,
Был повален частокол.
На житье семи тальянок
Был поставлен общий крест,
Все ребята были пьяны,
Лишь Иван Степанов трезв.
Он, как доблестный оратор,
Сгоряча клеймил народ.
Он, как модный литератор,
Всё записывал в блокнот:
«Вырвано до тридцати растений.
Три ничтожные стекла
Выбиты в порядке прений…
Кровь, как водится, текла.
До десятка рам оконных
Захотели в землю лечь,
До восьми рубах суконных
Были срезаны до плеч.
Духота, смердя, парила,
Мертвое крыло влача…
И лежали, как перила,
Оба брата Лукича.
Женщины, как истуканы,
Разбежались по лесам…»
Ну и хват Иван Степанов,
Как он ловко записал!
Девчонки, прогремите всласть
Молочными бидонами,—
По слободе идет соввласть
В лице В. И. Дадонова.
Глядя на такие раны,
Он качает головой,
Впереди его гортанный
Клич разносит вестовой:
«На собрание, граждане
(Прямо в руки крик идет),
Торопитесь, чтоб не ждали
Те, кто первыми придет».
3
Так благодаря старанью
Собирались стар и мал.
Это важное собранье
Сам Дадонов открывал.
«Граждане, — сказал он глухо, —
От ударов кирпича
Почитай совсем как трупы
Оба брата Лукича.
До десятка рам оконных
Вынуждены в землю лечь,
До восьми рубах суконных
Были срезаны до плеч.
Неужель в воде болотной
Иль в грязи колодой гнить?
Предлагаю всенародно
Этот праздник отменить».
Он глядел, как Гарибальди,
Шел с козырного туза.
Женщины, как по команде,
Поднимали руки «за».
За отмену Покрова,
За измену Покрову!
«Отменяем. Будет лучше.
Совестно смотреть в глаза».
Пятьдесят мужчин непьющих
Поднимали руки «за».
1933

97. КАК ВО НАШЕЙ ВО ДЕРЕВНЕ…

Как во нашей во деревне,
Молодой и быстроногой,
Как во нашей во деревне
Много разных новостей.
Во-первы́х, мне сообщает кровная моя родня,
Что старик Степан Булдыгин умирал четыре дня.
Умирал — и всё ж не умер и, хотя лежал в гробу,
От всего большого сердца проклинал свою судьбу!
Вкруг него чадили свечи, ладан жгли во всех углах,
Несмотря на это старец всё ж не обращался в прах!
Ночь четвертая. Читали четное число молитв.
И тогда Степан Булдыгин: «Дайте водки!» — говорит.
И восстал, подобный глыбе,
Топнул правою ногой,
И сказал тогда Булдыгин,
А не кто-нибудь другой:
«Душно в саване поганом!..
И, чтоб мир в красе вернуть,
Дайте водки два стакана
И натрите перцем грудь!»
* * *
Как во нашей во деревне,
Возмужалый от побед,
В голубом поповском доме
Заседает сельсовет.
Возгласы идут:
— Допустим!
— Предположим, что…
— Да-да…
Протокол ведет Капустин —
Сокращенно, как всегда.
Слушали:
«Матвей Никитин
Безусловно и давно
Обвиняет в волоките
И в разрыве районо».
Порешили:
«Да, оторван
Районо.
Считать виной.
Выяснить, откуда тормоз,
Поручаем Фоминой».
Снова возгласы:
— Допустим!
— Предположим, что…
— Да-да…
Протокол ведет Капустин —
Точно.
         Ясно.
                     Как всегда.
* * *
Как во нашей во деревне
Да на каменном мосту,
На высоком, на счастливом,
Девки водят хоровод.
Ударяют классно в камень —
И чем звонче, тем верней
Машут белыми платками
И зовут к себе парней.
При безветренной погоде
Парни им несут покор.
Очень быстро к ним подходят
И заводят разговор.
Самый верный и уместный,
Чтобы деву покорить:
«Ах, какие вы прелестны,—
Начинают говорить. —
Не встречали вас милее
Ни в долинах, ни в домах…»
Девушки, красу лелея,
Отвечают:
              «Что вы, ах!
Ах, проверим вас на факте,
Ваш обычай и обряд.
Ой, да бросьте, ах, оставьте,
Не лукавьте», — говорят.
* * *
Я стучу условным стуком,
Называю имена…
Здравствуй, радость и разлука.
Дорогая сторона!
1933

98. «Василий Орлов перед смертью своей…»

Василий Орлов перед смертью своей
Квадратных, как печи, созвал сыновей.
За фунт самосада и двадцать копеек
Десятский прошелся печальным послом.
Десятский протяжно кричал у дворов:
«Совсем помирает родитель Орлов».
Как ступят — так яма,
                                        пройдут — колея, —
К Василью Орлову пришли сыновья.
Сквозь краски рассвета, сквозь синюю мглу
Все видят родителя в красном углу.
Лежит, безучастный к делам и словам,
Громадные руки раскинув по швам.
Садятся на лавки широкого свойства,
И в кровь постепенно вошло недовольство.
И старший зубами на мелкие части
Рвет связки предлогов и деепричастий!
И вновь тишина. И, ее распоров,
Сказал: «Умираю, — Василий Орлов. —
Походкой железа, огня и воды
Земля достает до моей бороды.
Смерть встала на горло холодной ногой,
Ударила в спину железной клюкой;
Уже рассыпается кровь, что крупа.
Умру — схороните меня без попа.
Чтоб сделаны были по воле моей
Могила просторней и гроб посветлей!
Чтоб гроб до могилы несли на руках,
На трех полотенцах моих в петухах!
Чтоб стал как карета мой гроб именной,
Чтоб музыка шла и гремела за мной!»
1933

99. СВАДЬБА

В кисее и в белой вате
Спит невеста на кровати.
Спит и видит сон заветный.
Рядом с нею, к славе глух,
Младший брат сидел и веткой
Прогонял с невесты мух.
Он, не видевший науки,
Свято чтит завет отца,
Что летающие мухи
Очень портят цвет лица.
* * *
Вдруг невеста встала бойко,
Села, не умыв чела.
Младший брат оправил койку,
Дева плакать начала.
Причитает: «Ах, не мучьте,
Ах, не делайте надсад,
Потому что очень скучно
Покидать цветущий сад».

Тут она срывает со стены фотографию жениха, опять садится на стул и причитает:

«Ах, да ты злодей и соглядатай,
Кто тебя нашел в лесу,
Умоляю, ах, не сватай
Нашу девичью красу.
Ах, да ты зачем крутился белкой
И нанес красе урон?»
Слезы капают в тарелку
Очередью с двух сторон.
* * *
Вся родня сидит в запое
Вкруг соснового стола.
Мать неслышною стопою
К юной деве подошла.
И ведет, как на картине,
Дочку в горницу она,
И невеста в середине
Всей родней окружена.
Тут отец грохочет басом
Той невесте умной:
«Думно ли идти за Власа?»
Отвечает: «Думно!»
* * *
Поздний вечер брови хмурит.
Лунный свет в окно проник,
И тогда в грозе и в буре
Появляется жених.
Входит каменным надгробьем —
Целой волости краса,
Деревянным и коровьим
Маслом пахнут волоса.
Он качается, как идол,
На раздолье черных волн,
И к нему, страдая видом,
Подбегает женский пол.
И ему несут второе,
Пирогов горит гора.
Все приветствуют героя
И кричат ему: «Ура!»
А невеста снова плачет:
«Ах, не делайте надсад,
Вы не знаете, что значит
Покидать цветущий сад!»
Ей в ответ, от водки бурый,
Сват пятидесяти лет:
«Замолчи скорее, дура.
Никаких садов тут нет.
Ни увядших, ни цветущих,
Прожил век, не видел сам,
Кроме чертом сбитых в кучи
Волчьих ягод по лесам».
* * *
Ночь цветет своим моментом,
Всё затихло там и тут,
Только вениками в лентах
Девки улицы метут.
1933

100. ПРОВОДЫ В КРАСНУЮ АРМИЮ

Ночью темной и нездешней
В обстановке мирных зон
Молодой вдове Надежде
Вдруг приснился вещий сон.
Что ж, не знающей нагрузок
И заброшенной в постель,
Снилось гра́жданке Союза
Суверенных областей?
Ей приснились: день осенний,
Клочья дыма и огней,
Что в распахнутые сени
Входят пятеро парней.
На ремнях сидит одежда,
По-армейски стали в ряд.
«Ну, прощай, вдова Надежда,
Будьте счастливы, как прежде», —
Ты и вы ей говорят.
Две гармоники заныли
Про порядок боевой.
Кони черные, шальные
Понеслись по столбовой…
Тут она проснулась. Видит —
Перебежкой за плетень
В праздничном, нарядном виде
Наступал белесый день.
* * *
По кустам, по перелогам
Вьется дальняя дорога,
Вьется, крутит, и по пей
Ходят пятеро парней.
Пятеро больших, дородных
Ходят чинно, благородно.
Пять гармоник на плечах,
Как цветы на кирпичах!
Загремела медна мера,
Заревела тетя Вера.
Мы сказали тете Вере:
«Тетя Вера, не реви!»
* * *
Избы с выморочной дранью
Видели восход веков.
Впереди всего собранья
Шли отцы призывников.
Сзади матери в обновах
Расцветали и росли,
Перед ними все Смирновы
Лампы «молния» несли.
Сели, возгласу покорны,
Скопом лет, бород, седин,
Шесть ораторов отборных
Выступали, как один.
Им ответил мимолетно,
От волнения устав,
Е. Доронин, шедший в летный
Красной Армии состав.
«Матери, — сказал он, — милые,
Продолжайте славно жить,
Будем мы родному миру
Так работать и служить,
Так поставим наше дело,
Обрубив постромки зла,
Чтоб земля в цветах летела
И садами заросла!»
* * *
Через час на перегоне
Знала родина моя,
Что откормленные кони
Мчались в дальние края.
И на площади покатой
Ветер, черный как смола,
Перевертывал плакатов
Красноликие тела.
1933

101. ПО ДОРОГЕ ВЕТЕР ВОЛЬНЫЙ…

По дороге ветер вольный, а тропы левей
На пригорке сидит девка молодых кровей.
Оренбургский плат повязан по-девичьему,
Кашемировое платье всё на пуговках.
Косоплетка голубая шириной с ладонь.
Лишь один изъян у девки, что нога боса.
Подходил такой-сякой убогий странничек:
«У тебя, должно быть, краля, не скупы братья́.
Берегут тебя, жалеют, по всему видать.
Попроси ты их еще раз сапоги купить».
Отвечала красна девка на такой вопрос:
«По всему видать, что мастер ты отгадывать.
Кашемировое платье дал мне старший брат,
Оренбургский плат мне выдал младший брат.
Одарили, не жалели, и спасибо им.
Полсапожки обещал мне выдать средний брат.
Старший брат-большак в рыбаках слывет,
А меньшой братенник любит плотничать.
Ну, а средний брат —
Всё парад несет,
Всё парад несет,
Всё ружьем трясет.
Думу-думушку
Про себя таит,
Часто пишет мне:
На часах стоит.
Как от этих от часов
Отодвинут мрак,
В середину циферблата
Вторнут красный флаг.
Он горит великой кровью
Из открытых ран,
И показывают стрелки
Ровно на пять стран.
К тем часам идут подчаски,
Часовые вслед,
И часы, старик, заводят
Один раз в сто лет!
Гири спущены
Во сыру землю́,
Бой от этих часов
По всему миру́».
1933

102. МАТРОС В ОКТЯБРЕ

Плещет лента голубая —
Балтики холодной весть.
Он идет, как подобает,
Весь в патронах, в бомбах весь!
Молодой и новый. Нате!
Так до ленты молодой
Он идет, и на гранате
Гордая его ладонь.
Справа маузер и слева,
И, победу в мир неся,
Пальцев страшная система
Врезалась в железо вся!
Всё готово к нападенью,
К бою насмерть…
                          И углом
Он вторгается в Литейный,
На Литейном ходит гром.
И развернутою лавой
На отлогих берегах
Потрясенные, как слава,
Ходят молнии в венках!
Он вторгается, как мастер.
Лозунг выбран, словно щит:
«Именем Советской власти!» —
В этот грохот он кричит.
«Именем…»
                  И, прям и светел,
С бомбой падает в века.
Мир ломается. И ветер
Давят два броневика.
1933

103. ВЕЧЕР («Уже вечерело…»)

Уже вечерело.
                        Горело и гасло
В лампадках простых деревянное масло.
Туман поднимался от мертвых болот.
Седая старуха сидит у ворот.
Она — представителем всей старины.
И красные губы ее сожжены —
Дыханием солнца и летней страды,
Дыханьем великой и малой воды.
Да здравствует вечер!
                    Без всяких приманок
Уселись у ног голубые туманы.
Старуха сидит с голубыми гостями,
Старуха своими живет новостями.
И щурится левым, готовым ослепнуть,
И рот раскрывает великолепный.
И падает слово, как дерево, глухо.
Какую запевку заводишь, старуха,
Былину какую вечерней порой?
«…Мой сын — Громов Павел — великий герой.
Всемирная песня поется о нем,
Как шел он, лютуя мечом и огнем!
Он (плечи — что двери!) гремел на Дону,
И пыль от похода затмила луну!
Железный нагрудник — радетель отваг,
Папаха — вся в звездах, и конь — аргамак!
Конь гнется, что ива, в четыре дуги…
„Где Громов?“ — истошно кричали враги.
Светящейся саблей, булатной, кривой,
Ответил им Пашка — орел боевой.
„Эй, дьяволы, — крикнул, пришпорив коня,
Вы знаете притчи получше меня.
Известно ль дроздовцам, что лед не сластит
Блоха не глаголет и рак не свистит?“
Бойцы подивились тогда… Голова!
И приняли бой, повторяя слова:
„Известно ли белым, что лед не сластит,
Блоха не глаголет и рак не свистит?“
И врезались в бой человеческой гущей,
И кровь завертелась сильнее бегущих.
И падали люди, как падают камни.
…Где нынче идет он, далекий и давний,
С блестящим наганом и плеткой витою?..»
Старуха встает надмогильной плитою.
Туманы и тучи идут наравне,
И стелется песня по красной стране.
1933

104. «Я хожу, крушусь, радею…»

Я хожу, крушусь, радею —
Потеряла перстенек.
Горевала млада неделю
И еще один денек.
Обломала куст калины,
Девятью кругами шла,
Обходила всю долину,
Но колечка не нашла.
Встану я у края неба
На забавные цветки,
Свой платок, белее снега,
Разорву на лоскутки.
И пойду путем обратным
Мимо сада, вся в слезах,
Безымянный, безотрадный
Лоскутком перевязав.
Выйдет мамка-нелюдимка,
Спросит, грусти не тая:
«Где страдала, где ходила,
Пропадала, дочь моя?»
Я отвечу, что не вспомнить,
Где ходила, где была.
Укололась о шиповник,
Кровь недавно уняла.
День уходит к новоселам.
Будь что будет. Всё равно.
Парень тросточкой веселой
Стукнул в крайнее окно.
Что ж, расспрашивай, удалый,
Отними совсем покой:
Где ходила, где страдала
С перевязанной рукой?
В небе звезды, словно свечи,
Смутно теплят грусть свою.
Я по всем статьям отвечу,
Ничего не утаю:
«Я ходила там, где не был
Ни один из тьмы людей,
Там дубы стоят до неба,
Ходит огненной метель.
Там, себя во всем проверив,
Переняв дары утра,
Голубой пололи вереск
Многоцветные ветра.
Яблони, набухнув соком,
Верили в добро и зло.
И по радуге высокой
Солнце на землю сошло.
Я великое участье
Раскидала щедро там
Умирающим от счастья
И восторженным цветам…»
1933

105. О ЗНАМЕНАХ

Полземли обхожено в обмотках,
Небеса постигнуты на треть.
Мы тогда, друзья и одногодки,
Вышли победить иль умереть.
Выступили мы подобно грому,
А над нами, ветром опален,
Полыхал великий и багровый,
Ярый цвет негаснущих знамен.
Пули необычные, с надрезом,
Спорили с просторами полей.
Мы гремели кровью и железом
Лютой биографии своей.
Умирая, падал ветер чадный,
Всё испепеляя, гибла медь,
Но знаменам нашим беспощадным
Не дадим, товарищи, истлеть.
Все они проходят в лучших песнях,
Достигая звездной высоты.
Если их поставить разом, вместе,
Не было б истории чудесней,
Не было б сильнее красоты!
1933

106. «По волнам, по дням, по перекатам…»

По волнам, по дням, по перекатам
Взорванной воды и облаков
Мы большой дорогою заката
Плыли вдоль высоких берегов.
Лес гремел веселою оравой,
Полумрак раскинулся гнедой.
И легла краса в зеленых рамах,
Названная некогда водой.
Небо, выйдя вдоволь бестолковым,
На семи покоилось морях.
Облаков тяжелые подковы
Высекали молнии в камнях!
Клены длиннополые, как сваты,
Крепко спали головами врозь.
Сосны, обращенные к закату,
Были ясно видимы насквозь.
Вечно б шла безмолвная беседа.
Для раздоров не было б причин.
Не тогда ль сосед сказал соседу:
«Хватит разговоров. Помолчим!»
1933

107. СЛЕВА — ПОЛЕ

Слева — поле, справа — поле,
              Впереди затон.
Едут, едут комсомольцы
              На родимый Дон.
Напоили славой воздух
              Боевые дни.
На папахах блещут звезды,
              На плечах ремни.
Эх, немало взято с бою
              Сел и городов!
Эх, немало трубят в поле
              Молодых годов!
Как прошли за непогодой
              С Волги на Тагил.
Сколько прожито походов,
              Вырыто могил!
Как прошли леса и реки
              Через цепь лужков.
Сколько найдено навеки
              Дорогих дружков!
Напоили славой воздух
              Боевые дни.
На папахах блещут звезды,
              На плечах ремни.
Слева — поле, справа — поле,
              Впереди затон.
Едут, едут комсомольцы
              На родимый Дон.
1933

108. НЕ КОВЫЛЬ-ТРАВА СТОЯЛА

1
Не ковыль-трава стояла
У гремучих вод —
То стоял позиционно
Партизанский взвод.
Рядом дуб шумел заветный,
Страж зеленых бурь.
К ним летели против ветра
Сто багровых пуль,
Знающих пути к победе
Поперек и вдоль,
Сто комков огня и меди,
Сто смертельных доль.
Две летели, не касаясь
Гребня радуг-дуг,
И одна из них — косая —
Подкосила дуб.
Врезалась в большую долю
И во все дела.
Полюбила его, что ли,
Как змея орла!
Дуб заплакал над обрывом,
На краю земли,
Потемнел, ширококрылый,
От такой любви!
2
Ниже беспрерывной сини,
Выше горьких трав
Пули, равные по силе,
Мчались вдаль стремглав.
Две летели, не касаясь
Гребня радуг-дуг,
И одна из них — косая —
Подкосила дуб.
А вторая (всеми проклят,
Вечер жег костры…)
Выходила на два локтя
Впереди сестры.
3
Не заря всходила рано
На штыках гольца,—
Смертно заалела рана
На груди бойца.
Зову гаснущему внемля,
Коренаст, клыкаст,
Верный конь, копытя землю,
Принимал приказ:
«Ты беги, гнедой, к Донцу
(Смерть-отрава тут).
Передай скорей отцу
Письмо-грамоту.
В ней на пишущей машинке
Всё отстукано,
Что задумал сын жениться
За излукою;
Что пришла к нему невеста
От его врагов
И что он за ней, не споря,
Много взял лугов;
Что не годен он пахать,
Не дюж плотничать,
Что в родном дому
Не работничек…»
1933

109. БАЛЛАДА О ТРЕХ БРАВЫХ ПАРНЯХ

День врезался в славу. Долины цветут.
Три бравые парня дорогой идут.
Один говорит:
                     «От беды до хвалы
Я шел, как вода с гор,
Как нитка идет через дырку иглы,
Как в дерево входит топор.
Я принял лихие щедроты войны
И шесть деревень стер.
Я шел через логово сатаны
И кровных его сестер.
Об этом сейчас кричу и пою:
Бывают, друзья, дела.
Пуля прошла через грудь мою,
А смерть меня не взяла».
Другой говорит:
                  «Через пять морей
Бежал я, покинув кров.
Я видел, как крылья нетопырей
Росли на груди ветров.
Ветра оперялись. А впереди
Море гремело так,
Как два миллиона „Уйди-уйди!“
И триста тысяч литавр.
Я сразу прошел штормовой ликбез
И видел, как все, — одно:
Вода поднялась до отверстых небес
И мигом открыла дно.
Открылась пред нами подводная твердь.
Ну, кустики там. Лоза.
И рядом на горке мамашка-смерть
Таращит на нас глаза».
И третий сказал:
                      «Тяжело говорить
О том, что берёг и хранил…
Я мог бы рукой звезду уронить
И, каюсь, — не уронил.
Она мое сердце взяла в полон
Сияньем ярче зари.
И я пожалел ее и не тронул:
Коль надо гореть — гори!
И вот вдалеке от родного дома,
За тысячу полных верст,
Я видел рожденье и гибель грома,
Рожденье и гибель звезд:
Мосты, переулки, дороги и тропы,
Страданья такой высоты,
Когда открывается только пропасть
И в пропасти только ты,
Когда останавливаются моторы
И ветер кричит: „Умри!“
Я видел бурю, перед которой
Бледнеют бури земли!
Паденье! Паденье! Слепой горизонт.
Обвал. Гроза. Облака.
И смерть сама развернула зонт,
Сказала:
             „Прыгай! Пока!“»
* * *
Качается горький полуденный зной,
Три бравые парня идут стороной.
Пред ними дороги простор вековой,
Деревни, поселки, селенья,
За ними, укрытые душной травой,
Три смерти идут в отдаленье.
1933

110. «Нам обидно слышать злые речи…»

Нам обидно слышать злые речи —
Смолоду прошедшим по стерням,
Коренастым и широкоплечим
И как будто сто́ящим парням.
Вот не растерялись мы. Окружьем
Впереди других открытых див
Встала именная наша дружба,
Громкий мир за нами утвердив —
С вешнею грозой и летней бурей,
С тихими слезами матерей,
С твердью, отраженною в лазури
Широко распахнутых морей.
Мы в таком миру живем, и плещем,
И камнями улицы мостим,
Видим и оцениваем вещи,
Любим, и страдаем, и грустим.
А от них, поблеклых и больничных,
Отметая начисто раздор,
Пролетим, как поезд, мимо нищих,
Занятых вытряхиваньем торб!
1933

111. «Я, может быть, не в третий раз, а в сотый…»

Я, может быть, не в третий раз, а в сотый,
Друзей оставив праздными одних,
Иду, как в бой, на гордые высоты,
Чтоб снова быть отброшенным от них.
Чтоб снова быть отброшенным к долинам,
К зеленым (Курск) и к синим (Обь) кускам
И к розовым, тяжелым и старинным,
Ничуть не изменившимся пескам!
В который раз на дальних перегонах,
Раскидывая крылья рук сухих,
Я постигаю твердые законы
Паденья тел. Смешно не знать таких!
И всё равно я выберусь на кручи.
Друзья мои, ровесники мои,
Ведь иногда я падаю, чтоб лучше
Узнать цвета и запахи земли!
1933

112. «Мне этот вечер жаль до боли…»

Мне этот вечер жаль до боли.
Замолкли смутные луга,
Лишь голосила в дальнем поле
В цветах летящая дуга.
Цветы — всё лютики да вейник —
Шли друг на друга, как враги,
И отрывались на мгновенье,
Но не могли сойти с дуги.
Я видел — полю стало душно
От блеска молний и зарниц,
От этих рвущихся, поддужных,
На серебре поющих птиц.
А у меня пришла к зениту
Моя любовь к земле отцов,
И не от звона знаменитых,
В цветах летящих бубенцов.
И я кричу:
                  «Дуга, названивай,
Рдей красной глиной, колея,
Меня по отчеству назвали
Мои озерные края».
1933

113. «Вся земля закидана венками…»

Вся земля закидана венками,
Свитыми из счастья и утрат,
Где ты, где, с полынными руками,
Светлая отрада из отрад?
Над землей, раздолья не убавив,
Вечные пылают небеса…
Где ты, где, с веселыми губами,
Неумолчная моя краса?
Где ты ходишь ранними утрами
С неприкаянной моей судьбой?
Птицы плещут шумными крылами
Над проселком, пройденным тобой.
Мне б ходить всегда с тобою рядом
По цветным лугам в родном краю,
Ты меня, желанная, обрадуй,
Легкую печаль развей мою.
И стихов воинственные ритмы
Славят ясные твои дела,
Камень придорожный говорит мне:
«Да, она недавно здесь была!»
На дворе весна. Трещит подталок.
Что ж, скажу, воистину любя:
«Я не знаю, что бы с миром стало,
Если б в мире не было тебя!»
1933

114. «Задрожала, нет — затрепетала…»

Задрожала, нет — затрепетала
Невеселой, сонной лебедой,
Придолинной вербой-красноталом,
Зорями вполнеба и водой.
Плачем в ленты убранной невесты,
Днями встреч, неделями разлук,
Песней золотой, оглохшей с детства
От гармоник, рвущихся из рук!
Чем еще?
            Дорожным легким прахом,
Ветром, бьющим в синее окно.
Чем еще?
              Скажи, чтоб я заплакал,
Я тебя не видел так давно…
1933

115. «Здесь тишина. Возьми ее, и трогай…»

Здесь тишина. Возьми ее, и трогай,
И пей ее, и зачерпни ведром.
Выходит вечер прямо на дорогу.
И месяц землю меряет багром.
Высоких сосен бронзовые стены
Окружены просторами долин,
И кое-где цветут платки измены
У одиноко зябнущих рябин.
И мне видны расплавленные смолы
И перелесок, спящий на боку,
За рощей — лес, а за лесами — долы
И выход на великую реку.
Всё голубым окутано покоем,
И виден день, заброшенный в траву…
Вы спросите: да где ж это такое?
А я не помню и не назову.
Оправдываться буду перед всеми
И так скажу стареющим друзьям:
«Товарищи! Земля идет на север,
К зеленым океанам и морям!»
И мне не повторить такого мига,
Отправимся за ним и не найдем,
А я хочу, чтоб голубое иго
Еще звенело в голосе моем.
1933

116. «Новый день крылом лебяжьим машет…»

Новый день крылом лебяжьим машет,
Люди носят август на руках,
Над былинной стороною нашей
Солнце ставит верши в облаках!
Вещи быстро сбрасывают дрему.
Полдень в сад заходит. И к нему
Тянется прекрасный мир черемух,
Так любезный сердцу моему.
Реки на откосы золотые
Набегают полною волной…
Только мне невесело, Мария,
Потому что нет тебя со мной!
1933

117. «Лучше этой песни нынче не найду…»

Лучше этой песни нынче не найду.
Ты растешь заречною яблоней в саду.
Там, за частоколом, вся земля в цветах.
Ты стоишь, как яблоня в молодых летах.
Ты цветешь, как яблоня, — белым цветком,
Ты какому парню машешь платком,
Вышитым, батистовым, в синюю кайму?
Неужель товарищу — другу моему?
Я его на улице где-нибудь найду,
Я его на правую руку отведу.
«Что ж, — скажу, — товарищ, что ж, побратим,
За одним подарком двое летим?»
1933

118. «Мне не жаль, что друг женился…»

Мне не жаль, что друг женился,
Что мою любимку взял,
Жаль, что шел — не поклонился,
Шел — фуражечку не снял.
Мне не жаль, что на беседе
Вместо лета шла зима,
Жаль, что мы с дружком соседи,
Что окно в окно — дома.
Но не эта боль-досада
Грудь мою сегодня рвет,
За оградой-палисадом
Лебедь белая плывет.
Два крыла ее, пылая,
Славят новые края…
То не лебедь — то былая,
То любимая моя.
Стороной идет залетной,
Белыми грудьми трясет,
Свежекрашеные ведра
С ключевой водой несет,
При долине, при поляне,
При лукавом блеске дня,
И нечаянно не взглянет,
И не смотрит на меня.
Я у синего, косого
У окна гляжу на свет.
Друг мой сокол закольцован,
Но и мне веселья нет…
1934

119. В ЗАЩИТУ ВЛЮБЛЕННЫХ

Любовь у проходных ворот, у проходных контор в творчестве некоторых советских поэтов стала таким же шаблоном, как ряд рифм, эпитетов, сравнений.

Авторское замечание по существу вопроса
Май пришел, и сразу стихотворцы,
Ощутив волнение в крови
И, дабы не жаждать, выпив морсу,
Начинают думать о любви.
Дремлют и едят дары Нарпита
И, не видя мрака своего,
Думают часа четыре битых
И небитых около того.
И, неся своим героям кару,
Накликая горе и беду,
Вдруг находят любящую пару
Где-нибудь в Таврическом саду.
Зажигались звезды полным роем,
Воздух был нагрет и невесом.
«Хорошо», — сказали сразу трое
Стихотворцев, потемнев лицом.
И тотчас же, бредившую морем,
Славой расцветающей земли,
Любящую пару под конвоем
К проходной конторе повели.
Через откомхозовские сопки
Молодых конвойные ведут;
Привели, надели им спецовки
И сказали:
             «Вам любиться тут.
Вот, — сказали горестной невесте, —
Тут сидеть обоим. Здесь идти.
Можно отходить шагов на двести
Параллельно этому пути».
И, уже не верящий удаче,
«Сжальтесь! — закричал жених тогда. —
Неужели вы, смеясь и плача,
Не любили в жизни никогда?
Неужель закат, что плыл над городом,
Красоты великой не таил?»
— «Нет!» — сказали стихотворцы гордо
И ушли к чернильницам своим.
1934

120. «Не боюсь, что даль затмилась…»

Не боюсь, что даль затмилась,
Что река пошла мелеть,
А боюсь на свадьбе милой
С пива-меду захмелеть.
Я старинный мед растрачу,
Заслоню лицо рукой,
Захмелею и заплачу.
Гости спросят:
                    «Кто такой?»
Ты ли каждому и многим
Скажешь так, крутя кайму:
«Этот крайний, одинокий,
Не известен никому!»
Ну, тогда я встану с места,
И прищурю левый глаз,
И скажу, что я с невестой
Целовался много раз.
«Что ж, — скажу невесте, — жалуй
Самой горькою судьбой…
Раз четыреста, пожалуй,
Целовался я с тобой».
1934

121. ПЕСЕНКА ТОНИ

Пусть тебя не мучает тревога,
В синие глаза твои гляжу.
Про такого парня боевого
Ничего плохого не скажу.
На твоем пути большие села
И морей немолкнущий прибой…
Всем скажу, какой ты развеселый
И что бредят девушки тобой.
Пусть гора не сходится с горою,
Ты весной из-за горы крутой
Приезжай на родину героем,
Награжденным шашкой золотой.
Будет ясным небо голубое,
И с восьми часов до девяти
Как приятно будет мне с тобою
Вдоль по главной улице пройти.
С этой думой ясной и простою
И разлуку я перетерплю:
Буду, буду ждать тебя весною,
Потому что я тебя люблю!
1934

122. «Слышу, как проходит шагом скорым…»

Слышу, как проходит шагом скорым
Пересудов тягостный отряд…
Я привык не верить наговорам,—
Мало ли, что люди говорят.
Я никак не ждал грозы оттуда,
Всё мне стало ясным до того,
Что видал, как сплетня и остуда
Ждали появленья твоего.
Но для них закрыл я все тропинки,
Все пути-дороги.
                                Приходи,
Светлая, накрытая косынкой,
И долинный мир освободи!
Жду, что ты приветом приголубишь
Край, где славят молодость твою.
Говорят, что ты меня не любишь, —
Что с того, коль я тебя люблю!
1934

123. «Наклонился вечер, хмур и темен…»

Наклонился вечер, хмур и темен,
Над землей, идущей на покой,
И напомнил мне об отчем доме,
О склоненных вербах над рекой.
Он открыл мне родину с цветами,
С небом синим или голубым,
Что тогда я в горестях оставил,
Что сейчас я в радостях забыл.
Он в глаза мои повеял дивом:
Трепетом воды, цветов и рощ,
О далекой матери родимой
Он сказал и сразу канул в ночь.
Я ответил вечеру, что ныне,
Нынче же в дороге полевой
Звезды самоцветные, иные
Будут над моею головой.
…Но мелькнул твой образ невозвратный,
И уже в чужую ночь кричу:
«Ни сестры, ни матери, ни брата,
Никого я видеть не хочу!»
1934

124. «Всё, что я скажу, открыли дали…»

Всё, что я скажу, открыли дали
Только мне вечернею порой.
Здесь или не здесь цветы топтали
Двое: героиня и герой.
Всё равно — любовь высокой пробы
Шла и пела ширью полевой:
«Дорогой мой, я твоя до гроба!»
— «Дорогая, я навеки твой!»
На дорогах торных стыли вехи,
И ходили врозь добро и зло.
«Твой навеки» и «Твоя навеки» —
Эхо разносило, как могло.
Летом шла любовь. И вместе с нею
В тех раздольях, где ее вели,
Наливные яблоки краснели,
Вишни рдели, ягоды цвели.
Но за летом наступает осень.
Нынче от полян и от лесов
Никакое эхо не разносит
Никаких любовных голосов.
Так иль нет — одной тебе о главном:
Назвалась зазнобой, так — зноби!
Ну, за что-нибудь, хотя б за правду,
Ты меня хоть с месяц полюби!
1934

125. «То ль тебе, что отрады милее…»

То ль тебе, что отрады милее,
То ли людям поведать хочу,
Что, когда ты приходишь, — светлею
И, когда ты уходишь, — грущу.
Ты меня, молодая, по краю
Раскаленного дня повела.
Я от гордости лютой желаю,
Чтобы ты рядом с морем жила.
Чтоб в раскосые волны с разбега,
Слыша окрик отчаянный мой.
Шла бы лодка далекого бега
И на ней белый парус прямой.
Чтобы паруса вольная сила,
Подчиняясь тяжелым рукам,
Против ветра меня выносила
К долгожданным твоим берегам.
1934

126. НЕВЕСТА

По улице полдень, летя напролом,
Бьет черствую землю зеленым крылом.
На улице, лет молодых не тая,
Вся в бусах, вся в лентах — невеста моя.
Пред нею долины поют соловьем,
За нею гармоники плачут вдвоем.
И я говорю ей: «В нарядной стране
Серебряной мойвой ты кажешься мне.
Направо взгляни и налево взгляни,
В зеленых кафтанах выходят лини.
Ты видишь линя иль не видишь линя?
Ты любишь меня иль не любишь меня?»
И слышу, по чести, ответ непрямой:
«Подруги, пора собираться домой,
А то стороной по камням-валунам
Косые дожди приближаются к нам».
— «Червонная краля, постой, подожди,
Откуда при ясной погоде дожди?
Откуда быть буре, коль ветер — хромой?»
И снова: «Подруги, пойдемте домой.
Оратор сегодня действительно прав:
Бесчинствует солнце у всех переправ;
От близко раскиданных солнечных вех
Погаснут дареные ленты навек».
— «Постой, молодая, постой, — говорю, —
Я новые ленты тебе подарю
Подругам на зависть, тебе на почет,
Их солнце не гасит и дождь не сечет.
Что стало с тобою? Никак не пойму.
Ну, хочешь, при людях тебя обниму…»
Тогда отвечает, как деверю, мне:
«Ты сокол сверхъясный в нарядной стране.
Полями, лесами до огненных звезд
Лететь тебе, сокол, на тысячу верст!
Земля наши судьбы шутя развела:
Ты сокол, а я дожидаю орла!
Он выведет песню, как конюх коня,
Без спросу при людях обнимет меня,
При людях, при солнце, у всех на виду».
…Гармоники смолкли, почуяв беду.
И я, отступая на прах медуниц,
Кричу, чтоб «Разлуку»
                             играл гармонист.
1934

127. «Не гадал, что ныне затоскую…»

Не гадал, что ныне затоскую,
Загорюю так, что не избыть:
Полюбил девчонку городскую,
И никак ее не разлюбить.
Отлюблю и снова славить буду,
Что не славил, чем не дорожил…
Вот весной решил, что позабуду,
А с весны на осень отложил.
А меня забыть — другое дело.
Что ей — не манила, не звала,
Только синим глазом поглядела,
Только тонкой бровью повела…
1934

128. «Всё равно не дам дружку пощады…»

Всё равно не дам дружку пощады,
Был, да сплыл товарищ игровой.
Не ходить теперь ему дощатой
Мимо наших окон мостовой.
Пусть гремит своей тальянкой модной,
Веселится ладной стороной, —
Ведь другие улицы свободны,
Только нет проходу по одной.
Заросла б скорей она кустами,
Потому что с завтрашнего дня
Он и сам гулять по ней не станет, —
Он гулял по ней из-за меня.
Вот цвела родимая сторонка,
А теперь цветет один лужок,
Вот была девчонка-сговоренка,
Да и ту отбил один дружок.
1934

129. ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ

Песня носится, выносится,
Чтобы в голосе дрожать,
А на волю как запросится,
Нипочем не удержать.
Кони в землю бьют подковами,
Снег чем дальше, тем темней,
Жестью белою окована
Грудь высокая саней.
Снежный, вьюжный, незаброшенный
Распахнул ворота путь…
«Ну, садись, моя хорошая,
И помчим куда-нибудь!»
Повезу — куда, не спрашивай.
В нетерпенье кони бьют,
Гривы в лентах, сани крашены,
Колокольчики поют.
Лес, как в сказке, в белом инее,
Над землей не счесть огней,
Озарили небо синее
Звезды родины моей.
Неужели мы расстанемся,
Будем врозь, по одному?
Что тогда со мною станется —
Не желаю никому!
1934

130. УТРО («На раздолье вешнем, на просторном…»)

На раздолье вешнем, на просторном
Вся страна из края в край цвела,
И над нею утро распростерло
Два широкоперые крыла.
И проснулся сразу мир зеленый.
Лишь коснулся первый луч земли,
Встрепенулись по заречью клены,
Отогрели сердце и пришли
К радостной воде, высоким сходням,
К перелету легкого весла,
Чтоб весна, открытая сегодня,
Никуда отсюда не ушла!
Звезды тихо гаснут над рекою.
С добрым утром, родина моя!
Что еще, друзья, порой такою,
Любопытствуя, увидел я?
Блеск зари по трепетному кругу,
Мост опять сомкнули. Путь прямой,
И невдалеке моряк подругу
Провожает бережно домой.
1934

131. ТРИ ПОКОЛЕНИЯ

Тысячи в рядах, и каждый дорог,
Каждый дорог — и не только нам.
Вот идут товарищи, которых
Ленин называл по именам.
Дальше речь пойдет о переправах,
О земле в пороховом дыму,
И предоставляется по праву
Слово поколенью моему.
Тут, величья класса не унизив,
Через смерть шагнувшие горой,
Комиссары армий и дивизий
Воинский выравнивают строй.
А за ними, не окинуть глазом,
Под могучим стягом боевым,
Молодость, которая ни разу
Не видала Ленина живым!
Тысячи в рядах, и каждый дорог,
Каждый дорог — и не только нам.
Впереди товарищи, которых
Ленин называл по именам!
1934

132. БЕССМЕРТИЕ («Со ступеней на площадь голубую…»)

Со ступеней на площадь голубую
Грядущие глядели времена
И видели:
                рука вождя, как буря,
Была над всей землей занесена.
Потом, побатальонно и поротно
Войдя в тех дней стремительный поток,
Шли Юг и Север в лентах пулеметных
И в круглых бомбах — Запад и Восток.
Шли, поднимая время боевое,
Туда, где необычные дела,
Где рядом с пушкой зрело яровое,
Где в пулеметах радуга цвела!
Потомки верными сердцами дрогнут,
Услыша шелест флагов и знамен,
Когда в пути коснутся до огромных,
Бессмертие имеющих времен.
1934

133. «Прощаемся. Две тучи вьются…» Прощаемся. Две тучи вьются,

И гаснет сумрак голубой.
Нет, так друзья не расстаются,
Как расстаемся мы с тобой.
Не здесь, не здесь, где только камень,
А там, где долы и лужки,
Хоть что-нибудь дают на память,
Когда расходятся дружки.
Нет, не в таких путях печальных
Безвольных, каменных полей
Находится обряд прощанья
Далекой родины моей.
Так дай мне руку.
                           Без усилий,
За несколько десятков верст,
Найду тебе долину синих
И угнанных на небо звезд!
И там, в долине, над цветками,
У всей вселенной на виду
Мы обменяемся платками,
И я на землю упаду!
1934

134. «День заснул тревожно в чернобы́ле…»

День заснул тревожно в чернобы́ле.
Вечер медлил в заводях,
                                              и я
Вдруг подумал, что меня забыли
Самые хорошие друзья.
Все невдалеке они.
                                 Однако
В предвечерней косности и мгле
Ни один из них не подал знака
Дружбы — самой бедной на земле!
Ни платка, ни взмаха, ни веселья,
Ничего не видел от друзей,
Только пыль, что родственна музейной,
Полетела по округе всей.
Ты одна, найдя большую жалость,
Сразу завладевшую тобой,
Для меня надела полушалок —
Тот весенний, легкий, голубой.
1934

135. «Синий ветер, да желтый песчаник…»

Синий ветер, да желтый песчаник,
Да желанное имя твое.
Хочешь, песню сложу на прощанье
И сейчас же забуду ее?
В ней скажу про дорогу цветную
В молодом приозерном краю,
Про веселую девушку злую,
Про большую недолю мою.
Расскажу, как играют зарницы
На закате весеннего дня,
Что тебе темной ночью приснится,
Если ты позабудешь меня…
1934

136. «Вот опять мы стали спорить…»

Вот опять мы стали спорить:
В дружбе — кто кому слуга,
Вот опять во чистом поле
Задымилися снега.
Неужели зарастает
Верховых дорог полет,
Неужели не растает
Белый снег и синий лед?
Ты меня не сном, не дремой —
Завлекла меня красой:
Темной бровью сторублевой,
Темно-русою косой…
1934

137. «Всё кратко в нашем кратком лете…»

Всё кратко в нашем кратком лете,
Всё — как платков прощальный взмах.
И вот уже вода, и ветер,
И дым седеет на холмах.
А может быть, не дым, а коршун
Крылами обнял те холмы,
А может, чтобы плакать горше,
Разлуку выдумали мы?
Разлука — всюду ветер прыткий,
Дорог разбитых колеи;
Разлука — письма и открытки,
Стихи любовные мои;
Разлука — гам толпы затейной
И слет мальчишек на конях,
Гулянок праздничных цветенье,
Гармоники на пристанях.
Разлука — старый чет и нечет,
Календарей и чисел речь,
И нами прерванные встречи,
И ожиданье многих встреч
С друзьями, с ветреной подругой
(Коль та забыла, так с другой).
Ну что ж, пригубим за разлуку,
Товарищ милый, дорогой!
1934

138. ПЛЯСОВАЯ

Приступ к хороводу. Поют девушки.

Что-то зимы стали снежными,
Парни к девушкам невежливыми?
На мосту, на переходе,
Светлых улиц поперек,
Мимо девушек проходят —
Только тронут козырек.
Каждый день одно и то же,
При одних замашечках.
В светло-серых макинтошах,
В голубых рубашечках!
Словом — гости на погосте,
Словом — прямо на виду
Гнут рябиновые трости
На стеснительном ходу!

В середину хоровода входит одна из девушек. Не меняя такта запева, она поет.

В кадке — ягода-моченка,
В саду — яблоня бела,
Я в семнадцать лет, девчонки,
Почтальоншею была.
Я на почте накопила
Две пригоршни медяков.
Я косынку купила
Цвета легких облаков!
Я ходила в той косынке
По медвяным полосам,
Разносила я посылки
По знакомым адресам:
Кому сена клок,
Кому палку в бок,
Кому денег перевод,
Пожалуйте в хоровод!

Пляшут. Песни не прекращаются. В круг входит вторая девушка.

Соловей в саду поет,
Мне покоя не дает.
Соловей, пташка лесная,
Ты меня не покидай!
Я свою округу знаю,
А не знаю, где Китай.
Там, где смешанные воды
Огибают острова,
Только там у садоводов
Проросла амур-трава.
Я без той травы зимую,
Летничаю на мостах.
Я такое наамурю,
Голова моя в цветах!
В желтых, красных, повсеместных…
Где-то ходит милый мой,
Где страдает мой любезный?

Подходят парни.

Можно к вам?
У нас — гармонь!..
1934

139. ПЕРВАЯ ЧАСТАЯ

Мимо злой травы отгульной,
Мимо трех долин в краю
Едут сваты в шапках куньих
Сватать милую мою.
Край прекрасен и убог…
Ну, дай вам бог:
В чистом поле, в лесу ли
Встретить девку косую,
Чтоб тряслась она в бегах
На паучьих ногах,
Без подпорок, без палок,
На паучьих беспалых!
Чтоб тряслась она в поняве
Рядом с вашими конями —
Вьюрком, верхом,
Рядом с вашим женихом!
1934

140. ВТОРАЯ ЧАСТАЯ

В кругу — друг против друга — девушки и парни. Запевает одна из девушек. Потом поют все девушки.

Скука сердце затопила:
То ли холст не белен,
То ль не с той ноги ступила,
То ли лен повален?
Градом мята приумята,
Хмель завился на тычках…
Разрешите-ка, ребята,
Нам пройтись на каблучках.
Разрешите лугом, лугом
Нам пройтись широким кругом,
И пропеть, и прокричать,
И, может, вас повеличать?

Парни ждут величанья. Кто же от него отказывается?

Как у наших у ребят
Бахрома висит до пят.
Как тесовые ворота,
Зубы длинные скрипят!
Ну, один другого краше,
Ну, как хочешь поверни…
Кто они — ребята наши?
Отвечаем — кто они:
При запевах — подголоски,
При алмазах — янтари,
За работою — подростки,
За столом — богатыри.
Только гонором да спесью
Застилают путь прямой,
Только…

В это время песню глушат бубен и гармонь.

1935

141. ТРЕТЬЯ ЧАСТАЯ

То ли топнуть вдруг,
То ль не топнуть вдруг?
На дороге
Мои ноги —
Лучше топну, друг!
А мой дом — воевода,
На семи столбах.
Я пройду по хороводу
Со цветком в зубах!
Цветок золотой,
Считанные листья,
Дроля — волос завитой —
Носит шубу лисью.
Лисью — не лисью,
А по морозу — рысью!
Беги, голоси,
Не оглядывайси!
Вот какая шуба
Из деревни Шума!
Ее два посада шили,
Три утюжили, спеша…
Вышла шуба хороша!
Вышла шуба — хоть куда:
Пуговицы в два ряда,
На ходу хрустит,
Сзади пряжка-потеряшка,
Как посмотришь,
Так блестит!
1935

142. ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТАЯ

Возле тесаной ограды
В белой замети — слепа —
Возле сада-винограда
Вьется беглая тропа.
Там люди шли,
Люди грош нашли.
То ли грош,
То ли брошь,
То ли правда,
То ли ложь?
Доставался этот грош
Не тому, кто хорош.
Не тому, кого отбила,
Не тому, кого ловлю,
Не тому, кого любила,
Не тому, кого люблю!
Он со всей своей красою
В синем утреннем дыму
Доставался Сысою,
Черту рыжему — ему.
Вот идет Сысой.
Один глаз косой,
Оловянный другой,
Только бровь дугой.
Вот сидит Сысой
На широкой лавке,
В сапоге одна нога,
А другая в лапте.
Он раскидывает думу,
Как раскидывают рожь,
Он сидит, подобный дубу:
Что купить ему на грош?
То ли мучки, то ли крупки,
То ль одеть или обуть,
То ли клюквы некрупной,
То ль еще чего-нибудь…
1935

143. НОВАЯ ЧАСТАЯ

Чок-чок, каблучок.
В чистом поле ивнячок,
А мне, девушке, видна
Только ивинка одна.
Как под этой ивинкой
Сидит милый с ливенкой.
На нем шляпа с полями,
А из прочих новостей —
Пояс крученый с кистями,
Сто отдельных кистей!
Как брала я в руки кисть,
Говорила:
                 «Отрекись!
От травы повилики,
От печалей великих,
От столбов златоверхих,
От жены-староверки!»
Как я села с ним рядком,
Назвала его цветком,
Не каким-то, полю чуждым,
С некрасивым завитком,—
Назвала его жемчужным,
Изумрудным цветком.
Изумруд мой, изумруд,
По тебе девчонки мрут,
Мне самой сказали люди, —
Может, эти люди врут?..
1935

144. ДРОЛЯ

Ты, клянусь разлукой, — дроля,
И тебе семь раз на дню
Не рябина ветви клонит —
Я судьбу свою клоню.
Всё, в чем волен и неволен,
Всё, что снится по утрам,
Всё, что завтра выйдет в море
И подставит грудь ветрам, —
По любому повеленью
Я достать тебе готов —
Зори красного горенья
И еще других цветов!
Только вот в чем дело, дроля:
За тобою ходят трое, —
А нельзя ли так устроить,
Чтобы я ходил один?
1935

145. «Всё в тебе, долинной и красивой…»

Всё в тебе, долинной и красивой, —
Гнев морей и трепет тайных трав,
Слава, утверждающая силу,
Сила, как раскрытье многих слав!
Смех грудной в сенях твоих кленовых,
В роще свист любовный соловья,
А в полях гремят железом новым
Гордые от счастья сыновья.
Им дано пройти землею бойкой,
Не в лаптях, а снова так:
В сапогах высоких из опойка,
И в сатине легком, и в цветах!
Им дано увидеть: в далях грозных,
Возле расцветающих садов,
Армия идет, вся в красных звездах,
И поет на тысячу ладов.
1935

146. «Ты мне вновь грозишь своей опалой…»

Ты мне вновь грозишь своей опалой:
Облачной, отпетой, дождевой,
Снова свист условленный, трехпалый,
Над моей проходит головой.
Что там — невиновны иль повинны
Дни, в твоих бегущие громах,
Или загуляли взабыль финны
Сразу в двадцати пяти домах?
Загуляли так, что лампы гасли,
А земля звенела, как в боях,
Или, как всегда, чтоб губы в масле,
Грудь в сатине, сердце в соловьях!
Я и сам из тех, что над реками
Тешились, великих туч темней.
Я из той породы, что руками
Выжимали воду из камней!
Ну так бейся, кровь орла и волка,
Пролетай, что молния, в века!
А твоя короткая размолвка,
Край озер, да будет мне легка!
1935

147. «Что весной на родине?..»

Что весной на родине?
                                      Погода.
Волны неумолчно в берег бьют.
На цветах настоянную воду
Из восьми озер родные пьют.
Пьют, как брагу, темными ковшами
Парни в самых радостных летах.
Не испить ее:
                   она большая.
И не расплескать:
                              она в цветах!
Мне до тех озер дорогой длинной
Не дойти.
                И вот в разбеге дня
Я кричу товарищам старинным:
«Поднимите ковшик за меня!»
1935

148. «Всё ты мнишься мне в красе и силе…»

Всё ты мнишься мне в красе и силе,
В голубых и пламенных венках,
Вся на синих, вся на очень синих,
Звезды отражающих реках.
Ох, и жить тебе в три жизни сразу,
Коль тебе, что видишь, по плечу,
Я тебя окидываю глазом
И совсем немногого хочу:
Чтобы бредил новыми морями
Вкруг озер раскинутый народ,
Чтобы, милых сердцу не теряя,
Парни от приема шли во флот;
Чтоб стояли яблони и вишни
На раздольях наших заревых,
Чтобы все девчонки замуж вышли
И ребят рожали боевых!
1935

149. «Нет с тобою встречи и не будет…»

Нет с тобою встречи и не будет.
Никакой неправдой не верну
Всё, что завтра друг мой облюбует,
В том числе и сине-голубую,
Вечную, прохладную волну;
В том числе веселым нареченный
Ключ, что в тесноте озер возник,
И совсем лихой под шапкой черной
На берег нахлынувший тростник;
Ветки можжевеля-вересинки,
Тающие вдруг в твоих руках…
Что ж кричишь «ау» на голой синьке,
Заблудилась, что ль, на трех реках?..
1935

150. ДЕВЧОНКА ПЕЛА ЗОЛОТАЯ

Марии Комиссаровой

1
Девчонка пела золотая,
И всюду слышали вдали,
Что снег на Волге не растаял
И что цветы не расцвели.
Девчонка, брось!
               Взгляни — над краем
Венки из красных зорь плетут.
Девчонка, брось!
                    Снега взыграют,
Цветы в долинах расцветут.
И ты уйдешь из хоровода
И оторвешься от подруг,
Чтоб окунуть в цветы и воду
Красу простертых в пляске рук!
2
Немного бабка величала,
Немного мать — давным-давно,
И не в твоей избе стучало
С летящим голубем окно.
И не твои над полосами
Запевки реяли, легки.
Не на твоей избе плясали
До полной одури коньки.
Сама плясала на вечорках
И шла в любви наперебой…
Смешная русская девчонка,
Мне надо встретиться с тобой.
1935

151. «Два конца у песни, два начала…»

Два конца у песни, два начала.
И ее взаплачь, по старине,
Анна свет Васильевна кричала
На чужой, на дальней стороне.
Мед по всем рекам и горы злата
Были в песне.
                  Лес шумел, высок.
И летела пуля в сердце брата,
И упал тот брат на желт песок.
Ничего не видя, и не помня,
И уже безмолвием дыша,
Он растер земли сырые комья
С листьями седого камыша.
И от горя дрогнул бор сосновый,
Побежали волны по реке,
А над злою смертью встало Слово,
И его запели вдалеке.
На траву — полынь, плакун и мяту
(Названы в заплачке) — лился дождь
И на желт песок — горючий, смятый
Тысячами воинских подошв…
1935

152. ЛЕНИНГРАД

Величавей многих — город ратный
Над водою, прозванной Невой.
Бурка на плечах его квадратных,
Буря на путях его обратных,
Гром (конечно, гром) над головой!
Как сказать для всех, что славы много,
Что, не удивляя никого,
Места не найдя себе дневного,
Слава в славу входит у него!
Яростный, в туманах вечных кроясь,
Устремленный к воле, как вода,
Глаз своих, подобных окнам, прорезь
Он не закрывает никогда.
И его, не знавшего предела
В мужестве, таящего грома.
Снарядив на воинское дело,
В чересплечные ремни одела
Диктатура грозная сама.
Для него чугун метали домны,
Верные, не знающие сна.
Если есть ему еще подобный —
Значит, в мире властвует весна!
1935

153. АННЕ

Ой, снова я сердцем широким бедую:
Не знаю, что делать, как быть.
Мне все говорят — позабудь молодую,
А я не могу позабыть.
Не знаю, что будет, не помню, что было,
Ты знаешь и помнишь — ответь…
Но если такая меня полюбила,
То надо и плакать и петь.
Другие скрывают, что их позабыли,
Лишь ты ничего не таи.
И пусть не забудут меня голубые,
Немного косые — твои.
Светлей не найти и не встретить дороже,
Тебя окружают цветы.
И я говорю им, такой нехороший,
Какая хорошая ты.
1936

154. ЧАСТАЯ (ПРО БОРОДУ)

Ни к селу ни к городу
Запою про бороду.
На земле вода и горы,
Под землей одна вода,
До земли у зимогора
Вырастала борода.
Он рвал — не редела,
Жег до старых седин,
Ничего с ней не сделал,
Только больше рассердил.
Только больше с досады
Сверху донизу — вьюном,
Хоть душил самосадом
И опаивал вином.
Ни с укора, ни с покора,
Ни с большого вреда,
Никак зимогору
Не сдавалась борода.
И по всей деревне вести,
Словом, пой или труби!
Вызывают зятя к тестю,
Говорят ему:
                    «Руби!»
Посмотрел на тестя зять:
«Топором, — кричит, — не взять!
Надо с ней, старорежимной,
Разговор вести иной,
Будем рвать ее пружинной,
Дисковой бороной!»
1936

155. ЗАПЕВКИ

Игровой мой, игровой
Идет дорожкой полевой.
Цвети, платок неношеный,
Приди, приди, непрошеный,
Непрошеный, неброшенный,
Веселый мой, хороший мой!
Дорожи не дорожи,
Но хоть что-нибудь скажи,
Хоть одно словцо добудь,
Ну, что-нибудь, ну, что-нибудь!
Люди видят, что в ряду
Я одна запев веду,
Догадаются, наверно,
Что к тебе сейчас иду.
Мне назначили покой,
Ты меня не беспокой,
Не маши, когда проходишь,
Под моим окном рукой.
Мне вчера письмо писали,
Нынче радуюсь письму,
Подружка милого бросает,
Пусть бросает — я возьму!
Никогда никто не спросит,
А сама не признаюсь:
Не боюсь, что милый бросит,
Что не бросит он — боюсь!
На рябинах всю неделю
Всё свистят свиристели,—
Неужели доглядели,
Как мы время провели?
Часом раньше шла и пела,
А теперь не до того,
Раньше двух дружков имела,
А теперь ни одного!
На тропиночке косой
Подружка хвасталась красой,
Замечательной красой —
В ленты убранной косой.
Через речку переброшен
Переход кленовенький,
Перейду по переходу,
Погуляю с новеньким.
Игровой мой, игровой,
Идет дорожкой полевой,
Идет в семнадцати летах,
И вся дороженька в цветах!
Проводи меня домой
Полем небороненным,
Дроля мой да дроля мой,
На сердце уроненный!
Думала: любовь — игрушка,
А в слезах иду домой.
Не ругай его, подружка,
Он, подружка, милый мой.
Шила, шила, как решила,
Синим по бордовому,
Не в чужие руки шила —
Своему бедовому.
Полюбила Шурочку,
Хожу по переулочку,
Не потому, что улиц нет,
А потому — семнадцать лет!
Сниму платок, надену шаль,
Чтоб расставаться было жаль,
Чтобы сказал мой брошенный:
«Какая ты хорошая!»
Разлюбила Шурочку,
Ношу платок внахмурочку,
Ношу внахмурочку платок,
На нем всего один цветок.
Две расцветки всех красивей,
Всё с тобой да всё с тобой:
Синий-синий цвет, пресиний,
Голубой-преголубой.
Полюбила Шурочку
За кожану тужурочку,
За волос, в кольца завитой,
За то, что парень золотой!
Давай по-старому с тобой,
Давай опять по-старому:
С моей судьбой, с твоей судьбой
Ходить по снегу талому.
Ах, не твой ли синий-синий
Примелькался мне платок?
Ты живешь недалеко,
И мне любить тебя легко,
Легко любить и наряжать,
Легко до дому провожать.
Я не знаю, как сказать,
Чтоб судьбу с твоей связать,
Чтобы спутать — не распутать,
Чтобы рвать — не разорвать!
Что-то на сердце темно,
Не видал тебя давно,
Очень частой занавеской
Занавешено окно.
Не отец меня неволил,
Сам я рвался в хоровод,
Отбаянил, отгармонил
С новой дролей Новый год.
Не какой-нибудь иной —
Говорю тебе одной:
Ох, зазноба, ах, зазноба,
Будь поласковей со мной.
Говори, а может, лучше
Никому не говори,
Что сходились мы, как тучи,
Разошлись, как две зари.
Много раз, да много раз,
Да каждый раз по-новому
Говорю про синий глаз,
Синий, зацелованный.
Пели, пели, голосили,
Вился черный завиток,
Ах, не твой ли синий-синий
Примелькался мне платок?
Не малиновки летели
Над соломой яровой —
Пролетели все метели
Над моею головой.
Золотой поры девчонку
Узнаю по голосу,
По ласковому голосу,
По завитому волосу.
Скажи — с тобой в твоем дому
Проститься мне или ему,
Скажи — идти которому
На все четыре стороны?
Я в тебе души не чаю,
Но для слуха доброго —
Кто ни спросит — отвечаю:
«Ничего подобного!»
Желтый лист с березы свалится,
Зеленый будет жить,
Забывал — не забываешься, —
Не знаю, с кем дружить.
1935–1937

156. «Мне дня не прожить без тебя, не тоскуя…»

Мне дня не прожить без тебя, не тоскуя,
Коль всю мою долю ты держишь в руках.
И где я нашел молодую такую
И где тебя встретил — не вспомню никак.
Никто не напомнит, что было вначале;
Березы в сережки с утра убрались,
Все реки играли, и вербы качались,
Все зори взлетели, все звезды зажглись.
Потом, может, ветры расскажут раздолью,
Как жил я, ликуя, воюя, любя,
Но честь не по чести, и доля не в долю,
И слава не в славу, коль нету тебя!
1937

157. НАСТЯ

Не в моей веселой власти
Замолчать твои дела.
Я тебя достану, Настя,
Где б ты, Настя, ни была!
Где б ни шла и где б ни встала,
Где бы цветом ни цвела,
Где бы в пляске ни летала,
Где б ты, Настя, ни была!
Так найду, чтоб, хорошея,
Над собой теряя власть,
С пляски бросилась на шею,
Вокруг шеи обвилась
Бело-белыми руками,
Не лукавя, обвилась.
Чтобы шла ко мне домой,
Как звезда падучая,
Чтоб сказала: «Милый мой,
Я по тебе соскучилась —
Так по тебе соскучилась,
Что не живу, а мучаюсь!»
1937

158. «За то, что с тобой не найти мне покоя…»

За то, что с тобой не найти мне покоя,
За то, что опять горевал,
За то, что однажды придумал такое
И новой любовью назвал;
За то, что и день мой весь в тучах,
                                         весь в тучах,
За то, что об этом пою,
За то, что разлука идет неминучей,
За долю, родная, твою,—
Пусть алые зори касаются веток,
Шумит величаво прибой…
Прости не за всё, но хотя бы за это,
Что снова забредил тобой.
1937

159–162. СТИХИ О КИРОВЕ

1. ВСТРЕЧА

…Нет, такие дни не забывают!
Не бесславье выпало, а честь.
Киров мне сказал:
«Ты — мировая!»
Может, мировая я и есть!
По порядку:
В Смольном было дело.
Молодости доля не тесна.
За окном на всех крылах летела
Краснозорьем взятая весна.
Чем она манила?
Встречей радуг,
Яблони стремительным цветком,
Синим небом,
Звездами,
Прохладой.
Я пошла плясать, взмахнув платком.
А за мной еще веселой стайкой
Парни и девчонки мне под стать.
Вдруг как закричат все:
«Перестаньте!»
— «Почему, ребята, перестать?
Я еще не топнула, как надо!»
— «Перестань!» —
Кричали мне одной.
…Если в этот миг была отрада,
То она была передо мной!
Киров!
Всё на свете забывая,
Спела я любимую одну.
Он тогда сказал:
«Ты — мировая!» —
И подвел к высокому окну.
За окном весна. И ветер — вестник
Половодья всех озер и рек.
У окна стоял простой, как песня,
Сердцем полоненный человек!
Слово жгло, и слово утешало.
«Лучшие, — сказал он, — шли к боям
Для того, чтоб радостней дышалось
И тебе и всем твоим друзьям».
И еще о многом.
Как отвечу?
Вот пройдут весны моей года,
Многое забудется,
Но встреча —
Ни за что на свете,
Никогда!

2. МУЖЕСТВО

Мир живет такими именами.
Гордая печаль, над нами вей!
Партия утратила стальная
Одного из лучших сыновей.
Страшная утрата за плечами,
Всюду вышел гнев из берегов!
В мире нет суровее печали,
Чем печаль страны большевиков!
Но по ненаписанным законам,
Не скрываясь в тягостную тьму,
Перейдет навеки в миллионы
Мужество, присущее ему,
Мужество, прошедшее не в крике,
Мировое мужество идей,
Мужество отважных и великих,
Ведших революцию людей.

3. ПРОЩАНИЕ

По кровному родству и праву
И по правам совсем другим
Мы вышли все рядами славы
Проститься с другом дорогим.
И все мы (мир огромный замер,
И по-иному день открыт)
Сухими плакали глазами
И горькую таили зависть
К тому, кто плакать мог навзрыд!
И тяжело нам было вдоволь.
И не было путям конца,
Как будто шли равниной льдовой,
И черный флаг затмил бордовый,
И ночь сходила на сердца!
И новый день, идя по кругу,
Увидел всех знамен поток
И как несли тогда мы другу
Живую радугу цветов;
Как сомкнутым шагали строем
(Уйдет звено, встает отряд)
И как клялись стране героев
Одной из самых грозных клятв.
…И снова сумерки сгустились,
Дорога скорбная длинна…
Страна окликнет:
                  «Все ль простились?»
И мы ответим:
                       «Все, страна!»

4. «Гневом (за которым — смерть врагам) объятый…»

Гневом (за которым — смерть врагам) объятый
И великим горем удручен,
Встал народ.
                  И встала с ним Расплата,
И народ увидел: он отмщен!
Делом, за какое станем драться
При лазури ясной и во мгле,—
Всею силой кровных дружб и братства,
Равных нет которым на земле!
Он отмщен железным нашим строем,
Всем, чем мир поныне изумлен,
Он отмщен отвагою героев,
Громом пушек, бурею знамен!
Боевою долей батальонов,
Мужеством отдельного бойца
И священной клятвой миллионов,
Клявшихся бороться до конца!
Всем, чем мы живем, любою датой,
Тем, что мы идем, озарены,
Песней, в небо прянувшей, крылатой,
Поднятой бессмертием страны,
Делом, за какое станем драться
В небе, в море и среди лугов,
Всею силой кровных дружб и братства —
Вплоть до полной гибели врагов!
1934–1938

163. Где ты? Облака чуть-чуть дымятся

Где ты? Облака чуть-чуть дымятся,
От цветов долина как в снегу.
Я теперь ни плакать, ни смеяться
Ни с какой другою не могу.
Не твоих ли милых рук сверканье
Донеслось ко мне издалека?
Не с твоим ли розовым дыханьем
Розовые ходят облака?
Всё равно за облаком за тонким
Солнце выйдет, луч блеснет,
Всё равно глядеть мне в ту сторонку,
Где моя любимая живет.
Не скажу, как весело мне с нею
Там, где песня меркнет над водой,
Где большие заводи синеют
И над ними месяц молодой.
Где ты? Облака чуть-чуть дымятся,
От цветов долина как в снегу.
Я теперь ни плакать, не смеяться
Ни с какой другою не могу.
1938

164. «Ой, да две дорожки в чистом поле…»

Ой, да две дорожки в чистом поле,
Разлетелись две подряд.
Ой, да по одной дорожке вволю
И ходить мне не велят.
Не велят ходить никак
Там, где твой цветной рукав,
Где моя большая доля,
Как заря в твоих руках.
Как заря в твоих руках,
Как ручей в траве высокой
Или словно сизый сокол,
Ясный сокол в облаках!
Нет, горы такой не встретить,
Где бы камня не добыть,
Нет другой такой на свете,
Чтоб забыть тебя, забыть.
1938

165. ВОПРОС

Ты скажи мне по правде,
Кто гуляет с тобой
Вдоль по улице главной,
По другой, по любой?
Или там, где в поклонах
Гнутся маков моря,
Где в столетние клены
Полыхает заря?
Кто он, равный, неравный,
Ловит взгляд голубой?
Ты скажи мне по правде,
Кто гуляет с тобой?
То ли ходит он легче,
Пояс ярче ль горит,
Кто гуляет, что шепчет
И о чем говорит?
Нрав его и обычай,
С кем он делит почет,
Как зовут или кличут,
Что он делает, черт?
1938

166. Любишь или нет меня, отрада

Любишь или нет меня, отрада,
Всё равно я так тебя зову,
Всё равно топтать нам до упаду
Вешнюю зеленую траву.
Яблонею белой любоваться
(Ой, чтоб вечно, вечно ей цвести!),
Под одним окном расцеловаться,
Под другим — чтоб глаз не отвести!
А потом опять порой прощальной
Проходить дорогой, как по дну,
И не знать, в каких просторах дальних
Две дороги сходятся в одну.
Чтоб не как во сне, немы и глухи,
А вовсю, страдая и крича,
Надо мной твои летали руки,
Словно два сверкающих луча!
1938

167. ЗА РЕКОЙ

За рекой горят зарницы,
Вечер ласковый такой,
Только вечер, только птицы,
Только месяц за рекой.
Ясный месяц, тихий вечер,
Невысоких звезд покой,
Только песни, только речи,
Только встречи за рекой.
И у заводи прохладной
Ты махни цветам рукой —
Ну, для ладной, для отрадной
Новой встречи за рекой.
Где б ты ни был — в синем море
Иль у снежных гор в краю, —
Чтобы сердце на просторе
Пело песенку мою.
1938

168. «Всё мне светятся спозаранку…»

Всё мне светятся спозаранку
Золотые твои края…
Погадай мне, моя цыганка,
Замечательная моя!
Ну, на счастье сгадаем, что ли,
Ты по-старому мне люба.
Падай справа, моя недоля,
Слева падай, моя судьба!
Справа падает некрасивый,
Ненавидимый мной вдвойне.
Слева мамка заголосила —
Обо мне иль не обо мне?
Нас три брата. О ком ты плачешь?
Старший в песню идет — упрям.
Средний — сокол. Тогда о младшем —
Младший плавает по морям.
Слева — трубы поход играют,
Справа — горестно и темно,
Справа падает злая краля,
Позабытая мной давно.
Ну, а ты где? Я разгадаю,
Сам раскину свою беду.
Ты не пала мне, молодая,
Ни с колоды, ни на роду.
Всё же ради цветущих летом
Всех тропинок, бегущих врозь,
Ради песен моих неспетых
Не покинь ты меня, не брось!
Ни дождями и ни порошей
Мне с тобою не ждать гостей…
Снова падает нехороший,
Некрасивый король крестей!
1938

169. «Мне с тобой, мой ясный сокол…»

Мне с тобой, мой ясный сокол,
Расставаться нелегко.
Ты лети, лети высо́ко,
Высоко́ и далеко:
Через бури и туманы,
Через ветер белых круч,
Далеко — до океана,
Высоко — повыше туч!
Чтобы туч белесых стая
Под тобой, как пух, легла,
Чтобы песенка простая
О тебе не замерла.
Где ты встретишь час рассветный,
Где проложишь путь прямой?
Выше туч, сильнее ветра,
Ближе к солнцу, сокол мой!
1938

170. «Скажи мне, как мы шли и пели…»

Скажи мне, как мы шли и пели
Да как мы за руки взялись.
Вдали гармоники звенели
И от плеча к плечу рвались.
Вдаль, разрисованные мелом,
Вагоны мчались налегке,
А ты была в каком-то белом,
Совсем поношенном платке.
Забуду всё, пойду далече,
И, может, песню затяну,
И, может, в ней об этой встрече,
Не вспоминая, вспомяну,
Как в небо синее глядели
И как совсем недавно мы
Отлюбовались на неделю,
Отцеловались до зимы.
1938

171. «Я проснулась — чуть светало…»

Я проснулась — чуть светало,
Чтобы встретиться с тобой,
И пошла я снегом талым
По дорожке голубой.
По утру да по началу
Должен быть хорош денек,
Столько синьки не встречала,
Только слева — огонек!
Я пришла на огонек,
Вижу — курит паренек,
Вижу — курит, брови хмурит,
Вижу — машет мне рукой.
Вижу — машет мне рукой,
Вижу — рушит мой покой.
Больше ничего не вижу,
Вижу — парень неплохой!
Ох и парень, в самый раз,
Обниматься горазд.
В это время в целом свете
Только двое было нас!
Ой, не то чтоб с глаз долой,
Ой, не по сердцу пилой.
Не с того, что было стыдно,
Целовалась под полой!
А с того, что веял ветер
Снежной пылью в синий глаз.
А с того, что в целом свете
Только двое было нас!
1938

172. «На родной на стороне…»

На родной на стороне,
Там, где льнет волна к волне,
Не приснилась ли ты мне,
Не приснилась ли ты мне?
Там, где льнет к волне волна,
Где заря на Ладоге,
Не приснилась мне она,
А явилась в радуге!
Всем видна ее краса:
Брови стрелкой, узкие,
И до пояса коса,
Золотая, русская!
Ой, коса-краса у ней,
В красных лентах, всех длинней.
Я не знаю, сколько стоит:
Может, тысячу рублей!
Может, двадцать пять коней,
Может, двадцать пять саней.
Сани, сани с бубенцами,
С женихами-молодцами!
Женихи все целый день
Носят шапки набекрень,
А невесты возле них —
В полушалках дорогих.
А одна дороже всех,
А одна моложе всех!
Ой, одна из них краса:
Брови стрелкой, узкие,
И до пояса коса,
Золотая, русская!
1938

173. ЛЮБУШКА

Здравствуй, здравствуй, любушка,
Любушка, голубушка!
Здравствуй, зоренька-заря,
Свет, блеснувший за моря,
Здравствуй, небывалая,
Здравствуй, губы алые!
Ой, как ветер ходит, воя,
Позаречной стороной
Против ветра выйдем двое,
Тяжело идти одной!
И услышал я в ответ:
«Никакого ветра нет.
Нет ни в поле, ни в бору,
Обними, а то умру.
Обними меня до боли,
Так, чтоб смеркнул свет дневной!..»
Вот теперь по нам обоим
Ходит ветер озорной.
Между 1937 и 1939

174–176. СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ

ПЛАЧ ЯРОСЛАВНЫ

«Я кукушкою печальной
По Дунаю полечу,
И в реке Каяле дальней
Я рукав свой омочу.
Там, где бой начнется снова,
Встречу князя поутру,
Рукавом ему бобровым
Кровь с жестоких ран сотру».
Так горько плачет Ярославна
В Путивле рано на стене:
«Ветер, ветер в чистом поле,
Быстролетный милый друг,
Поневоле иль по воле
Веешь сильно так вокруг?
Ты зачем, взметнув потоки
Дуновеньем легких крыл,
Тучей ханских стрел жестоких
Войско милого покрыл?
Мало ль оболок кисейных,
Кораблей по синь-морям,
Так зачем мое веселье
Разомчал по ковылям?»
Так горько плачет Ярославна
В Путивле рано на стене:
«Славный Днепр мой, ты в просторы
Волны быстрые промчал
Через каменные горы,
Через землю половчан.
Без тревоги, без печали
Волны синие твои
Поднимали и качали
Святославовы ладьи.
Сжалься, Днепр мой, надо мною,
Над тоской наедине
И с попутною волною
Друга ты примчи ко мне».
Так горько плачет Ярославна
В Путивле рано на стене:
«Солнце, солнце золотое,
В небе ярко ты горишь.
Солнце красное, родное,
Всем тепло и свет даришь.
Что ж ты нынче золотые
Стрелы мечешь для того,
Чтоб палить и жечь в пустыне
Войско мужа моего?
Луки жажда им согнула.
И, взлетая от песка,
Им колчаны позамкнула
В поле лютая тоска».

ПЯТАЯ ПЕСНЬ

Перед зарею раным-рано
Что там шумит, что там звенит?
То Игорь скачет полем бранным,
И молоньи из-под копыт!
Два дня потоки стрел каленых
Летящих видела земля.
На третий Игоря знамена
Упали разом на поля.
Там полегли колчан с булатом,
Там смяты русские полки,
Там разлучились оба брата
На берегу Каял-реки.
Там кончен долгий пир богатый,
Там гостевали, как могли,
Там напоили вповаль сватов,
А сами в поле полегли
За землю русскую!
                             И тонет
В бескрайних тучах синева,
Печаль деревья долу клонит,
И никнет с жалости трава…

ЯРОСЛАВНА

Сохранен твой след осенним ливнем,
Грозами и русскою зимой,
Ярославна — свет мой на Путивле,
Свет мой, день мой, век недолгий мой!
Где же, где же он, гонец крылатый,
С доброй вестью с грозных берегов:
Копьями, колчанами, булатом
Заслонен твой Игорь от врагов!
Видно, спор с ветрами не был равным.
Дальний друг, одно известно мне:
Плачем исходила Ярославна
На Путивля каменной стене.
Вот ко всем путям, тобой любимым,
Славословя, припадаю я:
К той земле, которой ты ходила,
К той воде, которая твоя!
Ты такая ясная, простая,
Ты такая русская в дому…
Пусть же никогда не зарастает
Торный путь к порогу твоему!
1937–1939

177. «Нет на свете края…»

          Нет на свете края,
          Как страна родная,
Никогда на ней не гаснет алая заря,
          По стране счастливой
          Золотятся нивы,
          С гор сбегая, плещут реки
          В синие моря.
          Доля заревая,
          Песня боевая
Мчится, словно ясный сокол, в дальние края.
          Пусть по переправам
          Не смолкает слава
          О тебе, Страна Советов,
          Родина моя!
          Высоко над нами
          Молодое знамя,
Молодое наше знамя вольного труда.
          Против силы вражьей
          Соколы на страже,
          Не взовьется в небо наше
          Коршун никогда!
          Нет на свете края,
          Как страна родная,
Всех сильней мы любим в мире отчие края.
          Ты стоишь высоко,
          Ты видна далеко,
          Волевая,
          Боевая
          Родина моя!
1939

178. «Как радостно сердцу — ты в нем загостилась…»

Как радостно сердцу — ты в нем загостилась.
          Как сладостно думать о том,
Что дважды за все наши беды простилось
          И трижды простится потом.
Веди куда хочешь!
                                Зимой или летом
          Нашей на папаху звезду.
Я, в землю влюбленный, наполненный светом,
          Широкой долиной иду.
Но явится день, чтобы ты загрустила,—
          Мне молния в душу блеснет!
Умру я, а солнце, что в сердце гостило,
          На дальние клены вспорхнет.
Они только дрогнут зеленой листвою,
          А там, где закаты горят,
Над быстрой водою, над горькой травою
          Еще веселей зашумят…
1939

179. ОЗОРНАЯ

Днем и ночью, сердце, ной
По одной, по озорной!
Днем и ночью вперебой
По бедовой, голубой.
Ой, беда бедовая,
Жалко, что не вдовая.
На ней кофта новая,
Яркая, бордовая!
Шире круг ей, шире, шире
По зиме, по инею…
А глаза у ней большие,
Синие-пресиние!
А еще не знать покою,
Как пройдет сторонкою,
Как взмахнет своей рукою,
Молодою, тонкою.
Что мне делать, сам не знаю,
Только песня светится.
Озорная, озорная,
Где мы завтра встретимся?
1939

180. «Где весна, там и лето…»

Где весна, там и лето,
Новых песен прибой.
Ох, и много их спето,
Дорогая, с тобой.
Много, много приветных
Разнеслось по лужкам,
По веселым, заветным,
По крутым бережкам.
Левый берег — отлогий,
Правый берег — крутой,
Все дорожки-дороги,
Огонек золотой.
В синих дыма колечках
Улетали слова…
Ой ты, Черная речка,
Острова, острова…
1939

181. «Свет померк в твоем окне…»

Свет померк в твоем окне,
Дом твой в полной тишине,
Сделай так, чтоб сердце пело,
Только вспомни обо мне!
Как ты вспомнишь обо мне,
Может, звездам в вышине
Скажешь ты:
                «Спокойной ночи!» —
Как цветам в твоем окне.
Пусть поет волна волне,
Что покой твой дорог мне.
Спи спокойно, будь отрадна…
Свет померк в твоем окне!
1939

182. «Ты мне что-то сказала…»

Ты мне что-то сказала,
Иль при щедрости дня
Мне опять показалось,
Что ты любишь меня?
Любишь так, как хотела,
Или так, как пришлось…
Ой, ты вдаль поглядела —
Там дороги шли врозь.
Всё равно полднем звонким
Дам запевок рои
В руки милые, тонкие,
Дорогие твои.
Сердце рвется на волю,
Не сгорая гореть,
Колокольчики в поле
Стали тихо звенеть.
Ты мне что-то сказала,
Иль при щедрости дня
Мне опять показалось,
Что ты любишь меня?
1939

183. ЗАСТОЛЬНАЯ

Да здравствует наша пирушка,
Веселый и тесный кружок.
По правую руку — подружка,
По левую руку — дружок.
Тут каждый за дружбу спокоен.
И в честь этой дружбы дано
Узнать поскорее, какое
Играет в стаканах вино!
Так чокнемся, что ли, коль нужно,
Чтоб всюду сияла она,
И выпьем за старую дружбу,
За ясную дружбу — до дна!
В стаканы вино, а не мимо,
Еще далеко до конца,—
Так выпьем за наших любимых,
За их золотые сердца!
За счастье, с которым сроднились,
За верных подружек своих
И прежних, которые снились,
За долю веселую их!
Веселье прославим!
                               Без спеси
Раскинем на полный размах.
Застолица требует песню,
А песня уже на губах!
* * *
Как три сокола летели
Над раздольною водой,
Ой, отстал от братьев сокол,
Сокол самый молодой.
Оба сокола в полете
Обернулись к одному.
«Ты куда летишь, товарищ?» —
Двое крикнули ему.
Младший сокол им ответил:
«Ой, не мне лететь домой,
Слышу я — закаркал ворон,
Черный ворон, недруг мой.
Там, где волны бьются в берег
Самокатным жемчугом,
Там, далеко, в смертной битве
Грудью в грудь столкнусь с врагом».
* * *
Пригубим за песню, что настежь
Открыла нам душу свою,
А после, ребята, за Настю,
За милую Настю мою.
За Настю до капли!
                         Подымем
Стаканы, друзья, за нее,
За губы ее молодые,
За светлые руки ее!
1939

184. СОЛЬВЕЙГ

1
Снега голубеют в бескрайних раздольях,
И ветры над ними промчались, трубя…
Приснись мне, на лыжах бегущая Сольвейг,
Не дай умереть, не увидев тебя!
В бору вековом ты приснись иль в долине,
Где сосны кончают свое забытье
И с плеч, словно путники, сбросили иней,
Приветствуя так появленье твое!
И чтобы увидел я снова и снова,
Что мне не увидеть по дальним краям,—
И косы тяжелые в лентах лиловых,
И взгляд, от которого петь соловьям!
Чтоб снег перепархивал, даль заклубилась,
Вершинами бор проколол синеву,
Чтоб замерло сердце, не билось, не билось,
Как будто бы ты наяву, наяву!
Снега голубеют в бескрайних раздольях,
Мой ветер, мой вольный, ты им поклонись.
Приснись мне, на лыжах бегущая Сольвейг,
Какая ты светлая, Сольвейг!
                                                Приснись!
2
Бор синий, вечерний. Суметы крутые.
И словно на ветви легли небеса.
О Сольвейг!
                 Ой, косы твои золотые,
Ой, губ твоих полных и алых краса!
Как ходишь легко ты по снежному краю!
Там ветер по окна сугробы намел,
И там, где прошла ты, ручьи заиграли
И вдруг на опушке подснежник расцвел.
А там, где ты встала, трава прорастает,
Река рвется к морю, и льдинки хрустят,
И птиц перелетных крикливые стаи,
Быть может, сегодня сюда прилетят.
Заплещут крылами, засвищут, как в детстве,
За дымкой туманной, грустя и любя…
О Сольвейг, постой же! Ну, дай наглядеться,
Ну, дай наглядеться, любовь, на тебя!
Ведь может и так быть:
                               поля колосились,
И реки к морям устремляли разбег,
Чтоб глаз, отененных ресницами, синих,
Вовек не померкло сиянье,
                                            вовек!
1939

185. «За нами дни пережитые…»

За нами дни пережитые,
Над нами бури и грома…
Так протяни мне золотые,
Не раз сводившие с ума!
И если дальний мир зеленый
Лежит, в туманах утонув,
То здесь, внизу, тоскуют клены,
В твое окно не заглянув!
Они, как я с тобой, — простые,
Их клонит ветер, гнет зима…
Так протяни мне золотые,
Не раз сводившие с ума!
С тобой весна. Она раскрыла
Веселый ветер, первый гром,
Чтоб звон и трепет легкокрылый
Прошел от кленов под окном.
Каймой зари перевитые,
Стоят приневские дома…
Так протяни мне золотые,
Не раз сводившие с ума!
1939

186. «Сколько весен…»

Сколько весен,
Сколько зим,
                   558–71.
Пять, пять, восемь, семь, один!
Где б раздольем ни ходил,
Вслед за мною гонится
Этих чисел конница!
Может, бурею носима,
С маху бьет цветы лядин
Чисел скованная сила:
                  558–71.
Пусть, а я сквозь это злое,
Неразрывное кольцо
Вижу милое, простое,
Загорелое лицо.
Вижу, вижу, знаю, знаю,
Сколько весен, столько зим,
С добрым утром!
                                Набираю
                  558–71.
1939

187. «Дорогая, синеглазая…»

Дорогая, синеглазая,
Праздник мой в моей судьбе,
Всё, что в этой песне сказано,
Будет только о тебе.
Здесь, где въявь тайга угрюмая,
Где в снегах стоят леса,
Всё-то думаю, всё думаю
О тебе, моя краса!
Возле сосен запорошенных
Вьется мой далекий путь…
Ненаглядная, хорошая,
Не забудь, не позабудь.
Я хочу, чтоб люди поняли,
Что, ликуя и кляня,
Никакой на свете волею
Не покинешь ты меня.
Всё, чем сердце переполнилось,
Всё, что связано с душой,
Не дадут тебе опомниться
От любви моей большой.
1939

188. «За березами, за хвоями…»

За березами, за хвоями
Только слышно, как поешь,
Всё по-своему, по-своему,
Не по-моему живешь!
Молодое время летнее,
Милый друг мой, милый друг,
По какой дорожке ветреной
Отбиваешься от рук?
Ну куда опять сегодня ты
Далеко ушла в леса,
Где лишь ветви сосен подняты
И глядятся в небеса?
За поверьями, за сказами
Буду сам тебя водить,
Чтоб не шла, где не приказано,
Где не сказано ходить!
Между 1938 и 1940

189. «Как будто солнце встало с полуночи…»

Как будто солнце встало с полуночи,
Как будто ветры свеяли беду,
Как будто счастье кто-то напророчил
Вдруг нам обоим в нынешнем году.
Мелькают дни, а что, как оборвется
Всё, чем живу, светлею и дышу,
Как в песне — вьется, в руки не дается, —
Вот я тогда у жизни попрошу:
Чтоб путь к тебе еще был покороче
И в новый год чтоб жить с тобой не врозь,
Чтоб снова встало солнце с полуночи,
Чтобы опять пророчество сбылось!
Между 1938 и 1940

190. «В богатырке мой город, в походной шинели…»

В богатырке мой город, в походной шинели,
Летописцам не счесть, сколько он перенес,
Сколько раз на него налетали метели,
Сколько бурь, сколько яростных вьюг, сколько гроз!
Он стоит как скала (есть ли скалы отвесней!),
До его богатырки орлам не достать!
Он великий, как гимн, и простой, словно песня,
Он такой, что другие ему не под стать!
На плечах его тучи, туч по двадцать на каждом,
Давят сильно — другой бы поблек и зачах,
А ему нипочем, он их нес не однажды,
А ему незаметно, что они на плечах!
Пусть они отдыхают, он скинет их, светлый,
Он иных облаков рвал тугое кольцо.
Полководец и воин мой город бессмертный,
Восемь пламенных ромбов у него налицо!
Годы будут греметь, будут мчаться недели.
Танки все наготове, порох держим сухим.
В богатырке мой город, в походной шинели.
Я таким его вижу и знаю таким!
Между 1938 и 1940

191. «Я пред тобой за всё в ответе…»

Я пред тобой за всё в ответе,
Мне ничего тебе не жаль,
Я рад, что ты живешь на свете,
Мое веселье и печаль.
Не разорваться дружбе нашей,
Я рад, что рядом ты живешь,
Что где-то ходишь, где-то пляшешь,
Что где-то плачешь и поешь;
Что я не праздно, не напрасно
Пришел к тебе своим путем,
Что весь мой мир, большой и властный,
В хорошем имени твоем!
1939 или 1940

192. «Что досталось в долю мне?..»

Что досталось в долю мне?
Зори в дальней стороне,
Письма, шедшие с востока,
Луч заката на стене.
Что понятно мне уже?
Чуткий сон настороже.
Две гранаты в изголовье,
Два баяна в блиндаже!
Что я на́век сберегу?
Путь один через тайгу,
Тени длинные от сосен,
Гром орудий по врагу.
1939 или 1940

1940–1949

193. ОКНО

Звездный путь широкой опояскою
Опоясал милые края.
Далеко, далёко светит ясная
Звездочка моя, любовь моя.
Кто теперь с любимой рука о́б руку
Встретит наши зори по весне?
Ты скажи мне, тучка или облако,
Улыбается ль она во сне?
Может, клены поднятыми ветками
Бьют в окно, мешают ей заснуть?
Ведь в ее окно, такое светлое,
Ничего не стоит заглянуть.
1940

194. «Я кого люблю, того ревную…»

Я кого люблю, того ревную,
Эту боль ни с кем я не делю.
Изо всех бедовых — озорную,
Вот кого ревную и люблю.
Вкруг нее немало ладных вьется,
Кой-кто близко, кой-кто далеко,
Всё равно — мне с ней легко живется,
Жить легко и песню петь легко.
Так легко, что будто над полями
Зори, звезды, солнце встали вдруг,
Так легко, как будто соловьями
Все дома наполнены вокруг!
А когда мне горе руки свяжет
И когда обиды не стерплю,
«Брось, шальной, — она мне только скажет,—
Я ведь одного тебя люблю».
1940

195. «Забыть — не забыла, и помнишь не очень…»

Забыть — не забыла, и помнишь не очень,
И всё же нельзя отмахнуться рукой
От встреч мимолетных в короткие ночи,
От зорь, что зарделись над быстрой рекой.
Еще не отгрезился наш первопуток,
Еще где-то машут нам ветви берез…
Ты, может быть, шутишь, а мне не до шуток,
Ты, может быть, плачешь, а мне не до слез!
Еще все дорожки, лужки и отводы
Узнают, как раньше, походку твою,
И я, не забывший тебя за полгода,
Тебе эту песенку нынче пою.
И в ней я прошу, чтоб ты снова ходила,
Где сходятся зори, красою маня,
Чтоб снова жалела, ласкала, любила
Простого, веселого — то есть меня!
1940

196. «Как тебя другие называют…»

Как тебя другие называют,
Пусть совсем-совсем не знаю я.
Ты — моя травинка полевая,
Ты — одна любимая моя!
Где-то возле вербы-краснотала,
Где-то рядом с горем и тоской,
Где-то в дальнем поле вырастала,
Где-то в дальнем-дальнем, за рекой.
Вырастала, радости не зная,
Но, узнав про горести твои,
По-за Волгой, Доном и Дунаем
В лад с тобой грустили соловьи.
Как тебя другие называют,
Пусть совсем-совсем не знаю я.
Ты — моя травинка полевая,
Ты — одна любимая моя!
1940

197. «Зреет ягода морошка…»

Зреет ягода морошка
Вдоль тропы знакомой,
Возле узенькой дорожки
К лугу молодому.
К лугу молодому,
К дому золотому,
К милой Машиной родне,
Роду не худому!
Ой ты, Маша, Маша,
Не моя, не ваша!
У ней губы — вишни,
Брови тоже вышли.
Запоет — везде слыхать,
А идет — не слышно!
У ней косы — русы,
У ней бусы — бусы.
У ней серьги — самоцветы,
Лучше в мире нету!
У ней губы вкусны,
У ней пальцы с хрустом,
Так что с ней кое-кому
Никогда не грустно!
1940

198. ГАРМОНИКА

Под низенькими окнами,
Дорожкой вдоль села,
Вот выросла, вот охнула,
Вот ахнула — пошла.
Вот свистнула — повиснула
На узеньком ремне,
Вся синяя, вся близкая
И вся кругом в огне.
Звени, звени, гори, гори,
Веселая, — лети,
Поговори, поговори,
Прости, озолоти!
И вот она, и вот она,
От почестей зардясь,
Идет себе вольным-вольна,
И плача и смеясь,
Разбилась дробью частою,
А то от всех обид
Совсем была несчастною
И плакала навзрыд.
То шла людей задаривать,
И, на́ веки веков
Вовсю раскинув зарево
Малиновых мехов,
Так пела и так плакала
Про горести свои,
Как бы за каждым клапаном
Гнездились соловьи.
И рвется ночи кружево,
Она, как день, — красна,
Все яблони разбужены,
И кленам не до сна!
Прости меня, прости меня,
Подольше погости,
Вся близкая, вся синяя,
Вся алая — прости!
1940

199. СКАЗКА («По лугам, по редкоборью…»)

По лугам, по редкоборью
Всей порою вешнею
Ходит сказка Беломорья,
Перегудка здешняя.
Пересмех, перегуд,
Сказку люди берегут.
С ней рыбак живет на льдине,
С ней легка дорожка!
Ходит сказка вся в сатине,
В лаковых сапожках.
Исходила край лесной
В лаковых сапожках,
В кофте новой, радостной,
В платьице горошком!
А зимой, а зимой
Путь во все края прямой,
В санках-самокатках,
Гуси на запятках!
Сани с тормозами,
Едут они сами.
Распашные, расписные,
Вот какие сани!
Гуси на запятках,
Зайцы для порядка,
А настанут святки —
Волки для оглядки!
Кое-где тряхнут ухабы
По дороженьке крутой…
«Жили-были дед да баба…» —
Вот начало сказки той!
1940

200. «Всё, как есть, я от тебя приемлю…»

Всё, как есть, я от тебя приемлю.
Вот закончится войны страда,
Как на солнце, ставшее на землю,
Буду на тебя глядеть тогда!
Я, как сокол, солнечную бурю
Встречу, не пугаясь ничего,
Не закрою глаз и не зажмурю
От большого света твоего!
Вот сказал, что думал я, и замер
В этой очень дальней стороне.
Широко раскрытыми глазами
И губами — что ты скажешь мне?
1940

201. «Что ж, я расскажу вам в конце концов…»

Что ж, я расскажу вам в конце концов,
Как мы хоронили убитых бойцов.
               Земля — словно камень,
               Пурга, снега,
               Болота, озера,
               Леса, тайга.
И снег этот, как приказал военком,
Мы били лопатой, ломали штыком!
И мы эту землю, за комом ком,
Дробили лопатой, ломали штыком!
И так две могилы, одну за одной,
Мы вырыли на два штыка глубиной.
И вот мы друзей положили рядками,
Замерзшую кровь их мы стерли платками.
Мы скинули шапки пред прахом отважных,
Мы им поклонились не раз и не дважды!
Как думали — вместе, как жили — не врозь,
Мы клали их боком, чтоб крепче спалось!
Прощайте навеки, родные друзья,
Останется где-нибудь песня моя,
Как след наших ног, покоривших тайгу,
Как залп нашей мести по злому врагу.
1940

202. ЯСЕНЬ

На одной сторонке,
На родной сторонке
Вырос ясень тонкий,
Ясень ты мой тонкий.
За травой полынной,
У дороги длинной,
Ясень ты мой, ясень,
Ясень придолинный.
Я ушел далече
С думою о встрече,
Ясень ты мой, ясень,
Золотой под вечер!
Там, где мы простились,
Все пути скрестились,
Ясень ты мой, ясень,
Зори загостились!
Я с любой тревогой,
С той, которых много,
Ясень ты мой, ясень,
Шел твоей дорогой.
Из походов ратных
Я вернусь обратно,
Ясень ты мой, ясень,
День мой незакатный!
1940 или 1941

203. «Два-три поворота — и город…»

Два-три поворота — и город.
А тропы — в тайгу да в тайгу,
А вон перелесок, в котором
Олени лежат на снегу.
Устали они, отдыхают,
С полудня, наверно, в бегах,
И тонкий закат полыхает
У них на ветвистых рогах!
И снег, отливающий ртутью,
Как будто огнем окружен,
Как будто из тоненьких прутьев
Костер розоватый зажжен!
Берлоги, гнездовья и норки
Пути в этот мир стерегут,
Где сосенки прямо с пригорка
Накатанной лыжней бегут.
И всё ж проходи без опаски
По этой родной стороне,
И кажется всё это сказкой,
Навеянной родиной мне!
1940 или 1941

204. ЛЕНИН

Ленин — клич миллионов.
                                             Никогда не смолкая,
Клич гремит через годы,
                                            через все времена.
Ленин в сердце народов,
                                           воля их боевая,
Песня матери сыну,
                                   что легка и вольна.
Ленин — вечное солнце,
                                 с ним никто нам не страшен.
Человеческой радости —
                                         Ленин ясная весть.
Ленин — вождь Красной Армии
                                                 героической нашей,
Той, которая строилась,
                                      той, которая есть!
Вместе с Лениным рвали мы
                                         мрак извечный, гнетущий,—
Рдеют звезды на шлемах,
                                           а сколько — не счесть.
Ленин — свет всех народов,
                                           тех, что будут в грядущем,
Тех, которые были,
                                    тех, которые есть!
Вместе с Лениным
                               всюду врагов одолели,
Отстояли отчизну
                              в кровавом бою.
Вместе с Лениным шли мы
                                            в снега и метели
За Советскую власть
                                    за родную свою.
За Советскую власть,
                                     что от моря до моря
Подняла металлистов,
                                       косарей, рыбаков,
За которую мужество
                                        наше прямое,
Закаленное Лениным,
                                        шло на гребни веков.
За Советскую власть,
                                   за простор необъятный —
От низин Заонежья
                                до дорог на Памир…
Высоко встало солнце.
                                Гремит наша клятва
От лица всех народов,
                                       населяющих мир!
1940–1941

205–207. ТРИ ОТКРЫТКИ НА ЮГ

1. «Ну как там, на юге, на юге…»

Ну как там, на юге, на юге,
Стучат ли капели в окно,
Там любит меня иль не любит
Веселое сердце одно?
Да что я? Конечно, капели,
Конечно, весна на дворе,
И ты там проходишь в апреле,
А я тут хожу в январе!
Тут сосенкам в новых заборах
От снега голов не поднять,
Тут небо спустилось на горы,
Чтоб звездам по склонам гулять!
Лебедки на цинковых талях,
Весь белый от инея мост
И дальние-дальние дали
По-русски размашистых верст!
А как там, на юге, на юге,
Стучат ли капели в окно,
Там любит меня иль не любит
Веселое сердце одно?

2. «Коль сердце любовью согрето…»

Коль сердце любовью согрето,
Опять я стихами горю,
Опять не про то, а про это
Сегодня с тобой говорю.
Про это, про север, про север,
С кольцом краснолесья тугим,
Про север далекий, что всеми —
Наверное, всеми — любим.
Где, с неба глубокого свесясь,
Откинув недавний разгул,
Свернулся калачиком месяц,
И внял тишине, и заснул.
Где след на снегу —
                             словно строчка,
Метелям раздолье дано,
Где солнце садится за кочку,
А звезды глядятся в окно!
Где байка и песня в народе,
Коньки прямо с крыши летят,
Где присказки по воду ходят,
А сказки на елках сидят!

3. «Уеду — и сниться мне станут…»

Уеду — и сниться мне станут,
В каком-то привычном кругу,
Далекий в лесу полустанок
И сосны в глубоком снегу.
И елок зеленые челки,
Белесые дали небес,
И русская наша девчонка,
На лыжах бегущая в лес.
И тоньше лозы или прута
Какой-нибудь там ручеек,
Да город, поднявшийся круто,
И дым, что за городом лег,
Да бег паровоза — на полный —
В просторы болот и лугов,
Да рек ледовитые волны
Среди необъятных снегов!
1941

208. «Мне только и думать весной многоцветной…»

Мне только и думать весной многоцветной
В моем приозерном веселом краю,
Каким ты большим и немыслимым светом
Наполнила сердце и душу мою.
Не тем, от которого ярче и резче
Яснеют долины в полуденный зной,
Не тем, что коснется волны и трепещет,
Не тем, что проходит сквозь лист вырезной.
Не тем, — а каким же? И нету ответа,
Но всюду пронизано им бытие,
Кусками зари ярко-алого цвета
Он падает прямо на сердце мое!
1941

209. «Я полюбил давно его…»

Я полюбил давно его,
Где вьется он, я — там,
Мой путь до дома твоего
Бежит по двум мостам.
И я прошу тебя, молю
На путь мой кинуть взгляд.
Я так давно тебя люблю —
Не три ль зимы подряд.
Нам их не надо забывать,
Мелькает дней черед.
Четвертой нам не миновать,
Так пусть она придет!
Со скрипом санок у крыльца,
Со всем, что берегу, —
И руки около лица,
И зори на снегу!
И лед, поднявшийся грядой,
И день накоротке,
И ты — девчонка, за водой
Идущая в платке.
И ты проходишь за водой,
Кругом снегов развал,
И ветер, самый молодой,
Тебя облюбовал.
И он с тобой, любовь моя,
Заводит кутерьму, —
Целует любушку. И я
Завидую ему.
И вот такой зимы приход
Навек благословлю.
Который год, который год
Я так тебя люблю!
1941

210. «Вся Отчизна встала для отпора…»

Вся Отчизна встала для отпора,
Все свои святыни отстоим.
Ленинград, родной, любимый город,
Многославен мужеством своим.
Вот он, друг мой, брат мой,
                                самый близкий,
Он любовью вечной наделен.
Каждый камень, каждый дома выступ
Нашей алой кровью закреплен.
Вот стоит он с флагом распростертым,
Опаленный солнцем горячо,
В боевой походной гимнастерке,
В скатке через левое плечо.
Что ж, товарищ, мы видали беды,
Не однажды знали смертный бой, —
Всё ж твоя великая победа,
Словно солнце, встала над тобой!
Друг мой замечательный и брат мой,
Любящих тебя не счесть кругом,
Ты опять идешь героем в схватку
С ненавистным, бешеным врагом!
1941

211. БИЛЕТ № 4 142 357

Посвящается памяти героя-комсомольца Ивана Макаровича Козлова

Как земли во имя, так и неба,
Связанные дружбой и борьбой,
Шли, благословляемые гневом
Своего отечества, на бой.
Что им, смелым, выпало на долю
В двадцать, в двадцать пять веселых лет?
Никогда не дрогнуть пред бедою
И за кровь лишь кровью дать ответ.
Шли суровой воинской порою,
Громом пушек всё перекричав,
Шли за власть Советскую герои,
Грозен был их путь и величав.
Презирая смерть во имя жизни,
Верные присяге до конца,
Верные незыблемо отчизне,
Бились комсомольские сердца.
Родина! Ты всем сынам понятна,
Родина! Одна на все века,
Родина, как солнце, необъятна,
Родина, как звезды, высока!
Родина, березонька над тыном,
Родина, с тобой повсюду мы —
Там, где в зорях все твои долины,
Где в цветах покатые холмы.
…Пули и гранаты били разом,
И в каком-то миге, будто в мох,—
Родина! — упал голубоглазый
На один из тех твоих холмов.
Там, где две березы над поляной,
Там, где громко речка разлилась,
Кровь, струею хлынувшая рьяной,
Гневно растеклась и запеклась…
Стих мой, прославляющий геройство,
Песня, что сейчас отозвалась, —
На билете славном комсомольском,
Кровь, струясь из сердца, запеклась.
Родина, гордясь везде своими
Сыновьями, павшими в борьбе,
Сохрани его простое имя!
Он был верен, Родина, тебе!
1941

212. БАЛЛАДА О КРАСНОАРМЕЙЦЕ ДЕМИНЕ

Земля дорогая в пепле, в золе,
Горячий июльский зной.
Фашистские танки идут по земле,
По нашей земле родной.
Но встали мы грозно на их пути,
Вкопались в землю до плеч,
Чтоб им не пройти, чтоб им не уйти,
Чтоб их, ненавистных, сжечь!
Мы любим отчизну, с ней смерть
                                                   победим,
Кто мыслит не так — умрет!
И здесь против танка один на один
Демин, боец, встает.
Но рано он встал. Мгновенье одно
Ему б подождать еще,
Коль пуле врага лететь дано,—
И вот она бьет в плечо.
Хочу, чтоб понятно было всем,
И стих не хочу тянуть.
Пятнадцать метров,
                                десять,
                                             семь
Осталось танку рвануть!
И счет на секунды ведется.
                                              Не лгу,
Тут песню бы надо сложить
О том, как крикнул Демин врагу:
«Не жить тебе, гад, не жить!»
Что завоевано, мы не сдадим,
Об этом знает любой,
И вновь против танка один на один,
Превозмогая боль,
Демин стоит, и кровь течет,
И ненависть бьет ключом.
Бутылка с горючим летит — в броню
И танк предает огню.
За то, что плечо пробил, гори!
За то, что ты враг, умри!
1941

213. УМРЕМ, НО НЕ ДОПУСТИМ!

Умрем, но не допустим
(Нам воля дорога)
К Невы широкой устью
Проклятого врага!
Здесь всё оплачено трудом,
Здесь воздух боевой,
Здесь каждый выступ, каждый дом —
Живой, друзья, живой!
Ни шагу назад, ни шагу назад!
Ни шагу назад! За нами Ленинград!
Не встанет на колени он
Любою злой порой,
Великий город Ленина,
Наш доблестный герой.
Так будем вкруг него стеной,
Все братья, вся семья,
В нем каждый камень — наш родной,
Трава в садах — своя!
Ни шагу назад, ни шагу назад!
Ни шагу назад! За нами Ленинград!
От нас отчизна требует
Унять фашистов раж,
Еще такого не было,
Чтоб дрогнул город наш!
От берегов до берегов
Пусть бьет фашистов дрожь,
Уныл могильный путь врагов,
Так множь могилы, множь!
Ни шагу назад, ни шагу назад!
Ни шагу назад! За нами Ленинград!
1941

214. ИДУТ КРАСНОАРМЕЙСКИЕ КОЛОННЫ

Идут красноармейские колонны,
Суров и грозен их походный строй.
За Ленинград, наш город непреклонный,
За Ленинград, любимый город свой,
Идут они. Кругом — земля родная,
Сентябрьский отблеск солнца на штыках,
Идут они и, может быть, не знают,
Что каждый шаг останется в веках!
Вокруг — отчизна. Всё холмы и скаты,
Поля, поля, небес поблекший шелк…
Идут они, и словно бы с плаката
Правофланговый на землю сошел!
Мгновенье, стой!
                           Он рушит все преграды,
Идет на танк со связкою гранат…
За ним сады и парки Ленинграда!
За ним в одном порыве Ленинград!
1941

215. МОСКВЕ («Вся родина встала заслоном…»)

Вся родина встала заслоном.
Нам биться с врагом до конца, —
Ведь пояс твоей обороны
Идет через наши сердца!
Идет через грозные годы
И долю народа всего,
Идет через сердце народа
И вечную славу его!
Идет через море людское,
Идет через все города…
И всё это, братья, такое,
Что враг не возьмет никогда.
Москва!
               До последних патронов,
До дольки последней свинца
Мы в битвах!
                      Твоя оборона
Идет через наши сердца!
1941

216. КЛЯНЕМСЯ!

Сильнейшею верою верю тому,
Что свет наших звезд не затмить никому!
Они не погаснут во веки веков,
Зажженные волей большевиков!
Дано им гореть, им надо гореть,
Не могут, не могут они умереть!
Сиять им, гореть им, их доля такая…
Над нашей победой они засверкают,
Таранят над миром нависшую тьму…
Нет, свет наших звезд не затмить никому!
Клянемся великим семнадцатым годом,
Клянемся всем счастьем и горем народа,
Что мы без победы домой не вернемся.
Клянемся!
1 декабря 1941

217–219. ЗА ЛЕНИНГРАД

1. ВСТУПЛЕНИЕ («Да, есть слова, наполненные светом…»)

Да, есть слова, наполненные светом,
И с ними всюду сердце бьется в лад.
Не называя всех, скажите:
                                   «Ленинград!» —
И это будет подлинным ответом.
Тот свет разлит в пространстве голубом,
Так будь же света ясного достоин,
Стой за него горою, красный воин,
В любом сраженье и в бою любом!
Еще идя сквозь ужасы войны,
Мы испытали всё, и в полной мере.
Кому-нибудь потомки не поверят.
Кому-то не поверят — нам должны!
Нам все должны поверить, ленинградцам,
И если надо, мир обшарив весь,
Узнать геройство, мужества набраться,
И доблести, и гордости,
                                      то — здесь!
Все здесь они, их тлен никак не тронет,
Ничто не сокрушит, и потому
Вся Родина, все города-герои
Полны благоговения к нему!
Благоговенья к доблести и силе!
Грядущее, сильней вглядись в него,
Он знаменует мужеством Россию,
Он знаменщик великого всего!
Прекрасного всего — садов и долов,
Всего, чем жизнь, товарищи, люба…
Гремит раскат прессованного тола,
Зажглась контрбатарейная борьба.
За боль и муки, тысячи утрат,
За братские несчетные могилы,
За всё, за всё, что вынес Ленинград,
Грянь, мщенье, снова, с новой силой!

2. ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ

Обычный день. Запахло прелой, мшистой
Садово-огородною землей.
Над Марсовым пикируют фашисты,
Зениток лай, стремительный и злой,
Еще, еще, сильнее и сильнее…
Был свет дневной — и он погас.
Его затмили сразу батареи,
И вдруг их всех перекрывает бас
Тяжелых, дальнобойных.
                                         Слава, слава!
Летит снаряд, другой — во весь опор.
Громи орду, фашистскую ораву,
Сверхсрочной службы бравый комендор!
Затми им солнце, звезд прекрасных очи,
Чтоб только прах врагов летел, пыля,
Чтоб им была темнее темной ночи
Великая Советская земля!
Вовсю гроза.
                    Трамваи сняли рейсы,
Осатанело ищет крови враг,
На всех проспектах вздрагивают рельсы,
Им не уйти в укрытия никак!
Удары бомб. И вновь мы полной чашей
Хлебнули горя. Яростно и зло
Гудят моторы в небе. Наши! Наши!
Сейчас отбой.
                       Светлей. Еще светлей. Светло!
Светло неузнаваемо. До блеска.
Отскрежетал на час-другой металл,
И ветер, раздувая занавески,
По-птичьему совсем защебетал.
Задвигались трамваи, зазвенели,
В очередях болтали чепуху,
Мальчишки собирали на панелях
Снарядного разлета шелуху.
Повеяло прохладой с Невки, с Мойки,
И, подчиняясь ритму запевал,
Полк боевой — особый, комсомольский —
С развернутым штандартом зашагал.
Вновь начали по щучьему веленью
Цветы цвести, деревья зеленеть,
А город жил одним большим стремленьем —
Разбить врага, откинуть, одолеть!

3. НЕ ОТДАДИМ!

С утра не замолкает канонада.
Так день за днем, так много,
                                       много дней.
Враги хотят на месте Ленинграда
Оставить груды пыли и камней.
Об этом говорили их листовки —
Свидетельства бессилия врага.
Горели Пушкин, Невская Дубровка,
Приневские дымилися луга.
И Ленинград пожары эти видел,
А враг, поживой жадною гоним,
Всё наседал, смертельно ненавидя
Всё русское, всё связанное с ним!
Но мы стеною от земли до неба
Все поднялись и отстояли свет,
И Ладога и дальняя Онега
Услышали стоярусное:
                                        «Нет!»
Нет, не сдадим мы город русской славы
И от земли до неба оградим,
Своих садов и парков величавых,
Своих святынь врагам не отдадим!
Не отдадим мы дел, вознесших Смольный,
Лугов, какими город окружен,
Не отдадим волны Невы раздольной,
Не предадим детей своих и жен!
Не отдадим бездушной злобной силе
Обычаи народа, свет его
И преградим пути ей в глубь России,
К бессмертию народа моего!
Не отдадим им молний наших росчерк,
Гнездовья туч, озер великий стан,
Не отдадим березовые рощи,
Которые увидел Левитан!
Не отдадим грядущий день победы,
Сиянье солнца, отблески зари,
Не предадим могил отцов и дедов,
Курганов, где лежат богатыри!
Не отдадим полей бескрайних, синих,
Где побеждали мы и победим,
Не отдадим прекрасную Россию,
                                          Не отдадим!
1942

220. ТОВАРИЩ, ТЫ ВИДЕЛ

Александру Фадееву

Товарищ, ты видел над нею
Закаты в дыму и крови.
Чтоб ненависть била сильнее,
Давай говорить о любви.
Под грохот тяжелых орудий
Немало отхлынуло дней.
Товарищ, мы — русские люди,
Так скажем, что знаем о ней.
Расскажем, и всё будет мало,
Споем, как мы жили в ладу.
Товарищ, ты будь запевалой,
А я подголоском пройду!
Вся в солнце, вся — свет и отрада,
Вся в травах-муравах с росой,
Широкие ярусы радуг
Полнеба скрывали красой!
И день занимался прекрасный,
И, весен веселых гонцы,
Галчата сидели на пряслах
И шли бороздою скворцы.
Ручьи в краснотале всех краше,
В них — звезд голубых огоньки,
В них русские девушки наши
Бросали цветы и венки!
И «любит — не любит» гадали
В тени белоногих берез…
О, милые светлые дали,
Знакомые с детства до слез!
Долины, слепящие светом,
Небес молодых синева,
На всем этом русская мета
И русского края молва!
Поляны, поляны, поляны
Везде земляникой цвели.
Баяны, баяны, баяны
Звенели, горели и жгли!
Катились глубокие воды,
И ветер слетал с парусов
На красные трубы заводов,
На кроны дубрав и лесов.
И хмурые видели глыбы
В гранитном подножье прибой,
И в заводи, полные рыбы,
Слеталися чайки гурьбой!
Нам дорого это и свято,
Нам край открывался родной
За каждой травинкой примятой,
За каждой былинкой степной.
Встают за высокою рожью,
За взлетом на крышах коньков,
За легкой знакомою дрожью
Склоненных к воде ивняков;
За красною шапкой рябины,
За каждым дремучим ручьем,
За каждой онежской былиной,
За всем, что мы русским зовем,
Родней всех встают и красивей
Леса, и поля, и края…
Так это ж, товарищ, Россия —
Отчизна и слава твоя!
1942

221. КЛЯТВА

Тишина. Призамолкла на час канонада,
Скрыто всё этой режущей слух тишиной.
Рядом — город бессмертный.
                                      За честь Ленинграда
Встали сосны стеной, люди встали стеной!
Тишина непривычной была, непонятной,
Предзакатною. Медленно день умирал.
И тогда вдоль рядов, величавых как клятва,
С новым воинским знаменем прошагал генерал.
Тишина перед боем. Враг, не жди, не надейся,
Заберет тебя ночи чернее тоска.
Здесь, готовые к битвам, встали гвардейцы,
Молодые, победные наши войска.
Рядом были землянки, блиндажи
                                                  в пять накатов,
На поляне в сосновом лесу за Невой,
Обернувшись на запад, на запад, к закату,
Встала гвардия наша в полукруг боевой.
Знамя принял полковник. Снег на знамени —
                                                                          пеной.
Бахрому тронул иней. Даль застыла, строга.
И, охваченный трепетом, командир на колено
Опустился в глубокие наши снега.
И «Клянемся!» — сказал он. И духом геройства
Вдруг пахнуло на рощи, поля и луга,
И тогда, как один, опустилося войско
На колени в глубокие наши снега.
Тишина. Всё в снегу, больше черном, чем белом,
И тогда над холмом, за который деремся,
Над снегами летящее ввысь прогремело,
Прогремело железное слово: «Клянемся!»
1942

222. ПЕСНЯ ПОЛОНА

Не высказать, как смертно я тоскую,
Какая ночь пришла со всех сторон.
В неметчину далекую и злую
Меня уводят, милый мой, в полон.
Отлюбовалась я и отгостила,
Отцеловалась я и отцвела…
Зачем я косы долгие растила,
И для кого я очи сберегла!
Для боли сберегла красу,
                                         для боли,
Для страшного несчастья одного,
Для той недоли и для той неволи,
Для черного полона своего!
Вот оно какое, милый, горе!
Глянь в него со мною заодно.
Знаешь море, — ну так больше
                                                       моря,
Глубже моря, лютое, оно!
Нет, не то я говорю, что вправе
Говорить, не будучи рабой.
Я хочу, чтоб ясно ты представил,
Будто это рядом всё с тобой!
Вот меня рабыней называют,
Вот за мной конвойные идут,
Вот меня с подружкой разлучают,
Вот меня по улице ведут.
Вот сейчас прощаюсь с белым светом,
Вот сейчас я стану неживой,
Вот меня злодейской метят метой, —
Лучше бы уж в омут головой!
Вот идем мы к станции товарной,
Словно скот, сосчитанный гуртом,
Связанные за руки попарно
И не обойденные кнутом!
Если так бы ты пошел по комьям,
Матери сказала б:
                           «Отрави!»
Сколько раз я падала, не помню,
Только руки все мои в крови!
Только тело стоном стонет в ранах,
Только часовые на снегу…
Отомсти им, миленький, поганым,
Я ведь, как ты видишь, не могу!
Ветер, ветер, русский, разудалый,
Донеси мой крик через поля…
Поезд загудел, заныли шпалы,
Впереди немецкая земля.
Вот она, постылая, всё ближе,
А родная доля — далеко.
Скоро смерть!
                           Родной мой, милый, вижу,
Как тебе от песни нелегко…
1942

223. БЕССМЕРТЕН НАРОД НАШ

Нет в мире подобных России раздольной,
Цветов наших ярче и крепче пород,
Бессмертен народ наш великий и вольный,
Наш русский, наш вечный,
                                            наш гордый народ!
Он вынес нашествие полчищ Батыя,
Разбил до единого звенья оков,
Он создал Россию, он поднял Россию
До звезд до высоких, на гребни веков!
Он дал ей холмы, плоскогорья, лиманы,
Он в снежные горы пробил ей пути,
К морям ее вынес и к двум океанам,
Он создал такую, каких не найти!
Он выдумал песни, какие хотелось,
Он им поклонился до самой земли,
Они поколеньями русскими пелись,
Застолицу знали и в битвы вели!
Он шел через тундры, долины и горы,
В ненастные ночи и грозные дни,
И вывел Россию в такие просторы,
Каким в белом свете не сыщешь родни!
Он выпрямил реки, вбил в землю причалы,
Задумал и сделал — и быть по сему,
Он всё оглядел и сказал величаво,
Что землю вовек не отдаст никому.
Она для него дорога, как святыня,
И он за нее будет насмерть стоять,
Она никогда для него не застынет,
Хоть если бы бросило солнце сиять!
И только фашистскому оберу-волку
Такое задумать, такое посметь…
Грудной ее голос заставить замолкнуть,
Не сказывать сказок и песен не петь!
В ней годы торжеств и столетья усилий,
И только кровавым врагам не понять,
Что вечна Россия, бессмертна Россия,
Ее невозможно у мира отнять!
Так множьте могилы им всюду в раздольях,
Нет, врешь, не убьешь нас, — мы сами убьем!
Бессмертен народ наш великий и вольный,
Бессмертна Россия, ей славу поем!
1942

224. ИВАН СУХАНОВ

В ночь темную-претемную, грозящую бедой,
Идет Иван Суханов, разведчик молодой.
За ним его товарищи в ночь темную идут,
Гранаты, автоматы их нигде не подведут.
Летит в глаза Суханову лишь ночь со всех сторон,
До горла песен у него, а петь не может он!
Безмолвна тьма нависшая, лиха ее стезя,
Сто тысяч слов к товарищам, а высказать нельзя!
Нельзя сравненье привести, что тьма здесь — как мазут.
Припав к земле, обняв ее, разведчики ползут!
Нельзя сказать, нельзя сказать, промолвить не спеша,
В каком саду, каким огнем горит его душа!
Молчи, Суханов, здесь враги подстерегают нас,
Ползи, Суханов, в добрый час, ползи в недобрый час.
Здесь каждый шаг твой стерегут — с лесов, с болот, с высот…
Бьет пулеметная струя, и люди видят дзот.
И жмут разведчиков к земле смертельные огни,
Пятьсот мгновений иль семьсот — не считаны они.
Сейчас зальется свора вся, залает наугад…
«Ты у меня замолкнешь, гад, сейчас замолкнешь, гад!» —
Сказал Суханов. И вперед, на пять прыжков вперед —
И в амбразуру, как в окно, он очередь дает.
И всё ж не глохнет пулемет, и всё ж он не замолк.
И пышет желтым фосфором на человека волк.
«Тогда прощай, Россия-мать, прощай, Россия-мать,
Ведь за тебя, прекрасную, не страшно умирать!
Прощайте, кровные друзья, кто дорог, люб и мил!»
И амбразуру черную он грудью заслонил.
И льется кровь геройская, как новая заря,
И бьют волков богатыри за кровь богатыря.
Не убежишь, щетиня шерсть, нет, врешь, не убежишь,
Нет, вместе с тысячей волков, как падаль, полежишь,
А нас, Сухановых, не смять, не выбить, не сломать!
Живи, живи, Россия-мать, цвети, Россия-мать!
1942

225. ОЛЬГА

Снайперу Ольге Макковейской

Тебя я вижу, золотистую,
В неясной дали полевой,
Не под платочком под батистовым,
А под пилоткой боевой.
Тебя с винтовкою-подружкою
Я вижу — глаз не отведу, —
Всю с развеселыми веснушками,
Идущей в воинском ряду.
Давно ль по жердочке-колодинке
Ты пробегала до ручья,
Давно ль ходила ты в коротеньком,
Сама от счастья не своя?
Давно ль запевки колыбельные
Все до одной распела мать?
Теперь за сосны корабельные
Ты прибежала воевать!
За жизнь простую и отрадную,
За золотой огонь души,
За это озеро прохладное,
За лозняки, за камыши.
Чтобы по жердочке-колодинке,
Из всех дорог избрав ее,
Бежало в синеньком, коротеньком
Всё детство ясное твое;
Бежало с милыми косичками
Легко и весело домой,
Тропинкой вешнею, привычною,
Дорожкой белою — зимой.
Теперь с винтовкою-подружкою
Ты в боевом идешь ряду,
Вся с развеселыми веснушками,
Увижу — глаз не отведу!
1942

226. «Есть что вспомнить всем нам…»

Есть что вспомнить всем нам,—
                                                     будем живы,
За беседой вспомним тихим днем
Все пути-дороги, все обрывы,
До небес забитые огнем!
Все пути широкие на марше,
Их пройти нам было нелегко.
Что с того, что стали на год старше,
Нам до смерти — ой как далеко!
Так держать!
                    И мы стоим в дозоре,
В дотах мы, и мы из-под земли
Видим небо, наше небо в зорях,
Видим — за полями битв, вдали,
Сотней радуг горизонт окрашен,
Тысячами солнц земля горит.
«Наше, — говорим мы, — это наше!»
— «Ваше!» — всё вокруг нас говорит —
Реки все, моря и океаны,
Вся земля, ломающая гнет…
В тучах богатырские курганы,
Но оттуда солнце и сверкнет!
1942

227. «От моря до моря — долины…»

От моря до моря — долины,
Долины, чей голос высок,
Песок, наступивший на глину,
Иль глина нашла на песок.
Россия! За каждой избою
Звезда молодая встает,
Березы собрались гурьбою,
В черемухах ветер поет!
Россия, где собраны в стаю
Простертые к солнцу края,
Россия, как воля, простая,
Родная Россия моя!
Россия ручьев и затонов,
Где в воду глядят ивняки,
Россия широкого Дона
И Волги — великой реки.
Россия железа и стали
С полками в походном строю,
Которые в мужестве встали
За эту Россию мою!
1942

228. МАМА

Дом — всех родней. Стучит береза в раму.
Скрипит от ветра старое крыльцо.
Издалека идешь. Сейчас ты крикнешь:
                                                         «Мама!» —
И расцелуешь милое лицо.
Ты дома, дома. Ты страдал и выжил,
И трудный путь — уже не трудный путь,
И всё в цвету, и сердце к сердцу…
                                                      Ближе
Нельзя —
               и так уж не вздохнуть!
И сразу сказка в шапке-невидимке
За стол садится, и кричат лады,
И все луга и все березы в дымке,
И хоть зима, но все горят сады!
«Ну как ты, мама, мама?»
                                      Пусть продлится
Мгновенье это… Отойдут дела.
Пусть сад цветет и в нем поет синица,
Ну та, что век свой за морем жила!
Ну та, что пиво пенное варила,
Ну та, что сватьей-кумушкой слыла,
Ну та, что песней жизнь свою хвалила,
Хотя не пышно, бедная, жила!
И вот война. И путь войны упрямый.
Но по нему пройдем мы до конца.
И в путь-дорогу провожает мама —
Родимая и русская — бойца.
Вчера мальчишкой был он, нынче воин,
И вот с великой силою любви
Он с лавки поднимается, спокоен,
И говорит:
                    «Ну, мать, благослови!»
Где б ни было всё это —
                                         на Алтае,
На Мурмане суровом, на Двине,—
Ее душа, такая золотая,
Сейчас до дна вся отдана войне!
И, как всегда, стучит береза в раму,
И ветер норовит ее сломать,
И, как всегда, сын произносит:
                                             «Мама!»
И, как всегда, слова находит мать:
«Иди и мсти! Спроси с фашистов кровью,
И если сам вдруг рухнешь на бегу,
То, как всегда, я встану в изголовье,
Хотя б оно и было на снегу!
И кровь отдам горячую, живую,
Склонюсь к тебе во сне и наяву,
Зажму рукою рану боевую
И прежде всех героем назову!»
И всё пока… Стучит береза в раму,
И ветер норовит ее сломать,
И вьется путь, далекий и упрямый,
На нем сейчас с бойцом простилась мать…
1942

229. ПЕСНЯ ПОБЕДЫ

Она в бою, и с ней бойцы дневалят,
Она проходит впереди полков,
Она любимой гостьей на привале,
Она взлетает выше облаков!
Она храбрейшим первая награда,
И ей дано сильнее звезд гореть,
Она поет героям Сталинграда
О том, что их делам не умереть!
Она проста, как воинская клятва,
Она прямой наследницей всего
Идет, летит Россией необъятной
И утверждает наше торжество!
Как лебединый взлет ее начало,
Ее запев зовет народы жить,
Она гремит над миром величаво,
Ее никак врагам не заглушить!
Она, как солнце, бьет гряду туманов,
Ее лучи сверкают горячо,
Она шагает через океаны,
Ей Гималаи только по плечо!
1942

230. ЗИМА

Белым-бело! Подряд
                                  пять дней
Шла снега кутерьма.
Морозы сели на коней
И свистнули.
                     Зима!
Летят на старые места,
Стучат во все дома.
Летят аллюром в три креста,
Во весь опор.
                       Зима!
Мерцает солнце, как звезда,
Метелей тьмущих тьма.
И всё равно, как никогда:
«Да здравствует зима!»
Иди, зима, будь радостной
Для нас в такие дни
И грянь на тридцать градусов,
На тридцать пять рвани,
Рвани́ по рва́ни яростно
И всю заледени!
Грянь силою наличною,
Введи резервы в бой,
По рва́ни по коричневой,
По блекло-голубой!
Зима!
           Ты в сказках славишься,
У нас ты расцвела,
Ты нам, суровым, нравишься,
Справляй свои дела!
Справляй дела, налаживай,
Твои настали дни,
Фашистов замораживай,
Добей, убей, рвани́!
Греми борьбой открытою,
Лети, метелью взвитая,
В леса, в поля, в луга
И заполняй убитыми
Фашистами снега!
Иди лесами ранними,
Долинами бескрайными,
Дорогами проезжими,
Где зори еле брезжили,
С морозами трескучими,
С метелями сыпучими,
С поземками проворными
И с вьюгами надгорными!
Иди, где долы грустные,
Где тьма затмила свет…
Тут всё, что видишь, — русское,
Здесь немцам места нет!
1942

231. РЕЙТЕ, КРАСНЫЕ ФЛАГИ!

18 января. 1943 года

Вот и встретились братья,
Стало небо алей.
Есть ли крепче объятья,
Есть ли радость светлей?
Знает город прекрасный,
Что на грозном пути
Лучше нашего братства
Нам нигде не найти.
Здесь гроза бушевала,
Здесь лилась за любовь
Благородная, алая
И священная кровь.
Рейте, красные флаги,
Над свободной Невой,
Здравствуй, полный отваги
Ленинград боевой!
1943

232. ЛЕТИ, ВЕСЕННИЙ ВЕТЕР

Лети, весенний ветер,
В луга, в леса, в поля.
Нам нет милей на свете,
Чем русская земля,
Где вдаль бегут дорожки
И, где ни бросишь взгляд,
Нарядные, в сережках,
Березоньки стоят;
Где летом в травах душно,
Где утром налегке
Всё солнце на пастушьем,
На песенном рожке;
Где песня с песней
                                    ходит
И где в любом селе
Весною в хороводе
Гармонь навеселе;
Где в праздник в дорогое
Одеты все с утра,
Где гармонист ногою
Сбивает клевера;
Где всё нам всем в охоту,
И так сказать хочу,
Что не было работы,
Что б нам не по плечу!
Так мчись, весенний ветер,
В луга, в леса, в поля,
Нам нет милей на свете,
Чем русская земля!
Играй, звени, раздолье,
Гармоника, играй
Про наш родной и вольный,
Советский милый край.
1943

233. ФРОНТОВАЯ ДОРОГА

От рощи к холму, с перелеска до лога
Далёко бежит фронтовая дорога.
Она день и ночь вдаль идет неумолчно.
Досадует враг, огрызаясь по-волчьи.
Глубокие слева и справа воронки,
Но эмки бегут и грохочут трехтонки
По ней, по избитой, тревожной, неровной,
По гатям разбитым, по щебню, по бревнам!
Трясет, но везет!
                              И недаром когда-то
Ее «малярией» прозвали солдаты!
Бои отгремят, засверкает победа,
По новым дорогам солдаты проедут.
Гудрон им под ноги!
                                  Но в память былого
Хвала им, хвала им за меткое слово.
Проедут и вспомнят, как жили-служили,
Как сами дорогу свою проложили,
Как сами мостили, где низко, где круто,
Как немцы ее ненавидели люто.
Живи! До победы осталось немного,
Ты, в общем, совсем неплохая, дорога!
1943

234. ПЕСЕНКА («Как будто с тобою сижу и пою я…»)

Как будто с тобою сижу и пою я,
Ведь так на войне повелось,
Что все мы, солдаты, живем и воюем,
Чтоб легче любимым жилось!
А ты не письмом, так открыткой обрадуй,
Хорошей любовью храня,
Живи, сероглазая, всем на отраду,
А больше всего — для меня!
Каким в ней приветом меня приголубишь,
Ты всё озари, озари,
Ты как меня помнишь, ты как меня любишь,
Еще и еще повтори!
Ведь если и здесь без тоски и кручины
Мне песню сложить довелось,
То только по старым и веским причинам —
Чтоб легче любимой жилось!
1943

235. ПЕХОТА

Сметая всё, штурмуя доты,
Где глушь непроходимая,
Идет советская пехота,
Идет непобедимая.
И там, где пули землю роют,
И там, где в молниях гора,—
Везде летит, гремит родное
И перекатное «ура!»
И смерть врагам! Им гнить
                                       в болотах,
Ведь за страну родимую
Идет советская пехота,
Идет непобедимая.
Когда-нибудь, должно быть
                                                скоро,
Настанет миг, народ вздохнет,
Настанет день такой, с которым
На всей земле гроза замрет.
Тогда с желанною охотой
К труду, навек любимому,
Пройдет советская пехота,
Пройдет непобедимая.
Во все дома войдет победа,
Ко всем сердцам она прильнет,
И вот на час какой к соседу
Бывалый воин завернет.
И, выпив стопку для затравки,
Как стограммовку, без манер
На стул присядет иль на лавку
Орденоносный кавалер.
И так, нисколько не в обиду
Юнцам, что в избу собрались,
Он скажет:
                 «Мы видали виды,
Мы под Синявином дрались!»
1943

236. ВИНТОВКА

Казах в атаке был, в атаке,
Он вынес всё — казах был дюж.
Полнеба, серого как накипь,
Еще горело от катюш;
Здесь мины выли долго-долго,
Здесь побурел от крови снег,
Здесь по долинам шире Волги
Текло обилье смертных рек.
Убив троих, он шел сегодня
По отвоеванным лугам,
И он к лицу винтовку поднял
И вмиг поднес ее к губам!
1943

237. ШАГ ВПЕРЕД!

Что такое шаг вперед?
Это — гоним немцев взашей,
Это значит, друг мой, наша,
Наша, черт возьми, берет!
Это — клин родной полоски,
Холм заречный, луговой,
С нашей русскою березкой,
С нашей вешнею травой!
Это — звон ручья под ивой,
За который всё отдашь,
Потому что он счастливый,
Потому что снова наш!
Что такое шаг вперед?
Это — всплеск зари румяной,
Это — с солнца над поляной
С золотого скинут гнет!
Это — свет, разящий беды,
Дни с могучим гулом шахт,
Это — грозный шаг победы,
За которым — новый шаг!
Что такое шаг вперед?
Долгожданный час расплаты,
Песня мужеству солдата,
Это — поступь наших рот.
Это шаг в свою долину,
В бурю яростных атак,
Это шаг вперед — к Берлину!
Это так — и только так!
1943

238. ЯБЛОНЯ НА МИННОМ ПОЛЕ

Она в цвету. Она вросла в суглинок
И ветками касается земли.
Пред ней противотанковые мины
Над самыми корнями залегли.
Над нею ветер вьет тяжелым прахом
И катятся седые облака.
Она в цвету, а может быть, от страха
Так побелела.
                     Не понять пока.
И не узнать до осени, пожалуй,
И я жалею вдруг, что мне видна
Там, за колючей проволокой ржавой,
На минном поле яблоня одна.
Но верю я:
                   от края и до края,
Над всей раздольной русской стороной,
Распустятся цветы и заиграют
Иными днями и весной иной.
Настанет день такой огромной доли,
Такого счастья, что не видно дна!
И яблоня на диком минном поле
Не будет этим днем обойдена!
1944

239. РОДИНЕ

Гремят орудий новые раскаты,
На всех дорогах твой великий свет,
Ты, как заря, пробилась за Карпаты,
О Родина, тебя светлее нет!
Гремят, гремят раскаты боевые
С холмов, с предгорий, с заводей,
                                                         с долин,
Где встали мы — свидетели живые
Твоих, страна, немеркнущих годин.
Мы на большом, на яростном разгоне,
Штандарты наши птицами летят,
Водой дунайской поенные кони
Из новых рек испить воды хотят!
Придет черед. Победный ветер,
                                                   вей нам
На взгорья все, с которых мы глядим
В грядущий день.
                           Из Одера и Рейна —
Настанет день — коням испить дадим!
И взглянут на восток тогда герои,
На край родной, что жизнь планете дал,
И все увидят солнце над землею,
Какого мир с рожденья не видал!
1945

240. ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ

Великий день! Мы так его назвали,
Пред ним стеною дым пороховой,
Над пеплом, гарью, грудами развалин
Им поднят стяг победы боевой.
И там, где бились воины простые,
Размашисты, суровы, горячи,
Победа распростерла золотые,
Прямые, незакатные лучи.
На мрамор занесли б всех поименно —
Солдат России, чтоб в века, в века,
Да чтоб над этим мрамором знамена,
Простреленные, рвались в облака!
И надписи на мраморе гласили б:
«Сынам родным, повергнувшим Берлин,
От благодарной матери-России!»
…Чтоб теплым ветром веяло с долин.
20 апреля 1945

241. ФИАЛКА

Товарищи скинули каски,
Увидев, как, нежно-светла,
Фиалка — анютины глазки —
На гребне окопа взошла.
И, как по команде, качнулись,
И каждый увидел свое,
И сразу сердцами коснулись
Великого света ее!
Да что мы — в лесу или в поле?
Да нет же, в окопе как раз!
Анютины глазки, до боли
Давно мы не видели вас.
Вот так на окопе когда-то
Анютины глазки цвели,
И не было краше солдатам
Клочка этой бурой земли!
1945

242. ПРОХОДИ В ЦВЕТАХ, ВЕНКАХ И ФЛАГАХ!

Через горе, слезы, через беды,
Через дни в свинцовой душной мгле
Видели, как ты идешь, Победа,
По родной обугленной земле.
Проходи в цветах, венках и флагах,
Мы — твои, великая, твои,
Так же, как поила нас отвагой,
Радостью священной напои!
Пусть она от края и до края,
Праздничная, яркая, святая,
Поднимается, шумит и льется,
Пусть она любой души коснется…
Радуясь, ликуя, торжествуя,
Прав не уступая никому,
Принимаем мы тебя такую
В нашем свежеприбранном дому!
1945

243. «Пополам с тобою, дорогая…»

Пополам с тобою, дорогая,
Радости и горести деля,
Новою присягой присягаю
Я тебе, Земля!
Из страны, военным ставшей
                                                   станом,
Не один, гляди,
Припадаю я к священным
                                         ранам
На твоей груди.
Припадаю к ним и их целую,
Губ не отвести.
За твою, Земля, недолю злую
Ты меня прости.
Ты смотрела иль сомкнула веки,
А тогда, тогда
От железа выкипели реки,
Стерлись города.
Путь на запад не был мне отверстым,
Но, как мать любя,
Встал я не один с железом в сердце
И нашел тебя.
И, найдя, пошел от гая к гаю
И в поля, в поля…
Новою присягой присягаю
Я тебе, Земля!
1945

244. «Ты по́ сердцу мне, русская природа…»

Ты по́ сердцу мне, русская природа,
Ты заслужила отдых и покой,
Еще ведь над тобою пыль походов
Не улеглась, а ты в красе такой!
Я слово-сокол выберу из стаи
И с ним пойду, поверив одному —
Что ты, моя спокойная, простая,
Понятней сердцу, нежели уму!
На свете нет твоей красивей доли,
И я хочу сказать и повторить,
Что всё твое я так люблю до боли,
Что мне нельзя о нем не говорить!
Твои цветут купавы на затоне,
Твои шумят раздольные поля…
Ловлю дождинки в теплые ладони,
Как хорошо, товарищ мой, Земля!
1945

245. «Нынче удались цветы повсюду…»

Нынче удались цветы повсюду,
Вволю им дано покрасоваться.
Я смотрю на землю, как на чудо,
Просто не могу налюбоваться.
Всё в цветах! Везде я их встречаю,
Даже пробиваются как — слышу.
Куст какой-то смелый иван-чая
Смотрит на собратьев прямо с крыши.
Вот раскрылся лютик, милый-милый,
А на холм, где расцвела ромашка,
Где калина руки заломила,
Вышел клевер в розовой рубашке!
Разлеглись, как в сказке, голубые,
Синие, зеленые края…
Неужель тебя железом били,
Мать моя, сыра земля моя?!
1945

246. «На гвардейский корпус пал наш выбор…»

На гвардейский корпус пал наш выбор,
               На его штыки.
И, отбив Сестру, рвались на Выборг
               Гвардии полки.
Разметав в стальном и медном блеске
               Гнев под небеса,
Шли полки, где нынче в перелесках
               Тенькает коса.
Волчьи ямы, мины и траншеи,
               Красный гнев, взорви!
Шли стрелки в траве, в цветах по шею,
               По приклад в крови!
Здесь в саду снаряды долго выли,
               Лаял пулемет,
Этот сад наш воины отбили
               И пошли вперед.
Шли, росу сбивая, словно бусы,
               В долы падал гром;
А один остался, самый русый, —
               Вон под тем холмом.
1945

247. «Вышли к морю славные ребята…»

Вышли к морю славные ребята,
Распростерлось море широко.
«Далеко ль, — спросили, — до Кронштадта?»
— «До Кронштадта? Нет, недалеко!»
Громче крикнуть — он услышит зовы
И поможет, словно брат родной.
Вон он там, за дымкой бирюзовой,
За балтийской скорою волной.
Я от бури слышал о Кронштадте,
Он прославлен всюду на морях,
Вон, я вижу, он стоит в бушлате,
В бескозырке — ленты в якорях!
Он овеян бурею до лоска,
Всё, что в море, — для него свое,
Если б доли не было матросской,
Он бы просто выдумал ее!
Он врага в наш город не пропустит,
На бессменной вахте нелегко…
И сейчас, расправив черноуске,
Смотрит вдаль он — море широко!
1945

248. «Раскудрява яблоня кудрява…»

Раскудрява яблоня кудрява
На рассвете с ветром говорила.
Взгляд из-под платка, такой лукавый,
Как бы невзначай она дарила.
Ветер присмирел. Он даже слишком
Тихим стал, не то что в поле.
Он стоял с ней рядышком, мальчишка,
Так годков семнадцати, не боле!
Всё же он успел словечком тайным
Перемолвиться, успел с хорошей.
Белые цветы необычайно
Осыпались ласковой порошей.
Яблоня им долго любовалась.
Милая, кому какое дело?
Ты ведь от зари порозовела,
А не оттого, что целовалась!
1945

249. «Сад мой, лес мой! В нем шумит рябина…»

Сад мой, лес мой! В нем шумит рябина,
В нем сосняк, как зарево, рудой,
И у са́мого, само́го тына
Поднялся осинник молодой.
А вблизи осинника орешник
Чувствует себя как житель здешний.
Дальше — дальше яблоня вся в пене,
Дальше (как цвести не устают!)
Царственный шиповник и сирени…
И на всем малиновки поют!
Дальше мне еще подносят дар свой,
Как я понимаю — навсегда,
Жимолости сказочное царство
Да берез зеленая гряда!
Тополь-друг стучит в мое окно,
Я не сплю, я встал уже давно!
1945

250. «В том краю березового шума…»

В том краю березового шума
Я ведь больше видел, чем придумал.
Там я встретил Тишину-тишинку,
Девочку в ромашках и кувшинках!
В лютиковом будто переулке
Я ее и встретил на прогулке.
Маю, что ль, была она сестричкой,
Тоненькая девочка в косичках?
Языка ее не понимая,
Кто-то из людей сказал: «Немая!»
А она по улице цветочной
Шла и пела утром.
                            Это — точно!
1945

251. «Здесь весною зайцам было ладно…»

Здесь весною зайцам было ладно,
Прыгали, наверно, у двора.
Видишь, как у яблоньки отрадной
У твоей поедена кора?
Может быть, вон там они линяли?..
И еще скажу, чтоб знала ты:
На снегу им, как на одеяле,
Всюду зори вышили цветы.
Вечером каким, обычно тихим,
А всего вернее, что с утра,
Стежкой занималися зайчихи —
Мастерицы этого двора.
Снег в низине был на редкость хрупкий,
В серебре был дол, и лес, и сад…
Зайцы — те раскуривали трубки,
В трубках был, конечно, самосад!
Тут зверят никто не беспокоил,
Сладко елось, сладко и спалось.
Что ж, скажу я, в кои веки, в кои
Жить зайчатам так вот довелось!
1945

252. «Еще гуляли ветры озорные…»

Еще гуляли ветры озорные,
Ну, а поляны только просыпались,
На них березы русские, родные,
Белым-белы, как в молоке купались!
Четыре были сразу у дороги,
Как первые среди таких же равных.
Про них сказали — будто недотроги,
Но это так, молва одна, неправда!
Уж я-то знаю, кто они такие,
Ведь возле них трава моя, покосы…
По нраву мне зеленые, тугие,
До самых пят распущенные косы
Берез кудрявых, ставших у дороги
Размашисто, раздольно, своенравно…
Про них сказали — будто недотроги,
Но это так, молва одна, неправда!
Вот и сейчас, на солнце хорошея,
В беленых сарафанчиках-татьянках,
В платочках милых, спущенных на шею,
Как будто из гостей пришли к полянке…
1945

253. «Сады, леса войну не позабыли…»

Сады, леса войну не позабыли,
Они познали битву, как солдаты:
Лежит сосна, пробитая навылет,
Семья осин подорвана гранатой.
А рядом в тополь угодил осколок.
Здесь, вешний луч, не золотись, не празднуй!
Березовая роща частоколом
Обугленным стоит и безобразным.
И всё ж смотри: пришла весна в траншеи,
Пришла послевоенная навечно,
И расцветает всё и хорошеет,
И исчезают шрамы и увечья.
Война уйдет в преданья и сказанья,
А там, где смерч летел необоримый,
Перед потомков ясными глазами
Предстанет мир в красе неповторимой!
1945

254. «Цветы, цветы! Вовсю цветут, качаясь…»

Цветы, цветы! Вовсю цветут, качаясь,
Как бы гирляндой рощу огибая.
Как розова земля от иван-чая,
От колокольчиков какая голубая!
Поляна убралась, как молодая,
Без свах, без лент, без всякого участья.
Цветы, к земле любимой припадая,
Цветут и задыхаются от счастья!
Они везде встают, благословенны, —
У доли и недоли человека.
Им, розовым и голубым, послевоенным,—
Так век цвести и отцветать полвека!
1945

255. «Я вижу утром светлым…»

Я вижу утром светлым
Всё то, что видишь ты:
Под легким, тихим ветром
Качаются цветы.
Качаются, встречаются,
Впадают в забытье,
Целуются, прощаются,
Чтоб встретить вдруг ее,
Всю в легкой паутинке,
Там, где росы отстой,—
В три листика осинку
В траве густой, густой…
1945

256. «По утрам теперь обильны росы…»

По утрам теперь обильны росы.
Я в густой-густой траве стою.
Покосить бы… Где мои покосы,
Где, в каком подсеверном краю?
Я всего хозяин и наследник.
Быстрых дней мелькает череда.
Молодость! Я не был в ней последним,
Юностью я хвастаюсь всегда!
Я ходил на дальние покосы,
Давнее мое житье-бытье
Там, где дремой льется на откосы
Ивняков поникших забытье.
Там остались юности забавы,
Без которых жизнь не дорога…
Ой вы, медом пахнущие травы,
Дальние поемные луга…
1945

257. «В утренней неясной дреме кроны…»

В утренней неясной дреме кроны
Встрепенутся чуть и замирают.
Скоро их лучи легонько тронут,
Их разбудят, с ними заиграют.
И еще того бывает краше —
Роща вольно-вольно засмеется,
Вдруг из голубой высокой чаши
На вершины радуга прольется.
Там, под небом, всякое бывает…
Птицы золотой страны — России —
Из раскрытых гнезд облюбовали
Ветки постатней и покрасивей!
Долы цветом все запорошило,
Тихий-тихий ветер будто дремлет.
Я влюблен в прекрасные вершины
Всех живущих на земле деревьев.
1945

258. «Как хорош этот мачтовый лес…»

Как хорош этот мачтовый лес,
Он под ветром натянут до звона,
Доросли до высоких небес
Молодые зеленые кроны.
Как пригожа березок гряда!
Бьет зеленый прибой у дороги,
Им без устали моет вода
Без того побеленные ноги.
Колокольцев лиловых в лугах
Льется звон по родимой сторонке,
Вешний луч, предзакатный и тонкий,
Лось несет на ветвистых рогах!
Никнут купы плакучих берез
Там, где ветер гуляет на воле…
Я люблю эту землю до слез
За былинку последнюю в поле!
1945

259. «Вдали гроза, а здесь еще в покое…»

Вдали гроза, а здесь еще в покое
Леса, поляны, долы и река.
Над медленною, в заводях, рекою
Замедленно летели облака.
Там, впереди их, молнии сражались
И ветер тучи рвал и гнал, клубя,
А эти здесь над речкой задержались,
Чтоб посмотреть, как в зеркале, себя!
И, может, вспомнят берега крутые
Не ветерок, донесшийся с полей,
А облака, от солнца золотые,
Что шли навстречу гибели своей!
1945

260. «Ей при отлете иволги пропели…»

Ей при отлете иволги пропели,
Что далеки весенние капели
И что не скоро солнце заиграет,
Что зимним вьюгам нет конца и края.
Калина чуть качнулася вершинкой,
Махнула вслед им красною косынкой:
«Счастливого пути, хорошей доли!
А я почти одна в раздольном поле.
Ко мне зайчата греться прибегают,
Меня морозцы кличут: „Дорогая!“
Метель трубит в серебряные трубы,
Поземки пляшут, чтобы стало любо,
Чтоб легче было скоротать мне сроки,
Дожить до солнца, до капе́ль далеких!»
1945

261. «В долы пала новая пороша…»

В долы пала новая пороша,
На рябине гости-снегири
Всё кричат, что вечером хорошим
Снег порозовеет от зари!
Всё зима покрыла белым цветом,
Но отрадно где-нибудь в логу
Золото берез на свежем этом,
На хрустящем под ногой снегу.
1945

262. «В заречной долине, на старом дорог перекрестке…»

В заречной долине, на старом дорог перекрестке,
Холодным огнем обожгло молодую березку.
Подружки — высокие сосны — ее обступили стеною,
И всё же осенние ветры пройти не хотят стороною.
И всё нипочем им, знакомым с заоблачной высью,
Без жалости бедную гнут и рвут обожженные листья.
А зори всё так же ей машут малиновым флагом,
Но падают желтые листья и дно устилают оврага.
1945

263. «Я думал песенку сложить об этом…»

Я думал песенку сложить об этом,
Как роща не могла расстаться с летом,
Как листья не хотели оторваться,
Как осень не могла расторговаться,
Хотя кидалась золотом и медью,
Хотя сверкала первой гололедью.
Ну, а зима однажды на рассвете
За серебро купила всё на свете!
Я думал песенку сложить об этом,
Как роща не могла расстаться с летом,
Но не сложил… Чего б, казалось, проще —
Ведь за окном серебряная роща!..
1945

264. БЕЛЯНОЧКА

1
Ждет, глядит в окно беляночка — не я ли на весу
По ромашкам да по клеверу гармонику несу?
Всё туда глядит, где ветер елку силится согнуть,
Где бежала пена клавишей на вышитую грудь.
Всё глядит из-за герани, отодвинула герань,
Не покажется ль тальянки перламутровая грань.
Неужель не знает лада, что не я игру веду,
Что как будто оттальянил с нею в нынешнем году,
Что сегодня на фуражку дали алую звезду.
2
Если любишь — сердцу весело, все праздники в году,
Глянь в окошечко, беляночка, — ведь это я иду!
Предо мною цветом белым только вишенье цветет.
Эх, не мне ли ветер улицу широкую метет!
Я иду — рубашка в крестиках, в метелке голубой,
Не сестрой, не мамкой вышиты — все вышиты тобой!
Всколыхнулась занавесочка в окошечке твоем.
Мы с тобой, белянка, под вечер станцуем и споем.
А пока лишь пляшут зайчики, одни в такую рань,
Да за белой занавескою качается герань.
3
Ты постой, постой, беляночка, постой, поговори,
Расскажи мне, как сходились возле речки две зари,
Как сошлись да где оставили, где спутали следы,
Расскажи мне, как горели понизовые сады,
Расскажи, как после радуга раскинулась дугой,
Расскажи, как на гуляньице понравился другой.
4
Успокой меня, беляночка, ведь сердце ходуном,
Мне не нравится, что парни за тобою табуном.
И особенно, беляночка, не нравится один,
На котором ветер парусит сиреневый сатин.
Мне не нравится, что пляшет, что он кружится с тобой.
Будь что будет, что-то будет, он идет наперебой!
5
Как на все четыре стороны беляночке видна
Понизовая, садовая, родная сторона.
Понизовьем вьется реченька, вода — что карамель,
Над рекой черносмородина, и яблоня, и хмель.
Я с тобой, белянка, радости и горести делю.
Отчего бы, ты скажи мне, голова моя в хмелю?
И не в том, который тянется по старому плетню
И что кланяется мне с тобой не сто ли раз на дню!
6
Так, как издавна положено, как в людях на веку,
Мы построим дом, беляночка, чтоб окна на реку,
Чтоб конек плясал на крыше, а в дому цветы в пучках,
Чтобы матица сосновая была бы вся в сучках!
Чтобы сени были крашены баканом в добрый час,
Чтобы хлеб, да соль, да чарка были, ясень мой, у нас!
Чтоб друзья не обходили дом, где окна на реку,
Чтоб кукушка мне с тобою сто раз бросила «ку-ку».
7
Опустилось солнце на воду, глядит волне в зрачки,
На сатине синем реченьки взыграли пятачки.
Ну, беги домой, беляночка, бери скорей ведро,
Опрокинь его, глубокое, и черпай серебро!
Над водою вьются чайки, крылья в солнечной пыли,
Повезло тебе, беляночка, в твоем ведре рубли!
8
У меня мережи водятся, с зимы готова сеть,
У меня, белянка, паузок такой, что поглядеть!
Ты надень передник кожаный и в озеро с лугов
Принеси удачу верную на мойву и сигов,
Чтоб завидовали люди, чтоб сказали не со зла:
«Вот заправская рыбачка, сколько рыбы привезла!»
9
Утром рано, чуть забрезжит, по раздолью светлых рос
Я пойду с тобой, беляночка, за речку на покос.
Для тебя я сделал грабли-самоходы хороши,
Я их сделал легче легких, краше лучших, от души.
Я для них срубил рябинку, сделал частый гребешок,
Ты узнаешь их в работе, как придем на бережок.
Там на нем, отлогом, — пойма, мурава, всё мурава,
Там на плечи берез белых опустилась синева.
10
Мне такой видна беляночка — с нарядным туеском,
Опоясанная солнцем, словно алым пояском!
Мне она видна на улице идущей не спеша,
Посмотрите, дескать, люди, — может, вправду хороша.
Может — вправду, может — взабыль, может — что-нибудь не так
В этих кратких, невозвратных восемнадцати летах.

265. ЗАКАТ

Да, такого неба не бывало,
Чтоб с полнеба сразу стало алым,
Чтоб заката лента обвивала
Облака, грозящие обвалом!
Вот отсюда и пошло:
                                      в лугу
Розовый стожар горит в стогу,
Розовые сосны на снегу,
Розовые кони в стойла встали,
Розовые птицы взвились в дали,
Чтобы рассказать про чудеса…
Это продолжалось полчаса!
1945

266. «Спокойной ночи, русская земля!..»

Спокойной ночи, русская земля!
Твоим лесам, твоим садам и долам,
Твоим полям с ромашкой на подолах
Я так скажу, за всё благодаря!
И небесам, что рдеют от зари,
Ручьям твоим, малиновым и звонким,
Тропиночкам, бегущим вперегонки,
Курганам, где лежат богатыри!
Всему, с чем ты сжилась: навеки верным
Твоим орлам, как молнии летучим,
Вершинам гор — на них, что шапки, тучи —
И наклоненным над водою вербам;
Замшелым в две жердинки переправам,
И алым самым на полнеба зорям,
И радугам над самым синим морем,
Цветам на всех полянах самым, самым!
1945

267. «Моряки в морях — как дома…»

Моряки в морях — как дома,
               Всё им там сродни.
Сколько бурь и сколько грома
               Слышали они.
Их влечет к себе родная
               Голубая даль.
Кто с ней встретился, тот знает —
               Расставаться жаль.
И не надо расставаться,
               Молодой моряк:
Где, скажи, покрасоваться,
               Как не на морях?
1946

268. ПУЛКОВО

Возникшая среди низин гряда,
Песок и глина, нижний слой и верхний…
Гори, гори, багровая звезда,
Над этими высотами не меркни!
Земля здесь с кровью смешана. Времен
Дух тленья мест священных не коснется.
Гранита тверже грозный бастион,
Что Пулковским на все века зовется.
Враг, осаждая, сам был осажден.
Открыто было только нашим взорам,
Что он с июньской ночи осужден,
Приговорен был к смерти и позору.
Ночей и дней железных девятьсот
Здесь встали лютым недругам преградой.
Никто не сломит Пулковских высот,
Над ними свет бессмертный Ленинграда.
1947

269. «Скажи, не ты ль виновница…»

Скажи, не ты ль виновница
Всего, что в жизни сбудется,
Всего, что в жизни
                             вспомнится,
Вовек не позабудется?
Ой, узкие, ой, вечные,
С поникшей долу ивою,
Дороженьки заречные,
С травою терпеливою!
Вы вьетесь лентой, крадучись,
Вы всё, конечно, знаете,
На нас, наверно, глядючи,
И вы в любовь играете!
Ну что ж, ведь всё идет
                                       к тому,
Чтоб стали мы счастливые.
Не говорите ж никому,
Тропинки торопливые!
Ведь мне ль не знать виновницу
Всего, что в жизни сбудется,
Всего, что всюду вспомнится,
Вовек не позабудется!
1947

270. ОН РОДИНОЙ ПО ЗОВУ СЕРДЦА ПРИЗВАН…

Он Родиной по зову сердца призван,
Широкоплечий, ладный, молодой,
Ведь ты его поставила, отчизна,
Стоять на страже Балтики седой.
И он стоял, стоит неколебимо,
Я здесь скажу, что́ всюду говорю,
Что грозы шли и вихри шли не мимо,
А били в грудь ему, богатырю.
Любимый наш по сердцу и по праву,
Брат и товарищ, светоносный свет…
«Любви и дружбе есть предел, Держава?» —
Спросили мы.
                       И ты сказала:
                                              «Нет!»
1948

271. ПАМЯТИ ПАВШИХ

Шумят над вами рощи и дубравы,
Труда и мира новый день встает,
Товарищи, не я пою вам славу,
А вся земля торжественно поет.
Вам в этой битве жребий пал
                                             суровый —
Горячей кровью землю оросить.
Спасибо вам от солнца золотого,
Его враги хотели погасить.
Когда вас злые ливни подкосили,
Когда устали молнии плескать,—
Прижала вас к груди своей Россия
И долго не хотела отпускать.
На вас упали слезы проливные,
И целый мир прислушался к словам:
«Спасибо вам, спасибо вам, родные,
Богатыри мои, спасибо вам!
Враг не ушел, дождался он расплаты,
Его седые вьюги замели…
Я так на вас надеялась, солдаты,
Друзья мои, товарищи мои!
Вы путь врагу отважно преградили,
Вы сквозь огонь победу пронесли…
Спасибо вам от тех, кого любили,
От тех, кого жалели и спасли!»
Шумят над вами рощи и дубравы,
Труда и мира новый день встает,
Товарищи, не я пою вам славу,
А вся земля торжественно поет.
1948 или 1949

272. ЗАЗИМКИ

А зазимки наши неплохи,
По деревне ходят женихи,
Молодцы бедовые:
Голос льется,
Волос вьется,
Есть и чернобровые!
А за ними, как известно,
В восемнадцать лет невесты,
В восемнадцати летах
Им все луга еще в цветах!
Им все поля, леса, луга
Даны теперь в приданое.
…В сто рублей цветет дуга,
Сватов мчат буланые.
…Мороз вступил на краешек
Припая.
             Тонок лед.
Мороз идет без варежек,
Он заморозки шлет,
А те идут играючи,
Спускаются в овраг,
В больших папахах заячьих,
Зазимки как-никак!
1949

273. ЗА ТЕБЯ, НАШЕ ЗАВТРА…

За тебя, наше Завтра, мы в сраженьях поныне,
Нас ведет пятикрылая наша звезда,
Мы идем в коммунизм.
                                 Ни единой твердыни
Враг не сдал нам без боя —
                                            ни одной,
                                                               никогда!
Нелегко нам. Да когда-либо было легко нам?
Мы — что море, у которого нет берегов,
И огнем огрызаются, бьют бастионы
Оголтелых и злобных врагов.
Но везде мы как жизнь!
                                 На тропах каменистых
И у синих морей нам положено встать.
Мир наполнили мужеством мы — коммунисты,
Нам дерзанье под силу и сила под стать!
И гремит наша доблесть.
Каждый встал как наследник
Самолучшего, светлого в мире своем.
Как недавно мы пели:
                               «Это будет последний!»
А теперь:
                  «Это есть наш последний!» — поем.
Это есть наш последний и решительный!
                                                               Братья!
Из-за грома и молний, из-за пепельных туч
К выходящим на битву миллионною ратью
Молодой и отвесный вырывается луч
Незакатного солнца…
1949

274. «В долинах, в полях…»

В долинах, в полях,
                             в краснолесье,
В горах, на морях, на реках
Цвети, наша Родина-песня,
Останься, как песня, в веках!
Звени, никогда не смолкая,
Людской поднимай океан,
Как вешнее солнце сверкая
Над жизнью народов и стран.
В просторах твоих бесконечных
Жестоко сходились мечи,
Цвети, наша Родина, вечно,
Как вечная песня, звучи!
Тебе всё по силам, могучей,
Тебе столько в жизни дано,
И алой звезды пятилучье
На стягах твоих зажжено!
В долинах, в горах и в заречье
Ты всё озарила в ночи,
Цвети, наша Родина, вечно,
Как вечная песня, звучи!
И слышат повсюду народы
Твою величавую речь,
Красуйся, не зная невзгоды,
А мы тебя будем беречь!
1949

275. КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Бежит, бежит реченька
Занятая,
Горит, горит звездочка
Золотая.
Волноваться реченьке
Всю недельку,
Светить, светить звездочке
В колыбельку.
Дрема ходит у окон,
Навевает тихий сон.
Спи, сыночек маленький.
Баю-баю, баиньки!
Спи, ясень мой,
Сон ясен твой!
Баю-баю, баю-бай,
Шел за Дремою Размай.
Походи пока в краю,
Я сынка баюкаю!
Стихни, шум, замолкни, гомон,
За лесами-гаями,
Чтоб сыночка дорогого
Вы мне не размаяли!
В небе месяц-колобок
Взял два облака под бок,
Постелил себе постельку
За карнизом голубок.
Уходи, Размайка, вон,
Приходи к нам, Угомон.
Погаси в домах огни,
Всё вокруг угомони.
Спи, ясень мой,
Сон ясен твой!..
1949

276. ЧЕРЕМУХА

1
На реке шумит волна,
Над рекой вольным-вольна
При веселом ветре
Белая черемуха
Распахнула ветви.
Распахнула
Да вздохнула,
И почти с неделю
Бушевали на тропинках
Белые метели.
Но по этому пути
Насте по воду идти
Было просто любо…
Белая черемуха —
Солнечная вьюга!
2
То тихая, то громкая,
Черемуха хорошая,
Цвети, раскинься, ломкая,
Запороши порошею,
Чтоб глянуть и зажмуриться
От луга побеленного,
Чтоб люди с нашей улицы
Ходили, как влюбленные.
И шла б ко мне любимая —
Косыночка кисейная…
Свети, моя,
Гори, моя
Черемуха весенняя!
1949

277. «Ты — моя забота кровная…»

Ты — моя забота кровная,
Ты — любовь моя огромная!
Слово самое сердечное,
Песня трепетная, вечная!
Это ты исторгла молнии,
Что всю грудь мою наполнили.
Не с того ли, как ни встретишься, —
Сам великим светом светишься!
1949

278. «Лежат за дальним морем страны…»

Лежат за дальним морем страны.
Там, как туман, седеет ложь.
А ты у нас одна, Светлана,
Как солнце новое, встаешь.
Ты говоришь, и мир внимает,
И стало страшно кой-кому,
Что всюду речь твоя прямая,
Как луч, вонзается во тьму.
А мы — что море, мы — что море,
Мы на плечах снесли бои,
А в небе зори, зори, зори,
Как стяги алые твои.
И наше бремя не напрасно,
Восторг приходит в души к нам,
Как ты идешь, вещая братство
Народам всем и племенам!
1949

279. ВО ВСЕХ КРАЯХ МОИ ДРУЗЬЯ

Во всех краях мои друзья,
И по такому случаю
Звени, звени, гармонь моя,
Играй, играй, певучая.
Они со мною в битвы шли,
От пуль не отгорожены,
Они за честь родной земли
Стояли, как положено!
Не выхвалялись, идучи
И в зной и в ярь морозную.
Сказали просто: «Выручим
Отчизну краснозвездную».
И, чтоб покончить с морем
                                                   слез,
Врубились в преисподнюю
И славу подняли до звезд,
А может, выше подняли!
Потом пришлось в полях, в лужках
С другой работой встретиться.
И звезды на иных дружках
Над самым сердцем светятся…
1949

280. «Над нею шли, от грома битв немы…»

Над нею шли, от грома битв немые,
Лихие вихри,
Их гнала война.
Морской гранит, что пеною намылен,
Встречал удар — не тверже, чем она!
Недавнее пора припомнить ныне,
Аллюры наших сабельных погонь,
Как мы ее, крушившую твердыни,
На шлемах пронесли через огонь
И через тьму кромешную походов,
Где дымы поднимались, как стена…
В реках, пронесших огненную воду,
В любых она была отражена!
Везде осталось это отраженье,
И, как всегда, история права:
Последним залпом главного сраженья
Открыта миру новая глава,
Которую, охваченные гневом,
За новой пограничною чертой
Раскрыли боевые парни в шлемах
С пятилучовой красною звездой!
1949

281. СЕВЕР КРАЙНИЙ

Зима, зима. Великий Север Крайний.
На камне камень. Нет лютей поры.
Кто в свете знал про гору Карриквайвиш?
Никто не знал. А их ведь две горы,
Большой и Малый Карриквайвиш.
                                                          Дикий,
Замшелый камень замела пурга,
Дорогу преграждая нам на Никель.
Их было две, и обе у врага.
Траншеи в камне. В камне амбразуры,
Над ними неба тонкая слюда,
И с ней слилась, лоснясь тюленьей
                                                             шкурой,
Большая ледовитая вода.
Прямым огнем, косым огнем, навесным
В нас ворог бил. Огни переплелись,
И лишь орлиной родине известно,
Как мы на эти горы поднялись!
Ведь ты тогда прошла перед полками,
И, увлекая храбрых за собой,
Ведь ты ступила первою на камень
Тяжелою державною стопой.
Так что ж тогда нам оставалось делать,
Как только не вступить на этот след?
«Отчизна, есть ли мужеству пределы?» —
Спросили мы. И ты сказала:
                                               «Нет!»
1949

282. «Ты нас вела крутой дорогой славы…»

Ты нас вела крутой дорогой славы
Через полмира легшую страну.
…Здесь камни окружили, как облавой,
Травы полоску
Метра три в длину.
И вышел к ней солдат и скинул каску,
Надел опять. И взял такой разгон,
Что аж до Порт-Артура.
Скажут — сказка:
Четвертый год травы не видел он.
Я словно перелистываю главы
Деталей всяких, вторгшихся в войну.
Ты нас вела крутой дорогой славы
Через полмира легшую страну…
1949

283. ВСТАЮТ ГОРОДА…

Из праха и пепла встают города
На родине смелых, отчизне труда.
Горят златоцветы, где выстроен дом,
И пляшет береза под самым окном.
Обугленной челкою в полдень веселый
Она закивала семье новоселов:
«Входите, входите, ведь я отгрустила,
Я новую поросль у дома взрастила.
Ее не помни́те случайно, не троньте,
Хотя бы за то, что была я на фронте,
За то, что машу и пляшу да в придачу
Росою трясу иль от радости плачу!»
Беги в этот дом искрометно, вода,
Вставай поскорей, посветлее, звезда,
Над новою долей, над новою крышей.
Край неба зарей самоцветною вышит:
Как будто бы скатертью чаша накрыта,
Как будто водой ключевою умыта
И ждет не дождется большого застолья —
Да с брагой, да с хмелем, да с хлебом и солью.
1949

284. ПОЛЯ, ПОЛЯ, МОИ ПОЛЯ…

Поля, поля, мои поля
На все четыре стороны,
Земля, Советская земля,
Над ней не кружат вороны.
Иду дорожкой-тропкою
Чуть видной стежкой
                                    робкою,
И словно я ее веду,
То в ягоды, то по́ воду.
И словно я ее торю,
Мою тропинку малую,
И словно я над ней зарю
Разбрызгиваю алую.
Бежит тропа под вербами,
О корни спотыкается,
И вижу я, как первыми
Те вербы просыпаются.
Над золотой поляною
Проснулись и не хмурились,
А просто в небо глянули
И от зари зажмурились.
Иду тропинкой луговой,
И только синь над головой,
Да горизонт виднеется,
Да лишь заря зареется!
Как будто в синь из всех лесов,
Когда ее повызнали,
Из миллионов туесов
Малиной спелой брызнули!
1949

285. УТРО («Какой сплошной разлет зари!..»)

Какой сплошной разлет зари!
Она взошла, бордовая,
И вместе с нею косари
Вошли в луга медовые.
И вместе с нею трактами
В поля рванулись тракторы,
Испытанные тракторы
Советского характера!
За ней вот-вот из-за реки
Лучи падут отвесные.
Гудят фабричные гудки,
Ее приход приветствуя.
Пути-дороги вьюжные
С боями нами пройдены.
Эй, сталевары дружные,
Побольше стали Родине!
Цветите добрым льном, поля,
Чтоб все оделись в новое,
Побольше ситцу, миткаля,
Текстильщицы бедовые!
Войдем в могучий труд с душой
Да с думой одинаковой:
Побольше радости большой,
Побольше счастья всякого!
Чтоб выше к солнцу поднялись,
Чтоб радость полной мерою…
Цвети, гори, родная высь,
Я в эту долю верую!
1949

286. ИДУ, ИДУ ПО ЕЛЬНИЧКУ

Иду, иду по ельничку,
По частому березничку,
Иду по неделеному,
По полымю зеленому.
Гори, огонь такой, пылай
И взвейся над просторами —
На весь родимый,
                            отчий край,
На все четыре стороны.
Где был нещаден суховей,
Над выжженными склонами
Раскинься зеленью ветвей,
Подайся в небо кронами.
Чтоб поступь их была легка
И чтоб дубки и ясени
Все задевали облака
И в цвет зеленый красили.
Чтоб колосилась рядом рожь,
И пелись песни громкие,
И золотой струился дождь
В амбары наши емкие.
1949

287. ВЫХОД ПЕСНИ

По дороге-наледи,
По раскатке
Вышла песня на́ люди
Для порядка.
Всем поклон отвесила
Любо-любо!
Улыбнулась песенно,
Белозубо.
Засмеялась молодо,
Звонко-звонко,
И не стало холода
По сторонке.
Сразу раньше времени
Снег растаял,
И взвилися лебеди
Белой стаей.
И расцвел цвет аленький
В поле чистом,
И ручей, как маленький,
Стал речистым.
И в окне распахнутом
Новоселье,
Сто баянов ахнуло
От веселья.
1949

288. ВЕЛИКИЕ ПЯТЬ ГОРОДОВ

Товарищ, Отчизна всех стран впереди,
В сиянье всемирных трудов,
И как ордена у нее на груди —
Великие пять городов!
Лишь ей наши думы и ей наша жизнь,
В огромном и малом — во всем.
Отчизна, ты всюду на нас положись,
Тебе нашу верность несем.
Товарищ, над нами салюты цвели,
Мы знаем теперь, что вблизи, что вдали,
Полмира прошли — и нигде не нашли
Родней нашей милой земли!
Товарищ, нам доли не надо иной,
И счастья другого никак,
Трепещет и льется над вечной страной
Заря, как развернутый флаг.
Советское солнце над нами встает,
Земле говорит:
                          «Покажись,
Какая ты стала!»
                           И день настает,
И всё это песнь об Отчизне поет,
И всё это вместе — вся жизнь!
Да здравствует Родина сильных!
                                                    Страна,
Которая на́веки нам отдана,
Родимая в доле, высокая в воле,
Могучая в поле страна!
Которая в мире всех стран впереди,
В сиянье всемирных трудов,
И как ордена у нее на груди —
Великие пять городов!
1949

289. ЯБЛОНЯ ДОЛЖНА ЦВЕСТИ

Многотрудного пути
Не позволим обездолить
Никому!
            В любом раздолье
Яблоня должна цвести!
Рожь в полях должна расти,
Колос должен наливаться,
Ясень должен красоваться,
Яблоня должна цвести!
Яблоня должна цвести —
Замечательная — в мае,
Под весенними громами,
Так, чтоб глаз не отвести!
Так, чтоб глаз не отвести,
Вечною порой цветенья,
Просто до самозабвенья
Яблоня должна цвести!
1949

290. ПОЮТ ДРУЗЬЯ

Поют друзья, и я пою —
Не потому, что велено,
А просто — песенно в краю,
И песенно и зелено!
Зачины не перевелись,
Бери, какой приглянется,
Сады друг с другом обнялись,
И роща к роще тянется.
Без песни дом не строится,
И рожь в полях не родится,
Без песни нет застолицы,
Дружки не хороводятся.
Она у нас обласкана,
Идет под стяги алые,
Она, как солнце красное,
Встает над запевалами.
* * *
Нет на свете Родины милее,
Где других лазурней небеса,
Солнце ярче, звезды всех светлее,
Где отрадны рощи и леса;
Где в реках стремительные воды
Голубеют, словно бирюза,
Где, когда настанет непогода,
Весь народ выходит, как гроза!
Нет на свете Родины дороже,
Надо всё нам делать для нее,
Чтобы день, который нами прожит,
Каждым часом радовал ее!
Всюду всё в ее раздольях — наше,
Отдадим ей думы и дела,
И кругом садами опояшем,
Чтобы вечно Родина цвела!
Нет на свете Родины красивей,
Боевой страны богатырей,
Вот она, по имени Россия,
От морей простерлась до морей.
Прибавляет силы год от году,
Вся красуясь в славе молодой,
И живут в содружестве народы
Под ее державною звездой.
1949

1950–1959

291. ГОВОРЯТ, ЧТО НЕКРАСИВА

Говорят, что некрасива,
Некрасива, средняя.
Я в красивых не ходила,
Но и не последняя.
Я еще не заплетала
В косу ленту алую;
Подождите — кого хвалят,
Не меня ль, удалую?
Подождите, не судите
За такую линию:
Заглянул один мальчишка
В мои очи синие.
И с тех пор тому мальчишке
Только звезды видятся.
И с тех пор ему покоя
Нет и не предвидится.
1950

292. ГОВОРЯТ, ЧТО Я РУМЯНЮСЬ

Говорят, что я румянюсь,
Говорят, что я белюсь;
На реке при всех умоюсь —
И в лице не изменюсь.
Мне румяниться не надо,
Я такою родилась,
Словно вишенка зарделась,
Как березка поднялась.
Поднялась, над речкой встала,
Вижу камешки на дне…
Не белится же березка,
Так зачем белиться мне?
Говорят, что я румянюсь,
Говорят, что я белюсь;
На реке при всех умоюсь —
И в лице не изменюсь.
1950

293. МЫ — РОВЕСНИКИ ВЕКА

Мы — ровесники века, как все, в наступленье.
Горе кануло в море, не стало невзгод.
Озарил нашу юность в семнадцатом Ленин,
А когда стали старше, повел нас в поход.
И пошли мы за ним по снегам и в метели,
Нерушимою клятвой мы ему поклялись,
Кумачовые ленты на папахах зарделись,
Пятикрылые звезды на шлемах зажглись.
И когда к океану принесли наше знамя,
То его развернула Победа над нами.
1950

294. СЕВЕРУ (Первое письмо)

Я обрадован встречей с тобой,
                                        я к тебе торопился.
Не вчера ведь тебя я узнал,
                                                  не сегодня влюбился.
Ты мне снился суровый,
                                      мой Север родной,
Грохотал океанской
                                      высокой волной.
Ты стучался мне в сердце,
                                          звал в гости, как друг,
Ты такой же, как я,—
                                  не выносишь разлук!
И, к тебе устремясь,
                                  вышел я за порог,
Потому что не видеть тебя
                                                   я не мог!
Я приехал к тебе
                           и увидел твой гордый простор,
И почувствовал силу
                                    навеки раскованных гор,
Я увидел Хибины,
                             где нами открыт
Камень твой знаменитый,
                             утверждающий жизнь, —
                                                                      апатит.
А что рядом, где Варзуга?
                                             Что в районе Поноя?
Всё, что надо, добудем,
                                     нигде не пройдем стороною!
Мы проверим все горы,
                                        раскроем земли кладовые,
Как раскрыли Хибины —
                                            теперь это нам не впервые!
* * *
Города поднялись там,
                              где чумы — и те не дымились,
Там, где тропы оленьи вились
                                        и никак не сходились,
Там, где тундра красивой слыла
                                            за Вороньей рекою,
А к реке выходила
                               лишь с недолей лихою;
На озера свои выходила,
                                           поднималась на скалы
И всё старилась, старилась,
                                   мертвым сном засыпала.
Но пришли мы сюда —
                                  и повсюду железо запело.
Поднялись города.
                           Города — настоящее дело!
* * *
Ну, веди ты меня
                    в Ловозерье и в тундру, что названа Монче,
Покажи мне, что сделал,
                                        какие работы закончил.
Покажи, что ты начал, что делаешь в тундре
                                                                     оленьей,
Покажи мне размах
                      большевистских высоких стремлений
К покоренью природы
                                    сурового дальнего края,
А потом пусть поднимется песен
                                                          орлиная стая!
* * *
Нет предела морям,
                          океану не видно предела!
А молва о народе твоем
                                           дальше их полетела!
О твоих партизанах,
                                     громивших заморскую свору,
О твоих, победивших моря,
                                             храбрых сердцем поморах,
О твоих покорителях недр,
                                   что проходят, преграды сметая…
В славу их пусть поднимется песен
                                                       орлиная стая!
* * *
У Вороньей реки
                              по-обычному всё, по-речному,
Лишь над ней разыгрались сполохи
                                                    по синему небу ночному.
То они разлетятся,
                            то сдвинутся, яркие, плотно,
А ты, Север могучий,
                                 затянулся из трубки добротной,
Да вздохнул раз-другой,
                                    и помчался ветрище до Крыма,
Заклубилась метель из широких ноздрей
                                                                    вместо дыма!
А потом засмеялся ты, Север,
                                                    и всё улеглося,
И вела за собою лосиха
                                      к новой заводи лося.
Ловозерская тундра, коль встанет,
                                               то небо достанет, наверно,
И куда ни взгляни — всюду подвиг
                                                        и труд беспримерный;
А огни, что над нею горят
                                               и еще загорятся,
Ни метелей седых, ни туманов,
                                                  ни вьюг не боятся!
* * *
Я не знаю, когда это будет, но будет —
                                                    поспоришь ты с Югом,
Опояшешь садами себя,
                                       вишневой, весеннею вьюгой.
Станут яблони всюду
                                     твоими подругами зваться,
И черемуха будет везде красоваться,
                                                         везде красоваться.
И невяники выйдут к реке,
                              горицветы пройдут осторожно,
Резеда и другие цветы —
                              без цветов, Север мой, невозможно!
И когда ты вглядишься
                                  с Туломы-реки иль с Вороньей,
И когда ты откинешь
                                  широкие пряди ладонью,
Ты увидишь цветущий, красивый
                                                простор необъятный
И на нем человека с мичуринкой-вишней.
                                                               Понятно?
                                                                                        Понятно!
* * *
Ты стоишь, словно воин,
                             с победой вернувшийся воин,
Окрыленный народною долей,
                                                величавою волей.
Закаленный в штормах,
                               в походном своем снаряженье,
Опаленный огнем
                          небывалых жестоких сражений,
Ты бессменным стоишь часовым
                                                        у ворот океана.
Из друзей и врагов кто не знает
                                                   тебя, ветерана!
Вот заходят в залив
                                  корабли океанского флота,
Вот гвардейские ленточки вьются,
                                  проходят матросские роты.
Если сунется враг —
                               стало быть,
                                                  ему жить
                                                                    неохота!
1951

295. ЗДРАВСТВУЙ, МУРМАНСК!

Ты не шел, а вылетел навстречу,
Ты рванулся из-за облаков,
Вот какой ты стал широкоплечий,
Мужественный город рыбаков!
По могучим всенародным планам
Ты поднялся, встал с другими
                                                 в ряд,
Город юнг и город капитанов,
Моря брат и океана брат!
Далеко твои простерлись дали,
Ты за них спокоен, ими горд.
Корабли пахать моря устали
И передохнуть заходят в порт.
Все они в трудах во имя мира,
Вымпела их вьются в синеве.
Вот «Москва» идет, за нею «Киров»,
«Кирову» привет! Привет «Москве»!
Ты встречаешь их, громкоголосый,
У распахнутых в простор дверей…
«Здравствуй, Мурманск! — говорят
                                                 матросы. —
Нам ты виден был со всех морей!»
1951

296. 1 ЯНВАРЯ 1930 ГОДА

Под Новый год на землю налетела,
Совсем ее завьюжила пурга.
Рванулись кони от разъезда Белый
В дымящиеся, взвитые снега!
Сломили бури первую атаку,
Влетели с ходу в заполярный лес.
А дальше что?
                      А дальше три барака.
А дальше?
                Снег да вьюга до небес!
И край на сотни верст лежал забытым.
И сотням лет его потерян счет…
…Увидел Киров город апатитов,
Который не был городом еще!
Увидел он в ночи сплошной, беззвездной,
Какую землю надо озарить,
Увидел Киров дальний Север грозный,
Который надо было покорить;
Увидел всё, что нам теперь знакомо,
И прежде, чем о нем заговорил,
Он распахнул, как буря, двери дома,
Равно как путь в грядущее открыл!
1951

297. РОЖДЕНИЕ ГОРОДА

Ветра трубят, гудят неистово,
Стремительно слетают с гор,
Но полотняный город выстоит,
Он первый им дает отпор.
Отсюда крепкие и ловкие
Идут, вгоняют тундру в дрожь
Былые тульские, орловские,
А ныне — мурманские сплошь,
Те, что пришли в края поморские,
В края озер и быстрых рек,
И стали зваться мончегорцами,
Североморцами — навек.
…За взрывом взрыв.
                              Тут силу пробует,
Взрывая скалы, аммонал,
И волк бежит, бросая логово,
И поднимает камни шквал.
Снимая мох, идут бульдозеры,
Им шлют привет издалека
Еще не названное озеро
И безымянная река.
И вот уж новый дом красуется,
И в доме людям власть дана:
Вчерне намеченные улицы
Здесь получают имена.
Потом в дома вступают жители
И приглашают земляков
Сюда, на улицу Строителей
И в переулок Горняков.
1951

298. У ВУДЪЯВРА

Словно звезды — огни.
                            Их такое количество,
Что отпрянули ночи назад.
Под горою — полярно-альпийский
Ботанический
Сад.
Голубые пролески в нем расцветкой играют,
И альпийские маки растут.
И с далекого юга цветы,
                                        с Гималаев,
Прижились, будто выросли тут.
В нем береза, осина, черемуха, елка,
В нем рябина кистями горит,
И сибирская лиственница-новоселка
Поднялась и уже говорит.
Поднялась, головою кивает упрямой
Занесенным на склоны снежкам,
И цветам, что стучат в парниковые рамы,
И подружкам своим, и дружкам.
Как раскинулся город — Комсомольску
                                                                  ровесник!
А с предгорий, как из засад,
Криволесье глядит через всё редколесье
На такой ботанический сад,
Что над самым Вудъявром, согретый любовью.
И, конечно, друзья, потому
Он — полярный — растет и цветет
                                                           на здоровье,
В мире нету подобных ему!
1951

299. В ХИБИНАХ

Октябрь и в Крыму не такое уж лето,
А в дальних Хибинах, считайте, зима,
Но если работой земля отогрета,
Она, как-никак, всё расскажет сама.
…Так чем замечательна эта долина,
Которую горы всю жизнь стерегли?
А тем, что на ней вырастает малина
Впервые со дня сотворенья земли!
Рядком земляники кусты сортовые,
Смородина густо идет напролом,
И яблони здесь появились впервые,
Они еще стелются и под стеклом.
И всё здесь впервые, и всё здесь
                                                         впервые!
Впервые с природой бои повели
Работы садовые и полевые,
Впервые со дня сотворенья земли!
Отсюда сады молодою походкой
Пройдут, засверкают зеленой волной;
Отсюда картофель летит на Чукотку,
Он назван «пилотом»,
                                    и он скоростной!
Пройдет по всему Заполярью пшеница,
Везде зашумят молодые поля…
Великою силой раскрыты страницы
Твои, исполинская книга,
                                            Земля!
1951

300. ПЧЕЛЫ

Здесь коми-саамский поселок.
Колхоз. Миллионный размах.
…Сидят подмосковные пчелы
В своих разноцветных домах.
Здесь тундра, что моря пошире,
Здесь камня большая гряда;
Гора, где на самой вершине
Дрожит ледяная вода.
И, словно друзей-новоселов,
Сюда их пути привели —
Впервые приехали пчелы
На край заполярной земли.
Взлетели — нет мира
                                   прекрасней,
Он ими в полете открыт,
Увидели: солнце не гаснет,
Ночами и днями горит.
И всё оказалось по нраву:
Цветы с самоцветной росой
И пасечник Волкова Клава
С тяжелою черной косой.
1951

301. ПОМОР

Капитану Андрею Яковлевичу Маклакову

По рыбацким правилам старинным,
В памятный из многих дней денек
У Святого Носа сизой глины
С якоря попробовал зуек.
Ну, теперь любое дело впору
Для тебя, Андрейка Маклаков!
Больше стало на море поморов,
Больше на деревне рыбаков!
Ну, теперь волной не укачает,
Ну, теперь дружна с тобой вода.
Днями ты ходи в моря, ночами,
Забирай всю рыбу в невода!
Бейся с морем.
Разве ты не бился,
Не ходил под тучей грозовой?
…Загремела музыка на пирсе,
Гордо реет вымпел боевой.
Это из раздолий океанских
Флагман шел у мира на виду
Принимать на мостик капитанский
Красную почетную звезду.
Всем морям она знакома ныне,
Отражен в ней подвиг моряков,
И ее, как знак победы, принял
Капитан, товарищ Маклаков.
Что он видел в этот миг короткий —
Старый парус над крутой волной,
Мальчика в простой косоворотке,
В первый рейс идущего весной?
Нет, он видел Родины просторы,
Край, простертый вольно, широко.
…В море вышли новые поморы,
Солнце разгоралось высоко!
1951

302. РОЩА В МОНЧЕ-ТУНДРЕ

Я хочу рассказать, как задумано, проще:
Не о вольной, широкой красе полевой,
А о том, что растет эта белая роща
С молодой по весне легкокрылой листвой.
Хорошо, что весенние тучи нависли,
Что, не тронув берез, аммонал отошел,
Пусть шумят беспокойные клейкие листья,
Скоро дождь по листве застучит. Хорошо!
Рядом город, и там каждый день новоселье!
Город заново строится, быстро растет.
И разносится песня по всему Заозерью,
Над березовой рощею песня плывет.
Сколько здесь по весне развеселого крика,
То нагрянет дружина сюда, то отряд,
А по осени девочки ищут бруснику,
Пионерские галстуки на груди их горят.
Что ж, аукайся громко, счастливое детство!
И успей много раз к белой роще прильнуть,
И в прозрачную воду сумей наглядеться,
И смешные косички в нее окунуть!..
1951

303. КАТЯ

Солнце предзакатное пылает,
Воду пьет прибрежная лоза.
Девочка с подружками играет —
Голубые круглые глаза.
Две косички в бантиках,
На кармашках кантики.
На кармашках два оленя
Разбежались, не унять.
…Всё длинней, всё гуще тени,
Скоро солнце ляжет спать.
Скоро солнце ляжет спать,
Солнце вечер встретило.
«Как тебя, синичка, звать?»
— «Катей звать», — ответила.
И опять играет, и взлетают
Две косички в ленточках красивых.
«Сколько лет тебе?»
                                — «Не знаю.
Я еще у мамки не спросила».
Не спросила, ну так спросишь вскоре,
Все они светлы до одного.
Родина от моря и до моря
На защите счастья твоего!
1951

304. КЕДР

То ветер поднимется буйный,
То вал зашумит штормовой,
А кедр у горы Караульной
Стоит, как ее часовой.
И пало на долю родному
Расти, красоваться, мужать,
Где воды спокойной Туломы
Устали до моря бежать.
Кого он зовет или кличет
И что он увидел вдали?..
Он помнит суровый обычай —
Его партизаны ввели.
Когда они шли из разведки —
Не где-нибудь в скалах,
                                  а тут, —
У самого кедра нередко
Гремел партизанский салют.
Людского заботой обласкан,
Под блеклой стоит синевой,
И вьются легенда и сказка
Над гордой его головой.
Еще он не стал великаном,
Но виден уже великан,
Он смотрит в лицо океану,
И видит его океан!
1951

305. АНАТОЛИЮ БРЕДОВУ, ТРАУЛЕРУ, ГЕРОЮ

Чтобы,
           умирая,
                       воплотиться
в пароходы,
                 в строчки
                                  и в другие долгие дела.
Вл. Маяковский
Биться океану стало нечем,
Он затих на сотни верст вокруг.
Ты пришел, и я сказал при встрече:
«Анатолий Бредов,
                              здравствуй, друг!
Как живешь ты?
                         Были штормы?»
                                             — «Были!
Далеко я в море уходил.
Океан,
             что конь, по шею в мыле,
Только пену сбрасывал с удил!»
— «Ну, а ты?»
                   — «А я напал на рыбу,
Брал и в бурю пикшу и треску».
— «Ну, а он?»
             — «Ему был полный выбор:
То подняться к тучам
                                   белой глыбой,
То впадать в зеленую тоску!
Вдруг ему сражаться стало нечем,
Он затих на сотни верст вокруг…»
…Я иду, обрадованный встречей,
Тихо повторяя:
                       «Здравствуй, друг!
О тебе наслышан я в Петсамо —
Месть и гнев настигли там врагов,—
О тебе молва прошла до самых
Тихоокеанских берегов!»
…Пулемет замолк.
                         Друзья-солдаты
Пали.
                  Только рано торжествует враг.
Ты с противотанковой гранатой
Делаешь в бессмертье первый шаг.
Со вторым —
                       гранатой бьешь о камень.
И народ увидел подвиг твой:
Ты один расчеты свел с врагами,
Слава слита с песней и молвой.
Слава о тебе прошла, ликуя,
И вблизи и в далях боевых.
О тебе молва прошла, тоскуя,
Прогремев, что нет тебя в живых!
Нет, живой!
                 И мимо скал отвесных
Ты идешь, задорен и упрям.
Нет, живой ты!
                   Ибо всем известно —
Мертвые
              не ходят
                                 по морям!
1952

306. ЧАЙКА

Рано просыпается Ульяна,
Перед ней моряцкие пути.
Выйти к морю ей иль к океану
Проще, чем другой к ручью пройти!
Вот она спускается с пригорка,
И шаги Ульяны так легки,
Что ее, веселую поморку,
Чайкою прозвали моряки.
Вот она идет к большому морю,
Так ведется в нашей стороне:
Там, где море с ветром спорит, —
Там рыбачки мчатся по волне!
Ставят переметы, ставят сети,
Далеко от берега плывут,
И меж ними есть на белом свете
Та, что люди Чайкою зовут!
1952

307. СТАРИК

К реке Вороньей путь
                                       не ближний,
Но он привел меня к нему.
…Сидит старик из старой Ижмы,
Сидит хозяином в дому.
Большие руки на коленях,
Глаз непотухших мягкий свет.
…Куда б ни шли стада оленей,
Туда и он. Шел сорок лет.
Вились, вились оленьи тропы;
И всю-то жизнь над головой
Лишь только чума дым и копоть
Да ночь над тундрой вековой.
И словно был заклятым трижды
Весь век, как этот чум в дыму…
…Сидит старик из старой Ижмы,
Сидит сам на́больший в дому.
В таком дому не загорюется,
Всё в нем отрадно старику:
Здесь в три окна смотри на улицу,
А в два, коль хочешь, — на реку!
Где воды — будто их нагладили,
А то не стихнут ни на миг.
…В таком дому, включая радио,
Столицу слушает старик.
Большие руки на коленях
Лежат, изрытые трудом.
И знает он:
                 великий Ленин
Ему построил этот дом.
1