История Европы. Том 1. Древняя Европа. (fb2)


Настройки текста:



ВВЕДЕНИЕ


Европа не была прародиной человека. Древнейшие люди, вероятнее всего, пришли в Европу из Африки еще в эпоху раннего каменного века (палеолита) примерно 1800 тыс. лет тому назад. К началу этого периода относится становление современного физического типа человека и первой общественной организации — рода. Новейшие исследования показали, что выдвинутая еще в прошлом веке трудовая теория антропогенеза не только выдержала проверку временем, но и углубилась, связав воедино эволюцию физического облика, эволюцию мозга и эволюцию практики создания орудий труда. В эпоху палеолита человек расселился на всей территории Европы.

Эпоха каменного века знаменуется рядом крупнейших открытий, оказавших принципиальное влияние на все последующее развитие человечества. Люди овладели искусством добывать огонь и пользоваться им, изобрели одежду, лук, стрелы, средства передвижения (лодка, лыжи, сани), научились строить жилища, создавать многие виды орудий труда. В конце каменного века было освоено производство керамической посуды и тканей.

С концом каменного века — неолитом связано возникновение новой техники изготовления орудий (шлифовка и полировка), но прежде всего, то, что именно в это время совершается огромный по значению переворот в экономике человеческого общества: происходит переход от присваивающей к производящей экономике, от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству. Этот переворот современные исследователи часто называют «неолитической революцией». Важнейшим результатом его было появление регулярного прибавочного продукта. Благодаря этому неизмеримо возросла устойчивость хозяйства, повысился жизненный уровень человека, увеличилась численность населения, появились предпосылки к усложнению социальной структуры. В неолитическую эпоху в Европе впервые отчетливо выявилась неравномерность исторического развития отдельных ее регионов. Когда на рубеже VII и VI тыс. на юге Балканского полуострова на смену палеолиту пришел неолит, во многих областях Европы продолжали еще существовать культуры палеолитического или мезолитического облика. На севере Европы о производящем хозяйстве можно говорить лишь примерно с середины IV тыс.

Та тенденция развития, которая явственно обозначилась в период неолита, была усилена начавшимся на рубеже VI-V тыс. освоением металлов, сначала меди, а затем и бронзы (с III тыс. до н.э.). Изготовление из них орудий, что увеличило производительность труда, создало прибавочный продукт, который был способен оказать разлагающее влияние на первобытное общество лишь тогда, когда имелись возможности его реализации и перераспределения. Это осуществлялось через посредство обмена и благодаря общественному разделению труда. Современные исследователи полагают, что в Европе последовательность этапов общественного разделения труда была следующая: отделение обществ производящего типа от обществ присваивающего типа; отделение ремесла от земледелия, отделение торговли от ремесла. Каждый этап имел своим результатом рост производительных сил, увеличение прибавочного продукта, рост обмена, становящегося необходимым условием успешного функционирования хозяйственных организмов. Концепция частной собственности была связана чаще всего с представителями родо-племенной верхушки, а становление ее проходило в острой борьбе с традициями коллективной собственности. Имущественная дифференциация внутри первобытных коллективов являлась естественным результатом роста частной собственности и шла рука об руку с социальной: индивиды и их семьи, выделяющиеся в имущественном отношении, как правило, являются представителями родо-племенной верхушки, а те, кто занимает более высокое положение в обществе, располагают и наибольшими возможностями для концентрации богатств.

Все это создавало экономические и социальные предпосылки для возникновения эксплуатации человека человеком. Самые ранние и наиболее примитивные формы эксплуатации существуют уже на последних этапах развития первобытнообщинного строя, становясь одним из важнейших условий процесса классообразования и естественного результата его — становления государства. Все указанные явления четко обнаруживают себя в III тыс. до н.э. Однако становление классового общества и государства в Европе происходило не одновременно. В этот период можно говорить о качественной разнице между обществами юго-востока Европы и остальных ее регионов. Европа оказалась разделенной на две «части», в каждой из которых существовал свой способ производства, принципиально отличающийся от другого. Это членение сохранялось на протяжении всего времени существования рабовладельческой формации, которая в отличие от первобытнообщинной никогда не распространялась на всю территорию Европы.

Становление классового общества и государства в Европе было обусловлено спонтанными процессами социально-экономического развития народов, хотя определенную роль сыграли и контакты с Передним Востоком, где классовое общество и государство возникли раньше. Ранние государственные образования юга Балканского полуострова и Крита просуществовали до конца II тыс. Причины их гибели — пока еще предмет дискуссий.

Государства, возникшие на территории Греции в I тыс. до н.э., во многом отличаются от государств II тыс. до н.э. — связано это с началом широкого освоения железа. Железо сделало возможным полеводство на более крупных площадях, расчистку под пашню широких лесных пространств, оно дало ремесленнику орудия такой твердости и остроты, которым не мог противостоять ни один камень, ни один из других известных тогда металлов. Как подчеркивают современные исследователи, освоение железа означало полное обновление технической базы греческой экономики. Эта техническая революция имела, естественно, далеко идущие последствия во всех сферах общественной жизни. Железо было тем металлом, который обеспечивал значительный подъем производительности труда, кроме того железо было относительно дешево и широко доступно. В результате этого резко возросли производственные возможности отдельной патриархальной семьи, которая отныне на долгое время становилась основной ячейкой хозяйственной жизни, отпадала потребность в организующей силе дворцового хозяйства. В силу всего этого социальная структура и формы государственности Греции приобрели совершенно новые черты.

Теперь отправной точкой всего общественного развития Греции становится полис. Видимо, наиболее адекватным переводом на русский язык этого древнегреческого термина является понятие «городская община».

Особенность античной формы собственности, на которой базировался полис, заключается в том, что она всегда выступает в противоречивой, двуединой форме — как собственность государственная и как собственность частная: «У античных народов (римляне как самый классический пример, ибо у них это проявляется в самой чистой, самой выпуклой форме) имеет место форма собственности, заключающая в себе противоположность государственной земельной собственности и частной земельной собственности, так что последняя опосредствуется первой или сама государственная земельная собственность существует в этой двоякой форме». Этот двойственный характер античной собственности (прежде всего земельной) находит свое выражение в том, что существуют определенные категории земель, находящихся в общественном владении — всего полиса или его подразделений. Но неизмеримо большее значение имеет другое обстоятельство, гораздо полнее раскрывающее характер античной собственности: только граждане полиса имеют право на участок земли в пределах полисной территории. К. Маркс особо подчеркивал эту черту античной городской общины, где гражданин «относясь к своей частной собственности как к земле… в то же время относится к этой частной собственности как к своему членству в общине».

С указанной особенностью полиса связана вторая его кардинальная черта — совпадение (в принципе) политического коллектива с коллективом земельных собственников, взаимная обусловленность гражданского статуса и права собственности на землю. Указанная особенность структуры полиса находила свое выражение в форме и тенденциях развития политической организации коллектива земельных собственников. Взаимная обусловленность права собственности и гражданского статуса, совпадение в принципе социальной и политической структур приводили к тому, что сограждане являлись — в идеале — абсолютно равными соучастниками политической жизни и суверенитет принадлежал народному собранию полноправных граждан. Ряд современных ученых настоятельно подчеркивает, что общей тенденцией развития античного полиса была эволюция в сторону демократии. Видимо, в этом действительно проявлялись общие тенденции полисной структуры. Это явление достаточно четко свидетельствует о генетических связях полиса с породившей его сельской общиной. Равенство граждан полиса первоначально — не более чем равенство отдельных домохозяйств в рамках общины.

Еще одна характерная особенность полиса — более или менее полное совпадение политической и военной организации. К. Маркс, определяя специфику античной общины, особо выделял характер ее военной организации: «Затруднения, возникающие у одной общины, могут вызываться только другими общинами, которые либо уже раньше захватили земли, либо беспокоят общину в захваченных ее землях. Поэтому война является той важной общей задачей, той большой совместной работой, которая требуется либо для того, чтобы захватить объективные условия существования, либо для того, чтобы захват этот защитить и увековечить. Вот почему состоящая из ряда семей община организована прежде всего по-военному, как военная и войсковая организация, и такая организация является одним из условий ее существования в качестве собственницы». Характер военной организации как гаранта собственности и тем самым самого существования общины определяет не только связь, но в принципе и однозначность военного ополчения граждан с народным собранием как основой политической организации полиса. Гражданин — собственник одновременно является и воином, обеспечивающим неприкосновенность собственности полиса и тем самым своей личной собственности. Армия полиса в принципе являлась всенародным ополчением, служить в котором было долгом и привилегией гражданина. Общая структура полиса и формы его военной организации развивались в теснейшей связи друг с другом.

Полис широко распространился в результате греческой колонизации. Эволюция политической структуры той части Европы, где происходило становление и развитие классового общества и государственности, имела своим результатом распространение, в большинстве случаев, полисов даже и на тех территориях, где первоначально возникали иные формы политической организации общества (например, различные «варварские» царства). Римское завоевание и романизация базировались на муниципиях — поздний вариант полиса, существовавший в условиях Римской империи. Упадок античного мира проявлялся, в частности, и в упадке полиса, что находило свое выражение не только в утрате им самоуправления, вызванной развитием и укреплением бюрократической системы управления империи, но и в росте экономического и политического значения тех территорий, которые находились вне полисного контроля и которые непосредственно зависели от императорской власти. Гибель античного мира была гибелью и мира полисов.

Возникший первоначально как своеобразная, существовавшая в условиях еще неразвитости классовых отношений, община земледельцев и землевладельцев, полис в дальнейшем должен был эволюционировать в рамках складывающегося и развивающегося классового общества, которое, тогда могло быть только обществом рабовладельческим. Одной из важнейших особенностей полиса, обеспечивших ему длительное историческое существование, было то, что в конечном счете полис оказывался в реальных исторических условиях почти идеальной (и уже в сущности готовой) формой организации господствующего класса — класса рабовладельцев. Длительная историческая эволюция полиса, в частности, представляла собой все более полное приспособление этой формы политической и социальной организации общества к роли гаранта власти рабовладельцев над рабами.

Древнейшая, патриархальная форма рабства формировалась различными путями: путем завоевания одного народа другим (например, илотия в Спарте, пенестия в Фессалии и т.д.) или путем внутренней дифференциации общества (в Афинах в досолоновскую эпоху, в Риме царского и раннереспубликанского времени и т.д.). Основными особенностями патриархального рабства были: сохранение связи между непосредственным производителем и его участком земли, некоторая доля хозяйственной самостоятельности, некоторые гарантии против изменения правового статуса, меньшая норма эксплуатации (чем при классическом рабстве). Патриархальное рабство, видимо, было универсальной стадией развития классового общества в античном мире. В некоторых областях оно достаточно быстро было преодолено, перейдя на более высокую стадию — стадию классического рабства. В целом ряде обществ патриархальное рабство, однако, существовало достаточно длительное время. Как правило, это были экономически отсталые области античного мира, такие как Спарта и Фессалия.

Процесс становления классического рабства лучше всего известен на примере Афин и Рима. В Афинах (как и во многих других центрах Греции) в архаическую эпоху основное содержание процесса социально-экономического развития заключалось в усилении различий между аристократией и рядовым гражданством (главным образом, крестьянством), приведшем в конечном счете, к форме классового противостояния. Аристократия усиливала нажим на рядовое крестьянство, стремясь его полностью закабалить. Иногда в известной мере ей это удавалось. Одной из важнейших причин усиления давления аристократии было то, что в эту эпоху начался значительный экономический подъем, развились внешние экономические связи и т.д. В новых условиях аристократия стремилась получить в свои руки гораздо большую долю прибавочного продукта, произведенного крестьянством, нежели раньше. Развитие торговли, появление монеты привели к тому, что основной формой порабощения аттического крестьянства стало порабощение за долги, долговое рабство.

Однако афинской аристократии в силу ряда причин не удалось поработить аттическое крестьянство. В частности, видимо, одной из таких причин был достаточно высокий уровень развития товарно-денежных отношений, появление рынка, помогавших части крестьян добиваться экономической самостоятельности и давших крестьянству мощных союзников в лице слоев, получавших богатство не традиционными способами, а благодаря развитию ремесла и торговли. Как бы то ни было, рядовое гражданство Афин смогло противостоять натиску аристократии и в результате ряда реформ (в первую очередь реформ Солона) ситуация резко изменилась. Традиционные привилегии знати были уничтожены, была обеспечена свобода граждан и эндогенное рабство категорически запрещено. Аналогичные процессы проходили во многих других центрах Греции. При всех различиях, объясняемых многими причинами, борьба патрициев и плебеев в Риме также закончилась победой плебса и, соответственно, обеспечением свободы рядового гражданства Рима.

Сама победа демоса в Афинах и плебса в Риме, отчасти обеспеченная развитием товарно-денежных отношений, стала мощным стимулом для дальнейшего подъема экономики, развития товарности в сельском хозяйстве, роста ремесла и торговли. Но, в равной степени, она послужила мощнейшим стимулом развития классического рабства. Запрещение порабощать соплеменников не могло, естественно, уничтожить саму потребность в подневольной рабочей силе. Наоборот, рост экономики резко увеличивал эту потребность. Результатом всего этого стало широкое распространение рабства чужеземцев, поступавших в страну либо в результате покупки вовне, либо в качестве военнопленных. Развитие экономики требовало усиления эксплуатации рабов, а то обстоятельство, что они являлись чужеземцами, снимало все препятствия (морального порядка или проистекавшие из норм обычного права) для развития этого процесса. В результате развилось и укрепилось рабство классического типа, которое самым тесным образом связано с развитием товарно-денежных отношений в античном мире.

В современной зарубежной литературе очень отчетливо проявляется тенденция принизить уровень развития товарно-денежных отношений в Греции и Риме. Родившись в справедливой борьбе с модернизаторством, уподоблявшим экономику античного мира экономике капиталистического мира, эта тенденция, однако, зашла чересчур далеко, до почти полного отрицания роли товарно-денежных отношений. Настаивая на специфике античного мира, в частности специфике его экономической структуры, сторонники этого подхода полностью отрицают развитие товарности в античном хозяйстве, становление и развитие города, как центра ремесленного производства и обмена. Основой этой ошибки является уподобление любого общества, в котором наблюдается развитие товарно-денежных отношений и существование рынка, капиталистическому обществу. Однако товарно-денежные отношения и рынок могут существовать и существуют и при других общественно-экономических формациях. Разделение труда — независимо от того, опосредствованно оно товарообменом или нет — свойственно самым различным общественно-экономическим формациям. Капиталистический же способ производства начинается только с уровня разделения труда, свойственного мануфактуре.

Таким образом, развитие товарно-денежных отношений не означает наличия капитализма и товарно-денежные отношения могут до определенного уровня развиваться и в условиях господства рабовладельческого способа производства.

Наивысший возможный в условиях этого способа производства уровень развития экономики, естественно, порождал и наивысший уровень развития социальных отношений, что означало развитие и повсеместное распространение классического рабства. Подтверждением этому служит и исчезновение таких архаических форм зависимости как илотия, пенестия, запрещение долгового рабства в подавляющем большинстве греческих полисов и т.д.

Особенно активно процесс распространения классического рабства в Европе, проходил в результате римских завоеваний. Как уже многократно отмечалось, быстрее всего подвергались римскому завоеванию и впоследствии романизировались те области Европы, где процесс становления классового общества и государственности зашел достаточно далеко. В этих областях возникали и развивались многообразные формы зависимости, типологически чаще всего находившиеся на стадии патриархального рабства. Римское завоевание и укрепление власти Рима означали, как правило, широкое распространение классического рабства, вытеснявшего более архаические формы зависимости. Конечно, этот процесс не надо понимать упрощенно, как «тотальное» уничтожение традиционных форм зависимости, но бесспорно, что ведущее место занимало отныне рабство классического типа.

Как было доказано советскими исследователями, в условиях Рима потребностям развития рабовладельческого хозяйства наиболее полно отвечала средняя рабовладельческая вилла с товарной направленностью. Производство было ориентировано на создание прибавочной стоимости. Этой цели служат многие усовершенствования в хозяйстве, но основную роль играет усиление эксплуатации раба, доведение ее до максимальных, допустимых природой размеров. Важной особенностью классического рабства в Риме является абсолютный и относительный рост численности рабов, проникновение рабства во все сферы жизни. Усиление эксплуатации рабов приводит к резкому ухудшению их юридического положения, раб из личности превращался в средство производства, инвентарь имения, «говорящее орудие». Рабовладелец мог обращаться с рабом как угодно, руководствуясь лишь соображениями своей выгоды. Он мог бросить раба на съедение хищным рыбам, послать на арену амфитеатра и т.д. Государство, религия, общественное мнение не вмешивались в отношения рабовладельца и его раба. Раб вместе со своим трудом раз и навсегда продан своему господину. Он — товар, который может переходить из рук одного собственника в руки другого. Рабовладельцы считали рабов своей собственностью, закон укреплял этот взгляд и рассматривал рабов как вещь, целиком находящуюся в обладании рабовладельца.

Становление классического рабства означало окончательное оформление класса рабов. Одновременно это означало и усиление социального протеста, обострение классовой борьбы, имевшей самые различные формы.

Процесс становления и развития рабства в античном мире имел своим естественным результатом становление и развитие государства. В условиях античного общества именно полис становился формой организации рабовладельцев, той «машиной», которая обеспечивала их господство над рабами. Обратившись к древней Греции, мы можем отметить два пути становления государства. Один путь несколько условно можно назвать спартанским, другой — афинским. К Спарте можно с полным правом применить мысль, что государство в Лаконике возникло как непосредственный результат завоевания обширных чужих территорий, для господства над которыми родовой строй не дает никаких средств. С другой стороны, резюмируя процесс развития классового общества и государственности в Афинах, возникновение государства у афинян является в высшей степени типичным примером образования государства вообще, потому что оно, с одной стороны, происходит в чистом виде, без всякого насильственного вмешательства, внешнего или внутреннего, — кратковременная узурпация власти Писистратом не оставила никаких следов, — с другой стороны, потому, что в данном случае весьма высоко развитая форма государства, демократическая республика, возникает непосредственно из родового общества. Развитие римской государственности, видимо, представляло собой сочетание этих двух путей, ибо Рим очень рано начал широкие внешние завоевания, в результате которых под контролем Римской республики оказались обширные территории в Италии, а затем и за ее пределами.

Становление классического рабства, в свою очередь, потребовало изменения форм государственности. По всей видимости, одной из самых важных причин становления Римской империи, пришедшей на смену Республике, явилась трансформация рабства. Сочетание в период Ранней империи широчайшим образом распространенного муниципия с очень сильной центральной властью, видимо, представляло в это время наиболее эффективную форму государственной «машины», обеспечивающей наиболее полный контроль класса рабовладельцев над рабами.

Становление и развитие античного мира невозможно представить вне теснейших контактов с «периферийным» миром «варварских» племен. Взаимоотношения этих двух миров были широки и многообразны. Прежде всего, необходимо отметить, что в период подъема и роста рабовладельческой формации (примерно до II в. н.э.) она, представлявшая передовой тип производственных отношений, неуклонно расширяла зону своего господства, сокращая, естественно, зону господства первобытнообщинных отношений. При этом, как уже отмечалось, сами контакты этих двух миров в известной мере ускоряли социально-экономическое и политическое развитие «варварских» обществ, подвергавшихся влиянию со стороны античных центров. Наибольшему влиянию подвергались племена, граничившие с античным миром, но даже и в более отдаленных районах (вплоть до Скандинавии) это влияние оказывается достаточно ощутимым. Только полярные области Европы, видимо, оказались не затронутыми им.

Можно утверждать, что само существование рабовладельческой формации немыслимо без «варварской» периферии. Современные исследователи уделяют очень большое внимание проблеме внеэкономического принуждения, как одной из основных черт рабовладельческого способа производства. Однако этот интерес сосредоточен, главным образом, на механизмах функционирования уже существующего рабовладельческого хозяйства. Гораздо меньше внимания уделяется действию внеэкономического принуждения на этапе, предшествующем появлению раба на рабском рынке. Между тем в этом один из глобальных аспектов рабовладельческого способа производства, ибо включение раба в процесс производства достигалось путем внеэкономического принуждения. Главным источником пополнения рабских рынков были жители первобытной «периферии» античного мира. Совершенно не случайно, что процесс роста рабовладельческого способа производства совпадает с периодами внешней экспансии, обеспечивающей постоянное пополнение рабских рынков «живым товаром». Особенно показательно эта зависимость выступает в истории Рима. С другой стороны, прекращение широких внешних завоеваний хронологически совпадает со стагнацией рабовладельческого способа производства. Зависимость этих двух явлений не может быть случайной.

Причины падения античного рабовладельческого общества, в конечном счете, кроются в самой природе рабовладельческого способа производства. Поскольку в основе его лежало внеэкономическое принуждение, его природа требовала постоянного включения в процесс производства и новых масс рабов и новых земель, истощаемых хищнической эксплуатацией. Нормальный рост рабовладельческого способа производства обеспечивался расширением зоны, эксплуатируемой рабовладельцами и постоянным перенесением центра развития рабовладельческого способа производства из одной области, природные и людские ресурсы которой оказывались подорванными, в другую, «свежую» область. Когда же возможности расширения Римской империи оказались исчерпанными, начался кризис и упадок рабовладельческого общества.

Именно в этот исторический момент начинается разложение всех структурных элементов рабовладельческого общества. Рабский труд все более и более вытесняется трудом колона. Средняя рабовладельческая вилла с товарной направленностью хозяйства отмирает, заменяясь латифундией. Крупные земельные владения приобретают черты замкнутых хозяйств, развивая в своих границах не только земледелие, но и ремесло. Происходит падение местных рынков и крупной, в пределах всей империи, торговли. Происходит постепенное «увядание» городов. Муниципии все более теряют полисные черты, гражданство их дифференцируется, а гражданские коллективы утрачивают свои права и привилегии. Все большую роль начинают играть иные, не связанные с полисом, формы землевладения. Императорская власть, выступавшая ранее в роли выразителя «коллективной воли» рабовладельцев всей империи, защитника класса рабовладельцев в целом, теперь становится гарантом привилегий только верхушки этого класса. Происходит все большее сужение массовой ее опоры. Римская империя слабеет. В ее рамках происходит постепенное вызревание феодальных отношений, простор развитию которых, однако, дали только гибель империи и варварские завоевания. Дальнейший исторический прогресс Европы мог быть достигнут только в рамках новой общественно-экономической формации.

* * *

Жизнь народов Европы в древности была теснейшим образом связана с историей народов Западной Азии и Северной Африки. Единая, древнегреческая цивилизация рождалась одновременно на двух материках: на Балканах и в Малой Азии, а финикийская, сложившись в Азии, широко распространилась по африканским и европейским берегам Средиземного моря. Греческая колонизация также охватила побережье всех трех континентов. Держава Александра Македонского простиралась от Балкан в Европе до Индии и южных границ Египта. Римская империя, включавшая в себя огромные территории Западной и Южной Европы, — владычествовала также над значительной частью Северной Африки.

Европу, Азию и Африку соединяли не только политические узы. Очень рано установились широкие по масштабам экономические связи различных народов этих трех континентов. Современные исследователи все больше подчеркивают сотрудничество, а не соперничество между греками и финикийцами, результатом чего было возникновение густой сети экономических связей по всему Средиземноморью. Важнейшим поставщиком продуктов питания в эпоху Империи для Италии был Египет. «Великий шелковый путь» связал в первые века н.э. Средиземноморье с Восточной Азией. Не менее важны были и культурные контакты и взаимовлияния. Создание греческого алфавита, одного из важнейших достижений греческой цивилизации, демократизировавшего процесс приобщения к знаниям, произошло под влиянием финикийского, греческий язык стал средством общения различных народов Азии в эллинистическую эпоху и Африки. В сокровищницу греческой философии свой вклад внесли многие уроженцы Востока. Христианство, широко распространившееся в первые века н.э. в пределах Римской империи, зародилось в Азии.

Сам процесс становления европейской цивилизации немыслим вне контактов и влияний, пришедших с Азиатского материка. Древнейшие государственные образования Балкан и Крита, видимо, имели структуру, близкую к современным им ближневосточным государствам. Становление самобытной греческой цивилизации, основополагающим элементом которой был полис, могло произойти только в условиях распространения железной металлургии, зародившейся в Передней Азии.

Вычленение истории Европы из общего исторического процесса отнюдь не означает того, что «европейский» путь развития в древности рассматривается авторами тома как наиболее прогрессивный или наиболее типичный. Это вычленение имеет значение методическое — попытаться выяснить специфику исторического развития одного из континентов на всех этапах развития общества, чтобы путем сопоставления с иными путями глубже и яснее понять то общее, что объединяет все человечество.

В античную эпоху Римская империя, распространившая свое могущество на громадные территории, как на Западе так и на Востоке, объединяла под своей властью всю ойкумену. И лишь с ее разделением на западную и восточную части начинается автономное существование отдельных регионов. С этого времени постепенно складывается и понятие «европейская общность», которое отчетливо оформляется в эпоху раннего средневековья, базируясь на тех предпосылках, которые были заложены в античную эпоху.

Уже в этот период на просторах Северной, Центральной и Восточной Европы, а также на севере Балканского полуострова обитавшие там или пришедшие из других мест племена начинают переходить к государственности. На самостоятельные варварские государства распадается также территория бывшей Западной Римской империи.

В рамках этих новых объединений и взаимодействия отдельных этнических элементов — кельтского, германского, италийского, греческого, иберского, славянского, аварского и др. складываются народности, положившие начало политической карте средневековой Европы.

Единство Европы как своеобразной историко-культурной общности при всей пестроте и сложности этнического состава и уровня социального и экономического развития базировалось на том, что все ее народы переживали процесс феодализации. Этому единству способствовало и то обстоятельство, что все жившие на территории Европы народы постепенно включались в сферу влияния как христианства, так и культурных традиций античного мира.

Часть первая ЕВРОПА В КАМЕННОМ И БРОНЗОВОМ ВЕКЕ


Глава I ПАЛЕОЛИТ И МЕЗОЛИТ


История Европы с появления в ней древнего человека охватывает около 2 млн. лет, из которых письменными источниками освещены лишь события последних 3 тыс. лет. Весь предшествующий период — продолжительный и сложный, который западные историки называют предысторией (Vorgeschichte, prehistory, prehistoire), примерно в 600 раз более длительный, чем период письменной истории, известен преимущественно по данным археологии, лингвистики, палеоантропологии, геологии, палеонтологии и др.

Количество археологических материалов по древнейшей истории Европы за последние 30 лет чуть ли не удвоилось. Под влиянием многочисленных, зачастую качественно новых материалов старые концепции древнейшей истории Европы постоянно пересматриваются и те представления, которые еще недавно казались незыблемыми, решительно устаревают. Незыблемой остается лишь концепция первобытнообщинной социально-экономической формации, формации, в условиях которой протекала жизнь древних обитателей Европы почти в течение 2 млн. лет.

Быстрое накопление нового материала по древнейшей истории Европы, огромный поток информации на десятках языков, естественно, приводят к тому, что работа по изучению этих материалов в известной мере отстает, запаздывает, и современные обобщающие исследования по этой теме еще не созданы. Однако именно в настоящий момент интерес к проблемам экономической и социальной истории древнейшей Европы необычайно велик, особенно в связи с появлением материалов, полученных с помощью естественных наук, и новых методов их интерпретации, созданных в результате содружества естественных и общественных наук. Возможно, время синтеза еще не наступило, не завершены разработки многих региональных проблем, экономические и социальные аспекты ряда периодов слабо изучены. Поэтому данная попытка краткого рассмотрения древнейших периодов истории Европы не претендует на что-либо большее, чем быть первым опытом в этом направлении, предпринятым в советской науке.

* * *

Археология различает три основных «века» (периода, эпохи) в древней истории Европы: каменный, бронзовый, железный. Каменный век — самый длительный из них. В это время основные орудия труда и оружие человек изготавливал из дерева, камня, рога и кости. Лишь в самом конце каменного века древние обитатели Европы впервые познакомились с медью, но использовали ее преимущественно для изготовления украшений. Орудия и оружие из дерева, вероятно, были самыми многочисленными у древнего человека в Европе, но дерево обычно не сохраняется, как и другие органические вещества, в том числе рог и кость. Поэтому основным источником для изучения каменного века служат каменные орудия и остатки их производства.

Бронзовый век в разных частях Европы продолжался 1-2 тыс. лет. В первой половине бронзового века изделия из бронзы (сплавов меди) редки, в основном это топоры, кинжалы, ножи, наконечники копий, украшения. Расцвет металлургии и металлообработки наступает лишь во второй части бронзового века. Появляются первые сельскохозяйственные орудия из бронзы, усовершенствованное оружие (мечи), оборонительные доспехи (шлемы, панцири, поножи), изделия из листовой меди и бронзы, высокохудожественные изделия из золота и бронзы. Бронзовый век в истории Европы заканчивается в начале I тыс. до н.э.

Длительный период каменного века принято делить на три части: древний каменный век, или палеолит; средний каменный век, или мезолит, и новый каменный век, или неолит. Эти деления возникли еще в прошлом веке, но сохраняют значение до сих пор. Палеолит — наиболее продолжительный период, начало его восходит к возникновению человеческого общества. Каменные орудия палеолита сделаны в основном техникой оббивки, без применения шлифовки и сверления. Палеолит совпадает с плейстоценом — ранней частью четвертичного, или ледникового, периода истории Земли. Основа экономики человека в палеолите — охота и собирательство.

Палеолит, в свою очередь, делится на три части: нижний (или ранний), средний и поздний (младший, или верхний).

Мезолит (его иногда называют эпипалеолитом, хотя эти термины не совсем равнозначны) — гораздо более кратковременный период. Он продолжал во многом традиции палеолита, но уже в постледниковое время, когда население Европы адаптировалось к новым природным условиям, изменяя экономику, материальное производство и образ жизни. Присваивающий характер хозяйства в мезолите сохраняется, но развиваются новые его отрасли — рыболовство, в том числе и морское, охота на морских млекопитающих, собирание морских моллюсков.

Характерная черта мезолита — уменьшение размеров орудий, появление микролитов.

Однако основной рубеж в истории каменного века Европы приходится на начало неолита. В это время на смену долгому периоду присваивающего хозяйства, охоты, собирательства, рыболовства приходят земледелие и скотоводство — производящее хозяйство. Значение этого события столь велико, что для его характеристики используется термин «неолитическая революция».

Между каменным веком и бронзовым выделяют медно-каменный век (энеолит), однако этот период прослеживается не во всей Европе, а преимущественно на юге континента, где в то время возникают и достигают расцвета земледельческо-скотоводческие общества, обладающие крупными поселениями, развитыми социальными отношениями, религией и даже протописьменностью. Металлургия меди переживает первый подъем, появляются первые медные орудия крупных размеров — проушные топоры, топоры-тесла, боевые топоры, а также украшения из меди, золота и серебра.

Уже с конца палеолита в древней Европе наблюдается неравномерность экономического и культурного развития: неолит на юго-востоке, а затем и в Центральной Европе существует параллельно с мезолитом на севере и востоке Европы, а энеолит на юго-востоке Европы — параллельно неолиту на западе, севере и востоке Европы. Ранний бронзовый век Эгеиды совпадает с поздним энеолитом в Подунавье и Центральной Европе, энеолитом юга Восточной Европы и поздним неолитом Северной и Северо-Восточной Европы. Поэтому все большее значение, особенно в сводных и обобщающих работах, начинает приобретать абсолютная хронология, тем более что наряду со старой гляциальной, исторической хронологией в настоящее время все чаще используются естественнонаучные методы датирования. Наибольшее применение в археологии получил радиоуглеродный метод. Ниже радиоуглеродное датирование используется для всех периодов от среднего палеолита до начала II тыс. до н.э.


1. ЗАСЕЛЕНИЕ ЕВРОПЫ АРХАНТРОПАМИ

Древний человек появился в Европе в четвертичный, или ледниковый, период. Для этого периода характерно развитие материковых ледниковых покровов, проникавших далеко на юг, в области с умеренным (в настоящее время) климатом.

Наступление четвертичного периода определяется появлением современной фауны с такими характерными животными, как слон (Elephas) и лошадь (Equus). Именно они впервые встречены в виллафранкских отложениях Северной Италии. Ученые, которые относят виллафранкские отложения целиком к четвертичному периоду, определяют продолжительность последнего в 2,8 или 3-3,5 млн. лет.

Общепризнано деление четвертичного периода на более раннюю часть (плейстоцен) и более позднюю (голоцен), причем границей между ними принято считать окончание последнего оледенения — около 10 тыс. лет назад. Плейстоцен, который обычно делят на нижний, средний и верхний, характеризуется значительными колебаниями температуры. Холодные климатические периоды ассоциируются с оледенениями. Периоды с более теплым климатом, которые падают на время между оледенениями, называются межледниковьями, или интергляциалами. Внутри больших периодов были и малые климатические колебания. Количество оледенений в плейстоцене Европы определяется по-разному. В пределах европейской части СССР насчитывают шесть оледенений, в Центральной Европе — шесть-семь.

В нижнем плейстоцене Европы (2,5 млн.-700 тыс. лет назад) насчитывают два-три оледенения (Бибер, Дунай, Гюнц по так называемой альпийской схеме); в среднем (700 тыс.-125 тыс. лет назад) — два оледенения (Миндель и Рисс), причем рисское оледенение — самое значительное в Европе; в верхнем — лишь одно оледенение, вюрмское, но с несколькими колебаниями (стадиалами) внутри (Вюрм I-IV). Альпийская система оледенений чаще всего увязывается с археологическими памятниками палеолита для их геологического датирования.

Основными центрами оледенений в Европе были Скандинавия, где толща ледника доходила до 3 км, Новая Земля и Северный Урал. В период максимального рисского оледенения льды, расходясь из скандинавского центра, покрывали Европу приблизительно до северных границ Карпатского бассейна. На Русской равнине льды проникали по долинам Днепра и Дона далеко на юг. К концу же плейстоцена ледник покрывал только Скандинавский полуостров.

До начала плейстоценовых материковых оледенений в Северной Европе существовали темнохвойные леса таежного типа из елей, пихт, сосен с лиственницей, березой и ольхой. В среднем плейстоцене усиливающееся похолодание сильнее всего сказалось именно в области морского климата Северной Европы. По соседству с ледяными щитами широко распространились ландшафтные зоны тундры и холодной степи с мхами, осоками, разнотравьем, карликовыми березами и ивами.

Во время последнего (вюрмского) оледенения тундра и холодные степи продвинулись на юг до Пиренеев, Альп, Динарских гор и Кавказа. В Средиземноморье еще сохранялась лесная растительность, в основном хвойная, но с участием широколиственных пород. Изменение растительности в плейстоцене характеризовалось скорее миграциями сообществ, чем их эволюцией.

В нижнем плейстоцене в Европе обитала довольно теплолюбивая фауна, южные животные проникали в высокие широты. В Европе жили представители африканских сообществ, вплоть до Англии были распространены гиппопотамы и слоны с прямыми бивнями. Млекопитающие Северной Европы были представлены лесными сообществами. В связи с похолоданием в фауне млекопитающих широко распространились холодоустойчивые элементы. Лесные сообщества уступили господствующее положение тундровым, которые освоили перигляциальную зону. Приспособление к холодному климату у млекопитающих выразилось в увеличении размеров животных, создании жирового покрова, развитии волосяного покрова (мамонт, шерстистый носорог), использовании пещер для обитания (пещерный медведь, пещерный лев).

Влияние холодного климата в плейстоцене временами распространялось на всю северную половину Европы. Ареал холодовыносливой фауны достиг максимума в верхнем плейстоцене, когда тундровые животные доходили до Крыма. В перигляциальной зоне Европы выделяются две подзоны: северная, более суровая, с арктическими формами, и южная, в которой преобладали лошадь, дикие быки (бовиды), шерстистые носороги, но редко встречались мамонты.

Европа не была колыбелью гоминидов. Первоначальный центр распространения гоминидов, которые были тропическими существами, находился, как полагают, в Индии. Однако нет никаких оснований утверждать, что первые гоминиды пришли в Европу из Индии. Более вероятно предположение, что они прибыли из Африки.

Начальной структурной фазой Homo sapiens — архантропом — многие антропологи считают древний вид Homo erectus, который представлен в границах Европы и Азии. Homo erectus за 2 млн. лет независимым образом развил несколько форм. В качестве гипотезы предполагают, что архантроп мог проникнуть из Африки в Европу в середине виллафранкского времени.

Древнейшие свидетельства пребывания гоминидов в Европе относятся к первой половине нижнего плейстоцена, но их очень немного, и они не столь ярки и выразительны, как африканские местонахождения того времени. Это Сан Валье (Франция), откуда происходит каменное орудие, возраст которого 2,3-2,5 млн. лет. Другое местонахождение — Ля Рош Ламбер (Франция) — датируется временем 1,5 млн. лет назад и содержит много разбитых (намеренно?) костей животных вместе с кусками кварца и кремня. Третье — Шийяк I (Франция), где найдены галечные орудия вместе со средневиллафранкской фауной. Датировка Шийяка — 1,8 млн. лет назад. Более надежным памятником является пещера Шандалья I (Истрия, СФРЮ), дата которой — 1,6 млн. лет назад. В пещере найдены два примитивных каменных орудия из гальки, зуб гоминида и много костей млекопитающих, значительная часть которых принадлежала молодым особям лошади Стенона, носорога, кабанов, бовидов и была обожжена. Найден и древесный уголь. Видимо, в пещере жили гоминиды, уже знакомые с огнем, а кости животных были остатками их охотничьей добычи.

Археологические свидетельства пребывания гоминидов в Европе во второй половине нижнего плейстоцена (1,5 млн.-700 тыс. лет назад) столь же немногочисленны. Синзель (Франция) с поздней виллафранкской фауной дал лишь слабое указание на деятельность гоминидов — раскалывание и разламывание костей животных. Это местонахождение датируется временем 1 млн. лет назад, Грот Ле Валлоне (Франция) содержал каменные орудия в сочетании с поздней виллафранкской фауной. Гоминиды жили в нем около 700 тыс. лет назад. К этому же или более раннему времени относятся материалы из Пржезлетице (ЧССР). С помощью палеомагнитного анализа они датированы временем 890-750 тыс. лет назад. Здесь в отложениях древнего озера найдены остатки лагерных стоянок древнего человека, содержащих орудия труда, камни, уголь и обгоревшие кости животных из древних очагов. В фаунистических остатках представлены мамонт, лошадь, осел, бизон, олень. Среди орудий труда найдены чопперы[1] и другие каменные орудия, ножи из расколотых костей.

К первой половине среднего плейстоцена могут быть отнесены находки разбитых костей животных и следы огня в пещере Сент Эстев-Жансон (Франция), но каменных орудий там нет. В Ле Ромье (Франция) ранняя среднеплейстоценовая фауна найдена вместе с каменными изделиями. К среднему плейстоцену относится Вертешсёллёш (ВНР). Минимальный возраст памятника 370 тыс. лет. Это — крупное стойбище древнего человека (архантропа), располагавшееся у теплых источников. Галечная индустрия здесь приобрела специфическую микролитическую форму.

Незначительность следов пребывания гоминидов в Европе в нижнем и среднем плейстоцене объясняется рядом факторов. Прежде всего условия для их сохранения в Европе гораздо менее благоприятны, чем в Африке. Реки часто меняли свои русла, наступления ледников разрушали более древние отложения, многие пещеры были освобождены от накопившихся в них отложений. Далее, популяции гоминидов обладали очень незначительной величиной, и поэтому шансы найти их останки малы. Заселение гоминидами новых районов проходило очень медленно.

Основные ископаемые находки гоминидов в Африке связаны с областями близ экватора, где самый короткий день длится не менее 10 часов. В Европе, особенно Центральной, долгота дня была недостаточна для обеспечения гоминидов привычной пищей.

Тем не менее гоминиды во время нижнего плейстоцена несколько раз проникали в Южную Европу, возможно, совместно с некоторыми видами животных. Но попадая на Европейский континент, они оказывались изолированными, поскольку новое проникновение происходило лишь через длительный период времени. Существуют три вероятных пути проникновения гоминидов в Европу. Первый кратчайший путь по суше — через Босфор и Дарданеллы, второй — через Тунисский залив, третий — через Гибралтар. Вероятность первого из указанных путей доказывается находкой черепа в Петралоне (Греция). Череп принадлежит эволюционировавшему архантропу и имеет определенные черты сходства с африканскими черепами. Второй путь подтверждают находки в Сицилии и южной Италии, третий — в Кадиксе.

Ископаемые останки архантронов, найденные в Европе, очень немногочисленны. Древнейшие из них восходят к концу среднего плейстоцена. Это фрагменты черепа из Вертешсёллёша, череп из Петралоны и челюсть из Мауэра под Гейдельбергом (ФРГ). Их датируют временем приблизительно 360-340 тыс. лет назад. К более позднему периоду — около 225 тыс. лет назад — относятся находки из Свонскомба (Англия) и Штейнхейма (ФРГ). Еще более поздним временем — 150-200 тыс. лет назад — датируется череп из Араго (Франция). Различия в скелетах архантропов из Европы говорят о том, что было не одно-единственное проникновение, а целый ряд движений или волн, в процессе которых в Европе появились архантропы различного физического типа. Тем не менее ископаемые останки архантропов в Европе показывают определенные морфологические соответствия. Поэтому, если и существовало несколько морфологически дифференцированных волн иммиграции архантропов в Европу, их потомки образовали большой смешанный комплекс. Этому способствовали и пульсация ледников, то суживавшая, то расширявшая ареал обитания архантропов в Европе, и длительный период их существования.

Морфологическая характеристика архантропов включает следующие признаки: объем мозга — около 1000 куб. см, черепной свод довольно уплощен, лоб слегка выпуклый, нижняя челюсть массивна, но без подбородка, надглазничные валики большие. Двуногое хождение уже было усвоено архантропом, но форма черепа и строение лицевого скелета содержали еще многое от обезьяны. Находок костей туловища и конечностей почти нет, но можно предполагать прогресс в развитии руки и стопы. Изучение слепков мозговой полости архантропов показывает определенные прогрессивные изменения мозга по сравнению с австралопитеками, связанные с усложнением поведения, с появлением более совершенных движений в трудовых процессах.


2. НИЖНИЙ ПАЛЕОЛИТ. АШЕЛЬ. КЛЭКТОН

Лучше других известна культура (индустрия) нижнего палеолита Европы, названная ашельской по эпонимному памятнику во Франции. Она широко распространена на западе и юге Европы. В центральной части Европы (ГДР, ЧССР) также встречаются ашельские местонахождения. На территории СССР — в Закарпатье, Поднестровье, Приазовье и на Кавказе — находят преимущественно памятники второй половины ашеля. Характерными орудиями ашеля были ручные рубила и кливеры («колуны»). Ручные рубила — орудия универсального назначения, сделанные из ядрища путем двусторонней обработки. Они довольно массивны, достигая длины 35 см, имеют овальноминдалевидную форму, два продольных лезвия и один заостренный конец. Кливеры характеризуются поперечным лезвием и симметрично оббитыми краями.

Древнейшие свидетельства о существовании ашеля в Европе относятся к нижнему плейстоцену. Считается, что европейский ашель начался столь же рано, как и африканский, и существовал долгий период. Протоашель (аббевиль) датируют временем 900-600 тыс. лет назад. Его ареал ограничивается в основном территорией Франции. Ранний ашель датируется временем 600-350 тыс. лет назад, средний и верхний — 350-170 тыс. лет назад. Финальный ашель существовал и позже.

Памятники архаического ашеля сосредоточены лишь в Юго-Западной Европе и Юго-Западной Азии; по особенностям распространения они сближаются с африканским ашелем: некоторые из них (Торральба, Испания) находятся на больших высотах. К архаическому ашелю относятся Амброна (Испания), Терра Амата (Франция), Альпиарка (Португалия). Ареал памятников и их специфические особенности указывают на африканское происхождение архаического ашеля Европы.

Большинство богатых ашельских памятников Англии и богатейшие французские, в том числе эпонимное поселение Сент-Ашель, относятся ко второй половине миндельрисского межледниковья, Основные памятники этого времени в Северо-Западной Европе находятся на меловых отложениях, где был хороший кремень для изготовления орудий. В начале рисского оледенения изменилась техника изготовления ашельских орудий: появились крупные пластины типа Леваллуа и черепахообразные нуклеусы, что рассматривается как первая адаптация человека к условиям, напоминающим тундру.

В поздний период рисского оледенения ашельские местонахождения концентрируются на мезозойских известняках юга Франции и Италии, отмечается интенсивное заселение пещер. Ашельские местонахождения — это уже дифференцированные по характеру поселения. Существуют базовые, более или менее долговременные лагерные стоянки со следами разного рода хозяйственной деятельности, в том числе и изготовления орудий труда. Встречаются и кратковременные лагеря (стойбища) на местах охоты на крупных животных и мастерские для добычи и обработки сырья. Один из ашельских лагерей раскопан в Терра Амата (Франция). Найдены остатки 21 сезонного стойбища. В одном из них открыта овальная ограда из камней. Длина ее 8-16 м, ширина — 4-6,5 м. Это сооружение интерпретируется как основание легкого жилища, древнейшего из найденных в Европе. Внутри жилища находились очаги и места изготовления орудий. Архантроны жили здесь в конце весны — начале лета и занимались охотой на травоядных, сбором морской рыбы, моллюсков и черепах. Один из горизонтов Терра Амата датируется временем между 450 и 380 тыс. лет назад. Базовый лагерь ашельских людей открыт поблизости, в пещере Ле Лазаре. Внутри пещеры было сооружено убежище (11X3,5 м). Ряды камней и ямки, возможно от опорных столбиков, позволяют реконструировать его нижнюю часть. На опорах могли быть укреплены занавесы или крыша из шкур. Реконструируются вход, внутренние перегородки, два очага в большем помещении и малое помещение без очагов. Восстанавливаются даже места для сна, своего рода постели из волчьих, рысьих, лисьих шкур и водорослей. Терра Амата и Ле Лазаре свидетельствуют, что архантропы Европы уже устраивали на стоянках сооружения из камня и дерева, пользовались настоящими очагами, имели постоянные места для сна и для изготовления орудий. Указанный горизонт Ле Лазаре датируется временем около 150 тыс. лет назад.

По крайней мере со средней части ашеля появляются региональные различия. Причины их остаются неизвестными, хотя можно предположить различия в экологических условиях и хозяйственных особенностях и даже отражения этнических традиций, закрепленные в технике и форме орудий.

Основная отрасль ашельской экономики — охота на различных, преимущественно крупных животных. В Торральбе (Испания) на высоте 1115 м над уровнем моря ашельские люди занимались охотой на вымершие теперь виды слонов, лошадей, оленей, быков, носорогов. Стоянка располагалась на пути сезонных миграций животных. Слонов загоняли на болотистый участок, вероятно, с помощью огня, а затем, когда они уже не могли выбраться из болота, убивали их деревянными копьями. Другой памятник испанского ашеля, Амброна, отличается необычной для нижнего палеолита специализацией охоты на один вид животных — на слона. В нижнем горизонте этой стоянки открыты кости 30-35 особей слона. Крупные травоядные были здесь основным источником мясной пищи. Кроме них, в Амброне охотились на волка, зайца, обезьян, ласку, птиц.

Ашельские индустрии не были единственными в нижнем и среднем плейстоцене Европы. Особая индустрия, связанная в основном с лесным окружением и приспособленная к нему, имеющая иное, чем ашель, распространение и происхождение, — клэктон. Клэктонские памятники находят в Западной и Центральной Европе, в основном к северу и востоку от ашельского ареала. Они относятся преимущественно к миндель-рисскому интергляциалу. Для клэктона характерны биконические нуклеусы, многочисленные орудия типа чопперов, толстые отщепы с особыми характерными чертами, отщепы с выемками. Клэктонские памятники сосредоточены в зоне между 48° и 50°30' с.ш., на небольшой высоте над уровнем моря (в Англии — ниже 80 м, в континентальной Европе — ниже 180 м), почти все — в речных долинах. В Англии они лежат на Британской низменности, на меловых холмах; в континентальной Европе — на южных окраинах Среднеевропейской равнины; в ЧССР — в бассейне верхней Лабы и на северных притоках Дуная. Почти совсем нет в клэктоне озерных, прибрежных, пещерных и горных памятников. Несомненна связь клэктонских местонахождений с районами, богатыми высококачественным кремнем: в Англии — с меловыми отложениями, в континентальной Европе — с так называемой границей кремня, куда ледниковая морена принесла кремень из более северных районов.

Высокие широты были недоступны клэктонцам, не приспособленным к суровым условиям. Непреодолимым барьером долго служили для них Альпы, а к западу от Альп ашельское население мешало их продвижению на юг. Восточная граница клэктона не ясна, но предполагают, что она проходила через Украину.

Изучение стратиграфии ряда памятников показывает, что со временем ашельские индустрии продвинулись в ареал более ранних клэктонских и частично вытеснили их на северо-восток.

Клэктонские индустрии рисского времени имеют иное распространение. С наступлением ледника их ареал передвинулся в восточную часть Апеннинского полуострова. Эти поздние клэктонские памятники открыты в районе р. По, в Южной и Центральной Франции. В теплые интерстадиалы клэктонцы могли проникать на север, в Англию и в район среднего течения р. Рейн, но основным их ареалом оставалась Южная Европа. Поздний клэктон, который заканчивается раньше ашеля, перерастает в шарантскую индустрию (Тейяк).

Кроме ашельских и клэктонских индустрий, в нижнем палеолите Европы видят еще и прямые продолжения традиций галечных индустрий древнейшего палеолита, в которых преобладают чопперы, но наряду с ними имеются и орудия на отщепах. Иногда встречается микролитическая фация галечных индустрий. Сохранение традиций галечных индустрий наблюдается на памятниках Юго-Западной Франции (лангедокская Индустрия), Португалии, ФРГ и Чехословакии.


3. СРЕДНИЙ ПАЛЕОЛИТ. МУСТЬЕ

Средний палеолит Европы, который часто называют эпохой мустье по эпонимному памятнику во Франции, начинается по традиционной схеме оледенений во время рисс-вюрмского интергляциала. Его дата — от 125/100 до 40 тыс. лет назад.

Со среднего палеолита можно более надежно реконструировать ход исторического процесса в Европе. Это время первого относительно широкого расселения человека, своего рода демографической волны, в результате которой палеоантроп (так называют человека среднего палеолита) расселился почти на всю свободную от ледового покрова территорию Европы. Значительно возросло по сравнению с нижним палеолитом число археологических памятников. Территория европейской части СССР заселяется вплоть до Волги. Мустьерские местонахождения появляются в бассейне Десны, верховьях Оки, Среднем Поволжье. В Центральной и Восточной Европе памятников среднего палеолита в 70 раз больше, чем нижнего. Одновременно происходит процесс культурной дифференциации, появляются региональные и локально дифференцированные группы и культуры.

Существует точка зрения, что европейское мустье развилось в двух основных зонах — в Западной Европе и на Кавказе — и оттуда распространилось на остальную Европу. Во всяком случае прямая генетическая связь между средним и нижним палеолитом устанавливается лишь в редких случаях.

Принято выделять премустьерские и раннемустьерские культуры, с одной стороны, и позднее мустье — с другой. Первые существовали в рисс-вюрмское время, вторые — в Вюрме I и Вюрме I/II. Абсолютный возраст позднего мустье: 75/70-40/35 тыс. лет назад.

В среднем палеолите значительно усовершенствовалось производство каменных орудий, прежде всего самих нуклеусов, т.е. ядрищ для скалывания отщепов, и крупных (так называемых леваллуаских) пластин. Орудия мустье изготавливались в основном из отщепов. Они отличаются устойчивостью форм. Двусторонне обработанные орудия сохраняются и в среднем палеолите, но существенно изменяются. Ручные рубила уменьшаются в размерах, часто изготавливаются из отщепов. Появляются листовидные наконечники и острия различных типов, которые использовались в составных орудиях и оружии, например в метательных копьях. Типичное орудие мустье — скребло — имеет многолезвийные формы. Мустьерские орудия многофункциональны: они служили для обработки дерева и шкур, для строгания, резания и даже сверления.

Начало среднего палеолита падает на относительно теплый интергляциал Рисс-Вюрм. Затем последовали сначала незначительные изменения климата, затем — длительный переходный период и, наконец, последнее оледенение — вюрмское. В период между интергляциалом и кульминацией Вюрма I флора и фауна Европы полностью изменились.

Начало среднего палеолита совпадает с периодом теплого и сухого климата, когда в Европе еще сохранялась субтропическая фауна: древний слон, гиппопотам, носорог Мерка. На территории Венгрии, например, еще были распространены хвойные и лиственные леса, а климат был теплее современного: средняя температура зимы — не ниже 0°. В кульминацию Вюрма I температура января упала до —10—15°, а температура июля — до +10°. Появились значительные безлесные пространства. Климат смягчился и потеплел лишь во время интерстадиала Вюрм I-II, когда увеличилось количество осадков и лиственные леса вновь стали преобладающими. Новое постепенное похолодание и уменьшение количества осадков привели к тому, что растительность приобрела степной характер. В Вюрме III образовались степные и тундровые ландшафты, а в фауне появились полярные виды. Во многом аналогичные процессы происходили и в других областях Европы.

Мустьерские среднепалеолитические памятники довольно четко разделяются на базовые лагеря, остатки которых часто находят в крупных и хорошо укрытых пещерах, где образовались мощные культурные слои с весьма разнообразной фауной, и на временные охотничьи лагеря с их бедной и специализированной индустрией. Встречаются и мастерские для добычи и первоначальной обработки камня. Базовые лагеря и временные охотничьи стойбища располагались как в пещерах, так и под открытым небом.

В кантоне Берн (Швейцария) найдены мустьерские места добычи кремня в виде вертикальных ям глубиной 60 см, выкопанных роговым орудием. Здесь же производилась первичная обработка кремня. В Балатонловаше (ВНР) открыты две шахты среднего палеолита, в которых добывались лимонит и гематит — красящие вещества. В шахтах найдено более сотни орудий из рогов и костей благородного и гигантского оленя (топоры, острия, лопаточки). Из этих шахт в древности было извлечено около 25 куб. м красящих веществ.

Жилища среднего палеолита Европы изучены недостаточно. Люди жили в пещерах и гротах, под скальными навесами, реже — на открытых местах. В юго-западной Франции мустьерские стоянки найдены под скальными навесами и в малых пещерах, редко превышающих 20-25 м в ширину и глубину. Часть пещер, видимо, использовалась без каких-либо дополнительных сооружений, другая «дооборудовалась», чтобы приспособить их для человеческого обитания. В Комб Гренале и Ле Пейраре (Южная Франция) открыты ямы от столбов, поддерживавших, возможно, занавесы из шкур. В Ле Пейраре у основания навеса было выстроено жилище (11,5X7 м) из небольших каменных блоков, с очагами по главной оси. Жилища под открытым небом найдены на стоянке Молодово I на Днестре. Это сооружения из костей мамонта с остатками очагов внутри. К концу Вюрма I относятся крупные многоочажные жилища, найденные во Франции (Ле Пейрар, Во-де-л’Обезье, Эскишо-Грано). Остатки десяти небольших жилищ обнаружены в низовьях р. Дюране (Франция).

Основным занятием населения оставалась охота, но именно в среднем палеолите произошел переход от генерализованной охоты к специализированной.

Изучение особенностей топографии среднепалеолитических памятников Центральной Италии, их инвентаря и фаунистических остатков показало, что основой хозяйственной деятельности палеоантропов Лацио была охота на самую разнообразную дичь. Места для базовых лагерей выбирались там, где охотничья территория создавала значительное разнообразие в ресурсах. Большую роль при этом играла охота на таких крупных животных, как слон, гиппопотам, носорог, которые продолжали жить на западных равнинах центральной Италии до тех пор, пока не стали исчезать влажные леса и болота — естественная среда их обитания.

Среднепалеолитические обитатели пещер Монте Чирчео (Лацио) охотились на животных, которые обитали на их охотничьей территории (зона радиусом 10 км вокруг стоянки), включавшей открытые местности, где паслись лошади; редкую парковую растительность и сухие светлые леса на водоразделах, где обитали олени и дикие быки; густые влажные леса, в которых жили кабаны и косули.

Вероятно, начавшиеся в то время сезонные изменения природных условий привели некоторых стадных травоядных к миграциям: летом — в Апеннины, на обильные пастбища, зимой — обратно, в низменные районы. Однако, судя по расположению памятников среднего палеолита, человек еще не двигался за стадами в горные местности, оставаясь в основном в низменных районах, где сохранялись слоны, бегемоты, носороги.

В среднем палеолите северной Италии нет никаких признаков намеренной специализации в охоте, а базовые лагеря располагаются между морскими ресурсами и горами с сернами и оленями. Несколько иная картина в пещере Морин (Испания). Около 50% костных остатков здесь принадлежит крупному быку, остальные — благородному оленю и лошади.

Свидетельства специализированной охоты мустьерского населения особенно разительны в памятниках Крыма и Кавказа: в Крыму охотились почти исключительно на дикого осла (Староселье) и сайгу (Заскальная), на Кавказе, в Воронцовской пещере, 98,8% остатков фауны принадлежат пещерному медведю, на Ильской стоянке до 87% составляют кости бизона. Население Молодова в среднем палеолите охотилось главным образом на мамонта, а также на лошадь, бизона и северного оленя. В Эрде (ВНР) объектом весенней охоты палеоантропов был в основном пещерный медведь (было убито около 500 особей), а летней — лошади и гиппопотамы.

В Кёнигсхауэ близ Гарцских гор (ФРГ) группа людей — около 30 человек — жила с апреля по октябрь на берегу озера, в довольно открытой местности, в окружении тростниковых болот и лесов из ольхи, березы, тополя. Основным занятием была охота на мамонта, носорога, дикую лошадь и быка. Поселение Лебенштедт у Зальцгиттера (ФРГ) существовало в условиях тундровой растительности 55 тыс. лет назад. Основным занятием населения была охота на северного оленя, бизона, лошадь, шерстистого носорога. Все каменные орудия — орудия охоты и разделки туш. Это летний лагерь группы охотников (40-50 человек), живших здесь всего по нескольку недель, но в течение ряда сезонов.

Охота на пушных животных также засвидетельствована в среднем палеолите. В гроте Ортюс (Франция) охотники на пантеру, рысь, волка приносили в лагерь только шкуры, снятые на месте охоты. Аналогичная картина наблюдалась в Эрде, где на пещерную гиену, волка и бурого медведя охотились из-за их шкур. Известны рыбная ловля (Кударо на Кавказе), охота на птиц и собирательство, особенно в районах с более мягким климатом. Однако способы ведения охоты изучены недостаточно. Вероятно, существовала охота с копьем, в том числе и метательным, оснащенным кремневым наконечником. Была освоена и облавная охота на пересеченной местности, может быть, с использованием ловчих ям.

В среднем палеолите Европы выделяется ряд археологических культур. На материалах памятников Дордони Ф. Борд выделил несколько комплексов мустьерских орудий, которые стали интерпретироваться как различные культуры, сосуществовавшие в течение многих тысячелетий, не оказывая заметного влияния друг на друга. Идя по следам Ф. Борда, другие исследователи показали, что мустье Европы неоднородно и в нем выделяются различия разного порядка: с одной стороны, пути, или линии, развития, с другой — локальные группировки сходных памятников — археологические культуры.

Пути, или линии, развития отражают ограниченность используемого сырья, уровень развития техники, определенный набор орудий. Число путей развития ограничено, и каждый из них не привязан к определенной территории. Напротив, на одной и той же территории сосуществуют различные пути развития. Таким образом, к одному пути развития могут относиться памятники, весьма отдаленные друг от друга и принадлежащие к разным культурам. Выделяют леваллуаский, зубчатый, типично мустьерский, шарантский, понтийский и другие пути развития.

Пытаются выделить и мустьерские археологические культуры — территориально ограниченные группы памятников, сходных по набору орудий: сходство прослеживается не только в основных типах, но и в количественном соотношении групп различных орудий. Внутри культур прослеживаются памятники различного хозяйственного назначения, равно как и разновременные. Но развитие внутри одной такой культуры удается проследить только изредка, лишь там, где многослойные памятники мустье содержат однокультурные слои.

Мощность культурных слоев в мустьерских памятниках больше, чем в нижнепалеолитических. Это интерпретируется как результат увеличения оседлости, которая должна была способствовать консолидации человеческих коллективов, обитавших на поселении. В среднем палеолите был достигнут определенный уровень развития социальных отношений. Так, установлено, что человек, лишившийся руки, жил еще долгое время после потери трудоспособности, а ведь такую возможность мог дать ему коллектив. Ряд советских исследователей считают, что именно в период среднего палеолита происходит становление родового общества. Люди жили в доплеменном родовом обществе мелкими изолированными группами — общинами, члены которых были связаны общими хозяйственными интересами и узами родства.

Первые свидетельства духовной жизни древних обитателей Европы также относятся к среднему палеолиту. Это и первые погребения, и следы ритуалов, возможно связанных с зарождением тотемизма, и применение, правда крайне редкое, орнаментации — ритмичные повторения нарезок на костях или камнях, а также использование краски — в первую очередь красной охры.

Большинство мустьерских погребений находится в пределах поселений, в основном в пещерах. Могильные ямы — неглубокие, неправильных очертаний, но часто вырыты или выдолблены специально для погребения. Основной погребальный обряд — трупоположение на боку, со слегка подогнутыми в коленях ногами. Сверху погребение засыпалось землей или камнями. Там, где можно установить, погребенный обращен головой на запад или восток. В могилах находят минеральную краску — охру, орудия и кости животных, но все это могло попасть туда и случайно, из культурного слоя, а не в качестве жертвоприношений покойному (погребального инвентаря).

Интрамуральный характер погребений показывает, что связь умерших с родовой общиной сохранялась и после смерти. Появление погребений должно свидетельствовать о том, что палеоантропы уже осознавали свое отличие от животного мира. Член коллектива, общины, рода и после смерти требовал заботы о себе — он не должен был стать добычей диких зверей. Может быть, какие-то смутные представления о «жизни после смерти» уже зародились в головах палеоантропов, хотя это еще и не были анимистические верования.

Однако зачатки в среднем палеолите древних религиозных верований — тотемизма и фетишизма — можно считать установленными. Таким тотемом для многих родов, видимо, был медведь — пещерный или бурый. Встречаются случаи особого обращения с черепами и костями медведей: черепа складывают в специальные ниши в пещерах или ящики из каменных плит (Драхенлох, Швейцария; Петерсхёле, ФРГ), кости погребают в специальных каменных сооружениях (Регурду, Юго-Западная Франция).

Человек среднего палеолита в Европе — это палеоантроп, которого раньше отождествляли с неандертальцем. Но антропологические исследования последних лет показали, что к палеоантропам относятся не только неандертальцы, но и многие другие, более развитые, утонченные (грацилизированные), территориально специализированные формы. Внутри группы палеоантропов имеются определенные антропологические различия, которые появляются очень рано. Палеоантропологические находки времени рисс-вюрмского интергляциала еще не дифференцированные, а находки раннего Вюрма — уже специализированные. Именно в конце последнего интергляциала и в начале Вюрма начался процесс — сначала очень медленный — развития Homo sapiens sapiens и выделения расовых групп и антропологических типов.

Большинство скелетов, связанных с мустьерскими находками, описываются как принадлежащие неандертальцам — низкорослым или среднего роста людям, сильным, тяжелосложенным, большеголовым. Объем мозга у неандертальцев не меньше, а подчас даже больше, чем у современного человека. Структура мозга, однако, более примитивна, например слабо выражены лобные доли мозга. Форма черепа удлиненная, со специфическим выступом на затылке. Общие черты неандертальца как типа: отсутствие подбородочного выступа, выступающие надглазные дуги, низкий уплощенный череп, затылочный выступ. Появление этих «неандертальских» черт в Европе должно указывать на скрещивание популяций на всем континенте, которое приводило к тому, что мутации или генетически благоприятные адаптации переносились и возрастали.

Но не все различия между неандертальцами имели генетический, стадиальный характер. Часть из них носила расовый характер. Среди европейских неандертальцев выделяется группа Шапель, или «классические неандертальцы», с массивным скелетом, очень крупным головным мозгом и рядом признаков морфологической специализации. Другая группа — Эрингсдорф — менее специализированная, с более высоким сводом черепа, менее развитым надглазным валиком, более прогрессивным строением мозга. Эта группа сближается с палестинскими палеоантропами, но уступает им в близости к современному человеку.


4. ВЕРХНИЙ ПАЛЕОЛИТ

Верхний палеолит — гораздо более короткий период по сравнению со средним и тем более нижним палеолитом. Однако именно в верхнем палеолите древние обитатели Европы сделали ряд существенных прогрессивных шагов как в экономике, так и в области социальных отношений. Верхний палеолит — время возникновения и высокого взлета искусства. Изменения, имевшие место на грани между средним и верхним палеолитом, затронули не только технику изготовления орудий, хозяйственную деятельность человека, но и его физический облик. Человек верхнего палеолита — это Homo sapiens sapiens, или кроманьонский человек, по антропологическим характеристикам стоящий очень близко к современному человеку.

Переход от среднего палеолита к верхнему в Европе не может считаться хорошо изученным. В общем начало верхнего палеолита падает на время холодного стадиала, который датируется временем от 37 до 32 тыс. лет назад. Но есть свидетельства более раннего появления верхнепалеолитических индустрий, позволяющие предполагать их частичный параллелизм во времени с позднемустьерскими. Некоторые верхнепалеолитические локальные культуры могли происходить от местного позднего мустье. К ним относятся селетская культура в Центральной Европе и перигорская — во Франции и Испании. Но каким образом индустрия пластин верхнего палеолита пришла на смену индустрии отщепа среднего палеолита в других регионах Европы, а место неандертальского населения заняла популяция Homo sapiens sapiens, остается во многом неясным.

В верхнем палеолите не только увеличивается плотность населения, но и расширяется человеческая ойкумена, охватывая новые области на севере и северо-востоке Европы и поднимаясь в горные районы. Выделяется ряд культур, которые или сменяют одна другую, или сосуществуют на различных территориях на протяжении от 40 до 10 тыс. лет назад. Основными из них являются ориньякская, граветтская, солютрейская и мадленская культуры, или индустрии.

Селетская культура сложилась в начале интерстадиала Вюрм I-II или немного раньше. Ее ранняя стадия протекала в условиях мягкого климата, а развитая — более сухого. Начало селета датируется временем около 42 тыс. лет назад. Характерны листовидные наконечники копий и дротиков, двусторонне обработанные, выполненные плоской ретушью. Сохраняются отдельные виды мустьерских орудий, в том числе листовидные скребла.

Ориньякские индустрии широко распространены от Ближнего Востока (около 40 тыс. лет назад) до западных регионов Европы (от 37 до 30 тыс. лет назад), иногда они доживают до 20 тыс. лет назад. В Центральной Европе ориньякские индустрии не имели местных корней. Согласно господствующей точке зрения они продвинулись с юга, с Балканского полуострова. Не исключено, что на Балканы они могли проникнуть с Ближнего Востока. Ориньякские индустрии характеризуются такими типами орудий, как концевые скребки, различные виды резцов и сверл, костяные и роговые наконечники копий, дротиков и даже стрел. По мнению ряда ученых, лук и стрелы распространяются в Европе именно в это время. Костяные наконечники копий и дротиков ориньяка — это первое костяное изделие, получившее устойчивую, постоянно сохраняющуюся форму.

Создатели ориньякских индустрий жили мелкими, довольно изолированными группами. Эти группы имели охотничьи территории менее 200 кв. км каждая. Ориньякские стоянки часто находят в долинах рек, где они обычно объединяются в группы. Это и пещерные поселения южной Бельгии и юго-западной Франции, и стоянки в долинах небольших рек — притоков Дуная и Рейна.

Для граветтских индустрий характерны более разнообразные типы орудий, чем для ориньякских. Граветтские орудия преимущественно сделаны из правильно ограненных, обычно довольно мелких пластин с широким использованием крутой затупляющей ретуши. Граветт относится в основном к периоду 30-20 тыс. лет назад, но местами доживает до XIII тыс.

Охота на обитателей тундры — мамонта и северного оленя, пещерного медведя, волка, дикого быка — была основным занятием граветтского населения в Центральной и Западной Европе, а на благородного оленя — преобладала в Северной Италии. Охота носила специфически степной характер. Для нее типичны довольно однородный состав добычи, ранняя специализация на некоторых видах животных. Степная охота достигла более высокого уровня, чем лесная. В лесах люди вынуждены были применять разнообразный набор оружия и ориентировались на широкий состав дичи. Степная охота привела к более высокому уровню развития экономики — отсюда появление у граветтского населения более долговременных поселений и сложение так называемого полуоседлого охотничьего общества.

В Юго-Западной Франции, в южной части Центральной Франции, а также в Пиренеях, Каталонии и Астурии были распространены солютрейские индустрии. Они датируются временем от 21 до 16 тыс. лет назад. Одни ученые выводят их из селетских, другие считают, что они продвинулись сюда из Северной Африки. Характерные изделия солютре — лавролистные и иволистные наконечники копий, боковые и концевые скребки, сверла.

В стране басков, суровой, довольно сильно изрезанной, где нет широких речных долин и прибрежных равнин, главными объектами охоты солютрейского населения были серна и горный козел. В обширных же открытых местностях преобладала охота на благородного оленя, лошадь, бизона.

Мадленские индустрии поздней части верхнего палеолита распространены преимущественно на территории Франции, северной Испании, Бельгии, Швейцарии, юга ФРГ, но характерные черты мадлена можно найти во всей перигляциальной области Европы вплоть до Приуралья. В Центральную Европу проникали лишь мадленские импульсы с запада, а само развитие проходило на основе граветта. В Восточной Европе мадлен существовал в местной модифицированной форме.

Мадленские индустрии относятся к конечной фазе последнего Вюрма и к началу постгляциальной эпохи и датируются временем 16-10 тыс. лет назад. В кремневой индустрии мадленских культур преобладают кремневые резцы, скребки, проколки, встречается много роговых и костяных орудий, в том числе костяных наконечников копий и гарпунов.

* * *

Для второй половины последнего оледенения был характерен сухой и холодный климат, способствовавший широкому распространению степной растительности. В долинах рек и низменностях могли сохраняться сосновые леса, а в горах, ниже линии снегов, тянулись луга. Такие условия благоприятствовали животным, сезонно мигрирующим из одного биотипа в другой, например благородному оленю и вымершему виду степной дикой лошади.

Специализация позднепалеолитических охотников на добыче тех или иных мигрирующих животных заставляла их следовать за стадами этих животных в места их зимнего и летнего выпаса. Часто именно там, где горные долины выходили на равнину, располагались базовые лагеря охотников, а в горах — их летние лагеря.

Специализированная охота верхнего палеолита принимала форму избрания не только одного вида животного в качестве основной добычи, но даже особых половозрастных групп внутри одного этого вида. Например, в Центральной и Южной Италии верхнепалеолитические охотники забивали самцов-оленей или в первый год их жизни (возможно, из-за высококачественных шкур для изготовления одежды), или в возрасте четырех-восьми лет, когда олени достигают наибольшего веса. Эта система подразумевала широкий и свободный контроль над популяциями животных и даже рудиментарную манипуляцию их сезонным и социальным поведением.

Сведения о хозяйственной деятельности ориньякского населения Европы недостаточно полны. Известно, например, что на верхнем Дунае охотились на виды, свойственные открытым ландшафтам: вымерший вид лошади, северного оленя, мамонта и шерстистого носорога, на лесных обитателей, подобно благородному оленю, и на пещерных медведей и гиен.

В Дордони мадленская охота основывалась главным образом на северном олене, лишь в более теплые фазы среди добычи иногда представлен благородный олень. Характерна значительная географическая вариабельность в выборе основных объектов охоты: например, в высокогорных долинах главным объектом охоты в конце Вюрма IV был крупный вид дикой козы.

Анализ экономики мадленских обитателей Кантабрии показал следующие тенденции: постоянное возрастание количества видов млекопитающих, а также моллюсков, которые использовались в пищу; региональная специализация на одном-двух видах животных; возрастание специализации во время различных сезонов; специальная практика добычи моллюсков. К концу мадлена и началу мезолита наблюдается возвращение к прежней, более генерализованной системе экономики.

На среднем Рейне охотились преимущественно на диких лошадей, реже — на оленей, мамонта, носорога, бовидов и собирали моллюсков. В Тюрингии зафиксирована охота на диких лошадей и лесную форму северного оленя, причем возможно, что здесь людям в охоте помогал уже одомашненный волк. Охота сопровождалась передвижениями на значительные расстояния.

Охотники на северных оленей занимали Среднеевропейскую равнину лишь в зимние месяцы, а в летний период следовали за северными оленями в горные районы Баварии и Швейцарии или же в Южную Скандинавию. Летние лагеря охотников располагались вблизи летних пастбищ северных оленей. На территории Франции северные олени, а вслед за ними и охотники верхнего палеолита совершали свои миграции между Парижским бассейном и севером Центрального массива.

Интересные данные о развитии экономики верхнего палеолита Юго-Восточной Европы получены при раскопках пещеры Франхти на Пелопоннесе (Греция). Здесь 25-20 тыс. лет назад жили охотники на дикую лошадь. В конце вюрмского стадиала с его сухим климатом вокруг пещеры лежала открытая местность. Постепенно климат менялся в сторону большей влажности и более высоких температур, выпасы вокруг пещеры улучшались и количество дичи увеличивалось. 10 тыс. лет назад обитатели пещеры Франхти охотились уже не только на дикую лошадь и благородного оленя, но и на дикого быка, и на крупный вид дикой козы. Есть свидетельства о ловле мелкой рыбы, пушной охоте и собирательстве дикорастущих бобовых (чечевица, вика). В самом конце палеолита характер хозяйства вновь изменился: бовиды и ископаемая лошадь совершенно исчезли из состава дичи, основным источником мясной пищи стала охота на благородного оленя, но впервые засвидетельствовано собирательство диких злаков (ячменя, овса).

Система поселений верхнего палеолита Европы варьировалась в зависимости от времени года, распределения ресурсов, их характера и сезонности. Основным типом поселения был базовый лагерь, в котором собирались все члены родовой общины и который был обитаем в то время года, когда вокруг него встречались стада оленей, лошадей, бовидов. Базовый лагерь обычно состоял из 10-12 легко построенных жилищ каркасного типа, покрытых шкурами животных. Временные стоянки, появлявшиеся как результат сезонного расчленения базового лагеря, состояли из двух-трех жилищ, в которых жило несколько семей.

Известны и места охоты, где происходила также разделка туш убитых животных, особенно таких крупных, как мамонт, или даже целых стад в случае удачной облавной охоты. Но встречаются и стоянки, на которых занимались деятельностью, не связанной с производством пищи. В основном это места добычи и первоначальной обработки камня.

Пещеры и скальные убежища-навесы продолжали использоваться в верхнем палеолите Европы и для базовых лагерей, и для временных стоянок. Данные по некоторым регионам позволяют утверждать, что количество стоянок в пещерах и гротах в верхнем палеолите значительно увеличилось. Это говорит о том, что общее количество населения Европы в верхнем палеолите возросло и что традиции использования пещер сохранялись и развивались. Пещеры и гроты выступают как места базовых лагерей или зимнего обитания из-за постоянных положительных температур в них, как временные лагерные стоянки и даже мастерские. Имеются данные о «дооборудовании» пещер — сложенные из известняка очаги и стенки высотой до 95 см (Брилленхёле, ФРГ). В Книгротте близ Добрица (ГДР) мадленские охотники жили внутри пещеры зимой, а летом воздвигали перед входом в пещеру легкое жилище типа шатра. Но стоянки под открытым небом более характерны для верхнего палеолита, чем пещеры. Немногие из них раскопаны полностью или хотя бы в значительной степени, поэтому данных о размерах и планировке верхнепалеолитических поселений Европы недостаточно.

Верхнепалеолитические жилища — в основном наземные или слегка углубленные в почву. Систематизация данных о верхнепалеолитических жилищах показала, что жилища в полном смысле слова — не ограды, а жилые постройки, полностью перекрытые, — были очень небольшими, диаметром в среднем 2-6 м, редко — 9 м, иначе говоря, они занимали площадь от 12 до 20 кв. м, хотя известны и меньших размеров, и больших. Говорят о жилищах площадью 60-70 кв. м, но это скорее исключения. В обычных верхнепалеолитических жилищах могла обитать одна парная семья, состоявшая из двух-пяти, шести человек, а на стоянке в целом, видимо, жили 15-20 человек одновременно. В определенные сезоны в базовых лагерях собиралось гораздо больше обитателей.

Длинные многоочажные дома встречаются гораздо реже, чем малые хижины. Но и эти длинные дома, в сущности, представляли собой слившиеся круглые или овальные хижины и шалаши. Для таких домов характерна цепочка очагов, расположенных обычно по центральной оси. Каждый очаг — центр обитания одной парной или малой семьи. Такие дома говорят об укрупнении коллективов в какой-либо определенный сезон, может быть самый обеспеченный и богатый пищей, когда община собиралась вместе и существовала некоторое время как единое целое. Но и тогда община пользовалась не одним-двумя очагами, а семью-восемью (Костенки I), девятью (Костенки IV).

Сделаны попытки вычислить приблизительную плотность населения Европы и даже его количество в некоторых регионах. С учетом сухого и холодного климата Центральной Италии во время последнего оледенения предполагается плотность один человек на 50-100 кв. км. Все палеолитическое население Центральной Италии в целом могло составлять 800-1600 человек в какой-либо отрезок времени. В более сложных природных условиях наблюдались более высокая плотность населения у охотников-собирателей, малые территории и диверсифицированная система добывания средств существования: в таких условиях плотность населения возрастала до одного человека на 8 кв. км или даже на 5 кв. км.

Охотники-собиратели верхнего, а может быть, уже и среднего палеолита имели общинно-родовую организацию, о наличии которой можно судить по этнографическим аналогиям. Община палеолитических охотников, видимо, представляла собой ассоциацию нуклеарных семей, связанных отношениями родства, местом обитания, общей охотничьей территорией. Общество это простое, первичное, довольно примитивное. В нем отсутствуют какие-либо специальные институты или дифференцированные группы: политические, экономические, религиозные. Экономическое разделение труда внутри общины имеет лишь половозрастной характер. Основные церемонии касаются только главных моментов жизни индивидуума: рождения, наступления половой зрелости, вступления в брак и смерти.

Община может быть минимальной или максимальной. Минимальная община состоит из совокупности нескольких семей, связанных кровнородственными или близкородственными связями. Она обладает общим поселением. Общинники вместе занимаются хозяйственной деятельностью то или иное время года. Величина минимальной общины должна быть достаточной, чтобы община пережила длительный период изоляции путем кооперации среди ее членов, разделения труда по полу и возрасту и совместного владения пищей. Но эта величина не должна была вызывать чрезмерного напряжения местных пищевых ресурсов и нарушения экологического равновесия. Величина и стабильность минимальных общин менялись вместе с социальной и естественной средой палеолитических обществ. Полагают, что минимальная община в палеолите состояла в среднем из 25 членов. При плотности населения один человек на 50-100 кв. км территория минимальной общины должна была составлять от 1250 до 2500 кв. км.

Минимальные общины могли образовывать более крупное объединение, связи внутри которого осуществлялись через общие ритуалы, а также сеть браков, которая гарантировала биологическое сохранение его членов. Такое объединение — максимальная группа охотников палеолита, вероятно, включала от 200 до 500 человек, в него входило от 7 до 19 минимальных общин. При плотности населения один человек на 50-100 кв. км территория этой максимальной группы составляла бы 17,5-47,5 тыс. кв. км. При плотности один человек на 200 кв. км территория этой максимальной группы равнялась бы 95 тыс. кв. км, т.е. включала всю Юго-Западную Францию от Атлантики до Средиземного моря. При более высокой плотности (один человек на 20 кв. км) территория максимальной группы могла включать, например, весь район Перигора во Франции. Венгрия с ее территорией 93 тыс. кв. км была бы занята 74 минимальными общинами с общим количеством населения 1850 человек.

Для верхнего палеолита Европы характерно широкое распространение тотемизма и анимизма в сложном переплетении с охотничьей магией. О возникновении анимизма свидетельствуют верхнепалеолитические захоронения с их развитым погребальным обрядом: сильно скорченные погребения на боку, с коленями, подтянутыми почти к подбородку, посыпанные красной охрой, помещение в могилу орудий труда и оружия, украшений — бус и подвесок. Засвидетельствованы и погребальные сооружения — надмогильные холмики, выкладки из костей или плит.

Изображения хвостатых людей в звериных шкурах, в масках, с рогами на голове могут рассматриваться как изображения предков-тотемов — фантастических существ, полузверей-полулюдей. На костяной подвеске из пещеры Раймонден (Франция) изображена сцена поедания тотема —бизона. От него сохраняются голова и передние ноги.

Памятники охотничьей магии — верхнепалеолитические изображения бизонов и других животных, пронзенных копьями и гарпунами.

Свидетельства отправления обрядов посвящения найдены в пещерах Монтеспан и Тюк д’Одубер (Юго-Западная Франция), где в глубине, далеко от входа, найдены отпечатки ног палеолитических людей — подростков 11-14 лет и взрослых.

В верхнем палеолите Европы развивается и достигает первого взлета и искусство. Возникает ли оно в ориньяке или же еще в среднем палеолите, как предполагают некоторые ученые, не может считаться установленным окончательно. Несомненно, что возникновение искусства в палеолите связано с охотничьей магией, зарождением первых религиозных представлений, тотемизмом и анимизмом. Засвидетельствованы две большие группы произведений первобытного искусства: во-первых, наскальная и пещерная живопись и гравировка, своего рода монументальное искусство; во-вторых, произведения искусства из рога, кости и камня — малые формы и первое появление декоративного искусства.

Древнейшая верхнепалеолитическая мелкая пластика относится к ориньяку и граветту. Широкое распространение получают женские фигурки высотой от 12 до 25 см из бивня мамонта. Они найдены в основном на территории СССР, но также во Франции, Италии, Австрии, Чехословакии. Фигурки натуралистические, с большими грудями, толстыми животами и ягодицами. Имеются и фигурки животных, изображающих объекты охоты верхнепалеолитического человека.

В раннемадленское время, когда статуэтки в основном исчезают, широко распространяется гравировка по кости или камню, а в середине мадлена — различного рода рельефы и крупная круглая скульптура, но преимущественно во франко-кантабрийском регионе. Сюжетами этих изображений по-прежнему являются объекты охоты — олень, лошадь, дикий бык.

Наскальные гравировки, рельефы и живопись обнаружены главным образом на юге Франции и севере Испании. Это гроты Дордони, пещеры в Пиренеях. В некоторых из них найдены десятки и сотни изображений. Самые известные из пещер — Альтамира в Испании, Ласко и Фон-де-Гом во Франции. Техника изображения различна: комбинация гравировки и живописи. Первоначально использовались контурные рисунки, иногда — с однотонной закраской всего изображения. Затем гравировка выходит из употребления, а живопись развивается в направлении многоцветных изображений, с попытками дать представление о перспективе и о движении животного, которое остается основным сюжетом изображения. Человеческие фигуры в этом искусстве редки.

В Европе выделяют три области верхнепалеолитического искусства. Наиболее богат франко-кантабрийский регион. Для него характерны более или менее реалистические изображения животных и гравировка на стенах и потолках гротов и пещер. Средиземноморская область — преимущественно Италия, где палеолитическое искусство имеет определенную тенденцию к схематизации и геометризму. Восточная область простирается от Центральной Европы до Сибири. Для нее характерны мелкая пластика, геометрическая орнаментация и гравировка на скалах, но и здесь представлена пещерная живопись — изображения мамонтов, лошадей и других животных (Капова пещера на Урале).


5. МЕЗОЛИТ

Наступление постледникового периода, или голоцена, ознаменовалось значительными изменениями природных условий в Европе. В конце плейстоцена вымерли многие из гигантских травоядных, составлявших характерную черту фауны ледникового периода. Мамонт на Украине существовал до XI тыс., а шерстистый носорог и степной бизон — до IX-VIII тыс. Исчезли мускусный бык, гигантский олень, лев, гиена, а северный олень и песец значительно продвинулись на север.

Экологические изменения после конца оледенения имели комплексный характер: менялись и температура, и влажность, а вместе с ними — растительность и животный мир. Важное значение, особенно для датирования, имеет многократное изменение уровня морей.

Первая теплая климатическая фаза постгляциала названа пребореалом. За ней последовал более сухой бореальный период, сменившийся влажным и теплым атлантическим, во время которого был достигнут максимум температур и осадков. Пребореальный период в целом датируется концом IX — началом VII тыс., хотя существуют различия в его датировке в разных частях Европы. Бореальный период в общем относят к началу VII — середине VI тыс., атлантический — к середине VI — середине III тыс., но и в этих датировках есть известные колебания.

Начавшийся в Европе во второй половине IX тыс. значительный сдвиг на север температурных зон означал, что человеком могли быть заселены те регионы, которые ранее были для него недоступны, например север Скандинавии и Шотландии или высокогорные зоны — Швейцарские Альпы,

С началом бореального периода сухость климата Европы возросла, что привело к существенному понижению уровня внутренних вод. Так, в Центральной Европе в бореальный период они были на 1-3 м ниже, чем в последующий, атлантический. Возрастание количества осадков в начале атлантического периода не только подняло уровень внутренних вод и морей, но изменило береговые линии и заставило некоторые группы населения сменить хозяйственные территории и даже направление хозяйственной деятельности.

Крупные перемены произошли в растительности и ландшафтных зонах. Обширные открытые пространства тундры стали исчезать, уступая место лесам. В Англии березово-сосновые леса сменились дубовыми с примесью сосны и орешника. Дальнейшее повышение количества осадков и среднегодовых температур привело к новым изменениям в составе леса, например, увеличению количества ольхи. В лесах Центральной Европы пропорции различных видов деревьев менялись в зависимости от почвенных условий.

Основными обитателями лесов раннего голоцена Европы были косуля и олень, предпочитавшие окраины, опушки; кабан и лось, жившие в чаще; дикий бык, адаптировавшийся к редкой растительности паркового характера. Ни одно из этих животных не образовывало таких больших стад, как, например, северный олень. Косули и лоси — в основном одиночные животные, благородные олени собираются лишь в небольшие стада из самок и молодых особей или из зрелых самцов, кабаны живут небольшими группами. Одни дикие быки могут создавать большие стада.

В Средиземноморье экологические изменения происходили менее резко. С началом голоцена медленно повышались температура и влажность. Более высокая влажность благоприятствовала росту смешанных дубовых лесов в Италии и Греции и замедляла появление современной ассоциации южного дуба, фисташки и можжевельника. Средиземноморский климат на большей части Западного Средиземноморья установился только с начала бореального периода.

Распространение лесной растительности и отступление тундры в приполярные широты не могли не отразиться на экономике мезолитического населения Европы. Специализированная охота на стадных животных, характерная для верхнего палеолита, стала теперь невозможной, за исключением самых северных областей. Изменился характер фауны, а с ним — методы и приемы охоты. В центре внимания охотников мезолита оказались животные, жившие поодиночке или небольшими группами. Охота стала более сложной и менее успешной. Мезолитическое население Европы вынуждено было обратиться к добыче иных пищевых ресурсов — к рыбной ловле, морскому промыслу, собиранию морских моллюсков, более интенсивному собирательству семян и плодов растений, в том числе диких злаков и бобовых.

Изменения в экономике, в свою очередь, повлияли на образ жизни и характер поселений мезолитических обитателей Европы, на величину охотничьих общин. Человек вынужден был вести более подвижный образ жизни, используя в разное время года различные экологические зоны своей экономической территории. Появился специфический тип памятников — раковинные, или кухонные, кучи (кьёккенмёдинги), особенно характерные для позднего мезолита (атлантического периода) скопления остатков человеческой жизнедеятельности в виде обширных куч раковин морских моллюсков, смешанных с костями морских и сухопутных млекопитающих — объектов охоты мезолитических общин, живших на берегах Средиземного и Северного морей и Атлантического океана. Есть свидетельства, что сами общины стали менее крупными, а количество сезонов, когда община могла собираться целиком, сократилось.

Характерной чертой большинства мезолитических культур Европы является обилие микролитов — орудий, сделанных из мелких пластин или отщепов и имеющих геометрические формы (треугольники, трапеции, сегменты и др.). Они чаще всего служили наконечниками стрел и метательных дротиков, но могли использоваться в качестве составных орудий. Микролиты и микролитическая техника использовались и раньше мезолита, продолжая иногда применяться в неолите, энеолите и даже раннем бронзовом веке.

В конце ледникового периода часть сохранившегося мадленского населения продвинулась на север Европы и здесь в долинах рек и на берегах озер основала свои поселения. Она занималась охотой на крупную дичь: зубра, лося, оленя. Внутри той же традиции наблюдается и иное направление развития, установленное в Западном Средиземноморье. Это группа Романелли, или Гримальди, ряд пещерных поселений которой известен на берегу моря, здесь засвидетельствованы охота на крупную дичь, мелких животных и птиц и собирательство моллюсков.

Средиземноморские культуры раннего голоцена имеют четкие связи с местными верхнепалеолитическими индустриями. Так, микролиты с затупленными спинками были популярным типом изделия уже в мадлене. Мезолитическая азильская культура представлена во Франции, Испании, Швейцарии, где в одной из пещер на высоте 690 м найдено стойбище охотников на оленя и косулю, кабана и дикого быка, а также на альпийские виды животных.

В Италии пребореального периода охота на крупных животных была основой хозяйственной деятельности населения. Обитатели внутренних районов страны, расположенных довольно высоко, занимались охотой и собирательством. Прибрежные поселения, лежавшие на берегу моря или озера, обладали более специализированной экономикой.

Примером небольшого поселения пребореального периода в Англии является Стар Карр в Йоркшире. Стоянка датируется первой половиной и серединой VIII тыс. Она лежит на берегу древнего озера. Экономическая территория стоянки определяется в 30-100 кв. км. Основное занятие населения — охота на благородного оленя, преимущественно на взрослых Самцов, в течение полугода, с октября по апрель. Олень давал обитателям Стар Карра не только основную пищу, но и материал для изготовления одежды, орудий труда и оружия.

В Скандинавии охота на крупную дичь (дикую лошадь, бизона, гигантского оленя, дикого быка и лося) в качестве основы экономики сохранялась в первую половину пребореального периода.

На рубеже третьей и четвертой четвертей VIII тыс. в хозяйстве мезолитических обитателей пещеры Франхти (Греция) произошли значительные изменения. Очень большую роль стало играть рыболовство. Ловили, видимо с лодок, крупную рыбу типа тунца. Решающим свидетельством появления лодок и начала мореходства служит использование обсидиана, который привозили с о. Мелос, находящегося на расстоянии 150 км от Франхти.

Кроме Охоты и морского промысла, обитатели Франхти интенсивно занимались собирательством. Их привлекали фисташки и миндаль, содержащие растительное масло, а также дикие бобовые растения (чечевица, вика, горох).

Ряд мезолитических памятников открыт на Дунае у Железных Ворот. Основой экономики здесь была охота на благородного оленя и косулю, но занимались также селективным забоем кабана, рыбной ловлей, пушной охотой и собиранием наземных моллюсков. Единственным домашним животным была собака.

VIII тысячелетие в Европе представлено меньшим числом памятников, чем предыдущий и последующий периоды. Это в значительной мере затрудняет изучение путей, которыми шла адаптация населения к новым, постледниковым условиям.

В последующем, бореальном отрезке мезолита Европы видят по крайней мере три традиции: маглемозе, советерр-тарденуаз и монтадьен. Центр традиции маглемозе охватывает западную Прибалтику, Северное море и часть Англии. Для бореального периода характерно увеличение числа сезонных поселений, усиление роли собирательства и рыболовства. В каменной индустрии маглемозе встречаются две традиции: микролитическая и макролитическая. В этой последней изготавливались топоры и тесла, хотя и неполированные, но достаточно эффективные для рубки деревьев и постройки хижин и лодок. На севере Европы возникло много новых богатых экологических зон. Во фьордах, лагунах и заливах человек начал интенсивно осваивать морские ресурсы. В Конгемозе (Дания) засвидетельствованы морское рыболовство — трески, угольной рыбы и камбалы, охота на тюленя. В лесах охотники маглемозе в качестве основной добычи избрали бовидов и лосей. Сухой бореальный климат способствовал возникновению поселений на берегах озер. Их обитатели охотились на лесную и водоплавающую дичь, ловили щук. Вероятно, это были лишь летние поселения.

Советерр-тарденуазская традиция распространена на территории Англии, Франции и Голландии, ГДР, Нижней Австрии, Венгрии и Словакии, Румынии и Молдавии. Это преимущественно микролитическая традиция. Населению свойственна большая подвижность. Поселения носят в основном кратковременный характер. Основа хозяйства — охота на крупную дичь, имеется собирательство. Распространение советерр-тарденуазских комплексов едва ли следует считать большой миграцией. Скорее речь может идти о проникновении отдельных групп населения на север и северо-восток из Южной Франции.

Традиция монтадьен, вероятно, восходит к пребореальному и бореальному периодам. Характерны поселения в скальных убежищах. Культурные слои богаты раковинами моллюсков. Засвидетельствована охота на зубра, оленя, кабана, зайца и кролика. Кремневые индустрии этой традиции встречаются всюду в Средиземноморье.

Для мезолитических поселений атлантического периода вдоль Атлантического и Североморского побережий Европы характерны раковинные кучи. Основное занятие обитателей таких специфических поселений — охота на крупных животных, рыбная ловля и собирание моллюсков. Рыболовство велось с помощью сетей, остатки которых найдены в ФРГ, ГДР и Дании.

Как и в палеолите, основной ячейкой социальной организации общества в мезолите оставалась община охотников-собирателей, насчитывавшая от 30 до 100 человек и состоявшая из отдельных нуклеарных семей. Такая община, видимо, была экзогамной, т.е. браки между ее членами были запрещены. Предполагают, что община была патрилинейной и патрилокальной, но доказательств этого, впрочем, нет, как и свидетельств матрилокальности. Общины мезолита — это малые группы людей, ведущих довольно подвижный образ жизни. Они передвигались из одной зоны в другую в зависимости от времени года и сезонного изобилия средств существования. Эгалитарность, т.е. равенство членов, — характерная черта таких общин. Положение члена в общине зависело только от пола и возраста. Средства существования находились в общинной собственности.

Изучение поселений в различных частях мезолитической Европы показывает, что они были, как правило, очень небольшими и соответственно имели малое число обитателей. Так, в южной Франции раскопан ряд мезолитических поселений в пещерах и скальных убежищах (Кова дель’Эсперит, Бельфон, Шатонеф-ле-Мартиг) площадью от 11 до 140 кв. м. Число их обитателей не превышало 6-18. Большинство мезолитических поселений на Среднеевропейской равнине, между Эльбой и Одером, были сезонными. Крупные поселения более или менее постоянного характера редки. Одно из них (Юнсдорф-Автобан, ГДР) в одну фазу существования насчитывало от 8 до 15 малых землянок площадью 3,5-8 кв. м. Считается, что такое поселение могло иметь от 40 до 100 обитателей. Подсчитано также, что на пространстве между Одером и Эльбой существовало одновременно около 15 таких поселений, где могли жить от 600 до 1500 человек с плотностью один человек на 30-80 кв. км.

Поскольку мезолитическое население эксплуатировало в течение года различные экологические зоны внутри своей экономической территории, система поселений варьировалась в зависимости от сезона. Видимо, община то разделялась на более мелкие группы, состоявшие из нескольких семей, то вновь собиралась вместе в более благоприятные и богатые пищей сезоны.

Общее количество населения в Европе в период мезолита, несомненно, увеличилось, если судить по увеличению количества поселений, особенно в бореальный и атлантический периоды. Однако общины времени мезолита, кажется, в общем были меньше, чем в верхнем палеолите. Это зависело от характера хозяйственной деятельности — от диверсификации хозяйства при более стабильных и надежных ресурсах. Свойственная мезолиту охота на одиночных животных уже означала, что человеческие коллективы могли стать меньше.

На Пиренейском полуострове стены многих скальных убежищ покрыты красочными росписями, включавшими сцены охоты, собирания пищи и военных столкновений. Ранее все они считались эпипалеолитическими, но недавно к эпипалеолиту были отнесены лишь линейные геометрические изображения, а более натуралистические датированы временем с V тыс. В трех пещерах обнаружена своего рода стратиграфия: изображения в натуралистическом стиле нанесены поверх линейных. Однако твердого согласия в датировке изображений нет. Сомнения вызывают особенно сцены войны и сражений, поскольку нет никаких данных о военных столкновениях в эпипалеолите. Эти росписи скорее являются исключениями. Другие сцены — изображения охотников, стреляющих из лука в горного козла или благородного оленя, собирание меда диких пчел — могли относиться к мезолиту.

Довольно схематические изображения людей и животных, хижин, геометрические рисунки найдены в Парижском бассейне. Барельеф, вырезанный на оленьем роге, открыт в мезолитическом горизонте одного из гротов на севере Италии. В Дании на памятниках маглемозе встречены костяные, роговые и янтарные изделия с натуралистическими и импрессионистическими изображениями. В юго-западной Норвегии найдены такие рисунки, выполненные на мыльном камне.

К позднему мезолиту Юго-Восточной Европы или даже к особому периоду «протонеолита» можно отнести так называемую культуру Лепенски Вир, открытую в районе дунайских Железных Ворот. Она существовала уже в тот период, когда на юге Балканского полуострова. сформировался неолит с производящей экономикой, постоянными поселениями, прочно построенными жилищами, более высоким уровнем социального развития. Обитатели Лепенского Вира и аналогичных подунайских памятников в Югославии и Румынии сделали ряд прогрессивных шагов в направлении неолита, но не смогли самостоятельно достичь неолитической ступени развития. Экономика культуры Лепенски Вир не вышла за границы присваивающего хозяйства, хотя достаточно интенсивного и высокоразвитого. Основой экономики оставались рыбная ловля на Дунае, охота, ставшая более специализированной, чем в раннем мезолите. Единственным домашним животным была собака, которая служила не только помощником на охоте, но и источником мясной пищи. Обращает на себя внимание появление землекопных мотыгообразных орудий и каменных ступ.

На поселении Лепенски Вир люди жили в прочно построенных трапециевидных в плане домах столбового типа с обмазанными известью полами. Площадь домов колебалась от 5,5 до 30 кв. м. Одновременно существовало около 20 домов, в которых могли жить до 100 человек. И характер домов, и размеры поселения, и количество его обитателей — все это скорее соответствует неолиту, чем мезолиту.

Существенные изменения фиксируются в идеологических представлениях обитателей Лепенского Вира. Об этом говорят такие особенности, как появление специальных жертвенных мест, возможно святилищ, культ черепов, огромные монолиты — культовые изображения людей-рыб, найденные здесь почти в каждом из домов.

Население Лепенского Вира, напоминающее в антропологическом отношении верхнепалеолитических кроманьонцев, во второй фазе начинает демонстрировать признаки грацилизации, возможно под влиянием притока нового средиземноморского населения с юга. В верхнем слое Лепенского Вира найдены остатки неолитической старчевской культуры южного происхождения. Новое население принадлежало к иному, средиземноморскому, антропологическому типу.


Глава II НЕОЛИТ И ЭНЕОЛИТ


1. «НЕОЛИТИЗАЦИЯ» ЕВРОПЫ В VI-V ТЫС. ДО Н.Э.

Новый каменный век, или неолит, начинается на крайнем юго-востоке Европы, на юге Балкан, на рубеже VII и VI тыс. и примерно в то же время — в Северо-Западном Средиземноморье. Определенный промежуток времени он сосуществует с мезолитом, который в ряде районов Европы доживает почти до конца атлантического периода. Конец неолита датируется и определяется по-разному в различных частях Европы. Например, на Балканах, в Нижнем и Среднем Подунавье неолит довольно быстро сменяется энеолитом, или медным веком, в других областях энеолит не выделяется, а на смену позднему неолиту приходит непосредственно бронзовый век. Так обстоит дело на севере Европы, например в Прибалтике и Скандинавии.

Неолит — это период, характеризующийся новой техникой изготовления каменных орудий — шлифовкой и полировкой, использованием полого сверла, посуды и других изделий из обожженной глины — керамики. Это новая эпоха в истории Европы и всего человечества, так как она означает переход от присваивающего хозяйства к производящему, от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству, а с ними — и к устойчивой оседлости, к постоянным поселениям и более прочно построенным жилищам — всему тому, что входит в понятие «сельский образ жизни», который становится господствующим в Европе вплоть до появления, а затем и широкого распространения городов. Возникновение и развитие производящего хозяйства дают новый импульс развитию обмена, способствуют росту населения и, с одной стороны, его концентрации в более крупных поселениях, а с другой — переселению земледельцев и скотоводов на новые территории. Производящее хозяйство создает первые возможности для возникновения прибавочного продукта и его накопления, делает первый шаг к сложению цивилизации. Впервые неравномерность в развитии отдельных регионов Европы выступает отчетливо и ярко.

Создание новой, принципиально иной экономики было длительным и сложным процессом, который проходил самостоятельно и независимо только в нескольких центрах земного шара. Европа не входила, согласно имеющимся в настоящее время данным, в эти центры, но лежала достаточно близко к одному из них — переднеазиатскому, древнейшему центру возникновения земледелия и скотоводства. Именно в нем человек осуществил самостоятельно, без всякого влияния извне, переход к новой экономике и новому образу жизни в течение IX-VIII-VII тыс. Этот качественный скачок часто называют «неолитической революцией», которая на Ближнем Востоке закончилась уже к рубежу VII и VI тыс., когда первые свидетельства производящего хозяйства появились на юге Балканского полуострова. «Неолитизация» — это процесс распространения целого комплекса черт неолитической эпохи, который определяет суть нового периода и который включает земледелие и скотоводство, оседлость, прочно построенные дома, новые орудия труда, в том числе шлифованные топоры (иногда со сверлиной для более удобного соединения с рукояткой), жатвенные ножи и серпы, немного позже — изделия из обожженной глины, керамику. Изменения в экономике и образе жизни несли с собой изменения в социальной организации общества. Увеличились количества и размеры поселений, плотность их застройки, количество их обитателей. Значительно возросло население древней Европы. С переходом к неолиту многие ученые связывают и возникновение племенного общества.



Рис. Неолитизация Европы.


Если первые свидетельства производящего хозяйства в Европе по радиоуглеродной хронологии относятся к рубежу VII и VI тыс. и падают на период докерамического неолита в Греции и на Крите, то в Дании и на юге Швеции древнейшее производящее хозяйство установилось в середине IV тыс. до н.э. Понадобилось 2500 радиокарбонных, или 2800 календарных, лет, чтобы производящее хозяйство пересекло Европу с юга на север. Распространение земледелия и скотоводства с востока на запад вдоль берегов Средиземного моря осуществлялось гораздо быстрее, и причина заключается в том, что здесь расселение земледельцев связано с распространением преимущественно одной большой культуры — культуры керамики импрессо или керамики Cardium. Необходимо подчеркнуть, что «неолитизация» — отнюдь не равномерное поступательное движение, а бесконечно сложный процесс возникновения и распространения новых культур со специфическими особенностями экономики, позволяющими земледельцам осваивать все новые и новые территории.

Основное распространение производящей экономики в Европе осуществлялось с юга Балкан на северо-запад, север и северо-восток. Уже на рубеже третьей и четвертой четвертей VI тыс. земледельческо-скотоводческая экономика охватывает Балканы, Нижнее Подунавье, проникает в Среднее Подунавье и Трансильванию. Это связано с возникновением ряда ранненеолитических культур с расписной керамикой, таких, как Старчево, Кёрёш, Криш, Караново I и др. Только в середине V тыс. к западу от меридионального течения Дуная, на территории венгерского Задунавья, Моравии, юго-западной Словакии, Нижней Австрии складывается новая культура — линейно-ленточной керамики, которая не только приносит производящее хозяйство в западную часть Карпатского бассейна, но и распространяет его из Среднего Подунавья по большим водным артериям Центральной и Восточной Европы, таким, как Дунай, Висла, Эльба, Рейн, Днестр и Прут, на огромную территорию — от Мааса (на западе) до Днестра (на востоке), от междуречья Савы и Дравы (на юге) до Одера (на севере). Вычисляют скорость распространения племен культуры линейно-ленточной керамики в Европе — она равна приблизительно 5,5 км в год. Предполагается, что в течение жизни шести-девяти поколений эти племена примерно покрыли расстояние в 1 тыс. км от Будапешта до Элслоо (юг Нидерландов), проходя за одно поколение от 111 до 167 км. Цифры говорят, что перед нами крайне медленное расселение земледельцев, а не экспансия. Это расселение, видимо, осуществлялось не на пустых территориях, а на землях, заселенных охотниками и собирателями, стоявшими на уровне развития мезолита. Однако следов столкновений между охотниками-собирателями и земледельцами археологи не находят. Охотники-собиратели жили преимущественно в районах песчаных почв, племена культуры линейно-ленточной керамики выбирали для поселений и полей вокруг них лёссовые и другие плодородные почвы.

Основная и общая причина расселения земледельцев в Европе — это то же самое давление избытка населения, которое заставляло варваров с плоскогорий Азии вторгаться в государства Древнего мира. Чтобы продолжать быть варварами, последние должны были оставаться немногочисленными… Их способ производства требовал обширного пространства для каждого отдельного члена племени.

Видимо, действительная плотность населения зависит не от теоретических возможностей той или иной территории прокормить определенное количество населения, а от пределов, устанавливаемых периодически случающимися «плохими» годами, годами неурожаев, падежей скота, стихийных бедствий. В результате человек в экосистеме адаптируется не к средним условиям, а именно к «плохим годам», когда источники пищи становятся скудными.

Определенное влияние, ограничивающее размеры человеческих коллективов, оказывал и еще ряд факторов социального и технического порядка. Например, отсутствие колесных транспортных средств делало невозможным перевозку продуктов на значительные расстояния. Вся хозяйственная территория поселения, как правило, располагалась лишь в часе ходьбы от поселения, ограничены были возможности хранения больших запасов продуктов, необходимых для значительных человеческих коллективов. Низкое развитие социальных институтов делало общину жизнедеятельной и жизнеспособной лишь при определенном максимальном количестве ее членов. Увеличение размеров общины до определенного предела, внутренние конфликты приводили к отпочкованию дочерних общин и возникновению новых деревенских общин в других местах, причем дочерние общины никогда не были точной копией материнской.

Итак, «неолитизация» Европы в качестве наиболее вероятной и распространенной формы приняла форму расселения древних земледельцев и скотоводов. Гораздо менее вероятна диффузия культурных растений и домашних животных, для чего были необходимы длительные контакты между земледельцами-скотоводами и охотниками. К тому же преимущества земледелия не были самоочевидными для охотников и собирателей, и они, будучи хорошо приспособленными к своему окружению, отнюдь не стремились изменить образ жизни, если не было нарушений в окружающей или демографической среде населенного ими региона. Лишь нарушение этого баланса земледельцами могло заставить охотников и собирателей со временем изменить свою экономику.

Экспансия земледельческого населения в конце концов влияла на ландшафт, часть лесов была расчищена, появились новые, неместные растения и животные, вероятность конфликтов с охотниками и собирателями становилась все большей, причем преимущество было за земледельцами, которые имели более крупные общины. В результате охотники и собиратели оказывались в районах, расположенных на окраинах ареала земледельческих культур.

Расселение древних земледельцев и скотоводов в Европе подтверждается и тем фактом, что в большинстве случаев древние земледельцы и охотники-собиратели принадлежали к разным антропологическим типам. Например, носители древнейшей неолитической культуры Юго-Восточной Европы — культуры расписной керамики типа Старчево или Кёрёш — были средиземноморцами, тогда как местное мезолитическое и протонеолитическое население относилось к кроманьоидному типу. Однако аккультурация как один из видов «неолитизации» Европы также имела место, особенно там, где земледельцы и охотники-собиратели долго жили бок о бок, а может быть, даже входили в некий экономический симбиоз.

Как правило, «неолитизация» подразумевала распространение комплекса новых черт, охватывающих различные стороны жизни общества, но иногда сложение одних черт опережало появление других. Это создавало особые типы культуры, специфические хозяйственные типы. Например, керамика на крайнем юго-востоке Европы появилась позже, чем комплекс других неолитических черт, таких, как земледелие и содержание скота, оседлость, прочно построенные дома и т.п. Поэтому в Греции и на Крите выделяют период докерамического неолита, который приходится на рубеж VII и VI тыс. Он во многом отличен от докерамического неолита Передней Азии. В Греции это значительно более короткий период. Здесь нет ни крупных каменных оборонительных сооружений, как в докерамическом Иерихоне; ни больших общественных зданий, как в Чайоню Тепеси; ни столь обширных поселений, как Чатал Хёйюк. Но земледелие докерамического неолита Греции уже полностью сложившееся, с устойчивым набором культурных растений, в число которых входят как древние пленчатые пшеницы, так и бобовые. В составе стада важную роль играет мелкий рогатый скот, прежде всего овцы. Первые земледельцы Европы — не охотники; их охотничья добыча случайна, и ее немного. Они — не рыболовы: налаженный морской промысел исчезает с их приходом. У них нет четко выраженной кремневой индустрии, свойственной охотникам и, возможно, рыболовам. Да и количество земледельцев-скотоводов, появившихся в Греции на рубеже VII и VI тыс., невелико.

Далеко не всегда в процессе «неолитизации» Европы производящее хозяйство опережало появление керамики. На огромных пространствах лесной зоны Восточной Европы производящее хозяйство возникло значительно позже, чем такой комплекс неолитических явлений, как шлифовка и полировка камня и керамическое производство, которые в Волго-Окском междуречье были освоены в V тыс., задолго до первых признаков производящего хозяйства. Экономика здесь оставалась охотничье-рыболовческой, а наряду с круглогодичными долговременными поселениями существовали летние лагеря.

Во второй и третьей четвертях VI тыс. земледелие и скотоводство продолжали развиваться в Греции уже в условиях керамического неолита, проникли на север, в область нижнего течения р. Вардар, а в третьей четверти VI тыс. вышли за пределы средиземноморской зоны и начали широко распространяться в умеренной зоне Юго-Восточной Европы и на юге Центральной и Восточной. «Неолитизация» обширного Балкано-Дунайского культурно-исторического региона связана со сложением здесь крупной ранненеолитической культурной общности, характеризующейся расписной керамикой и включающей ряд археологических культур: Старчево, Кёрёш, Криш, Караново I и др. Вполне вероятно, что возникновение этой общности отчасти связано с культурным импульсом из западной Анатолии.

Во второй половине V тыс. ареал производящего хозяйства в Европе значительно расширяется в связи со сложением в регионе, примыкающем с северо-запада к старчевскому, уже упомянутой культуры линейно-ленточной керамики. Поселения этой культуры широко распространены в Центральной Европе, в зоне смешанных лиственных лесов, а также в районах с недостаточной увлажненностью, где преобладала более редкая лесная растительность. Считается, что племена культуры линейно-ленточной керамики практиковали подсечно-огневое земледелие, для которого характерна маломасштабность: поля редко превышают 1 га, но не бывают более 4 га. Их обрабатывают лишь короткое время, затем забрасывают. Вследствие этого возникает необходимость в значительных количествах земель, находящихся под паром, а это, в свою очередь, требует обилия свободных земель. Подсечно-огневое земледелие лучше всего приспособлено к лесным экосистемам, так как сжигание лесов дает много питательных веществ для культурных растений. Сроки возделывания одного поля зависят от выращиваемых на нем культур: злаки, например, требуют большего запаса питательных веществ в почве и потому более быстрой смены полей.

Вопрос о характере земледелия культуры линейно-ленточной керамики не решен окончательно. Новые данные, полученные, в частности, в Рейнской области (ФРГ), показывают, что одни и те же поля использовались годами: во-первых, вокруг них успевали вырастать высокие колючие кустарники, отчасти служившие изгородью; во-вторых, одни и те же виды сорняков были постоянными.

Расположение неолитических полей в высоких лиственных лесах вероятно по крайней мере на ранних этапах культуры линейно-ленточной керамики. При расчистках большие деревья и крупные пни, видимо, не удалялись вовсе. Обработка почвы требовалась минимальная: достаточно было легкого взрыхления и рассеивания золы сожженных деревьев по земле. Семена зарывали в землю, а не разбрасывали. Картографирование поселений линейно-ленточной керамики показало, что они так или иначе связаны с лёссом. Следовательно, и поля, которые человек стремился максимально приблизить к поселению, лежали на лёссовых или эквивалентных субстратах.

Исходя из средних размеров поселений культуры линейно-ленточной керамики и числа их обитателей (около 100 человек), полагают, что для прокормления такого населения ежегодно следовало засевать от 25 до 100 га. В экономическом районе поселения, в радиусе 5 км вокруг него, было более 31 кв. км земли. Следовательно, у жителей было в 30 раз больше земли, чем им требовалось для ежегодного посева, и поля можно было переносить, не меняя места поселения.

Изучение топографии поселений культуры линейно-ленточной керамики к северо-востоку от Кракова показало, что они концентрировались на самых нижних склонах, вблизи пойменных почв, плодородие которых естественным образом восстанавливалось во время наводнений. Расположение полей в пойме делало возможным длительную оседлость. Памятники размещены в виде микрорайонов. Каждый микрорайон состоял из больших постоянных поселений и ряда дополнительных сезонного или лагерного характера. Большие и малые поселения культуры линейноленточной керамики отмечены и вблизи Кёльна.

Прослеживается определенный прогресс в развитии хозяйства культуры линейно-ленточной керамики, прежде всего в животноводстве. На старшей ступени охота и содержание домашних животных играли примерно одинаковую роль в обеспечении населения мясной пищей, но постепенно роль охоты падала, а роль скотоводства возрастала. Изменился и характер охоты: она стала одним из средств увеличения поголовья стад. Проводился отлов диких животных, которых приручали, выпускали в стадо, скрещивали с домашним крупным рогатым скотом.

Хотя неолитические общины Европы VI-V тыс. были в основном автаркичны и сами удовлетворяли основные потребности в продуктах питания, материалах для изготовления орудий труда и оружия, готовых орудиях и оружии, одежде и украшениях, тем не менее наука располагает для этого времени свидетельствами довольно оживленного обмена. Конечно, они не полны. Обмен продуктами питания можно лишь предполагать. Косвенным доказательством могут служить сосуды, которые, возможно, были контейнерами для той или иной пищи. Они иногда встречаются далеко от границ распространения той культуры, к которой относятся. Например, керамика культуры Бюкк конца V тыс. с территории северо-восточной Венгрии и восточной Словакии широко расходилась по Центральной и Восточной Европе, попадала в Трансильванию, Малополыну, даже на острова Далмации.

Основным предметом обмена в неолитическом обществе Европы, видимо, были различные породы поделочного камня, высококачественное сырье для изготовления орудий труда, прежде всего обсидиан, хороший кремень и те породы, которые предназначались для шлифованных орудий. Мы уже упоминали, что обсидиан с о. Мелоса стал распространяться с VIII тыс. В раннем неолите мелосский обсидиан встречается еще чаще. Он найден на Крите, в Фессалии и северной Греции. В Западном Средиземноморье основными источниками обсидиана становятся Липарские острова и о. Сардиния. Обсидиан из Сардинии в V тыс. путем обмена достигал Корсики и северной Италии, а липарийский попадал в центральную и южную Италию. Несколько позже обмен обсидианом охватил все северо-западное побережье Средиземного моря, от Италии до Каталонии. Юг Франции, район к северу и западу от о. Эльба, был зоной распространения сардинского обсидиана, тогда как большая часть Апеннинского полуострова — липарийского. Обсидиан, добывавшийся на территории северо-восточной Венгрии и восточной Словакии («токайский»), распространяется в среде неолитических культур Карпатского бассейна, Польши, Западной Украины. Остается неясным, какие продукты обменивались неолитическими общинами на обсидиан. Распространение обсидиана внутри поселений культуры линейноленточной керамики отнюдь не было равномерным. Изделия из обсидиана находят вокруг лишь немногих домов, что свидетельствует об участии в обмене только некоторых, может быть, самых выдающихся семейств общины. Столь же неравномерно распределяются и изделия из других ценных пород камня. Большинство полированных каменных орудий, изготовленных из неместных материалов, в могильниках культуры линейно-ленточной керамики находят лишь в погребениях взрослых мужчин. Орудия из амфиболита, добывавшегося в Силезии, встречаются в Польше, Чехословакии, ФРГ, ГДР, Нидерландах на поселениях и в могильниках культуры линейно-ленточной керамики.

Раковины Spondylus и изделия из них тоже ярко характеризуют обмен в неолите Европы. Это довольно редкие находки, они встречаются в погребениях, ассоциируясь с индивидуумами высокого социального положения. Моллюски Spondylus обитают в прибрежных водах Черного и Средиземного морей. Анализ балканских находок раковин Spondylus показывает, что они происходят из Эгеиды. Большие расстояния, на которые распространялись обсидиан, амфиболит и другие породы поделочного камня, а также раковины Spondylus в ранненеолитической среде свидетельствуют о широко разветвленной сети многоступенчатого обмена, сложившейся уже в VI-V тыс. и вовлекшей в себя сотни малых социальных единиц, независимых друг от друга, но тем не менее взаимосвязанных.

Ценность обмениваемого продукта или изделия зависела от многих факторов: места происхождения, веса, расстояния от какой-либо общины, редкости в новой местности, статуса семейства, вовлеченного в обмен. Многие изделия из неместного сырья, вероятно, приобретали ритуальные либо церемониальные функции или же использовались для выражения различий в социальном статусе.

Вопрос о том, кто занимался добычей ценных пород камня или раковин для изготовления украшений, долго оставался без ответа. Утверждали, что нет никаких свидетельств ранней специализации отдельных общин на добыче, скажем, обсидиана и изготовлении из него нуклеусов и пластин для дальнейшего обмена. Однако клады обсидиановых нуклеусов и кремневых или обсидиановых пластин (в одном сосуде на поселении культуры Бюкк найдено 600 пластин из лимнокварцита, явно приготовленных для обмена), а также открытие мастерских по изготовлению обсидиановых орудий говорят о том, что общины, имевшие доступ к ценному сырью, разрабатывали его, а затем подготавливали к обмену (по крайней мере в V тыс.). Мастерская для изготовления бус из морских раковин найдена во Франхти (Греция).

Древнейшее земледельческое неолитическое поселение в Европе, которое позволяет сделать некоторые выводы о его заселенности,— это Неа Никомедия (Северная Греция). Ранненеолитическая фаза относится к середине VI тыс. Общая площадь поселения 1/2 га. На его раскопанной части (0,2 га) открыто шесть домов, относящихся к одной фазе. Вероятно, все поселение имело около 15 домов. Средняя площадь домов 64 кв. м. Если в каждом доме жила малая семья из пяти-семи человек, то общее количество обитателей Неа Никомедии составляло 100 человек. В домах были очаги и закрома для запасов. Видимо, по крайней мере часть запасов хранили дома, где также готовили пищу. В центре раскопанной части находилось большое (13X15 м) сооружение, внутри которого найдены пять женских фигурок. Оно расценивается как общинное здание, где отправлялись единые для всей общины ритуалы.

Поселения культуры линейно-ленточной керамики в Европе были распространены группами, концентрируясь преимущественно вдоль рек. Плотность их размещения достаточно низка, если ее выразить количеством памятников на 1 кв. км, но она значительно больше, если учитывать их количество на 1 км вдоль реки. Так, в ареале к северо-востоку от Кракова на площади 2300 кв. км открыто 72 памятника, хотя их могло быть и больше. Средняя плотность — один памятник на 32 кв. км.

Средние размеры поселения 2-3 га, но там, где прослеживается несколько фаз заселения, не совпадающих планиграфически, площадь гораздо больше — до 10, 20 и даже 50 га. Например, площадь поселения Биланы (ЧССР) 22 га, но на нем в течение одной фазы существовало всего семь-десять домов. Олшаница (ПНР) имела площадь 50 га, но к одной фазе относят восемь домов. Дома на поселениях размещались на расстоянии 15-20 м друг от друга, а в каждую фазу существовало 7-12 домов. Дома были столбовыми, каркасными, длиной от 5 до 45 м, шириной — 5-6 м. Очень длинные дома встречаются редко. Обычно длина не превышает 14 м. Каркас дома состоял из пяти рядов столбов, двух — внешних и трех — внутренних. Дома строились из дуба или вяза, в Польше — из хвойных пород. Полы были деревянными и приподнятыми над землей. Они не сохраняются, а с ними — печи и очаги, т.е. те части интерьера, по которым можно установить назначение различных частей домов и количество их обитателей.

Согласно одной точке зрения, в таком доме жило несколько семей, причем каждые 5-6 м длины дома соответствовали одной семье. По другой точке зрения, в одном доме жила лишь одна семья, и в зависимости от ее величины дом был более или менее длинным. Ширина дома определялась возможностями перекрытия и была довольно постоянной. Можно привести аргументы в пользу обеих точек зрения. Так, в пользу первой говорит то, что в длинных домах более поздних культур находилось по два-три очага и соответствующее количество семей могло обитать в них. В пользу второй точки зрения свидетельствует то, что в соседних культурах раннего неолита все дома были, без сомнения, односемейными и что на поселениях культуры линейно-ленточной керамики нет построек хозяйственного назначения. Видимо, и скот, и корма находились внутри дома.

Дома, достигающие в длину 35-40 м, имеют структурные отличия. Они были, вероятно, функционально иными и служили для общественных целей. Некоторые изделия, например каменные полированные орудия, в них встречены в большем количестве.

Проблема оценки населения поселка культуры линейно-ленточной керамики упирается в установление количества обитателей одного жилища. Если в одном доме жило несколько семей, то на одном поселении могла существовать община в 125-150 человек (шесть человек в семье, по четыре семьи в доме, 24 семьи на поселении). Но эти цифры кажутся чрезмерными. Если на поселении одновременно существовало 7-12 домов, а в каждом доме жила семья из пяти-семи человек, то на поселении могло быть от 35 до 84 человек, в среднем около 60 обитателей, что более вероятно.

Могильников культуры линейно-ленточной керамики известно гораздо меньше, чем поселений, но они дают исключительно важный материал для оценки социальной структуры ранненеолитического общества Центральной Европы. Например, анализ могильника Нитра в юго-западной Словакии показывает, что различия в статусе погребенных определялись их полом и возрастом. Те предметы в могильном инвентаре, которые могут рассматриваться как ценные или престижные, например изделия из неместного сырья и раковины Spondylus, постоянно встречаются лишь в погребениях старых мужчин. Видимо, именно старые и пожилые мужчины занимали более высокое положение в общине и участвовали в межрегиональном обмене. Полированные каменные топоры и ретушированные изделия связаны с погребениями взрослых (31-45 лет) и пожилых (более 46 лет) мужчин. Все это свидетельствует о высокой роли взрослых мужчин в обществе культуры линейно-ленточной керамики и даже о тенденции к геронтократии. Из 22 детских погребений (моложе 15 лет) 45% совсем не имели погребальных даров. Аналогичное положение с женскими погребениями. Из 23 погребений около половины не имели погребального инвентаря. Иное положение с мужскими погребениями: из 27 только шесть не имели погребального инвентаря, что еще раз свидетельствует о более высоком положении мужчин. Женщины имели к тому же меньше шансов дожить до преклонного возраста: из 21 женщины 81% умерли между 16 и 40 годами, а из 26 мужчин только 42% умерли в этом возрасте. Детская смертность была велика. Около 30% умерли, не достигнув 15 лет. Лишь 12% всей популяции пережили 50-летний юбилей.

Ряд специалистов считает, что в неолите Европы возникает и развивается племенная социальная организация, а неолитическое общество является племенным. Племя характеризуется общей культурой, языком и территорией, Племя действует как единое целое под руководством вождя, но это лишь временное назначение, вызванное необходимостью. Характерной чертой племенного общества является отсутствие социальной стратификации. Торговля и обмен ведутся довольно оживленно, но нет никаких специальных рынков и торговцев. Хотя племя представляло экономически самостоятельное и самоудовлетворяющееся единство, полной изоляции племен друг от друга не существовало. Связующими единствами были и сеть многоступенчатого обмена, и церемониальные общества, общества охотников и пр.

Однако археологически проследить племя в эпоху неолита Европы не так просто. Пожалуй, единственной реальностью остается община — община земледельцев-скотоводов, которую образуют жители одного поселения. Их связывают общие экономические интересы, совместное добывание средств существования, родственные отношения, защита от нападения извне, общие ритуалы, которые регламентируют жизнь человека в первобытном обществе от появления на свет до последней минуты. Община обладает экономическим районом, который обычно ограничивается радиусом 5 км вокруг поселения. Вероятно, он считался собственностью общины, во всяком случае участки, расчищенные от леса под посевы, могли рассматриваться как коллективная собственность общины. Члены общины, конечно, были связаны между собой родовыми, родственными связями, но получить свидетельства этого едва ли возможно.

Общинная деятельность на ранненеолитических поселениях Центральной и Юго-Восточной Европы открыта лишь в виде немногих свидетельств. К ним относятся общинные печи для сушки зерна, необходимые при использовании пленчатых пшениц, столь важных в экономике неолита Европы. Найдены и следы оград общего загона для скота всей общины.

Над поселением обычно доминировал один дом, более крупный, чем другие, иногда даже отличный от остальных по конструкции и структуре. Это мог быть общинный дом для различных коллективных и ритуальных действ, но в нем мог жить и самый важный человек в общине, ее глава. Вокруг таких домов часто находят больше, чем вокруг других, каменных орудий и других изделий, выполненных из привозного сырья и потому рассматриваемых как более ценные, престижные или ритуальные предметы.

Изучение системы поселений первичного неолита Европы показывает лишь один административный уровень. Иными словами, общины, обитавшие на поселениях, были политически независимы друг от друга и приблизительно одинаковы по структуре и функциям, автономны как экономически, так и политически. Никакой интеграции выше уровня отдельной общины не наблюдается.

Данные по изучению могильников и погребальных обрядов показывают, что пожилые мужчины обладали более высоким положением внутри общины, а некоторые из них, возможно, становились вождями общины. Они простирали свою власть иногда и на соседнюю общину, но не могли передавать ее по наследству. Свидетельства о войне, военных столкновениях для раннего неолита Европы очень скудны. Мало поселений имеет следы укреплений. Находки предметов вооружения, как боевого, так и охотничьего, малочисленны: мало наконечников стрел, довольно редки каменные полированные топоры, особенно те, которые по форме можно было бы считать боевыми.

О матрилокальности и даже матрилинейности общества племен культуры линейно-ленточной керамики достаточно много написано в специальной литературе. К такому выводу приходят на основе ряда этнографических аналогий. Матрилокальность считается наиболее вероятной в тех обществах, в которых основные средства существования получают именно благодаря женскому труду; война, военные действия и столкновения не являются обыденными, а политическая интеграция находится на низком уровне развития. Длинные дома также ассоциируются с матрилокальными и билокальными обществами. Как показывают исследования, матрилокальные общества имеют более крупные дома (например, свыше 70 кв. м), чем патрилокальные. В таких домах в матрилокальном обществе живут две-три женщины-родственницы со своими мужьями.

Культурно-исторические исследования показывают также, что матрилокальность часто характерна для населения, которое расселяется на новой территории. Ведь в матрилокальных обществах мужской род рассеивается по соседним деревням. В этом случае борьба с одной деревней влечет за собой борьбу с несколькими соседними поселениями. В результате внутренние войны и столкновения очень редки, а война матрилокальных обществ всегда направлена вовне, ведется с другими культурными группами и дает преимущества матрилокальным обществам.

Все это соответствует характеристике общества культуры линейноленточной керамики: значительная роль женского труда в земледелии; длинные дома большой площади, в которых, возможно, жили две-три семьи; широкое распространение культуры в Центральной и на западе Восточной Европы при незначительности свидетельств военных столкновений. Отсюда ясно, почему многие ученые считали и считают общество культуры линейно-ленточной керамики матрилокальным и даже матрилинейным. Однако окончательных доказательств этого не получено, и даже если общество культуры линейно-ленточной керамики и было матрилокальным, анализ могильников показывает, что мужчины имели достаточно высокое положение и, вероятно, обладали политической властью внутри общины.


2. ЭНЕОЛИТ

В IV и начале III тыс. процесс «неолитизации» Европы продолжался. Производящее хозяйство все дальше и дальше продвигалось на север, северо-запад и северо-восток, охватывая новые регионы, которые были заселены только охотниками и рыболовами. Земледельческие общины появились на территории Швейцарии, Англии, Скандинавии. Земледелие проникало в области с менее плодородными почвами, увеличивалось общее количество обрабатываемых и засеваемых земель, росло население и увеличивалась его плотность.

«Неолитизация» обширных районов Северной Европы связана с возникновением культуры воронковидных кубков и расселением ее носителей. Ее ареал постепенно охватывал значительную часть Среднеевропейской равнины, юг Скандинавии и др.

Распространение земледелия хорошо прослеживается в Скандинавии. Между 3400 и 3100 гг. производящее хозяйство охватило Датские острова и Южную Швецию (воронковидные кубки ступени А). Появились ли здесь первые земледельцы извне или же местное население восприняло новую экономику — не выяснено. Между 3100 и 2700 гг. производящее хозяйство известно уже на юге Норвегии и на северном берегу Меларского озера (воронковидные кубки ступени С). В это время были осуществлены обширные расчистки лесов (в основном путем выжигания) с целью создания пастбищ для скота. Эта вторая ступень распространения земледелия в Скандинавии была кратковременной. После 2700 г. никаких следов производящего хозяйства на большей части Скандинавии, за исключением Скании (Южная Швеция), части Западной Швеции и острова Эланд, нет. Однако и здесь между 2500 и 2200 гг. наблюдается меньшая активность. До Финляндии культура воронковидных кубков не дошла, и здесь производящее хозяйство появилось лишь на рубеже III и II тыс.

Экономика культуры воронковидных кубков стояла на значительно более высоком уровне, чем хозяйство первых земледельцев Европы в начале VI тыс. За 2500 лет земледелие в Европе сделало существенные прогрессивные шаги. Достаточно сказать, что земледелие культуры воронковидных кубков было уже пахотным. Следы вспашки найдены под курганными насыпями культуры воронковидных кубков в Сарнове (ПНР) и Стененге (Дания). Свидетельства применения плуга обнаружены в одновременных памятниках Голландии и Англии. Уже для культуры линейно-ленточной керамики доказана кастрация быков. Именно волов могли запрягать в плуг и использовать как тягловую силу в санях, волокушах и повозках. Последнее изредка изображаются на керамике поздних воронковидных кубков. Многочисленные деревянные вымостки того времени длиной до 1200 м, найденные в болотах Англии и Голландии, считаются аргументом в пользу существования колесного транспорта.

Земледелие культуры воронковидных кубков основывалось на древних видах культурных злаков, прежде всего на пленчатых пшеницах. Ячмень и мягкие пшеницы, видимо, не играли существенной роли. В составе стада преобладал крупный рогатый скот, овцы/козы и свиньи встречены примерно в одинаковом количестве. Роль охоты в хозяйстве едва ли была велика.

На территории ФРГ и Швейцарии расширение ареала производящей экономики связано с возникновением культуры Михельсберг. Поселения этой культуры располагались обычно вдоль рек, у озер и на возвышенностях. На поселении Аренштейн встречены остатки нескольких видов пшениц и шестирядного ячменя. По данным из Хетценберга (ФРГ), в состав стада входил крупный и мелкий рогатый скот почти в равных пропорциях при незначительном количестве свиней. Именно крупный рогатый скот был основным источником мясной пищи. Некоторые ученые считают, что михельсбергские поселения, найденные в Альпах, дают свидетельства отгонного скотоводства.

Важнейшим историческим событием V-IV тыс. стало сложение крупного центра высокоразвитых земледельческо-скотоводческих культур на юго-востоке Европы. Этот центр охватывал Балканский полуостров и юг Апеннинского, Нижнее и Среднее Подунавье, территорию Трансильвании, Молдавии и правобережной Украины. Основой его возникновения были традиции раннеземледельческих культур с расписной керамикой, таких, как Протосескло, Старчево, Кёрёш, Криш. Но вероятно, что новые импульсы с Переднего Востока способствовали становлению на Балканах и в Подунавье культур, достигших высоких ступеней экономического, социального и духовного развития. Связи с Малой Азией и Восточным Средиземноморьем в V-IV тыс. стали интенсивнее.

Древнейшими представителями этого юго-восточного центра можно считать такие культуры, как Сескло в Фессалии (конец VI — первая половина V тыс.) и Димини (конец V и начало IV тыс.). Во второй половине V тыс. до н.э. на Балканах и в Карпатском бассейне сложилась высокоразвитая культура Винча, во Фракии — культура Караново III — Веселиново, в Нижнем Подунавье — культуры Дудешть и Хаманджия. В начале IV тыс. этот центр охватил еще более значительные территории — почти весь Карпатский бассейн (культуры Лендьел, Петрешть, Тисаполгар), Нижнее Подунавье (Варна, Гумсльница), Молдавию и часть Украины, где в это время складывается трипольско-кукутенская историко-культурная общность.

Культуры, входившие в этот центр, могут быть названы энеолитическими, им известен металл — медь и золото. Правда, первые мелкие медные изделия изредка встречаются уже в культурах первичного неолита, но в юго-восточном центре широко развивается металлургия и металлообработка, прежде всего меди.

Культуры юго-восточного центра сделали заметные успехи в области экономики. С полным основанием ученые предполагают, что в земледелии таких культур, как Гумельница, Вэдастра, Триполье, применялись соха или примитивный плуг, а в качестве тягловой силы — волы. Был известен и бесколесный транспорт — сани, волокуши. Медь и золото использовались для изготовления украшений, а медь — для отливки плоских и проушных топоров и тесел. По крайней мере в IV тыс. такие домашние производства, как ткачество, кожевенное дело, изготовление керамики, вероятно, уже выделились в самостоятельные ремесла наряду с металлургией и металлообработкой. Широкое развитие получили обмен и меновая торговля. Объектами их были в первую очередь металлы и изделия из них, предметы роскоши, престижа, ритуала, украшения, морские раковины, обсидиан и даже высококачественная керамика. Обмен, видимо, затрагивал преимущественно верхушку общества.

Не только в экономическом, но и в социальном отношении это общество стояло выше остальной Европы. Анализ размеров и структуры поселений, изучение могильников показывают, что эгалитарное племенное общество неолита — это пройденный этап социального развития для культур юго-восточного центра. Процесс социальной и имущественной дифференциации здесь уже начался, общество приобретало иерархическую структуру, что нашло отражение как в иерархичности системы поселений, так и в могильниках типа Варны, ярко свидетельствующих, что в руках верхушки общества уже были сосредоточены большие богатства, прежде всего золото.

Значительные успехи были достигнуты и в области духовной культуры. Религиозные представления неолитических земледельцев Европы получили дальнейшее развитие. Целый пантеон земледельческих божеств почитался энеолитическими обитателями юго-востока Европы. Культы этих божеств отправлялись в специально построенных святилищах и даже, возможно, храмах. Такие храмы раскопаны в Кэсчиоареле близ Бухареста (культура Боян). Стены одного из храмов были расписаны красными и зелеными спиральными узорами. Имелись глиняные столбы со сложной росписью. В верхних слоях Кэсчиоареле (культура Гумельница) открыта модель храма из четырех зданий на высоком подиуме. В энеолите Юго-Восточной Европы засвидетельствовано существование письменности в различных формах: это и так называемая протописьменность в виде миниатюрных глиняных изображений различных предметов, существ и символов чисел, и пиктографическое письмо, и знаки линейного письма, особенно часто встречающиеся на сосудах Винчи.

В Греции земледелие и животноводство на протяжении VI-IV тыс. оставались основой экономики культур типа Сескло и Димини. В земледелии отмечено несколько важных тенденций: все большее видовое разнообразие возделываемых культур, их возрастающая чистота, введение новых видовых групп культурных растений, специализация тех или иных районов на выращивании определенных видов культурных растений. Изменения в скотоводстве менее заметны: наблюдается лишь общее уменьшение роли мелкого рогатого скота и свиней при одновременном увеличении поголовья крупного рогатого скота.

В энеолитической культуре Гумельница (НРБ, СРР) земледельцы в качестве пахотного орудия использовали соху из дерева и оленьего рога, а в качестве тягловой силы — быка или вола. Основной зерновой культурой Гумельницы (НРБ) в IV тыс. была пшеница (однозернянка, эммер, спельта), известен многорядный ячмень. Из бобовых выращивались вика, чечевица, горох. Полагают даже, что на территории Болгарии существовало примитивное искусственное орошение, при котором использовались разливы рек, приносившие полям не только воду, но и плодородный ил. В местах разливов возводились дамбы, которые должны были направлять паводковые воды на поля. В стаде наиболее видную роль играл крупный рогатый скот. Он давал много мяса и использовался в качестве тягловой силы. Не исключено отгонное скотоводство. Важной отраслью хозяйства оставалась охота.

Особенностью земледелия культуры Винча было выращивание пшеницы при почти полном отсутствии ячменя. Сеяли просо, видимо привлекавшее быстрым вызреванием, овес. Бобовые растения не играли существенной роли. Крупный рогатый скот или свиньи преобладали в составе стад, которые еще не были большими, и воздействие человека на окружающие леса не могло быть серьезным. Охота велась на благородного оленя и кабана.

В культуре Лендьел в IV тыс. важную роль приобрели пшеница-спельта и двурядный ячмень. Напротив, земледелие в культуре Тиса того же времени основывалось на древних пленчатых пшеницах — эммере и однозернянке, но выращивали еще и многорядный голозерный ячмень. Большое значение имел посевной горох.

Крупный рогатый скот преобладал в составе стада во всех культурах IV тыс. в Карпатском бассейне, причем встречались как недавно доместицированные формы, так и появившиеся в результате скрещивания дикого быка и домашнего скота. Роль овец и коз, столь значительная в неолите, падает. Резко возрастает значение охоты. Частым явлением становится отлов молодых животных — зубра и кабана — для приручения и пополнения стад.

Трипольско-кукутенская культурно-историческая общность с момента возникновения в начале IV тыс. характеризовалась производящей земледельческо-скотоводческой экономикой. Основной зерновой культурой была пшеница, но часто высевали и ячмень. Сеяли также просо, возможно, овес. Из бобовых выращивали горох, вику, чечевицу, вику-эрвилию. Лен и конопля давали растительное масло. Есть свидетельства выращивания алычи, абрикосов, слив и даже винограда, но их немного: видимо, садоводство и виноградарство, если и существовали, были в зачаточном состоянии. До сих пор многие считают, что трипольско-кукутенское земледелие было мотыжным. Но учитывая общий уровень культурного и экономического развития этой общности, размеры трипольских поселений и количество их обитателей, а также использование упряжек быков или волов и появление сохи или плуга в соседних культурах, можно предположить пахотный характер трипольского земледелия, хотя сам плуг, вероятно деревянный, еще не найден.

Данные о скотоводстве и охоте трипольского населения очень многочисленны, но их полный анализ до сих пор не проделан. На огромном большинстве трипольских поселений скотоводство преобладало над охотой и по соотношению особей домашних и диких животных, и по количеству мяса, которое скотоводство давало населению. Крупный рогатый скот был основным у трипольского населения почти на протяжении всего развития культуры. Лишь на некоторых поселениях свиней было больше, чем крупного рогатого скота, но значение свиноводства падало по мере уменьшения площади лесов, особенно на юге трипольского ареала. С появлением позднетрипольских поселений в причерноморских степях резко возросла роль мелкого рогатого скота. Кости овец и коз составляют на этих поселениях 45% всего фаунистического материала. Вопрос о доместикации лошади в трипольской культуре не может считаться окончательно решенным. Кости лошади встречаются с самого начала культуры, но в небольшом количестве.

Основной объект охоты — благородный олень, а также кабан и косуля. Интересны свидетельства пушной охоты (рысь, лисица, бобр, волк, выдра). Трипольцы занимались и рыболовством, ловили сомов, вырезуба, карпа, окуней. Очень развитым было собирательство наземных и речных моллюсков, яблок-дичков, груш, черешни, вишни, боярышника, терна.

Первые шахты по добыче кремня и красящих веществ в Европе появились уже в палеолите. В энеолите использование шахт приобрело гораздо более крупные масштабы. С помощью шахт добывали не только высококачественный кремень и другие породы камня, но и металлические руды, в первую очередь медные. В Кшемёнках (ПНР) найдены шахты культуры воронковидных кубков для добычи полосатого кремня, Район древних шахт простирается на 4 км в длину при ширине 30-120 м. Здесь открыто около тысячи шахт глубиной 4-11 м. Некоторые из них связаны галереями высотой до 60 см. В качестве орудий труда применялись роговые кирки и каменные молоты. Опыт, накопленный при добыче кремня в шахтах, был использован и при добыче медной руды, например в шахтах Рудна Глава (СФРЮ). Шахты отрывали сверху, а затем уже следовали жилам руды, которую добывали теми же роговыми кирками и каменными молотами, что и кремень.

Металлургия меди, видимо, развивалась с середины V тыс., — сначала на Балканах, затем на юге Восточной и Центральной Европы. Древнейшие крупные изделия из меди — кованые и литые топоры, плоские и проушные, — изготовлены из чистой меди с естественными примесями. Медные топоры отливали в открытых формах, законченный вид им придавали путем горячей ковки. Некоторые изделия из меди в трипольской культуре сделаны с применением сварки при температуре 350-400°.

Большинство медных изделий найдено в районе Карпатских и Балканских гор, крупный центр существовал и на Кавказе. Вдали от центров производства встречаются главным образом украшения, например медные бусы. Металлические индустрии Италии и Иберии указывают на известные импульсы из Восточного Средиземноморья, но они могли развиться и независимым образом. Первые металлические изделия здесь появились в местных неолитических комплексах.

В энеолите Юго-Восточной Европы широко развилось текстильное производство. Об этом говорят многочисленные пряслица для веретен и остатки вертикальных ткацких станков, на которых изготавливались в первую очередь шерстяные ткани. Об одежде мы можем судить, по многочисленным антропоморфным фигуркам, украшенным нарезным или расписным орнаментом, передающим фасоны, рисунки на тканях и украшения. По находкам специфических орудий фиксируется обработка кожи. И текстильное производство, и кожевенное дело уже выходят за пределы домашнего производства в силу необходимой социализации и становятся ремеслом. Керамическое производство также, видимо, постепенно выделяется в особое ремесло в рамках общины. В культуре Варна, например, использовался уже гончарный круг, а высококачественная парадная посуда стала объектом межрегионального обмена.

Древнейшие свидетельства появления больших, плотно заселенных поселений в Европе относятся к концу VI — началу V тыс. Они открыты в культуре Сескло Фессалии. Сескло — большое (8-10 га), хорошо спланированное, плотно застроенное поселение, где жили около 3 тыс. человек. По количеству населения его можно сравнить с докерамическим Иерихоном и Чатал Хёйюком. Но в отличие от этих известных поселений докерамического неолита Сескло имело акрополь, укрепленный стеной и рвом, улицы и даже площади на пересечении улиц. Дома, правда, малы. В центре акрополя Сескло находился мегарон, который мог быть общественным зданием или жилищем вождя.

В Карпатском бассейне поселения больших размеров появляются во второй половине V тыс. Таково Бичке площадью до 12 га, окруженное рвом шириной до 2,5 м и глубиной до 2 м. Другое поселение — Бечехей-Хомокош — имеет площадь 5-6 га, оно укреплено рвом глубиной и шириной 2 м. Рвами защищены поселения этого времени в междуречье Савы и Дравы. С начала IV тыс. в культуре Лендьел засвидетельствованы поселения размерами от 1 (Зенгёварконь) до 20 (Асод) га. По крайней мере часть поселений укреплена рвами и палисадами. В Нижней Австрии в Шанцбодене открыт вал диаметром около 400 м, дополненный двумя рвами на южной и восточной сторонах поселения. Главный ров имеет ширину 5 м при глубине 2,5 м. Вход оборудован воротным сооружением, а с напольной стороны был еще и палисад. Одновременные поселения в Моравии имели по два рва и три палисада.

Застройка лецдьелских поселений частично связана с традицией застройки поселений культуры линейно-ленточной керамики. Длинные дома столбовой конструкции являются одним из характерных элементов. Эти дома располагались довольно далеко друг от друга. Размеры их различны: в Асоде — длиной всего 5-7 м и шириной 4-5 м, в Зенгёварконе — длиной 16-23 м при ширине 6-8 м. Наряду с длинными наземными домами встречены полуземлянки (25-40 кв. м). В поздней культуре Лендьел засвидетельствованы наземные абсидные дома площадью около 100 кв. м.

Поселения раннего этапа Триполья часто располагались в пойме или на первой террасе и лишь изредка — на коренном берегу реки, довольно высоко над водой. На среднем этапе, наоборот, они гораздо чаще размещались на высоких мысах, в местах, защищенных природой и пригодных для обороны. Именно на этом этапе увеличивается количество поселений, укрепленных рвом и валом, иногда двумя. Еще больше укрепленных поселений становится в III тыс. Многие из них лежат на высоких, труднодоступных скалах. Рвами и валами с палисадами укрепляют теперь не все поселение, а лишь часть его — наиболее высокое место. Служили ли такие «акрополи» убежищами для всего населения в случае опасности или настоящими детинцами, отделенными от посада, сказать трудно.

Уже на раннем этапе Триполья поселения свидетельствуют об определенной иерархической структуре. Несколько небольших поселений группируется вокруг более крупного. В раннем Триполье поселения насчитывают до 10 домов размерами от 12 до 150 кв. м, где жили по 40-60 человек. Размеры малых поселений и количество их обитателей в среднем Триполье увеличиваются. Эти поселения имеют площадь 2-3 га и 20-50 жилищ, расположенных концентрическими кругами. На поселении Владимировна 200 жилищ располагаются пятью кругами. Позднетрипольское поселение Коломийщина 1 имеет площадь около 3 га. Дома располагались по кругу, в центре круга — два дома. Возможно, был еще один, внешний, круг домов. Вероятно, центральные дома были заняты вождем общины или же предназначались для общинных ритуалов. Большинство домов были однокамерными, но некоторые разделены на два-четыре помещения, каждое — с печью. Всего в домах найдены 72 печи, что, возможно, свидетельствует об обитании 72 семей. Можно предполагать, что в раскопанной части поселения жили от 250 до 400 человек, а во всем поселении, вероятно, чуть ли не вдвое больше.

Иерархическая структура трипольской системы поселений гораздо более четко проявляется в среднем и позднем периодах. Поселения этого времени могут быть разделены на малые (2-3 га), средние (4-8 га) и крупные (более 10 га). В среднем Триполье площадь крупных поселений достигает даже 25-60 га. В начале позднего этапа есть поселения площадью 250-300 и даже 400 га. В одном из таких поселений (у г. Умань, УССР) прослежена застройка по четырем эллипсам и установлено одновременное (?) существование более 1500 домов. Поселение в Доброводах (УССР) имело площадь около 250 га. Дома на нем располагались по девяти-десяти кольцам. Население столь крупных поселков определяется в 10-20 тыс. человек. На ряде поселений позднего Триполья отмечается групповое расположение жилищ, хотя кольцевое также сохраняется. Так, в Петренах (МССР) обнаружено около 500 жилищ, расположенных кругами, с радиальными и кольцевыми улицами. Это, несомненно, один из административных центров позднетрипольского населения. Таким образом, для энеолита характерна гораздо более сложная система поселений, чем для неолита. Поселения варьируют по величине, плотности застройки, высоте над уровнем моря, топографии, типам почв.

Поселения культуры воронковидных кубков, судя по материалам из юго-восточной Польши, различались прежде всего по величине. Выделены большие поселения, расположенные на значительной высоте. Одно из них достигало 50 га. Затем следуют поселения средней величины, расположенные как в долинах, так и на плато. Наконец, имеются малые поселения. Большие поселения находились на расстоянии нескольких километров одно от другого, между ними лежали малые. Внутри больших поселений различают участки специфической деятельности: печи, места обработки кремня и пр. На поселениях культуры воронковидных кубков широко распространены укрепления (Дания, ГДР, ФРГ). Некоторые из укреплений окружают площади до 10 и даже 25 га. Поселение Деренбург (ГДР) было окружено рвами и палисадами с трех сторон, четвертую сторону защищал крутой склон. Укрепленный район имел площадь 2,5-3 га.

На значительной части Европы в V-IV тыс. сохранялось племенное социальное устройство, столь характерное для неолита. Во всяком случае, в средней и северной частях Восточной Европы, где обитали в то время охотники, рыболовы и собиратели, племенное общество переживало период расцвета. Иначе обстояло дело в Юго-Восточной, Центральной и на юге Восточной Европы, где уже с конца VI тыс. и во всяком случае со второй половины V тыс. общество начинает переходить на новую ступень развития, гораздо более сложную в социальном и политическом отношении.

Появляются центры, координирующие экономическую, социальную и религиозную деятельность. Возникает возможность организации в широком масштабе общественных работ, таких, например, как сооружение укреплений, которые становятся характерной чертой энеолита Европы, создание ирригационных сооружений, святилищ и храмов, больших мегалитических построек. Общины начинают специализироваться в зависимости от природных богатств и других преимуществ. Более высокий уровень специализации наблюдается и внутри общины. Население значительно возрастает и переходит критический рубеж, которым определяется племенной уровень социального развития. Границы территории общины делаются более четкими, что вместе с ростом населения увеличивает возможность столкновений между общинами. Война становится важной стороной жизни общества. Свидетельства этого многочисленны — и укрепленные поселения, и повышение роли вооружения, прежде всего наступательного, — появление боевых топоров, сначала каменных шлифованных, а затем и медных, кремневых и медных кинжалов, распространение луков и стрел, пращи, копий и дротиков. Оружие теперь — обязательная принадлежность могильного инвентаря в мужских погребениях (могильник Варна).

Отношения родства еще играют большую роль, но социальная дифференциация в обществе становится все более значительной и может быть наследственной.

Характерным признаком изменения социально-политической организации в древней Европе является иерархическая структура поселений, которая впервые засвидетельствована именно в энеолите Юго-Восточной Европы. Один уровень поселений — это уровень одной общины, другой уровень — региональный. Некоторые поселения доминируют над всем регионом, становясь местом, где находятся региональные социополитические авторитеты. Обычно таких поселений меньше, но сами они значительны по величине. Складываются районы с центром в виде крупного поселения, окруженного малыми. Такие районы выделены уже для неолита в Уэссексе (Англия), причем центром каждого было укрепленное поселение. Население такого района составляло от 400 до 2000 человек. С каждым из таких районов связаны длинные курганы — места погребения вождей или людей высокого ранга. Для них создавали большие погребальные сооружения, огромные курганы с колоссальными насыпями или мегалитические гробницы из крупных камней или каменных плит. Но курганы и мегалиты в Европе не всегда отражают появление сложных по социальной организации и иерархичности структуры обществ. Иногда курганы были местом погребения всей общины. Возведение мегалитов, к которым относятся не только погребальные, но и другие ритуальные сооружения, приходится в основном на вторую половину IV тыс. до н.э.


Глава III ЕВРОПА В III ТЫС. ДО Н.Э.


III тыс. — время важных изменений в экономике, социальном строе и этнокультурной карте древней Европы. Эти изменения произошли не одновременно во всей Европе. Речь скорее может идти о целой цепи событий, конечно взаимосвязанных, но не имевших единого импульса или одной единственной причины.

Большие изменения в начале III тыс. наблюдались в природной среде. Это было время перехода от атлантического климата к суббореальному. Новый климатический период характеризуется довольно высокими средними температурами, но большей сухостью. Уровень внутренних вод падает, но уровень моря становится выше. В ходе суббореального периода отмечаются небольшие климатические колебания. Первое из них падает на конец III — начало II тыс., второе — на 1600-1500 гг., третье — на начало I тыс. до н.э.

В некоторых регионах Центральной и Северной Европы получены данные о значительном влиянии человека на растительный мир во второй половине II тыс. до н.э. Количество пыльцы таких деревьев, как граб, липа, орешник, резко уменьшается, а количество пыльцы злаков, сорняков и растений, характерных для пастбищ, увеличивается. Отмечены слои угля, свидетельствующие о выжигании лесов. Эти явления наблюдаются не только в низменностях, но и на плато, и в холмистых предгорьях.

III тыс. в Европе — период, имевший ярко выраженный переходный характер. В начале этого тысячелетия в Средиземноморье и на юге Балкан, а также на Западном Кавказе возникли древнейшие культуры бронзового века, тогда как на всей остальной территории Европы еще существовали культуры позднего энеолита и даже позднего неолита. Поэтому начало европейского бронзового века принято относить к рубежу III и II тыс. до н.э., хотя корни многих культур эпохи бронзы уходят в середину и первую половину III тыс.

В южных областях Европы в начале III тыс. возник ряд культур бронзового века. Это раннеминойская культура на Крите, ставшая непосредственной предшественницей минойской цивилизации, раннеэлладская культура Греции, раннефессалийская культура Фессалии, раннемакедонская культура в нижнем течении Вардара и культура раннего бронзового века Фракии. Все они близки по уровню социального и экономического развития, родственны по происхождению, показывают четкие связи с ранним бронзовым веком Западной Анатолии, в том числе с Троей. Они образуют первый из трех центров высокого культурного развития, существовавших в Европе в III тыс.

Второй центр возник на Пиренейском полуострове. К нему относятся мильярская культура (основные памятники — Лос Мильярес и Сеrrо de la Virgin), сложившаяся на юго-востоке Испании в середине III тыс., с укрепленными поселениями, металлургией меди, сложными могильными сооружениями и возникающей социальной иерархией. Другая культура этого же центра — Вила Нова (по основному памятнику — Вила Нова де Сано Педро) в Южной Португалии — также характеризуется укрепленными поселениями, металлургией меди, престижными и ритуальными предметами в могилах.

Третий центр располагался на северо-западе Кавказа, где с начала III тыс. широко распространяется майкопская культура. Она характеризуется укрепленными поселениями, богатыми и разнообразными погребальными памятниками, самые известные из которых — Майкопский и Нальчикский курганы и дольмены у б. ст. Новосвободная.

III тыс., особенно его вторая половина, — это время тех великих переселений, которые положили начало образованию народов древней и современной Европы. Этот период может быть назван первым великим переселением народов, изменившим этнокультурную карту Европы. Именно в это время произошли такие миграции, как движение на восток и юго-восток племен культуры шаровидных амфор, на запад — племен ямной культуры, распространение культур шнуровой керамики и боевых топоров, а в самом конце тысячелетия — расселение в Западной, Южной и Центральной Европе племен культуры колоколовидных кубков. Между тем на Балканах, в Подунавье и Северо-Западном Причерноморье развивался процесс исчезновения энеолитических культур юго-востока Европы. Это был, видимо, длительный, сложный процесс, еще плохо известный науке. Археологические материалы позволяют в общей форме обрисовать ход исторических событий в Нижнем и Среднем Подунавье, на севере Балкан, в Северном Причерноморье. Первые существенные изменения отмечены уже на рубеже IV и III тыс. В это время на территории культуры Кукутень-Триполья появились новые элементы (Кукутень С) «восточного происхождения», постепенно приведшие к существенному изменению всего культурного массива: возникает Кукутень В, и начинается поздний этап Триполья. В это же время на нижнем Дунае появляется новая культура — Чернавода I, которая занимает Добруджу и долину Дуная и оттесняет культуру Гумельница в холмистые области Валахии и Олтении.

Поселения Чернаводы I располагались на высотах, часть из них была укреплена. Они имели значительные размеры, были долговременны и принадлежали оседлому населению. Земледельческо-скотоводческий характер экономики не вызывает сомнения. Известна домашняя лошадь, но костей ее найдено немного. Культура Чернавода I развивается параллельно Кукутень В и позднему Триполью. Происхождение культуры Чернавода I не может считаться выясненным. Определенные черты керамического производства указывают на степи Восточной Европы, но формы сосудов, крупные развитые ручки и каннелюры в орнаментации говорят против этого, являясь скорее анатолийскими чертами.

Традиции Чернаводы I и энеолитической Гумельницы вместе с сильными южными влияниями привели к возникновению в середине III тыс. культуры Чернавода III. Поселения этой культуры сосредоточены в основном вдоль нижнего Дуная. Они не укреплены, но господствуют над окружающей местностью. Жилища наземные, с глиняной обмазкой стен. Основное занятие населения — скотоводство. Значительно увеличивается количество лошадей.

Считается, что именно культура Черновода III стала основой возникновения группы Болераз, или протобаденской культуры. Памятники группы Болераз открыты во многих областям Карпатского бассейна и к северу от него (Малопольша). Поселения, обычно небольших размеров, располагаются по берегам рек и водоемов на песчаных почвах, на низких террасах, избегая мест, непригодных для земледелия и мало подходящих для скотоводства. Крупные размеры некоторых могильников говорят о значительной продолжительности обитания на одном месте. Группа Болераз — первая культурная группа в Центральной Европе, для которой характерен устойчивый обряд трупосожжения. Остатки кремации покрывали миской или другим сосудом и поверх возводили небольшой курган или каменную кладку, а по краям помещали сосуды и фигурки животных.

На основе группы Болераз в Карпатском бассейне при вероятных новых импульсах с юго-востока развилась баденская культура, охватившая обширные области Европы (Среднее Подунавье, Малопольша, Закарпатская обл. УССР). Баденская культура прошла в своем развитии ряд этапов, причем группа Болераз рассматривается как ее предклассический этап. Уже на классической ступени заметны процессы культурной дифференциации, в результате которых возникает ряд локальных групп. Баденская культура датируется второй половиной III тыс. Погребальный обряд включает как трупоположение, так и кремацию.

Во второй четверти III тыс. в Центральной и на западе Восточной Европы широко распространяется культура шаровидных амфор. Ее памятники находят на Эльбе, Одере, Висле. Из бассейна Вислы носители культуры шаровидных амфор уже на развитой стадии продвинулись в верховья Западного Буга и Стыри, а оттуда — в верховья Прута, Серета, Днестра, огибая с востока Карпаты тем же путем, что почти 2 тыс. лет назад шли племена культуры линейно-ленточной керамики. Поселения культуры шаровидных амфор не имели крупных размеров и не обладали мощными культурными слоями. Они скорее говорят об известной подвижности населения, не имеющей, правда, ничего общего с номадизмом. Могильников известно гораздо больше, и в них представлены различные погребальные обряды: трупоположение и трупосожжение, подкурганные и бескурганные захоронения, захоронения в простых ямах и каменных ящиках, одиночные и коллективные, совершенные одновременно и последовательно. Разнообразие погребальных обрядов свидетельствует о культурном синкретизме. Хотя баденская культура и культура шаровидных амфор имеют разное происхождение, они обладают некоторыми общими чертами (разнообразие погребального обряда, ритуальные захоронения крупного рогатого скота, бедность медными изделиями и др.). Возможно, эти черты присущи всей эпохе III тыс.

К крупным историческим событиям конца IV — начала III тыс. относится возникновение огромной ямной культурно-исторической общности, простиравшейся от Южного Приуралья до Прутско-Днестровского междуречья. На севере ее ареал уходит в лесостепь и достигает широты Самарской луки и Киева, на юге — доходит до предгорий Кавказа. Древнейшие памятники открыты на Волге, нижнем Дону и в степях Калмыкии. Поселения раннего этапа лежат на прибрежных дюнах Волги и ее притоков. Они обычно сильно разрушены и дают мало информации. Культурное единство ямной общности сформировалось уже в начале III тыс. Правда, оно было относительным, и едва ли не с самого начала внутри ее образовалось несколько локальных вариантов. Особое значение имеет нижнеднепровский вариант, с которым связано большинство известных поселений ямной культуры. В определенный период фиксируется движение носителей ямной общности на запад и юго-запад, в Нижнее Подунавье, а затем вверх по Дунаю, до восточной Венгрии.

Не меньшее значение, чем возникновение и распространение ямной общности, в древнейшей истории Европы имело сложение культурноисторической общности шнуровой керамики или боевых топоров, начало которой относят ко второй половине III тыс. Культуры шнуровой керамики — это ряд генетически связанных культур, которые широко распространяются от берегов Рейна до Волги. К ним относятся саксо-тюрингская (или классическая) культура, культура одиночных могил Дании и Шлезвиг-Гольштейна, культуры одерской шнуровой керамики, рейнских кубков, культура ладьевидных топоров Швеции, Финляндии и Эстонии, культура Злота (в Польше), ржуцевская, или висло-неманская, в юго-восточной Прибалтике, среднеднепровская, фатьяновская и ряд более мелких. Все эти культуры известны преимущественно по могильникам — курганным и бескурганным, главным образом со скорченным трупоположением, реже — с кремацией. Самые характерные сосуды в могилах — так называемые кубки, украшенные в верхней части отпечатками шнура или веревки. В мужских могилах находят каменные шлифованные топоры, которые были боевыми, а может быть, служили символами власти, принадлежности к определенной социальной группе. Эти две специфические находки — кубок и топор — и дали наименование всей общности. Происхождение ее не может считаться выясненным. Но следует категорически отвергнуть предположения о ее «генетических» связях с ямной общностью. Культуры шнуровой керамики нельзя вывести из степных культур типа ямной, против этого говорят хронологические и экологические соображения, значительные различия в керамическом производстве. Культуры шнуровой керамики распространяются главным образом в зоне широколиственных лесов. После расселения их носителей на обширной территории Европы связи между культурами шнуровой керамики до известной степени сохраняются, но процессы дифференциации все дальше отдаляют их друг от друга. Во многие районы Европы культуры шнуровой керамики впервые приносят производящую экономику. Некоторые из них сыграли определяющую роль в возникновении бронзового века в Северной и частично Средней Европе и дожили чуть ли не до середины II тыс. до н.э.

Еще одна большая миграция III тыс. — культуры колоколовидных кубков — охватила преимущественно Западную и Центральную Европу, отчасти и Южную в самом конце тысячелетия. Культура колоколовидных кубков рассматривается как единая с рядом локальных вариантов. Она существовала более короткий период времени, чем культуры шнуровой керамики. В хозяйстве большую роль играло коневодство, и в ряде регионов Европы домашняя лошадь появилась впервые именно с племенами этой культуры. Исходная область миграции не установлена окончательно, но считается, что по крайней мере одним из районов формирования была Центральная Португалия. Здесь возник вариант культуры кубков, который называют «морским», и отсюда он распространился на Бретань. В Португалии и Бретани для культуры кубков характерны коллективные захоронения в могилах мегалитического типа. Из Бретани эта культура проникла в устье Рейна. На территории Голландии она испытала влияние со стороны культуры шнуровой керамики (рейнских кубков). В результате в погребальном обряде появились подкурганные могилы со скорченными трупоположениями. Из Бретани и Голландии культура колоколовидных кубков, видимо, проникла в Англию. Часть носителей этой культуры из Голландии поднялась вверх по Рейну, и здесь произошло их смешение с племенами культуры шнуровой керамики.

Нерешенной остается проблема возникновения среднеевропейского центра культуры колоколовидных кубков, охватывающего в основном территории Чехии и Моравии, а также области выше (Австрия, Бавария) и ниже (ВНР) их по течению Дуная. К этому же центру относятся памятники на территории Саксонии и Польши. Могильники здесь бескурганные, погребения скорченные, но с течением времени появляется и трупосожжение. Большой интерес представляет движение культуры кубков на юг, в долину Роны, на Сардинию, Сицилию и даже обратно на Пиренейский полуостров. Миграция племен культуры кубков приняла форму инфильтрации, при которой культуры, распространяясь довольно быстро на обширной территории, сохраняют особый, устойчивый набор погребального инвентаря. Однако местный субстрат оказал довольно сильное влияние на культуру кубков, в результате чего возникли смешанные группы,

В экономическом развитии средиземноморских областей Юго-Восточной Европы начало III тыс. ознаменовалось важными прогрессивными изменениями, которые затем частично распространились на Балканы и в Подунавье. В Эгеиде начала складываться средиземноморская поликультура, базировавшаяся на возделывании пшениц, олив и винограда. Вместо древних пленчатых пшениц стали выращивать новые виды, в том числе и хлебную пшеницу. Предполагают, что под виноград и оливки использовались и непригодные для зерновых культур земли. В Фессалии перешли от преимущественного возделывания пшениц к выращиванию пленчатого шестирядного ячменя.

Фракийский ранний бронзовый век показывает определенные изменения в экономике: уменьшается количество пахотных земель при общем возрастании числа поселений. Это, в свою очередь, приводит к заселению маргинальных районов с плохим дренажом и менее плодородными почвами. Основными зерновыми культурами остаются эммер и шестирядный голозерный ячмень. Выращиваются бобовые. Увеличивается количество мелкого рогатого скота, главным образом овец. Развиваются металлообработка, керамическое, косторезное и камнеобрабатывающее производства.

В засушливой Юго-Восточной Испании, где развивалась мильярская культура, вода, несомненно, являлась наиболее важным условием человеческого существования. На памятниках медного и бронзового веков имеются свидетельства хранения воды в цистернах, а также использования каналов. Предполагается, что искусственное орошение осуществлялось путем регулирования паводковых вод. Выращивалась пшеница — карликовая, эммер и вика. В ареале культуры Вила Нова условия для земледелия были более благоприятными. Главная концентрация поселений здесь отмечается вокруг Лиссабона, где сосредоточены наиболее плодородные земли и главные источники воды.

В мильярской культуре и культуре Вила Нова намечается специализация ремесла на изготовлении предметов из меди и золота, браслетов из раковин. Найдены мастерские по производству костяных и каменных орудий. Развивается внутрирегиональный обмен медью и золотом и межрегиональный, в результате которого верхушка общества получает престижные материалы, например слоновую кость и скорлупу яиц страуса из Северной Африки.

Данные об экономике культур Чернавода I и III очень малочисленны. Известно лишь об увеличении количества домашней лошади при переходе к Чернаводе III. Сведений об экономике баденской культуры тоже немного. Ее производящий характер не вызывает сомнений, но преобладание скотоводства или земледелия в хозяйстве отнюдь не бесспорно. Косвенные свидетельства земледелия многочисленны. В Словакии удалось выяснить, что в баденской культуре возделывались пшеница и ячмень. В скотоводстве особую роль играл крупный рогатый скот. Об этом говорят и погребения крупного рогатого скота, неоднократно встреченные среди баденских захоронений. Однако известны поселения, где мелкий рогатый скот преобладал над крупным. Свинья, видимо, нигде не имела большого хозяйственного значения. Кости лошади не найдены. Видимо, единственной тягловой силой были быки и волы. Их запрягали в тяжелые повозки на сплошных колесах. Модели повозок находят в баденских могилах. Роль охоты была незначительной. Производство металлических изделий в баденской культуре резко сократилось. Среди медных вещей — только украшения (правда, новых типов, как диадема и шейная гривна), и находки их очень редки. Медные топоры разных типов, известные еще в начале III тыс., видимо, перестали изготавливать. Совсем нет золотых вещей.

Ведущей отраслью экономики населения майкопской культуры было скотоводство. В Прикубанье и других западных районах Кавказа в III тыс. преобладающую роль играло свиноводство. Свинье принадлежит до 50% костей домашних животных. Лишь на некоторых поселениях позднего этапа в Прикубанье отмечается тенденция к увеличению поголовья мелкого рогатого скота. Предполагают, что постепенно развилась отгонная форма скотоводства, при которой мелкий рогатый скот перегоняли летом на горные пастбища. Кости лошади на майкопских памятниках найдены в незначительном количестве. Больших успехов достигало домашнее производство керамики, при котором использовался медленный гончарный круг. Возможно, керамическое производство здесь стояло на пороге полного отделения от земледелия и превращения в ремесло. Многочисленные металлические изделия свидетельствуют о развитии металлургии и металлообработки меди и бронзы.

Основным занятием населения ямной культурно-исторической общности было скотоводство особого характера. Оно было довольно подвижным, возможно отгонным. Скот могли угонять далеко на степные пастбища. Население восточных районов ареала ямной культуры могло заниматься и кочевым скотоводством. В составе стада в этих районах преобладал мелкий рогатый скот, в первую очередь овца. Но в Нижнем Поднепровье, судя по материалам поселения Михайловка, в составе стада господствовал крупный рогатый скот, довольно многочисленна лошадь. О развитии земледелия говорят лишь косвенные свидетельства, но, как кажется, оно было пахотным. О широком развитии колесного транспорта в ямной общности свидетельствуют остатки деревянных повозок на сплошных массивных колесах и глиняные модели повозок. Медные изделия довольно часто находят в ямных могилах, особенно поздней ступени развития культуры. Найдены они и в верхнем слое поселения Михайловка. Это листовидные и треугольные ножи, долота и тесла, вислообушные топоры, отлитые или выкованные из чистой меди. Имеются свидетельства местной металлургии и металлообработки.

Экономика культуры шаровидных амфор изучена плохо. Однако нет сомнений, что она была земледельческо-скотоводческой. Памятники этой культуры располагаются на плодородных землях, среди находок встречены кремневые серпы и зернотерки, а в глине сосудов находят отпечатки зерновок пшеницы, ячменя, остатки бобовых растений. В составе стада преобладал крупный рогатый скот. Имеются и погребения крупного рогатого скота. Определенную роль играло свиноводство. Встречаются кости лошади и даже захоронения лошадей. Существовала охота на благородного оленя, лося, кабана. Изделия из металла редки. Часто, особенно в погребениях, встречается янтарь. Раньше считали даже, что племена культуры шаровидных амфор занимались специально «торговлей» янтарем.

О хозяйстве культуры колоколовидных кубков сказать что-либо определенное трудно: поселения почти нигде не исследовались, за исключением крайнего юго-востока ареала. Здесь, на берегу Дуная, в пределах Будапешта на о. Чепел обнаружен ряд малых поселений, плотно следующих одно за другим на протяжении нескольких километров. Они дают возможность бросить взгляд на хозяйственную деятельность их обитателей. Охота играла гораздо меньшую роль, чем содержание скота. Преобладала лошадь, которая появилась на среднем Дунае немного раньше. Но на Чепеле костных остатков лошади больше, чем остальных домашних животных. Никаких свидетельств использования лошади в качестве тягловой силы или под седло нет. Видимо, она была лишь источником мясной пищи. Немного уступает лошади крупный рогатый скот, а овцы, козы и свиньи найдены в небольшом количестве. В Голландии домашняя лошадь появляется вместе с культурой колоколовидных кубков. Носители культуры кубков были знакомы с металлургией и во всяком случае с металлообработкой. Медные ножи или кинжалы, а также украшения из меди очень часто находят в могилах.

Вопрос о характере экономики культур шнуровой керамики и боевых топоров долго оставался дискуссионным. Отсутствие долговременных и постоянных поселений часто рассматривалось в качестве признака подвижности населения культур шнуровой керамики, которое считалось чуть ли не кочевым. В настоящее время эта точка зрения едва ли находит большое число сторонников. Ряд поселений культур шнуровой керамики открыт на берегах озер, например Невшательского и Женевского, в древних земледельческих районах. Земледельческой считают и культуру ладьевидных топоров. В Скании, на крайнем юге Швеции, наибольшая концентрация памятников этой культуры падает именно на те районы, где ранее хорошо была представлена земледельческая культура воронковидных кубков. Однако прямых свидетельств земледелия мало потому, что основной материал происходит из могил, а не из поселений. Изучение отпечатков зерновок злаков на сосудах культуры шнуровой керамики с территории ГДР показало, что больше выращивали ячмень, затем — пшеницу (эммер и однозернянку), меньше — овес. Анализ костного материала с поселения Боттендорф (ФРГ) позволяет утверждать, что в составе стада резко преобладал крупный рогатый скот, в пять— восемь раз превышая количество особей свиньи и козы/овцы. Изредка встречается собака. Лошади нет, она появляется лишь в более поздних фазах развития культур шнуровой керамики в Голландии. Исследования в Дании показывают, что в культурах шнуровой керамики практиковалось пахотное земледелие.

Племена культур шнуровой керамики в ряде районов Скандинавии и лесной зоны Восточной Европы были первыми земледельцами и, может быть, скотоводами. В Скандинавии они распространили производящее хозяйство далеко на север. Здесь отмечается увеличение поголовья мелкого рогатого скота.

Появившись в различных экологических зонах Европы, племена культур шнуровой керамики и боевых топоров, естественно, со временем должны были адаптироваться к ним, и нельзя ожидать, что процесс адаптации шел одинаково в прибрежных районах Балтики, на лёссовых плато юго-восточной Польши и на песчаных холмах Волго-Окского междуречья. Яркое свидетельство такой адаптации к новым условиям среды дает ржуцевская культура восточной Прибалтики! Ее население в значительной степени занималось морским промыслом, охотой на тюленей и рыбной ловлей. В культурах шнуровой керамики, несомненно, был известен колесный транспорт. Сплошные массивные деревянные колеса от повозок найдены в болотах Голландии и датируются второй половиной III тыс. Тягловой силой были быки и волы.

С распространением ряда культур шнуровой керамики, особенно в Северной Европе, связаны значительные расчистки лесов, отразившиеся в пыльцевых диаграммах. Одновременно с уменьшением количества пыльцы древесной растительности увеличивается количество пыльцы подорожника, щавеля и других растений — спутников человека. С появлением культур шнуровой керамики закончился период лесного земледелия в ряде регионов Европы. Обширные открытые пространства содействовали развитию оседлого земледелия с постоянными полями. Чаще всего использовались легкие песчаные почвы. На больших, освобожденных от лесов пространствах паслись стада. В Голландии открыт загон для скота с двойной оградой и двумя воротами. Во многих регионах Европы начало металлообработки и металлургии меди связано с культурами шнуровой керамики. Естественно, что в тех культурах шнуровой керамики, которые пережили рубеж III и II тыс., металлургия и металлообработка более развиты и масштабны. Так, в наиболее восточных культурах — фатьяновской и среднеднепровской — найдено довольно много медных украшений, в том числе шейные гривны, очковидные подвески, браслеты, перстни, а также оружие — вислообушные топоры и наконечники копий.

Западные варианты культуры ямочной керамики, широко распространенной в лесных областях Восточной Европы, теперь хорошо засвидетельствованы в Скандинавии: более тысячи памятников известны в Дании, Швеции и Норвегии. Они располагались вдоль берегов Литторинового моря, что указывает на определенную роль морского промысла в экономике их обитателей. Фаунистический материал говорит об охоте на тюленей и о содержании домашних животных, например свиней, а некоторые сосуды несут отпечатки зерновок злаков. Большую роль в хозяйстве играли охота на лесную дичь и рыбная ловля. Таким образом, экономика культуры ямочной керамики отличалась от хозяйства культур как воронковидных кубков, так и шнуровой керамики. Полагают, что производящая экономика на Аланские острова была впервые принесена культурой ямочной керамики. Но в более восточных и северных регионах распространения культур ямочной (или ямочно-гребенчатой) керамики признаков производящей экономики обычно не встречается. Здесь население занималось охотой, рыбной ловлей, собирательством.

В среде культур ямочной (ямочно-гребенчатой) керамики широко развивается обмен. Предмет обмена — прежде всего различный поделочный камень. Например, в восточной Прибалтике широко добывался и обрабатывался янтарь. Особенно много янтаря найдено в Лубане (Латвия): подвески, кольца, бусы с V-образным отверстием. Янтарь широко расходился по лесной половине Восточной Европы, особенно в среде родственных культур. Высококачественный кремень добывался на территории Финляндии и Скании, диабаз — в западной Финляндии. Отсюда они распространялись по всей Скандинавии.

Система поселений европейских культур III тыс. изучена довольно плохо. Одна из причин состоит в том, что именно в это время появляется и распространяется новый тип археологического памятника, на который и направлено преимущественное внимание археологов, — могильники. Поселения зачастую дают менее яркие и богатые находки, чем могильники, и в итоге поселения III и II тыс, в Европе в целом известны хуже, чем могильники этого времени.

Поселения раннего бронзового века Фракии располагаются, как правило, на вершинах теллей или на естественных холмах. Многие из них укреплены каменными оборонительными сооружениями. Например, в Эзеро (НРБ) найдена стена с основанием толщиной до 1,5 м и узкими входными коридорами. Дома на поселениях прямоугольные или абсидные, столбовые, площадью в среднем 9X4 м, иногда с двумя помещениями. В домах найдены сводчатые печи, очаги, сосуды-зернохранилища, зернотерки. Центральная линия более крупных столбов поддерживала двускатную крышу. Центр поселка часто оставался свободным от застройки. Наиболее высокая часть телля (холма) иногда служила своего рода «акрополем» (Юнаците, НРБ). «Акрополь» был укреплен рвом шириной около 5 м и глубиной 2 м и валом с конструкцией из кольев. Лишь один из домов «акрополя» отличался каменным основанием.

Поселения, расположенные на холмах и укрепленные стенами и рвами, типичны для иберийских культур III тыс. Лос Мильярес было укреплено стеной толщиной 2,5 м грубой каменной кладки на глине. Стена усилена полукруглыми бастионами. Она отделяла на мысу участок общей площадью около 5 га. На нем находились две группы домов. Обычны круглые дома диаметром около 4,5 м, лишь два дома — прямоугольные и довольно большие. Столь же характерны укрепленные поселения и для культуры Вила Нова. На поселении Вила Нова де Сано Педро открыты две стены: внутренняя, укреплявшая небольшой центральный участок, и внешняя — с полукруглыми бастионами. Предполагается существование еще одной внешней стены. Эти укрепления концентрического характера с бастионами имеют восточносредиземноморское происхождение.

Поселения баденской культуры, как правило, располагаются на хорошо защищенных холмах или других возвышенных местах, но вблизи водных источников. Плодородие почвы было существенным фактором при выборе места поселения. Размеры поселений различны — от 0,5 га до многих гектаров. Они располагаются группами, включающими несколько взаимосвязанных единиц. В окрестностях Озда (ВНР) на площади до 3 кв. км. находятся четыре баденских поселения, одно из которых (площадью около 1 га) расположено на горе и с напольной стороны укреплено валом. Другие поселения этого микрорайона — неукрепленные, без мощного культурного слоя. Аналогичный район поселений находился на Кестхейском полуострове оз. Балатон. Как правило, баденские поселения однослойны и не дают свидетельства длительного заселения. Исключения есть в Югославии (Вучедол-Градац, Сарваш).

Для группы Болераз были характерны землянки разных типов и размеров. Позже в классической баденской культуре землянки сохраняются, но появляются и наземное дома. В Вучедоле дома имеют абсидный план и конструктивные особенности, типичные для ранней балканской архитектуры: полы из утоптанной глины, несущую конструкцию из кольев и арматуру, плетенную из прутьев. В других частях ареала найдены как землянки, так и наземные дома прямоугольной формы со скругленными углами и столбами в углах. Площадь этих домов от 7 до 15 кв. м. Изредка на баденских поселениях находят загоны для скота.

Большинство поселений майкопской культуры расположено на труднодоступных мысах плато, на высоких речных террасах. Немногие из этих поселений раскопаны в достаточной степени. Полнее, чем другие, изучено поселение Мешоко. Его площадь около 1,5 га. Оно было укреплено с напольной стороны каменной стеной, толщина которой достигала 4 м. Мощная каменная стена была и на поселении Ясенева Поляна, и на других поселениях. Дома располагались по кругу или овалу и были пристроены к оборонительной стене изнутри. Это легкие каркасные постройки со стенами, обмазанными глиной. Средние размеры жилищ 12X4 м.

Из поселений ямной культуры крупномасштабным исследованиям была подвергнута лишь Михайловка на Днепре. Она расположена на трех смежных холмах. Общая площадь около 2 га. Мощность культурных отложений говорит о длительности ее существования. Жилища среднего слоя (ямного) — неглубокие землянки и наземные дома, иногда на каменных основаниях, с глиняными полами. Средние размеры жилищ 8X4,5 м. К верхнему слою относится сложная оборонительная система. Центральный холм был окружен у подножия рвами, а верхняя площадка холма с одной стороны была укреплена стеной из каменных плит. Толщина стены более 3 м. При строительстве домов верхнего слоя камень применялся чаще. В некоторых домах было по нескольку помещений жилого и хозяйственного назначения. Площадь отдельных домов достигала 160 кв. м.

Поселения культуры шаровидных амфор, открытые в Чехии, иногда располагаются на вершинах холмов. Для них характерно сочетание наземных домов и полуземлянок. Культурный слой беден и не свидетельствует о длительном обитании. Наземные дома — столбового характера, с обмазанными глиной стенами. Их площадь достигала 50 кв. м, но чаще не превышала 4,5X3 м. Они состояли из двух-трех помещений с очагами, обложенными камнями. Полуземлянки имели укрепленные плетнем стены.

Поселения культур шнуровой керамики изучены недостаточно. Можно сказать, что они не обладали насыщенными культурными слоями, свидетельствующими о длительном обитании на одном и том же месте, не были крупными и не имели мощных оборонительных сооружений, хотя упоминаются палисады вокруг некоторых из них. Лучше других известны поселения ржуцевской культуры. Они расположены на дюнах и холмах недалеко от морского побережья. На одном из них (Сухач) было около 20 столбовых домов, расположенных в беспорядке, близко один к другому. Дома прямоугольные столбовые длиной 8-12 м, шириной 4-5 м, однокомнатные, но с небольшим портиком в одном из узких концов. Иногда у дома была пристройка, где могли содержать скот. Стены имели два ряда столбов с заполнением между ними. По центральной оси находились крупные столбы, на которые опиралась коньковая двускатная крыша.

Материалы середины и второй половины III тыс. дают значительно меньше возможностей для реконструкции социального строя древних обитателей Европы, чем предшествующие периоды. Это объясняется в первую очередь слабой изученностью поселений. Те немногие, что раскопаны в той или иной степени, не поражают размерами — они довольно скромны по сравнению с поселениями таких энеолитических культур, как Винча, Триполье или Лендьел. Часть поселений III тыс. укреплена, но укрепленных поселений гораздо меньше, чем следовало бы ожидать, если учитывать значительные миграции и смену населения в большинстве рассмотренных регионов древней Европы. Оружия также найдено гораздо меньше, чем можно было бы предполагать. Основным источником для изучения социального строя Европы III тыс. должны стать могильники. Меньше всего оружия находят в могильниках культуры шаровидных амфор. Эти могильники, как правило, невелики, что может свидетельствовать о малых размерах оставившей их общины и недолговременной жизни на одном месте. Часть погребений — коллективные — рассматриваются как семейные могилы большой патриархальной семьи, а некоторые парные погребения мужчины и женщины, в которых женщина обычно моложе мужчины, считаются свидетельствами ритуального убийства жены после смерти мужа.

Несомненно, увеличение роли скотоводства в экономике населения Европы III тыс. создало новый источник накопления богатства — скот. Стада, требовавшие для выпаса лишь немногих пастухов, нуждались в охране большим числом вооруженных общинников. Видимо, столкновения между общинами из-за скота стали нормой жизни в Европе III тыс., но это были лишь местные столкновения. Более многочисленное население Европы, осуществление большей специализации производства, большая сложность социальной структуры — все это увеличивало потребность в высокоценных товарах. В качестве таких престижных ценностей часто рассматривают и боевые каменные шлифованные топоры из могил культур шнуровой керамики, и кубки, технически превосходно выполненные и красиво орнаментированные, из могил культуры колоколовидных кубков. Однако свидетельства значительного расслоения, развитой социальной иерархии, опирающейся на силу или богатство, в Европе III тыс. редки и встречаются преимущественно на юге: в майкопской культуре, культуре Вучедол, культурах Испании и Португалии. Культуры Центральной и Западной Европы не имели, видимо, высокоразвитой социальной иерархии несмотря на определенные различия в величине надмогильных сооружений: курганов, дольменов и др. Погребения в культурах шнуровой керамики, которые называют погребениями вождей, не слишком отличаются от могил других общинников.

Социальная структура общества майкопской культуры была достаточно высокоразвитой и сложной. Основным источником для ее реконструкции являются погребальные памятники, поскольку поселения плохо изучены и бедны, причем их бедность заметно контрастирует с богатством и сложностью погребального ритуала, обилием и ценностью погребального инвентаря многих захоронений. Иерархический характер социальной структуры отражается в иерархичности погребальных сооружений, которые можно распределить по определенной шкале ценностей в зависимости от количества вложенных трудовых затрат, богатства и обилия положенных с покойником погребальных даров. Резко выделяются погребения глав союзов племен, такие, как Майкопский и Нальчикский курганы. Высота их более 10 м, диаметр Нальчикского — более 100 м. Обилие в погребальном инвентаре явно импортных предметов из золота и серебра, разнообразных бус или полудрагоценных камней, золотых и серебряных сосудов, украшенных чеканкой, — все это говорит об очень высоком положении погребенных в обществе, о сосредоточении в их руках и власти, и богатства. К другой социальной ступени относятся вожди, вероятно, отдельных племен. Их погребения более многочисленны, но не столь пышны и богаты.

На вопрос, что же послужило толчком для создания социальной иерархии у носителей майкопской культуры, для накопления в руках немногих столь больших богатств, отвечают по-разному. Одни видят причину в развитии связей обменного и торгового характера с Месопотамией и Анатолией. Другие считают, что богатства майкопского общества — это результаты грабительских походов на юг, в области первых цивилизаций.

О существовании социальной иерархии в обществах иберийских культур III тыс. свидетельствует анализ погребального инвентаря. Многочисленные импортные материалы — слоновая кость, скорлупа яиц страуса, янтарь — и изделия из них распределяются в могильниках отнюдь не равномерно, сосредоточиваясь в погребениях людей, занимавших верхушку иерархической лестницы. Полагают, что на Пиренейском полуострове социальная иерархия могла возникнуть как результат контроля над такими критическими ресурсами, как запасы воды, и над их распределением.

Оценка социального устройства носителей ямной общности представляет известные трудности, связанные с недостаточной изученностью поселений и с кочевым бытом по крайней мере части населения. Исследователь сталкивается с невозможностью оценить величину коллектива, общины, группы. Имела ли община один могильник или несколько, все ли общинники были погребены под курганами или лишь выдающиеся, принадлежал ли тот или иной курганный могильник одной общине или же после определенного отрезка времени захоронения в нем совершали уже другая, третья и т.д. общины, а первая уходила на иные земли во время кочевок? Вот те вопросы, которые требуют решения в первую очередь, если нужно получить точные и объективные данные о социальном строе населения ямной общности.

Сделаны попытки выделить несколько социальных слоев внутри общества ямных племен в зависимости от величины курганных насыпей и богатства могильного инвентаря, найденного с погребенными. Действительно, возведение кургана требовало значительных усилий со стороны большого коллектива: создание насыпи, крепиды, для которой иногда приходилось привозить издалека крупные камни, нуждалось как в больших людских ресурсах, так и в высоком уровне организации. Согласно одной из реконструкций, очень крупные курганы возводились над теми покойниками, которые принадлежали к высшему слою общества. Подсчитано, например, что для возведения кургана диаметром 110 м и высотой около 3,5 м над одним из ямных погребений потребовалось 40 тыс. человеко-дней (например, работы 500 человек в течение 80 дней). Естественно, что такой курган мог быть сооружен лишь над погребением очень крупного вождя, представителя высшего слоя общества. Ко второму слою общества ямной культуры принадлежали те, кто после смерти имел право на курганы диаметром более 50 м. Под курганами диаметром от 20 до 50 м хоронили рядовых общинников. В их погребениях находят в качестве инвентаря всего один глиняный сосуд.

Большие изменения, которые происходили в Европе на протяжении III тыс. и коснулись различных сторон экономики, материальной и духовной культуры населения, привели к тому, что этнокультурная карта Европы второй половины III тыс. стала выглядеть совершенно иначе, чем на рубеже IV и III тыс. Сформировался ряд совершенно новых культурно-исторических общностей, которые зачастую невозможно вывести из предшествующих и которые, по крайней мере частично, объясняются значительными миграционными потоками населения.

Вполне естественно, что именно с этим временем многие ученые связывают появление в Европе носителей индоевропейских языков. Значительная роль скотоводства в экономике древних индоевропейцев, о которой говорят лингвистические данные, и почти полное отсутствие у них культа богини-матери во время их появления на исторической арене также свидетельствуют скорее в пользу III тыс., чем более раннего времени. Первых индоевропейцев видят в носителях культур Чернавода, Болераз, баденской, ямной культурно-исторической общности. Культуры шнуровой керамики и боевых топоров также довольно часто рассматриваются как принадлежащие носителям индоевропейских языков, тем более что в северных областях Европы в последующее за их распространением время нет никаких свидетельств значительной смены населения или притока нового.

Даже если правы лингвисты и историки, которые относят появление индоевропейцев в Европе к более раннему, чем III тыс., времени, все же существенные этнокультурные сдвиги в Европе в III тыс. настолько изменили картину расселения племен и распространения языков, что это требует соответствующего объяснения. Ведь этнолингвистическая картина, которая известна для Европы бронзового века, сложилась в основном именно во второй половине III тыс.


Глава IV ДРЕВНЯЯ ЕВРОПА И ИНДОЕВРОПЕЙСКАЯ ПРОБЛЕМА


Ранняя этническая история народов Европы относится к проблемам, вызывающим оживленные дискуссии. Вопрос о том, что представляло собой население Европы в эпоху энеолита и бронзы, связан с проблемой формирования индоевропейской языковой общности и ее локализации.

В индоевропейских языках, распространившихся на территории Европы, обнаруживаются элементы явно неиндоевропейского происхождения. Это так называемая субстратная лексика — реликты исчезнувших языков, вытесненных индоевропейскими языками. Субстрат оставляет следы, иногда весьма заметные, не только в лексике, но и в грамматической структуре диалектов племен, переселившихся на новые места жительства. В последние десятилетия исследованиями Л.А. Гиндина установлено наличие нескольких субстратных слоев на юге Балканского полуострова, островах Эгейского моря. Среди них выделяется эгейский субстрат — конгломерат гетерогенных и разновременных топонимических и ономастических образований. Гораздо более однороден, по мнению исследователей, минойский — язык линейного письма А, бытовавший на Крите уже в III тыс. Отмечено определенное структурное сходство минойского с языками северо-западнокавказского круга, древнейший представитель которых — хаттский — хронологически сопоставим с мйнойским.

Несколько хронологически различных субстратных слоев прослеживается на Апеннинах. Наиболее древний слой имеет, вероятно, иберийско-кавказское происхождение (следы его обнаруживаются на западе полуострова и особенно на о. Сардиния). К более позднему времени М. Паллоттино относит «эгейско-азианический» субстрат, обнаруживаемый также по всей Эгеиде.

В Западном Средиземноморье выявлен автохтонный субстрат, к которому, вероятно, принадлежал иберийский; для него также допускаются кавказские параллели. Согласно археологическим реконструкциям и некоторым (пока единичным) языковым фактам, можно предположить наличие аналогий, определяемых как прасеверокавказские, и в ряде поздненеолитических культур Карпато-Дунайского района.

Крайний запад Европы до появления там индоевропейцев (приход кельтов в Ирландию датируется второй четвертью I тыс. до н.э.) был заселен народами, по антропологическому типу близкими к средиземноморским; население северных районов Ирландии относилось, как полагают, к эскимоидному типу. Субстратная лексика этого ареала пока не исследована.

На северо-востоке Европы анализ древнейшей гидронимики свидетельствует о наличии в этих районах населения, принадлежащего к финно-угорской семье. Западная граница этого ареала в IV тыс. проходила в Финляндии между реками Торне и Кеми и по Аландским островам. Что касается Центральной Европы — области распространения так называемой древнеевропейской гидронимии, — этноязыковая характеристика этого ареала затруднительна.

Впоследствии на древние местные культуры Европы наслаиваются носители индоевропейских диалектов, постепенно их ассимилируя, однако островки этих древних культур остаются еще на протяжении ранней бронзы. К их материальным следам, сохранившимся до наших дней на территории Европы от Скандинавии до Средиземноморья, относят, в частности, особые мегалитические сооружения — дольмены, кромлехи, менгиры, предположительно имевшие культовое назначение.

В историческое время индоевропейские народы и языки постепенно распространяются на обширнейшей территории от крайнего запада Европы до Индостана; очевидно, что по мере продвижения в глубь истории мы подойдем к периоду их существования в некоторой территориально более ограниченной области, которая условно определяется как индоевропейская прародина. Со времени возникновения индоевропеистики в первой половине XIX в. вопрос о прародине индоевропейцев неоднократно оказывался в центре внимания исследователей, оперировавших, помимо языкового материала, данными тех смежных наук, которые в соответствующий период достигали необходимого уровня развития, в частности археологии и антропологии.

Первые исследователи (середина прошлого столетия), опиравшиеся в своих построениях на языковые свидетельства и ранние письменные, источники, помещали прародину индоевропейцев на Востоке. А. Пикте таким местом считал древнюю Бактрию — район между Гиндукушем, Оксом (Амударьей) и Каспийским морем. Идею азиатской прародины индоевропейцев поддерживали В. Хен, Г. Киперт, И. Мур. Последний исследовал древнеиндийские тексты, показывающие особое отношение индоарийцев к зиме и к народам, живущим на севере — по ту сторону Гималаев (т.е. в Центральной Азии).

Р. Лэтэм был первым, кто высказался против азиатской прародины индоевропейцев (60-е годы XIX в.). По убеждению Лэтэма, ее следовало искать там, где в историческое время засвидетельствовано большинство индоевропейских языков, т.е. в Европе. Его поддержал В. Бенфей, согласно которому против восточной прародины говорит тот факт, что не обнаружены общеиндоевропейские названия тигра, верблюда, льва (хотя уже тогда было очевидно, что аргументация, основанная на отсутствии, возможно случайном, в языках какого-то обозначения, не может считаться решающей).

Теория европейской прародины была положительно воспринята археологами и антропологами. Л. Линденшмит, как и Бенфей, исходил из того, что обозначения общеиндоевропейской фауны не имеют восточного характера. Более того, он считал, что главное направление движения индоевропейцев — на восток и юг как в доисторическое время, так и в историческое.

Согласно точке зрения Ф. Шпигеля, Восточная Европа от 45° широты по своим климатическим условиям наиболее благоприятна для роста населения и, как бы мы сейчас сказали, для демографических скачков. Заслугой Шпигеля было то, что он впервые высказал положение о существовании пограничных зон, зон контактов, где происходит как «втягивание» в свою массу других народов, так и распространение наряду с элементами материальной культуры также и языковых явлений, воззрений и других проявлений культуры духовной.

В это же время (вторая половина XIX в.) выдвигается гипотеза о том, что прародина индоевропейцев — на юго-востоке Европы, в областях к северу от Черного моря, от устья Дуная до Каспийского моря (Бенфей, Хоммель).

Таким образом, на протяжении всей второй половины XIX в. выдвигались многочисленные гипотезы относительно этнического состава отдельных областей древнейшей Европы и места в ней индоевропейцев. С расцветом археологии, казалось, появились предпосылки для расширения научной базы индоевропейских исследований. Тем не менее до последних десятилетий положительные результаты были минимальны. Основным методологическим недостатком выдвигавшихся гипотез и создаваемых на их основе концепций был следующий: обычно выбирался какой-то отдельный признак (например, керамика или антропологический тип), который определялся как специфически индоевропейский, и те культуры, где этот признак присутствовал, также объявлялись индоевропейскими. Совершенно очевидно, что такие «теории» не могли не наталкиваться на серьезные трудности. Так, например, с начала XX в. шнуровая керамика стала считаться неотъемлемым признаком «индоевропеизма», и соответственно все культуры, в которых она обнаруживалась, тут же причислялись к индоевропейским; при этом оставалось неясным, что делать, к примеру, с культурами Эгеиды, где с раннего неолита распространены крашеные сосуды; традиции расписной керамики удерживаются здесь до позднего времени, когда индоевропейская принадлежность соответствующих народов уже не вызывает сомнений. С другой стороны, археологи отмечали, что расписная керамика является одним из главным признаков переднеазиатских культур, носители которых говорили на языках, генетически не родственных, в том числе и индоевропейских (хетты, шумеры и др.).

Уже в предвоенный период и в 40-е годы все более решительно стало высказываться мнение об отсутствии прямолинейной связи между археологической культурой, антропологическим типом и конкретным этносом. Справедливо отмечалось, что археологические культуры, начиная по крайней мере с энеолита, полиэтничны; более того, отрицалось наличие причинной связи между языком и физическим типом, физическим типом и культурой и т.п. Указывалось, что каждый из перечисленных признаков имеет самостоятельную историю и пути становления, обычно не совпадающие у различных этнических коллективов, и единственное, что можно с уверенностью утверждать, — это то, что племенам, говорившим на индоевропейских языках, не были чужды, например, традиции культур шнуровой керамики или шаровидных амфор.

Перелом в подходе к индоевропейской проблематике наметился в конце 50-х — начале 60-х годов, когда расширенное изучение как археологии Центральной и Восточной Европы и прилежащих областей, так и соотношений между индоевропейской языковой семьей и другими семьями и многочисленные смежные исследования привели к выработке новых методологических основ для решения проблемы локализации прародины индоевропейцев. В свою очередь, насчитывающее более чем полуторавековую историю сравнительно-историческое изучение индоевропейской лексики и древнейших письменных источников позволило выявить древнейшие слои словарного фонда, характеризующие социальный уровень индоевропейцев, их экономику, географическую среду, бытовые реалии, культуру, религию. По мере совершенствования процедуры анализа степень достоверности реконструкций повышается. Этому же должны способствовать и более тесные контакты индоевропеистики со смежными дисциплинами — археологией, палеогеографией, палеозоологией и др. В качестве иллюстрации необходимости такого сотрудничества приведем один хорошо известный пример. Для ведийск. asi-, авест. anhu- «(железный) меч» реконструируется исходная форма *nsis с тем же значением. Однако данные археологии свидетельствуют о том, что эта восстановленная форма не является ни общеиндоевропейской, ни даже индоиранской, так как распространение железа в качестве материала для оружия датируется временем не ранее IX-VIII вв., когда не только индоевропейского, но и индоиранского единства уже давно не существовало. Поэтому более вероятна семантическая реконструкция данной основы как «оружие (меч?) из меди/бронзы».

В последние десятилетия удалось достичь относительного единства взглядов на хронологические границы общеиндоевропейского периода, который относится к V-IV тыс. IV тысячелетие (или, как считают некоторые, рубеж IV и III тыс.) было, вероятно, временем начала расхождения отдельных индоевропейских диалектных групп. Принципиальное значение в решении этих проблем имели факты, полученные путем анализа лингвистических данных, на отдельных аспектах которого целесообразно остановиться подробнее.

В настоящее время общепризнано, что языковые свидетельства могут и должны быть использованы в исторических реконструкциях, так как язык является в широком смысле выразителем культуры его носителей. В первую очередь это касается лексики рассматриваемых языков. Сравнительно-историческое языкознание выработало процедуру реконструкции, которая позволяет определить, восходит ли данная словарная единица к общеиндоевропейской эпохе или ко времени обособленного существования той или иной диалектной группы.

Какой материал предоставляет для проблемы индоевропейской прародины анализ исторически засвидетельствованной лексики?

Для общеиндоевропейского восстанавливается достаточно разветвленная терминология, связанная со скотоводством и включающая обозначения основных домашних животных, нередко дифференцированные по полу и возрасту: *houi- «овца, баран» (наличие общих слов со значением «шерсть» — *hul-n~, «чесать шерсть» — *kes-/*pek- предполагает, что речь идет о домашней овце), *qog- «коза», *guou- «бык, корова», *uit-l-/s- «теленок», *ekuo- «конь, лошадь», *su- «свинья», *роrkо- «поросенок». В индоевропейских языках широко распространен глагол *pah- «охранять (скот), пасти». Из продуктов питания, связанных с разведением скота, следует назвать *mems-o- «мясо», *kreu-«сырое мясо»; название «молока» ограничено отдельными ареалами (его отсутствие в части древних индоевропейских диалектов объясняется исследователями табуированием обозначения «молока», которое в представлениях древних индоевропейцев было связано с магической сферой), с другой стороны, интересно отметить некоторые общие обозначения продуктов переработки молока, например: *sur-, *sro- «свернувшееся молоко; сыр».

К общим земледельческим терминам относятся обозначения действий и орудий обработки земли и сельскохозяйственных продуктов: *har- «обрабатывать землю, пахать», *seH(i)- «сеять», *mel- «молоть», *serp- «серп»,, *mеН- «созревать, собирать урожай», *pe(i)s- «толочь, измельчать (зерно)». Из общих наименований культурных растений надо назвать *ieuo- «ячмень»,, *Had- «зерно», *рur- «пшеница», *linо- «лен», *uo/eino- «виноград, вино», *(s)amlu- «яблоко» и др.

Что же касается таких металлов, как золото, серебро, железо, то, хотя общеиндоевропейские формы их отсутствуют, не следует понимать буквально слова О. Шрадера о том, что «индоевропейцы до своего разъединения не знали ни одного металла, кроме меди». Знакомство индоевропейцев, как и других народов, с металлами началось задолго до возникновения металлургии. Среди металлов, известных с глубокой древности, были и золото, и медь, и железо (метеоритное). Отношение к металлам на ранней стадии имело скорее эстетический и сакральный, чем утилитарный характер, поэтому столь часты обозначения золота, серебра как «блестящего», «сияющего».

В связи с металлами надо коснуться вопроса о названиях различных видов оружия. По литературе (особенно прошлых десятилетий) может сложиться представление, что индоевропейский воин был вооружен не хуже средневекового рыцаря, что у него были железные меч и копье, лук, стрелы, щит и многое другое. Однако несмотря на то что война, судя по общеиндоевропейской военной терминологии, была одним из важных видов деятельности древних индоевропейцев, данные об оружии трудно свести к общему источнику (в отличие от таких понятий, как «ранить», «убивать» и др.). Некоторые из восстановленных форм ограничены каким-то одним ареалом, обозначения других нередко возникают в результате метафорического переноса, Объяснение нестабильности древней лексики, обозначающей виды оружия, исследователи видят в частой замене его названий, связанной с изменением технологии производства. В любом случае, восстанавливая то или иное обозначение оружия, следует соотносить полученные результаты с тем, что известно из истории металлов для ограниченной хронологически и территориально этнической общности.

Существенно, что для индоевропейцев реконструируется лексика, связанная с передвижениями по водным путям. Предметы, связанные с этим кругом понятий, не засвидетельствованы археологически, но это и не удивительно, так как для сохранения деревянных предметов нужны особые условия.

Таковы основные языковые факты, которые могут быть использованы для характеристики экологической среды обитания древних индоевропейцев, их экономического уклада, материального быта. Представляют большой интерес, хотя непосредственно и не связаны с проблемой прародины, исследования индоевропейской социальной организации, семейных отношений, религиозных и правовых установлений.

Одним из наиболее существенных аспектов индоевропейской проблемы является вопрос об абсолютной хронологии процессов, происходивших в дописьменную эпоху. Расхождения в определении хронологических границ индоевропейского единства, как и периода членения индоевропейской общности и выделения отдельных диалектных групп, достигают порой в разных построениях одного-двух тысячелетий. Именно поэтому особенно важен разработанный в сравнительно-исторической лингвистике метод датировки языковых событий (моментов распада праязыковых общностей), так называемый «метод глоттохронологии, исходящий из факта наличия в языках базисной лексики (включающей такие общечеловеческие понятия, как числительные, части тела, самые общие явления окружающей среды, общечеловеческие состояния или действия), которая, обычно не заимствуясь из одного языка в другой, тем не менее подвержена изменениям, обусловленным внутриязыковыми причинами. Установлено, что за 10 тыс. лет около 15% исконной лексики заменяется на новую; по мере углубления реконструкции процентное соотношение несколько сдвигается: так, за 2 тыс. лет изменяется около 28% слов основного фонда, за 4 тыс. — около 48% и т.д. Несмотря на реальные трудности, стоящие перед глоттохронологией (например, она не учитывает возможности резких изменений словарного состава языка, более того, надо постоянно иметь в виду, что она будет давать «заниженную» хронологию по мере углубления реконструкции), она может быть использована в расчетах, отчасти сопоставимых с радиоуглеродными датировками в археологии. Создаются предпосылки для соотнесения реконструируемых данных с определенными по месту и времени археологическими комплексами.

Роль лексики в изучении дописьменной истории народов не ограничивается сказанным выше. Наряду с исследованием основного словарного фонда не меньшее значение принадлежит анализу культурной лексики — обозначению предметов и понятий, которые заимствуются при различного рода языковых контактах. Знание закономерностей фонетического развития контактировавших языков дает возможность определить относительную хронологию этих контактов и таким образом сузить вероятные границы их локализации.

Так, известен ряд культурных терминов, общих для индоевропейского (или какой-то части его диалектов), с одной стороны, и семитского или картвельского — с другой. Еще в конце прошлого века были отмечены отдельные индоевропейско-семитские схождения типа индоевропейского *tauro- «(дикий) бык со семит. *tawr- «бык»; тогда же была высказана идея о возможной смежности индоевропейской и семитской прародины. Индоевропейско-картвельская контактная лексика включает обозначения животных, представителей растительного мира, а также названия частей тела, некоторых элементарных действий и т.п.

Надо отметить ряд лексических заимствований в индоевропейские языки из древних языков Передней Азии — шумерского, хаттского. Выявлены также индоевропейские заимствования в языках древней Передней Азии — эламском, хуррито-урартском. Независимо от направления этих заимствований важен сам факт наличия языковых (а следовательно, и этнических) контактов, препятствующий отождествлению большинства районов Центральной и Западной Европы с индоевропейской прародиной.

В качестве иллюстрации длительных контактов с отдельными группами индоевропейских языков можно привести финно-угорские языки, где наряду с лексикой общеиндоиранского, индоарийского, восточноиранского происхождения обнаружен целый слой протоиранских (по мнению некоторых исследователей, ранних восточноиранских) заимствований, относящихся к скотоводству, земледелию, обозначению орудий, социальной терминологии и т.д. Распад финно-угорского языкового единства датируется временем не позднее середины II тыс. до н.э.; это, следовательно, terminun ante quern для обособления иранской диалектной группы, контактировавшей с финно-уграми где-то в районе Средней Азии.

В вопросах локализации индоевропейской прародины должен учитываться еще один класс лексических единиц — различные географические названия, в первую очередь гидронимы (названия рек), возраст которых нередко может насчитывать несколько тысячелетий. В то же время следует помнить, что наличие на какой-то территории гидронимов той или иной языковой принадлежности еще не исключает возможности более раннего пребывания там другие этноязыковых группировок, поэтому ономастическая аргументация приобретает в некотором смысле вспомогательный характер.

О дописьменном периоде индоевропейской истории сохраняют косвенные свидетельства и другие языковые уровни. Знание фонетических закономерностей и установление грамматических изоглосс позволяют проследить последовательное выделение диалектных групп из некоторой общности: параллельное языковое развитие, наблюдаемое в группе выделившихся диалектов, указывает на вхождение их в относительно замкнутую зону и пребывание в ней в течение определенного времени. Учет фонетических изменений принципиально важен и при анализе заимствований (это единственный способ определить характер последних — общеиндоевропейский, или индоиранский, или восточноиранский и т.д.), и для выявления языковых союзов.

Таковы основные особенности лингвистического материала как источника для реконструкции истории и методы его обработки.

В настоящее время множество точек зрения по индоевропейской проблематике группируется вокруг нескольких основных гипотез, локализующих прародину индоевропейцев соответственно в Балкано-Карпатском регионе, в евразийских степях, на территории Передней Азии, в так называемой циркумпонтийской зоне.

Культуры Балкано-Карпатского региона с глубокой древности отличались яркостью и самобытностью. Этот район вместе с Малой Азией образовывал одну географическую зону, в которой в VII-VI тыс. шла «неолитическая революция»: впервые на Европейском континенте население здесь перешло от присваивающих форм хозяйства к производящим. Следующей ступенью исторического развития было открытие свойств меди; уровень металлургического производства в V-IV тыс. был в этом районе очень высоким и, возможно, не имел себе равных в то время ни в Анатолии, ни в Иране, ни в Месопотамии. Балкано-карпатские культуры этого периода, по мнению сторонников гипотезы балканской прародины (В. Георгиев, И.М. Дьяконов и др.), генетически связаны с раннеземледельческими культурами неолита. Именно в этом регионе, согласно данной гипотезе, должны были обитать древнейшие индоевропейцы. Принятие этой гипотезы как будто снимает некоторые историко-хронологические и лингвистические проблемы. Например, для большинства индоевропейских диалектов значительно сокращается расстояние, которое их носители должны были преодолеть до исторических мест обитания; предлагается несколько иная картина диалектного членения индоевропейского единства, находящаяся в русле классических представлений.

При этом встают, однако, гораздо более серьезные трудности. Прежде всего необходимо учитывать выявленную археологически ориентацию движения древнебалканских культур, которая шла в южном направлении. Продолжение древнебалканских культур IV тыс. обнаруживается на юге Балкан и в Эгеиде, на Крите и Кикладах, но не в восточном направлении, куда должны были, согласно этой гипотезе, перемещаться отдельные группы индоевропейцев. Нет свидетельств и движения этих культур на запад Европейского континента, который начинает «индоевропеизироваться» не ранее II тыс. до н.э. Поэтому в рамках балканской гипотезы остается неясным, где находились носители индоевропейских диалектов после значительных этнокультурных сдвигов в Центральной и Восточной Европе IV-III тыс.

Трудности хронологического и культурно-исторического характера, связанные с принятием балканской гипотезы, усугубляются лингвистическими проблемами. Сведения о природных условиях, элементах общественного строя, экономического уклада, системы мировоззрения, которые восстанавливаются для древнейшего индоевропейского периода, не укладываются в набор признаков, характеризующих центральноевропейские земледельческие культуры. Показательно и то, что гипотеза балканокарпатской прародины индоевропейцев не в состоянии объяснить, где и когда могли происходить их длительные контакты с другими языковыми семьями (картвельской, северокавказской, семитской и др.), сопровождавшиеся заимствованием культурной лексики, формированием языковых союзов и т.д. Наконец, локализация индоевропейской прародины на Балканах воздвигла бы дополнительные трудности перед теорией ностратического родства, по которой ряд языковых семей Старого Света — индоевропейская, картвельская, дравидийская, уральская, алтайская, афразийская — восходят к одной макросемье. По историко-лингвистическим соображениям время распада ностратической языковой общности, локализуемой на северо-востоке Африки и в Передней Азии, относится к XII-XI тыс. Несмотря на гипотетичность многих частных вопросов ностратической теории, ее нельзя не учитывать в реконструкциях хронологически более поздних периодов соответствующих языковых семей.

Согласно другой гипотезе (Т.В. Гамкрелидзе, В.В. Иванов и др.), областью первоначального расселения индоевропейцев был район в пределах Восточной Анатолии, Южного Кавказа и Северной Месопотамии V-IV тыс. Для доказательства этой гипотезы привлекаются аргументы палеогеографии, археологии (непрерывность развития местных анатолийских культур на протяжении всего III тыс.), данные палеозоологии, палеоботаники, лингвистики (последовательность разделения индоевропейской диалектной общности, заимствования из отдельных индоевропейских языков или их групп в неиндоевропейские языки и обратно и др.).

Лингвистическая аргументация данной гипотезы основана на строгом использовании сравнительно-исторического метода и основных положений теории языковых заимствований, хотя и вызывает возражения оппонентов по некоторым частным вопросам. Очень важно подчеркнуть, что индоевропейские миграции рассматриваются согласно этой концепции не как тотальная этническая «экспансия», но как движение в первую очередь самих индоевропейских диалектов вместе с определенной частью населения, наслаивающегося на различные этносы и передающего им свой язык. Последнее положение методологически очень важно, так как показывает несостоятельность гипотез, опирающихся в первую очередь на антропологические критерии при этнолингвистической атрибуции археологических культур. В целом, несмотря на то что рассматриваемая гипотеза требует уточнения по ряду археологических, культурно-исторических и лингвистических вопросов, можно констатировать, что выделение ареала от Балкан до Ирана и восточнее как территории, на определенной части которой может быть локализована индоевропейская прародина, пока не встретило опровержений принципиального порядка.

Проблема распада общеиндоевропейского единства и расхождения индоевропейских диалектов получила наиболее основательную разработку (несмотря на дискуссионность ряда моментов) в рамках данной концепции, поэтому на них следует остановиться особо. Начало миграций индоевропейских племен относится по этой гипотезе к периоду не позднее IV тыс. Первой языковой общностью, выделившейся из индоевропейской, считается анатолийская. О первоначальном, более восточном и северо-восточном расположении носителей анатолийских языков по отношению к историческим местам их обитания свидетельствуют двусторонние заимствования, обнаруживаемые в анатолийских и кавказских языках. Выделение греко-армяно-арийского единства следует за обособлением анатолийцев, причем арийский диалектный ареал предположительно отделяется еще в пределах общеиндоевропейского. Впоследствии греческий (через Малую Азию) попадает на острова Эгейского моря и в материковую Грецию, наслаиваясь на неиндоевропейский «эгейский» субстрат, включающий различные автохтонные языки; индоарийцы, часть иранцев и тохары движутся в разное время в (северо-) восточном направлении (для индоарийцев допускается возможность продвижения в Северное Причерноморье через Кавказ), тогда как носители «древнеевропейских» диалектов через Среднюю Азию и Поволжье перемещаются на запад, в историческую Европу. Таким образом, допускается существование промежуточных территорий, где оседали, вливаясь в местные популяции повторными волнами, вновь прибывающие группы населения, позднее заселившие более западные области Европы. Для «древнеевропейских» языков общим исходным (хотя и вторичным) ареалом считаются область Северного Причерноморья и приволжские степи. Этим объясняется индоевропейский характер гидронимии Северного Причерноморья, сопоставимой с западноевропейской (отсутствие более восточных следов индоевропейцев может быть вызвано недостаточной изученностью древнейшей гидронимии Поволжья и Средней Азии), и наличие большого пласта контактной лексики в финно-угорских, енисейских и других языках.

Территория, где предполагается локализация вторичной языковой общности изначально родственных индоевропейских диалектов, занимает центральное место в третьей гипотезе индоевропейской прародины, разделяемой многими исследователями, как археологами, так и лингвистами.

Район Поволжья относится к числу хорошо изученных археологически и описанных в ряде авторитетных исследований (К.Ф. Смирнов, Е.Е. Кузьмина, Н.Я. Мерперт). Установлено, что на рубеже IV-III тыс. в Поволжье распространилась ямная культурная общность. В нее входили подвижные скотоводческие племена, осваивавшие степи и широко контактировавшие с инокультурными территориями. Эти контакты выражались в обмене, вторжениях на соседние территории, оседании части древнеямных племен на пограничье территорий раннеземледельческих центров. Археологически отмечаются очень ранние связи степных племен с Югом и Юго-Востоком, не отрицается возможность передвижений значительных групп населения в степь из районов Кавказа и Прикаспия.

Западное направление экспансии ямных культур постулируется в ряде работ, исследующих трансформацию центральноевропейских культур с конца IV — начала III тыс. и причины, вызвавшие ее (М. Гимбутас, Е.Н. Черных). Изменения, происходящие в ареале древних европейских земледельческих культур, по мнению ряда исследователей, затронули экономический уклад (резкое возрастание удельного веса животноводства по сравнению с земледелием), тип жилища и поселения, элементы культа, физический тип населения, причем наблюдается уменьшение этнокультурных сдвигов по мере продвижения на северо-запад Европы.

Основные возражения, которые адресуются данной гипотезе, обусловлены тем, что с самого начала она разрабатывалась как концепция сугубо археологическая. Передвижения индоевропейцев, согласно некоторым таким построениям, выглядят как миграции целых культур; для оправдания таких миграций приводится множество аргументов как экономического, так и этнокультурного характера. При этом в стороне остается тот чрезвычайно важный факт, что в проблеме локализации древнейшего ареала расселения индоевропейцев первостепенная роль принадлежит языковым и сравнительным историко-филологическим данным, и только лингвистическими методами можно надежно установить этноязыковую принадлежность населения определенной археологической культуры. Например, языковые свидетельства не позволяют отождествить древнее население степной полосы Средней Азии, в частности носителей андроновской культуры, с индоиранцами, — хотя такая точка зрения существует, но она оставляет без объяснения наличие индоарийских элементов в Причерноморье и Передней Азии. Данные хронологии (III тыс.), а также внешних контактов индоевропейских языков с другими языковыми семьями позволяют соотнести ареал древнеямной культурной общности с «вторичным» ареалом расселения индоевропейцев. Именно эти территории, а не более юго-восточные или западные являются, по мнению специалистов, местом обособления индоиранской диалектной общности («прародиной» индоиранцев). Существенно, что реконструируемая по лингвистическим данным картина хозяйства и быта индоиранцев на прародине среди археологических культур Старого Света соотносится только с материалами степных культур Евразии (Е.Е. Кузьмина, К.Ф. Смирнов, Т.М. Бонгард-Левин, Э.А. Грантовский).

Принципиально иной подход к определению индоевропейской прародины представлен концепцией так называемой циркумпонтийской зоны, активно разрабатываемой в последнее десятилетие. Согласно выдвигаемой идее глубокие этнокультурные сдвиги в развитии Балкано-Дунайского района во второй половине IV тыс. шли параллельно с появлением новой системы культур, минимально связанной с предшествующими. Отмечены сложные исторические, а в отдельных случаях и генетические связи этой системы с такими культурными общностями, как культуры шнуровой керамики, шаровидных амфор, со скотоводческими культурами каспийско-черноморских степей (Н.Я. Мерперт). Предполагается наличие определенной контактной непрерывности и культурной интеграции не только в области распространения древнеямных культур, но и к югу от Черного моря, где элементы новой системы культур прослеживаются вплоть до Кавказа. На этой огромной территории, по мнению ряда исследователей, мог происходить процесс становления конкретных групп индоевропейцев. Этот процесс был весьма сложен; он включал как разделение первоначально единых групп, так и сближение неродственных групп, втянутых в контактную зону. Распространение близких элементов внутри зоны могло быть обусловлено (наряду с исходным общим импульсом), помимо контактной непрерывности и тесного общения, также и существованием своего рода «передаточной сферы» — подвижных скотоводческих коллективов. Вместе с тем эта область соприкасалась с древнейшими культурными очагами Средиземноморья, Ближнего Востока, что хорошо бы объясняло заимствование культурной лексики вместе с соответствующими реалиями, техническими приемами и т.д.

Интересно отметить, что такой подход к определению индоевропейской прародины находит некоторые аналоги в направлении, называемом «лингвистической географией» (В. Пизани, А. Бартольди и др.). Индоевропейское языковое единство определяется как зона переходных явлений — изоглосс, генетическое родство уступает приоритет вторичному «сродству» (affinite secondaire) — явлениям, обусловленным параллельным развитием в контактирующих диалектах. Индоевропейцы, как считает, например, Пизани, — «это совокупность племен, говоривших на диалектах, входивших в единую систему изоглосс, которую мы называем индоевропейской». Очевидно, что сторонники данного направления вносят определенный (хотя и негативный) вклад в решение индоевропейской проблемы, попросту снимая ее, — ведь если не было, как они полагают, более или менее компактной индоевропейской общности, то и вопрос об индоевропейской прародине лишается смысла. Что касается гипотезы «циркумпонтийской» зоны, то ее авторы делают все-таки оговорку, что это может быть решением индоевропейской проблемы лишь на определенном хронологическом срезе.

Подводя итоги сказанному, следует отметить, что на настоящем этапе исследований наиболее перспективным решением индоевропейской проблемы представляется следующее. Некоторые области Центральной Европы начиная с эпохи бронзы составляли ареал расселения «древнеевропейских» народов; Балкано-Карпатский регион в этом случае становится «прародиной» для части носителей индоевропейских диалектов. Этому должен был предшествовать период их пребывания на более восточной территории, включающей степи Поволжья и Северное Причерноморье, в составе индоевропейской диалектной общности, куда в это время еще входили индоиранская (или ее часть), тохарская и другие группы (ср. идею о «циркумпонтийской» зоне). «Степная» прародина индоевропейцев, таким образом, будет соотнесена с ареалом, общим для большей части индоевропейских диалектов, с которого происходило движение в центральноевропейские области. Вопрос о том, был ли данный ареал первичной прародиной всех индоевропейцев, или (как, например, показывают на огромном материале авторы переднеазиатской гипотезы) промежуточной областью расселения («вторичной прародиной») для большинства индоевропейских диалектных групп, необходимо решать в тесной связи с вопросом о древнейших этапах становления и развития целого ряда этноязыковых общностей, обнаруживающих контактную и генетическую близость к индоевропейской.

У истоков сравнительно-исторического изучения индоевропейской мифологии и религии стоят А. Мейе и Ж. Вандриес. Мейе впервые высказал мысль о параллелизме между терминами, обозначающими божество у индоевропейских народов. Он показал, что древнеинд. devah, литовск. devas, древнепрусск. deiws «бог», латинск, divus «божественный» могут быть связаны с индоевропейским корнем *di-e/ow — «день, свет». Мейе не обнаружил общеиндоевропейских терминов для обозначения культа, жрецов, жертвоприношения; он отмечал, что в индоевропейском мире отсутствовали боги как таковые, вместо них выступали «природные и общественные силы». Проблема получила дальнейшее развитие у Вандриеса, который исследовал такие ее аспекты, как круг терминов, связанных с понятием веры (латинск. credo, древнеирланд. cretim, древнеинд. сrad и др.), сакрально-административные функции (например, обозначение жреца: латинск. flamen, древнеинд. brahman), конкретные сакральные действия и предметы (священный огонь, обращение к божеству и т.п.). Анализируя соответствующие термины, Вандриес пришел к выводу о существовании религиозных традиций, общих для индоиранских, латинского и кельтских этноязыковых групп. Он указал основную причину, по которой, как он считал, языки, так далеко отстоящие друг от друга, удерживают эти традиции: лишь в Индии и Иране, в Риме и у кельтов (но нигде более в индоевропейском мире) сохранились их носители — коллегии жрецов. Несмотря на ограниченность методологической базы отмеченных исследований, опиравшихся в первую очередь на данные этимологического анализа, они, несомненно, открыли новые перспективы перед исторической мифологией.

Следующим этапом, связанным с общим прогрессом развития филологических наук, был переход от исследования конкретных мифологических единиц к исследованию индоевропейской мифологии как системы, имеющей определенную структуру, отдельные элементы которой находятся в отношениях оппозиции, распределения и т.п. В работах Ж. Дюмезиля, во многом определивших историко-мифологические разыскания последних десятилетий, последовательно проводилась мысль о трехчастной структуре индоевропейской идеологии, соотносимой с представлениями индоевропейцев о человеке, природе, Космосе.

Для обеспечения существования и процветания архаических коллективов было необходимо выполнять три основные функции, сопоставимые с тремя социальными группами, которые условно можно обозначить как «цари»/«жрецы» (олицетворение власти), «воины» (олицетворение силы), «общинники» (обеспечение плодородия). Это соответственно древнеинд. brahman/raja, ksatriya и vaiсya (четвертый древнеинд. класс — сudra — первоначально включал автохтонное неиндоевропейское население, которое, по Ригведе, выполняло подчиненные функции относительно первых трех классов), аналогично — у кельтов, судя по «Запискам о Галльской войне» Цезаря и некоторым ирландским текстам христианского периода, — druida «жрецы», fir flatha «военная аристократия, владеющая землей», boairi «свободные общинники, владеющие скотом»; в Риме — триада Юпитер, Марс, Квирин (ср. родственную италийскую традицию: умбрск. Juu-, Mart-, Vofion(o)-). С ней сходна трехчленная структура древнеинд. пантеона: Митра — Варуна (жреческо-сакральная функция), Индра (военная функция), Насатья — Ашвины (хозяйственные функции). Даже у тех индоевропейских народов, где троичное распределение функций отчетливо не выражено, оно, по мнению Дюмезиля и его последователей, может быть, как правило, восстановлено. Так, греческие авторы (Страбон, Платон, Плутарх) подчеркивают функциональный характер ионийских племен, которые согласно традиции связываются с начальным периодом существования Афин: жрецы (или религиозные правители), воины (—охраняющие), пахари/ремесленники. Эти различные типы жизнедеятельности (образы жизни) находят отражение в трех классах идеальной республики Платона.

Несмотря на некоторую искусственность и жесткие рамки ряда построений Дюмезиля, они знаменовали собой поворот к изучению индоевропейской мифологии и ритуалов как знаковых систем — подход, перспективность которого стала особенно очевидна в последние десятилетия. Многочисленные работы западных и советских исследователей, посвященные анализу индоевропейских культовых систем и ритуально-мифологических мотивов, позволили выявить наиболее архаичные пласты представлений, характеризующих мировоззрение древних индоевропейцев.

К числу центральных индоевропейских мифологических мотивов относится мотив единства неба-земли как прародителей всего сущего; во многих индоевропейских традициях наблюдается связь названия человека и обозначения земли (литовск. zmones «люди» < zeme «земля», латинск. homo «человек», humus «почва»), которая находит типологическое соответствие в мотиве происхождения человека из глины, распространенном в мифологиях Ближнего Востока.

Важное место в индоевропейской системе представлений занимает идея близнечности, отраженная уже в мотиве первоначальной неразделенности земли и неба. Во всех индоевропейских традициях прослеживается связь божественных близнецов с культом коня (Диоскуры, Ашвины и др.). С идеей близнечности связан мотив инцеста близнецов, присутствующий в древнейших индоевропейских мифологиях (хеттской, древнеиндийской, балтийской и др.) и имеющий определенные типологические параллели (хотя и социально обусловленные) в высших слоях некоторых древневосточных обществ.

Центральный образ индоевропейской мифологии — громовержец (древнеинд. Parjanyа-, хеттск. Pirua-, славянск. Реrunъ, литовск. Реrkunas и др.), находящийся «наверху» (отсюда связь его имени с названием скалы, горы) и вступающий в единоборство с противником, представляющим «низ», — он обычно находится под деревом, горой и т.д. Чаще всего противник громовержца предстает в виде змееподобного существа, соотносимого с нижним миром, хаотическим и враждебным человеку. В то же время важно отметить, что существа нижнего мира также символизируют плодородие, богатство, жизненную силу. Ряд индоевропейских мифологических мотивов (сотворение вселенной из хаоса, мифы, связанные с первым культурным героем, различение языка богов и людей, определенная последовательность в смене поколений богов и др.) находит параллели в древневосточных мифологиях, что может объясняться древнейшими контактами индоевропейцев с народами Ближнего Востока.

Дуальная социальная организация древнего индоевропейского общества оказывала прямое воздействие на формирование структуры духовных понятий и мифологической картины мира. Установлено, что основные индоевропейские мифологические мотивы (боги старые и новые, близнечный культ, инцест и т.п.) и ритуально значимые противопоставления (верх — низ, правый — левый, закат — восход и др.), основанные на принципе двоичности, носят универсальный характер и обнаруживаются в различных неродственных традициях, связанных с определенной ступенью общественного развития, несомненно более ранней, чем та, которая отражена в реконструкциях Дюмезиля и его школы. Отсутствие классических индоевропейских троичных распределений в анатолийском ареале, в целом испытавшем сильное влияние древневосточных культур (ср. также отчасти греческий), делает возможным соотнесение двух различных систем представлений с хронологически различными периодами существования индоевропейской диалектной общности.


Глава V ЕВРОПА ВО II ТЫС. ДО Н.Э.


Начало бронзового века в Европе относится к рубежу III и II тыс. до н.э., за исключением юга Балканского полуострова и Северного Кавказа, где, как мы видели, этот период датируется первой половиной III тыс., и крайнего северо-запада и северо-востока, где сложение культур бронзового века относят к концу первой половины II тыс. до н.э. Бронзовый век Европы — период многообразный и противоречивый. Неравномерность экономического и социального развития Европы, впервые отмеченная уже в палеолите, резко усиливается в бронзовом веке. В то время как в Эгеиде во II тыс. до н.э. существовали древнейшие европейские цивилизации — минойская и микенская, города и государства, на крайнем севере и северо-востоке Европы сохранялись племена охотников и рыболовов, стоявшие на уровне первобытного общества. Европа в бронзовом веке — это сложный конгломерат различных культурно-исторических общностей, культур и культурных групп, обладавших разными ареалами, традициями, связями, уровнями развития. Изучение бронзового века должно вестись в рамках четкой периодизации, однако она для Европы в целом еще не создана. Существует лишь ряд региональных периодизаций, предложенных как для крупных регионов (например, Северная Европа), так и для более мелких ареалов (Паннония, Потисье). Тем не менее принято говорить о раннем, среднем и позднем бронзовом веке, хотя в каждый из этих периодов для разных частей Европы вкладывается свой исторический и хронологический смысл. Так, эгейский ранний бронзовый век датируется III тыс. и стоит уже на пороге цивилизации; среднеевропейский ранний бронзовый век датируется первой половиной II тыс. до н.э. и представляет ступень разложения первобытнообщинного строя; североевропейский ранний бронзовый век относится к началу второй половины II тыс. до н.э. и представляет первобытнообщинный строй.

Понятия среднеевропейского раннего, среднего и позднего бронзового века были выработаны первоначально для Верхнего Подунавья и Чехии, где ход развития хорошо укладывается в трехчленную схему. Ранний бронзовый век здесь представлен культурой Унетице с бескурганными могильниками и скорченным трупоположением как основным погребальным обрядом. Средний бронзовый век характеризуется культурой курганных могил, в погребальном обряде которой трупоположение сочетается с кремацией. Поздний бронзовый век представлен культурно-исторической общностью полей погребальных урн. Она охватывает Центральную Европу и выходит за ее пределы.

Иногда европейский бронзовый век делят лишь на ранний и поздний с целью подчеркнуть, что лишь в поздней бронзе изделия из металла прочно входят в жизнь населения Европы.

Характер и уровень экономического развития Италии II тыс. до н.э. по-разному оцениваются исследователями. Одни утверждают, что носители апеннинской культуры были пастухами-номадами, которые летом уходили в горы со стадами овец и коз и там занимались молочным хозяйством. Другие, указывая на многочисленные поселения на равнине и на появление костей свиньи в остеологическом материале, полагают, что население Центральной Италии занималось возделыванием зерновых культур и оседлым животноводством. Третья группа ученых настаивает на значительном региональном разнообразии хозяйственной деятельности при общем главенстве смешанного сельского хозяйства. В Абруцци, например, поселения бронзового века находились и в долинах, и на соседних хребтах, и в предгорьях Апеннин, и на высоте от 1000 до 2000 м, причем последние могли быть только временными летними лагерями. В Марке открыты поселения на равнине, где люди занимались разведением рогатого скота и свиней. В сухие летние месяцы крупный и мелкий рогатый скот могли перегонять на 30-40 км в глубь страны. Свидетельства отгонного скотоводства — поселения с незначительным культурным слоем — находятся в долинах Апеннин. Во внутренних районах имеются и более крупные поселения типа Монте Санто Кроче, роль мелкого рогатого скота здесь невелика.

В Тоскане и Умбрии поселения бронзового века распространены от прибрежной равнины до Апеннин. Основной памятник апеннинской культуры Бельверде дает свидетельства выращивания пшеницы, ячменя, проса, гороха, винограда, конских бобов. На других поселениях найдены пшеница и конские бобы. Среди фаунистических материалов кости овец и коз преобладают, но много и костей свиньи. Зимние пастбища для скота могли находиться на прибрежной равнине, где расположены некоторые, вероятно временные (зимние), поселения, дополнявшие круглогодичные поселения во внутренних районах страны.

В Лации встречаются большие земледельческие поселения, такие, как Луни, где выращивались карликовая пшеница, ячмень, бобы и горох, а также содержался скот, хотя в летние месяцы травостой здесь плохой. Предполагают, что в летние месяцы скот могли перегонять в Апеннины, а зимой выпасать его на прибрежной равнине. Имеются свидетельства интенсификации производства пищи и расширения сферы обитания. Постоянные поселения засвидетельствованы и во внутренних долинах Апеннин. Обитатели их занимались выращиванием каштанов и содержали свиней наряду с другими домашними животными. Появление поселений во внутренних районах Лация и в Абруцци в конце II тыс. до н.э. совпадает с увеличением количества поселений в низменности, с общим увеличением заселенности этих районов.

Земледельцы Пиренейского полуострова в бронзовом веке выращивали разные виды пшениц и ячменя, лен и бобовые культуры. Свидетельства культивации оливы восходят едва ли не к позднему неолиту. В слоях медного века найдены косточки винограда. Есть данные о культивации фиг и рожкового дерева. Примитивные формы ирригации уже, видимо, существовали. Ведь там, где расположены поселения культуры Эль Аргар, на высоте около 1000 м на плато с коротким жарким летом, население так или иначе должно было решать проблему искусственного орошения, использовать водные ресурсы. Памятники бронзового века юго-восточной Испании располагаются на слиянии сезонных потоков для максимального использования паводковых вод. Оросительные каналы, восходящие к медному веку, открыты в Cerro de la Virgin. На некоторых поселениях имеются большие цистерны для воды. Но тем не менее ирригационные системы в Испании бронзового века были незначительны.

Многослойные поселения раннего и среднего бронзового века Подунавья открыты в восточной части Среднедунайского бассейна и свидетельствуют об устойчивой земледельческо-скотоводческой экономике. В качестве основных зерновых культур здесь возделывали древние пленчатые пшеницы — эммер (полбу) и однозернянку, а также шестирядный, пленчатый ячмень. Хлебная пшеница очень редка, голозерного ячменя нет совсем, а пленчатый двурядный встречается редко. В Словакии имеются свидетельства отдельных посевов эммера. Однозернянка же встречается редко. Интересно появление ржи. Из бобовых культур выращивались полевой горох и чечевица.

На поселениях позднего бронзового века, изученных на территории ФРГ, среди зерновых культур преобладал шестирядный ячмень с плотным колосом. Пшеницы (эммер и спельта) значительно уступали ему. Представлен дикий и культурный овес. В позднем бронзовом веке Голландии самой распространенной злаковой культурой был эммер (полба). На его долю приходится 3/4 всех растительных остатков. На втором месте стоит голозерный шестирядный ячмень. Имеются просо и дикий овес. В посевах бронзового века Англии увеличилось количество ячменя, другие виды зерновых растений почти не представлены. В конце бронзового века на территории Польши основными зерновыми культурами были эммер и шестирядный ячмень. Рожь и овес гораздо менее обычны. В разных количествах выращивались бобовые, а в Бискупине культивировались масличные — мак и рапс, в небольших количествах — лен.

Большая часть населения Европы в бронзовом веке занималась смешанным сельским хозяйством, т.е. земледелием и животноводством, но долю той или иной отрасли в общей системе экономики определить трудно. Пыльцевой анализ, проведенный в Англии, Голландии и Дании, показал, что предпринимались и небольшие, и более крупные расчистки лесов, но все же недостаточные, чтобы допустить сколько-нибудь значительное пастушеское скотоводство. Древняя дневная поверхность, открываемая под курганными насыпями в Северной Европе, указывает на открытый ландшафт, на землю, поросшую грубыми травами, старые поля, заросшие травой и превращенные в пастбища. Полагают, что в поисках возможностей для выпаса скота население бронзового века Европы все дальше поднималось на плато и плоскогорья.

В составе стада почти повсеместно на первом плане был крупный рогатый скот. О значительной роли крупного рогатого скота свидетельствуют ритуальные захоронения быков и коров, встречающиеся уже с середины III тыс. Уменьшение величины особей крупного рогатого скота и свиней, наблюдающееся в Европе с неолита вплоть до железного века, объясняется возрастающим давлением поголовья скота на размеры пастбищ и как следствие недостаточным питанием. Роль овец, коз и свиней в снабжении населения мясом оставалась второстепенной. Несколько иначе дело обстояло в Средиземноморье. Например, в Фиаве (Италия) 60% костей животных принадлежали овцам и козам и лишь 20% — крупному рогатому скоту. Аналогичное явление наблюдается в Испании. Ведущая роль крупного рогатого скота в хозяйстве, однако, обусловливалась тем, что он оставался основной тягловой силой, несмотря на распространение домашней лошади. В Центральной и Западной Европе домашняя лошадь распространялась с культурой колоколовидных кубков. Около 1800 г. до н.э. домашняя лошадь появилась в Греции. В первой половине II тыс. до н.э. характерным явлением становится всадничество, которое в степной зоне Европы могло развиться и ранее. Однако в качестве упряжного животного лошадь стали использовать лишь позже.

Земледелие было пахотным. Легкие плуги, датирующиеся первой половиной II тыс. до н.э., найдены в Дании и Италии. Изображения плуга имеются среди петроглифов Швеции и Южных Альп (Валь Камоника), отнесенных к бронзовому веку. В одном случае изображена сцена с парой животных, тянущих плуг, и человеком, идущим за ним с киркой или мотыгой. Следы вспашки открыты под курганными насыпями, некоторые из них восходят даже к началу III тыс. Свидетельствами пашенного земледелия являются и так называемые кельтские поля — система полей в странах Северо-Западной Европы. В Англии многие из этих полей относятся ко II тыс. до н.э., а в Ирландии — даже к III тыс. Высокий уровень содержания фосфора в почвах полей бронзового века в Дартмуре (Англия) указывает на использование удобрений. Пахотное земледелие означало большой прогресс в сельском хозяйстве. Плугом, в который были впряжены волы, человек мог обрабатывать гораздо большие участки земли, причем более эффективно, чем при мотыжной обработке, а в условиях Средиземноморья рыхление почвы помогало сохранить необходимую влажность. На хороших почвах даже легкие плуги способствовали увеличению продуктивности земледелия.

Сельскохозяйственные орудия бронзового века известны недостаточно. Использование бронзовых орудий в земледелии начинается довольно поздно, не ранее середины II тыс. до н.э. Речь идет главным образом о серпах различной формы со стержнем для прикрепления рукояти, ручкой и пр.

Интересен факт освоения с середины II тыс. до н.э. менее плодородных, ранее почти не использовавшихся земель. Так, в Скании (южная Швеция) большая часть высокоплодородных земель обрабатывалась уже в ранний период бронзового века, а во второй его половине стали расчищаться гораздо менее плодородные земли. В южных Нидерландах и Бельгии интенсивное земледелие издавно велось в низких сырых долинах. В позднем бронзовом веке и песчаные почвы возвышенностей были включены в сельскохозяйственное производство, леса расчищены, тогда как долины стали использоваться меньше.

В бронзовом веке активно охотились на тура, зубра, благородного оленя, косулю, кабана, особенно в умеренной зоне, но количество дикой фауны постоянно сокращалось из-за все более плотного заселения Европы человеком. Судя по наскальным изображениям, на охоте применялись преследование с копьями, западни и ловушки, поимка в сети и использование какого-то оружия типа бумеранга. Лишь на севере и северо-востоке Европы сохранялись в значительной степени нетронутыми леса, которые давали приют диким животным. Имеются свидетельства специализированной охоты на пушных животных, в частности стоянки охотников на бобров.

Интересные материалы указывают на развитие морского промысла, например охоты на тюленей и китов у берегов Дании. На Аландских островах найдены остатки сезонных поселений охотников на серого тюленя, где жили лишь в апреле-мае, когда проводилась заготовка тюленьего жира. Рыболовство, несомненно, играло важную роль, особенно в хозяйстве населения северных регионов Европы. Рыбу ловили с лодок и даже кораблей, тысячи изображений которых найдены среди петроглифов Швеции, Финляндии и Карелии. Реже встречаются сами деревянные каноэ. Но лодки и корабли были лишь одним из видов транспорта в бронзовом веке, достаточно надежным и широко распространенным на берегах Средиземного, Северного и Балтийского морей. Другим важным видом был колесный транспорт — телеги и повозки. Сначала у них были сплошные деревянные колеса, позже — со спицами. Во II тыс. до н.э. они уже широко известны в Европе. Наскальные изображения показывают двухколесные повозки, запряженные парой волов или лошадей. В зимнее время применялись сани и лыжи.

Во II тыс. до н.э. в Европе все большее значение приобретают добыча медных и оловянных руд, разработка золотоносных месторождений, плавка меди, олова, бронзы, золота, металлообработка. Рудные залежи распространены в Европе далеко не равномерно, и те регионы, где имелись источники сырья, или те, через которые проходили большие торговые пути, начинают играть более важную роль. Медные руды находились на Атлантическом побережье, в Альпах, Чешских Рудных горах, Карпатах и Балканах, на Кавказе и Урале, Месторождения олова встречались реже: на Атлантическом побережье, в Чешских Рудных горах и на Апеннинском полуострове. Сплав меди с оловом имеет большую твердость, чем чистая медь. Естественно, что регионы, где были залежи тех, или иных руд, приобретали особое значение. Первые разработки медных руд в Европе начались на Балканах и в Карпатах, С 1700/1500 г. до н.э. добыча металлических руд в значительных масштабах проводилась в Восточных Альпах. Техника горнорудных работ II тыс. до н.э. хорошо изучена в районе Зальцбурга (Австрия). В Миттерберге, например, шахты были врезаны в склон холма на глубину до 100 м, следуя жилам медных пиритов. Подсчитано, что для разработки каждой из 32 шахт понадобилось около семи лет. На этих разработках могли быть заняты максимум 180 рабочих.

Добыча руды, выплавка бронзы, изготовление бронзовых орудий, оружия, украшений из бронзы и золота — все это требовало определенных знаний, опыта, навыков, специализации и разделения труда. Кто занимался добычей руды, промывкой золота, выплавкой металлов и производством изделий из него? Насколько далеко зашла специализация в металлургии и металлообработке в Европе во II тыс. до н.э.? Можно ли утверждать, что в это время уже произошло второе общественное разделение труда и первое отделившееся от сельскохозяйственного производства ремесло — металлурга и кузнеца — уже существовало? В современной науке нет единой точки зрения на эти вопросы. По мнению одних ученых, металлургия бронзы и производство орудий из нее были столь сложным процессом, что требовали присутствия в общине или в регионе специалистов-ремесленников, которые занимались только металлургией и металлообработкой. При этом линия разделения проходила не внутри общины, а меж общинами, и существовали целые этнические группы, которые специализировались в качестве кузнецов или медников и обслуживали другие группы и общины. Предполагают, что такие группы ремесленников были странствующими и перевозили с собой орудия, сырье или полуфабрикаты.

Другие ученые, анализируя данные этнографии, считают, что в Европе II тыс. до н.э., за исключением, вероятно, минойского Крита и микенской Греции, ремесло еще не отделилось полностью от сельскохозяйственного производства, а кузнецы и медники отнюдь не были полновременными специалистами. Поскольку потребность в орудиях труда, оружии была сезонной, кузнецы могли работать над ними лишь несколько месяцев в году. В некоторых обществах кузнецы вкладывали в производство орудий лишь свои знания и мастерство, а сырье, топливо и даже частично труд принадлежали заказчику. Специализация наблюдалась внутри самого кузнечного ремесла, например на производстве мечей, бронзовых чаш или котлов.

Полновременные специалисты, видимо, появлялись лишь там, где их существование мог поддерживать избыточный продукт, изымаемый у населения администрацией, т.е. в сложных объединениях и древнейших государствах, где перераспределение общественного продукта зашло уже достаточно далеко. В Европе II тыс. до н.э. свидетельств этого (вне микено-минойского мира) немного. Определенные общины, несомненно, уже с середины II тыс. до н.э. должны были специализироваться на добыче руд и выплавке металлов, как ранее специализировались на добыче высококачественного кремня или другого поделочного камня. Металла, особенно в первой половине бронзового века, было еще мало для удовлетворения всех потребностей. Каменные орудия продолжали изготавливать и использовать на протяжении всего бронзового века, но им часто придавали формы металлических. Металл — бронза, серебро и золото — находился преимущественно в руках верхушки общества. Из него в раннем и среднем бронзовом веке изготавливали украшения и оружие, и лишь в начале позднего бронзового века были сделаны первые сельскохозяйственные орудия — серпы. Еще в позднем бронзовом веке с целью сберечь ценный металл в могилы в некоторых культурах помещали миниатюрные изображения металлических предметов. Только в конце II — начале I тыс. до н.э. металла стало больше и бронзовые изделия действительно вошли в обиход населения южных и центральных регионов Европы. К этому времени относится и появление поселков ремесленников-металлистов, таких, как Велем-Сентвид (ВНР). Здесь на большом поселении, расположенном террасами на горе, ремесленники на протяжении 500 лет занимались изготовлением бронзовых изделий и оружия и снабжали ими обширные области Паннонии.

В бронзовом веке, особенно во второй его половине, все большее экономическое значение приобретают добыча и экспорт соли. Соль не только вошла в ежедневный рацион питания, но использовалась для консервирования и хранения продуктов, в производстве сыра и при обработке кожи. Районы добычи и производства соли имели особую важность. Лучше всего известны соляные копи в Верхней Австрии. В районе Галле (Заале, ГДР) методом производства было выпаривание раствора соли у соляных источников или соленых озер. Оставшаяся после выпаривания, еще влажная соль прессовалась в кубках или формах, а затем высушивалась в виде «соляных голов». Добыча соли началась здесь в раннем бронзовом веке, в Гальштатте (Австрия) — в позднем.

Несомненно, в бронзовом веке Европы увеличивается количество добываемого сырья, готовых продуктов и товаров, предназначенных для обмена и торговли, различные регионы специализируются на производстве особых видов сырья и готовых изделий для обмена. Об этом говорят находки изделий из привозных материалов в различных частях Европы. Предметами широкого обмена были медь, бронза, золото и изделия из них, фаянсовые бусы, янтарь и янтарные украшения, морские раковины.

Минойская и микенская цивилизации имели, вероятно, прямые торговые связи с обществами на периферии их политического контроля. Может быть, эти связи поддерживались специальными торговцами. Устойчивая межрегиональная система обмена существовала между Эгеидой и Адриатикой, судя по значительной концентрации находок микенской керамики на побережье южной Италии. Возможно, здесь существовали даже микенские торговые фактории или колонии. Местные общины были посредниками в торговле между Эгеидой и северной Италией. Южноиталийские поселения II тыс. до н.э. малы, менее 1 га, но некоторые из них укреплены каменными стенами. Вероятно, с севера сюда поступали медь и олово вместе с бронзовыми изделиями североиталийских типов. Может быть, эта италийская торговля была лишь частью более обширной системы обмена, охватившей Западную, Центральную и Северную Европу в XIV-XII вв. Доказан и систематический регулярный обмен через альпийские перевалы. Крушение микенской цивилизации привело в упадок эгейско-адриатическую торговлю, которая могла стимулировать развитие городов у населения южной Италии.

Основная часть Европы в бронзовом веке не достигла уровня развития государственности, а торговля и обмен проходили в условиях гораздо менее централизованных обществ. Торгово-обменная сеть должна была включать сотни и тысячи малых независимых социополитических единиц. Обмен осуществлялся между общинами, племенами и регионами, причем в обмен малоценными товарами могли быть включены все члены общества.

Никаких свидетельств существования в бронзовом веке Европы специальных торговцев, бродячих торговцев или рынков нет. Видимо, существовал целый ряд взаимосвязанных региональных сетей обмена, в которых и происходило движение товаров путем использования таких механизмов, как подарки, разного рода дары, а в периферийных районах и между различными сетями — путем меновой торговли. Объектами торговли и обмена были сырье, ремесленные изделия и престижные ценности, поэтому торговые отношения затрагивали в основном элиту различных племенных союзов и групп, тогда как большинство населения не было вовлечено в эту торговлю.

Наиболее ярким примером европейской торговли-обмена в бронзовом веке служит торговля янтарем. Месторождения янтаря находятся в различных частях Европы, но преимущественно на южном побережье Балтики, а также в Португалии, Сицилии, южной Италии, Франции и Румынии. Анализ янтарных изделий из шахтных могил в Микенах показал, что янтарь, из которого они сделаны, происходил из Прибалтики и пересек Европу с севера на юг. Янтарь экспортировался в основном в виде готовых изделий. Из Средиземноморья в другие районы Европы поступали главным образом раковины типа Cardium, Columella rustiса и Dentalium, а также, возможно, фаянсовые бусы и ткани. Фаянсовые бусы, как показал анализ находок, сделанных в Англии, имеют восточное происхождение.

Дунайские культуры раннего и особенно среднего бронзового века типа Отомань, Дюлаваршанд, Фюзешабонь показывают достаточно развитую систему поселений двух иерархических уровней: малые сельские поселения — на нижнем, более обширные, укрепленные поселения — на верхнем. Как полагают, в укрепленных поселениях жили ремесленники и верхушка общества. Примером может служить поселение культуры Отомань в Словакии — Спишски Штврток, расположенное на важной торговой дороге через горный перевал в Карпатах. Оно имело площадь около 6600 кв. м и было укреплено рвом и валом, достигавшим высоты 6 м с палисадом по верху. Внутри укрепленного поселения находился акрополь площадью 660 кв. м, где дома были возведены на каменных основаниях и где сделаны богатые находки, в том числе клад из бронзовых и золотых изделий.

Другие поселения не показывают столь четкой социальной дифференциации их обитателей. Они обычно целиком застроены длинными домами столбовой конструкции. На поселении Барца (Словакия) открыто 23 таких дома, в большинстве трехкомнатных. На ряде многослойных поселений того же времени на р. Тиса найдены аналогичные столбовые дома длиной 12-17 м, шириной 6 м, с несколькими очагами и печами. Дома размещались близко друг к другу, и производственная деятельность в значительной мере происходила за пределами поселения во избежание пожаров, которые и так были довольно часты. Основные производственные мастерские были сосредоточены на вершинах соседних холмиков на расстоянии до 100 м от поселений.

Системы поселений бронзового века изучены недостаточно, поскольку обычно внимание исследователей привлекают более богатые и впечатляющие погребальные памятники. Благоприятным исключением являются поселения кновизской группы культуры полей погребений, изученные в северо-западной Чехии. Они располагались на холмах, удобных при обороне, чаще всего на берегу реки или протока, близ источников, на берегах озер, приблизительно одно поселение на 6 кв. км.

Многие поселения в различных регионах были укреплены валами и рвами и располагались на мысах, вершинах холмов, островах. В тех случаях, когда интересы обороны, видимо, не играли существенной роли, поселения лежали на низких террасах у рек. Такие поселения встречаются чаще, но поселения на вершинах холмов бытовали более длительные промежутки времени, иногда весь период существования культурной общности. Некоторые районы, занятые в период культуры погребальных урн, не были заселены ни прежде, ни позже, вплоть до средневековья, что еще раз указывает на повышенную плотность населения в позднем бронзовом веке.

Особый тип памятника, характерный именно для позднего бронзового века, хотя возникший раньше и существовавший и в более поздние периоды, — городище. Это, как правило, довольно обширное укрепленное поселение, расположенное в местах, пригодных для обороны: на вершине горы, на мысу плато, возвышающемся над долиной. В бронзовом веке их укрепляли стенами из камня, дерева и земли, валом (или валами), увенчанным палисадом, и одним или несколькими рвами. При въезде были ворота, иногда защищенные башнями. Размеры городищ бронзового века были подчас значительными, но культурный слой их редко достигает большой мощности, свидетельствующей о длительности обитания. Внутренняя планировка городищ изучена плохо. Предполагается, что многие из них были лишь убежищами, где население окружающих неукрепленных поселков в случае нападения врагов спасалось само и спасало имущество, в частности скот.

Большой интерес представляет система поселений лужицкой культуры (ГДР, ПНР). По размерам, характеру локализации и укреплений их делят на три типа. Поселения в низинах и долинах рек занимают от 0,7 до 1,8 га и, как правило, не укреплены. Поселения на вершинах конечных морен имеют площадь от 0,7 до 18 га, поселения на вершинах гор — от 0,8 до 35 га. Для укрепления поселений последних двух типов использовались конструкции разного рода из камня, дерева и земли. Поселение бронзового века Бискупин достигало 90×30-60 м и было окружено рвом, а также, вероятно, внутренним валом и имело двойной вход. Малые дома были сделаны из плетня с обмазкой. Имелся загон для скота.

В Голландии открыты небольшие поселения бронзового века — деревушки из нескольких домов с амбарами и сараями. Типичное поселение Эльп (пров. Дренте) существовало пять-шесть веков (1300-800 гг. до н.э.) и несколько раз перестраивалось. Но каждый раз оно состояло из одного длинного дома с несколькими рядами столбов внутри — опорой крыши. Длина дома от 25 до 36 м. В одном его конце находились жилые помещения, в другом — стойла для 20-30 голов скота. На поселении имелось еще несколько сооружений, в том числе амбары для хранения зерна. Население такой деревушки насчитывало всего 12-20 человек. Другие поселения того времени в Голландии также состояли из одного-двух длинных домов, нескольких круглых построек и малых прямоугольных амбаров. Каждый длинный дом был разделен на две части: одну — жилую, другую — предназначенную для скота.

В Дании найдены аналогичные поселения с длинными домами (24×8, 10×7 м). Дома имели легкий деревянный каркас и стены из плетня. В Скании открыты полуземлянки более прочной постройки, а на поселении Норрвидинге (Швеция) — длинное сооружение из горизонтально положенных бревен с обмазкой.

И в позднем бронзовом веке на севере Европы сохраняются преимущественно поселения малых размеров с несколькими длинными домами столбового типа. На поселении Фрагтруп (Ютландия) открыты три таких дома с крышами, опиравшимися на двойные ряды столбов. На малом поселении Бьёрнланда (Швеция) найден большой (30×10 м) дом со стенами из дерна толщиной в основании 2-3 м и внутренними столбами, поддерживающими крышу.

Крупные поселения встречаются гораздо реже. Поселение Халлунда близ Стокгольма имело площадь более 1,5 га и располагалось на вершине холма, склоны которого были слегка террасированы. Раскопаны три больших дома, из которых самый большой имел длину 20 м и каменное основание из валунов и булыжника. В нем обнаружены 12 печей, некоторые с продухами для усиления тяги, и найдены тигли, фрагменты литейных форм и бронзовые прутья. Видимо, в этом доме производилось литье меди и бронзы, а само поселение было центром металлообработки, снабжавшим население округи металлическими изделиями. Дата поселения — первая половина VIII в. до н.э. Население его определяется в среднем в 100 человек. Наряду с постоянными поселениями типа Халлунды, в которых концентрировалось основное население, существовали небольшие деревушки и временные лагеря. На многих из них открыты малые круглые и овальные дома. Следы металлообработки найдены на ряде даже небольших поселений, что говорит об удовлетворении основных потребностей в металлических орудиях путем налаженного домашнего производства.

В бронзовом веке наблюдается дальнейшее усиление социальной дифференциации. Но никаких свидетельств того, что иерархические социальные группы переросли в классы, нет. Нет и государственных образований, за исключением Эгеиды. Наибольшее развитие социальной дифференциации отмечено в тех областях, где имелись важные источники сырья или через которые проходили важные торговые пути.

Уже в раннем бронзовом веке Центральной и Восточной Европы наблюдаются значительные различия в погребальных обрядах и дарах. Самые богатые погребения принадлежали вождям крупных племенных объединений. Вождь обладал не только специальными функциями, но и привилегиями. Последние относились к пище, поведению, ритуальной деятельности, в том числе к разного рода табу и предписаниям, к одежде и украшениям. Вождь был окружен родичами, которые занимали высшие ступени иерархической лестницы и образовывали знать.

Внутренний порядок в такого рода обществах поддерживался целой серией проскрипций, брачных обычаев и генеалогических концепций, влиявших на социальную структуру, социальный статус и обычаи, в том числе и этикет. Лишь в развитых объединениях у вождей имелась особая дружина, которая могла силой проводить в жизнь его решения. О стремлении обособиться от остальных членов общества свидетельствуют акрополи, небольшие по размерам, хорошо укрепленные крепости, которые встречаются на некоторых поселениях в Юго-Восточной Европе уже в V (Сескло), IV (Димини) и III (Юнаците) тыс. до н.э., а в Центральной Европе — во II тыс. до н.э.

Война, вооруженные столкновения, а позже и специальные грабительские походы стали характерной чертой жизни многих регионов Европы в бронзовом веке. Об этом свидетельствуют городища с их укреплениями, а также большое количество оружия, обнаруженное в памятниках уже первой половины II тыс. до н.э. Во второй половине этого тысячелетия оружия накапливается еще больше и оно совершенствуется. Война была важным условием для возвышения вождей в эпоху «военной демократии», ведь вождь — это прежде всего военный предводитель. Успешная, война, грабительский поход способствовали обогащению вождя и его приближенных — знати и дружины. Племенные объединения имели свои территориальные границы, и вооруженные конфликты из-за территории были, видимо, достаточно частым явлением.

Иерархичность глубоко пронизывала всю социальную структуру общества. Верхние ступени иерархии занимали вожди и знать, ниже шли воины, ремесленники и рядовые члены общин — земледельцы и скотоводы. Определенное место наверху иерархической лестницы занимали жрецы. Часто жрецом был сам вождь, или же он выполнял жреческие функции.

Погребения людей высокого положения, относящиеся к раннему бронзовому веку, найдены в Лейбингене и Хельмсдорфе (ГДР) и Леки Мале (ПНР). Для них на уровне земли или в погребальной яме были возведены специальные деревянные конструкции, а среди погребального инвентаря имелись золотые и бронзовые изделия. Погребения были перекрыты курганными насыпями значительных размеров. В Силезии (ПНР) в могильнике унетицкой культуры только одно погребение из 100 содержало золото, и восемь погребений из 100 — бронзовые изделия. Очевидно, изделия из бронзы и золота в то время были очень редки у рядовых членов общин, но количество их возрастало в общинах, расположенных ближе к источникам сырья.

Анализ инвентаря большого (более 300 могил) некрополя раннего бронзового века Бранч на территории Словакии позволил выделить группу богатых погребений с особо тщательно выполненными изделиями, которые могут рассматриваться как специальные символы социального статуса. Богатых женских погребений больше, чем мужских, причем самыми богатыми оказываются погребения молодых и средних лет женщин. Богатыми были и погребения мальчиков, что указывает на наследственный характер богатства и высокого социального положения. Однако в других районах Европы нет никаких свидетельств об увеличении социальной дифференциации в раннем бронзовом веке по сравнению с предшествующим временем.

Как показали исследования скандинавского позднего бронзового века, золото имело здесь величайшую церемониальную и престижную ценность. Некоторые типы золотых изделий встречаются только в мужских погребениях. Мужские погребения содержали больше золотых и бронзовых изделий, чем женские, что свидетельствует о концентрации богатства в руках мужчин.

Погребение вождя позднего бронзового века найдено в западной Словакии. После кремации остатки погребального костра были помещены в огромную (4,25×3,65×3,1 м) яму. В ее дне была вырыта еще одна яма глубиной до 2 м, а в ней помещены кости погребенного в сосуде. В большой же яме находились керамика, золотые украшения, бронзовые предметы. Многие керамические и бронзовые сосуды лежали и на поверхности земли, у погребальной ямы. Поверх ямы и костра был насыпан курган высотой 6 м и диаметром 25 м.

Развитие степных областей Восточной Европы в бронзовом веке отличалось значительным своеобразием. В первой половине II тыс. до н.э. здесь существовала катакомбная культурно-историческая общность, названная так по характерной особенности погребального обряда — захоронению покойных в особых камерах-катакомбах, вырытых в одной из стенок могильной ямы. Катакомбная общность занимала обширный ареал — от Днестра почти до Волги. На юге граница ареала отмечена в Предкавказье, катакомбные памятники есть на Кубани и Тереке. Многочисленны локальные варианты, воспринимаемые как особые культуры. Поселения изучены недостаточно. В Приазовье найдены остатки прямоугольных домов на каменных основаниях с глинобитными стенами. Длина домов была не менее 14 м. На Северском Донце открыты остатки деревянных домов с обмазанными глиной полами.

Пастушеское скотоводство и земледелие были основой экономики катакомбной общности. Часть населения вела полукочевой образ жизни. Бесспорно, существовали металлургия и металлообработка. Первые металлические изделия, однако, появились с Кавказа, о чем свидетельствует как анализ металла, так и типы изделий. Позже была начата разработка меднорудных залежей. У г. Артемовск найдены древние рудники, шлаки, остатки плавки. Свидетельствами специализации являются погребения мастеров-литейщиков. Из бронзы изготавливались черешковые кинжалы и ножи, плоские долота, тесла, проушные топоры и различные украшения. Изделия из золота редки. Высокое развитие транспортных средств засвидетельствовано остатками деревянных четырехколесных повозок и моделями крытых повозок, выполненными из глины.

Катакомбные погребения совершались под курганными насыпями, которые иногда достигают очень больших размеров (один курган в Калмыкии имел диаметр 75 м и высоту 8 м). Такие курганы возводились, конечно, не над могилами рядовых общинников. Как правило, погребен один покойник, но встречаются и совместные погребения мужчины и женщины, взрослых с детьми. Есть свидетельства насильственного умерщвления женщин при погребении мужчины. С погребальным ритуалом связаны кострища и жертвенники, помещение в могилу заупокойной пищи. Наряду с погребениями в катакомбах встречены и погребения в простых ямах.

Уровень имущественного и социального расслоения у носителей катакомбной общности, видимо, был значителен: об этом говорят большие размеры курганных насыпей и могильных сооружений для лиц, занимавших высокое положение в обществе, и различия в погребальном инвентаре и ритуале. Некоторые могилы, например, сопровождаются захоронением многих лошадиных черепов. Все это свидетельствует об обществе с довольно сложной структурой и высоким уровнем социальной организации.

Характерным примером степных культур Восточной Европы в позднем бронзовом веке является срубная культурно-историческая общность, распространенная на огромной территории между реками Днестр и Урал. Свое наименование она получила от бревенчатых конструкций, помещенных в могильные ямы или сооруженных над ними. Поселения срубной общности располагались по берегам рек, на террасах, там, где было возможно примитивное земледелие. Как правило, поселения не укреплены. Древнейшие из них имеют небольшую площадь (0,1-0,2 га). Лишь несколько позже появляются более крупные (до 1 га) поселения. Жилища — чаще всего квадратные полуземлянки со скругленными углами площадью от 25 до 120 кв. м. Изредка встречаются более крупные. Одно жилище площадью 24×14 м имело два ряда мощных столбов, на которые опирались балки крыши. В нем было семь очагов, из которых один находился в центре и, возможно, был культовым. Население такого дома могло достигать 40-50 человек. Поселение Сускан 1, где найдено это жилище, было укрепленным: с напольной стороны его ограждали ров шириной до 3 м и вал. В конце II тыс. до н.э. площадь срубных поселений увеличивается до очень значительных (Ивановка на Волге — до 100 га), а сами поселения размещаются в местах, удобных для обороны.

Экономика срубной общности не была единообразной на огромной ее территории. В степях господствовало, видимо, скотоводство, точнее — овцеводство. Предполагается, что скотоводство носило кочевой характер. Лошадь использовалась для верховой езды, что увеличивало подвижность населения. В более северных районах степного Поволжья, на Дону, в Поднепровье найдены земледельческие поселения. Есть свидетельства выращивания ячменя и проса. В составе стада этих поселений преобладал крупный рогатый скот, который использовался и в качестве тягловой силы как для повозок, так, вероятно, и для плуга. Значительное количество костей на этих поселениях принадлежит свинье.

Другой отраслью экономики были металлургия и металлообработка. Довольно рано один очаг металлообработки сформировался в Поволжье на медных рудах и сырье из Урало-Казахстанского района, другой — на юго-западе ареала срубной общности, в Приазовье, Нижнем Поднепровье, в междуречье Днепра и Днестра. Мастера-литейщики, о которых известно по погребениям с характерным набором орудий, отливали кинжалы, мечи, копья, ножи, долота, кельты, проушные топоры, серпы, а также некоторые украшения. В конце существования срубной общности все чаще употребляются изделия из железа, в том числе ножи и кинжалы.

Если для ранних этапов характерны одиночные, реже — парные погребения в прямоугольных ямах, под курганной насыпью, то на средних этапах появляются целые могильники, перекрытые большими курганами. Например, у с. Ягодное в Заволжье погребения под курганной насыпью располагались двумя концентрическими кругами: во внешнем круге были похоронены мужчины, во внутреннем — женщины и дети. В центре находился жертвенник с костями домашних животных и целым скелетом коровы. Первоначально могильник был бескурганным. Курганы с одиночными погребениями тем не менее сохраняются. Видимо, на ранних этапах развития срубной общности погребения под курганной насыпью удостаивались лица, занимавшие высокое положение в общественной иерархии, и лишь позже курганный обряд был распространен и на других членов общества. Это подтверждается появлением вытянутых валообразных насыпей, покрывающих несколько кругов погребений с жертвенниками в центре. На последних этапах развития срубной общности длинные уплощенные насыпи покрывают уже до сотни погребений, расположенных рядами, а деревянные конструкции и сами погребальные ямы исчезают.

Несмотря на несомненную иерархичность срубной культурно-исторической общности, свидетельства социального расслоения не слишком велики. Специалисты-археологи говорят о погребениях «родовых старейшин», которые выделяются ритуалом и богатством инвентаря. Встречаются и погребения мастеров-литейщиков. Не вызывает сомнения, что общество срубной культуры стояло на ступени разложения первобытнообщинного строя, которое усугублялось дальними походами, способствовавшими концентрации богатств в виде захваченной добычи в руках немногих семей.

* * *

Изучение наскальных изображений, глиняной и бронзовой пластики, погребальных обрядов, кладов вотивного характера в совокупности с данными этнографии, а также мифологии позволяет бросить взгляд на религиозные представления обитателей Европы II тыс. до н.э., их ритуалы.

Несомненно, в пантеоне богов II тыс. до н.э. сохранялись древние божества, культ которых появился в Европе вместе с распространением земледелия. Речь идет прежде всего о богине земли, богине плодородия. В бронзовом веке Северной Европы ее изображали плывущей в ладье. В ее честь справляли великий весенний праздник — священную весеннюю свадьбу, изображение которой часто встречается на петроглифах Скандинавии: мужчина и женщина, окруженные гирляндами цветов, устремляются друг к другу. Рядом с ними изображается «майское дерево».

Другое женское божество — а женские божества занимают все более выдающееся положение в пантеоне Европы в ходе II тыс. до н.э. — богиня воды. Вероятно, она проникла в Европу с Ближнего Востока. Ее изображали в виде нагой женщины, держащей перед собой двумя руками сосуд со священной водой. Символом этой богини является бронзовый котел, плывущий на двух ладьях, украшенных на носу и на корме фигурами лебедей. Во второй половине II тыс. до н.э., с наступлением засушливых лет, почитание богини воды распространяется шире. Ей приносят жертвы у священных источников, в болотах, причем жертвоприношения часто содержат женские украшения.

С божествами земли, плодородия, воды связан и земледельческий праздник первой борозды, весенней вспашки, цель которого — пробудить плодородие земли после зимнего сна. Этот праздник сочетается с праздником майского дерева, где оно выступает как символ весны.

С глубокой древности в Европе был известен культ быка, который сохраняется и в бронзовом веке. О нем свидетельствуют многочисленные изображения «человека-быка» на петроглифах, рогатые шлемы и бронзовые рога — ритуальные музыкальные инструменты огромных размеров (длина 1,5-2,1 м). Их находят обычно парами, они олицетворяют правый и левый рог быка. Другое свидетельство культа быка — захоронения покойников на свежеснятых бычьих шкурах.

Культ солнца — небесного божества, влекомого лошадью в колеснице по голубым полям небес, — индоевропейского происхождения. Символом солнца был золотой диск, окруженный ореолом. Он найден в ряде областей Европы в памятниках бронзового века, в наскальных изображениях Скандинавии, а также в кладах — вместе с моделью колесницы и фигуркой лошади из бронзы. Изображение колеса со спицами или креста в круге также считалось символом солнечного божества. Булавки с головкой в виде колеса с четырьмя спицами типичны для курганной культуры в Центральной Европе и встречены в Северной Европе. Культовые праздники солнца, церемонии, связанные с почитанием его как божества, проходили в середине лета и в середине зимы. Изображение солнца провозили перед народом на солнечной колеснице — это должно было обеспечить счастье и плодородие людям и животным.

Святилища и культовые сооружения бронзового века открыты в ряде мест Европы. Знаменитый Стоунхендж в Англии в его окончательном варианте также относится к бронзовому веку. Деревянное церемониальное или ритуальное сооружение открыто в Нидерландах, в болоте, в 250 м от сухого места. В основе святилище имело каменное кольцо диаметром до 4 м и реконструируется как круглое, с рогообразными выступами на самых верхних балках. Внутри найдены широкие дубовые доски. Оно было возведено около 1050 г. до н.э. Недалеко от него найдены три металлических клада, зарытых между 1100 и 800 гг. до н.э. Это ритуальное сооружение было намеренно разрушено еще в бронзовом веке.

Изменение погребального обряда — от трупоположения к кремации, наблюдавшееся во многих областях Европы во второй половине II тыс. до н.э., особенно в период сложения культуры погребальных урн, свидетельствует в первую очередь о распространении новых представлений о загробной жизни, согласно которым огонь помогал душе человека освободиться от тела и взлетать в небо. Чтобы «помочь» полету души, в погребальный костер часто клали крылья птиц.

* * *

Бронзовый век Европы не принес существенных изменений в способах производства пищи и вообще средств существования. Бронзовые орудия почти не затронули область сельскохозяйственного производства, во всяком случае вплоть до позднего бронзового века. Изделия из бронзы в первой половине бронзового века — это многочисленные украшения: серьги и височные кольца, шейные гривны, сердцевидные и полулунные подвески, кованые пластинчатые и литые спиралеобразные браслеты, перстни и многочисленные булавки, снабженные разнообразными головками. Из бронзы изготавливалось и оружие — кинжалы, вислообушные топоры, немного позже — втульчатые наконечники копий. Орудия включают плоские топоры с полукруглым лезвием, проушные топоры, ножи. В конце среднего бронзового века появляются первые бронзовые мечи — мощное оружие, которое достигает высокого совершенства в позднем бронзовом и раннем железном веках.

Поздняя часть бронзового века, которая продолжалась около 600 лет начиная с 1300/1250 гг. до н.э., — важный период в истории Европы. Хотя, судя по количеству оружия и по укрепленным поселениям на вершинах холмов, это было довольно беспокойное время, все же в различных областях материальной и духовной культуры наблюдается значительный прогресс. Развивается полое литье бронзы, широко применяются обработка листовой бронзы для изготовления посуды и других изделий, новые сплавы. Значительно совершенствуется наступательное оружие, появляются бронзовые шлемы, поножи, панцири — развитой доспех. Впервые в Европе начинается производство настоящего стекла. Определенный прогресс заметен в строительстве, на транспорте, в производстве керамики. Зрелое и единообразное выражение приобретает религиозный символизм.

В начале этого периода происходят события мирового значения: микенская цивилизация заканчивает свое существование, в Анатолии гибнет хеттское царство, города Леванта подвергаются значительным разрушениям. Были ли эти события связаны с Европой? Если да, то в какой степени? На этот вопрос до сих пор не получено однозначного ответа, но ряд ученых полагают, что определенная миграция населения из Центральной Европы на юго-восток имела место в позднем бронзовом веке.

Общая картина развития Европы во II тыс. до н.э. будет неполной, если не упомянуть о роли миграций в бронзовом веке. Они не имели столь всеобъемлющего характера и не обладали столь значительными масштабами, как в III тыс. Не было ничего сравнимого по объему с миграциями культур шнуровой керамики и боевых топоров или культуры колоколовидных кубков, миграциями, которые охватили огромные территории соответственно Центральной и Восточной Европы, Западной, Центральной и Южной Европы.

Тем не менее в Европе II тыс. до н.э. имели место значительные передвижения населения, но едва ли можно говорить о сколько-нибудь крупных вторжениях в Европу извне. Скорее наоборот, уже со второй половины III тыс. наблюдается движение племен из Европы в Анатолию. Это означает также, что большая часть Европы во II тыс. должна была быть заселена носителями индоевропейских языков, которые могли появиться в Европе самое позднее во второй половине III тыс., но вероятно, поселились здесь раньше.

К большим миграциям европейского бронзового века можно отнести продвижение с северо-запада в Среднедунайский бассейн культуры курганных могил, которое сопровождалось уничтожением таких местных культур, как культура задунайской инкрустированной керамики и культура Ватья, и изгнанием на восток их носителей. Ход этой миграции и ее результаты, заложившие основы совершенно нового направления развития позднего бронзового века в Среднем Подунавье, подробно исследован в ряде работ археологов центральноевропейских стран.

Сложение другой крупнейшей культуры позднего бронзового века — культуры или скорее культурно-исторической общности полей погребальных урн (Urnenfelderkultur) также иногда объясняется миграционными процессами, но это лишь одно из возможных объяснений. В XII-X вв. эта общность охватывает значительные территории Центральной Европы, а в X-VIII вв. распространяет свое влияние и на Западную Европу, проникая в Испанию, Западную Францию, а частью — и на Северную и Юго-Восточную Европу. Определенные проявления культуры полей погребальных урн засвидетельствованы и в Восточной Европе (Калининградская область, запад Украины, Молдавия).

Значение культурно-исторической общности полей погребальных урн в истории Европы состоит в том, что она находится в начале развития, уже не прерываемого более, в конце которого на сцене появляется большинство исторических народов Европы. Предполагают (В. Киммиг), что общность полей погребальных урн может быть сопоставлена с тем языковым слоем, который был выделен X. Краэ на основе гидронимии Европы и назван им «древнеевропейским». Этот древнеевропейский слой предшествовал образованию иллирийских, кельтских, италийских и германских языков. Местные элементы, вошедшие в состав культурно-исторической общности полей погребений, в конце ее существования стали основой возникновения культур раннего железного века, идентифицируемых с иллирийским, кельтским и венетским этносами. Так, считается, что восточные группы общности полей погребений включали иллирийско-венетский основной элемент.

Область распространения северного (нордического) бронзового века с определенной долей вероятия можно связывать с ареалами прагерманских и прабалтских языков, а территорию срубной культурно-исторической общности многие исследователи сопоставляют с ареалом расселения носителей индо-иранских языков.


Часть вторая ЕВРОПА В АНТИЧНУЮ ЭПОХУ


ВВЕДЕНИЕ


Изучение истории античного мира начато было еще жившими в древней Греции и Риме историками, проявлявшими исключительный интерес к прошлому и настоящему образу жизни, политическому строю, верованиям, обычаям своих, а часто и чужих народов, так или иначе соприкасавшихся с античными государствами. Недаром греческого историка V в. до н.э. Геродота называют «отцом истории». В последующие эпохи внимание к истории античности не ослабевало. И каждая эпоха в соответствии с господствовавшими философскими, историко-философскими, политическими концепциями по-своему ее интерпретировала. Расширялся и продолжает все более расширяться объем источников за счет поставленных на научное основание раскопок, находок папирусов, между прочим и содержащих отрывки из древних авторов или даже целые их сочинения, успехов лингвистики, расшифровки прежде непонятной письменности и неизвестных языков за счет таких новых возможностей, как аэрофотосъемка отдельных местностей, дающая представление о древнем размежевании земли, границах поселений, плотности застройки. Совершенствуются методы интерпретации источников, их комплексного изучения. О разных сторонах жизни античного мира теперь известно во много раз больше, чем столетие назад.

Но несмотря на многовековое изучение античности, на многочисленные посвященные ей труды, многое в истории античной Европы еще остается предметом дискуссий, многие проблемы еще не нашли однозначного решения, что естественно для всякой развивающейся науки. 

Видимо, началом истории античной Европы можно считать возникновение на Европейском континенте среди безбрежного моря племен первых классовых обществ, создавших свои более или менее высокие культуры. Таковыми были царства Ахейской Греции и позже Тартесское царство на юге Иберийского полуострова, хотя значение последнего было неизмеримо меньше. Влияние Финикии, финикийских колоний (наиболее значительной из них был Гадир, римский Гадес, современный Кадикс, основанный около 1100 г. до н.э.) на племена юга Испании не подлежит сомнению. Следы его в разных областях жизни сохранялись до романизации этой области. Сложнее вопрос с Ахейской Грецией. Одни исследователи подчеркивают ее контакты с Востоком и видят восточное влияние в ее искусстве, религии, в самой организации дворцового хозяйства во II тыс. до н.э. и роли дворцов в экономической и политической жизни, сходной с такой же организацией на Востоке. Другие авторы, напротив, считают, что ахейские греки от Востока почти ничего не заимствовали, создали своеобразную культуру, творцы которой, свободные общинники, ремесленники, художники, носители научных знаний, были гораздо менее, чем на Востоке, зависимы от царей, что и сказалось в ином духе созданных ими памятников. Археологические памятники показывают широкие связи и влияние Ахейской Греции на племенной мир Европы. Оно прослеживается на севере Балканского полуострова, на юге Испании, на юге Италии, где было основано несколько колоний, в Лации, где согласно традиции, подтверждаемой археологией и лингвистикой, на месте будущего Рима поселились выходцы из Аркадии во главе с царем Евандром, принесшие некоторые заимствованные римлянами культы и некоторые сельскохозяйственные навыки. Контакты Ахейской Греции, ее влияние были первым соприкосновением классовых обществ Европы с ее племенным миром.

Однако эти общества в конце концов оказались нежизнеспособными. Причины их гибели и влияние их на дальнейшее развитие античной Европы — вторая спорная проблема. Их гибель в XII в. до н.э. приписывали и природным катаклизмам, и внутренней непрочности их строя, и междоусобной борьбе, но большинство исследователей приписывают их гибель нашествию пришедших с севера завоевателей (традиция считает их дорийцами), стоявших на значительно более примитивном уровне и разгромивших не только Ахейскую Грецию, но и ряд восточных государств. В связи с этими событиями возникает вопрос, по существу аналогичный тому, который ставится в связи с событиями неизмеримо более крупного масштаба, происшедшими более полутора тысяч лет спустя, т.е. с гибелью Западной Римской империи под ударами варварских нашествий. Наблюдался ли в обоих случаях полный перерыв в развитии общества — дисконтинуитет, или достижения разрушенных цивилизаций в большей или меньшей степени легли в основу эволюции возникших на их месте социальных и этнических общностей, т.е. можно говорить о континуитете. Одни исследователи считают, что наступившие после гибели Ахейских царств «темные века» практически ничего не сохранили от прошлого; другие полагают, что разрушения не были полными, что, хотя упадок, разрыв старых связей несомненен, многое из достигнутого сохранилось, впоследствии было переработано, развито греками и вошло как важная составная часть в их культуру.

Суждения по поводу континуитета и дисконтинуитета в обоих случаях перекликаются с существенной для всей истории античной Европы проблемой соотношения создавших высокие цивилизации классовых обществ с племенным миром, лимитов и предпосылок культурного заимствования, взаимовлияния культур. Как известно, эта проблема одна из центральных в культурологии и вызывает самые различные суждения — от отрицания возможности заимствований одной культуры у другой (исключение иногда делается для заимствований из области техники) до признания значительной роли культурных взаимовлияний как в обществах, существующих одновременно, так и сменяющих друг друга. История античного мира, и в частности Европы, дает широкие возможности для изучения этой проблемы как на материале взаимопроникновения высокоразвитых культур — восточных, греческой, римской, так и этих культур и культур племенного мира, синхронных и диахронных. Связи высоких культур и племенного мира проходят красной нитью через всю историю античной Европы, начиная от контактов Ахейской Греции и Тартесса с окружающими племенами, а затем влияния Греции и Рима на пришедшие им на смену народы.

Самый племенной мир Европы не был однороден ни этнически, ни по уровню развития. Одни племена находились на стадии первобытнообщинного строя, экономика их была примитивной, еще не была достигнута полная оседлость, перемещение с одних мест на другие сопровождалось военными конфликтами, племенные союзы быстро распадались. У других, уже полностью оседлых племен первобытнообщинный строй разлагался: росли производительные силы, ремесло отделялось от земледелия, выделялась родоплеменная знать, появлялись вожди, заводившие свои дружины, подчинявшие соседние племена. Союзы племен, часто объединявшиеся вокруг общих святилищ, становились более прочными. Наряду с поселениями земледельческих общин, строившихся на смешении кровнородственного и территориального принципа, возникали и поселения типа ранних укрепленных городов, где жили ремесленники, организовывались ярмарки, селилась уже накопившая большие, чем рядовые соплеменники, богатства знать, стремившаяся подчинить и эксплуатировать простой народ. У одних племен сохранялась примитивная царская власть, у других — она сменялась правлением родо-племенной знати. Большую роль начинали играть жрецы, руководители культа, хранители тайных религиозных доктрин, а отчасти и практических знаний по астрономии, медицине и т.п. Так формировались сословия жрецов, знати и простого народа, предшествовавшие образованию классов; но большинство сосуществовавших с античными обществами племен, за исключением части фракийцев, до стадии становления классового общества и государства еще не дошли.

С начала греческой колонизации средиземноморского и черноморского побережий отношения с туземными племенами все расширялись, принимали разнообразные формы — военных столкновений, торговых связей, интеграции племен в создаваемые греками государственные образования, как равноправных сочленов или зависимых земледельцев, культурных заимствований. Такие связи стимулировали развитие у племен экономики, социальных отношений, политической организации, искусства. Перевес не всегда был на стороне греков, неоднократно терпевших поражения в военных столкновениях и вынужденных идти на неравноправные союзы с племенными вождями. Но в целом античные центры становятся уже не отдельными островками, а связанными между собой компактными образованиями и именно они (чем далее, тем более) определяют ход исторического процесса. Новый этап взаимоотношений античного и племенного мира начинается с формирования римской державы, включившей постепенно в свой состав все европейские территории, примыкавшие к Средиземному морю. Ход римского завоевания и дальнейшую судьбу покоренных племен во многом определяла прочность или разложение у них первобытнообщинного строя. Так, юг Испании, где под влиянием финикийской, а затем греческой колонизации первобытнообщинный строй у иберийских племен значительно разложился, был покорен римлянами за 12 лет. Остальная часть Иберийского полуострова, населенная кельтиберами и кельтами с крепкими родо-племенными отношениями, завоевывалась 200 лет. Галлия, раздираемая борьбой между племенами и между знатью и закабаляемым ею народом, была обращена Цезарем в провинцию за 10 лет; от попыток же покорить зарейнских германцев, еще не дошедших до стадии острых социальных противоречий, римлянам пришлось отказаться. Соответственно социально-экономическая и культурная романизация племен обусловливалась во многом стадией развития, на которой их застало римское завоевание, их внутренней способностью воспринять римские формы организации и жизни как в базисе, так и в надстройке. В эпоху Римской империи было достигнуто максимальное для древности объединение как античных центров, так и соседних с ними племен, максимальное расширение контактов и с племенами вне империи. Казалось, было достигнуто абсолютное преобладание античного уклада, избавление от вторжения внеимперских племен, прежде постоянно нападавших на античные государства. Однако это преобладание было недолговечно. Уже с конца II в., чем далее, тем более оно переходит к союзам, складывавшимся в племенном мире. Их перевес сказывался и в военном, и в культурном отношении. Начинается так называемая «варваризация» Западной Римской империи. Оживляются местные традиции, культы, языки, искусство. Когда европейская часть империи переходит под власть варваров, снова встает, как уже упоминалось, проблема континуитета и дисконтинуитета, вклада различных обществ в синтез, легший в основу нового общественного строя, новой культуры, проблема, которая не может быть решена без тщательного анализа взаимоотношений на всем протяжении истории античной Европы между племенным миром и миром античным и выявления закономерностей, регулировавших колебания в таких взаимоотношениях и их варианты.

Важнейшая проблема — это определение того, что собой представлял сам античный мир? Современные исследователи признают, что основу его составляла античная городская гражданская община, греческий полис, римская цивитас (о степени их сходства и различия существуют разные мнения). Для западных историков она выступает в основном как город-государство. Сложившийся на такой базе строй античной городской общины отличался характерными для нее особенностями: верховной властью народного собрания граждан с правом распоряжения землей и контроля за землей, как общественной, так и частной, которая могла быть отобрана у нерадивого земледельца; с правом принимать законы, избирать магистратов и судей, осуществлять функцию высшей апелляционной инстанции; обязанностью гражданского коллектива обеспечить каждого гражданина землей или иными средствами существования; запрещением порабощать граждан за долги или иным путем; равенством граждан перед законом; обязанностью граждан участвовать в военных действиях своего города с правом на часть добычи, принципом, согласно которому наиболее знатные и богатые граждане были обязаны «для общей пользы» нести большие труды и затраты — являться на войну в более дорогом вооружении, вносить в казну большие суммы на военные и другие нужды, активно и безвозмездно участвовать в политической жизни. Соответственной была и идеология граждан, их система ценностей: высшей ценностью была сама община и ее благо, обусловливающие благо каждого гражданина, вне своего города становившегося бесправным, неимущим, беззащитным изгоем; патриотизм, выражавшийся не только в готовности жертвовать жизнью за родину, но и в высоком уважении к ее прошлому, ее истории, богам и героям, к установленным «предками» традициям, к мнению сограждан как высшей этической санкции; культ свободы, понимавшейся и как свобода политическая, и как; экономическая независимость собственника (в первую очередь земли), подчинявшегося только обычаю и закону, установленному «для общей пользы».

Античные гражданские общины были первыми в мировой истории демократиями, и возникли они как в Греции, так и в Риме в результате борьбы народа (греческого демоса, римского плебса) против родовой знати, пришедшей к власти после уничтожения власти царей. Победы демоса и плебса, обусловившие рождение античной демократии, — ярчайший пример роли народных масс в историческом процессе, пошедшем здесь по другому пути, чем у большинства других народов, стоявших на той же ступени общественного развития. А этот своеобразный путь обусловил и своеобразие греческой и римской культур, постепенно слившихся в одну греко-римскую, античную культуру, основу позднейшей европейской культуры. Ее отличал в первую очередь, так сказать, светский характер, так как при всем значении почитания богов в античном мире не религия, а само общество санкционировало существующий социальный строй и его этику, а значит, не возникала и некая обязательная, якобы освященная богами догма. Мышление, поиски научного, философского осмысления мира, дискуссии о наилучшем устройстве общества ничем не были стеснены, а активная политическая, гражданская жизнь развивала умение логически рассуждать, познавать психологию людей, человеческую природу, видеть в человеческой деятельности, в человеческой личности ценность, ставшую центром в философии, литературе, искусстве.

Но конституирование античной гражданской общины имело и другое следствие. Запрет порабощения граждан и обеспечение, по крайней мере на первых порах, граждан средствами к существованию (землей за счет установления земельного максимума, выведения колоний, аренды общественных земель, заработками на общественных строительных работах, различными субсидиями и т.п.) снизили крайне возможность эксплуатации сограждан, так что постепенно возраставшая потребность в дополнительном труде могла удовлетворяться только за счет рабов-иноплеменников. Так возникло античное рабовладельческое общество, рабовладельческое не только потому, что там было много рабов (попытки подсчитать количество рабов в разных регионах и в разные эпохи дают лишь очень гипотетические результаты), а потому, что по крайней мере в эпоху расцвета античного мира, рабы были столь же необходимым условием его функционирования, как зависимое крестьянство при феодализме, пролетариат при капитализме независимо от его численности.

Становление рабовладельческого общества в Греции и Риме в той или иной мере определяло и пути развития сосуществующих с ними обществ, как включенных в эллинистические царства и Римскую империю, так и остававшихся за их пределами, хотя рабовладельческий способ производства мог и не играть в них большой роли. Но влияние Греции и Рима — эллинизация и романизация — стимулировавшие прогресс техники, организации хозяйства, городского устройства, культуры, действовало в направлении усиления значения рабовладельческого уклада, разделения труда, характерного для цивилизации, основанной на рабстве. Поэтому, мы и имеем возможность говорить об эпохе середины I тыс. до н.э. — середины I тыс. н.э. как о рабовладельческой формации. Как и формации феодальная и капиталистическая, она не была господствующей во всем современном ей мире, но именно она определяла характер всей эпохи, пути эволюции сосуществовавших с Грецией и Римом обществ, основные, глубинные черты античной культуры, ставшей основой культуры европейских стран средневековья и нового времени.

Следует также учитывать многоукладность античных обществ, возникавших при объединении в одном государстве народов с античными и родо-племенными отношениями. Даже на территории самой Греции первый был ведущим, но не единственным. В ряде областей, начиная со Спарты, существовали формы эксплуатации, возникавшие у многих примитивных народов в результате завоеваний, когда покоренные, не становясь рабами, не имели гражданства, прикреплялись к земле и были обязаны своим трудом содержать завоевателей. В Италии, особенно на севере, где было многочисленно кельто-лигурийское население, преобладали сельские общины, а в крупных имениях трудились преимущественно арендаторы-колоны. Тем более ярко выражена была многоукладность в римских провинциях, что обусловливало многообразие форм классовой борьбы. Судить о ее характере и влиянии на ход исторического процесса следует не «вообще», а дифференцированно для отдельных эпох и регионов, с учетом форм и интенсивности эксплуатации трудящихся, форм присвоения прибавочного продукта, положения классов-сословий, в одни эпохи более монолитных, в другие — разлагавшихся, так что сословная принадлежность не совпадала в ряде случаев с местом в производстве и положением в обществе. Для Рима особенно важен цензовый принцип в периоды наибольшего развития товарно-денежных отношений, превалировавший над происхождением, так что «потомки Энея», по словам Ювенала, вынужденные пасти свиней, выбывали из первых сословий, тогда как богатый сын вольноотпущенника мог стать всадником и сенатором.

  Многие исследователи считают, что греческий полис в IV в. до н.э., римская цивитас в I в. до н.э. приходят в состояние кризиса, что было одной из важных причин возникновения античных монархий: эллинистических царств, Римской империи. До недавнего времени одним из капитальных признаков кризиса греческого полиса (отчасти по аналогии с Римом) считали обезземеливание крестьян и концентрацию земельной собственности. Однако последние исследования показали, что по крайней мере в Аттике даже считавшиеся крупными имения были невелики, а среднезажиточное крестьянское население оставалось многочисленным. Другие кризисные явления видят в развитии товарно-денежных отношений, рабства, возрастании в экономике роли лиц, не принадлежавших к гражданству, в некотором нарушении взаимосвязи прав гражданства с правом владения землей на территории полиса, в ослаблении полисного патриотизма, что вело к замене ополчения граждан наемниками, в обострении борьбы между демократией и олигархией, в стремлении к более широким межполисным объединениям вплоть до готовности войти в состав эллинистического царства, хотя, и войдя в него, полисы и их союзы старались сохранить известную независимость и автаркию. Однако не все историки считают, что такие явления можно безоговорочно считать симптомами кризиса полиса, если говорить не о каком-либо отдельно взятом полисе, который мог прийти в упадок, а о гражданской общине как основной структурной единице античного мира. Некие изменения в полисе, как и во всяком «социальном организме», шли непрерывно, но были ли они в IV в. до н.э. достаточно коренными, чтобы можно было говорить о кризисе? Само понятие кризиса в применении к обществу, не кризиса временного и преодолеваемого без изменений сущности общества, а кризиса в его рамках непреодолимого, видимо, предполагает переход ряда присущих обществу базисных и надстроечных характеристик в их противоположность (как, например, при империализме как кризисной стадии капитализма). Как расценить кризис полиса в IV в. до н.э. с такой точки зрения? Нельзя же учитывать, что античная гражданская община оставалась ведущим образованием и в эллинистических царствах, и в Римской империи. Правда, она уже потеряла политическую независимость. Но решающим это соображение может быть, если определять полис в первую очередь как «город-государство». Такое определение, однако, не передает специфику полиса. Во-первых, неясен вопрос, в какой мере греческую и римскую общину в период их расцвета можно в полной мере считать государством. Во-вторых, города-государства были на древнем Востоке, в средние века, их считают возможным видеть у древних майя, у йорубов, так что такое определение может быть приложено к ряду городов любого докапиталистического общества, оно ничего не говорит о его характере, а специфика общества исчезает. Но если исходить из вышеприведенных обязательных признаков античного города, то они, хотя и с теми или иными модификациями, сохраняются до полного разложения античного мира, и самое умножение числа городов в разных районах было надежнейшим свидетельством распространения в них античного способа производства и античной культуры. Что касается Рима, то он действительно перестал быть гражданской общиной с размыванием крестьянства, бывшего ее основной опорой, с распространением римского гражданства на всю Италию, с превращением Рима в столицу мировой державы. Но и ее оплотом были распространявшиеся по провинциям городские общины, копировавшие по их социально-экономическому и политическому строю римскую цивитас. Видимо, для Греции следует различать политический кризис классического независимого полиса, сопровождавшийся обострением имущественного неравенства и борьбы между различными социальными слоями, выступавшими одни за олигархию, другие за расширение демократии, за сохранение или преодоление полисной автаркии, и экономическое положение в полисе, которое могло даже улучшиться за счет роста производительных сил, дальнейшего разделения труда, применения труда рабов на наиболее трудоемких работах (например, в рудниках), расширения торговых связей. Но, повторяем, вопрос о кризисе полиса остается дискуссионным.

Предметом длительной дискуссии в нашей науке служит проблема эллинизма. Самый этот термин в значительной мере условен и был в прошлом веке введен для обозначения культуры, возникшей из синтеза греческих и восточных начал после завоевания востока Александром Македонским и образования там управлявшихся его преемниками царств. Впоследствии термин «эллинизм» получил более широкое значение, не только культурного, но и социально-экономического синтеза отношений, существовавших на Востоке и привнесенных греками. Греческими были основывавшиеся и поддерживавшиеся эллинистическими царями полисы, туземными — более или менее зависимое земледельческое население, сидевшее на землях полисов (без права гражданства в них), царей, храмов, приближенных правителя; большее или меньшее значение сельских общин; развитой бюрократический аппарат. Одни историки видели и видят в эллинизме определенный этап развития как греческих полисов, преодолевавших свою замкнутость, так и покоренных греками восточных стран, где уже развивались и города, и рабство, и экономика в целом. Эти исследователи подчеркивают большое значение восточного элемента в формировании синтеза, выступая против преувеличения роли греков в складывавшихся новых формах. Другие авторы отрицают толкование эллинизма как закономерного этапа в истории древности, определяют его как некое «конкретно-историческое явление», подчеркивают, что эллинистические царства были не единообразны, каждое имело свою специфику, общими были только некоторые черты в экономике и культуре. Некоторые понимают эллинизм расширительно, считая возможным видеть его и там, где греко-македонское завоевание не имело места, но где в результате взаимодействия греков из колоний и туземного населения сложились характерные для эллинистических государств элементы: греческие полисы, туземное население и царская власть. В общем, проблема эллинизма еще не решена и, видимо, еще не раз будет предметом обсуждения.

Недостаточно выяснен и вопрос о войнах, в конце концов приведших к образованию античных монархий. Войны свойственны различным формациям, но, очевидно, в каждой формации вызываются всей ее спецификой и спецификой отдельных ее эпох. Часто приводившееся в работах по античности утверждение, будто войны тогда вызывались торговой конкуренцией, борьбой за рынки сбыта, основано на аналогии с колониальными войнами при капитализме, преувеличении роли торговли в античности и невнимании к разнице между результатами капиталистических и, например, римских войн: в первом случае экономический прогресс в колониях тормозился, в метрополиях ускорялся, в Римской же империи производство развивалось в провинциях и приходило в упадок в Италии. Не подтверждается и бытовавшее у нас представление, что войны велись для добывания рабов. Видимо, в различные периоды и в разных античных обществах причины войн были различны. На первых, примитивных этапах они, как и войны племен, имели целью захват земли и добычи. Аналогичные цели оставались и впоследствии, приняв, однако, более сложные формы. С одной стороны, наиболее демократические общины стремились обеспечить граждан индивидуальными земельными наделами и необходимой для функционирования хозяйства общественной землей, а также средствами на частные и общественные нужды, что, например, приводило Афины к эксплуатации своих союзников и подавлению их сопротивления. С другой стороны, хотя распространение рабства первоначально обеспечивало усовершенствование как сельского хозяйства, так и ремесла, дававшийся ведущей отраслью экономики — земледелием доход, особенно по мере роста роли денег в экономической и социальной жизни, никогда не был достаточно высок, чтобы обеспечить расширенное воспроизводство и потребности общества в целом. Рабовладельческое хозяйство постоянно нуждалось в притоке ценностей извне, за счет подчинения и эксплуатации других обществ, путем захвата добычи, взимания дани, ростовщических операций, неэквивалентного обмена, что неизбежно вело к войнам. Целью было и стремление завладеть областями, богатыми разными ресурсами. Так, борьба за испанские серебряные рудники играла немалую роль в войнах между пунами, греками и римлянами; страны с малоплодородной землей старались получить доступ к территориям, богатым зерном, и т.д. Возникновение разделения труда между странами и районами с разными природными условиями обусловливало объективную тенденцию к объединению их, а также к превращению внешней, в основном племенной, периферии (грабить которую можно было лишь ценой тяжелых войн) во внутреннюю, эксплуатируемую более упорядоченно и с меньшими затратами сил. Объединительные тенденции могли проявиться в создании мирных союзов, но в большинстве случаев вели к войнам. Кандидатами в объединители выступали разные города, государства и их правители, в частности Македония. Но как бы ни трактовать эллинизм в целом, в Европе за неимением внеполисного населения эллинизм приобретал особые формы, полисы были более независимы, власть царей слабее, и объединить под своей властью европейское Средиземноморье они не смогли. Эту роль сыграл Рим. При рассмотрении его успехов, очевидно, надо иметь в виду и третью причину античных войн: в силу особого значения политики внешние войны постоянно переплетались с гражданскими, с борьбой в городах и у разных племен демократии и олигархии, народа с родо-племенной знатью, причем противники извне неизменно поддерживали одну из борющихся сторон, находили в ней опору и союзника, победив, приводили ее к власти и репрессировали ее врагов. Подобную тактику освоил и Рим, позже, чем Греция, вышедший, так сказать, на «международную арену» и после уравнения сословий имевший наиболее сплоченный коллектив граждан, земледельцев и воинов, непосредственно заинтересованных в земле и добыче, вдохновляемых идеей миссии Рима править всем миром. Демократизируясь внутри, Рим во внешних войнах, вмешиваясь в конфликты между знатью и народом, неизменно поддерживал знать, что помогало ему и в завоеваниях и в подавлении антиримских восстаний.

Острейшие дискуссии, породившие необозримую литературу, вызывают проблемы христианства — такие, в частности, вопросы, как историчность его основателя и его учеников, время написания различных христианских книг и степень их достоверности, состав ранних христианских общин, суть и роль раннего христианства.

Таковы некоторые наиболее важные проблемы, стоящие перед исследователями истории Европы в античную эпоху, проблемы, еще не нашедшие общепризнанного решения, но по возможности освещенные авторами предлагаемых разделов данного тома.


Глава I ГРЕЦИЯ В ПЕРИОД ФОРМИРОВАНИЯ РАННЕКЛАССОВОГО ОБЩЕСТВА (XXX-XII ВВ.)


В XXX-XII вв. на Балканском полуострове сложился ряд самобытных земледельческих культур, характеризуемых широким и разносторонним употреблением бронзовых орудий. Результатом был значительный подъем экономики, сопровождавшийся сдвигами в общественном строе.

Наиболее интенсивные процессы происходили в социальной жизни племен Эллады, где имела место смена установлений первобытнообщинного строя институтами раннеклассового общества. Исходя из этого коренного перелома в развитии южнобалканских племен, теперь возможно установить историческую периодизацию их прошлого. Археологическая периодизация эпохи бронзы в Греции приобрела ныне вспомогательное значение.


1. ПЛЕМЕННОЙ МИР ГРЕЦИИ В 3000-2000 гг.

Многоотраслевое хозяйство жителей греческих земель развивалось в сложных естественных условиях. Суровый климат высокогорных областей резко контрастировал с мягкими природными условиями долин Средней и Южной Греции и многих островов. Гористый рельеф всей страны допускал обработку лишь ограниченного массива земель. Около 3000 г. в производственной жизни страны произошло важное качественное изменение: металлургия, обработка камня и, несколько позднее, гончарное дело вышли из рамок домашних занятий и превратились в отрасли специализированного ремесла, что означало усиление производственного обособления среди членов каждой общины.

Естественно, что прогресс технологии в металлургии, обусловленный изобретением бронзы, оказал важное воздействие на все хозяйство страны. В XXX-XXVII вв. бронзовые орудия вошли во всеобщее употребление, что определило повышение производительности труда в земледелии, ремеслах и промыслах. Теперь более ясно сказалась разница в материальных ресурсах материковых земель и островов, отсюда усилилась неравномерность их исторического развития.

В III тыс. заметные достижения характеризовали материальную культуру населения Кикладских островов. Традиционные морские промыслы и меновая торговля у этих племен получили теперь особое развитие благодаря быстрому подъему судостроения и мореходного дела. Это нашло отражение в произведениях искусства кикладян. Уже в 2800-2400 гг. обитатели островов строили многовесельные корабли с высоким носом. Их вытянутые, имевшие иногда до 17 рядов гребцов суда могли развивать быстрый ход. Бесспорно, постройка и управление столь крупным судном предполагали основательное знание многих правил навигации.

Для населения гористых островов, обладавших скудными полевыми угодьями, усиленное развитие морского дела было издавна жизненно необходимым: в обмен на свое минеральное сырье (например, обсидиан и мрамор) они привозили с материка и крупнейших островов недостававшее им продовольствие. Интенсивность натурального обмена возрастала по мере роста населения и развития ремесел. Уже в XXVI-XXII вв. кикладяне создали весьма яркое специализированное художественное ремесло, изготавливая из мрамора характерные статуэтки и сосуды. Изделия кикладских ремесленников в большом числе встречаются не только в прибрежных землях материковой Греции или на отдаленных островах, например на Крите, Самосе и Лемносе. Кикладяне продолжали давние связи с чужеземными племенами совсем близкой Троады в Малой Азии, с обитателями северо-западных областей Балканского полуострова и более далеких земель Подунавья. Находки кикладских изделий свидетельствуют о том, что к XXII в. мореходы из Эгейского моря плавали и в Адриатическом море, а к 2000 г. их суда достигали Балеарских островов и Восточной Испании.

Интенсивное развитие производительных сил, заметное в XXX-XX вв., показывает, что этому прогрессу еще не мешало традиционное племенное устройство, хотя наблюдается рост имущественной дифференциации внутри родовых сообществ. Возникавшая разница в положении отдельных групп внутри племени еще не влияла серьезно на общественный строй. Вместе с тем в обществе возникали явления, которые неизбежно должны были подорвать устои первобытнообщинного строя. Это четко заметно на островах, жители которых в силу ограниченности аграрного фонда все более расширяли ремесла и мореходство. В 2800-2200 гг. там возникли крупные племенные центры, имевшие характер протогородских поселений. Таков на Лемносе городок Полиохни, окруженный массивными стенами. На Лесбосе жители Ферми также возвели крепостные стены. С XXVI в. обитателями Сироса и Наксоса были сооружены еще более мощные укрепления: стены и ворота имели многие массивные башни, а перед главной крепостной стеной тянулась вспомогательная стена, на которой осажденные встречали первый натиск нападавшего врага. Характерно, что на Кикладских островах внутри укреплений находились только однотипные жилища. Это говорит о наличии племенной демократии, еще не допускавшей особого выделения домов вождя и родовладык. Правда, в погребениях членов одного и того же рода теперь у кикладян заметно растущее имущественное различие.

Экономическую дифференциацию внутри родо-племенных сообществ усиливали военные столкновения. История населения ранней Греции отличается от истории многих европейских племен тем, что в III тыс. значительная часть вооруженных конфликтов происходила прежде всего в приморских землях. Это придало особый оттенок социальному развитию, так как с морем была связана значительная часть населения. У этих племен развивающаяся из родового строя военная демократия приобрела специфический характер, поскольку их военный промысел был тесно связан с мореходством. Развитие ремесел и заморского обмена, рост специализации и профессиональных различий работников неизбежно вели к подрыву имущественного равенства внутри родовых общин, к накоплению личного и семейного имущества, а военно-морской промысел доставлял все новые возможности для индивидуального присвоения.

В первую очередь обогащались удачливые предводители военно-морских экспедиций и их дружинники. Появление такого особо зажиточного слоя засвидетельствовано развитием ювелирного ремесла, широко распространившегося в приморских землях Эллады во второй половине III тыс.

Наряду с морским разбоем росло и торговое мореходство — соседние с Грецией страны нуждались в ее естественных богатствах и ремесленных изделиях. Уже в XXV-XXII вв. критские мореходы посещали Ливию, Египет и достигали Кипра. Видимо, спрос на продукцию критских гончаров в заморских краях был значителен. Большой скачок в динамике этого специализированного ремесла связан с переходом от медленного к быстро вращающемуся гончарному кругу. Критяне ввели названное техническое усовершенствование около 2200 г., что позволило им выпускать более многочисленную продукцию.

В материковой части Эллады углублялось различие в развитии глубинных областей и побережий. Обитавшие в плодородных приморских районах племена раньше других испытали общественные последствия растущей имущественной дифференциации. Эти процессы пока лучше всего исследованы в Пелопоннесе, особенно в Арголиде. Там около 2600 г. выделился протогородок Лерна, расположенный на берегу Навплийского зэлива. На искусственно выровненной вершине холма здесь прежде всего была возведена оборонительная стена. Она состояла из двойного ряда каменных стен, заполненных бутом и соединенных внутри перегородками, и башен, подковообразных в плане. Эта техника фортификаторов Лерны аналогична приемам кикладян, например строителей стен на о. Сиросе. Первоочередность оборонительных сооружений в Лерне показывает, что обитавшее здесь племя поставило задачу сначала создать мощное укрепление. Лишь несколько позднее в центре крепости было возведено массивное прямоугольное здание — жилище вождя. Вокруг располагались просторные дома рядовых лернейцев. Общий вид этого городка-крепости создает впечатление, что в XXV-XXIII вв. здесь находился военно-административный центр крупного племени. Возглавлявший его в эти века знатный род из поколения в поколение накапливал богатства, хранившиеся в многочисленных кладовых.

По-видимому, вожди-царьки Лерны опирались не только на силу своих дружин. Они обладали и сакральной прерогативой — хранили священный очаг и исполняли важные религиозные обряды.

Строительная деятельность в Лерне говорит о том, что правивший там род активно использовал достижения зодчих для усиления своего авторитета. Уже в начале XXII в. было начато сооружение нового дома правителя. Это монументальное двухэтажное здание площадью внизу около 25×12 м. Крыша его была покрыта черепицами (отсюда его современное название — Дом с черепичной крышей).

План сооружения свидетельствует о масштабности замысла заказчиков и планировщиков: лернейский царь начал возводить настоящий дворец, сохраняя, однако, традиционный план жилых домов. Но этот давний принцип планировки теперь был применен для сооружения жилища правителя-династа, уже обладавшего властью, намного превосходившей полномочия вождя племени. Дворец состоял из многочисленных помещений — главного зала (мегарона) и меньших комнат, коридоров и лестниц, ведших на верхний этаж. Здание включало крупные хранилища натуральных продуктов. В кладовых лернейского дворца стояли глиняные сосуды и деревянные ящики, которые служители опечатывали своими клеймами. Найдены многие десятки различных по рисунку оттисков таких штампов. Это значит, что обширный круг лиц нес ответственность за сохранность царского имущества. Возникновение в Лерне столь характерной резиденции династа говорит о том, что здесь приблизительно к 2200 г. завершился процесс перерастания власти племенного вождя во власть царя. Тем самым органы военной демократии оттеснялись на второй план, трансформируясь в звенья царской администрации.

Ранняя лернейская монархия просуществовала недолго — между 2200 и 2150 гг. дворец погиб от пожара во время нападения и не был восстановлен. Царство в Лерне осталось единичным явлением в политической истории ранней Греции — видимо, в остальных районах страны родовой строй в XXIII-XXII вв. был еще настолько прочен, что органы племенного самоуправления успешно пресекали попытки отдельных вождей добиться исключительной власти. Следует заметить, что географическая изолированность земель многих племен, несомненно, способствовала замкнутости каждого сообщества. Это должно было усиливать прочность внутренних устоев племен. Ведь нормы внутриплеменной организации были детально разработаны. Данные о жизни греческих племен в I тыс. до н.э. и сведения сравнительной этнографии позволяют предполагать, что и в III тыс. жизнь членов племени была строго регламентирована племенным обычным правом. Его предписания, передававшиеся устно, соблюдались неукоснительно: ведь эти нормы обеспечивали положение каждого члена общества и жизнеспособность всего племени.

Сосуществование многих племен требовало устойчивых правовых принципов межплеменных контактов. Большую роль играли союзные отношения — они сплачивали племена в объединения, не только временные, но и более постоянные. Помимо союзных, существовали и простые культурно-экономические связи жителей, особенно заметные в географически ограниченных областях. Но военные столкновения были столь же обычными. Эволюция военной демократии, особенно в приморских землях, сопровождалась возраставшей имущественной дифференциацией.

Она была лучше заметна в более плодородных областях. Там появлялись особо процветающие племенные центры, например на Крите в 2400-2100 гг. четко выделился протогородок Мохлос. Около 2100 г. в жизни критских племен наступил краткий период военных столкновений. Затем история Крита в XXI-XX вв. протекала более мирно, что позволяет предполагать возникновение устойчивых межплеменных связей на острове.

Для начала II тыс. характерны заметные социальные сдвиги, так как росло число особо имущих семей. На острове начинают широко употребляться индивидуальные печати из камня и слоновой кости. Массовое изготовление таких знаков личной собственности свидетельствует о росте экономического потенциала родо-племенной аристократии.

В отличие от островных земель в некоторых материковых областях в конце III и начале II тыс. происходили многие военные столкновения. В настоящее время наука еще не располагает точной картиной расселения различных племен на юге Балканского полуострова в эпоху Ранней бронзы. Предания самих греков, приводимые Фукидидом, говорят о многих передвижениях жителей из скудных районов в более плодородные области. Эти древнейшие племена уже имели свои языки и наречия (в большинстве они принадлежали к индоевропейскому этническому массиву). Особенно значительными были греческие и родственные им племена пеласгов; последние обитали в областях Средней и Южной Греции, а греки населяли преимущественно Фессалию, Эпир и южные районы Иллирии.

Примерно в конце III тыс. быстрый рост населения в Фессалии вынудил часть обитавших там греческих племен переселиться в южные земли. Иногда это приводило к военным столкновениям, так что некоторые пеласги были оттеснены в западные земли Греции, особенно в Эпир. Там в Додоне находилось их святилище Зевса Пеласгского, чтимого эллинами во все периоды древности. Но передвижения коснулись не всех пеласгов. Ряд их племен остался в Аргосе, Аркадии, Аттике и на некоторых островах. Греческая легендарная традиция и эллинские историки классического периода сохранили много сведений о пеласгах и других небольших племенах, с течением времени влившихся в греческий массив. Этническая близость передвигавшихся племенных групп сказалась в том, что взаимопроникновение старых и новых культурных традиций происходило по всей стране довольно быстро и не замедлило поступательного движения экономической жизни: в начале II тыс. в Элладе заметно дальнейшее развитие сельского хозяйства, промыслов и ремесел.

В островной части страны, не затронутой переселенческим движением, происходили более интенсивные общественные сдвиги. В XIX-XVII вв. на многих островах возникли настоящие города с четкой планировкой. Большинство их находилось на берегах удобных заливов, окруженных плодородными землями. Известны города на Крите, Кеосе, Паросе и Мелосе.

Город Агиа-Ирини на Кеосе был защищен массивными каменными стенами, древнейшие башни которых имели апсидальный план, подобно раннекикладским крепостям середины III тыс. В XIX-XVIII вв. укрепления Агиа-Ирини были расширены. В городе имелось крупное святилище, возведенное еще около XXI в.

В островных городах существовало развитое производство, о чем свидетельствует высокое качество изделий простых ремесленников и произведений художественного ремесла. Росписи сосудов сохраняют раннекикладские традиции, однако в них находят отражение и мотивы искусства материковых племен, и своеобразные вкусы критян.


2. ОБЪЕДИНЕНИЕ КРИТСКИХ ЦАРСТВ В XX-XVIII вв.

История Крита, самого крупного острова Эгейского моря, приобрела особые черты после 2000 г.

Для материальной культуры Крита этого времени характерно разнообразие и творческое развитие старинных и новых культурных традиций. Ее памятники красноречиво свидетельствуют о происходивших в племенном мире критян процессах.

Теперь накопление имущества заметно не только у племенной знати, но и у части рядового населения. Естественным результатом было ослабление кровно-родственных связей, о чем бесспорно свидетельствуют критские некрополи XIX-XVIII вв. — в них получила почти повсеместное распространение практика индивидуальных захоронений. Лишь в некоторых районах продолжал сохраняться обряд захоронения в старинных усыпальницах всего рода. В это время во многие могилы клали печати — новый феномен в общественных представлениях, отражавший широкое признание права отдельного человека на его имущество: понятие индивидуальной собственности переносили уже и в загробный мир. На печатях встречаются изображения кораблей весельно-парусного типа. Несомненно, что именно развитие морской торговли способствовало быстрому обогащению связанных с ней людей. Данные о появлении значительной группы такого имущего населения бесспорны. Например, жилые дома богатых критян в XVIII в. до н.э. представляли собой добротные двух- и трехэтажные каменные или сырцовые здания. Очевидно, внизу были кладовые, наверху — жилые комнаты.

Рост имущественного неравенства, обогащение племенной знати ускоряли социальную дифференциацию. Интенсивнее всего этот процесс шел в наиболее плодородных областях Центрального Крита. Там наметились и политические сдвиги: главы тамошних племен около 1900 г. уже составляли устойчивый тесный союз. Отношения членов этого объединения были столь тесными, что три династические семьи предприняли одновременную реконструкцию акрополей в старинных центрах своих племен. Расположенные на труднодоступных высотах акрополи Кносса и Маллии на севере и Феста на юге острова приобрели теперь особый вид и значение. Характер этих ранних сооружений выяснен не полностью, так как около 1700 г. катастрофическое землетрясение на Крите привело старые дворцы к гибели, как и многие селения. Изучение остатков древнейших дворцов показало, что строители Кносса, Маллии и Феста уже в XIX-XVI вв. руководствовались общими архитектурными принципами. Каждый комплекс состоял из нескольких групп строений, расположенных вокруг центрального и двух боковых дворов. Все сооружения имели четкое специализированное назначение — жилые помещения на центральных местах акрополей, в стороне — мастерские гончаров, металлургов и других ремесленников, а также вместительные кладовые, где хранили зерно, оливковое масло и вино в искусно выделанных сосудах — пифосах, нередко имевших высоту свыше 1 м.

Уровень благоустройства на акрополях достаточно высок: дороги к воротам комплекса, внутренние дворы и проходы были аккуратно вымощены плоскими каменными плитами. Хорошо продуманная дренажная система выводила по каменным каналам с каждого акрополя вниз к подножию холма дождевые и сточные воды. О мастерстве критских строителей можно судить по остаткам великолепного водопровода того времени, открытого в Кноссе: тщательно соединенные керамические трубы длиною каждая около 0,75 м доставляли на акрополь воду из источника, находившегося в 10 км к югу от Кносса. Сооружение такой протяженной линии показывает, что на кносском акрополе часто находилось одновременно большое число людей, которым было необходимо доставить питьевую воду. Остатки помещений, коридоров и лестниц свидетельствуют о высокоразвитом строительном деле. Возводившие их мастера в совершенстве обладали техникой каменного зодчества.

Все три резиденции получили в научной литературе наименование «ранних дворцов». Очевидно, что каждый акрополь, возвышавшийся над нижним городом, объединял жилище царя и важные производственные сооружения.

Не только возведение обширных кварталов на акрополях, но и ведение там хозяйства требовали большого количества труда. Вероятно, некоторые операции выполняли военнопленные, превращенные в рабов. Но число таких работников зависело от военных успехов. К тому же смертность этого слоя должна была быть очень высока, а время работоспособности — не столь велико. Ценность сырья и сложность технологии, естественно, делали основной фигурой среди работников на акрополях свободного общинника. Это делает понятным тот высокий уровень благоустройства, которым отличаются производственные помещения на акрополях.

Концентрация части ремесленного производства и создание крупных хранилищ на акрополях отразились на традиционных представлениях о роли носителя верховной власти, а также о значимости отдельных, особо искусных свободных мастеров. Появлявшиеся временами в династическом роде особо инициативные и честолюбивые правители активно использовали все более усложнявшийся механизм экономической жизни для расширения своих полномочий в ущерб авторитету традиционных общеплеменных органов власти. Особенности критского хозяйства доставляли большие возможности для реализации таких устремлений. Развитие морских промыслов и рост приморских поселений требовали организации военной охраны прибрежных земель» которые подвергались частым нападениям. Для борьбы с морскими разбойниками необходимы были быстроходные корабли, постройка и эксплуатация которых являлись делом сравнительно небольшой группы работников. Организация труда корабелов и мореходов, естественно, сосредоточивалась в руках династов. Флот был нужен также и для доставки на остров некоторых видов необходимого сырья, а в годы стихийных катастроф — и продуктов питания.

Все это неизбежно вело к выделению особого слоя мореходов. Такие профессионалы, обладавшие сложными специальными знаниями, были непосредственно связаны с царями. Специфика их деятельности вносила новые черты во взаимоотношения главы племени с этим оторванным от земли населением. К тому же стихийный профессиональный отбор отчасти отрицал принципы родовой принадлежности моряков. Таким образом, на Крите создавались благоприятные условия для возникновения новых общественных групп в составе племени и новых видав связей среди его членов. Естественно, что усложнение функций племенного главы и расширение столь специфической сферы применения его власти, как руководство военно-морскими силами и управление мореходно-торговым промыслом, значительно ускорили сложение основных институтов царской власти в наиболее развитых обществах Крита. Ряд находок на акрополях Кносса, Маллии и Феста показывает, что в XIX-XVIII вв. правители этих земель обладали изысканными художественными произведениями. Следовательно, для возвеличения царской власти были умело использованы лучшие творческие силы каждого центра. Это говорит о напряженном стремлении к единоличной власти ранних царей на Крите. Однако там не сложились условия для формирования царского деспотизма. Видимо, древние нормы племенного права, сохраненные правовой практикой сельских и ранних городских общин и суровыми законами военно-мореходного быта, явились устойчивой преградой властолюбию царей. Поэтому акрополи в Кноссе и союзных с ним царствах продолжали оставаться местом деятельности общеплеменных ремесленников и средоточием амбаров. Однако скоро эти материальные факторы стали служить не столько всему племени, сколько династическому роду.

Царь уделял особое внимание организации специализированных ремесленных мастерских на акрополе. Трудившиеся там мастера обслуживали династов и, вероятно, знать племени. Но большая масса производимых изделий уже предназначалась для внешнего обмена. Роль верховного организатора производства предоставляла царям широкие возможности самовольного распоряжения значительными по тому времени материальными ресурсами. По-видимому, первые критские цари хорошо понимали необходимость соблюдения некоторых норм племенного права и соответственно приспосабливали свои резиденции к проведению торжественных общенародных церемоний. Внешние дворы всех трех ранних царских усадеб были рассчитаны на проведение праздников, совещаний царя с главами племен и общеплеменных народных собраний. Но наряду с гентильной знатью в этих обсуждениях должны были авторитетно звучать голоса представителей крупных профессиональных групп (мореходов, металлургов, хранителей складов и амбаров и т.п.), связанных с внешней экономической деятельностью критян, которая находилась в преимущественном ведении царя и его приближенных.

Управление ремесленным производством, находившимся на высоком уровне, каким оно было в ведущих критских центрах XIX-XVIII вв., составляло отнюдь не простую задачу. Одаренные мастера изготовляли изделия, не только потреблявшиеся аристократией острова, но и завоевавшие признание в чужих странах.

Показательна в этом смысле полихромная керамика стиля Камарес (она названа так по деревне, где впервые нашли такие вазы). Сосуды стиля Камарес изготавливались между 2000 и 1700 гг. в Кноссе, Фесте и Маллии и, видимо, относились преимущественно к дворцовой посуде. Весьма разнящиеся по формам и размерам, эти вазы отличаются бесспорной общностью художественной традиции. Поколения вазописцев, работавших около 300 лет в рамках единой школы, обладали высоким профессиональным мастерством. Об этом говорит их исключительно тонкое умение сочетать форму и роспись сосудов, причем рисунок иногда дополняли рельефными украшениями. Но особенно важно в стиле Камарес стремление мастеров претворить в художественных образах растительные и животные мотивы. Это обращение к живой природе говорит о качественном сдвиге в духовном мире, происходившем в условиях сохранения традиционных геометрических мотивов. Так, столь излюбленная в кикладском искусстве предшествующего времени спираль в творчестве мастеров стиля Камарес обрела еще большее распространение. Проникновенное видение окружавшего мира показывает, что в стиле Камарес уже зарождались основные принципы искусства древних греков.

Устойчивый союз раннекритских царств позволил его участникам осуществлять значительные внешние предприятия, что также содействовало выработке представлений об этническом единстве — с развитием внешних связей критяне теперь часто выходили за пределы грекоязычных земель.

Чужеземные источники свидетельствуют об обширном географическом диапазоне внешнеэкономической деятельности критян в XX-XVIII вв. Их растущее ремесленное производство требовало все большего количества привозного сырья. В Египте критяне выменивали слоновую кость на керамику стиля Камарес и на ювелирные изделия, клад в Тоде в Египте при Аменемхете II (1934-1896 гг. до н.э.) содержал критскую серебряную утварь. Вероятно, вывозили они и оливковое масло. На обильный медью Кипр критяне везли расписную керамику и металлические изделия. Критские корабли посещали некоторые порты Восточного Средиземноморья, например Библ и Угарит. Отсюда изделия критян расходились далеко в глубь страны — уже в XVIII в. чиновники в царстве Мари на Среднем Евфрате (около 450 км от моря) отмечали в списках царского имущества особо ценимые мечи критян («Кашгару»). Однако наиболее тесными были контакты с Египтом, в чем убеждают частые находки на Крите египетских изделий и заимствования некоторых художественных идей, например мотива цветка лотоса, который схематизировали критские вазописцы.

Осуществление обширных внешних предприятий было возможно лишь при наличии достаточного количества квалифицированных мореходов и специалистов по обмену товаров. Ведь торговля в те времена шла при отсутствии общего эквивалента, т.е. металлических денег, и экономический успех связей с чужеземными странами в значительной мере зависел от уровня знаний критян, ведших такие операции. Это способствовало тому, что вокруг критских царей складывался слой высокообразованных по тому времени людей. Среди них были кораблестроители, судоводители, торговцы — знатоки чужих языков, а также квалифицированные мореходы и воины. На самих же акрополях росло число работников, ведших учет и хранение различных товаров. Естественно, что это способствовало дальнейшему усовершенствованию учета, в частности применявшемуся с незапамятных времен опечатыванию тары, что подтверждает расцвет критской глиптики. Хранители складов были имущими людьми и свои штемпеля изготовляли из полудрагоценных пород камня. Изображения на таких печатях отличались высоким художественным вкусом, причем теперь чисто орнаментальные мотивы кикладско-элладского происхождения (например, спираль) уступали место сюжетам, взятым из повседневной жизни. Резьба печатей была важным видом ремесла. Уже в XVIII в. такие мастерские устраивали в пределах акрополей — в Маллии, в частности, открыто погибшее при землетрясении рабочее помещение резчика печатей.

Применение печатей со сложными рисуночными композициями показывает, что в изучаемое время критяне значительно усовершенствовали свою древнюю систему картинной (пиктографической) письменности. Ее знаки, пиктограммы, представляют многие сельскохозяйственные культуры (пшеницу, шафран, маслины), домашних животных и пчел, а также орудия труда — пилы, отвесы, скобла, угольники. Есть даже музыкальные инструменты и корабли.

Цифровая система критян, основанная на десятиричном счете, состояла из знаков для единиц, десятков, сотен, тысяч и даже дробей. В счетных записях учитываемые предметы обозначали одним лишь рисунком. Эти знаки — идеограммы — были понятны любому человеку, знающему только цифры. Следовательно, с инвентарными записями на глине могли иметь дело не только искусные грамотеи, но и малограмотный народ.

Вещественные источники свидетельствуют о том, что население центральнокритских земель в XIX-XVIII вв. четко делилось на сельское и городское. Развитые формы городской жизни обнаружены в Палекастро, Гурнии и других местах. Предметы быта, найденные в многокомнатных домах горожан, отличаются добротностью. Видимо, преуспевавшее городское население составляло значительный слой.

Тогда же продолжалось формирование институтов царской власти. Возрастающая роскошь, которой окружали себя ранние критские цари, показывает, как интенсивно тогда вырабатывались идеологические представления о величии царской власти.

Однако эти идеи не были безоговорочно приняты народом, сохранявшим и в новых условиях достаточно устойчивые социальные позиции простого селянина или горожанина. Косвенные указания на это дает общий характер памятников культуры критских низов. Он свидетельствует об активном и даже жизнерадостном восприятии мира. Безымянные критские мастера-художники с необыкновенной искренностью и артистизмом передавали явления живой природы, изображая растения, животный мир и простого человека. По-видимому, древние идеи общинного равенства и полноценности рядового населения, представления о неразрывной связи племени и всех его членов еще сохраняли силу, хотя уже произошла трансформация полномочий вождя племени в царскую власть. Внешняя экспансия постоянно усиливала личный авторитет царей, которые превращали старинные общеплеменные центры в обособленные царские резиденции. Некоторую ускоряющую роль сыграли два крупных землетрясения, имевших место в изучаемый период: каждый раз восстановление построек на акрополях позволяло царям проводить здесь реконструкцию в собственных интересах.

Видимо, рост монархических тенденции не был принят народом пассивно. Ярким свидетельством этому являются изменения в религиозной жизни критян: именно теперь на Крите появляются горные святилища (часто находившиеся в пещерах), изолированные от населенных пунктов. Простой народ нес туда свои недорогие приношения (глиняные фигурки людей, животных и разные бытовые предметы). Мотивы, представлявшие живые существа, при всей своей простоте отличаются живой и выразительной передачей движения. Растущая популярность горных святилищ ясно указывает на стремление народа оградить свою религиозную жизнь от прямого царского контроля, который был неизбежен в старинных сакральных местах, находившихся на акрополях.

Со временем в горах стали возводить специальные культовые здания, в которых сохранялись архаичные религиозные обряды. Известно, например, ритуальное человеческое жертвоприношение.

Раскопки храма в Анемоспилии и остатки других горных святилищ свидетельствуют о том, что религиозная жизнь каждого племени протекала тогда не только на акрополях, но и вне их. И хотя возле дома царя совершались многие общенародные сакральные церемонии, в которых правитель традиционно играл ведущую роль, все же царь у критян не обладал всей полнотой духовной власти. Имеющиеся источники заставляют отвергнуть гипотезу о «теократической администрации» на Крите, выдвинутую еще лет 80 назад. Против этого красноречиво свидетельствует отсутствие крупных храмов на Крите и, что особенно важно, весь свободный и независимый характер культуры широких слоев критского населения.


3. КРИТО-КИКЛАДСКАЯ МОНАРХИЯ В XVII-XV вв.

История островной Эллады в 1700-1400 гг., несколько опережавшей в своем развитии материковые земли, стала ныне лучше известна благодаря ее письменным источникам и обильным археологическим данным. Новые свидетельства позволяют использовать некоторые сведения, сохранившиеся в греческой традиции I тыс. до н.э. Факты убеждают в том, что, например, греческий историк Фукидид, анализируя древнейшие предания, весьма точно, хотя и кратко, охарактеризовал основные направления истории эллинов в додорийский период, т.е. до XII в.

Фукидид писал, что в древности племена, впоследствии получившие единое наименование эллинов, все понимали друг друга, но, будучи не связанными друг с другом и слабосильными, не совершили совместно ничего (I, 3). Примечательно, что Фукидид особо выделил в эту эпоху племенной разобщенности двух крупнейших династов — Миноса (Крит) и Агамемнона (Арголида).

Политика критского царя подробно описана Фукидидом: «Минос же раньше всех из тех, о ком мы знаем по преданиям, создал себе флот, овладел большею частью моря, называемого ныне Эллинским, и стал править Кикладскими островами; на многих из них он первый основал поселения, изгнавши кариян и поставив там правителями собственных сыновей. Морской разбой он, естественно, старался, насколько мог, уничтожить, с тем чтобы доходы от этого преимущественно шли ему». Несколько ниже историк указал значение деятельности Миноса: «Когда же установилось морское могущество Миноса, то мореходные связи стали для всех более безопасными, так как разбойники были удалены им с островов, большинство которых он населил жителями». Фукидид подчеркивает, что обитатели приморских земель более всего употребляли усилий для накопления добра, поэтому они стали более оседлыми, а самые богатые поселения ограждали себя стенами. Слабейшие во имя обогащения терпели свою зависимость от более сильных. А сильнейшие, обладая многим имуществом, подчиняли себе более слабые города. И в таком состоянии племена эллинов пребывали до похода на Трою.

Фукидид четко выделил два основных фактора в истории эллинов того времени: политическую раздробленность греческих земель и особую роль стремления к обогащению у приморского населения. Действительно, вещественные источники указывают на интенсивное развитие хозяйства и шедшее параллельно ему возрастание имущественного неравенства не только на Крите, но и на прочих островах.

Следует отметить дальнейшее развитие техники и профессиональных навыков работников. Орудия труда земледельцев и ремесленников сочетали тщательно продуманную целесообразность с определенными эстетическими требованиями. Что касается предметов роскоши, то блестящее исполнение их свидетельствует о творческой изобретательности мастеров. Реалистическая направленность изобразительного искусства XVII-XV вв. довольно точно отражала тогда религиозное миропонимание эллинов, Их божества были божествами природы, но в культах этих божеств не чувствуется приниженности и раболепия. Вероятно, можно говорить о достаточно прочном положении в ту эпоху рядового свободного общинника. Вместе с тем наличие в обществе слоя порабощенных военнопленных и рабов, привезенных из чужих стран, способствовало повышению социальной значимости категории «свободный».

Население Крита и Киклад в сельских местностях жило общинами. Его рост в условиях ограниченности земельного фонда приводил к возникновению рядом со старыми селами новых. В этих выселках доминировали гентильные связи, но наряду с ними, естественно, укреплялась территориальная общность соседей. Не только освоение новых полей в горной стране, но и поддержание плодородия почвы на издавна заселенных территориях требовало постоянной заботы рядового земледельца. Не случайно то внимание, которое уделяло тогдашнее искусство изображению труда сельчан и их облику. Достаточно назвать стеатитовую «Вазу жнецов» из Агиа-Триады, изготовленную между 1500 и 1450 гг. Мастер с большим искусством передал индивидуальные особенности каждого участника деревенского торжества.

Высокая производительность земледельческого труда создала условия для обогащения сельской знати. В период от 1600 до 1450 г. на Крите появились богатые усадьбы. Эти «виллы», как называют их археологи, имели обширные двухэтажные жилые дома с 20-30 помещениями. Рядом на подворьях находились скотные дворы, амбары, погреба и другие хозяйственные постройки. Весьма примечательны винодельни и маслобойни, указывающие на хорошо налаженную систему переработки урожая. В усадьбе Вафипетро открыта винодельня хорошей сохранности. В некоторых «виллах» были и гончарные мастерские. Очевидно, земледельческая знать критян вела теперь энергичную хозяйственную деятельность, производя продукты не только для собственного потребления, но на обмен. В этих «виллах» должен был довольно широко применяться труд порабощенных работников.

В XVII-XV вв. отмечается дальнейшее развитие городов, которые возникали во многих местах на Крите, на Мелосе, Фере и других островах. Зажиточное городское население возводило обширные жилища, стены которых украшались фресками. Иногда эти художественные произведения даже превосходили фрески в дворцовых комнатах. Имущие домохозяева часто применяли хорошо отесанные плиты для фасадов своих домов. Облик небольшого критского города известен по раскопкам в Гурнии. Там акрополь был занят резиденцией правителя города, повторявшей в миниатюре крупнейшие дворцовые центры. Ниже располагались дома горожан. Здесь правильные кварталы делила густая сеть мощеных улиц и переулков, каменные каналы на улицах обеспечивали быстрый сток дождевых вод.

Среди городского населения, в которое входили члены разных родов и племен, естественно, усиливались местные, уже внегентильные связи. С ростом городов и усложнением форм сельской жизни происходили изменения в системе управления раннеклассовой монархии Крита. Вероятно, цари должны были признавать роль местной знати в системе сельской администрации. Но в городах, особенно в новых приморских центрах, где население формировалось прежде всего в связи с профессиональными занятиями, административные органы зависели прежде всего от царских сановников.

В структуре союза критских царств после 1700 г. заметны крупные изменения: цари Кносса добились главенства на острове. Об этом свидетельствует их энергичная политика: уже в XX-XVIII вв. через срединные земли острова пролегали пути, связывавшие Кносс с южным побережьем. В XVII-XV вв. были построены новые мощеные дороги, усовершенствована старая дорога «север-юг». В отдельных ее пунктах были возведены сторожевые посты и «заезжие дворы». Построена была гостиница вблизи кносского дворца. В первом этаже ее располагалось открытое помещение, на втором — были жилые комнаты, особое помещение служило молельней.

XVII-XV века — время главенства царей Кносса над другими династами. О гегемонии царей Кносса сохранились воспоминания в исторических легендах Эллады, в которых царь Минос выступает как единодержавный правитель Крита. Вероятно, Миносу приписаны деяния нескольких членов кносской династии, но, несомненно, один из крупнейших царей носил это имя. Следует отметить, что главенство Кносса не означало полного подавления владетелей Феста и Маллии — об этом говорит продолжающееся существование их дворцов. Весьма примечательно возникновение около 1600 г. небольшого дворца, открытого недавно на восточном берегу Крита в современном поселке Закро. Резиденция в Закро, погибшая около 1450 г., не очень велика — ее территория почти в три раза меньше кносского комплекса. Бесспорно, что владельцы Закро занимали подчиненное положение по отношению к столице острова. Возможно, что увеличение обмена с Кипром и странами Переднего Востока потребовало создания специального административного центра. Появление нового дворца в Закро осталось на Крите единичным явлением. Видимо, царская династия Кносса уже в XVI в. энергично противостояла росту численности аристократии. Фукидид сообщает, что Минос, овладев Кикладами, поставил ими управлять своих сыновей. Совершенно очевидно, что Минос (или несколько критских царей, носивших это имя) проводил политику усиления власти собственной семьи и не допускал к управлению важными заморскими владениями представителей других аристократических родов. Известную роль должен был играть и демографический фактор — разрастание царской семьи привело к тому, что все владения кносских династов на Крите были уже розданы в управление их родичам.

Естественно, что младших сыновей царя направляли в заморские владения, и эту практику отразила греческая традиция, сообщая о правивших Кикладами «собственных сыновьях» Миноса. В этой лаконичной формулировке можно увидеть намек на то, что политика царей Кносса вступила в конфликт со старинными принципами союзничества, предусматривавшего определенное право местной знати. Централизация была необходимым средством сплочения царства: местные права и обычаи должны были затруднять деятельность царской администрации. Примечательно, что кносская династия стремилась особо возвысить роль царя как носителя верховной судебной власти. Легенда о законодательной и судебной деятельности царей Кносса прочно сохранилась в народной памяти: в «Одиссее» (XI, 568-571) рассказывается, как Одиссей видел в подземном царстве среди теней умерших душу мудрого Миноса: он восседал с золотым скипетром в руках и судил тени умерших, собравшиеся вокруг в ожидании его справедливого решения. Яркий поэтический рассказ свидетельствует, что царский суд считался тогда более авторитетным, чем решения местных властей. Однако в сельских местностях, где сохранялись многие черты первобытнообщинного уклада, царской администрации приходилось считаться с древними юридическими нормами, созданными гентильным и племенным правом. В городах разнородность населения неизбежно интенсифицировала правовое творчество — новые группы внутри свободного населения нуждались в юридическом определении их прав и обязанностей. К тому же операции с крупными ценностями, принадлежавшими не только царю, но и разным группам населения, требовали точного определения права собственности или владения вещью, а также прав и обязанностей лица, которому поручалось распоряжение чужими ценностями.

Характерная черта правовых воззрений того времени — то, что письменный документ получил теперь особое значение. Приблизительно с 1750 г. до н.э. на Крите широко распространились счетные записи и появился усовершенствованный вид критского письма, названного слоговым письмом А. До сих пор это критское письмо еще не расшифровано, но изучение его уже доставило ряд важных сведений. Критяне писали много. Письмо А было распространено на Крите и на других островах, встречается оно и на материке. Надписи на ритуальных сосудах, посвящаемых предметах и повседневных вещах показывают, что письменность уже была известна довольно широким кругам населения. Грамотные люди во дворцах делали записи о наличии сельскохозяйственных продуктов, причем учет вели не только в целых единицах, но и в дробях. Столь детальная система фиксации натуральных ценностей говорит о том, что экономическая деятельность имущих слоев неизбежно вела к развитию счетного дела и вещного права.

На завоеванных землях власть царя Кносса могла быть более автократичной. Здесь действовало право победителя, в котором господствовали еще многие воззрения варварского военного права. Аттическая легендарная традиция передает, что афиняне платили Миносу дань людьми — каждые 9 лет на Крит отсылали 7 юношей и 7 девушек, которых критский царь, по одной из версий, отдавал на съедение чудовищу Минотавру. По другой версии, если судить по словам Аристотеля, приводимым Плутархом (Фемистокл, XVI), заложники работали в кносском дворце и жили там до старости или вместе с критянами выезжали на новые земли. В первом варианте легенды, видимо, сохранились воспоминания о том, что над жизнью захваченных данников все же висела угроза гибели при ритуальном жертвоприношении.

На Крите было высоко развито строительное дело. Даже прибрежные критские села были укреплены монументальными прямоугольными башнями уже после 1700 г., например в Пиргосе на южном побережье. Об укреплениях городов можно судить по их изображениям на фресках. Мощные стены и высокие башни возведены из строго горизонтальных рядов крупных прямоугольных плит, широкие ворота крепостей также обрамлены штучным камнем. В XVII-XVI вв. на многих Кикладских островах возникли крупные центры, фортификация которых воплощала высшие достижения строительной техники критян.

Господство над Кикладами и некоторыми землями побережья материковой Эллады критский царь мог осуществлять лишь при наличии крупного боеспособного и хорошо оснащенного флота, о чем свидетельствуют многие источники критян XVIII-XV вв. На печатях обычно представлены многовесельные суда с высоким носом и тяжелым килем. В начале 1970-х годов в Акротири на Фере был раскопан «Западный дом», одна из комнат которого была украшена миниатюрными фресками. На них четко видны различные типы судов. Так, семь военных кораблей поражают сложностью своего снаряжения и изяществом удлиненных корпусов. Рядом — много мелких судов и даже простых лодок с двумя гребцами. Внимание художника к мельчайшим деталям каждого из типов судов отражает глубокий интерес к морскому делу в тогдашнем обществе.

Естественно, что кносские цари, повелители многочленного островного государства, каким была крито-кикладская монархия, прилагали большие усилия к сплочению своих разбросанных владений. Они заботились о развитии торговли, как внутренней, так и внешней, боролись с пиратством. Такая политика обеспечила в XVII-XV вв. достаточную безопасность путей по Эгейскому морю. В это время общение южнобалканских земель с Крито-Кикладским царством было интенсивным, о чем свидетельствуют критские вещи из царских погребений XVII-XVI вв. в Микенах. Обмен с материком вели и центры подчиненных Кноссу островов. Например, в Акротири на Фере найдены различные типы среднеэлладской керамики, датируемой XVI в. Многие источники говорят об оживленном обмене материальными и духовными ценностями между обитателями всего круга эллинских земель.

В сферу внешнего обмена с крито-кикладской монархией было вовлечено население ближайших побережий Малой Азии. В некоторых тамошних центрах, например в Иасосе, уже в XVII в. местные гончары изготовляли посуду в «минойском» стиле.

Особенно устойчивые и широкие коммерческие связи соединяли Крит с южными соседями, Ливией и Египтом, нуждавшимися во многих статьях критского вывоза. Сами критяне привозили из Египта не только предметы обихода, но и сведения о далеких странах и их культуре. Даже жители Кикладских островов хорошо знали особенности нильской долины, как показывает пейзаж на фреске «Западного дома» в Акротири. Эти контакты ярко отражены и в египетских источниках. На фресках в гробницах фараоновских вельмож XVI-XV вв. вполне достоверно изображены критяне. В египетских текстах неоднократно говорится о Кефтиу — критянах. По-видимому, критские мореходы везли на юг товары не только своего царства, но и изделия соседних земель. Например, в Египте в большом числе найдены вазы, изготовленные в материковой Элладе. Многовесельные суда подданных кносского царя доставляли их и в страны Восточного Средиземноморья, прежде всего на Кипр. В этот период обмен между обоими островами усилился. Вещественные источники указывают на оживленные связи Крита и с мелкими царствами сирийского побережья. Критяне поддерживали особенно тесные связи с Угаритом и Библом и тоже обменивались не только товарами, но и идеями. Например, зодчие Угарита в XVII-XVI вв. иногда применяли характерные элементы критской архитектуры. Меновая торговля ценностями, естественно, требовала труда разнообразных профессионалов. Один лишь провоз хрупких изделий гончаров по морю мог быть успешно проведен только опытными мореходами, специалистами в своем деле.

Большой прогресс в технике обусловил значительное увеличение производимой продукции. Формы потребления ее были неоднозначны. Археологические источники показывают, что какая-то часть сельскохозяйственной и ремесленной продукции оставалась в личном пользовании самих производителей. Другую часть произведенных материальных ценностей селяне и горожане уплачивали царю, взимавшему натуральные подати. Поступление массы продуктов и ремесленных изделий в распоряжение царя засвидетельствовано обширными кладовыми в кносском дворце и многочисленными хозяйственными записями царских служителей. Характерно, что письменный учет вели не только в палатах царя и его родичей, но и в домах знати и зажиточных горожан. Дошедшие записи показывают, что в XVIII-XV вв. эти слои населения обладали немалыми состояниями. Следует сказать, что высокий художественный вкус обитателей Феры в XVI-XV вв., ставший известным историкам лишь за последние 10-15 лет, заставляет по-новому читать сообщение Фукидида о том, что Минос, овладев островами, поставил гегемонами над ними своих сыновей. Видимо, критская гегемония на Кикладах допускала большую степень независимости части населения. Отсюда сила и самостоятельность художественной мысли местных живописцев из Акротири, чье творчество отвечало запросам заказчиков из состоятельных островитян.

Расширившийся круг источников, дающих представление о жизни знати и зажиточных слоев населения, заставляет ныне пересмотреть и возникшие лет 80 назад гипотезы о единодержавном характере власти царей Крита. Бесспорно, кносский дворец, восстановленный после землетрясения, представлял собой в 1700-1450-х годах монументальный комплекс, заключивший около 1500 комнат, коридоров, лестниц, кладовых и других помещений. Его главный выход обрамляли монументальные пропилеи. Как и прежде, центральный двор был окружен постройками, каждая группа которых имела определенное назначение. В центре восточной половины дворца находился тронный зал, доступ в который шел из центрального двора по широкой лестнице. К нему с юга примыкали жилые апартаменты царя и его семьи, расписанные разными фресками. Северо-восточная часть дворца, которая была соединена прямыми переходами с жилыми комнатами царя, включала кладовые и мастерские резчиков по камню, гончаров и граверов. В центре западной половины дворца находились комнаты дворцового святилища. За ними тянулся длинный коридор, в который выходили двери двадцати одной кладовой, где хранили зерно и другие припасы. Но наряду с этим дворцом около 1600 г. появляются многочисленные «виллы» местной знати. Владельцы таких усадеб занимались иногда и морской торговлей. Например, в Агиа-Триаде, вблизи от Феста, были найдены многочисленные оттиски печатей, медные слитки в форме бычьей шкуры, различные гири и около 150 табличек с записями количества различных натуральных продуктов. Владелец «виллы» в Нирухани, на северном берегу острова, строил свое благосостояние на морских промыслах. Экономический потенциал 15-20 таких владетелей придавал слою местной знати большой вес. В этих условиях кносские монархи не могли обладать неограниченной властью. По-видимому, даже придворная знать иногда успешно укрепляла свои позиции в ущерб царю. Например, в XVII в. в Кноссе рядом с дворцом, даже захватив место его разрушенного землетрясением крыла, появились обширные жилища аристократии, в том числе и так называемый «Малый дворец». Парадные комнаты этого дома были столь великолепны, что могли соперничать с помещениями главного дворца. Очевидно, усложнение критской государственности сопровождалось появлением особо влиятельных кругов. Несомненно, что традиции союзнического принципа в структуре крито-кикладской монархии были фактором, обеспечивавшим весомые позиции части столичной аристократии, особенно если она сохраняла свои древние родо-племенные связи.

Экономическую устойчивость зажиточных слоев красноречиво иллюстрируют погребальные обычаи. Самые богатые семьи возводили теперь монументальные гробницы из тщательно отесанных плит, менее состоятельные хоронили покойников в вырубленных в скалах подземных склепах. Обычно там ставили деревянные или глиняные гробы, расписанные многоцветными узорами.

Памятники материальной культуры крито-кикладской монархии ясно показывают, что в XVII-XV вв. во всех землях этого раннеклассового государства постепенно складывалась устойчивая культурная общность. Это отражало интенсивный процесс формирования эллинской этнической общности. Примечательна унификация религиозных представлений: в самых отдаленных территориях царства одинаковые сакральные атрибуты украшали святилища дворцов, домов знати, городских или сельских общин.

На судьбе крито-кикладского общества, столь эффективно использовавшего возможности техники бронзы, губительно отразились несколько стихийных бедствий. Около 1600, 1500 и 1450 гг. Крит испытал тяжелые землетрясения. Но дело не только в том, что пострадали роскошные дворцы, — бедствия обрушились на все население: жителям острова трижды на протяжении 150 лет приходилось восстанавливать разрушенные дома, хозяйственные строения и ремесленные мастерские. При каждом землетрясении погибало немало людей, и восстановление полей, садов, стад, орудий труда и рабочих мест стоило огромных усилий. Правда, хозяйственные традиции бережно сохранялись критянами и передавались от поколения к поколению. Но колоссальная катастрофа около 1450 г. была особенно губительна, хотя эпицентр ее находился на острове Фера, в 130 км от восточной оконечности Крита. О буйстве стихии красноречиво говорят руины дворца в Закро, где огромные куски массивных каменных стен были далеко отброшены со своих мест. Сильному разрушению подверглись дворцы Кносса, Маллии, Феста, многие города, «виллы» и села. Пожары охватили населенные пункты, и в них гибло самое драгоценное достояние Крита — его население.

По-видимому, физический и моральный урон оказался столь значительным, что уцелевшие жители острова потратили на восстановление своего хозяйства очень долгое время. Ведь гигантское извержение вулкана на Фере сопровождалось выбросом в атмосферу большого количества газа и пепла, что изменило климат Крита, сделав его более умеренным. Земледельцы не только должны были восстанавливать свои поля и сады, им предстояло приспособить свои традиционные агрономические знания к более суровым климатическим условиям. Можно предполагать, что необходимость во взаимной поддержке в трудные времена способствовала некоторому упрочению традиционных гентильно-общинных связей среди сельского населения, особенно в гористых районах острова. Тогда же, видимо, упростилась система управления, так как прежние крупные административные центры Фест, Маллия и Закро после 1450 г. не были восстановлены. Естественно, что ослабленный Кносс не смог сохранить свою власть над населением Кикладских островов. В истории эллинских земель начался новый период.


4. РАННИЕ ЦАРСТВА НА МАТЕРИКЕ В XIX-XVII вв.

Между 1900 и 1700 гг. и в материковых землях шел процесс создания царств, который происходил медленнее, чем на Крите, из-за большей прочности устоев военной демократии. Ограниченность источников затрудняет детальное изучение данного периода и порождает не всегда убедительные гипотезы. Например, твердо установленный факт появления множества сел и отсутствие сведений о крупных центрах ремесла и торговли привели ряд исследователей к выводу о полном господстве земледелия и скотоводства в тогдашнем хозяйстве страны и об общем застойном характере ее экономики. Но ряд земель Эллады исследован археологами еще недостаточно, и для полной картины многого не хватает. Что же касается состояния ремесла, то в нем наряду с домашними видами уже развились специализированные отрасли с вполне «городской» технологией. О знаниях и мастерстве гончаров достаточно убедительно свидетельствуют их изделия. Металлургия также отличалась высоким уровнем развития. Видимо, не следует определять культуру Эллады того времени только как сельскую цивилизацию, но нужно учитывать все стороны экономики страны.

Доминирование сельских форм жизни у раннегреческих племен в XIX-XVII вв. было обусловлено особенностями их социальной и политической истории. После 2200-2000 гг. спад переселенческой волны и прекращение связанных с нею конфликтов ослабили военную роль органов власти. Но все более важной становилась необходимость находить формы устойчивого сосуществования племен-автохтонов и племен-пришельцев. В этих условиях роль племени — традиционной политической и военной единицы — возросла, как и значение норм внутриплеменной демократии. Естественным было и укрепление основной хозяйственной и социальной единицы племени — сельской общины. Хозяйство всего племени и каждой его общины требовало труда ремесленников прежде всего на местах, в сельских районах. К тому же в срединных землях материковой Эллады сухопутные дороги были труднопроходимы, и изолированное положение каждого племени подсказывало необходимость сохранения собственного ремесленного производства. Авторитет племенных властей был, видимо, достаточно высок, чтобы воспрепятствовать быстрому отрыву ремесленного слоя от сельского населения. Недаром древнейший греческий термин, обозначавший ремесленника, — «дамиург» — означает буквально: «работающий для народа».

Но распыленность ремесленного производства по племенным центрам отнюдь не говорила о его низком качественном уровне. Некоторые из этих центров уже в XVII-XVI вв. приобрели характерные особенности городских. Ярким примером такого «племенного города» можно считать Дорион-IV на западе Мессении, отстоявший в 20 км от берега моря. Укрепленный около 1800 г. мощными оборонительными стенами, он был распланирован так, что квартал ремесленников и хранилища племенных запасов стояли особняком. Судя по скромному дому вождя, правители Дориона в XVIII-XVII вв. располагали ограниченными материальными возможностями. Сельская простота их быта ясно свидетельствует о том, что здесь авторитет главы племени еще не возвысился над остальными племенными властями. Очевидно, институты военной демократии оставались прочными.

Но в этот же период на материке появились отдельные центры, в которых аристократические слои, обладая экономическим превосходством, добивались все большего господства в своем племени, что неизбежно вело к ущемлению прав их рядовых соплеменников. Весьма показательна эволюция погребальных обрядов: если в XVII в. правящие круги довольствовались могилами общепринятого типа (правда, больших размеров), то к 1550-м годам был уже выработан особый тип монументальной ульевидной гробницы — фолоса — для царских погребений. В середине XVI в. фолосы уже возводили в Фессалии и Мессении. Создание сложных архитектурных форм указывает на развитие новых идеологических представлений, возвышавших династов над всем племенем.

В ряде племен шел процесс быстрого формирования царской власти. Общение с критскими династами и участие в оживленной торговле островной Эллады с Египтом и соседними народами Малой Азии весьма укрепляли экономическую мощь сильнейших материковых владык. Вместе с тем расширялся политический кругозор представителей верхов.

На протяжении XVII-XVI вв. окончательно складывается структура ранних государств, возникавших в прибрежных землях Фессалии, Мессении, Арголиды и других областей. Об этом ярко свидетельствуют находки в царских погребениях. Характерно, что на материке цари сначала больше стремились к накоплению сокровищ, отвечавших их царскому рангу, обращая меньшее внимание на создание роскошных палат. Например, царский дом XVI в. в Перистерии (Западная Мессения) отличался от жилищ землепашцев только внушительными размерами и расположением на неприступной высоте. Однако уже в эти столетия главы материковых царств обладали сокровищами — изделиями, изготовленными не только материковыми или островными мастерами, но и предметами, привезенными с берегов Балтийского моря и из Египта.

По-видимому, монархические тенденции особенно интенсивно нарастали в Арголиде. Там, в Микенах, открыты две круглые царские усыпальницы, относящиеся к 1650-1500 гг. Особенно интересна более ранняя усыпальница (могильный круг Б), которая была блестяще исследована в 1951-1954 гг. греческими археологами во главе с Г. Милонасом. Окруженная каменной стеной, она заключала 24 могилы (их обозначают буквами греческого алфавита — от Альфы до Омеги). Из них царскими были лишь 14 могил, датируемых 1650-1550 гг.

Инвентарь царских погребений на протяжении указанного периода позволяет понять, как развивались представления о могуществе царя в Микенах. Еще около 1650 г. женщин из царской семьи снабжали в загробный мир лишь тонкими золотыми лентами да высококачественными бронзовыми вазами и обиходной посудой, изготовленными местными мастерами (находки в могиле Эпсилоп). Обилие таких вещей в ранних могилах говорит о том, что кладовые царского рода были полны ценными предметами. Характерно, что в ранние времена правители следовали древнейшим погребальным обрядам. Однако уже в первой половине XVI в. микенскую царицу, погребенную в могиле Омикрон, сопровождали дары, гораздо более роскошные и обильные: золотые бусы и серьги, булавки с головками из горного хрусталя, безделушки из привозных янтаря и слоновой кости, а также около 30 глиняных сосудов и уникальная ваза из горного хрусталя в виде утки — выдающееся произведение искусства греческого мастера. Богатства могилы Омикрон свидетельствуют о том, что экономический потенциал микенских царей в начале XVI в. необычайно возрос и что они, уже не довольствуясь доходами от плодородных земель Арголиды, развернули активную морскую деятельность — именно около 1600 г. заметно усилились связи материковых земель с Критом.

Все более усложнялись представления о прерогативах царя, как показывает могила Гамма, в которой между 1570 и 1550 гг. были последовательно погребены четыре члена царской семьи. Над этой могилой, как и над некоторыми другими царскими захоронениями в Микенах, стояла стела, украшенная традиционным, еще кикладским декором в виде бегущей спирали.

Достоинство погребенного здесь царя подчеркивалось уже не только роскошными заупокойными дарами, но и его электровой маской, которая должна была сохранить образ царя: на ней ясно выступают черты пожилого бородатого мужчины.

Около 1600 г. в царском доме Микен происходили какие-то события — возможно, возникли разногласия между старшей и младшей ветвями рода. И появилась новая царская усыпальница — могильный круг А. В нем находилось шесть могил (I-VI), датируемых 1600-1500 гг. Примечательно, что и здесь самые ранние захоронения содержали не столь роскошный инвентарь, причем ряд вещей аналогичен предметам в современных им погребениях круга Б. Создается впечатление, что такие дары происходили из одной и той же царской кладовой. Но спустя одно-два поколения, около 1570-1550 гг., царская семья, устроившая вторую усыпальницу, сделала новые шаги для своего возвеличения. Видимо, тогда прекратилась старшая ветвь царского рода, так как могильный круг Б оказался заброшенным. Теперь при захоронении своих родичей микенские цари стали сооружать глубокие, до 5 м, и обширные могилы (площадь могилы IV достигала 26,85 м2). Множество ценнейших, художественно исполненных предметов вооружения, драгоценностей и разных вещей царского обихода было открыто в четырех могилах (IV, V, III и I) круга А, содержавших останки 6 мужчин, 8 женщин и 2 детей, похороненных в 1570-1500-х годах. Общий характер загробных даров этим покойникам позволяет заключить, что в кладовых тогдашних микенских царей хранились обильные сокровища из золота, серебра, бронзы, слоновой кости, драгоценных и полудрагоценных камней и роскошная расписная керамика. К сожалению, могильный круг А не был исследован должным образом: могилы I-V были неумело раскопаны Г. Шлиманом, искавшим лишь сокровища микенских царей. Только тщательное изучение могилы VI, которую раскопал греческий археолог П. Стаматакис, позволило выяснить главные особенности второй царской усыпальницы.

Данные обеих микенских усыпальниц указывают на то, что в период между 1570 и 1500 гг., на протяжении жизни лишь трех поколений, резко изменился характер царской власти в Арголиде. Возвышение басилеев Микен шло чрезвычайно быстрыми темпами.

Усиление царской власти имело место в XVI в. и в других областях материковой Эллады. До сих пор история ранних дворцов на материке почти неизвестна. Лишь недавно в Спарте в урочище Менелайоне был открыт возведенный вскоре после 1500 г. дом царя, построенный на неприступном горном склоне; видимо, проблема безопасности стояла остро.

Однородность основных культурных традиций рядового населения и социальных верхов показывает, что население обширных земель материковой Эллады составляло в это время уже достаточно монолитный этнический массив. Правда, обособленность наиболее мощных племен и их союзов сопровождалась развитием местных диалектов раннего греческого языка. Согласно исследованиям лингвистов, около 1600 г. у греков существовали три основных диалекта: ионийско-аттический, центральный (распадавшийся на эолийский и аркадский) и западный. Помимо этих главных диалектов, во многих уголках страны имелись их местные варианты. В легендарной традиции греков сохранилось более трех десятков древних названий племен, часть которых впоследствии исчезла, часть же известна и в I тыс. до н.э. Среди эолийского населения, обитавшего некогда преимущественно в Фессалии, особенно выдвинулись ахейские племена, часть которых переселилась и в Пелопоннес. К 1600 г. уже сложился диалект пелопоннесских ахеян, вобравший в себя ряд черт говоров соседних аркадских племен.

Различия диалектов не препятствовали тому, что, как писал Фукидид, все населявшие страну племена понимали друг друга. Сложение военно-территориальных союзов усиливало общение внутри больших областей. В результате формирование греческого этноса на материке шло во II тыс. весьма интенсивно, о чем свидетельствует и то обстоятельство, что на обширной южнобалканской территории, от северных пределов Фессалии и Эпира до южных берегов Пелопоннеса, в XVIII-XII вв. была распространена однородная материальная культура. Ее общие элементы отражали не только давние генетические связи с населением предшествующего тысячелетия, но и развитие новых культурных традиций, общепринятых по всей стране. О том, что данное культурное явление было присуще уже сложившемуся греческому этносу, бесспорно, говорят лингвистические источники: несколько тысяч документов слогового письма Б, известного приблизительно с 1450 г., письменно зафиксировали существование греческого языка. Эти исполненные на древнем ахейском диалекте записи не только свидетельствуют о продолжительной истории (как отметил Дж. Чадвик, почти три с половиной тысячи лет!) греческого языка, но и о значительной монолитности культуры эллинов, достигнутой уже к середине II тыс.

Зрелость этнокультурной общности эллинов была уже такова, что их племенная раздробленность ей не препятствовала. Примечательно, что по всей стране династические круги в XVI-XIII вв. неукоснительно придерживались общих культурных традиций, как показывают роскошные предметы царского обихода. Некоторые бесспорные заимствования извне (например, египетские изделия) были лишь дополнительными средствами для возвеличения власти басилеев в глазах народа.


5. ЭЛЛАДА В XVI-XII вв.

Период греческой истории между 1600 и 1025 гг. обычно именуют микенской эпохой. Однако археологические открытия 1920-1970 гг. показали, что не только в Микенах, но и в других прославленных сказаниями центрах — в Иолке, Орхомене, Гла, Фивах, Афинах, Тиринфе, Пилосе — во второй половине II тыс. возникли раннеклассовые государства. Политическая обособленность этих царств, которую так ясно отразили греческие легенды, сочеталась с общностью их производственных и культурных традиций. Поэтому, признавая ведущую роль Микен в XIV-XIII вв., следует определить время между XVII и XIII вв., согласно памятникам письменности и литературы, как период возвышения ахеян среди остальных племен греков. Ахейское преобладание характеризуется сохранением самых тесных связей единоплеменной аристократии, правившей в царствах, иногда весьма отдаленных друг от друга. Эта близость сказалась в материальной и духовной культуре верхов, и сведения о ней сохранила богатая легендарная традиция эллинов. И если историк должен отнести многие детали исторических преданий к области литературного творчества сказителей, то главное зерно традиции следует признать достоверным: во многих областях Эллады власть местных династий возрастала. Кровнородственные или просто союзные отношения не один раз обеспечивали ахейским царям достаточную поддержку во времена их войн с соседями. Но особенно важны были локальные группировки династов в периоды, когда возникала угроза со стороны мощных союзов племен, обитавших на севере страны. По-видимому, коалиции династов не касались внутренней жизни их владений, экономика каждого царства сохраняла свою обособленность.

Экономическое развитие Греции в изучаемое время характеризуется дальнейшим подъемом сельского хозяйства и ремесленного производства. Это сказалось на росте населения: во многих южнобалканских областях уже к XIV в. почти удвоилось количество деревень. Особенно густо были населены Фессалия, Беотия, Аттика, Коринфия, Арголида, Мессения. В это же время отмечен рост городов; крупнейшие из них обычно располагались под акрополями, на которых стояли царские дворцы. Известные ныне свыше 400 городищ и селищ второй половины II тыс. на материке и на островах показывают, что между 1400 и 1350 гг., за период жизни двух поколений, особенно возросло число поселений. Возникновение новых деревень возле старых вело к усложнению родовых связей.

Дробление общин при выселении в новые деревни сопровождалось уточнением правил землевладения и землепользования. Постоянные размеры земельного фонда в пределах каждой ограниченной горами или морем области Эллады настоятельно требовали применения четкой системы аграрных установлений. По-видимому, вся община, носившая наименование дамос (народ), являлась владельцем земель села, причем ее полномочия были весьма обширны. Коллектив общинников-сельчан тогда еще не записывал правила землепользования — устная традиция аккуратно передавала эти нормы из поколения в поколение. Даже в XIII в., когда власть царя усилилась, правовые позиции общин характеризовались большой прочностью, как свидетельствуют документы архива из Пилоса.

Записи пилосских экономов относительно Пакияны и некоторых других сел показывают, что община-дамос владела своим особым земельным фондом, именовавшимся «кекемена». В той же Пакияне имелись земли, не принадлежавшие общине, они назывались «китимена» и были в руках отдельных владельцев, телестов. Иногда земли крупных телестов включали несколько участков, которые обрабатывали отдельные «держатели». М. Вентрис и Дж. Чадвик особо подчеркнули, что данные о земельных категориях в Пакияне не могут быть распространены на все Пилосское царство. Однако показательно, что и в близкой ко дворцу Пакияне, где находилось святилище богини Владычицы, община-дамос была владельцем коллективного земельного фонда села и царские управители безоговорочно считались с правами дамоса.

Материальная культура ахейских сел в данный период свидетельствует об экономном ведении хозяйства. Орудия сельского труда и предметы обихода сельчан указывают на прочный жизненный уровень в деревнях. Многочисленность сортов культурных растений и видов домашних животных свидетельствует об интенсивном труде земледельцев. По-видимому, рядовой общинник еще мог сохранить для себя значительную часть продукции своего хозяйства.

Экономическая жизнь Эллады в XV-XIII вв. характеризуется быстрым ростом крупных и мелких городов. Ярким образцом столичного города являются Микены. Зажиточные горожане обитали здесь в многокомнатных домах, парадные помещения которых были украшены фресками и обставлены дорогой мебелью. В кладовых находились запасы зерна, вина, оливкового масла, причем некоторые хранилища содержали продукты, приготовленные на продажу. Например, в «Доме торговца маслом» стояли запечатанные кувшины с оливковым маслом.

О зажиточности преуспевающего городского населения говорят некрополи многих центров. Богатые семьи погребали своих сочленов в фамильных склепах. Микенские склепы дают особо подробные сведения о погребальных обрядах горожан. В высеченные в скале камеры вместе с покойником клали многочисленные предметы — орудия труда и оружие, посуду, одежду и различные украшения. Существовал обычай заклания любимых собак (в Микенах) или лошадей (в Марафоне, Лерне и Арханесе на Крите), которые должны были сопровождать своих хозяев в загробный мир, подобно тому как с телом Патрокла были сожжены 4 коня и 2 пса (Илиада, XXIII, 171-174). Уже в конце XIV в. у средних городских слоев получили распространение глиняные гробы — ларнаки. Росписи на ларнаках из Танагры показывают, что в церемонии погребения зажиточных горожан участвовало много людей. Общий характер древностей материковых и островных племен неоспоримо свидетельствует о том, что городское население в ахейских царствах было довольно многочисленным и обладало немалым экономическим потенциалом.

Правящий слой раннеэллинских монархий являлся самым крупным владельцем богатств. Дворцовые комплексы династов Иолка, Микен, Пилоса, Фив и Тиринфа позволяют составить представление об экономической мощи этих правителей, не уступавшей богатству кносских монархов в XVII-XVI вв. Лучше всего изучен дворец в Мессении, где в Пилосе К. Куруниотисом и К. Блегеном был открыт и полностью раскопан обширный дворец, датируемый XIII в. В архитектуре и строительной технике пилосского ансамбля четко выступает единство культуры высшего социального слоя Эллады данного периода. Материалы из Пилоса позволили понять многие отрывочные археологические сведения и свидетельства эпоса о дворцах басилеев в других частях материка и на островах.

В отличие от критских дворцов, сохранявших в XVII-XVI вв. еще много архаических черт, резиденции ахейских царей XIV-XIII вв. планировались более рационально. Сохраняя основное требование — дом царя должен включать жилые комнаты, служебные помещения и кладовые, — ахейские зодчие вывели производственные помещения в отдельные корпуса, окружавшие в Пилосе главное здание с трех сторон. Во всех материковых дворцах роскошно украшенный парадный зал с монументальным культовым очагом играл главную роль в дворцовом ансамбле. Примечательной чертой пилосского дворца является то, что помещения служителей-писцов были расположены вблизи главного зала (мегарона). Это говорит о внимании пилосского царя к работе своих экономов, ведших подробные счетные записи.

Отношения между царской администрацией и общинами строились на установленных правилах. Пилосские тексты показывают, что община была обязана вносить царю определенное количество натуральных продуктов, которое аккуратно учитывали царские экономы. Нормы взносов, судя по табличкам, были установлены на год и рассчитаны пропорционально размерам городков и сел и качеству их земельного фонда. Рентабельность той или иной отрасли хозяйства на разных видах земельных угодий ахейские цари внимательно учитывали.

Крупные размеры имущества царей требовали большого количества обслуживающего персонала. Среди работников во дворцах были и пленные, которых царь как главнокомандующий получал больше, чем кто-либо из знатных воинов. Действительно, документы из Пилоса и Кносса свидетельствуют о рабах, трудившихся на царских подворьях и даже в мастерских отдельных ремесленников. Судя по тому, что индивидуальные владельцы рабов упомянуты в Пилосе только по имени, можно полагать, что такая группа рабовладельцев принадлежала к самым близким ко двору слоям городского населения. Весьма сложен вопрос о положении рабов, именовавшихся в Пилосе «божьими рабами», которые часто упоминаются в земельных документах в качестве владельцев земли. Видимо, формировавшиеся тогда в Греции нормы рабского статуса иногда еще не полностью отделяли порабощенных людей от свободных ахеян.

Рабство, по-видимому, было в основном экзогенным, т.е. порабощению подвергали чужеземцев. В пилосских табличках упомянуты женщины, именуемые «пленными». Так как этот период характеризуется междоусобицами в самой Элладе и военными действиями в чужих землях, то победители, в особенности цари и военная знать, быстро насыщали свои хозяйства пленницами. В ахейском эпосе упоминается о том, что рабыни выполняли трудоемкие домашние работы (мололи зерно, чесали, пряли и ткали шерсть, носили воду, стирали и т.п.) в домах знати. Многие рабы трудились в усадебных хозяйствах, поддерживали порядок в кладовых царей и крупнейшей знати.

Ахейский эпос сохранил много рассказов о пленении и порабощении воинов, моряков и женщин. Распространенность этого сюжета доказывает, что раннегреческое общество понимало экономическую выгоду рабства, Имущие горожане в XIII в. уже использовали труд рабов, но рядовой землепашец, вероятно, еще обходился силами своей семьи.

Социальная структура раннегреческого общества не была однородной во всех областях страны. В глубинных землях, например в труднодоступных горных районах, развитие рабовладельческого способа производства сильно тормозилось прочностью устоев первобытнообщинного строя. Племенная и географическая раздробленность весьма способствовала сохранению локальной автономии греческих племен и царств, препятствуя объединению. Фукидид не случайно говорил, что в древности, до Эллина Девкалионида, страна именовалась по племенам (I, 3).

Политическая расчлененность обширных южнобалканских земель и прилегавших к ним островов неизбежно вела к созданию племенных союзов и коалиций царств, часто кратковременных и эпизодических. Конфликты между соседями привели в XVII-XIV вв. к многочисленным междоусобным войнам. Греческие легенды полны рассказов об этих столкновениях, причем они сохранили множество названий племен, царств и героев, участвовавших в событиях. Особенно много песен — ойм — было сложено о походе ахейских басилеев под главенством царя Агамемнона против Троянского царства. Некоторые ученые непосредственно вводят в историю эпизоды из «Илиады», ахейской поэмы. Но нельзя забывать о том, что эпические сказания являлись все же литературными произведениями. Создававшие их певцы — аэды — довольно свободно трактовали общеизвестные сюжеты, расцвечивая тот или иной эпизод. Правда, искусство сказителей было все же подчинено общепринятым нормам фольклорного жанра того времени. Певец исполнял оймы, посвященные традиционным сюжетам, и это заставляло его сохранять общую канву предания и даже отдельные детали. Поэтому ахейский эпос, ценный литературный памятник своего времени, может быть использован как исторический источник, хотя и ограниченно.

Современные археологические исследования подтвердили многие сведения эпоса: о могуществе царств в Микенах, Иолке, Пилосе и других областях, о чертах военного быта того времени, о хозяйствах землепашцев. В XVI-XIII вв. в Элладе военная знать действительно составляла многочисленный слой, активно искавший способы обогащения. Поэтому весьма реален эпический мотив — странствующий герой приходит в чужое царство и достигает там власти. С данными эпоса и легендарной традиции нередко согласуются произведения искусства того времени и обнаруженные археологами военные древности. Известные по эпосу укрепления Микен, Тиринфа и Фив лишь открывают длинный ряд ахейских крепостей, раскопанных ныне в Гла, Тейхос-Димайоне, на Кеосе, Паросе, в Афинах и других центрах. Совершенно очевидно, что эпическое творчество, не ставя себе задачей точное изложение фактов, в основном верно передавало общие тенденции эпохи. Действительно, рост множества отдельных царств на территории Эллады приводил к многочисленным столкновениям правивших династий и к возникновению военных коалиций, иногда весьма кратковременных.

Исторические легенды греков сохранили яркие сказания о походах союза аргосских царей против богатого Фиванского царства, доминировавшего в плодородной Беотии. Войны шли на протяжении двух поколений и закончились поражением беотян. Эти сведения получили прямое подтверждение: раскопки на акрополе Фив показали, что великолепный дворец фиванского царя был насильственно разрушен между 1350 и 1250 гг.

Сопоставление легендарной традиции с археологическими данными убеждает в том, что политическая действительность была гораздо сложнее, чем та картина, которая сохранилась в памяти народа в позднейшие времена. Особенно ясно это видно на истории Крита.

После катастрофы 1470-1450 гг. Кносское царство сохранило известную роль в жизни Эллады. Греки помнили о былом могуществе Кносса, но остров имел и непреходящее значение в силу своего положения на южной окраине греческих земель. По-видимому, в XV-XIV вв. на Крите поселилось какое-то количество ахеян.

В 1450-1400-х годах цари Кносса были очень тесно связаны с материком, и это дало основание считать, что критянами правила ахейская династия. Действительно, в государственной практике критян теперь укоренились чисто ахейские элементы, например ахейский диалект и его слоговое письмо Б. Сильное влияние материковой культуры заметно в архитектуре, вазописи и других видах критского искусства. «Ахеизация», судя по бытовым древностям, затронула и культуру широких масс.

Возможно, что некоторая роль в передаче ахейских традиций на Крит принадлежала и обитателям островов, культура которых в XV-XIV вв. отличается преобладанием ахейских традиций над давними критскими. Например, Кеос приблизительно с 1500 г. энергично развивал свои местные традиции, сохраняя тесные связи и с Критом, и с материком. Весьма яркая культура Феры, судя по раскопкам в Акротири, в начале XV в. достигла уровня, превосходившего в некоторых отношениях достижения критян.

Несомненно, что интенсивное восприятие элементов ахейской культуры населением Крита, острова с давними локальными традициями, было обусловлено и появлением ахеян, действительно обосновавшихся в округе Кносса. На это указывает часть кносского некрополя XV в. Погребение кносской царицы в фолосе, открытом в 1966 г., содержало характерный ахейский инвентарь, — видимо, правительница происходила из материковой династии.

По-видимому, ахеяне, жившие в кносской округе, являлись важной опорой власти: не только воины, но и царские экономы были ахеянами, как показывает дворцовая хозяйственная документация. Эти тексты свидетельствуют, что новая кносская династия довольно быстро создала свою систему экономических связей с жителями острова. Между 1470 и 1400 гг. на всем Крите существовала достаточно разработанная практика податного обложения. Примечательно, что доходы царей в основном состояли из поступлений от животноводства. Видимо, они не рассчитывали на большие подати от земледельцев и ремесленников, но хорошо учитывали эффективность животноводства на острове, изобиловавшем пастбищами. Более 800 кносских документов посвящено овцеводству. Эти тексты, прочтенные М. Вентрисом, Дж. Чадвиком и Дж. Килленом, рисуют следующую картину: каждая область Крита была обязана содержать определенное число овец, некоторые земли — по нескольку тысяч. Записи экономов в царской управе обычно следовали единому образцу: имя скотовода, название местности, где он вел выпас, состав его стада — овцы, бараны — и количество недостающих голов. Как правило, податное стадо должно было состоять из 100 животных, поэтому писцы, фиксируя наличие 50 голов, записывали, что недостает еще 50 животных. В дошедших текстах перечислено свыше 80 тыс. голов скота, но пока остается неизвестным, на сколько лет приходится эта цифра. Царские служители вели также точный учет получаемый шерсти.

Кносские тексты содержат сведения и о других сторонах хозяйственной деятельности, подвергавшихся строгому учету дворцовыми экономами. Особо отметим документы, в которых записывали наличие колесниц и предметов вооружения. Характерной особенностью текстов из Кносса и других архивов ахейских династов является то, что в них обычно употребляли только один царский титул-ванакт. Ни имен царей, ни их пышных титулов в известных ныне ахейских текстах не найдено. Можно полагать, что сугубо деловое отношение самих царей к хозяйственным документам диктовало их служителям лаконичный стиль, столь отличный от эпического языка.

Около 1400 г. огромный пожар уничтожил кносский дворец, и он уже никогда не был восстановлен. Руины дворца из века в век заносились землей, и лишь спустя почти 3300 лет они были открыты А. Эвансом во время его эпохальных многолетних (1900-1935 гг.) раскопок в Кноссе. Причины гибели Кносса остаются пока неизвестными. Возможно, что уничтожение дворца было одним из эпизодов какого-то междоусобного столкновения: одно из коренных племен Крита могло выступить против экономического диктата ахейской династии Кносса и было поддержано соседями. Примечательно, что в легендарной традиции греков о гибели Кносса сохранились яркие рассказы, приписывающие сокрушение кносской мощи деяниям Тесея, сына афинского царя.

Следует отметить, что кносский акрополь и в XIV в. играл большую роль в своей округе. В 1978-1982 гг. в Кноссе был открыт архитектурный комплекс, функционировавший между 1400 и 1330 гг. и, видимо, предназначенный для хоровых представлений. Это сооружение стояло на открытой площадке в 20-30 м к юго-западу от развалин дворца. Оно состояло из трех круглых массивных платформ (диаметром в 8,38 м, 3,22 м и 3 м) из тесаного камня.

В XIV-XIII вв. экономика Крита интенсивно развивалась. На северном побережье острова Маллия вновь стала важным центром. На юге Крита, на берегу Ливийского моря, древний порт Коммос, возрожденный после стихийных бедствий, опять стал пунктом отправления мореходов в Ливию, Египет и на Кипр. Контакты с Египтом, хорошо засвидетельствованные при Тутмосе III в XV в., продолжали расширяться в XIV в. Надпись из Египта времен Аменхотепа III (1406-1362 гг.), упоминает ряд критских городов, что предполагает поездки самих египтян на Крит. Очевидно, именно уроженцы долины Нила принесли из Эллады некоторые художественные идеи соседей, что нашло прямое отражение в творчестве египетских художников, работавших в Эль-Амарне у фараона Эхнатона (около 1372-1354 гг.). А в мало изученной западной части Крита в XIV-XIII вв. вновь крупным городом стал Ханиа-Кастелли. Падение кносской монархии существенно не отразилось на дальнейшем развитии хозяйств племен, населявших остров, о которых упоминал ахейский эпос, отмечая их смешанный язык (Одиссея, XIX, 175-179). Сближение разных частей критского населения отразилось и в культуре: происходило органичное слияние древних, «минойских», элементов с общеэллинской культурной традицией. Например, во многих городах Крита население стало писать слоговым письмом Б.

Гибель кносской монархии и ее дворцовой культуры отчасти содействовала новому подъему роли племени — традиционной политической единицы. По-видимому, обособленность критских племен — эпос называет этеокритян, кидонян, пеласгов и ахеян — способствовала устойчивости в них традиций внутриплеменного управления. Можно предполагать рост локальных племенных объединений. Теперь полностью изменилось положение Крита в системе общегреческих отношений. Политическая децентрализация острова отодвинула критян в эллинском мире на второстепенное место. Следовательно, в конце XV в. эта южная окраина эллинских земель сама по себе не привлекала особого внимания. По-видимому, устойчивые контакты материковых ахеян с возвысившимся при XVIII династии (1580-1314 гг.) Египтом и с подчиненными ему Палестиной и Сирией носили мирный коммерческий характер. Ведь ахейские династы знали, что в этом направлении завоевания нереальны, что наибольшую выгоду они могут получить, привозя на юг высокоценимые изделия эллинских мастеров и дефицитные виды сырья балканских земель. Около 1400 г. гибель кносского царского дома позволила материковым мореходам полностью взять в свои руки торговлю с Кипром и ближайшими к нему царствами Сирии — Библом, Угаритом, Алалахом и др. Особенно знаменательна смена критян ахеянами в небольшом царстве Угарит, в столице которого уже давно находилось обособленное критское подворье. Весьма интенсивным было проникновение ахеян в земли к югу от Кадеша, в XIV-XIII вв. подчиненные Египту. Несомненно, южные и восточные порты Крита играли лишь транзитную роль в упомянутых связях. Видимо, в XV-XIV вв. ахеяне уделяли большое внимание развитию связей с северобалканскими племенами. Богатейшие залежи медной руды и другие минералы их земель делали общение с огромными этническими массивами севера настоятельно необходимым для ахеян. Языковые контакты с ними эллинам облегчала общая индоевропейская принадлежность. Социально-экономическое развитие этих племен юго-восточной Европы в эпоху средней и поздней бронзы вело к росту их родовой знати, которая была весьма заинтересована в привозе предметов роскоши из ахейских царств. Вещественные источники показывают, что связи устанавливались прежде всего морскими путями. В прибрежных землях Иллирии были найдены изделия ахейских гончаров и оружейников, которыми около 1400 г. пользовались зажиточные воины. Но особенно яркое свидетельство доставляет знаменитый Бессарабский клад. Датируемый 1400-1200 гг. этот комплекс из земель в устье Днестра содержит привезенные из Эллады изделия, ценность которых указывает на высокий ранг их обладателя. Но и рядовые члены палеофракийских племен потребляли изделия ахейских мастеров, особенно мелкие ювелирные поделки. Надлежит подчеркнуть, что обитатели Дунайского бассейна давно служили связующим звеном между населением Средней и Западной Европы и южнобалканскими землями, Еще в XVI в критские украшения попадали в руки жителей Моравии, носителей Унетицкой культуры. Тогда же ахейские династы обильно украшали себя изделиями из прибалтийского янтаря. В XV-XIV вв. европейские контакты Эллады не ослабевали и ахейские изделия продолжали поступать в северо-западные края. Даже в Англии найдены изделия ахейских ювелиров (золотая чаша из Риллэтоуна) и оружейников (бронзовый кинжал из Пилинта), попавшие туда в 1500-1300 гг. В 1600-1100 гг. ахейская Греция поддерживала устойчивые контакты с Сицилией и Италией — о них свидетельствуют многочисленные археологические источники.

Но сколь бы обширны ни были меновые связи ахеян с ближними и дальними странами, выгодны эти контакты были лишь высшим слоям населения Эллады. Происходивший в рассматриваемое время численный рост сельского населения при неизменном размере земельного фонда неизбежно усиливал давление избытка населения на производительные силы. Грабежи соседей, происходившие очень часто (Фукидид, I, 5, 3), не могли разрешить вопрос. Выход в XIV-XIII вв. подсказало мореходство ахеян.

Естественно, что внимание ахеян привлекало прежде всего ближайшее побережье Малой Азии. Здесь находились мелкие царства, часть которых признавала верховную власть хеттов. Но могущественная Хеттская держава в XVI-XV вв. была занята и внутренней консолидацией, и борьбой с внешними врагами. Особенно трудным было положение хеттов при царе Тудхалии III (около 1400-1385 гг.), когда мощная коалиция врагов хеттов временно овладела их столицей Хаттусасой. Этими обстоятельствами энергично пользовались ахеяне — после 1400 г. на малоазийском побережье появилось много ахейских поселений. Хронологическая близость упомянутых событий показывает, что ахеяне знали о положении в стране хеттов, за которыми внимательно следил и дружественный эллинам, но враждебный хеттам Египет.

Археологические источники, добытые в 1960-1980-х годах, открыли неизвестную ранее картину широкого расселения ахеян на западе Малой Азии. Центральным пунктом являлся Милет, где уже в XIV в. был возведен крупный комплекс с царским мегароном и окружающими жилыми и хозяйственными постройками. Фрагменты хеттской керамики указывают на связи с могущественным соседним царством. Около 1300 г. город погиб в пожаре, но вскоре был восстановлен и окружен мощной оборонительной стеной. Местное производство керамики позднемикенского стиля указывает на оживленную ремесленную жизнь в XII-XI вв. В ряде других мест также обнаружены остатки ахейских поселений и их некрополей (Эфес, Иас, Галикарнасский полуостров, Колофон, Тарс). На северо-западном побережье Малой Азии длительно поддерживало связи с ахейским миром небольшое Троянское царство. Контакты ахеян с хеттами отражены в известных ныне хеттских дипломатических документах — в них часто упоминаются Аххиява и ее цари. Вопрос о точной локализации названного ахейского царства еще не решен. Однако очевидно, что отношения Аххиявы и хеттов, длившиеся несколько веков, были полны многими событиями. Например, один царь хеттов, вероятно Муватталис (1306-1282 гг.), в письме к царю Аххиявы сообщает, что, к его сожалению, преследуя своего непокорного вассала Пиямарада, укрывшегося в ахейском городе Миллаванде (Милете), он «посетил» Милет, но Пиямарад оттуда уже бежал морем. Хеттский монарх просит державного ахеянина помнить об их дружбе, обвиняет в грубости хеттских и ахейских послов, обостривших отношения между обеими династиями, и предлагает «предать послов суду, отрубить им головы, разрубить их тела и после этого жить в нерушимой дружбе». Упомянутый документ ясно указывает на то, что Милет пользовался поддержкой одного из эллинских царей и служил иногда орудием ахеян против хеттов и их вассалов. Однако временами отношения становились действительно мирными. Например, Мурсилис II (1334-1306 гг.), заболев, письмом обращался за помощью к богам Аххиявы.

Взаимоподтверждающие данные ахейских вещественных источников и хеттских текстов делают понятным то внимание к Малой Азии, которое в XIII-XII вв. проявляли ахейские поэты — творцы эпоса. Подвиги удачливых воинов, возвращавшихся на родину из Азии, возбуждали всеобщее любопытство и вдохновляли аэдов.

По-видимому, ахеяне, считаясь с властью хеттов в Малой Азии, дальше прибрежных земель здесь не заходили. Но уже в XIII в. отдельные мореходы пытались добраться до берегов Восточного Понта, неподвластного хеттам. Так, в «Илиаде» (VII, 467) и «Одиссее» (XII, 69-72) упоминается Ясон, плававший в Черное море на корабле Арго. Об этом походе говорили многие мифы.

Подобные экспедиции приносили выгоды только отдельным царям. Между тем захватнические устремления ахейских верхов возрастали все больше, равно как и росла перенаселенность Греции. Поэтому в конце XIII в. коалиция ахейских царей выступила для завоевания Троады, крайней северо-западной области Малой Азии. Эллины давно посещали Трою и знали, что после сильного землетрясения около 1275 г. город находился в тяжелом экономическом положении, что должно было ослабить его обороноспособность.

Овладение Троадой сулило эллинам завоевание обширных земель. Фукидид упрекает участников похода в том, что они не занялись вплотную осадой Трои, но обратились к обработке земли на полуострове и к грабительским набегам. Очевидно, захват территории для поселения был одной из главных задач для рядовых ахеян. И хотя поэтическое творчество аэдов блестяще разработало романтический сюжет похищения Елены, прекрасной жены спартанского царя Менелая, брата Агамемнона, определяющим фактором троянского похода были чисто материальные соображения.

Археологические источники подтверждают сообщения Фукидида о том, что в период, предшествовавший войне с Троей, Эллада страдала от недостатка средств, так что, по утверждению историка (I, 10-11), даже не могла выставить достаточное количество воинов. После 1250-х годов сократились торговые связи жителей материка с Египтом и Левантом. На западе около 1250 г. передвижения племен Южной Италии в Сицилию и на Липарские острова привели к сокращению связей и с этими землями. Но особенно неблагоприятными были крупные этносоциальные процессы в жизни соседних северобалканских племен. Быстрое увеличение их численности вело ко многим передвижениям и военным столкновениям. Дестабилизация отношений в огромных массивах Иллирии и Фракии, ясно заметная после 1300 г., ломала давние контакты названных племен с ахеянами, что вело к сокращению притока сырья из этих богатых земель в Элладу. Особенно значительными были массовые переселения, например, переход фригийцев и мизийцев из Фракии в Малую Азию. Таким образом, менявшаяся обстановка в землях северных соседей не только резко сокращала экономические контакты, но и ставила преграды для каких-либо территориальных устремлений греков в тех направлениях.

Возрастали трудности малоазийских ахеян — Хеттское царство постепенно распространяло свое господство на запад и после 1300 г. даже временно захватило Милет, что вызывало враждебные отношения ахеян и хеттов. Свидетельством этого служит хеттский дипломатический документ, составленный при царе Тудхалии IV (1260-1230 гг.). О враждебном отношении ахеян к хеттам говорится и в эпосе: в «Одиссее» прославлена победа Неоптолема, сына Ахилла, над вождем хеттов Еврипилом.

В столь сложной обстановке военная экспедиция в Троаду могла быть осуществлена лишь значительной армией, собранной из многих земель Эллады. Это событие оставило глубокий след в памяти греков: в героических песнях, в исторических легендах и в трудах Геродота и Фукидида сохранилось много упоминаний об этой войне. Весьма важно указание Фукидида (I, 9) на то, что не все ахейские династы были склонны к участию в походе на Трою и что только страх перед могущественным Агамемноном, сыном Атрея, царем Микен и обладателем господства на море, заставил их выступить под его главенством.

Археологические источники подтверждают сведения о значительном превосходстве микенских династов над остальными ахейскими басилеями. Именно в XIII в. в Микенах было развернуто монументальное строительство. Возведенные тогда крепостные стены и несколько импозантных царских усыпальниц (среди них особенно выделяется так называемая «Сокровищница Атрея», относящаяся приблизительно к 1250 г.), бесспорно, свидетельствуют об огромных экономических возможностях Микен. Такое богатое царство могло располагать самым крупным флотом во всей Элладе. Конечно, микенские династы создавали свой флот не один десяток лет, готовя и корабли, и достаточное число экипажей. Но особенно возросло морское могущество микенян при династии Пелопидов, о которой сохранился ряд известий.

В Микенах за одно поколение до Троянской войны утвердился царевич Атрей, сын Пелопса. Краткие сообщения Фукидида о воцарении Атрея позволяют понять, что Пелопид умело использовал тревогу широких слоев народа, опасавшегося вторжения дорян. Новые цари, Атрей и затем его сын Агамемнон, приложили большие усилия для развития флота, что позволило Агамемнону создать крупную военную коалицию материковых и островных басилеев. Огромное значение этого союза отметил Фукидид в своем труде — недаром древний историк подчеркнул, что до Троянской войны Эллада ничего не совершила сообща (I, 3). Однако даже столь свободное объединение, как временный военный союз, не было воспринято эллинами безоговорочно. Здесь следует опереться на ахейский эпос, уделивший большое внимание племенной принадлежности почти каждого участника Троянской войны и проявлениям недовольства гегемонией Агамемнона. Эпические произведения о Троянской войне являются литературными памятниками, но именно поэтому «Илиада» и «Одиссея» верно отразили некоторые тенденции тогдашней эллинской мысли. В частности, неприязненность эпоса по отношению к Атриду, несомненно, является отзвуком оппозиции главенству Агамемнона со стороны мелких басилеев и широких масс воинов-земледельцев, оторванных от своих полей ради войны в Троаде.

Археологические исследования показали, что где-то незадолго до 1200 г. Троя была действительно взята неприятелем и полностью разрушена. Одновременность этого события с Троянской войной, упоминаемой греческой легендарной традицией, позволяет с уверенностью говорить о факте похода ахеян на Трою. Достоверность этого события подтверждается и тем обстоятельством, что в богатой общеэллинской легендарной традиции и в локальных преданиях Троянская война повсюду выступает как важнейшая веха в истории Эллады. Народная память греков сохранила это событие не столько как победоносную кампанию, сколько как важную поворотную грань истории эллинов. Их устная традиция полна мыслью о том, что Троянская война завершила славный период ахейского могущества, за которым последовали многие десятилетия упадка.

Действительно, в XII-XI вв. вновь наступила эпоха политической раздробленности страны. Обширная легендарная традиция, использованная поэтами, Геродотом и Фукидидом, сохранила множество сведений о передвижениях племен, о выселениях некоторых массивов из страны, о войнах между династами, потомками героев троянского похода. Некоторые центры погибли в пожарах в эту эпоху, что подтверждает сведения легенд и известия Фукидида о том, что распри приводили к переселениям из одних мест страны в другие (Фукидид, I, 12). Внутренняя экономическая неустойчивость Эллады была тогда усилена натиском северных соседей. Интенсивное развитие протоиллирийских и протомакедонских этнических массивов в эпоху поздней бронзы (1500-1200 гг.) и рост их численности вели к движению отдельных их групп в южные области. Археологические исследования показали проникновение иллирийских элементов в земли северных греческих племен. Поэтому доряне были вынуждены двинуться оттуда в Среднюю и Южную Грецию. Фукидид называет лишь главные перемещения: из Фессалии в Беотию были вытеснены обитатели Арны, а доряне, возглавляемые Гераклидами, овладели Пелопоннесом. Несомненно, что одновременно происходили и мелкие перегруппировки племен.

Движение дорян из Средней Греции в Пелопоннес оставило наиболее яркие следы в исторических преданиях эллинов. Обоснованное рассказом о праве Геракла (см: Илиада, XIX, 97-134) на владычество в Аргосе, дорийское переселение заняло главенствующее место в древнейших греческих легендах, повествовавших о походах Гераклидов и их военных успехах.

И действительно, в XII в. Средняя и Южная Греция пережили ряд военных столкновений. Археологические данные показывают, что вскоре после 1200 г. ряд центров погиб во время неприятельских атак. Сгорели городские кварталы Микен, и даже на акрополе произошли разрушения. Испытал нападение Тиринф. На западе Пелопоннеса в Пилосе полностью погиб в огне и не был восстановлен неукрепленный царский дворец. Военному разгрому подверглись поселения в разных областях. И на острове Паросе большое укрепление погибло около 1200 г. Но эти разрушения не были повсеместными. В Элиде мощная крепость Тейхос-Димайон стояла твердо до конца XII в., а в Микенах и Нихории возобновилась жизнь. Особенно интенсивная городская деятельность между 1220 и 1100 гг. заметна в Тиринфе.

Приведенные факты указывают на неоднозначность процессов, связанных с движением дорян: какая-то часть земель оказала им упорное сопротивление, в некоторые области отряды дорян даже не дошли, и там сохранилось давнее население. Но в массе военно-переселенческие движения XII в. оказали огромное влияние на социальную и политическую историю Эллады. Длительные столкновения истощали ахейские царства. Хозяйство в этих раннеклассовых государствах пострадало не только от грабежей: в войнах были физически уничтожены и члены правящих династий, и широкие круги населения, особенно рядовые воины. Уцелевшие в каждой области обитатели не были заинтересованы в восстановлении царского могущества, для них было жизненно важным сохранение традиционных общинных и внутриплеменных связей. Эти тенденции были столь сильны, что даже выжившие царские семьи постепенно утратили свое господствующее положение. Указанному процессу придавало силу и то обстоятельство, что сокрушавшие ахейские монархии северогреческие племена сохраняли первобытнообщинный социальный строй. Их общественные установления достигли лишь ступени военной демократии, не допускавшей еще особого выделения носителей царской власти. Это обусловило у дорян особую враждебность к царским дворцам на акрополях, богатства которых были ими быстро разграблены. Гибель дворцов, естественно, означала исчезновение обслуживавшего их персонала. Исчезло и употребление сложного ахейского письма, которое было бесполезно сельчанам и простым ремесленникам. Характерно, что эпос сохранил какое-то недоброжелательство к письменности, видимо отражая отношение народа к записям царских экономов. Таким образом, в XII в. упрощение социальных установлений было обусловлено рядом причин, и это привело к доминированию институтов военной демократии по всей стране.

Надлежит отметить, что не все уцелевшие в войнах ахейские династии утеряли власть. Древнейшие греческие легенды рассказывают о поселении на Кипре нескольких участников похода на Трою. Действительно, данные о крупном ахейском переселении на Кипр были открыты в 1950-1970-х годах. Большинство переселенцев происходило из Аркадии, и аркадский диалект распространился в XIII-XII вв. по всему острову. Ахейская династия там прочно воцарилась, и в течение многих веков на острове бережно сохранялись ахейские традиции в культуре. Даже политическое устройство в форме монархии непрерывно просуществовало на Кипре вплоть до IV в. до н.э.

Но сама Эллада пошла по пути развития республиканских форм правления, приведших к формированию особого типа государства — полиса — уже спустя два-три столетия после дорийского переселения.


6. КУЛЬТУРА ЭЛЛАДЫ В XXX-XII вв.

Самобытная и многогранная раннегреческая культура сформировалась в 3000-1200 гг. Различные факторы ускоряли ее движение. Например, завершавшийся этногенез греческого народа укреплял внутренние связи всего грекоязычного мира, несмотря на нередкие локальные столкновения.

Созидательная деятельность греков эпохи бронзы основывалась на выработке ими большого запаса экспериментальных знаний. Должно прежде всего отметить уровень и объем технологических знаний, позволивших населению Эллады широко развить специализированное ремесленное производство. Металлургия включала не только высокотемпературную (до 1083°С) плавку меди. Литейщики работали также с оловом, свинцом, серебром и золотом, редкое самородное железо шло на ювелирные изделия. Создание сплавов не ограничилось бронзой, уже в XVII-XVI вв. греки изготавливали электр и хорошо знали прием золочения бронзовых изделий. Из бронзы отливали орудия труда, оружие и бытовые предметы. Все эти изделия отличались рациональностью формы и качеством исполнения.

Гончарные изделия также свидетельствуют о свободном владении сложными термическими процессами, проводившимися в печах различной конструкции. Применение гончарного круга, известного еще с XXIII в., способствовало созданию и иных механизмов, приводимых в движение силой человека или тягловых животных. Так, колесный транспорт уже в начале II тыс. состоял из боевых колесниц и обычных повозок. Принцип вращения, издавна использовавшийся в прядении, применяли в станках для изготовления канатов. При обработке дерева применялись токарно-сверлильные приспособления. В строительном деле использовали сложные комбинации катков и рычагов. Свидетельством мастерского владения такими механизмами является исключительно точная установка массивных каменных плит в монументальных сооружениях XIX-XII вв. Например, в микенском Большом фолосе один из блоков стен дромоса имеет по фасу размеры 6×1,25 м, а в укреплениях Тиринфа некоторые глыбы весят по 10-12 т.

Достижения инженерной мысли ахеян ясно иллюстрируют созданные в XVI-XII вв. водопроводы и закрытые водосборники. Особенно показательны знание гидравлики и точность расчетов, произведенных при сооружении потайных систем водоснабжения в крепостях Микен, Тиринфа и Афин около 1250-х годов. Сходство трех упомянутых комплексов указывает на выработку греками сложных инженерных норм, передававшихся знатоками в устной форме из поколения в поколение.

Накопление технологических знаний и прогресс мастерства широкого круга рядовых работников как в сельском хозяйстве, так и в специализированных и домашних ремеслах были основой интенсивного экономического развития страны.

Высокими достижениями отличалось зодчество. Архитектурные памятники ярко отражают наличие имущественного неравенства и свидетельствуют о появлении раннеклассовых монархий. Уже монументальные критские дворцы XIX-XVI вв. поражают масштабами: в XVI в. до н.э. дворец в Кноссе занимал около 18 тыс. м2, в Фесте и Маллии — около 9 тыс. м2, в Закро — около 6 тыс. м2. Возводившие их зодчие успешно разрешали задачу разместить вокруг центрального открытого двора множество парадных, жилых, производственных и хранилищных комплексов. В Кноссе необходимость создания около 1500 помещений заставила строителей обратиться к конструкциям в 3-4 этажа. Однако характерно, что общий план критских дворцов был как бы лишь монументальным повторением плана усадьбы зажиточного земледельца.

Иной уровень архитектурной мысли являют более поздние дворцы материковых царей. В основе их лежит центральное ядро — мегарон, также повторяющее традиционный план рядового жилища. Он состоял из передней (продомоса), главного зала (домоса) с парадным очагом и задней комнаты. В Пилосе и Тиринфе зодчие возвели второстепенные корпуса по периметру мегарона, так что их внешние стены составляли как бы ограду всего комплекса дворца. Многие акрополи были защищены мощными каменными стенами толщиной в среднем 5-8 м. В Тиринфе же стены местами имели до 17 м толщины. Стены возводили из тщательно отесанного штучного камня или из огромных глыб, составляющих так называемую киклопическую кладку.

Не менее впечатляет мастерство архитекторов, создававших монументальные ульевидные царские гробницы, фолосы. Выдающимся памятником архитектуры является микенский Большой фолос, который Павсаний назвал «Сокровищницей Атрея». Возведенная около 1250 г. эта усыпальница и ныне сохранила все основные черты своей конструкции, что позволяет судить о профессиональном уровне ее зодчего и строителей. Так, вход в названную гробницу был перекрыт монолитным каменным блоком, весящим 120 т. Купол усыпальницы высотой 13,2 м составляли 33 ряда плит. Эти блоки регулярных очертаний плотно сложены насухо.



Рис. Микенский Большой фолос.


Мастерство ахейских зодчих дополнялось достижениями других видов искусства. Назовем высокохудожественный полихромный и рельефный декор внешних и внутренних стен крупных зданий. Широко применялись колонны и полуколонны, резьба по камню и мрамору, росписи стен сложнейшими композициями. Открытие великолепных фресок в домах Акротири на Фере, созданных около 1500 г., показало, что уже в XVI в. творчество некоторых островных мастеров превзошло умение критских художников того же времени. И на материке во дворцах Тиринфа, Фив и Пилоса известны росписи высокого качества. В 1970 г. в развалинах одного дома на акрополе Микен найдена фреска конца XIII в., представляющая собой уникальное произведение мировой живописи. Искусство создателя этой так называемой «Дамы из Микен» позволяет судить о высоком уровне художественного творчества в ахейской Греции.

На протяжении XX-XII вв. быстро развивалось искусство вазовой росписи. Уже в начале II тыс. до н.э. традиционный геометрический орнамент критян был дополнен мотивом спирали, блестяще разработанным кикладскими мастерами еще в предшествующие века. В дальнейшем, в XIX-XV вв., во всех областях страны вазописцы обратились и к натуралистическим мотивам, воспроизводя растения, животных и морскую фауну. Должно отметить, что в некоторых районах сложились яркие локальные художественные традиции, четко характеризующие вазопись каждого центра. На материке после XV в. получили большое распространение вазы с изображениями людей, преимущественно воинов.

Широта художественных запросов общества проявилась в пристальном внимании искусства к человеку и его деятельности. Блестящим примером являются уже упомянутые многоцветные росписи в домах горожан Акротири, исполненные несколькими мастерами. На них мы видим борющихся детей, стройного обнаженного рыбака со связками макрели, просто одетую кокетливую девушку, несущую вазочку, и богато одетых женщин. Интересна фреска с изображением речного пейзажа и картина, представляющая корабли различных типов, двигающиеся вдоль морского берега, на котором нарисованы города-крепости, поля и горные пастбища. Особенно важна передача идеи движения, что принципиально отличает культуру Эллады в XXX-XII вв. от традиций одновременных ей других древних культур. Высокое профессиональное мастерство позволяло художникам в условиях ломки общественного мировоззрения быстро отойти от древних канонов условности и орнаментальности. И если в искусстве III тыс. пока известны немногие памятники, говорящие о тяге художников к естественности, то в XX-XII вв. творения многих художников отличаются умением гармонично сочетать чувство живой природы с требованиями декоративного стиля. Особенно примечательно внимание искусства к внутреннему миру человека и стремление отобразить индивидуальные черты изображаемых персонажей. При этом художники не забывали о передаче физического облика человека, воспроизводя обнаженные фигуры в живописи, скульптуре, торевтике и глиптике. Примечательно, что даже в рядовых памятниках искусства можно заметить уважение к человеку. Например, беглые и грубоватые росписи на ларнаках, глиняных гробах, сделанные между 1300 и 1200 гг. в Танагре, представляют людей, полных достоинства и печали.

Литература ранних греков, как и других народов, восходила к традициям древнего фольклорного творчества, включавшего сказки, басни, мифы и песни. С изменением общественных условий началось быстрое развитие народной поэзии — эпоса, прославлявшего деяния предков и героев каждого племени. К середине II тыс. эпическая традиция греков усложнилась, в обществе появились профессиональные поэты — сказители, аэды. В их творчестве уже в XVII-XII вв. заметное место заняли сказания о современных им важнейших исторических событиях. Это направление свидетельствовало об интересе эллинов к своей истории, сумевших и позднее в устной форме сохранить свою богатую легендарную традицию на протяжении почти тысячи лет до того, как она была записана в IX-VIII вв.

Сказители, поэты и прозаики, создали много преданий о междоусобиях царей Эллады, о военной мощи крупнейших правителей, одними из которых были кносские цари. Много сказаний было посвящено длительным войнам коалиции нескольких ахейских царств против могущественного Фиванского царства, закончившимся его гибелью. Появление в обществе одаренных аэдов способствовало расцвету устного литературного творчества. О силе его воздействия на тогдашние умонастроения греков свидетельствуют частые воспроизведения эпических сюжетов в искусстве XVI-XII вв., начиная с царских надгробий и оружия из Микен XVI в.

В XIV-XIII вв. эпическая литература сложилась в особый вид искусства со своими специальными правилами речевого и музыкального исполнения, стихотворным размером — гекзаметром, обширным запасом постоянных характерных эпитетов, сравнений и описательных формул. Устная передача — декламация или пение — немало способствовала строго объективному отбору произведений, которые народ удержал в своей памяти.

Об уровне поэтического творчества ранних греков свидетельствуют эпические поэмы «Илиада» и «Одиссея» — выдающиеся памятники мировой литературы. Обе поэмы относятся к кругу исторических повествований о походе ахейских войск после 1240 г. до н.э. на Троянское царство. Поэт Гомер выделил из общей массы созданных былин две названные поэмы, видимо переведя их с ахейского диалекта на древнеионический диалект и укрепив их композиционное единство. Обработанные поэтом произведения народного эпоса в последующие века греки стали считать творениями самого Гомера. Однако оба героических сказания, записанных лишь в IX-VIII вв., бесспорно, являются органическими частями духовной и материальной культуры греческого общества XV-XII вв. Поэтому нам кажется, что создание названных памятников эпоса должно быть отнесено к XVI-XI вв. Возможно, Гомер был лишь гениальным компилятором героических песен, созданных ахейскими аэдами.

Содержание «Илиады» посвящено военным действиям при осаде Трои. Безвестные аэды с большим мастерством изобразили ахейских героев и их противников, ярко оттеняя характерные черты каждого человека. Главный герой поэмы Ахилл является олицетворением военной доблести, ему противопоставлен корыстолюбивый микенский царь Агамемнон. Тонко отражая существовавшие тогда реальные противоречия между народом и носителями царской власти, авторы поэмы неоднократно обращаются к прошлым временам, видя там идеальные отношения людей. В тексте «Илиады» подробно и неоднократно описаны военные и бытовые реалии ахейского времени. Многие упомянутые там предметы вышли из употребления уже в конце эпохи бронзы, и только археологические раскопки в ахейских центрах XVI-XIII вв. доставили образцы таких изделий. Назовем, например, восьмеркообразный щит и шлем из кабаньих клыков, входившие в оборонительные доспехи ахейских героев. Наличие упомянутых и многих других элементов позволяет с уверенностью выделять древнейшие части в столь обширной поэме о походе на царство Приама.

Созданная несколько позже «Илиады» «Одиссея» излагает возвращение ахейских героев на родину после падения Трои. Внимание творцов эпоса обращено здесь на реальный мир, на превратности человеческой судьбы. Так, если цари Нестор и Менелай благополучно вернулись домой, то владыка острова Итака царь Одиссей претерпел многочисленные беды. Даже в собственном доме Одиссею удалось одолеть проникших туда врагов лишь с помощью юного сына Телемаха. Авторы «Одиссеи» широко использовали мотивы сказок и народных новелл и также ярко описали реалии своего времени. Примечательно, что описанные в этой поэме дворцы басилеев весьма близки к царским резиденциям XIV-XIII вв., остатки которых ныне раскопаны во многих областях Греции. Но богатства и роскошь династов не поглотили все внимание ахейских поэтов. Певцы видели трудности жизни и пели о горестях бедняков, особенно людей, потерявших свободу и ставших рабами. Размышляя о судьбе человека, аэды, создавшие основу «Одиссеи», считали, что каждый должен неустанно бороться с обрушивающимися на него бедами, что ум и сила помогут человеку добиться успеха.

Следует отметить, что обе поэмы показывают удивительное созвучие эпоса пластическому творчеству Греции XVIII-XII вв. Их объединяют сила и жизненность образов, богатство воображения и свободолюбие. Высокое литературное искусство ахеян, выдвинувшее на первый план человека и его роль в своей судьбе, несмотря на предопределение богов, является драгоценным вкладом ранней Греции в мировую культуру.

Помимо художественной литературы, в устной традиции греков изучаемого времени хранилось также огромное количество исторических, генеалогических и мифологических преданий. Они были широко известны в устной передаче вплоть до VIII-VI вв., когда их включила распространявшаяся тогда письменная литература.

Письменность в греческой культуре XXII-XII вв. играла ограниченную роль. Как и многие народы мира, жители Эллады прежде всего стали делать рисуночные записи, известные уже во второй половине III тыс. Каждый знак этого пиктографического письма, как называл его А. Эванс, обозначал целое понятие. Критяне некоторые знаки, правда немногие, создали под влиянием египетского иероглифического письма, возникшего еще в IV тыс. Постепенно формы знаков упрощались, а часть их стала обозначать только слоги. Такое слоговое (линейное) письмо, сложившееся уже к 1700 г., называется письмом А. Им написаны десятки текстов на глиняных табличках из дворцов Крита, его знаки употребляли для кратких записей на вазах и для меток каменотесов. До сих пор линейное письмо А остается неразгаданным.

После 1500 г. в Элладе была выработана более удобная форма письменности — слоговое письмо Б. Оно включало около половины знаков слогового письма А, несколько десятков новых знаков, а также некоторые знаки древнейшего рисуночного письма. Система счета, как и раньше, основывалась на десятиричном счислении. Записи слоговым письмом Б велись по-прежнему слева направо, однако правила письменности стали более строгими: слова, разделенные специальным знаком или пространством, писали по горизонтальным линиям, отдельные тексты снабжали заголовками и подзаголовками. Тексты чертили на глиняных табличках, выцарапывали на камне, писали кистью и краской или чернилами на сосудах. Независимо от материала все надписи слогового письма Б исполнены на высоком каллиграфическом уровне.

Десятки исследователей пытались прочесть эти надписи, но лишь в 1952 г. письмо Б было расшифровано английским ученым М. Вентрисом в содружестве с Дж. Чадвиком. М. Вентрис доказал, что тексты линейного письма Б были написаны на греческом языке, а более точно — на его древнем ахейском диалекте. Открытие английского ученого обогатило раннюю историю греческого народа важнейшими источниками и вместе с тем показало, сколь длительна история европейской письменности.

Ахейское письмо было доступно лишь образованным специалистам. Его знали служители в царских дворцах и какой-то слой имущих горожан. Пока что нам неизвестны ахейские литературные тексты или монументальные царские надписи. При изучении раннегреческой письменности, начавшемся заново с открытия М. Вентриса, предстоит разрешить еще многие сложные вопросы. Однако уже сейчас следует подчеркнуть большую самобытность древнейшего греческого письма. Важно принципиальное изобретение ахеян: уже в XV в. они имели знаки для гласных звуков, что весьма способствовало выработке алфавитного письма. Дешифровка ахейских текстов показала непрерывное развитие греческой письменности уже с XXII-XXI вв.

Религия ранней Греции играла большую роль в динамике общественной мысли эллинов. Разнохарактерные силы природы олицетворялись в виде особых божеств, с которыми было связано множество сакральных преданий, мифов. Эллинская мифология отличается богатством, причем она сохраняла и в позднейшие эпохи многие предания времен родового строя. На протяжении XXX-XII вв. религиозные представления населения Греции претерпели многие изменения. Первоначально исключительным почитанием пользовались божества, олицетворявшие силы природы. Особо чтили Великую богиню, ведавшую плодородием растительного и животного мира. Ее сопровождало мужское божество, за ними следовали второстепенные боги. Культовые обряды включали приношения жертв и даров, торжественные процессии и ритуальные танцы. Божества имели определенные атрибуты, изображения которых весьма часты, причем они служили символами этих небесных сил. Например, символом военных божеств у критян был двулезвийный топор, у ахеян — восьмеркообразный щит.

Образование раннеклассовых государств внесло новые черты в духовную жизнь, в том числе и в сакральные представления. Сообщество эллинских богов (пантеон) получило более определенную организационную структуру. Мировоззрение народа рисовало теперь отношения между богами, весьма сходные с теми, которые ахеяне видели в царских столицах. Поэтому на Олимпе, где обитали главные божества, верховным был Зевс, отец богов и людей, владычествовавший над всем миром. Подчиненные ему другие члены раннеэллинского пантеона имели специальные общественные функции. Так, дочь Зевса богиня Афина, защитница храбрых воинов, была также покровительницей разума и мудрости. Бог Посейдон, владыка моря, ведал делами мореходов, однако в его культе большая роль принадлежала коням, что связано с древними земледельческими верованиями. Хромой бог Гефест, которому в «Илиаде» уделено очень большое место, считался покровителем ремесел и искусств. Ахейский эпос, сохранивший сведения о почитании многих раннеэллинских божеств, передает и присущий только греческому мышлению несколько критический взгляд на небожителей: боги во многом сходны с людьми, им присущи не только благие качества, но также недостатки и слабости.

Политеизм эллинов во II тыс. ярко иллюстрируется произведениями искусства и письменными документами. В последних упомянуты многие важные боги — Зевс, Афина, Гермес, Посейдон. Богиня-Владычица еще не получила своего позднего имени Деметры, но почитание ее продолжало занимать ведущее место в народных культах. В отдельных областях заметна преимущественная роль одного небожителя, например в пилосских табличках часты записи о приношениях Посейдону. Наряду с богами почитались также различные духи и полубожки, иногда наделенные враждебными характерами. Произведения искусства и данные ахейского эпоса о неприязни олимпийцев к отдельным людям или племенам, видимо, отражали мнение ахеян о существовании добрых и враждебных сил природы. О последнем говорят удивительно злые лица терракотовых богинь из святилища на микенском акрополе.

Наблюдая противоборство сил природы, древнейшие греки создали ряд отрицательных мифологических персонажей, несущих вред всему живому. В этих воззрениях сказались пережитки религиозной мысли родового строя. Необходимо отметить, что ахейская мифология ясно передает недоброжелательное отношение народа к таким образам, каким было чудовище Минотавр, пожиратель людей. Характерно, что искусство ахеян чрезвычайно выразительно воспроизводило жизнеутверждающие символы религии и доброжелательные образы богов-покровителей.

Культура Греции эпохи формирования раннеклассового общества и государства известна ныне не полностью. Однако и сейчас можно отметить ее основные особенности. Характерной чертой раннегреческой культуры было удивительное единство ее стиля, ярко отмеченного самобытностью, жизненностью и гуманностью. Человек занимал значительное место в мировоззрении этого общества; причем художники уделяли внимание представителям самых различных профессий и социальных слоев, внутреннему миру каждого персонажа. Особенность культуры ранней Эллады сказывается в том удивительно гармоничном сочетании мотивов природы и требований стиля, которые обнаруживают произведения ее лучших мастеров искусства. И если первоначально художники, особенно критские, стремились больше к украшательству, то уже с XVII-XVI вв. творчество Эллады полно жизненности. Должно заметить, что изучаемой культуре присуща определенная традиционность, сохранение ряда старинных понятий, например мотива бегущей спирали, сохранившегося еще от культуры северобалканских племен эпохи неолита, получившего великолепное развитие в кикладском искусстве III тыс. и многократно воспроизведенного во II тыс. в орнаменте не только монументальных царских фолосов, но и в декоре бытовых предметов, особенно посуды. Вместе со спиралью народ сохранил и другие традиционные геометрические мотивы. Поэтому в эпоху после дорийского переселения, когда с гибелью дворцов резко уменьшилась потребность в предметах роскоши, геометрический стиль вновь занял ведущее место в искусстве.

В XXX-XII вв. население Греции прошло сложный путь экономического, политического и духовного развития. Указанный отрезок истории характеризуется интенсивным ростом производства, создавшим в ряде областей страны условия для перехода от первобытнообщинного к раннеклассовому строю. Параллельное существование этих двух общественных систем на землях Эллады оказало существенное влияние на все стороны жизни ее населения. Указанное обстоятельство обусловило своеобразие истории Греции в эпоху бронзы. Необходимо отметить, что многие достижения эллинов того времени явились основой блестящей культуры греков классической эпохи и вместе с нею вошли в сокровищницу европейской культуры.


Глава II РАННИЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОБРАЗОВАНИЯ И ПЛЕМЕННОЙ МИР НА ТЕРРИТОРИИ ИТАЛИИ И ИСПАНИИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ I ТЫС. ДО Н.Э.


1. ПЛЕМЕНА И НАРОДНОСТИ ИТАЛИИ

Железный век наступает в различных частях Италии в разное время, поэтому датировка начала эпохи раннего железа колеблется, но в определенных пределах: конец II — первые два века I тыс. В установлении датировки проявляются также подходы разных научных школ. Немецкие исследователи, опирающиеся преимущественно на археологические аналоги Италии с континентальной Европой, придерживаются так называемой «длинной хронологии» и датируют начало железного века примерно 1000 г. до н.э., а английские и шведские — сторонники «короткой хронологии» связывают появление культуры железа с 800 г. до н.э. Наиболее распространенной является все же «средняя» позиция, выдвинутая X. Мюллер-Карпе и поддержанная итальянскими специалистами, прежде всего М. Паллоттино. Эти исследователи исходят из двух четко датированных моментов: появления на почве Сицилии и Италии микенских предметов позднеэлладского III периода (XIV-XII вв.) и «Великой греческой колонизации» VIII в. до н.э. Поэтому в датировке начала эпохи железа они склоняются к рубежу X и IX вв.

Археологические культуры, представляющие ранний железный век Италии, также разнообразны. Условия их формирования, т.е. переход от эпохи бронзы к железу, составляют сложную научную проблему. Кто создал эти культуры, как они соотносятся с предшествующими? На эти вопросы при современном уровне знаний однозначного ответа не дается. Однако количество археологических материалов быстро растет, расширяются возможности их сопоставления с новыми лингвистическими данными и сообщениями античных авторов, что позволяет представить общую картину этнического, социального и культурного развития этого отдаленного времени довольно отчетливо.

При решении вопроса о характере перехода от бронзового века к железному исследователи учитывали неоднородность археологических культур Италии в эпоху бронзы. Ведь наряду с апеннинской культурой, распространенной в центральной и южной части полуострова, в Паданской области существовала культура террамар, открытая и изученная ранее апеннинской. «Террамара» значит «жирная земля». Такой землей называются груды мусорной земли с остатками керамических и бронзовых изделий, костей, зерен злаков и винограда, веретенец и украшений в виде заколок, бус и т.п., которые образовались на месте древних поселений у озер и рек. От этих поселений сохранились столбы. Большинство исследователей считают их сваями, на которых покоились поселки, защищаемые от набегов врагов водным пространством. Некоторые же ученые видят в этих столбах частокол вокруг селений. Как бы то ни было, обитатели террамар использовали бронзу, занимались сельским хозяйством, охотой и рыболовством и кремировали своих умерших в отличие от апеннинцев, применявших ингумацию.

Переходный период от эпохи бронзы к железу в Италии принято называть субапеннинским. Он богато документируется керамикой. Но в прибрежных районах эта культура называется протовиллановой и связывается с проникновением новых пришельцев. При этом одни ученые (Р. Перони) видят в субапеннинской и протовиллановской культурах последовательные фазы в развитии, а другие (М. Паллоттино) считают различия между ними лишь терминологическими. В этот период в районах апеннинской культуры происходит смена погребального обряда, появляются кремации.

Зачастую культуры раннего железного века в Италии собирательно называют виллановой, потому что первое такое поселение было открыто в середине XIX в. в деревне Вилланова в предместье Болоньи. Позднее были обнаружены поселения аналогичной, но отнюдь не идентичной культуры раннего железа в Лигурии (Голасекки), в Венеции (Эсте), в Бруттии (Торре Галли), в центрах Южной Этрурии, в Лации (Альбанские горы) и в самом Риме. Господствующим типом погребений было сожжение, причем прах хоронили либо в урнах биконической формы, либо в урнах-хижинах. Однако венеты и сабины практиковали также и трупоположение.

Проблема распространения железа, как правило, и бронзы рассматривается в науке в связи с этнической проблемой. В XIX — первой половине XX в. было установлено, что овладение металлом в Италии совпало с расселением индоевропейских племен. Полагали, что индоевропейцы, говорившие на языках италийской ветви, пришли в Италию в начале II тыс. до н.э. с севера и создали культуру террамар. Это были протолатины. Затем, в конце II тыс., появилась из-за Альп вторая огромная волна италиков, умбров и осков, которые создали культуру виллановы. Путями продвижения италиков считались альпийские проходы. В современной пауке, однако, утвердилась иная точка зрения. Лингвисты доказали наличие доиндоевропейского языкового слоя в Италии, следы которого улавливаются в словаре латинов, осков и других народов, и неуклонное вытеснение неиндоевроиейских языков индоевропейскими. Расположение племен и народов на Апеннинском полуострове в середине I тыс. до н.э. показывает, что индоевропеизация Италии, при которой носители неиндоевропейских языков оказались как бы загнанными в крайние западные и северо-западные районы, шла скорее с востока на запад и с юга на север. Отсюда следует, что индоевропейцы, прежде всего италики, распространялись не через альпийские горы, как думали в начале XX в., а преимущественно морем, прежде всего через Адриатику.

При этом полагают, что движение пришельцев не было подобно великому переселению народов, известному в Европе в IV-V вв. н.э., а представляло собой постепенное длительное проникновение небольших групп колонистов.

Подавляющую массу индоевропейцев, переселявшихся в Италию, составляли италики. Это наименование широко применяется в науке либо ко всем родственным племенам италийской ветви языков, т.е. к латино-фалисско-сикульской и к умбро-оскско-сабельской группам, либо только ко второй из них. Однако, помимо италиков в широком смысле слова, на Апеннинском полуострове в начале железного века оказались и другие индоевропейцы. Античные авторы, чьи свидетельства собраны Дионисием Галикарнасским (I, 9, 89), говорят о расселении по Италии, особенно Центральной, народа пеласгов. Судя по топонимическим данным, они здесь действительно обитали, прибыв еще во II тыс. с востока, т.е. с Балкан. Их язык теперь определен как индоевропейский. Хотя пеласгийских поселений в начале железного века в Италии не осталось, вовсе исключать их из италийской этнической карты неправомерно. Вполне ощутимо зато пребывание других индоевропейцев. Это иллирийцы, двинувшиеся в конце II тыс. из придунайских районов к югу — на Балканы и затем в Италию, где среди иллирийцев известны племена яподов, япусков, япигов, давнов, певкетов, пелигнов. Долгое время к ним присоединяли мессапов и венетов, которых теперь считают носителями самостоятельных индоевропейских языков, причем венетский — близким к латинскому.

В VIII в. до н.э. в Италии и Сицилии возникли греческие колонии. Колонисты не были первыми греками, обосновавшимися на италийской и сицилийской почве. Еще во второй половине II тыс. предприимчивые ахейцы приплыли сюда на своих кораблях и стали основывать торговые фактории и даже колонии, наиболее плотно облепившие «каблучок» италийского «сапожка», а также юг Сицилии, Эолийские острова и Сардинию. Продвигаясь к рудным месторождениям будущей Тосканы, они осваивали и западное побережье полуострова, создав опорные пункты в Кампании и притибрской зоне (Вивара, Луни суль Миньоне, Палатин). Путем, проложенным микенцами в VIII-VI вв., следовали эвбейцы, родосцы, наксосцы, мегаряне и коринфяне. Сначала халкидяне с Эвбеи утвердились на о. Питекусса. Потом, около 750 г., были основаны в осваивавшихся микенцами местах Кумы в Кампании. Около 734 г. основывается Наксос, около 733 г. — Сиракузы в Сицилии, в 720 г. — ахейский Сибарис и затем — Кротон, в 706 г. — спартанский Тарент. Они стали цветущими государствами, и с ними связаны последующие волны колонизации. Куманцы основали Неаполь, Дикеархию (Путеолы), Абеллу и Нолу в Италии, Занклу (Мессану) в Сицилии, сибариты — Посейдонию (Пестум) и Метапонт, сиракузяне — Камарину, Касмены, жители Гелы в начале VI в. до н.э. — Акрагант (Агригент). Затем последовали новые звенья колонизации, и сицилийские города основали: Мессана — Регию на италийском берегу, а Наксос — Катаны и Леонтину.

Позднее, в середине I тыс. до н.э., через Альпы перешли в Италию индоевропейские племена кельтов. Кельты любили украшать себя петушиными перьями, поэтому римляне называли кельтов галлами (лат, gailus значит петух).

Постепенно индоевропейцы заполнили Италию, частично вытеснив своих предшественников с насиженных мест, частично смешавшись с ними. При этом обычно побеждал язык пришельцев и их наименование переходило на старое население. Но случалось, что переселенцы принимали название предшествующих обитателей. Смешивались друг с другом, разумеется, не только доиндоевропейцы с индоевропейскими колонистами, но и разные группы индоевропейцев. Этот процесс привел к тому, что этнолингвистическая карта Италии к середине I тыс. до н.э. оказалась очень пестрой, но в ней с достаточной четкостью определились районы компактных заселений племен и народностей, давших названия этим районам, сохраняющиеся в значительной степени до нашего времени.

Точное наименование доиндоевропейцев в Италии неизвестно. Часто их именуют тирренами или обобщенно средиземноморцами. Порой к ним относят то население, которое считали древнейшим в Италии античные авторы, т.е. лигуров, включая в их состав и сикулов, а также пиценов и умбров, чьи самоназвания были потом восприняты группами италийских пришельцев. Некоторые исследователи, однако, вообще считают лигуров индоевропейцами. Но это, конечно, не исключает наличия доиндоевропейских племен на Апеннинском полуострове, в Сицилии, на Сардинии и Корсике, сиканов, сардов, корсов, обитавших там со времен каменного века.

Этническую карту Италии и прилегающих островов дополняют финикийцы и этруски. Уже в конце IX — начале VIII в., стремясь установить торговые связи с Иберией и континентальной Европой, финикийцы, возможно с Кипра, начали проникновение на Сардинию. Они основали там прибрежные фактории на юго-западном островке Сульцис и затем, продвигаясь внутрь страны, — колонию в современном Монте-Сираи. На западной оконечности Сицилии опорным пунктом финикийцев стала Мотия.

Более интенсивной, однако, была колонизационная деятельность Карфагена, особенно в VI в. до н.э. Результаты ее особенно ощущались на островах — в Западной Сицилии, на Сардинии и на Корсике. Но как показывает этрусско-пунийское святилище в Пирги (совр. Сан-Севера) с этрусскими и пунийскими текстами, карфагеняне пытались закрепиться и на италийском берегу. В самой же Италии финикийско-карфагенский элемент этногенетического значения не имел, чего нельзя сказать о другом народе — этрусках.

Подобно грекам и пунийцам, этруски были высококультурным народом по сравнению с современными им другими народами Италии. Их цивилизация красочно описана античными авторами и обильно представлена многочисленными памятниками. Тем не менее они до сих пор фигурируют в науке с этикеткой «загадочного» народа, до сих пор существует этрусская проблема, прежде всего проблема происхождения этрусков и интерпретации их языка. Вопросы эти возникли еще в античности. Латинские и греческие авторы обратили внимание на своеобразие этрусской культуры. Римская Италия, включая область Этрурии, говорила на латинском языке в то время, когда писались дошедшие до нас сочинения древних писателей, и не понимала этрусских текстов. Редкое исключение составляли немногие римские ученые (Варрон, Нигидий Фигул), чьи произведения почти не сохранились. Этрусский язык к концу I в. до н.э., хотя сакральные тексты продолжали воспроизводиться в прежнем виде, был забыт настолько прочно, что начали появляться толкования отдельных слов в трудах эрудитов, а позднее — целые словники. Этрусская история стала предметом специального изучения, и император Клавдий написал первый известный нам этрускологический труд в 20 книгах. К сожалению, он полностью утрачен, а от глоссариев с переводом этрусских слов преимущественно на греческий язык дошли лишь незначительные фрагменты. Этруски пользовались алфавитным письмом, похожим на греческое и латинское, созданным на основе западногреческого алфавита, представленным тремя локальными вариантами. Писали этруски справа налево (реже — наоборот) и применяли иногда бустрофедон. При письме пользовались разделителями в виде точек и двоеточий, которые ставились иногда между словами, а порой — между слогами.

Сохранилось 11 тыс. этрусских надписей, датируемых рубежом VIII/VII-I вв. При сравнительно легком их чтении перевод представляет огромные трудности. Установлено точное значение лишь около 100 слов. Это объясняется прежде всего тем, что этрусский не принадлежит ни к одной из известных языковых семей, а также относительной скудостью словарного состава текстов. Подавляющее большинство их — погребальные или сакральные надписи, как правило очень короткие. Пространных же текстов немного. Самый крупный находится в Загребском музее. Он написан на пеленах женской мумии и состоит из 1500 слов, из которых читаются 1185. 300 слов содержит текст на терракотовой черепице из Капуи, 130 — на травертиновой плите из Перуджи, 60 — на свинцовой пластинке из Мальяно. Трудность интерпретации этрусского языка усугубляется незначительным числом и краткостью билинга. Счастливое исключение составляют упомянутые выше две этрусские (длинная и короткая) и одна финикийская надписи идентичного содержания, найденные в 1964 г. в Пирги. В настоящее время длинный, так называемый текст А признан параллелью финикийского, в то время как краткий текст В является как бы конспектом первого. Наибольшие успехи в изучении этрусских пиргских надписей принадлежат М. Паллоттино и А.И. Харсекину.

Ключ к пониманию этрусского языка искали разными способами. Прежде всего с эпохи Возрождения использовался этимологический метод, по которому этрусские слова сопоставлялись со словами других языков. Этрусский сначала сравнивали и сближали с древнееврейским, а на протяжении XIX и XX вв. — с латинским и иными италийскими языками, а также с древнегреческим, кельтским, русским, армянским, африканскими, албанским, кавказскими. В XX в. утвердилась комбинаторная методика, предложенная еще в конце XIX в. Суть ее состоит в попытке объяснения этрусских текстов из их предполагаемого характера и назначения. Ограниченность каждого из методов в отдельности привела к появлению комплексного метода, использующего возможности обоих с учетом билингвистической методики. Таким путем с разными вариациями идут современные исследователи. Приверженцем принадлежности этрусского языка к индоевропейской семье, считая, его родственным хеттскому, остается болгарский ученый В. Георгиев. Ряд ученых подчеркивают сейчас генетические связи этрусского с кавказскими и малоазиатскими (В.В. Иванов, И.М. Дьяконов). Итальянский языковед Дж. Девото выдвинул гипотезу о преиндоевропейском характере этрусского, считая его в основе средиземноморским, но с вкраплениями индоевропейской лексики. К наличию разных компонентов в составе этрусского языка склоняются теперь многие лингвисты. При этом признают сочетание кавказско-малоазийского слоя с индоевропейским, в частности с пеласгским (Р. Гордезиани).

С вопросом о характере этрусского языка тесно связана и проблема происхождения этрусков. Подход к этой проблеме и ее разработка зависят в первую очередь от характера и числа источников, которыми располагала наука нового времени в разные периоды. Самой ранней и наименее жизнеспособной оказалась так называемая северная теория, не перешагнувшая XIX в. Сторонники ее считали этрусков пришельцами из-за Альп, отождествляя их с альпийским племенем ретов, известных античным авторам. Среди адептов этой теории были, в частности, Г.Б. Нибур и Т. Моммзен. В этрусках видели создателей культур террамар и виллановы, т.е. рассматривали их как компонент италийцев.

Широкое распространение получила теория восточного происхождения этрусков. Она базируется на сообщении Геродота (I, 94) о переселении их из Малой Азии в Италию. Эмигранты покинули родину под предводительством сына Атиса, царевича Тирсена, почему стали именоваться тирсенами, или тирренами. По мере накопления данных источников восточная теория несколько видоизменилась. Одни ученые акцентировали внимание на сиро-финикийских и кипро-родосских мотивах в культуре этрусков, другие — на урартских. Болгарский лингвист Георгиев видит в этрусках троянцев, которых считает в конечном счете хеттами.

Обе теории представляли этрусков пришлым народом, принесшим в Италию свой язык и культуру в готовом виде. Против этих взглядов миграционистов выступили исследователи, защищавшие автохтонную теорию происхождения этрусков. Она тоже исходит из сообщения античного автора, в данном случае Дионисия Галикарнасского, утверждавшего, что этруски ниоткуда не приходили, но были древнейшим народом Италии. В современной науке этот тезис получил поддержку археологов и лингвистов. Была высказана мысль о том, что этруски — потомки энеолитического народа на территории Италии, практиковавшего погребальный обряд ингумации; следы языка этого народа усматриваются в именах и названиях местностей. Ни одну из гипотез происхождения этрусков сейчас подавляющее большинство авторитетных этрускологов не признает достаточно удовлетворительной. М. Паллоттино первым решительно сформулировал новую задачу в решении этрусской проблемы — не искать следов возникновения, происхождения этрусков, а исследовать формирование этрусского народа на италийской почве из разных этнолингвистических и культурных элементов, туземных италийских, европейских, восточных. Этруски все более отчетливо вырисовываются как народ, в этногенезе которого участвовали и местные доиндоевропейские племена, и италики, и иммигранты из Эгеиды. Но этнолингвистический и культурный облик и соотношение составляющих этрусский народ еще ждут уточнения.

Бесспорным для приверженцев всех теорий остается лишь один факт — присутствие этрусков в начале железного века, т.е. в VIII в. до н.э., в Италии.

Начало I тыс. до н.э. — время постоянных проникновений племен на Апеннинский полуостров и их передвижений и вместе с тем время упрочивания компактных этнических групп на занятой ими территории. От этой эпохи идут названия областей Италии, в значительной мере сохранившиеся до наших дней. Центральная часть полуострова, обращенная к Тирренскому морю, получила название Лаций — по осевшим там латинам. Севернее, на правобережье Тибра, начиналась Этрурия, древнейший очаг культуры этрусков, или тусков, откуда современное название — Тоскана. Этруски постепенно расширяли свое господство к северу от р. Арно, где обитали умбры и лигуры, давшие наименование Лигурии. В середине I тыс. до н.э. весь район бассейна р. По, которую римляне называли Падусом, греки — Эриданом, а лигуры — Бодинком, был заселен галлами, потеснившими лигуров к крайнему северо-западу, почему он и стал называться Галлией Цизальпийской (т.е. Галлией по сю, с точки зрения римлян, сторону Альп). В северо-восточном углу полуострова обосновались венеты. Южнее Галлии Цизальпийской, занятой тогда лигурами и этрусками, к востоку от Апеннин простиралась Умбрия — область италиков-умбров, граничившая на западе с Этрурией, и Пицен — область умбризированных доиндоевропейцев, пиценов.



Рис. Древняя Италия.


Если вернуться к центру полуострова и взглянуть на восточных и южных соседей латинов, то ими окажутся италийские племена сабинов, герников и вольсков. Последние граничили с Кампанией, заселенной родственными латинам авзонами, или аврунками, постоянно подвергавшимися набегам горцев-самнитов, принадлежавших к оскским племенам. По ним центральная часть Апеннин и их отрогов стала называться Самнием. Смешение различных италийских племен между собой положило начало сабелльским племенам марсов, марруцинов, вестинов, локализовавшихся в районе Фуцинского озера. Южная Италия, обращенная к Тирренскому морю, была заселена осками, луканами и называлась Луканией. Юго-западная оконечность италийского полуострова была названа Бруттием, ибо там преобладали италики-бруттии, а юго-восточная — Япигией. Там обитали иллирийские племена япигов, давнов, певкетов и мессапов (последние — с заметным добавлением критского элемента), а на крайнем юго-востоке иллирийцы — саллентины и калабры, по имени которых район получил свое наименование Калабрия. Впоследствии Япигия по племени апулов стала называться Апулией. Италию раннего железного века характеризует, однако, не только этническое разнообразие. Разноплеменные носители культур виллановы находились на разных стадиях социально-экономического развития. Этруски и греки отличались от италиков и иллирийцев. Да и в их среде уровень и темп развития были неодинаковы.

Большое место в хозяйственной жизни италиков занимали охота и скотоводство. Это нашло отражение в тотемистических верованиях, связанных с упомянутыми родами деятельности. Тотемным животным самнитов считался бык (лат. bos, bovis), в связи с чем один из самнитских центров назывался Бовиан. Родоначальником пиценов считался дятел — пик (лат. picus). Одно из самнитских племен было связано в мифологических представлениях с волком (hirpus), от которого происходит их этноним — гирпины, о связи с волком группы латинян говорит образ мифической кормилицы основателей Рима — волчицы. Показательно в этом смысле и название Италии. По одному из древних объяснений, оно восходит к италийскому слову «бычок», «теленок» (лат. vitellus, оскск. vitlu). Эти языковые данные находят соответствие в остеологических остатках на местах древних поселений, где наряду с костями диких животных встречаются кости домашних быков, овец, свиней и коней. Внедрение в хозяйство железных орудий труда способствовало распространению земледелия. Железный топор расчищал леса и расширял пашню, а железный лемех углубил вспашку. По всей стране стали возделывать пшеницу, растить виноград, а переняв у греков оливководство, и маслины. Применение железа сказалось и на ремесле, содействовало усовершенствованию бронзовых изделий, в том числе посуды. Прогрессировало повсеместно и керамическое производство. Некоторое количество железного оружия в погребениях, а также украшений — застежек, бус из янтаря, изящной посуды греческого происхождения свидетельствует о расширении контактов, о внеиталийской торговле, осуществлявшейся через посредство греков, этрусков, карфагенян. Примитивная Италия могла привлекать финикийских и греческих торговцев как страна, богатая металлами, а со временем — и живым товаром, рабами. В противовес бытовавшей в науке точке зрения о том, что знакомством с техникой металла, в том числе с железом, Италия обязана италикам, в настоящее время считают, что скорее — этрусским, греческим и финикийским купцам.

Сдвиги в сфере производства воздействовали на социальную жизнь племен. Они объединяются в союзы. Изменяется картина Лация. В море мелких родовых и территориально-родовых поселений происходит синойкизм, возникают города, в которых появляется богатая верхушка. Эти города образуют Латинскую федерацию. Позднее аналогичные процессы вызывают к жизни Кампанскую, Самнитскую, Луканскую и Япигскую федерации. Наряду с Лацием вырастают центры в Пицене (совр. Новилляра) и в Умбрии. Стимулирующее воздействие на варварский мир Италии оказывают контакты с греческими полисами Великой Греции и Балканского полуострова, а также с этрусками. Обладание минеральными богатствами, медью и железом выдвинуло этрусков в передовой ряд италийских обществ. Если греки в колонии принесли уже развившуюся цивилизацию, то специфический облик этрусской цивилизации складывался на месте. Современной наукой установлено, что расцвет этрусской культуры связан с южной притибрской зоной, где на защищенных обрывами холмах возникли города Тарквинии, Цере, Вейи. Градостроительство создало типичный ландшафт Этрурии. Здесь была образована Лига 12 (или 15) этрусских городов. Во главе Лиги стоял выборный из представителей городов — зилах, которого римляне называли претором. В VI в. волна этрусской колонизации распространилась на Паданскую область, где, согласно сообщениям античных авторов, возникло северное двенадцатиградие, включавшее Фельзину, Мантую, Мисну, Мельп и др., а также в VII-VI вв. и на Кампанию. В Кампанскую лигу входили Капуя, Нола, Ацерры, Помпеи и др. Союзы эти носили скорее религиозный, чем политический, характер. На протяжении всей своей истории этруски никогда не создавали прочных объединений и по большей части выступали в международной жизни древней Италии в качестве обособленных государств.

Ученые зачастую называют, как и иные античные писатели, этрусские города полисами. Однако это положение никогда не было доказано. Нам неизвестно, сложилась ли у этрусков античная форма собственности, присущая полисному коллективу. Поэтому более правомерно говорить об этрусских городах-государствах. Обычно крупный этрусский центр подчинял себе земледельческую область и более мелкие города. Часто последние служили портами для расположенных на некотором расстоянии от моря городов. Таким портом для Цере был Пирги, а для Фельзины (совр. Болонья) — возможно, Атрия или Спина. Такое положение диктовалось экономической необходимостью. Этруски были опытными сельскими хозяевами. Они мелиорировали земли с помощью системы каналов и выращивали зерновые, плодовые и лен. Этруски слыли искусными ремесленниками. Они производили своеобразную керамику — «буккеро». Она отличалась черным цветом, причудливостью форм (изделия имели вид диковинной птицы или животного) и рельефным декором (в виде человеческой головы, сфинксов или незатейливых петушков). Позднее, в VI в., в подражание грекам этруски стали изготовлять расписную чернофигурную керамику. Изделия этрусских мастеров достигали греческого мира, Ливана и Сирии. Эксплуатация рудников о. Ильвы (совр. Эльба) продвинула вперед не только металлообработку и производство оружия и орудий труда, но и художественное бронзовое литье. Затейливо изукрашенные металлическим кружевом и фигурками треножники, ручки котлов и крышки цист (коробок на ножках), разнообразные светильники, зеркала с резным рисунком, а позднее и скульптуры находили сбыт в Италии и материковой Греции.

Высокий по тому времени уровень развития производительных сил у этрусков проявлялся в строительстве. Их города, возвышавшиеся на холмах, имели регулярную планировку, обносились могучими оборонительными стенами из больших каменных глыб. В них возводились храмы на каменном фундаменте, богато украшенные рельефами из раскрашенной терракоты. Каменные фундаменты имели и жилые дома с деревянными стенами, покрытыми глиняной облицовкой. Двускатные крыши покрывались черепицами плоской и полуцилиндрической формы. Внутри дома выкладывались печи. О большом мастерстве свидетельствует и строительство этрусских гробниц, вырубавшихся в скале. Отличительной чертой строительства было применение ложных арок и сводов.

Этруски считались смелыми мореходами и умелыми корабелами. Их флот был весельно-парусным с разными типами судов — от легких, быстроходных 20-весельных кораблей до 50-весельных, приспособленных и к боевым операциям, и к перевозке больших грузов. Этрусские города вели широкую торговлю в Италии и за ее пределами. Богатые погребения содержат множество изысканных предметов роскоши — коринфских ваз, золотых и серебряных украшений, египетских скарабеев и изделий из слоновой кости, финикийских и кипрских поделок.

Политическое устройство этрусских городов с течением времени менялось. Первоначально во главе их стояли цари, обладавшие и сакральными функциями. Внешним их отличием, как у многих народов, был скипетр. Они носили золотую корону в виде венка из листьев дуба и расшитое одеяние типа тоги, пользовались троном и креслом, украшенным слоновой костью, которое можно было переносить. Символом власти были также фасции — пучок розог с воткнутой в них секирой. Все эти атрибуты были затем унаследованы Римом. В VI в. в этрусских городах, кроме Вей, царская власть была упразднена и заменена выборными должностными лицами.

Характер этрусского рода в достаточной мере не исследован. Ясно, что это был отцовский род, преимущественно с патрилинейным счетом родства. Предположительно можно говорить о росте значения входящих в род семей. Учитывая при этом достигнутый этрусками уровень развития производства и частной собственности, можно представить, что принадлежность к роду определялась уже в первую очередь общим именем.

В этрусских эпиграфических памятниках выявляется ряд терминов для обозначения социальных состояний. Этрускологи толкуют их по-разному. Так, «этера» в XIX в. считались аналогом греческих пенестов, пелатов или римских плебеев и понимались как зависимые, покоренные. В современной науке подчеркивается привилегированный характер «этера». Это либо знать, либо приближенные из числа клиентов, либо члены скрепленных клятвой дружин, включающих как родственников предводителя, так и его особо близких клиентов, т.е. сотоварищи, подобные македонским гетайрам.

Общепризнано зависимое положение людей, обозначаемых термином «лаутни», «летэ». На основании кратких билингв возможен перевод «лаутни» как «вольноотпущенный». Хозяйственный облик этрусского общества, а также изображение в художественных и письменных античных памятниках челяди в домах знатных этрусков предполагают наличие рабства. Возможно, что в число лаутни входили и рабы. Архаичность других общественных институтов позволяет охарактеризовать и рабство у этрусков как патриархальное.

Общество на заре этрусской истории было, конечно, архаическим, но уже цивилизованным. Этруски создали свою литературу, обогатив ее с течением времени новыми жанрами. Важное место занимали в ней священные книги. Часть их была посвящена гаруспицине, т.е. гаданиям по внутренностям жертвенных животных, другая — гаданиям по молниям, третья содержала нормы основания городов, межевания полей, освящения храмов и прочие гражданские установления, впоследствии воспринятые римлянами. Древность книг удостоверяется тем, что им приписывается чудесное происхождение. Автором их считался бог Таг Более поздней была историческая литература и драматургия, испытавшая греческое влияние. Этруски знакомы были с музыкальной культурой и считались в древности изобретателями духового инструмента — трубы. Музыка сопровождала прежде всего сакральные действа. С религиозной сферой было связано и развитие зрелищ и спортивных состязаний — всадников, кулачных бойцов, на колесницах. Погребальный ритуал включал в себя и поединки гладиаторов. В прямой связи с сакральными потребностями находится и изобразительное искусство этрусков. Скульптура и рельеф составляли декор храмов и погребальных камер, фресковая живопись — богатых погребений, особенно в Тарквиниях. Этрусский пантеон включал богов, среди которых выделялись Тин, Уни и Мэнерва, идентифицированные в Риме с Юпитером, Юноной и Минервой, и более скромных, которые «ведали» отдельными явлениями природы и человеческой деятельностью. Они назывались лазами.

* * *

Как видно, в Италии раннего железного века имелось многообразие различных культур. В их оценке выдвинуты две противоборствующие точки зрения. Согласно одной, всеми достижениями италийцы обязаны греческому влиянию. Другая все приписывает заимствованиям у этрусков как посредствующего звена между Востоком и Италией. Обе полностью отказывают Италии в самостоятельном культурном развитии. Влияния, разумеется, имели место. Наиболее ранние исходили от ахейских греков. С VIII в. до н.э. они были усилены греческими колонистами, воздействовавшими и на этрусков, роль которых возросла в VII-VI вв. Оба мнения недооценивают или игнорируют местное начало и упускают из виду тот факт, что народы, находящиеся на идентичной или аналогичной стадии социально-экономической эволюции, вырабатывают сходные представления и формы их выражения. Не учитывается и существование доиндоевропейской этнической общности в Средиземноморье, объясняющей сходство культурных форм в этом ареале. Но в науке теперь высказаны обоснованные положения о местных корнях италийской культуры, о самобытном характере римских религиозных представлений и их оформлении в оригинальной италийско-римской мифологии.


2. РАННИЙ РИМ

Центр будущей великой державы Рим вырос в Лации, на левом берегу Тибра, в его нижнем течении. Место это было заселено с глубочайшей древности, о чем свидетельствуют находки палеолитических орудий ашельского типа и черепа неандертальского человека. Гораздо больше известно о жизни здесь в эпоху бронзового века. Рим входил в ареал распространения апеннинской культуры, что доказывается находками типичной апеннинской керамики, сделанной от руки из грубой глины (импасто). Это килевидные чаши, сосуды с ручками, украшенными сверху подобием рожек. О жилищах того времени можно судить по аналогии с селениями, открытыми неподалеку в Этрурии, в местечке Луни. Они представляли собой круглые и овальные хижины, пол которых находился ниже уровня земли. В отличие от северных жителей эпохи бронзового века, террамарцев, апеннинцы хоронили своих усопших, не сжигая их. Разные способы погребений могут объясняться либо преобладанием разных племен, либо влиянием на апеннинцев чужеземных традиций. Во всяком случае, невозможно отбросить тот факт, что вся Южная Италия находилась во второй половине и особенно в последней трети II тыс. до н.э. в сфере культурного влияния ахейских греков. Знаменательно, что в последнее десятилетие археологи обнаружили незначительные фрагменты микенской и микенского типа керамики в Средней Италии, т.е. в Южной Этрурии, Умбрии, Кампании и в самом Риме.

Заметно больше, чем для апеннинского времени, археологических материалов, говорящих о Риме раннего железного века, по крайней мере с IX в. до н.э. В обширной низине, окаймленной холмами, Капитолием с севера, Квириналом и Виминалом с северо-востока, Эсквилином с востока, Целием с юго-востока, Палатином с юга, там, где возникли Форум и Форум Августа, а также на Палатине и Эсквилине обнаружены некрополи с разным типом погребений. Следы поселений открыты на Палатине и более поздние — на Форуме и Капитолии. Римские материалы имеют много общего с латинскими и южноэтрусскими. Для ранних предметов это глиняные сосуды с бифокальными (т.е. в виде поставленных вертикально очков) ручками, урны-хижины, бронзовые фибулы со змеевидной дужкой, бритвы и жаровни. Позднее к ним добавляются биконические урны, веретенца, украшения в виде костяных подвесок и янтарных бусин, еще позднее появляется оружие. К концу VII-VI вв. относятся следы строений на каменном фундаменте, система водостоков, осколки терракотовых архитектурных украшений, импортная греческая и этрусская керамика, древнейшие надписи на твердых предметах, кости домашних животных. Таким образом, археологические данные свидетельствуют о том, что жизнь на этой территории не прекращалась. Они говорят о постепенном совершенствовании материального производства у древнейших поселенцев, о расширении их потребностей и развитии вкуса, об их связях и близости с соседями, о появлении в их среде новых этнических элементов.

Археологические материалы объективны, они создали вполне достоверный остов древнейшей истории Рима. Материальные остатки прошлого сами по себе неопровержимы, но недостаточны для создания полнокровного образа Рима. Однако они позволяют удостоверить или отвергнуть показания других видов источников. С их надежной помощью, привлекая лингвистические данные, исследователи стали преодолевать гиперкритическое направление в исторической науке, утвердившееся к началу XX в. Суть его состояла в том, что все показания античных писателей о событиях в древнем Риме вплоть до III в. до н.э. признавались недостоверными, так что вся история царского и раннереспубликанского периода выглядела легендарной. Отход от гиперкритики, разумеется, не является отходом от критики сообщений античных авторов. Дошедшие до нас сочинения — сравнительно поздние, не ранее I в. до н.э. Это труды древнегреческих и римских историков (Тита Ливия, Дионисия Галикарнасского, Веллея Патеркула), философов и ораторов (Цицерона), географов (Страбона), биографов (Плутарха), поэтов (Вергилия, Овидия) и т.д. В совокупности они составляют античную традицию о раннем Риме. Античная традиция включает в себя и не дошедшие до нас материалы, т.е. те первоисточники, которые лежат в основе сохранившихся произведений. В греческую часть традиции входят рассказы о дальнем «Западе», т.е. Италии, ранних поэтов (Гесиода), логографов (Гелланика Лесбосского), сицилийских историков (Антиоха Сиракузского), в латинскую — поэтические и прозаические летописи (анналы), родовые предания, религиозные тексты и документальные данные — международные договоры, царские законы и пр. Не каждое событие, не каждый герой, выступающие в рассказах древних историков, риторов или поэтов, могут считаться действительно историческими или неискаженными. Но в основных чертах история раннего Рима, как теперь ясно, является подлинной историей.

Территория будущего Рима была в древности постоянно заселена не случайно. Она очень удобна. Река здесь еще судоходна, в устье ее добывалась соль; в низинах наряду с болотами были сочные луга, холмы покрыты дубовыми, лавровыми рощами, ивовыми зарослями, земли достаточно плодородные. Как по всей зоне Лация и Тосканы, здесь выращивали издревле ячмень и пшеницу, горох и бобы, виноград, огородные культуры и лен. Можно думать, что еще в конце II тыс. до н.э. земледелие стало пашенным. По Легенде, Ромул, основывая город, обозначил по этрусскому образцу его границы бороздой, пропаханной плугом с бронзовым лемехом. Применение бронзового лемеха в эпоху железного века — явный анахронизм, отражающий доэтрусскую практику бронзового века. Это обстоятельство наряду с лингвистическими доказательствами семантической близости микенских и латинских слов, обозначающих воловью упряжку (ingum) и меру площади, вспахиваемой этой упряжкой за день (iuger), свидетельствует в пользу античной традиции о Евандре (см. ниже) и о греческом влиянии на агрикультуру примитивного Лация.

Но особенное значение имело скотоводство. Судя по остеологическим остаткам, разводили крупный и мелкий рогатый скот, свиней, коней и ослов. Одни из ворот на Палатине назывались Porta Mugionis, т.е. Ворота мычания. В этом месте, видимо, жители палатинских поселков прогоняли скот на пастбище и водопой. Днем основания Рима считалось 21 апреля. В этот день праздновали Палилии, или Парилии, посвященные пастушескому божеству Палее. Вообще римляне были убеждены в том, что их далекие предки были пастухами. Скот испокон веков был важнейшим видом богатства и превратился позднее в мерило стоимости. Не случайно и латинское название денег (pecunia) происходит от слова «скот» (pecus).

Развивалось в Риме и ремесло. Очень древними его видами были гончарство и ткачество. Об этом говорит обилие посуды в погребениях апеннинской и особенно начала царской эпох, а также веретенец. Много найдено бронзовых лопаточек, бритв, фибул, оружия, что свидетельствует о знакомстве с металлообработкой. Античные писатели приписывают уже преемнику первого царя Ромула создание ремесленных коллегий — золотых дел мастеров, плотников, красильщиков, дубильщиков, сапожников, медников, гончаров. Археологический материал позволяет говорить об усовершенствовании ремесленной техники на протяжении VIII-VI вв. Сосуды становятся разнообразней и изящней, глина — тоньше, в VI в. появляется этрусская керамика «буккеро». Это черного цвета с выпуклым орнаментом, часто затейливой формы сосуды.

Прогрессирует строительное дело, изменяется облик Рима. В начале царской эпохи он состоял из поселений, застроенных круглыми хижинами, обведенными канавками для стока воды, с окнами и дверью, обозначенной по обеим сторонам круглыми или веретенообразными колоннами. Стены делались из оплетки ивовыми прутьями, покрытой глиняной штукатуркой. Вид таких жилищ повторялся в форме погребальных урн VIII в., найденных в Риме, в Альбанских горах и в этрусских городах. В некоторых поселках воздвигались укрепления в виде башен, а также земляных валов. Тут же находились примитивные святилища — алтари и очаги, кладбища, сельскохозяйственные угодья, лесные участки. Общей городской стены не существовало. Вообще Рим превратился в город с оборонительной стеной, храмами и домами на каменном фундаменте только в VI в. до н.э. И это изменение облика города связано с изменениями в производстве и в обществе.

О конкретных событиях истории первоначального Рима можно судить по античной традиции. В легендах, в наиболее связном виде сохраненных в «Энеиде» Вергилия и у Дионисия Галикарнасского, древнейший Лаций предстает как «царство» Януса, Сатурна, Пика, Фавна и Латина. При Янусе, обитавшем на римском холме Яникуле, люди жили охотой, далекие от культуры. Из дикости их вывел Сатурн, построивший город на горе Сатурнии, впоследствии названной Капитолием. Сатурнов век рисовался в римских преданиях счастливым временем благоденствия и равенства, продолжавшимся и при его преемниках. Их имена согласуются с примитивным состоянием общества. Пик, как уже говорилось, в переводе с латинского — дятел, значит, его имя связано с тотемистическими верованиями. Имя Фавна созвучно названиям божеств, которых римляне отождествляли с козлоногими панами. Зооморфные представления о правителях или богах также порождены первобытностью.

Эти «цари» мирно уживались с новыми пришельцами. Собственно, пришельцем был уже сам Сатурн, а потом здесь появились пеласги. За 60 лет до Троянской войны, в правление Фавна, обосновался на Палатине Евандр, выходец из аркадского Паллантия, по названию которого, если не по имени Евандрова внука, был назван Палатинский холм. Вскоре затем из далекой Испании после своего очередного подвига сюда пришел со своими спутниками — пелопоннесцами, элидянами Геркулес, ставший, по одной версии, зятем Евандра, отцом Палланта. После Троянской войны, согласно легенде, уже в царствование Латина, который приходился либо сыном Геркулесу, либо считался сыном Одиссея и Кирки, к Тирренскому берегу прибыл Эней с прочими троянцами, бежавшими из разгромленной греками Трои. Латин отдал ему в жены свою дочь Лавинию, в честь которой троянский герой основал город Лавиний, и оба народа — местные жители, именующиеся в традиции аборигинами, и пришельцы объединились под именем латинов. Сын Энея от троянки Креусы, по имени Асканий — Юл, выстроил потом для себя в Лации новый город, Альбу Лонгу, в которой правили цари, имевшие прозвание Сильвиев, т.е. Лесистых. Внуками 14-го царя, Нумитора, отстраненного от власти его братом Амулием, были близнецы Ромул и Рем, отцом которых считался воинственный бог Марс, полюбивший юную дочь Нумитора Рею Сильвию. Стремясь избавиться от законных претендентов на царство, Амулий приказал выкинуть близнецов в воды Тибра. Но дети были выброшены волнами на берег, вскормлены сначала волчицей, потерявшей своих волчат, а затем подобраны и воспитаны царским пастухом Фаустулом. Когда мальчики выросли и узнали тайну своего происхождения, они восстановили справедливость, вернув царское достоинство деду, а затем отправились в поисках нового места поселения. Основывая новый город, братья поссорились, младший, Рем, был убит, а город получил имя Рима по имени старшего — Ромула, который и стал первым римским царем. С этого момента начинается царская эпоха в Риме. Античная традиция относила это событие к середине VIII в. до н.э.

С помощью легенд, с выделением в них достоверных зерен, сухой остов археологической документации обрастает живой плотью событий. Из сопоставления этих данных выявляется большая разнородность населения Рима, как и всего Лация. Уже во II тыс. до н.э. в среду лигуро-сикулов влилась мощная волна италиков-латинов, а также сабинян; латинов римские историки и поэты, формировавшие идеализированный образ вечного римского полиса, объявили исконными поселенцами и назвали аборигинами (от латинских слов ab origine — от начала происхождения). Италики, безусловно, владели бронзовой техникой, но носителями апеннинской культуры, видимо, были и лигуро-сикулы, может быть, под влиянием пришельцев. Однако и те и другие жили еще первобытным строем. Их культурное развитие стимулировалось известными по сочинениям античных авторов новыми пришельцами, пеласгами, чьи материальные следы на римской территории не выявлены, и, несомненно, ахейскими греками, персонифицированными в образах Евандра и Геркулеса. Немногочисленные археологические остатки микенского времени дополняются языковыми данными. В латинском языке выделен целый ряд слов, заимствованных из греческого языка микенской эпохи, т.е. XVI-XIII вв., причем это слова из религиозно-культового и хозяйственного, прежде всего агрономического, обихода. Это обстоятельство ставит в науке вопрос о ранних греческих культурных влияниях. Вместе с тем приходится признать, что апеннинцы Этрурии и Лация, в том числе будущего Рима, были еще достаточно примитивны, чтобы воспринять все культурные достижения ахейских греков. В самом деле, в античной традиции сохранились воспоминания о том, что Евандр ввел в Риме письменность, а у писателя VI в. н.э. Иоанна Лида — о том, что в области, которая потом называлась Этрурией, существовали очень древние тексты на языке, непонятном для позднее живших там этрусков. По одной из гипотез, они были написаны слоговым письмом и должны были восходить к ахейским грекам. Однако, как известно, эта письменность в Италии не утвердилась и бесписьменный период в истории Италии продолжался вплоть до нового этапа греческого влияния в период «Великой греческой колонизации», принесшей на Апеннинский полуостров в VIII в. до н.э. алфавитную письменность.

Культурное влияние на Лаций оказали и более поздние, конца II- начала I тыс. до н.э., иммигранты в Италию. В античной традиции они персонифицированы в образах популярных троянских героев — Энея, сына Анхиза и богини Венеры, и его спутников, будто бы спасших и принесших на Тирренское побережье троянские святыни (богов-покровителей пенатов и упавшее с неба изображение богини, Палладий), основавших на новом месте культ богини очага — Весты и распространивших по Италии ритуальные воинские пляски. Реальность троянского присутствия в Лации выявляется из сопоставления археологических данных с ономастическими. Итальянские археологи зафиксировали в Лации иллирийские погребения в дубовых гробах. Имя Энея имеет параллель в иллиро-балканском районе. Все это прекрасно согласуется с сообщениями традиции о дарданском, т.е. иллирийском, происхождении Энея.

Однако, признавая этническую разнородность и многообразие культурных воздействий в доцарском Риме, надо иметь в виду, что нижний пласт его населения составляли лигуро-сикулы, значительный — сабины, а преобладали латины. Именно на этой местной основе и развивалась история Рима раннего железного века. Согласно античной традиции, Ромул прибыл на берег Тибра из латинского центра Альбы Лонги. Такое массовое выселение юношества в новое место обитания было типичным явлением в условиях малопроизводительной экономики и уже древними авторами осознавалось как замена убийства детей, которых трудно было прокормить. Италики называли его обычаем «священной весны». В результате «священной весны» Палатинский холм был заселен примерно в IX в. до н.э. новой волной латинов. Можно думать, что несколько позднее были заселены выходцами из близлежащих земель, принадлежавших италикам-сабинам, другие холмы — Квиринал, Виминал, частично Эсквилин. Наличие двух ядер иммигрантов дало повод историкам рассматривать Рим либо как альбанскую, либо как сабинскую колонию. Скорее, однако, на его территории встретились две колонизационные волны. Поскольку ни археологических следов разрушений при переходе от эпохи бронзы к железу, ни сообщений об истреблении или массовом изгнании предшествующих поселенцев новыми нет, вероятно, они мирно уживались друг с другом, постепенно объединяясь путем синойкизма, т.е. слияния разрозненных поселков в одно целое. Сначала шло слияние поселений в пределах отдельных холмов. Археологически теперь доказано, что на Палатине были два поселка, по нескольку поселков было и на других холмах. Во всяком случае, центрами их могли быть вершины на Квиринале — Салютарис, Лациарис, Муциалис, на Эсквилине — Циспий, Оппий, Фагутал, на Целии известен «город» кверкветуланов. Затем происходит синойкизм поселенцев, живших на разных холмах.

Возможно, однако, что некоторые общины насильственно объединялись с соседями. Воспоминанием об одном из эпизодов этого процесса можно считать романтический рассказ о похищении сабинянок латинами, возглавляемыми Ромулом. Занявшие район Палатина юноши, выселившиеся из Альбы Лонги, пытались найти себе невест, но соседи-сабиняне отказывались выдавать своих дочерей за безродных пришельцев. Тогда их вождю пришлось пойти на хитрость. Пригласив соседей с их семьями на праздник Нептуна Конника, сопровождавшийся конными ристаниями, он организовал умыкание девушек. По ошибке была схвачена и молодая замужняя красавица Герсилия, доставшаяся в жены самому Ромулу. Оскорбленные родители подняли на войну против похитителей своих соплеменников из сабинских и соседних латинских городов. Однако похищенные женщины добились примирения своих отцов и мужей, после чего образовалась единая община римского народа квиритов.

Античные авторы, прежде всего Цицерон, Дионисий Галикарнасский и Тит Ливий, ошибочно представляли себе Рим того времени уже сложившимся государством, а Ромула — учредителем всех основных социальных и политических институтов. На самом деле было иначе. Римский народ (populus) состоял тогда из многих естественно сложившихся родов (gentes). По традиции их насчитывалось сначала 100, а после римско-сабинского синойкизма — 200. На основании имен можно выделить роды латинского, сабинского, сикульского, иллирийского происхождения. Они имели характер экзогамных родственных общин с общей собственностью на землю для поселения и погребения, общими святынями, общим именем, общим реальным или мифическим предком мужского пола. Род состоял из патриархальных, точнее — отцовских, семей, называвшихся familia. Римская фамилия включала несколько поколений детей и внуков и возглавлялась отцом (pater familias). Она получала от рода во владение землю и представляла собой самостоятельную хозяйственную единицу. Род производственной ячейки не составлял, но сообща занимался трудовой, хоть и непроизводительной, деятельностью. Это был труд войны. Пережиточно такого вида деятельность и взаимопомощь оставались функцией рода и гораздо позднее, в эпоху Ранней республики. Многие античные писатели, например, сообщают, что род Фабиев вел в начале V в. до н.э. на свой риск и страх войну против этрусков. Это предприятие закончилось гибелью всех воинов рода в битве при Кремере. Единственный оставшийся в живых мальчик продолжил потом этот род. Если даже Фабии проводили военную кампанию против этрусков не только своими силами, а играли в ней лишь ведущую роль, названный эпизод отразил ушедший в прошлое обычай совместного ратного труда родичей.

Поскольку перечисленные признаки, характеризующие римский род (gens), заставляют нас видеть в нем не просто родственников, а именно общину, т.е. социально-экономическую ячейку, естественно, возникает вопрос о ее пределах. Гентильная община как собственник и распорядитель земли должна была обеспечивать ею своих членов через посредство глав семей. Земельные площади в первоначальном Риме были невелики, уровень развития производства невысок. Это приводило, с одной стороны, к необходимости войн с целью земельных захватов, а с другой — к ограничению круга лиц, претендующих на землю в рамках социальных единиц, непосредственно землей распоряжающихся. Отсюда — неизбежность выделения родичей из обширной группы родственников. Критерием здесь, естественно, должна была быть степень родства по боковой линии. В современной науке на основании фрагмента из сочинения Ливия, где говорится о том, что патриций П. Целий первым взял себе жену до 7-й степени родства, был сделан вывод о том, что такая родственная группа составляла большую нераздельную семью. Однако удаление до 7-й степени родства может происходить в пределах нескольких поколений, и тогда женой П. Целия могла бы стать внучка его двоюродного брата, что все-таки маловероятно. Если же иметь в виду степень родства в пределах родственников одного поколения, то П. Целий должен был бы жениться, исходя из наших представлений, на своей троюродной сестре или в крайнем случае на ее дочери. Такой вариант брака более вероятен. Но боковые родственники после 6-7-й степени выходили за пределы родов из отцовских семей, как и патронимий, объединявших группу наиболее близкородственных семей. Если учесть, что П. Целий попал в историю как нарушитель закона экзогамии, а род всегда экзогамен, надо заключить, что на 6-7-й степени родства по боковой линии римский род кончался. Видимо, этим можно объяснить, что в поздних римских юридических памятниках (в 38-й книге Дигест) описание родственной близости и наследования по преторскому праву дано именно в этих пределах.

В условиях малоземелья при разрастании рода семьи, не обеспеченные родовой землей, должны были отсекаться, уходить на новые земли, если они имелись, и давать там начало новым родам. Если же такой возможности не оказывалось, то «лишние», лишенные основного средства производства семьи вынуждены были искать покровительства у своих более состоятельных сородичей или в другом роде. Это создавало основу для отношений патроната и клиентелы, которые сопровождали в трансформированном виде всю дальнейшую историю Рима. Патронами становились отцы наиболее крепких в хозяйственном отношении домовых общин, или семей. Они образовывали родовую верхушку внутри народа (pорulus). Отношения патронов и клиентов считались нерушимыми, основанными на взаимной верности (fides). Клиенты включались в род патрона, получали от него землю и его имя и были обязаны ему службой в войске, работой в хозяйстве и материальной помощью в случае необходимости. Отсюда следует, что знать иногда не совпадала с людьми имущественного достатка, а положение простолюдина — с бедностью.

Кроме родов, в начале царского времени существовали в Риме и другие социальные группы, т.е. 3 трибы и 30 курий, якобы введенные Ромулом, но в действительности естественным образом сложившиеся. Слово «курия» согласно этимологии Кречмера означает «союз мужей», или «мужской союз». Анализ деятельности курий, описанных античными писателями Дионисием Галикарнасским, Варроном, показывает, что членами курий в самом деле были только взрослые мужчины, члены римских родов. Именно курии наделяли земельной собственностью римские роды, оставляя часть земель в общем пользовании каждой из курий, в первую очередь в качестве священных участков для куриальных святынь и общих трапез. По куриям строилось и пешее войско, по куриям собирались римляне на народные собрания — куриатные комиции. Куриальная организация складывалась постепенно и, вероятно, числа 30 достигла во второй половине VIII в. до н.э.

Слово «триба» означает «племя». Античная традиция зафиксировала существовавшие при этрусских царях, т.е. в конце царской эпохи, названия триб: Тиции, считавшиеся сабинами, Рамны — латинами, Луцеры — этрусками. Вероятно, с самого начала одна из триб по преимуществу включала в себя сабинский, а другая — латинский элемент. Третья же включила в себя этрусков не ранее VII в. до н.э., когда они могли появиться в римской среде. Можно думать, что триб было три с середины VIII в. до н.э. Они служили основой для набора конницы. Создание трех триб и 30 курий Ромулом нужно понимать как фиксацию в VIII в. этих социальных единиц в определенном отношении, т.е. кратности трем, что диктовалось военными потребностями общества, упорядочением войска. Известно, что и в дальнейшем это соотношение в Риме сохранялось: на 3000 легионеров приходилось 300 всадников.

Как именно распределялись тогда роды по куриям и трибам, точно сказать нельзя. Учитывался, наверное, этнический признак. Но количество родов внутри курий и трибы могло быть разным. Ведь для создания войска необходимо было иметь определенное число пехотинцев и кавалеристов, а не число поставляющих их социальных ячеек, тем более что одни роды могли быть более, а другие менее многочисленными. Вообще полного равенства уже в начале царской эпохи среди жителей не было. Наряду с упомянутой дифференциацией внутри родов, порождавшей клиентелу, т.е. отношения послушания, зависимости, происходила обычная в условиях первобытного строя дифференциация между родами. Целый род мог погибнуть на войне. Вспомним в этой связи гибель Фабиев при Кремере. Род мог ослабеть и захиреть во время неурожая. У Плутарха (Ромул, 24) упоминается мор, унесший в правление Ромула много человеческих жизней и поразивший «поля и сады неурожаем, а стада бесплодием». Тит Ливий (I, 31) сообщает о страшной моровой язве при царе Туллии. О разном положении родов можно судить по Потициям и Пинариям, которые в разное время явились на жертвоприношение в честь Геркулеса и потому стали получать разную долю жертвенного мяса во время празднеств. Впоследствии Потиции вымерли, а Пинарии выпали из состава знатных родов. Такая участь постигала и другие гентильные общины. Лишь некоторая их часть из древнейших 200 находилась в числе знати начала Республики. Судя по консульским фастам, т.е. списку консулов, это были Валерии, Клавдии, Клелии, Фабии, Эмилии, Навции, в меньшей степени — Юлии. Однако члены всех родов вне зависимости от знатности и богатства были патрициями, т.е. потомками отцов, входивших в состав трех триб и 30 курий. Надо согласиться с Г.Б. Нибуром, который полагал, что вначале понятия «патриции» и «народ» совпадали. Патриции участвовали в комициях, старшие из глав семей, входивших в род, составляли совет старейшин — сенат (лат. senatus — от senex, старик).

Отношения зависимости затрагивали не только клиентов, в Риме уже появились рабы. Упоминаний о рабах у античных писателей для этого времени очень немного. В научной литературе они либо не принимаются во внимание, либо расцениваются как недостоверные. Надо признать, что и попытки археологического подтверждения рабства на основе анализа могил римского форума недостаточно убедительны. И тем не менее в сообщениях античных писателей существуют косвенные свидетельства, которые нельзя оставить без внимания. Они касаются религиозных верований и культов. Римляне были очень консервативны и скрупулезно придерживались установлений предков, особенно в том, что касалось религиозной сферы. Вот почему эта часть традиции является наиболее надежной, достоверной. Она содержит описание обрядов и празднеств, справлявшихся в эпоху Республики и даже Империи. Так, например, аргейские обряды заключались в ежегодном сбрасывании в Тибр соломенных чучел. Во время праздника рыбаков богу Вулкану приносили в жертву живых рыбок вместо людей. В празднование Компиталий на перекрестках вывешивались куклы и чучела мужчин и женщин в таком количестве, которое соответствовало числу рабов и детей, чтобы подземные боги, удовольствовавшись изображениями людей, пощадили живых. Из этих и подобных сообщений следует, что некогда римляне приносили в жертву людей, но потом отказались от этого обычая. Замену человеческих жертвоприношений древние авторы относят либо к приходу Геркулеса в Рим, либо ко времени Ромула или второго царя, Нумы Помпилия. Нуме, в частности, приписывается разговор с Юпитером, требовавшим, чтобы ему были принесены в жертву головы. Нума схитрил и добился от бога принятия головок лука с человеческими волосами и живыми рыбками в придачу.

Время первых царей, видимо, указано в традиции не случайно. Применение первобытными народами человеческих жертвоприношений связано с недостатком средств к существованию. Отказ от таких варварских обычаев свидетельствует о том, что общество стало богаче, производительнее, что оно способно прокормить неработающих, детей, престарелых. Но именно на таком уровне развития производства и становится возможным использование подневольной рабочей силы. Значит, в начале правления царей рабство уже могло существовать. Появление рабства воздействовало на дальнейшее развитие общества, способствовало разложению первобытных устоев. Последнее сказалось в том, что наряду с гентильными общинами в Риме появились уже соседские общины.

Управлялся Рим с помощью куриатных комиций (собраний), сената и царя. Античное предание рассказывает о семи царях. Согласно традиции, первый — Ромул — правил с 753 по 717 г. Ромул — едва ли историческое лицо. Имя его является не именем собственным, а производным от названия Рима (Roma) и означает «римский», «из Рима происходящий». В его образе слились воспоминания о целой плеяде аналогичных «царей», живших и до, и после него. Однако многие деяния, числящиеся за ним, действительно относятся к началу железного века и имеют значение исторических фактов. Так, можно считать, что, помимо римско-сабинского синойкизма, Рим с помощью упорядоченной военной организации вел войны с Акроном, царем Ценины, с другими латинскими и сабинскими городами — Фиденами, Крустумерием, Антемной и Камерией. Победив их, Ромул захватил добычу, присоединил их земли к Риму, жителей переселил в Рим, распределив по куриям, а в Фидены и в Камерию вывел римских колонистов. Затем против римлян выступил этрусский город Вейи. После кровавых битв победа досталась Ромулу, и вейентам пришлось уступить римлянам область Септемпаги, а также соляные варницы в устье Тибра. Так были расширены римские земельные владения (ager Romanus). Они были разделены по жребию поровну между 30 куриями, частью земли воспользовался сам царь, а другая была оставлена в качестве резерва. Этим резервом царь распоряжался самолично, наделяя наследственными участками воинов и безземельных, т.е. потерявших связь со своим родом. Надельной нормой был участок в 2 югера (0,5 га). В пределах города он был садом-огородом, а за его пределами — полевым участком. Вероятно, такая норма существовала уже на родовой земле, по крайней мере для рядовых членов рода. Главы родов могли получать больше. Так, Аппий Клавдий, переселившийся в Рим то ли при Ромуле, то ли уже в VI в., получил для себя надел в 25 югеров.

Самовольное распоряжение завоеванной землей Ромулом привело к недовольству верхушки патрициев. Особое возмущение вызвали учреждение царского суда и отряда целеров, которых Ромул набрал по куриям в количестве 300. Они представляли собой телохранителей царя и осуществляли казнь над осужденными. Это воспринималось как нарушение родовых порядков, и Ромул был убит родовыми старейшинами. От простых римлян это скрыли, сочинив сказку о вознесении Ромула на небо. Правление общиной оказалось в руках сената, который медлил с выборами нового царя. Такое междуцарствие (interregnum) длилось год. Наконец, дежурный сенатор (interrex) созвал комиции и обнародовал кандидатуру нового царя. Эта процедура стала традиционной. Царем был избран сабинянин из города Куры, Нума Помпилий, который признан теперь исторической личностью. Античные авторы обрисовывают его как полную противоположность Ромулу. Он распустил отряд целеров, не воевал, занялся мирными делами, создал ремесленные и жреческие коллегии, учредил торговые дни — нундины. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что Нума продолжал линию Ромула, освобождаясь от контроля родов и сената. Важнейшим делом было учреждение им коллегии из пяти понтификов, которую он сам сначала и возглавил. Понтифики, или по предложенной Варроном этимологии мостостроители (pons — мост; facere — делать), ведали религиозным календарем и, таким образом, стали контролировать деятельность всех родовых и куриальных жрецов. Они смотрели также за мостом через Тибр, что ставило их в положение полусветского органа, занимающегося контактами между народами и совсем не связанного с родовой организацией. Сверх куриальных очагов, посвященных богине очага и огня Весте, Нума выстроил на Форуме общеримский храм Весты (VII в. до н.э.), что подтверждено теперь археологами. При нем состоялось обожествление латинского царя Ромула под именем сабинского бога Квирина. Все эти мероприятия содействовали упрочению царской власти и сплочению латинян и сабинян в единый римский народ.

В античной традиции говорится об установлении Нумой границ римских владений, а также об учреждении празднеств в честь бога границ Термина. В современных исследованиях иногда это толкуется как утверждение частной собственности на землю. Однако оснований для этого нет — видимо, при Нуме зародились частные владения при господстве коллективной собственности на землю.

Линия на укрепление царской власти проводилась и двумя следующими царями, хотя оба они были избраны по установившемуся обычаю. При Тулле Гостилии (673-641 гг.), царе латинского происхождения, была оформлена коллегия жрецов — фециалов, возможно основанная еще Нумой, ведавшая обрядовой стороной процедуры объявления войны. Завершение ее организации произошло уже при четвертом царе, Анке Марции, который приходился внуком Нуме. Оба царя много и успешно воевали, о чем с драматическими подробностями рассказывали древние. Заметим, что основная канва событий выглядит правдоподобно. После первых грабежей и стычек между римлянами и жителями Альбы Лонги Тулл Гостилий и альбанские правители договорились решить спор не в большой войне, а с помощью «турнира». С обеих сторон были выдвинуты по три родных брата, Горации и Куриации, которые приходились друг другу кузенами по материнской линии. Во время поединка два римлянина были убиты и все три альбанца ранены. Оставшийся в живых Гораций поодиночке справился с обессилевшими от ран Куриациями. В результате Альба Лонга оказалась как бы под римским господством.

Возвышение Рима вызвало к жизни коалицию этрусских Вей и фиденатов. После победы над ними римляне казнили не пришедшего им на помощь альбанского вождя Меттия Фуфетия, опустошили Альба Лонгу и переселили всех ее жителей в Рим, опять-таки распределив их по куриям. С увеличившимся за счет альбанцев войском Тулл повел новую успешную войну с сабинянами. Однако в конце концов Тулл вместе с домом был поражен молнией и погиб в огне. Античные авторы полагали, что его покарали за жестокость боги. Но можно думать, что ему, как и Ромулу, не простили своеволия люди.

Правление Анка Марция (641-616 гг.) считалось сомнительной частью античной традиции. Но отношение к ней начинает меняться. Об историчности царя говорит его имя. Анк (ancus) означает изогнутый, кривой. Царь был назван Анком, потому что у него был покалечен локоть (или нога). Наименование людей по физическому недостатку обычно твердо запоминается. Еще важнее, что и археологически, и лингвистически подтверждена его деятельность. В античной традиции говорится о том, что Анк Марций вел две войны с южнолатинским городом Политорием, который подвергся разрушению, воевал с Фиканой, Медуллией, с Фиденами, сабинами и вольсками, основал в устье Тибра Остию, завладел соляными варницами (салинами). Анк расширил и укрепил город. В состав Рима вошли холмы Авентин и Яникул на правобережье Тибра, служивший сторожевым постом против этрусков, соединенный с Римом свайным мостом. Между Целием и Авентином был вырыт так называемый ров квиритов, на склоне Капитолия построена тюрьма.

Исследование некрополей Политория (совр. Кастель ди Дечима) и Фиканы (совр. Ачилия) показало, что после VII в. до н.э. эти города действительно опустели и обеднели и жизнь возродилась там практически только в IV в. до н.э. Отпал и главный аргумент против историчности Анка Марция, состоящий в том, что Остия существовала только с IV в. до н.э. Там обнаружили следы поселения конца II тыс. до н.э. и царской эпохи. Согласно античным авторам, Анк переселил жителей Политория, Теллен, Фиканы и Медуллии в Рим, причем переселенцев из трех первых городов определил на Авентине, а медуллийцев — в долине Мурции, соединяющей Авентин с Палатином. Появление в Риме разных групп латинян находит отражение в латинском языке: некоторые слова в нем существуют в двух вариантах с чередованием гласных корня «о» и «а», что характерно соответственно для языка северной и южной частей Лация.

Судьба насильно переселенных латинян в Риме оказалась различной. Только политоряне были включены в трибы, а значит, получили доступ к куриальным и общеримским резервным землям и возможность участвовать в куриатных комициях. Это чрезвычайно важный факт. Из него следует, что производительные возможности римской общины поставили предел увеличению народонаселения, обеспеченного основным средством производства — землей. Он означает вместе с тем фиксацию групп привилегированного населения, т.е. патрициев и противостоящих им, не включенных в организацию трех триб и 30 курий поселенцев, которые в силу возрастания их численности получили название плебеев (plebs — от plere, наполнять). Плебеи, разумеется, сохраняли свои роды, но они не учитывались римлянами, стояли вне их родовой организации, почему античные авторы и утверждали, что у плебеев родов нет. Таким образом, плебеи в состав народа (populus) тогда не входили. В Рим была переселена часть латинян. Они составили городской плебс, оставшиеся в селах — сельский.

Римляне до конца свой истории называли себя гордым именем «римский народ квиритов». Содержание этой официальной формулы объяснялось в науке по-разному. Слово «квириты» производили либо от сабинского слова, обозначавшего копье, либо от сабинского города Курес, выводя эту формулу из римско-сабинского синойкизма, что вполне правдоподобно. Но не менее основательно и другое толкование. Квириты — это куриты, т.е. члены курий. Такая интерпретация подтверждает противоположность народа и плебеев.

Культурный облик квиритов отличался самобытностью, которая рельефно выражается в их религиозных представлениях. Каждое явление природы, каждое действие и даже абстрактные понятия имели у них своих богов-покровителей. Богом была земля — Теллус, посевом и жатвой ведали соответственно божества Инситор и Мессор, божеством страха был Павор. Бесчисленное множество таких божеств назывались нуминами (numina). Их вид и пол оставались римлянам неясными. Так, например, Палес считался пастушеским и богом, и богиней. Почитались божественные пары, например Либер и Либера, связанные с виноградарством, а потом с виноделием. Важное значение имели богини-матери — Матер Матута, Добрая богиня, Юнона. Постепенно среди богов производительных сил природы стали выделяться главные — Юпитер, Юнона, Минерва. Они приобрели новые функции, становились покровителями власти. Не обладая образным мышлением, римляне не создавали изображений своих богов. Не было у них еще и своей письменности, хотя с греческим письмом они были, видимо, знакомы, так же как и с греческим оборонительным оружием.

Итак, римское общество от времени Ромула до Анка Марция включительно прошло значительный путь развития. В Риме сохранялись порядки военной демократии — существовали гентильные общины, действовали народное собрание и сенат, избирался царь, обладавший функциями племенного вождя, вся организация была ориентирована на нужды войны, которая стала регулярной функцией народной жизни. Земельный фонд благодаря войнам, расширялся. Наряду с коллективной земельной собственностью родов и соседских общин росла общеримская земля, зародыш ager publicus. Одновременно упрочивались частные владения римлян и вырастал царский надел. Соотношение сил между комициями, сенатом и царем, начиная с Ромула, все более нарушалось в пользу царя. Это вызывало все большее недовольство родовой верхушки, оттеснявшейся от управления и распоряжения землей. Усложнение социальной структуры, появление разных групп зависимого и неполноправного населения и проявление недовольства как со стороны простого народа, так и со стороны более знатных людей позволяют с доверием отнестись к сообщению древних о строительстве Анком Марцием тюрьмы. Так, уже давший трещину при Ромуле родовой строй в правление Анка Марция подвергся еще большему разложению.

Вместе с тем римляне осознали свое единство перед лицом других общин. Согласно античной традиции мелкие латинские поселения, громко называемые «знаменитыми городами», в пору глубокой древности образовали религиозный союз с центром в Альба Лонге. Среди них сперва не было Рима, но фигурировали его части — Капитолий под именем Сатурнии, Целий под именем Кверкветулана, Велия, Яникул. И Рим, и его соседи грабили друг друга, угоняли скот, захватывали оружие и рабов. Скотоводческий Рим нуждался особенно в расширении пастбищ, поэтому земельные захваты стали для него настоятельной необходимостью. Войны нарушали привычные союзные отношения. Фидены и Камерия, основанные альбалонгцами, были завоеваны римлянами. Фидены из альбанской были превращены в римскую колонию, почему и выступили против Рима. Анку Марцию ввиду этого пришлось вести против фиденатов две войны. На правом берегу Тибра Рим больших территорий не захватил. Но ему удалось закрепиться на противолежащем холме Яникуле и благодаря этому контролировать устье реки, где добывалась соль. Эту же цель преследовало основание Остии. В Риме брала свое начало Соляная дорога (via Salaria), которая шла в области сабинов и умбров. Таким образом, римская община заняла заметное место в тоскано-лациумной зоне, привлекая выходцев из других общин, добровольно переселявшихся в экономически растущий центр, пополняя главным образом плебейскую массу. Оседали в Риме в VII в. и этруски, находившие себе применение в качестве ремесленников и строителей. Об их скоплении в городе говорит название Тускской улицы, огибавшей Палатин с северо-запада, которая стала впоследствии торгово-ремесленной артерией столицы.

О мирном проникновении в Рим чужеземцев, в том числе этрусков, может свидетельствовать история царя Тарквиния Древнего, с которого начинается так называемый период этрусской династии в Риме. Историчность этрусских царей находила сторонников даже в период расцвета гиперкритицизма; теперь она благодаря исследованию надписей и археологическим данным не подвергается сомнению.

Античные писатели рассказывают, что в царствование Анка Марция в Рим из этрусского города Тарквинии переселился некий Лукумон с женой Танаквилью. Покинуть родину ему пришлось из-за того, что этруском он был лишь по матери, а отцом его являлся грек из Коринфа Демарат. Происходя от иноземца, Лукумон не мог осуществить честолюбивые чаяния, и жена посоветовала ему попытать счастья в Риме. Обосновавшись там, он назвался Луцием Тарквинием. Будучи богатым и умным, Тарквиний стал заметной фигурой, был приближен к Анку Марцию и назначен им по завещанию опекуном царских детей. После смерти Анка Тарквиний сам предложил свою кандидатуру народу и был единодушно избран в комициях царем. Воцарение Тарквиния знаменовало собой время перемен в Риме, Хотя он стал царем в установленном порядке, т.е. благодаря избранию, сенатом его кандидатура не обсуждалась и не выдвигалась. Таким образом, новый царь сразу же выказал свою ориентацию на народ, и это определило напряженность его отношений с родовой знатью. Стремясь обеспечить себе поддержку в сенате, он ввел туда сто новых «отцов». Эти patres представляли в сенате новые роды, включенные в populus из числа плебеев. Они получили название патрициев «младших родов». За их счет количество родов дошло до 300. Часть их была этрусского происхождения.

Укрепляя свою власть, Тарквиний внес изменение в войско. Важной ударной силой были всадники, набиравшиеся со времен Ромула по 100 человек от трибы, а потому и называвшиеся центуриями Тициев, Рамнов и Луцеров. Сражавшиеся на конях римляне составляли более молодую, чем сенаторы, часть римской знати. Царь попытался ввести дополнительные всаднические центурии, назвав их своим именем и именами своих друзей. Однако знаменитый жрец, авгур Атт Навий сумел воспрепятствовать этому, и царь ограничился пополнением существующих центурий, удвоив их численность. Сенаторов и всадников он выделил из массы римлян, предоставив им возможность устраивать ложи во время конных ристаний и кулачных боев. Таким образом, Тарквиний, используя противоречия внутри populus, т,е. между народом и его верхушкой, а также между плебсом и народом, создавал себе социальную опору в рамках существующих гентильных институтов.

При Тарквинии Рим стал преображаться. Форум, как и другие низины, был осушен с помощью каналов, отводящих лишнюю воду в Тибр, и замощен булыжниками (их открыли археологи). Это позволило построить там лавки и портики. Между Палатином и Авентином была оборудована площадка, на которой потом вырос Большой цирк, где ежегодно стали проводиться Римские, или Великие, игры с состязаниями возниц и боксеров. На Капитолии было подготовлено место для постройки храма Юпитера, начали возводить городские укрепления. Правда, из-за войн не все строительные планы удалось Тарквинию реализовать. В античной традиции эти войны изображаются вынужденными, оборонительными, но с латинами, видимо, начали войну римляне. С сабинами пришлось вести две трудные войны, в результате которых римляне захватили город Коллацию и всю прилегающую к Риму сабинскую область.

Конец долгого царствования Тарквиния представлен разными версиями традиции, римской и этрусской. Сходятся они в одном — престарелый царь был убит. Согласно первой версии, убийство было организовано сыновьями Анка Марция. Вторая сохранилась в виде серии изображений в гробнице Франсуа в Вульчи, сопровождаемых краткими надписями этрусскими буквами. Там, в частности, изображен побежденный старый человек Гней Тарквиний римский. Среди людей противной ему стороны находится некий Мастарна, В речи императора Клавдия, запечатленной на таблице, найденной в Лионе, поясняется, что Мастарна был сподвижником предводителя этрусского отряда Целия Вибенны, выступившего вместе с другими этрусскими вождями против римлян. Мастарна овладел в Риме царством и правил там, изменив имя на Сервия Туллия.

История воцарения Сервия Туллия (579-535 гг.) тоже сохранена в разных вариантах преданий. Кроме этрусского, известны два римских. Согласно одному, Сервий был сыном рабыни, поэтому он получил имя Servius (от servus — раб). Согласно другому, матерью его была Окрезия, жена вождя города Корникула, захваченная в плен во время войны, которую вел Тарквиний. Далее античные авторы согласно рассказывают о том, что царь Тарквиний вместе со своей женой воспитали одаренного мальчика и сделали его своим зятем, а после убийства Тарквиния Танаквиль возвела его на царский трон. Важно отметить, что, исходя из всех версий предания, Сервий Туллий воцарился в Риме, не будучи ни рекомендован сенатом, ни избранным комициями, т.е. как узурпатор. Правление его продолжало линию прежних царей на первый взгляд только в том, что он успешно воевал с Вейями и другими этрусскими городами, округлив римские земельные владения. Во внутренних же делах он порвал со многими традициями. С его именем античные авторы связывают реформу, аналогичную Солоновой в Афинах, т.е. введение цензового принципа деления общества. Все римское население, т.е. патриции и плебеи, было распределено в зависимости от имущества на 6 классов, или разрядов. За основу, по мнению ряда исследователей, был взят земельный надел, но античные писатели сообщали о цензе, бывшем в их время, т.е. в денежном выражении. Не исключено, однако, что с самого начала ценз имел денежный характер. К I разряду были отнесены люди, обладавшие 100000 ассов, ко II — 75000, к III — 50000, к IV — 25000, к V — 1100 ассов. Бедняки, обладавшие лишь потомством (proles), составили разряд «пролетариев».

На основе имущественного ценза комплектовалось войско. I разряд выставлял 98 центурий. Из них 80 представляли собой тяжеловооруженных пехотинцев, защищенных бронзовым шлемом, круглым щитом, поножами, панцирем, вооруженных железным мечом и копьем. Всаднический корпус был увеличен. Сервий провел в жизнь то, что было задумано Тарквинием: он удвоил число всаднических центурий, так что их стало 6, и набрал еще 12 из самых состоятельных людей. Всего всадники составляли 18 центурий. II разряд выставлял 20 центурий пехотинцев, вооруженных, как и I разряд, но с продолговатым щитом; III — 20; IV — 20; V — 30 центурий с более легким и дешевым вооружением для каждого разряда. К этим центуриям были добавлены 4 центурии ремесленников и музыкантов. Неимущие, хоть и не подлежали набору, поскольку не могли экипироваться, были включены в особую центурию.

Центуриатная реформа выходила за пределы военной. На основе центурий вырос новый вид народных собраний — центуриатные комиции. Каждая центурия в них имела один голос. Дела решались голосами I разряда, включавшего 98 центурий из 193.

Сервию Туллию принадлежит еще одно нововведение, аналогичное реформе Клисфена в Афинах, — деление всех римских владений на территориальные округа, которые он назвал трибами. Рим, окруженный Сервием каменной оборонительной стеной, остатки которой сохранились до наших дней, был поделен на 4 городские трибы (Палатинская, Субуранская, Эсквилианская, Коллинская), внегородская территория — на 16, а затем на 17 округов — триб.

В науке много дебатировался вопрос об историчности реформы Сервия Туллия. Например, высказывалось сомнение, что в царском Риме существовала такая разница в имущественном положении среди римлян, а также что численность их была столь велика. На основании этого К.Ю. Белох и другие историки относили реформу к III в. до н.э. В настоящее время большинство ученых признают, что завершение центуриатной реформы имело место лишь в IV в. до н.э. Однако Сервий положил ей начало, создав центурии по меньшей мере I и II разрядов, т.е. из наиболее богатых жителей Рима, которые и были допущены к участию в новых народных собраниях, ведавших тогда только военными делами.

Античная традиция связывает с Сервием Туллием и храмовое строительство. На Бычьем форуме, в частности, был воздвигнут храм женского божества — Матер Матута. Сведения традиции подтверждаются обнаруженным там архаическим святилищем и фрагментами греческих и этрусских сосудов. На Авентине был сооружен храм Дианы, почитавшейся союзом латинских городов. Дионисий Галикарнасский, живший в Риме в конце I в. до н.э., сообщает, что регулирующие деятельность этого союза законы были записаны на медной колонне, сохранившейся вплоть до его времени. Наконец, Сервию приписывается раздел общественных земель между бедными против воли отцов-сенаторов (Ливий, I, 46, 1, 2; Дионисий, IV, 13, 1).

Из анализа всех мероприятий Сервия Туллия вытекают важные выводы. Неравенство между римлянами усилилось. В среде патрициев упрочилась богатая верхушка. Расслоилась и плебейская масса: появились богатые плебеи, занимавшиеся в городе преимущественно ремеслом и торговлей. Все это учитывал Сервий Туллий. Укрепляя свою власть, он сумел потеснить патрицианскую верхушку, ослабив значение родовых институтов, на которые она опиралась. Важнейшие дела, связанные с войнами, были изъяты из ведения куриатных собраний и переданы в центуриатные, участие в которых принимали плебеи, пока, правда, только состоятельные. Войско Сервия также включало в себя богатых плебеев, не входивших в populus. Комиции и войско представляли собой публичную власть, которая уже не совпадает непосредственно с населением, организующим самое «себя как вооруженная сила». Эта власть фактически противостояла «народу» в понимании римлян того времени, когда под народом понималась совокупность всех членов родовой организации, и только их. Объективно новая публичная власть не совпадала ни с организацией всей массы патрициев, ни со всей массой плебеев и противоречила родовым устоям. Противоречили родовым порядкам и территориальный и цензовый принципы деления общества, ибо они группировали население вне зависимости от принадлежности к патрициям или плебеям.

Изменилась и царская власть. Сервий решительнее своих предшественников порвал с традициями избрания царя и подготовил условия для превращения царской власти в наследственную, выдав своих дочерей за сыновей Тарквиния. Все эти установления были не совместимы с родовым строем.

Разумеется, это было лишь началом государственного бытия Рима, началом длительного периода трансформации гентильных органов в государственные. Ростки формирующейся публичной власти имели своей почвой своеобразные общественные отношения. Одна часть населения (патриции) охватывалась гентильной организацией и через ее посредство обеспечивалась землей и участвовала в решении дел, касающихся всех римлян, прежде всего в области религии и суда. Другая часть (плебс) не пользовалась защитой родового коллектива, получала землю непосредственно от царя, имела ограниченный доступ к новому органу управления, центуриатным комициям, в состав которых вошли наряду с патрициями лишь богатые плебеи. Все это позволяет говорить о появлении сословно-классовых различий между патрициями и плебеями, которым предстояло еще крепнуть и развиться.

Острие реформаторской деятельности Сервия Туллия было направлено против гентильных порядков, поэтому он привлекал к себе плебеев и земельными раздачами, и вовлечением их в войско, независимое от родов и курий. Войско было его основной опорой. Используя свойственный родовому строю учет возрастных различий, он старался привлечь к себе более молодую, чем отцы-сенаторы, часть знати, служившую в коннице. Сервий остался в памяти потомства как демократический правитель. Не случайно ему приписывалось введение в число римлян освобожденных рабов, а также признание празднества Сатурналий, во время которых устраивались пиры, господа прислуживали рабам и все веселились на равных.

Последним царем Рима, согласно античным писателям, был Тарквиний (535-510 гг.), прозванный Супербом, т.е. Гордым. В обрисовке его образа смешались в традиции как патрицианская, антицарская, так и антиэтрусская версии. Тарквиний считается сыном (или внуком) первого Тарквиния, который получил в историографии прозвище Приск, т.е. Древний. Женат он был сначала на старшей дочери Сервия Туллия, а потом женой его стала вторая царская дочь, Туллия, прозванная за свои злодеяния Свирепой. Распаляемая жаждой власти, она спровоцировала захват мужем трона и убийство отца.

Античные авторы (Ливий, Дионисий, Цицерон) не жалеют красок для описания тиранического правления Тарквиния Гордого. Он правил самовластно, презрев комиции и сенат, с помощью близких себе людей, опираясь по примеру Ромула на целеров, отряд своих телохранителей, который он возродил. Близкие царю люди из числа его родственников и членов младших родов составили узкий круг спаянных клятвой друзей и сподвижников Тарквиния, оставшихся по большей части верными ему даже после его свержения. Тарквиний жестоко изгонял и истреблял знатных людей, затевая против них судебные процессы, которые вел сам, а имущество репрессированных прибирал к рукам и раздавал своим приспешникам. Обогащался он и за счет военной добычи, и за счет захвата земли из фонда ager publicus, т.е. общественной земли, посвященной богам, между городом и Тибром. В результате число патрициев старших родов, наиболее знатных и богатых, сократилось, а вместе с тем уменьшилось и число членов бездействующего сената. Такая ярко выраженная направленность Тарквиния против патрицианской верхушки обеспечивала ему если не симпатии, то отсутствие враждебности со стороны простого народа, прежде всего плебеев. Эти настроения упрочивались благодаря царским раздачам из военной добычи и колонизации, удовлетворявшей насущные потребности римлян в земле.

Все эти богатства были результатом многочисленных войн, которые велись по инициативе царя и его приверженцев. Римляне начали войну против вольсков, захватили богатую добычу и покорили Свессу Помецию, вели тяжелую войну с латинским городом Габии, который удалось взять с помощью хитрости. Тарквиний свирепо расправился с габинской верхушкой, разделив ее имущество между простыми габинцами и римлянами. В Южном Лации римляне овладели городами Сигнией и Цирцеями, куда послали колонистов. Захват Цирцей вывел Рим к Тирренскому морю.

Царь укреплял положение Рима в международных делах не только войнами, но и дипломатическим путем. Так, он заключил мир с эквами и возобновил договоры с этрусками, упрочил добрососедские отношения с крупным латинским городом Тускул, выдав свою дочь за знатного тускуланца Мамилия, налаживал отношения со знатью других латинских городов, состоявших между собой в союзе. Общесоюзным святилищем, помимо храма Дианы в Риме, издревле была Ферентийская роща. Тарквиний заявил претензии на созыв там собраний от своего имени и жестоко пресек возражения против такого своеволия со стороны города Ариции, организовав вероломное убийство арицийского вождя Турна Гердония. С побежденными городами Тарквиний заключил договоры. Если с латинами отношения Рима строились «с позиции силы», то с этрусками — на основе равенства. Вхождение Рима в круг этрусских городов, связанных с Карфагеном, способствовало установлению торговых связей римлян с карфагенянами. Косвенное подтверждение сведений о заключении первого римско-карфагенского договора получено благодаря находке надписей в этрусском порту Пирги.

Захват материальных ценностей и рабов позволил Тарквинию вести широкую строительную деятельность. На Капитолии был воздвигнут храм Юпитера, для чего были разрушены старые святилища более скромных божеств. Постройка была поручена этрусским мастерам. Вейентскому скульптору Вульке было заказано главное украшение фронтона храма — колесница бога с четверкой коней. Фундамент здания VI в. до н.э. и фрагменты терракот, обнаруженные археологами на Капитолии, подтверждают достоверность античных рассказов. Храм был разделен на три целлы — центральная Юпитера Всеблагого и Величайшего, Юноны и Минервы, покровительницы войны. Посвящение храма великим латинским божествам служило идее централизации власти царя и возвеличению Рима среди латинских городов. Кроме того, при Тарквинии Гордом сооружался Величайший цирк, расширялась сеть осушительных каналов и была создана главная подземная канализационная труба (cloaca maxima), которая служит Риму и поныне. На эти работы в принудительном порядке сгонялись римские плебеи и, вероятно, рабы. Неимущие получали хлебные выдачи из царских закромов. Тяготы труда на строительстве вызывали ропот простолюдинов, но не они были главными противниками царя. После злодеяния, содеянного царским сыном Секстом, обесчестившим Лукрецию, добродетельную супругу своего товарища и родственника Тарквиния Коллатина, против Тарквиния вспыхнуло возмущение патрициев. Он, его семья и приближенные в 510 г. до н.э. были изгнаны из Рима. Так завершилась царская эпоха в Риме.

В правление этрусской династии Рим сильно изменился по сравнению с предшествующим периодом. Он превратился в большой многолюдный город, укрепленный мощной стеной, с украшенными коропластикой храмами и домами на каменном фундаменте. Расширились римские земельные владения, выросли его колонии, развилась торговля. Рим занял руководящее место среди латинских городов и включился в систему затибрских и даже заморских международных отношений. Заметно продвинулись римляне на пути культурного развития. В Риме появилась своя письменность. Ранние латинские надписи, найденные в Риме и в этрусском городе Цере, датируются как минимум концом VII — началом VI в. Существовало в Риме и этрусское письмо, которым, скорее всего, пользовались жившие там этруски. Источником латинского алфавита был греческий, но передатчиком этого заимствования могли быть этруски.

Консолидация римской общины и ее взаимоотношения с другими вызвали к жизни представления о международном праве (ius gentium) с присущими ему элементами (союзы, договоры), истоки которых уходят в глубь веков. Этрусские мастера и гадатели наводнили Рим. Чрезвычайной популярностью пользовались жрецы-гаруспики, дававшие предсказания по внутренностям жертвенных животных. Рим перенял у этрусков технику градостроительства и межевания полей, знаки высшей власти — фасции, курульное кресло, украшенное слоновой костью, оформление триумфа, т.е. торжественного въезда царя, одержавшего победы на войне, на Капитолий. Позднее триумф давался сенатом победоносным полководцам. Рим превращался в этрусский город. Это обстоятельство поставило перед учеными вопрос о характере этрусского господства. Этрускизацию Рима одни исследователи объясняли тем, что город был завоеван этрусками, другие — утверждением царей этрусского происхождения в процессе мирного проникновения этрусков в растущий город. История воцарения Тарквиния Старшего указывает на процесс мирного внедрения этрусского элемента в римскую среду, история Мастарны — Сервия Туллия — на военные акции со стороны этрусских «кондотьеров». Результатом утверждения этрусских правителей и было усиление культурного влияния на Рим. Но этруски, как показывает господство даже в эту эпоху латинского языка и письменности в Риме, никогда не составляли большинства римского населения.

Правление латино-сабинских и этрусских царей представляет собой разные периоды царской эпохи, но они не разделены в области социального развития непроходимой стеной. В первый период происходило количественное накопление элементов разложения родо-племенного строя и зачатков новых форм в сфере социальной жизни и управления обществом. Во второй период начался переход в новое качество, подготовленный прогрессом экономики и развитием рабства. Элементы древней родовой организации стали использоваться как орудие господства формирующегося класса-сословия патрициев по отношению к плебеям. В условиях этих противоречий укреплялась публичная власть, закладывались основы гражданства.


3. ИСПАНИЯ

Испания в древности являясь ключом к Атлантике, поставлявшей в Восточное Средиземноморье олово и янтарь, и сама, будучи богата металлами, была связана тесными узами с различными регионами Средиземноморья. Эти связи проявились особенно в I тыс. до н.э., когда Испания стала привлекать все возрастающее внимание со стороны финикийского, греческого, а затем и римского обществ. Весь спектр влияний, оказанных ими, придал истории и культуре Испании большую специфику, ускорив становление классового общества и государства, формирование оригинальной культуры и до сих пор не разгаданного языка. В то же время истоками своими ее история всегда была связана с европейским миром.

Испания подразделялась на три региона — Тартессида, Иберия и испанская Кельтика. Тартессида долгое время считалась загадкой №1 древнеиспанской истории. Тартессида — это понятие этноисторическое, оно включало единую, нерасчлененную совокупность земли и людей, их предков и божеств, существовавшую в Южной Испании в IX-V вв. Процесс этногенеза тартессиев протекал на местной основе, так как они были тесно связаны с создателями андалузской мегалитической культуры III-II тыс. На заключительной стадии формирования, совпавшей по времени с наиболее ранними иммиграциями восточносредиземноморских народов, обитатели Южной Испании ассимилировались с северными сирийцами, эгейцами и, конечно, финикийцами. Видимо, аналогичный путь проделали в своем этногенезе восточные соседи тартессиев — массиены, или мастиены. К северу обитали племена иглетов, этманеев и илеатов, а с VI в. до н.э. — представители кельтского мира — кемпсы и кельтики.

Уровень развития экономики Тартессиды определяли добыча металлов (олово, медь, золото, серебро, железо), их обработка и обмен на международном рынке. Немалую роль играли земледелие и скотоводство, а также промыслы. Другим важным показателем развитости тартессийской экономики являлась торговля. В IX-VII вв. особого размаха достигает ее атлантическое направление. Важным стимулом явилось подключение к ней финикийцев и греков. Красноречивыми свидетельствами существования прямого торгового пути Британия-Ирландия-Италия-Восток служат находки торговых стоянок, кладов и отдельных предметов средиземноморцев по атлантическому побережью Европы, южноиспанских бронзовых изделий в Сардинии и Италии, грузов кораблей (подобно найденному в устье Одиэля) с товарами из различных регионов Европы, затонувших в Средиземноморье, известность тартессийской бронзы в Греции, а меди и серебра — в Египте. Металлургическое и горнодобывающее производства, специализация и ориентированность на рынок способствовали появлению поселений городского типа, а позже и городов (например, Серро Саломон, Картел, Карамболо).

Античные авторы указывают на богатства тартессийских правителей, погребальный инвентарь которых состоял из многочисленных золотых вещей и драгоценностей. Имеет большое значение развитие военной техники, строительство фортификаций, создание особого типа оборонительных сооружений — крепостей по окраинам Тартессиды, стабилизация ее границ. Важным показателем уровня развития тартессиев служит письменность, возникшая в конце VIII — начале VII в. Страбон называет их самыми культурными из обитателей Испании, имевшими свою систему письма, исторические сочинения и свод законов.

Рассмотрение основных характеристик тартессийской цивилизации приводит к выводу о том, что ее основы были местными, хотя нельзя элиминировать и влияние восточносредиземноморских народов. Это позволяет выделить ее как явление самостоятельное наряду с культурой Этрурии, Рима и даже Греции.

Обстановка на Пиренейском полуострове изменяется с VII в., когда в борьбе за богатства европейского Запада успех все более сопутствует пунийцам, к середине V в. до н.э. лишившим тартессиев торговой монополии и удержавшим свое господство на юге Испании вплоть до римского завоевания.

Иберия является вторым важным регионом древней Испании. Географически она занимала всю прибрежную часть Испании от Гибралтара до Пиренеев и включала множество племен, наиболее значительными из которых были турдетаны, контестаны, эдетаны, илергеты. В решении вопроса об их происхождении имеется немало трудностей. Более вероятной можно считать гипотезу о местных истоках иберийского этноса, а не о его приходе извне. Население это обитало по преимуществу по берегам рек, сооружая свои поселения на возвышенностях, а некрополи располагая в соседних долинах. Известны крупные населенные пункты — Алкудия, Тоссаль де Манисес и особенно Эльче, который в V в. имел общественные здания, большие статуи для их украшения и т.д. Другая группа поселений, располагаясь в горах, выполняла военно-оборонительные функции, осуществляла контроль над важными торговыми путями (Серрета, Ковальта и др.). Наиболее многочисленными продолжали оставаться небольшие сельскохозяйственные поселения, хаотично разбросанные по всей территории Иберии. Особая их концентрация в Верхней Андалузии и Южной Валенсии и ранняя хронология играют важную роль в решении вопроса о направлении процесса иберизации Испании: начавшись с начала I тыс. до н.э. в области верхнего Гвадалквивира, иберизация охватила в течение V-II вв. все средиземноморское побережье.

Характер иберийского хозяйственно-культурного типа определяется земледелием и скотоводством. С V в. большого размаха достигают добыча и обработка железа, меди, серебра, а их продажа составляла основу иберийской экономики. Торговля иберов была организована в целом по типу тартессийской: на побережье существовала система греческих торговых пунктов (эмпориев), а в глубинных зонах — туземных (Ульястрет, Индика и др.). Все они были взаимосвязаны и взаимообусловлены, ибо в древности международная торговля всегда зиждилась на местной, межобщинной. Заморские торговцы вплоть до II в. до н.э. вооруженными группами посещали туземные эмпории, куда иберы доставляли продукцию своих полей и недр для обмена на ремесленные товары. Таким образом, и в Иберии, подобно Тартессиде, развивался традиционный вариант торговли, однако важную роль в ней играли менее воинственные, чем пунийцы, греки. Они привезли в Иберию монету, систему мер и весов, прототипы которых были положены в основу местного чекана и метрологии (IV в. до н.э.).

Рассмотрение экономических основ иберийского общества свидетельствует о его эволюции по пути урбанизации, все основные атрибуты которой были налицо уже к V в.: стабильный характер больших укрепленных поселений, наличие ремесленного производства, монеты, метрологии, письменности. Облик иберийских центров определялся степенью и характером иноземных влияний: приморские заимствовали у греков фортификацию, основные принципы градостроения и благоустройства, а глубинные организовывались по модели кельтского города. В Сетабисе V-III вв. существовала, вероятно, своего рода столица иберов — центр их религиозной амфиктионии. Располагавшийся в горах, он был хорошо укреплен и состоял, по существу, из местных храмов и святилищ.

Вопрос о социально-политической структуре иберов не решается однозначно. Для иберизированных центров юга и юго-востока можно считать доказанной тенденцию к концентрации богатства и власти в руках немногих, стремление защитить их силой оружия («тартессийский» вариант). Это сплачивало представителей богатых слоев соседствовавших поселений и выдвигало на роль предводителя сильнейшего из вождей. Кельты, нередко использовавшиеся иберами в качестве наемников, «вмешивались» в социальные отношения, смещая иберийских и утверждая собственных правителей. Эллинизированные восточноиберийские центры (Индика, Ульястрет) имели аристократический режим, признававший совет старейшин, но чеканивший монету от имени всей общины. Кельтизированные civitates бассейна Эбро (Оска, Илерда) управлялись в IV-III вв. царем, имевшим двух соправителей — reguli, обычно связанных династическими узами. Их власть пользовалась поддержкой знати и была наследственной. Они имели двор (comitatus, как у древних германцев), состоявший из родственников, соратников (soldurii) и клиентов (devoti). В число soldurii могли входить кельты, приобретшие права гражданства. В экстремальных ситуациях власть передавалась в руки совета, состоявшего из представителей знати всех племен и правомочного решать вопросы войны и мира, жизни или смерти правителя. Отношения между иберийскими civitates и populi всегда оставались натянутыми.

Таким образом, этническая неоднородность Иберии, дробность экономических основ не способствовали ее ранней этносоциальной и политической консолидации. Структура общества и власти Иберии более всего тяготела к европейской (кельтской, германской) модели, а не к средиземноморской монархии тартессийского типа.

Изучение иберийской культуры сопряжено с большими трудностями. Вплоть до середины 1970-х годов исследователи исходили из идеи об особой роли греков и пунийцев в процессе ее формирования. Однако повсеместное и последовательное изучение локальных туземных культур, их сопоставление между собой со все большей очевидностью свидетельствуют в пользу глубокой автохтонности иберийской культуры. Ее истоки следует видеть в культуре Верхней Андалузии и Восточной Валенсии 900-750-х годов, самобытной в своей основе, связанной с атлантическими культурами эпохи европейской бронзы, но в то же время многое заимствовавшей из восточносредиземноморских культур рубежа II-I тыс. до н.э. Под влиянием финикийцев эта некогда единая культура раскололась на две зоны: южную — та