Поэты «Искры». Том 2 (fb2)


Настройки текста:



ДМИТРИЙ МИНАЕВ

Рассказывали, что однажды на волжском пароходе Минаев встретился с провинциальным любителем юмористической поэзии. Они разговорились. Провинциал стал расспрашивать Минаева о столичных писателях. Одобрительно отозвавшись о стихах, печатающихся под псевдонимом «Обличительный поэт», он спросил, не знает ли Минаев их автора. Минаев ответил, что автор этих стихотворений — он сам. Молодой человек очень обрадовался возможности побеседовать со знаменитым поэтом и попросил позволения пожать ему руку. Затем он поинтересовался, не знает ли его собеседник, кто такой «Отставной майор Михаил Бурбонов», и, услышав, что это тоже он, молодой человек уже с вызовом спросил: «А вот недавно новый какой-то объявился. Общий друг. Из молодых, должно быть… Пожалуй, и это вы?» Получив ответ: «Я, я! Представьте себе!», он окончательно решил, что его мистифицируют, и незаметно исчез[1].

Этот забавный анекдот — даже при неточности его отдельных деталей (Минаев не пользовался одновременно этими тремя псевдонимами) — свидетельствует о большой популярности Минаева. Об этом же говорит целый ряд мемуаров, статей, заметок, в которых приводятся по разным поводам его эпиграммы. «Минаева знала вся читающая публика… — пишет один из его современников. — Его пародии, экспромты, эпиграммы облетели всю Россию и повторялись и повторяются, переходя из уст в уста»[2].

Успех Минаева у современной ему читающей публики объясняется не только его исключительным остроумием и бесспорным поэтическим дарованием, но и идейным направлением его литературной деятельности, его позицией в литературно-общественной борьбе 1860–1870-х годов.

Дед Дмитрия Дмитриевича Минаева, Иван Матвеевич, в 1773 г., как значится в официальных документах, «вступил из солдатских детей в Рязанский карабинерский полк солдатом»[3]. Постепенно продвигаясь в чинах, он получил потомственное дворянство.

Отец поэта, Дмитрий Иванович, тоже долгие годы провел на военной службе. Начав ее сразу же по окончании гимназии, он дослужился до чина подполковника. Сначала строевой офицер, Дмитрий Иванович стал затем военным чиновником; служил в Симбирской комиссариатской комиссии, был смотрителем Оренбургского военного госпиталя и т. п. У отца Д. Д. Минаева, как и у его деда, ни родового, ни благоприобретенного имения не было, а у матери (урожд. Зимнинской) было в Карсунском уезде Симбирской губернии небольшое имение с 44 крепостными.

Дмитрий Дмитриевич Минаев родился в Симбирске 21 октября 1835 г.

С раннего детства он жил в атмосфере литературных и художественных интересов. Его отец очень любил литературу и живопись, сам немного рисовал и писал стихи, о которых в 1839 г. с похвалой отозвался Белинский[4]. В 1846 г. вышло наиболее известное произведение Д. И. Минаева — «Слово о полку Игоря». Это не перевод, а скорее пересказ и отчасти вариации на мотивы «Слова», переключавшие его в план романтической поэмы. «Слово о полку Игоря» вызвало одобрительные отзывы ряда современников, и лишь один Белинский теперь уже сурово отнесся к нему, упрекнув Минаева за «разжижение довольно бойкими стихами довольно короткого и сжатого „Слова о полку Игоревом“», за «фразистость» и «риторику»[5]. Белинский недаром упрекал Д. И. Минаева за «фразистость» и «риторику». Человек начитанный и преданный литературным интересам, Д. И. Минаев по своим симпатиям примыкал к запоздалому романтизму 1830-х годов и неприязненно относился к Гоголю и «натуральной школе». «Он пишет одну только грязь. Что это такое! — кричал Минаев в азарте. — Его Плюшкин! Его заплата там, где-то ниже спины?..» [6].

В 1847 г. Д. И. Минаев был причислен к провиантскому департаменту и затем назначен смотрителем Измайловского провиантского магазина в Петербурге, куда и переехал вместе со своей семьей. В Петербурге Д. И. Минаев отдал сына в военно-учебное заведение — Дворянский полк, где будущий поэт одно время учился вместе с Василием Курочкиным (Минаев был моложе) и вместе с ним принимал участие в рукописном журнале. Здесь был помещен какой-то его рассказ. В Дворянском полку начал также писать стихи, но и они не дошли до нас. В эти годы Д. Д. Минаев сблизился и с Николаем Курочкиным.

Для характеристики той идейной атмосферы, в которой рос Минаев, следует отметить, что и отец его и Н. Курочкин, тогда еще студент первого курса Медико-хирургической академии, в связи с их знакомствами, привлекались к допросу по делу Петрашевского. У Д. И. Минаева бывали петрашевцы А. П. Баласогло и С. Ф. Дуров; он был знаком с А. И. Пальмом. Д. И. Минаев нередко бывал у известного переводчика и педагога Иринарха Введенского, преподававшего русскую литературу в Дворянском полку. Кружок Введенского, который посещали студенты Петербургского университета Н. Г. Чернышевский и Г. Е. Благосветлов, был идейно связан с петрашевцами. Политические настроения Д. И. Минаева достаточно ярко охарактеризованы в дневнике молодого Чернышевского. Так, в марте 1851 г. Чернышевский и Д. И. Минаев проделали вместе большой путь: Минаев возвращался в Симбирск, а Чернышевский — через Симбирск в Саратов. «Дорогою, — пишет Чернышевский, — всё рассуждали между собою о коммунизме, волнениях в Западной Европе, революции, религии (я в духе Штрауса и Фейербаха). Д. И. Минаев показался мне человеком еще лучше того, чем раньше, — человеком с светлым умом и благородною душою; я имел на него, как кажется, довольно большое влияние своими толками о Штраусе и коммунизме, — он теперь причисляет себя к коммунистам, хотя, может быть, и не понимает хорошо, куда они хотят идти и какими путями»[7]. Разумеется, настроения отца и его знакомства не могли не оказать существенного влияния на формирование взглядов Д. Д. Минаева[8].

В 1852 г. Минаев оставил Дворянский полк, по-видимому не окончив курса обучения[9]. Вернувшись вслед за отцом в Симбирск, он поступил на службу в губернскую казенную палату. Здесь он прослужил около трех лет, а в 1855 г. перевелся в Петербург, в земский отдел Министерства внутренних дел. В 1857 г. (в том же году, что и В. Курочкин) Минаев вышел в отставку и занялся исключительно литературной работой.

С конца 1850-х годов Минаев начал печататься во второстепенных петербургских журналах: «Иллюстрации», «Ласточке», «Светописи», «Русском мире», «Развлечении» и др., выступая и с оригинальными стихотворениями (первое время — преимущественно лирическими, а затем и сатирическими) и с переводами.

В 1859 г. Минаев издал сборник пародий «Перепевы. Стихотворения Обличительного поэта. Вып. 1», а в следующем году напечатал в двух номерах журнала «Дамский вестник», под псевдонимом «Д. Свияжский», краткую биографию Белинского, выпущенную также отдельной брошюрой. Это был первый опыт биографии великого критика. В 1850–1860-е годы вокруг личности и идей Белинского велась упорная борьба. Имя Белинского было знаменем для всех передовых людей; представители же либеральных и консервативных кругов русского общества или резко нападали на него, или пытались выхолостить и «обезвредить» революционную сущность его миросозерцания. Они старались доказать, что современные критики демократического лагеря являются не настоящими продолжателями дела Белинского, а его «лжеучениками». Книга Минаева, восторженного почитателя Белинского, была проникнута стремлением восстановить подлинный облик «неистового Виссариона» и подлинный смысл его литературной деятельности[10]. Интересно, что значительная часть биографии является компиляцией, а иногда просто монтажом чуть-чуть измененных цитат из двух источников — из «Очерков гоголевского периода русской литературы» Чернышевского и «О развитии революционных идей в России» Герцена. Таким образом, книга Минаева пропагандировала в русской читающей публике не только Белинского, но и Чернышевского и Герцена. Следует отметить, что сочинение Герцена еще не было в то время издано на русском языке. Русское литографированное издание, выпущенное революционным кружком Заичневского и Аргиропуло, вышло только в 1861 г. Между тем сопоставление текстов показывает, что Минаев пользовался этим переводом и, следовательно, он был ему известен в рукописи или в одном из списков[11].

В 1859 г. Минаев сошелся с А. П. Милюковым, знакомым своего отца по кружку И. И. Введенского. Милюков был фактическим редактором затевавшегося тогда журнала «Светоч», поставившего своей целью примирить западников и славянофилов. В 1860–1861 гг. Минаев часто посещал «вторники» Милюкова, на которых бывали Ф. М. и М. М. Достоевские, Вс. Крестовский, А. Н. Майков и другие сотрудники «Светоча».

H. Н. Страхов, тоже сотрудник «Светоча», впоследствии утверждал в своих воспоминаниях о Достоевском, что кружок Милюкова отличался «чисто публицистическим направлением»; «политические и социальные вопросы были тут на первом плане и поглощали чисто художественные интересы». Страхов с осуждением писал об увлечении членов кружка французскими мыслителями и их теориями, в частности «теорией среды», и о равнодушии к немецкой идеалистической философии[12].

Минаев напечатал в «Светоче» и выходившем при нем «Карикатурном листке» ряд сатирических стихотворений, переводов и фельетонов «Петербургская летопись». Он принимал какое-то участие и в редакционной работе.

Когда в 1861 г. начал выходить журнал «Время», орган так называемого «почвенничества» (один из вариантов славянофильской идеологии), Ф. М. Достоевский поручил Минаеву написать фельетон для первого номера. Однако фельетон Минаева не удовлетворил Достоевского, и он заменил его своим («Петербургские сновидения в стихах и прозе»), использовав в нем стихотворные вставки Минаева[13]. В том же номере Минаев напечатал без подписи фельетон по поводу русских переводчиков Гейне. Но на этом его сотрудничество во «Времени» окончилось.

С начала 1860-х годов Минаев становится постоянным сотрудником трех журналов, занимавших левый фланг русской периодической печати: «Современника», «Русского слова» и «Искры».

В течение трех с половиною лет — начиная с февраля 1861 г., т. е. сейчас же после неосуществившегося сотрудничества во «Времени», до августа 1864 г. — Минаев вел в журнале «Русское слово» фельетонное обозрение «Дневник Темного человека», в котором зло высмеивал враждебные демократическому лагерю явления общественной и литературной жизни. Характерен самый псевдоним, заимствованный из «Писем темных людей», написанных Ульрихом фон Гуттеном и другими немецкими гуманистами и направленных против средневековой церкви и схоластики. В прозаический текст фельетонов Минаев включал отдельные стихотворения, стихотворные фрагменты, драматические сценки. Кроме того, Минаев напечатал в журнале ряд самостоятельных стихотворений, переводов и критических статей.

Он был одним из основных сотрудников «Русского слова». Уже летом 1861 г. фактический редактор журнала Г. Е. Благосветлов писал своему приятелю — беллетристу и историку Д. Л. Мордовцеву: «Хорошо обставляется наш кружок. Писарев, молодой человек с отличной складкой ума, предан „Русскому слову“; Минаев — „Темный человек“ кусается великолепно, весь наш… Еще две или три силы, и мы пойдем славно». И позже, делясь с Мордовцевым своими планами, надеждами и сомнениями, Благосветлов снова пишет о Писареве и Минаеве: «Не будь около меня Писарева и Минаева, я считал бы себя похороненным в любезном отечестве»[14]. О том же свидетельствует и Писарев. Летом 1862 г., после своего ареста, на вопрос следственной комиссии Писарев показал: «В Петербурге я знаком с графом Кушелевым-Безбородко, с г. Благосветловым, с Поповым, с г. Минаевым, с г. Крестовским, составляющими ближайший круг редакции „Русского слова“»[15].

В «Современнике» Минаев печатал преимущественно переводы (из Барбье, Байрона и др.). Член редакции журнала А. Н. Пыпин называет его в письме к И. А. Панаеву «одним из сотрудников, которыми журнал дорожит»[16].

Во время известной полемики 1864–1865 гг. между «Современником» и «Русским словом» по философским, общественным и литературным вопросам Минаев был на стороне первого и прекратил сотрудничество в «Русском слове». Это случилось в августе 1864 г. (тогда же был напечатан и последний его фельетон в «Русском слове»), а в январе 1865 г. Минаев объявил о своем уходе из этого журнала письмом в редакцию «Современника». В «Современнике» Минаев сотрудничал вплоть до его запрещения в 1866 г.

Самое активное участие Минаев принимал в «Искре». Старый знакомый В. Курочкина, он начал сотрудничать в «Искре» с 1860 г., со второго года ее издания, и в течение четырнадцати лет, вплоть до прекращения журнала, поместил в нем огромное количество своих произведений. Его пародии, стихотворные фельетоны, фельетоны в прозе, иногда вперемежку со стихами, драматические сцены, эпиграммы, переводы и прочее появлялись в «Искре» из номера в номер. В «Искре» (а затем и в «Гудке») он выступил и как карикатурист. Один из самых деятельных сотрудников «Искры», Минаев принимал также участие и в редакционной работе. Почти ни одна кампания, организованная журналом, не обходилась без него.

В 1862 г. Минаев три месяца редактировал «Гудок», который был при нем боевым сатирическим журналом. В объявлении о подписке на журнал он следующим образом сформулировал свой взгляд на сатиру: «Отрицание во имя честной идеи, сатира и юмор во всех их проявлениях, преследование грубого и узкого обскурантизма, произвола и неправды в нашей русской жизни — вот те начала, которыми будет руководствоваться редакция „Гудка“… Мы верим в смех и в сатиру не во имя „искусства для искусства“, но во имя жизни и нашего общего развития; одним словом, мы верим в смех как в гражданскую силу».

Уже с первого номера читателям «Гудка» представилось совершенно необычное зрелище. На заглавной виньетке был изображен Герцен, произносящий речь перед жадно слушающей его толпой крестьян; в руках у него знамя, на котором написано; «Уничтожение крепостного права». Здесь же и группа молодых людей; они читают «Гудок», наблюдают за тем, что происходит на другой стороне виньетки, играют на дудочке, пишут сатирические заметки. А на другой стороне — представители крепостнической России: помещики, военщина, чиновники, с ненавистью смотрящие на Герцена, угрожающие ему, крестьянам и молодым людям нагайкой или ищущие спасения от страшной действительности в вине, любовных похождениях и пр. Помещение подобной виньетки было в ту пору большой смелостью; ведь самое имя Герцена было с начала 1850-х годов запретным для русской подцензурной печати до весны 1862 г., когда Катков открыл поход против него всей консервативной журналистики; тем более «крамольным» должно было казаться сочувственное отношение к Герцену. Виньетка была разрешена, конечно, по недосмотру. Она появилась в четырех номерах «Гудка». Но в публике начались разные толки; говорили, что на ней изображены члены царской семьи; журнал читался нарасхват, в цензуре произошел большой переполох, дело дошло до самого Александра II, и по его распоряжению виньетка была запрещена[17].

С 1865 г. Минаев сотрудничал в третьем сатирическом журнале демократического лагеря — «Будильнике», выходившем под редакцией ушедшего из «Искры» художника Н. А. Степанова.

Произведения Минаева эпизодически появлялись и в других изданиях: в конце 1850-х — начале 1860-х годов — в «Русской речи» и в тогда еще либеральном «Русском вестнике», позже в газете «Русь» (1864) и др.

Ближайший круг знакомых Минаева — это по преимуществу сотрудники журналов, в которых он постоянно печатался. В середине 1860-х годов поэт был в приятельских отношениях с И. Е. Репиным.

С самого начала 1860-х годов Минаев привлекает внимание полиции. В 1862 г. III Отделение было обеспокоено тем, что, по имевшимся у него агентурным сведениям, Минаев переписывался с Герценом[18]. В следующем, 1863 г. имя его фигурирует в доносе об образовавшемся будто бы в редакции «Искры» «клубе поморных»[19]; в 1864 г. — в документах III Отделения по поводу «Знаменской коммуны» В. А. Слепцова, которую посещал Минаев[20]. С октября 1865 г. Минаев, как и многие другие представители радикальных общественных кругов, был отдан под постоянный негласный и бдительный надзор полиции «по поводу заявления поименованными лицами учения своего о нигилизме»[21].

После каракозовского выстрела, в конце апреля 1866 г., Минаев был арестован за сотрудничество в журналах, «известных своим вредным социалистическим направлением, в особенности „Современнике“ и „Русском слове“»[22], и просидел в Петропавловской крепости около четырех месяцев. Имя Минаева встречается в доносах, в письмах разных «благонамеренных» лиц, относящихся к этому времени, где он характеризуется как «крайний либерал и нигилист»[23].

Таким же «нигилистом» Минаев был и в глазах представителей консервативной журналистики. Интересен в этом отношении один эпизод. В 1868 г. Минаев напечатал стихотворение «Моей Галатее», в котором говорится о том, как ожившая было Галатея снова окаменела «под северной мглою холодного крова» и вернулась «на покинутый свой пьедестал»[24]. Стихотворение это явно аллегорическое. Галатея — это, конечно, Россия; ее пробуждение — подъем революционного движения и общественной мысли в конце 1850-х — начале 1860-х годов, а снова охвативший ее сон — наступившая вслед за ним реакция. Так и рассматривал его фельетонист «Петербургской газеты», упрекнув поэта за симпатии к «недавнему царству отрицателей, царству безалаберного движения вперед» и за пессимистическую оценку современной России, которая, по его словам, не повернула назад и не спит, а «работает, действует, хотя и медленно, но богатырски»[25].

Сотрудничавший в «Современнике» вплоть до его прекращения, Минаев в 1866 г. резко выступил против Некрасова в связи с его «муравьевской одой». Когда после покушения Каракозова М. Н. Муравьев был назначен председателем следственной комиссии, стало ясно, что готовится разгром всей революционной и радикальной России, в том числе — разгром левой журналистики. Желая спасти «Современник», Некрасов решился на отчаянный шаг. Английский клуб давал торжественный обед в честь Муравьева. Некрасов явился туда и прочел ему хвалебное стихотворение. Этот поступок вызвал злорадство в реакционных кругах, боль и возмущение у многих соратников и почитателей Некрасова. Минаев написал несколько стихотворений («Муза» и др.), искренних и сильных, в которых обличал поэта в измене. Разумеется, это была не измена, а ошибочный шаг, сделанный в порыве отчаяния и к тому же не спасший журнала. Скоро все убедились, что перешедшие в руки Некрасова «Отечественные записки» верны традициям «Современника», и «Искра» стала их ближайшим соратником, как прежде — «Современника». С середины 1868 г. Минаев стал систематически печататься в журнале Некрасова. Добрые отношения установились у него впоследствии со многими из основных сотрудников «Отечественных записок» — Г. И. Успенским, Н. К. Михайловским, Н. А. Демертом (не говоря уже о старом приятеле H. С. Курочкине).

Продолжая активно работать в «Искре», он, кроме того, возобновил в «Деле», выходившем вместо «Русского слова», свой «Дневник Темного человека» под новым названием — «С невского берега» и за новой подписью — «Аноним» (1868–1870). В конце 1860-х — начале 1870-х годов он поместил в «Деле» много других оригинальных и переводных произведений. Минаев сотрудничал также: в конце 1860-х годов в «Неделе», затем в «Маляре» (как карикатурист), в «Пчеле» Микешина, «Вестнике Европы», «Стрекозе», тифлисской «Фаланге» и других журналах. Но ни один журнал не мог предоставить Минаеву-сатирику столь широкого поля деятельности, как прекратившаяся в 1873 г. «Искра» или «Будильник» 1860-х годов. Последний хотя и продолжал выходить, но совсем измельчал, и Минаев лишь изредка помещал в нем свои стихотворения. Этим, равно как и некоторыми особенностями дарования Минаева, объясняется, что в конце 1870-х годов поэт перешел преимущественно к газетной работе; в газетах возможности были шире — фельетон становился непременной принадлежностью каждой большой газеты. В «Биржевых ведомостях», «Молве», «Петербургской газете», «Московском телеграфе» Минаев вел фельетонные обозрения «Чем хата богата» и «На часах (Из памятной книжки отставного майора Михаила Бурбонова)», как и раньше обильно включая в них свои сатиры и эпиграммы. Некоторое время он сотрудничал и в «Новостях» (фельетон «Телефон. Современные мотивы и отголоски» в 1878 г.).

В течение всей своей литературной деятельности Минаев уделял много внимания переводческой работе. Он перевел «Дон-Жуана» и «Чайльд-Гарольда», «Манфреда» и «Каина» Байрона, «Божественную комедию» Данте, «Германию» Гейне, «Дзяды» Мицкевича, стихотворения и пьесы Гюго, произведения Мольера, Барбье, Мюссе, Шелли, Гавличка и многих других.

В 1870-е годы Минаев выступил и как драматург. Но его пьесы «Либерал» (1870) и «Разоренное гнездо» (1874) успеха на сцене не имели, хотя вторая пьеса и была награждена Уваровской премией.

В 1882 г. исполнилось двадцать пять лет литературной деятельности Минаева. В одном из приветственных стихотворений она была охарактеризована следующим образом:

Кто на Руси гроза хлыщей и шалопаев,
Судебных болтунов и думских попугаев,
Всех званий хищников, лгунов и негодяев,
Родных Кит Китычей, безжалостных хозяев,
Владельцев лавочек, подвалов и сараев,
Плутов, которые, всё честное облаяв,
Кадят тугой мошне, пред властию растаяв?..
Кого боятся так и сельский Разуваев,
И самобытный сброд Батыев и Мамаев —
Грабителей казны и земских караваев,
Ханжей, доносчиков, шпионов, разгильдяев?..
Всё он — сатирик наш талантливый — Минаев![26]

В последние годы своей жизни Минаев много болел. За два года до смерти он вернулся в Симбирск — «лечиться воздухом родины». Местное «общество» встретило его неприветливо, даже враждебно, не забыв тех сатирических произведений (в первую очередь поэмы начала 1860-х годов «Губернская фотография», ходившей по рукам в многочисленных списках и частично напечатанной), в которых оно было зло высмеяно. Никто не водил с ним знакомства.

Несмотря на болезнь, Минаев продолжал внимательно следить за новыми явлениями в литературе. О К. М. Фофанове он говорил, что тот «при всем своем оригинальном даровании далеко не пойдет, так как тратит слишком много сил и чувства на воспевание чахлой столичной природы и уже и теперь начинает забираться в дебри поэтических сантименталистов»[27]. Зато с большой теплотой поэт отзывался о Короленко и высоко ценил молодого Чехова. Минаев живо интересовался, чем живет подрастающая Россия, что волнует и увлекает ее.

Минаев был потрясен смертью Салтыкова. Когда он узнал о ней, с ним случился глубокий обморок, приведший к обострению болезни.

Вскоре после этого, 10 июля 1889 г., умер и сам Минаев.

Один из поклонников его поэзии, в то время симбирский семинарист, рассказывает, как он и два его товарища тайком от начальства наблюдали за похоронной процессией. За гробом Минаева шло всего несколько человек — знакомых, почитателей и нищих[28].

I

156. В АЛЬБОМ РУССКОЙ БАРЫНЕ

Я люблю тебя во всем:
……………………………
В бальном, газовом наряде,
В море кружев, блонд и роз,
В дымной кухне, на эстраде,
В цирке, шумном маскараде,
В зной и холод и мороз…
За клави́шами рояля,
За тарелкой жирных щей,
За романами Феваля,
Дома, в людях, меж гостей.
В каждом звуке, в каждом взоре,
В яркой россыпи речей,
В споре важном, милом вздоре
О погоде, об узоре,
Об игре без козырей.
В преферансе, танце, пляске,
В драке с девкой крепостной,
В море слез, в потоках ласки,
В сарафане и повязке —
Ты всесильна надо мной.
<1859>

157. МОНОЛОГ ХУДОЖНИКА В ДРАМЕ «ДЖУЛИАНО БЕРТИНИ, ИЛИ ТЕРНОВЫЙ ВЕНОК ГЕНИЯ»

Я весь в жару, как в первый день признанья
Души моей натянутые струны
Готовы вдруг одним певучим хором
Ответить небесам мелодиею звуков.
Чело горит, струится в жилах пламень,
Я чувствую приливы вдохновенья
Во имя чистого великого искусства!..
Искусство!
(Падает на колени.)
                 Весь я твой — и ты мое, искусство!
Вот здесь, в груди, божественная искра
Горит огнем небесного веленья,
Тревожит, жжет меня, и я, небес избранник,
Весь трепещу под чарой вдохновенья.
(Быстро встает и начинает импровизировать.)
                 Я расторгнул жизни путы,
                 Вдохновенный без границ.
                 В те великие минуты,
                 Люди, люди-лилипуты,
                 Предо мной падите ниц.
                 На колени! песнопений,
                 Для грядущих поколений,
                 Я пролью за звуком звук.
                 Вы — толпа, я — светлый гений,
                 Я — рожден для вдохновений,
                 Вы — для мелких бед и мук.
                 Для детей погибших мира
                 Я пою, — смиряет лира
                 Горе, скорби и печаль.
                 С именами Гете, Данта
                 Имя нового гиганта
                 Люди впишут на скрижаль.
                 Душно, душно!.. мир мне тесен…
(Срывает с себя галстук и сюртук.)
                 Муза, муза! лиру мне!
                 Нужно звуков, рифм мне, песен —
                 Я горю, я весь в огне…
(Обессиленный и облитый холодным потом, опускается на ковер поддерживаемый музой.)
<1860>

158. БАЛ

Залит бал волнами света;
Благовонием нагрета,
Зала млеет, как букет.
Упоительно-небрежно,
Зажигательно-мятежно
Ноет скрипка и кларнет.
В вихре звуков, в море жара,
С сладострастием угара
В вальс скользит за парой пара,
Опьянения полна,
В ураган огнепалящий,
Душу пламенем мутящий,
Волканически летящий,
Грудь взрывающий до дна.
Вот она, царица бала:
Раздраженная смычком,
Быстро сбросив покрывало,
В танце бешеном летала,
Припадя ко мне плечом.
Кудри змеями сбегали,
Волновались, трепетали
И, играя предо мной,
По щекам меня хлестали
Ароматною волной.
Мы неслись — мелькали люди,
Ряд колонн и ряд гостей,
Фермуары, плечи, груди,
Лампы, люстры, блеск свечей,
Косы, жемчуг, бриллианты,
Дымки, кружева, атлас,
Банты, франты, аксельбанты
И алмаз горящих глаз.
Мы неслись — кружилась зала,
Я дрожал, как кровный конь,
Весь был жар я, весь огонь,
В жилах лава пробегала,
И корсет ей прожигала
Воспаленная ладонь.
<1860>

159. ЧУВСТВО ГРЕКА

Мы на ложах сидели пурпурных
В благодатной тени сикоморы;
Ароматы курилися в урнах,
И гремели певучие хоры.
И Эллады живые напевы,
Как вино, нашу кровь разжигали,
На коврах ионийские девы
С негой южною нас щекотали.
Целовала меня Навзикая,
На груди волновался гиматий,
И, устами к устам приникая,
Ожидала ответных объятий;
Но ни ласка, ни песня, ни шутка
Мне немилы от девы Эллады:
Мальчик розовый — дивный малютка
Привлекал мои жадные взгляды;
Я внимал, как лились, не смолкая,
Его песни согласные звуки,
И рыдала вдали Навзикая,
Опустив свои смуглые руки.
<1860>

160. ПРОСЕЛКОМ

Раз проселочной дорогою
Ехал я — передо мной
Брел с котомкою убогою
Мужичок как лунь седой.
На ногах лаптишки смятые,
Весь с заплатками армяк.
Верно, доля небогатая
Тебе выпала, бедняк!
Подпираясь палкой длинною —
Путь-то, верно, был далек,—
Брел он с песней заунывною.
«Дядя, сядь на облучок!»
Сел старик. Седую бороду
Только гладит. «Ты куда?»
— «Пробираюсь, барин, к городу,
Ждут оброка господа,
Крепко староста наказывал…
Вот бреду, болит спина…»
И, склонившись, мне рассказывал
Свою повесть старина.
«Погоди, дед! С тяжкой болию
Ты не ляжешь умирать,
На отчизну божьей волею
Сходит мир и благодать;
После лет долготерпения,
Бесконечного труда,
Под лучами просвещения
Смолкнет лютая нужда.
От его превосходительства
Слышал я, — а он мне зять,—
Что теперь само правительство
Будет слабых защищать».
В мужике сердечный пламень я
Этой речью оживил,
И старик честное знаменье
С благочестьем сотворил.
<1860>

161. ГРОЗНЫЙ АКТ

У редактора газеты,
Злой противницы движенья,
Собрались друзья по зову
Для совета в воскресенье.
Уж давно редактор смелый
И сотрудники газеты
Встречу юного прогресса
Слали грозные ответы;
Уж давно они где можно
Порицали дружным хором
Наше время, век растленный —
И проклятьем и позором
Всё клеймили; в их «Беседе»
Дон-Кихоты тьмы кромешной
Проповедовали с жаром
Аскетизма путь безгрешный,
Дух терпенья и молчанья…
Но теории прекрасной
Тех новейших публицистов
Не внимал наш век ужасный.
И к редактору «Беседы»
Приглашенные собратья
Собрались, чтобы услышать
Акт торжественный проклятья,
Акт проклятья громогласный
Окаянному прогрессу,
Людям нового развитья —
Всем служащим века бесу.
Собралося заседанье
И внимало с умиленьем,
Как редактор, жрец премудрый,
Им читал акт отлученья.
Волоса назад отбросив,
Став с приличной сану позой,
Начал он, сверкнув очами,
Распаленными угрозой:
«Силой правды и закона,
Силой истин всемогущих
Всех, науки и прогресса
Власть открыто признающих,
Мы клянем и к мукам вечным
Абирона и Дафона
Обрекаем их для казни,
Горьких мук, и слез, и стона.
Мы клянем их именами
Ксенофонта и Фаддея,
И отныне и вовеки
Проклинаем, не жалея:
Всюду, где б их ни застали,
Дома, в клубе, в балагане,
За пером, смычком иль кистью,
В министерстве, в ресторане,
Спящих, бодрствующих, пьющих,
Трапезующих, cacando[29],
Недугующих, плененных,
Чуть живых… flebotomando[30].
Проклинаем во всех членах,
В сердце, чреве и глазницах,
В волосах, ногтях и жилах,
В бакенбардах и ресницах…
Всюду их найдет проклятье
И предаст в жилище беса:
Так клянем детей мы блудных
Окаянного прогресса…»
И собратья с дружным плеском
«Так и будет» повторили,
И все подписью формальной
Акт проклятья закрепили.
1860

162. АХ, ГДЕ ТА СТОРОНА?.

Ах, где та сторона,
Где был нем сатана
                Века?
Где знавал стар и млад
Наизусть «Аммалат —
                Бека»?
Где наш ярый прогресс
Был для всех темный лес,—
                Братцы,
И всю Русь обучал
Дед Кайданов, как знал —
                Вкратце;
В одах ставил поэт
Вместо Феба в куплет —
                Фебус,
А князь Рюрик не мнил,
Что в науке он был —
                Ребус;
Не пугались мы мглы,
Не стучали столы
                Юма,
Гласность в люльке спала,
Хоть и с гласным была
                Дума;
Акций бурный поток
Вырывать нам не мог
                Ямы,
И на свой идеал
Новый Нестор писал
                Драмы;
Не смущались умы,
Как пел Глинка псалмы
                Слезно,
И нас трагик пленял,
Как порой завывал
                Грозно;
К преньям гласным суда
Мы не были когда
                Падки,
И с крестьян становой
Драл весной и зимой
                Взятки;
Взятки были в ходу,
Жил исправник в ладу
                С роком,
Зимний ветер не знал,
Что Невой он гулял
                Боком[31];
Дни, когда нашу речь
Муж грамматики — Греч
                Правил,
А Булгарин Фаддей
Сильных мира людей
                Славил.
В этот век золотой
Наш смущали покой
                Реже.
Где же та сторона?
Други! те времена
                Где же?
1860

163. ПАРНАССКИЙ ПРИГОВОР

Шум, волненье на Парнасе,
На Парнасе все в тревоге,
И, смущенные, толпами,
На совет сбирались боги.
С гор заоблачного Пинда
И с вершины Геликона
Боги мчатся в колесницах
По призыву Аполлона.
Для чего ж богов собранье
На заоблачном Парнасе?
Кто сей смертный, с тусклым взглядом,
Прилетевший на Пегасе?
Кто он — вялый и ленивый,
Неподвижный, как Обломов,
Стал безмолвно и угрюмо,
Окруженный тучей гномов?..
И божественные гости,
Полукругом став у трона,
С нетерпеньем ждали речи
От красавца Аполлона.
И сказал он: «Смертный! молви:
У богов чего ты просишь?
На земле своей далекой
Ты какое званье носишь?»
И ответил смертный: «Русский
Я писатель! На собрата
Приношу донос вам, боги,
И молю вас — в наказанье
С обвиненным будьте строги.
Он, как я, писатель старый,
Издал он роман недавно,
Где сюжет и план рассказа
У меня украл бесславно…
У меня — герой в чахотке,
У него — портрет того же;
У меня — Елена имя,
У него — Елена тоже,
У него все лица также,
Как в моем романе, ходят,
Пьют, болтают, спят и любят…
Наглость эта превосходит
Меры всякие… Вы, боги,
Справедливы были вечно,
И за это преступленье
Вы накажете, конечно».
Смертный смолк… Вот спорят боги,
Шум и говор окрест трона,
Наконец громовый голос
Раздается Аполлона;
«Мы с сестрой своей Минервой
Так решили, смертный! Право
Твое дело, и наказан
Будет недруг твой лукавый.
И за то он, нашей властью,
На театре будет вскоре
Роль купца играть немую
Бессловесно в „Ревизоре“.
Ты же — так как для романа
У тебя нет вновь сюжета —
На казенный счет поедешь
Путешествовать вкруг света.
Верно, лучшее творенье
Ты напишешь на дороге.
Так решаем на Парнасе
Я, Минерва и все боги».
1860

164–166. КОНКУРСНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ НА ЗВАНИЕ ЧЛЕНА ОБЩЕСТВА ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ[32]

1. ВО СНЕ

       В полдневный жар на даче Безбородко
С «Беседой Русскою» лежал недвижно я.
       Был полдень жгуч, струился воздух кротко,
                         Баюкая меня.
       Лежал один под тенью я балкона,
       Немая тишь сковала всё кругом,
       И солнце жгло отвесно с небосклона —
                         И спал я мертвым сном.
       И снилось мне — большое заседанье
Любителей Словесности в Москве,
В кафтанах, в охабнях — творящих заклинанье
                         Журналам на Неве.
Пред капищем славянских истуканов
Там Лонгинов могилу мрачно рыл:
Да лягут в ней Елагин, Селиванов —
                         Ликуй, славянофил!
Тогда зажглась в душе моей тревога,
И в полусне прозрела мысль моя,
И видел я, что за два некролога
                         Там в члены выбран я.

2. НАЯВУ

Я трепетал,
Как говорил,
Явившись в зал,
Славянофил.
Я изнывал
От ног до плеч,
Как он читал
Собратьям речь.
Я тосковал
И тер свой лоб,
Как он строгал
Европе гроб,
Как Запад клял,
И мудр и строг,
И прославлял
Один Восток.
И тех идей
Водоворот
В душе моей
Переворот
Тогда свершил,
К Москве свой взор
Я устремил,
Поддевку сшил
И стал с тех пор
Славянофил!

3. МОСКОВСКАЯ ЛЕГЕНДА XIX ВЕКА

Друг друга любили они с бескорыстием оба;
Казалось — любви бы хватило с избытком до гроба!
Он был Славянин — и носил кучерскую поддевку,
А ей сарафан заменял и корсет, и шнуровку.
То платье обоим казалось и краше, и проще,
И в нем они вместе гуляли по Марьиной роще.
Читал он ей Гегеля, песни Якушкина, сказки,
Цалуя то в губки, то в щечки, то в синие глазки.
И в ней развивал он вражду к молодым либералам,
К прогрессу, к Европе, ко всем не московским журналам.
Он ей по-французски болтать запретил совершенно,
И с ней о народности он говорил вдохновенно.
Суровый завет для нее был тяжелой веригой,
Но Кирша Данилов у ней был настольною книгой.
Так дни проходили — их счастье всё шире да шире,—
Казалось, четы нет блаженней, довольнее в мире.
Но счастья лучи не всегда одинаково жарки.
Ужасную весть от соседней болтуньи-кухарки
Узнал Славянин, весь исполнен грозы и испуга,
Что носит украдкой корсет с кринолином подруга!
Узнал — не спасла, не пошла, верно, впрок пропаганда,—
Что ночью Славянка… читает романы Жорж Занда.
Узнал он и, верный принци́пу московских собратий,
Любовь свою предал всей силе суровых проклятий.
Угрюмо и мрачно всегда проходил он Лубянкой,
Страшась повстречаться с коварною псевдославянкой.
Друг с другом навеки они так рассталися оба,
А счастья, казалось, обоим хватило б до гроба!
1860

167. НАД УРНОЙ

Ах, неужель ты кинул свет,
         Хозяин мой седой?
Таких людей уж больше нет
         Под нашею луной.
Ты состояние с трудом
         Всю жизнь свою копил,
У Покрова́ построил дом,
         А в дом жильцов пустил.
С процентом скромным капитал
         Пуская частно в рост,
Раз в год ты нищим помогал,
         Ел постное весь пост.
Умел узнать ты стороной,
         Кто деньги занимал,
И ежедневно на Сенной
         Сам мясо покупал.
Хотя ты был не из числа
         Чувствительных сердец,
Но от тебя не ведал зла
         Домовый твой жилец.
До самой смерти неженат
         И чужд семейных уз,
Носил ты ватошный халат
         И плисовый картуз.
Ты сам себе приготовлял
         Лукулловский обед:
Картофель с свеклою мешал
         В роскошный винегрет.
Без темных дум, без тайных мук
         Добрел до поздних лет;
Всегда с тобой был твой чубук
         И вязаный кисет.
С чухонцем дворником был строг,
         Журил его слегка;
Ходил ты изредка в раек
         Смотреть «Жизнь игрока».
Порою, чтоб себя развлечь,
         Ты почитать любил:
Тобой прочитан был весь Греч
         И Зотов — Рафаил.
Я на потухший твой закат
         Без слез смотреть не мог,
Как, сняв свой ватошный халат,
         Ты в гроб сосновый лег.
С тех пор как ты покинул свет,
         Я всё твержу с тоской:
«Таких людей уж больше нет
         Под нашею луной!»
<1861>

168. ПРОВИНЦИАЛЬНЫМ ФАМУСОВЫМ

Люди взгляда высшего,
Книг вы захотите ли!
Пусть для класса низшего
Пишут сочинители.
Для чего вам более
Всё людское знание?
Не того сословия —
Чтоб читать издания!
Нынче — травля славная,
Завтра — скачка тройками;
То обед, где — главное —
Угостят настойками.
То к родне отправишься,
С дворнею — мучение…
Ясно, что умаешься,—
Тут уж не до чтения.
Пусть зубрят приказные
Те статьи ученые,
Где идеи разные
Очень развращенные.
Мы ж, допив шампанское,
Спросим с удивлением:
Дело ли дворянское
Заниматься чтением?
<1861>

169. ДЕТЯМ

Розги необходимы как энергические мотивы жизни.

П. Юркевич
Розог не бойтеся, дети!
Знайте — ученым игривым
Прутья ужасные эти
Названы жизни мотивом.
Пусть вырастают березы,
Гибкие отпрыски ивы,—
Вы, улыбаясь сквозь слезы,
Молвите — это мотивы!
Если ж случится вам ныне
С плачем снести наказанье —
Что ж? и мотивы Россини
Будят порою рыданья.
Дети! отрите же слезы!
Можете строгость снести вы:
Прежде терпели ж вы лозы,
Так и стерпите мотивы!..
1860 или 1861

170. ПРАЗДНАЯ СУЕТА СТИХОТВОРЕНИЕ ВЕЛИКОСВЕТСКОГО ПОЭТА ГРАФА ЧУЖЕЗЕМЦЕВА

(Посвящается автору «La nuit de st.-Sylvestre»[33] и «Истории двух калош»)

(Перевод с французского)

Был век славный, золотой,
         Век журнальной знати,
Все склонялись перед той
         Силой нашей рати.
Всё вельможи, важный тон…
         Но смещались краски —
И пошли со всех сторон
         Мошки свистопляски.
Бородатый демократ
         Норовит в Солоны;
Оскорбить, унизить рад
         Светские салоны.
Грязь деревни, дымных сел
         В повестях выводит,
Обличает кучу зол,
         Гласность в моду вводит.
Свел с ума его — Прудон,
         Чернышевский с Миллем,
А о нас повсюду он
         Пишет грязным стилем.
А глядишь — о, века срам! —
         Прогрессистов каста
Без перчаток по гостям
         Ходит очень часто.
А глядишь — Прудона друг,
         Сочиняя книжки,
Носит вытертый сюртук,
         Грязные манишки.
Нас нигде он не щадит,
         Отзываясь грубо,
Даже гения не чтит
         Графа Соллогуба.
Им давно похоронен
         Автор «Тарантаса»;
И не шлет ему поклон
         Молодая раса.
Где же автор «Двух калош»
         С грузом старой ноши?
Нет! теперь уж не найдешь
         Ни одной калоши!
Что ж? быть может, Соллогуб
         Уступил без бою?
Иль, как старый, мощный дуб,
         Был спален грозою?
Нет, он в битвах не бывал,
         Не угас в опале;
Но свой гений пробуждал
         Вновь в «Пале-Рояле».
Что ж? быть может, наблюдал
         Там он русских нравы
И себе приготовлял
         Новый путь для славы?
Нет, ему российских муз
         Лавры опостыли,
Он в Париже, как француз,
         Ставил водевили.
Что ж? быть может, он стяжал
         Лавры и на Сене
И Париж его встречал,
         Павши на колени?
Нет, и там он как поэт
         Не был запевала,
Хоть порой его куплет
         Ригольбош певала…
Вот парадный, пышный зал,
         Туш, финал из «Цампы»,
Кверху поднятый бокал,
         Спичи, люстры, лампы,
И напудренный конгресс
         Старичков зеленых,
И старушек — целый лес,
         Пышных, набеленных,
Немец-гость, сказавший речь,
         Звуки контрабаса
И маститый старец Г<реч>,
         Автор «Тарантаса».
Дев прекрасных хоровод
         В русских сарафанах
И гостей безмолвных взвод
         Длинный на диванах.
На эстраде, все в цветах,
         В виде панорамы,
С поздравленьем на устах
         Дамы, дамы, дамы!
Всё вокруг стола, — гостям,
         С гордостью сознанья,
За столом внимает сам
         Президент собранья.
Тут парижский виц-поэт
         С расстановкой, басом
Спел хозяину куплет
         Вслед за контрабасом:
«Не умрешь ты никогда,—
         Пел он в длинной оде,—
Ты последняя звезда
         На туманном своде,
Ты живой уликой стал
         Века чахлым детям…»
И пошел, и распевал,
         Верен мыслям этим.
Пел поэт. Весь замер зал…
         Стоя за эстрадой,
Я, как все, ему внимал
         С тайною отрадой.
О поэт! Ты тот же был
         На Неве, на Сене!
И я мысленно твердил:
         «Bene, bene, bene!»[34]
В наш немой, пустынный век,
         Век без идеала,
Ты единый человек
         Старого закала!
1861

171. <РАЗГОВОР ТРЕХ ТЕНЕЙ>

На мрачном темном фоне появляются три угрожающие тени. Затем следует страшная сцена, достойная Шекспира:

Тени сходятся и начинают погребальную пляску, схватившись руками.

Тень 1-я
Смерть идет,
Гром ревет!
Ночи мгла!
Смерть поет…
Тень 2-я
Кто поет
Вести зла?
Тень 3-я

Черный кот!

Тень 2-я
Гром ревет!
Тучи рвет
Ветра стон…
Тень 3-я
Сгинь и сгинь,
Пропади,
Фельетон!
Все вместе

Пропади, пропади, фельетон!


Танец прекращается.

Тень 1-я
Беда идет, беда!
Летала я…
Тень 2-я
                    Куда?
Тень 1-я
В журнальный ад,
Где в каждом — грех
Казнит стократ
Мертвящий смех,
Где судят ложь
И злобы смрад,
Где новых лож
Открылся ряд.
От эпиграмм
Пощады нет…
Тень 2-я

О, срам! О, срам!..

Тень 3-я

Позор газет!..

Тень 2-я
Скорей сбирайтесь дружно в ряд!
Казнить, казнить мы их должны:
Готовьте зелье им и яд…
Тень 3-я

А как зовут их?

Тень 1-я

Свистуны!

Общий хор
Мяукни, кот!
Сова, завой!
Свисток идет:
Готовьтесь в бой.
Мрак, свет гони,
Ломайся, лес!
Прогресс, прогресс
Похорони!

Тени исчезают.

1861

172. НАШЕСТВИЕ СВИСТОПЛЯСКИ (Легенда XIX ст.)

Что за волненье в рядах журналистики?
         Жалкий, испуганный вид!
Жертвенник пуст, и журнальные мистики
                         Бросили скит.
Туники смятые, лица печальные,
         Очи тревогой горят,
Стонут и плачут витии журнальные
                         Все зауряд.
Хроники в трауре; сонная критика
         К нам нагоняет тоску,
Лиры не тронуты, даже, взгляните-ка,
                         Смолк и «Куку»…
Где же их жажда труда и опасности,
         Где их походы за дам,
Даже погас перед статуей гласности
                         Вдруг фимиам.
Что ж их тревожит? игра ли фантазии?
         Слава ли сводит с ума?
Или холера идет к ним из Азии,
                         Или чума?
Иль, наконец, им грозит наводнение,
         Новый всемирный потоп?..
Нет! их иное пугает сомнение,
                         Хмурит их лоб.
Ужас наводит чума азиятская,
         Страшен холеры возврат,
Но наказание послано адское
                         Хуже в стократ.
Враг их явился под гаерской маскою!
         Нет от беды оборон…
Имя ж ее (хоть зовут свистопляскою)
                         Есть «Легион»!
Ходит она словно тень неотвязная
         И, потешая народ,
Ловит всё пошлое, всё безобразное,—
                         Ловит и бьет.
Что б ни увидела, что б ни заметила,
         Пусть лишь сфальшивит где звук,—
Так эпиграммою прямо и метила,
                         Дерзкая, вдруг!
Мысль, уж преданьем давно освященную,
         Нужно, так, смотришь, казнит,
Даже Буслаева — личность ученую
                         Не пощадит.
Жрец журналистики пляской скандальною
         Назвал ту пляску с тех пор,
И похоронную песнь погребальную
                         Пел хроникер.
Пел он протяжно, — жрецы ж, сняв сандалии,
         Древних молили богов,
Чтоб не смущал этот свист вакханалии
                         Старческих снов.
1861

173. КУМУШКИ

«Эх! не плачь, кума!
Значит — дело земское!..»
— «Знаю и сама,
Да ведь сердце женское.
Врозь с ним — нет житья…»
— «Не вернешь Кондратьева,
Вышла, вишь, статья
Гнать, и гнать, и гнать его.
Знай! везде бедняк
(В умных книгах значится)
До могилы так
Всё с бедой маячится.
Мать на свет родит —
Нечем воспитать его,
И судьба спешит
Гнать, и гнать, и гнать его.
Бедняки снесут —
Сладко ли, не сладко ли —
Всё: по шее ль бьют,
Лупят под лопатку ли.
Сирому — сна нет,
Давит зло, как тать, его,
И один ответ —
Гнать, и гнать, и гнать его.
Раз уйдет от зла —
Словно жизнь и ладится,
Глядь — из-за угла
Снова горе крадется.
Так не плачь, кума!
Позабудь Кондратьева:
Нужно из ума
Гнать, и гнать, и гнать его».
1861

174. ОТКРЫТИЕ

Все люди — скоты.

Бланк
Не гордись, о смертный,
Быстротой развитья:
Господином Бланком
Сделано открытье.
Брось труды науки,
Ей ни в чем не веря:
Мир — стадообразный,
Люди — хуже зверя.
Всё встречай на свете
С чувством беззаботным:
Господином Бланком
Ты сравнен с животным.
Лишь один вопрос есть
В следующем роде:
Так к какой же Бланка
Отнести породе?
1861

175. 1-е ЯНВАРЯ

Нового года лишь вспыхнет денница,
С раннего часа проснется столица.
В праздничный день никого не смутит,
Стонет ли ветер иль вьюга крутит,
Хлещет ли снегом в лицо непогода —
Всюду на улицах волны народа;
Мчатся кареты то взад, то вперед,
Смело шагает везде пешеход,
Словно с плеча его спала забота,
Словно свершилось великое что-то,
Словно сегодня — не то, что вчера…
Город проснулся и ожил с утра.
Хмурые лица — свежей и пригожей:
Барин в медведях, в тулупе прохожий,
Женщин головки в замерзшем окне…
Только невесело что-то всё мне…
Право, не знаю — от зависти, что ли,—
Только смотреть не могу я без боли
И без досады на праздный народ:
Что же вас тешит? что жизнь вам дает?
Что веселитесь, беснуетесь что вы?
Дай-ка взгляну я на ваши обновы
И, замешавшись в толпе без труда,
Ближе на вас погляжу, господа!
Вот вы скользите по гладкой панели:
Сколько ж обновок на вас, в самом деле!..
Золотом шитый швейцар у дверей,
Яркие канты потертых ливрей,
Кружева модниц, рубины булавок,—
Вот и герои Милютиных лавок,
Баловни счастья и щедрой судьбы…
Как металлически светят их лбы!
В лицах читаешь всю важность их целей:
«Устриц бы свежих, да свежих камелий!..»
Блеском нарядов смущается глаз —
Бархат, и соболь, и мягкий атлас,
Только ходи да записывай цены…
Моды столичной гуляют манкены,
И усмиряет капризный мой сплин
Выставка женщин, детей и мужчин.
Долго портные, модистки, торговки
Шили им к празднику эти обновки;
Жаль, что не шьют они новых идей —
Вот бы примерить на этих людей,
В мысли здоровой дать лучшую моду —
Как бы пристало-то к новому году!
Право, пристало бы… но, говорят:
Нам не к лицу незнакомый наряд…
Дальше смотрю я… фельдъегерь несется,
В ветхой шинельке чиновник плетется,
Тащит под мышкой старуха салоп,
Ванька, качаясь, заехал в сугроб,
И пред толпой разодетой, богатой
Тянет шарманка мотив «Травиаты»,
Плачет в сказанье каких-то потерь…
Вот и питейного здания дверь.
Дровни подъехали, словно украдкой,
Пар от мороза стоит над лошадкой,
Входит в питейный, с оглядкой, бедняк,
Чтоб, заложив свой последний армяк,
Выпить под праздник, забыться немного:
Завтра опять трудовая дорога,
Серые будни и ночи без сна.
Как не хватить зелено́ва вина!..
Тут, одержим публицистики бесом,
Думал смутить бедняка я прогрессом,
Думал блестящий прочесть монолог:
«Пьянство-де страшный, великий порок,
Нового дела приспела минута…»
Но посмотрел — и замолк почему-то
И, как пристыженный школьник иной,
С новой досадой побрел я домой.
<1862>

176. ОТЦЫ ИЛИ ДЕТИ? ПАРАЛЛЕЛЬ

Уж много лет без утомленья
Ведут войну два поколенья,
           Кровавую войну;
И в наши дни в любой газете
Вступают в бой «Отцы» и «Дети»,
Разят друг друга те и эти,
           Как прежде, в старину.
Мы проводили как умели
Двух поколений параллели
           Сквозь мглу и сквозь туман.
Но разлетелся пар тумана:
Лишь от Тургенева Ивана
Дожда́лись нового романа —
           Наш спор решил роман.
И мы воскликнули в задоре:
«Кто устоит в неравном споре?»
           Которое ж из двух?
Кто победил? кто лучших правил?
Кто уважать себя заставил:
Базаров ли, Кирсанов Павел,
           Ласкающий наш слух?
В его лицо вглядитесь строже:
Какая нежность, тонкость кожи!
           Как снег бела рука.
В речах, в приемах — такт и мера,
Величье лондонского «сэра»,—
Ведь без духов, без несессера
           И жизнь ему тяжка.
А что за нравственность! О боги!
Он перед Феничкой, в тревоге,
           Как гимназист, дрожит;
За мужика вступаясь в споре,
Он иногда, при всей конторе,
Рисуясь с братом в разговоре,
           «Du calme, du calme!»[35] — твердит.
Свое воспитывая тело,
Он дело делает без дела,
           Пленяя старых дам;
Садится в ванну, спать ложася,
Питает ужас к новой расе,
Как лев на Брюлевской террасе
           Гуляя по утрам.
Вот старой прессы представитель.
Вы с ним Базарова сравните ль?
           Едва ли, господа!
Героя видно по приметам,
А в нигилисте мрачном этом,
С его лекарствами, с ланцетом,
           Геройства нет следа.
Он в красоте лишь видит формы,
Готов уснуть при звуках «Нормы»,
           Он отрицает и…
Он ест и пьет, как все мы тоже,
С Петром беседует в прихожей,
И даже с горничной, о боже!
           Играть готов идти.
Как циник самый образцовый,
Он стан madame де-Одинцовой
           К своей груди прижал,
И даже — дерзость ведь какая,—
Гостеприимства прав не зная,
Однажды Феню, обнимая,
           В саду поцеловал.
Кто ж нам милей: старик Кирсанов,
Любитель фесок и кальянов,
           Российский Тогенбург?
Иль он, друг черни и базаров,
Переродившийся Инсаров —
Лягушек режущий Базаров,
           Неряха и хирург?
Ответ готов: ведь мы недаром
Имеем слабость к русским барам —
           Несите ж им венцы!
И мы, решая всё на свете,
Вопросы разрешили эти…
Кто нам милей — отцы иль дети?
           Отцы! отцы! отцы!
1862

177. ПРОСЬБА

Я, жены севера, ныне с участием
К вам обращаюсь с благими советами,
Ваше развитье считая несчастием,
Вашу ученость — дурными приметами.
Пусть перед мудростью женскою муж иной
Рад предаваться в душе умилению,—
Встретясь с Авдотьей Никитишной Кукшиной.
К новому я прихожу убеждению.
Женщины севера, в помыслах строгие,
Анны, Варвары, Лукерьи и Софии!
Бойтесь вы физики, эмбриологии,
И математики, и философии.
Бойтесь, как язвы, якшаться с студентами,
В Думе на лекциях, в аудитории;
Но развлекайтесь нарядами, лентами,
Вместо всеобщей и русской истории.
Лучше держитесь порядка вы старого!
Скучно ведь думать и чувствовать заново.
Замуж дите — но не за Базарова,
А уж скорее за Павла Кирсанова.
Знайте, о женщины: эмансипация
Лишь унижает сословье дворянское;
Вдруг в вас исчезнет опрятность и грация,
Будете пить вы коньяк и шампанское.
Сбросив наряды душистые, бальные,
Станете ногти носить безобразные,
Юбки, манишки, белье некрахмальное
И разговаривать точно приказные.
Нет, позабудьте все пренья бесплодные,
Будьте довольны, как прежде, рутиною;
Вечно нарядные, вечно свободные,
Бойтеся встретиться с мыслью единою.
Чем утомляться в ученых вам прениях,
Лучше хозяйкою быть полнокровною,
«Дамой, приятной во всех отношениях»
Или Коробочкой, Дарьей Петровною.
1862

178. ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ПРИГОВОР (ОРФОГРАФИЧЕСКАЯ ЛЕГЕНДА)

Посреди огромной залы,
Где скользит вечерний свет,
Грамотеи-радикалы
Собралися на совет.
Бродит мысль по лицам важным,
Хмуры брови, строгий вид,—
И лежал пред мужем каждым
Букв российских алфавит.
Час настал, звонок раздался,
И суровый, как закон,
Перед обществом поднялся
Председатель Паульсон.
Двери настежь, и квартальный
Вводит связанную рать —
Букв российских ряд печальный
Счетом ровно тридцать пять.
Для позора, для допросов
Привели на стыд и срам
Буквы те, что Ломоносов
Завещал когда-то нам.
Не скрывайте ж тайных мук вы,
Не сжимайте бледных губ;
Не одной прекрасной буквы
Мы увидим хладный труп.
Первый враг ваш есть Кадинский.
Он, о ужас! (смех и крик)
Думал шрифт ввести латинский
В благородный наш язык;
И, отвергнутый советом,
Чуть не пролил горьких слез…
Но постойте: в зале этом
Начинается допрос.
«Буква Ять!»
                И мерным шагом,
Глаз не смея вверх поднять,
Перед всем ареопагом
Появилась буква ять.
Как преступница, поникла
И, предвидя свой позор,
От новейшего Перикла
Слышит смертный приговор:
«Буква жалкая! Бродягой
Ты явилась в наш язык,
Сам подьячий за бумагой
Проклинать тебя привык,
За тебя лишь называли
Нас безграмотными всех;
Там, где люди ять писали,
Е поставить было грех.
Даже избранную братью
Педагогов (крики: вон!)
Допекали буквой ятью
С незапамятных времен.
Так в тебе гермафродита
Мы признали, — и теперь
Выдти вон из алфавита
Приглашаем в эту дверь!»
Ниц склонясь, как хилый колос,
Ять уходит.
                   «На места!»
Раздается новый голос:
«Шаг вперед, мадам Фита!
Так как с русским человеком
Кровной связи нет у вас,
То ступайте к вашим грекам…»
Но Фита вдруг уперлась:
«Мир ко мне неблагодарен!»
Дама рвется, вся в поту:
«Даже сам Фаддей Булгарин
Век писался чрез фиту.
Вашу верную служанку
Не гоните ж…» (резкий звон).
И несчастную гречанку
На руках выносят вон.
Та же участь ожидала
Букву Э и Ер и Ерь:
Стража вывела из зала
Их в распахнутую дверь.
Потеряв красу и силу,
Всем им в гроб пришлося лечь,
И теперь на их могилу
Ходит тайно плакать Греч.
1862

179. ПОСЛЕДНИЕ СЛАВЯНОФИЛЫ (ЕЩЕ СВЕЖЕЕ ПРЕДАНИЕ)

Когда в челе своих дружин,
Победу празднуя заране,
Стоял Аксаков Константин,—
Мужали духом все славяне.
«Маяк», дремавший столько лет,
Вновь проявил свой голос смелый,
И «Москвитянина» скелет
Забыл в гробнице саван белый.
Пронесся клик: «О смелый вождь,
Пробей к народности ты тро́пу,
Лишь прикажи: каменьев дождь
Задавит дряхлую Европу;
Иди, оставь свой дом и одр,—
Кричат славянские витии,—
И всё, что внес в Россию Петр,
Гони обратно из России.
Верь прозорливости друзей:
Назад, назад идти нам надо!
Для этих западных идей
Безумны милость и пощада».
И вождь им радостно внимал,
Бичуя Запада пороки.
«Мы постоим, — он восклицал,—
За честь „народной подоплеки“!»
В негодовании в те дни
Славяне фраки с плеч срывали,
И за Москвою жгли огни,
И на кострах их сожигали;
Славяне в мурмолках, в бобрах
Сидели, с злобою циклопа,
И ждали — скоро ли во прах
Падет разбитая Европа.
Но время шло. Редел их круг,
Не улыбалась им победа;
Среди усилий и потуг
Угасла «Русская беседа»;
Перун угрюмый, чтимый встарь,
Упал, крапивой зарастая,
И только «Светоча» фонарь
Чадил, кого-то примиряя.
Во тьме гробов своих немых
Лег за боярином боярин,
Осталось двое только их:
Иван Аксаков и Самарин.
Разбит славянский их кумир,
Едва мерцает «День» в тумане,
И одиноко в новый мир
Глядят последние славяне.
Они глядят — и взор их ждет:
Вот богатырь Илья очнется,
Перун поднимется, — вот-вот
Вся Русь старинная проснется.
Ответа нет. Тот век почил;
И вот, собрав остаток силы,
У позабытых двух могил
Сошлись на пир славянофилы.
Сошлись и молвили они:
«Вот здесь, средь дедовских угодий,
Нам близки только в эти дни —
Один Кирилл… один Мефодий».
Пируют… речи их мертвы,
Бессильны гневные угрозы;
На дно широкой ендовы
Они роняют только слезы.
И вдаль, угрюмо, сквозь туман
Глядят последние славяне,—
А им Погодин, как баян,
Читает спичи на кургане.
1862

180. СКАЗКА О ВОСТОЧНЫХ ПОСЛАХ

Шлет нам гостинцы Восток
Вместе с посольством особым.
«Ну-ка, веди, мужичок,
Их по родимым трущобам».
Ходят. Всё степи да лес,
Всё как дремотой одето…
«Это ли русский прогресс?»
— «Это, родимые, это!..»
В села заходят. Вросли
В землю, согнувшись, избенки;
Чахлое стадо пасли
Дети в одной рубашонке;
Крытый соломой навес…
Голос рыдающий где-то…
«Это ли русский прогресс?»
— «Это, родимые, это!..»
Город пред ними. В умах
Мысль, как и в селах, дремала,
Шепчут о чем-то впотьмах
Два-три усталых журнала.
Ласки продажных метресс…
Грозные цифры бюджета…
«Это ли русский прогресс?»
— «Это, родимые, это!..»
Труд от зари до зари,
Бедность — что дальше, то хуже…
Голод, лохмотья — внутри,
Блеск и довольство — снаружи…
Шалости старых повес,
Тающих в креслах балета…
«Это ли русский прогресс?»
— «Это, родимые, это!..»
«Где ж мы, скажи нам, вожак?
Эти зеленые зимы,
Голые степи и мрак…
Полно, туда ли зашли мы?
Ты нам скажи наотрез,
Ждем мы прямого ответа:
Это ли русский прогресс?»
— «Это, родимые это!..»
1862

181. ЮМОРИСТАМ

Юмористы! смейтесь все вы,
           Только пусть ваш стих,
Как улыбка юной девы,
           Будет чист и тих.
Будьте скромны, как овечка,
           Смейтесь без тревог,
Но от желчного словечка
           Сохрани вас бог!..
Без насмешки, без иголок,
           Весело для всех,
Смейтесь так, чтоб не был колок
           Безобидный смех;
Чтоб ребенок в колыбели
           Улыбнуться мог…
От иной гражданской цели
           Сохрани вас бог!..
Смейтесь… ну хоть над природой —
           Ей ведь нет вреда,
Над визитами, над модой
           Смейтесь, господа;
Над ездой в телеге тряской
           Средь больших дорог…
От знакомства с свистопляской
           Сохрани вас бог!..
Пойте песнь о стройном фронте,
           О ханже, хлыще,
Только личностей не троньте,
           Смейтесь — вообще…
И от кар, от обличений
           Вдоль и поперек,
От новейших всех учений —
           Сохрани вас бог!..
1862 или 1863

182. ДУЭТ

Михаил Розенгейм
Если дурен народ, если падает край,
           Зло проникло в него глубоко,
Легкомысленно в том не тотчас обвиняй
           Учрежденья, законы его.
Осторожно вглядись, обсуди и тогда
           К убежденью, быть может, придешь,
Что в народе самом затаилась беда,
           Что закон сам собою хорош.
Михаил Бурбонов
Если выйдет мужик из дверей кабака
           И его расшатает травник,
Ты скажи, указав на него, мужика:
           «Утопает в разврате мужик».
И тогда откупам сладко гимны запой:
           «Журналистика наша слепа:
Ведь в народе самом затаился запой,
           Не виновны ни в чем откупа».
Михаил Розенгейм
Если зол ты на свет, точно правду любя,
           То не тронь в нем порядка вещей,
Но исправь-ка сперва, мой почтенный, себя,
           Отучи от неправды людей.
Михаил Бурбонов
Если ты по призванью совсем не поэт,
           Но его только носишь ты сан,
Не сердись на людей, что твой каждый куплет
           Им ужасней, чем сам кукельван.
Михаил Розенгейм
Если жидкость дурна, если скислось вино,
           То, куда ты его ни налей,
Только каждый сосуд замарает оно,
           Но не будет, не станет светлей[36].
Михаил Бурбонов
Если ты благороден, как истинный росс,—
           Полицейских ни в чем не кори,
Но по улицам невским не жги папирос
           И сигар никогда не кури.
Михаил Розенгейм
Если сплав нехорош, если дурен металл,
           То, какой ни придай ему вид,
В каждой форме, куда б отливать ты ни стал,
           Он пороки свои сохранит.
Михаил Бурбонов
Если будешь журнал издавать на Руси,
           Хоть у нас их порядочный рой,—
По кварталам билеты везде разноси
           И при будках подписку открой.
Михаил Розенгейм
Ведь не случай один правит миром, о нет!
           И застою не может в нем быть,
И дух века подаст в свое время совет,
           Как и что в нем должно изменить.
Михаил Бурбонов
Если в жизни застой обличитель найдет,
           Ты на месте минуты не стой,
Но пройдися по комнате взад и вперед
           И спроси его: где же застой?
<1863>

183. ВИЛЬЯМУ ШЕКСПИРУ ОТ МИХАИЛА БУРБОНОВА

Любезный друг Шекспир, талантлив ты — не спорим,
Тебе соперников не часто я встречал,
Но всё же, признаюсь, с большим смотрю я горем,
Какую ложную дорогу ты избрал.
Ты слишком горд, Шекспир, друзей забыл советы:
Тебе б всё древний мир, старинных хроник тьма,
Где лишь какие-то Отелло да Макбеты
Иль датский принц, спрыгнувший вдруг с ума.
Дай лучше драму нам, без всяких дальних споров,
Военный быт рисуй, жизнь лагеря раскрой,
Где б на коне скакал великий наш Суворов
И манием руки за строем двигал строй.
Ты вместо Дездемон, Корделий и Офелий,
Без деклараторских ходулей и прикрас,
На сцену выведи Ефремовских камелий —
Тогда, тогда, Шекспир, почтут тебя у нас.
<1863>

184. СОВЕТ

В собственном сердце и уме человека должна быть внутренняя полиция…

Н. Павлов
От увлечений, ошибок горячего века
Только «полиция в сердце» спасет человека;
Только тогда уцелеет его идеал,
Если в душе он откроет бессменный квартал.
Мысль, например, расшалится в тебе не на шутку —
Тотчас ее посади ты в моральную будку;
В голову ль вдруг западет неприличная блажь —
Пусть усмирит ее сердца недремлющий страж;
Кровь закипит, забуянит в тебе через меру —
С ней не стесняясь, прими полицейскую меру,
Стань обличителем собственной злобы и лжи
И на веревочке ум свой строптивый держи.
Знайте ж, российские люди, и старцы и дети:
Только «с полицией в сердце» есть счастье на свете.
<1863>

185. ФАНТЫ СОВРЕМЕННАЯ ЭЛЕГИЯ

(Посвящается детям, начинающим учиться российской азбуке)

Бросив газет беспорядки
И отрицания сети,
Будем играть хоть в загадки,
                Милые дети!
Будем, вверяяся року,
Чужды задорного спора,
Всё понимать по намеку
                Быстро и скоро.
Дети! в вас эти таланты
Крепки с само́й колыбели…
Ну, так сыграемте в фанты
                Мы, в самом деле!
Классную доску я вытер.
Слушать! займемся мы делом:
Азбуки тридцать шесть литер
                Вывел я мелом.
Аз — первый фант, нас зовущий!
Кто же враг западных фраков,
Западной прессы гниющей?
                Кто же? — А…[37]
Кто о погибели края
С эманципацией женской
Воет, нам ад предрекая,
                Кто? — А…
Новая литера: Буки!
Кто, русский эпос прославив,
Сделался дивом науки?
                Кто же?.. — Б…
Кто в фельетонах (чуждаясь
Всяческих истов и илов)
В прессу явился, ругаясь?
                Кто же?.. — Б…
Литера Веди! В народе
Кто для журнальных курьезов
Гейне терзал в переводе?
                Кто? — В…
Вот подошли и к Глаголю.
Кто же над «бомбами» века
В жизни наплакался вволю?
                Кто же? — Г…
В чьих песнопеньях, о дети!
Каждая строчка — слезинка?
Кто всех скучнее на свете?
                Кто ж это? — Г…
Вот и Добро вам на смену.
Кто (и его ждет оценка)
Вывел животных на сцену?
                Кто же? — Д…
Кто для российского мира
Вечно был скучен и длинен?
Кто обрусил нам Шекспира?
                Кто же? — Д…
Кто……….
Пишет «заметки» сурово?
Дети все плачут, услыша
                Имя?.. — К…
Кто земляков из Парижа
И из его ресторанов
Гонит?.. Малютка, пойми же —
                Кто он? — К…
Кто постоянно рифмуем
С рифмой избитою: «невский»?
Кто свистунами волнуем?
                Кто он? — К…
Кто одиноко и сиро,
В битвах ослабнувший вскоре,
Бросил свой жезл триумвира?
                Кто ж это? — К…
Вот и Мыслете. О, кто ты,
Славивший в лютом угаре
Разные тяжкие льготы?
                Кто? — М…
Кто под охраной Покоя
Стал для науки негоден?
Дети! шепну на ушко я —
                Это… П…
Литера Слово. Загадки
Смысл, вероятно, понятен:
Ржет в постоянном припадке
                Только… С…
Кто он, сорвавший гиматий
С музы афинской в час сплина,
Пост завещавший для братий?
                Кто он? — Щ…
Кто он, воспевший нам лозы,
В деле наук — Собакевич,
Бюхнеру славший угрозы?
                Кто он? — Ю…
Здесь остановимся, дети!
Что ж, непонятно вам? или
Новые ребусы эти
                Вы разрешили?
1863

186–187.ЛИРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ С ГРАЖДАНСКИМ ОТЛИВОМ

(Посвящ<ается> А. Фету)

1
Холод, грязные селенья,
                Лужи и туман,
Крепостное разрушенье,
                Говор поселян.
От дворовых нет поклона,
                Шапки набекрень,
И работника Семена
                Плутовство и лень.
На полях чужие гуси,
                Дерзость гусенят,—
Посрамленье, гибель Руси.
                И разврат, разврат!..
2
Солнце спряталось в тумане.
                Там, в тиши долин,
Сладко спят мои крестьяне —
                Я не сплю один.
Летний вечер догорает,
                В избах огоньки,
Майский воздух холодает —
                Спите, мужички!
Этой ночью благовонной,
                Не смыкая глаз,
Я придумал штраф законный
                Наложить на вас.
Если вдруг чужое стадо
                Забредет ко мне,
Штраф платить вам будет надо…
                Спите в тишине!
Если в поле встречу гуся,
                То (и буду прав)
Я к закону обращуся
                И возьму с вас штраф;
Буду с каждой я коровы
                Брать четвертаки,
Чтоб стеречь свое добро вы
                Стали, мужички…
1863

188–189.ЛИРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ БЕЗ ГРАЖДАНСКОГО ОТЛИВА

1. «Ты предо мною сидишь…»

Ты предо мною сидишь;
Весь я горю от любви:
Ум я теряю всегда,
Если сидим vis-à-vis.
Сядь же напротив меня
Или к себе подзови:
Будем мы молча сидеть
Целую ночь vis-à-vis.

2. «Тихая звездная ночь…»

Тихая звездная ночь.
Друг мой, чего я хочу?
Сладки в сметане грибы
В тихую звездную ночь.
Друг мой, тебя я люблю,
Чем же мне горю помочь?
Будем играть в «дурачки»
В тихую звездную ночь.
Друг мой! Умен я всегда,
Днем я — от смысла не прочь.
Лезет в меня ерунда
В теплую звездную ночь.
1863

190. «Чудная картина!..»

Чудная картина!
Грезы всюду льнут:
Грезит кустик тмина,
Грезит сонный пруд,
Грезит георгина,
Даже, как поэт,
Грезит у камина
Афанасий Фет.
Грезит он, что в руки
Звук поймал, — и вот
Он верхом на звуке
В воздухе плывет,
Птицы ж щебетали:
«Спой-ка нам куплет
О „звенящей дали“,
Афанасий Фет».
1863

191–192.ГРАЖДАНСКИЕ МОТИВЫ

Я не Пятковский, а другой
Еще неведомый избранник…

1. «Солнце весны улыбается кротко…»

Солнце весны улыбается кротко.
         В сердце усталом тоска:
Верно, когда-нибудь злая чахотка
         Гонит долой с чердака.
В поле всех манит румяное лето —
         Мысль моя бродит во тьме:
Где-нибудь, верно, без ласк, без привета
         Узник томится в тюрьме.
Ветер осенний проносится, плача,—
         Ужасом скорчен мой рот:
Бьет тебя палкой, несчастная кляча,
         Грубый фургонщик-деспот.
Зимнею ночью скорблю я: дика ты,
         Нашей планеты судьба!
Господи! скоро ли южные штаты
         Снимут ошейник с раба?..

2. «В глухую ночь я шел Коломной…»

В глухую ночь я шел Коломной,
Дождь лил, и ветер с ног сбивал;
Один вопрос головоломный
Меня дорогою смущал:
«Я так устал… идти далеко…
Но как извозчика найму,
Не заслужив за то упрека
В неуважении к нему?»
Иду. «Наймите, что ли, барин!
Возьму двугривенный один».
— «Нет, милый друг мой, — благодарен:
Как я — ты тоже гражданин.
Могу с тобой я покалякать!
Ты брат нам всем, — но для чего ж
В такую ночь, в такую слякоть
Меня ты, друг мой, повезешь?
Тебе, как мне, нужна свобода,
Ступай домой — ты весь продрог».
Проговорив такого рода
Красноречивый монолог,
Побрел я площадью пустынной;
Уныло Ванька крикнул вслед:
«Ну дайте хоть пятиалтынный!»
Но я шепнул гуманно: «Нет».
1863 или 1864

193. УЕЗДНЫЙ ГОРОДОК

1. В НАТУРЕ

1
В нашем городе жизнь улыбается
Прощелыгам одним да ворам;
Что ни шаг — то душа возмущается,
Как пойдешь по уездным дворам.
2
Залита грязью площадь базарная,
И разбитый гниет тротуар;
Здесь нередко команда пожарная
Прикатит без воды на пожар.
3
Всё начальство пропахло здесь взятками.
Всем берут — что кладут на весы:
Ситцем, сахаром, чаем, лошадками
И, пожалуй, куском колбасы.
4
Здесь обычай такой городничего:
Если в лавку поедет жена —
Говорит: «Ты, смотри, не купи чего —
Лавка даром давать мне должна».
5
Наш исправник старинного норова,
Пьет за двух он тринадцатый год,
А уж грабит — так грабит он здорово
Да и ухом себе не ведет.
6
Не боясь обличенья столичного,
Лихоимством живет наш судья;
По словам стихотворца отличного:
«При колодце пустынь он бадья».
7
Сплетни, карты, баталии с женами,
Вот и всё, что встречаешь у нас;
С крючкотворами теми прожженными
Не зевай, попадешься как раз.
8
В нашем городе жизнь улыбается
Прощелыгам одним да ворам;
Что ни шаг — то душа возмущается,
Как пойдешь по уездным дворам.

2. В ГАЗЕТЕ

1
В нашем городе жизнь улыбается
Всем, кто в городе только живет,
И невольно слеза проливается,
Если ступишь ногой из ворот.
2
Мостовой крыта площадь базарная,
Тротуар, как картинка на вид,
Аккуратна команда пожарная,
В фонарях керосин здесь горит.
3
Здесь начальство гнушается взятками,
И привычки такие давно
Называют привычками гадкими:
«Брать-де стыдно теперь и грешно».
4
Городничий у нас… городничего
Мы такого не сыщем нигде
(Не всегда лишь умеют постичь его) —
Он любому поможет в беде.
5
Наш исправник без всякого норова,
Ведь хмельного и в рот не берет,
А поймает он вора которого —
То его со слезами дерет.
6
Наш судья же не тронет и волоса,
Если видит, что прав человек,
И в статейках издания «Голоса»
Одобряет он нынешний век.
7
Сплетни, пьянство, с семейством баталии —
Их не знает у нас гражданин;
Здесь у женщин высокие талии
И высокая честь у мужчин.
8
В нашем городе жизнь улыбается
Всем, кто в городе только живет.
И невольно слеза проливается,
Если ступишь ногой из ворот.
<1864>

194. «Я, обожая панну Лизу…»

Я, обожая панну Лизу,
Меж двух огней попал, как в ад:
Любовь — влечет меня на мызу,
Долг службы — тянет на парад.
О панна! вы меня зовете,
Я — подлетел бы к вам к крыльцу,
Но — служба ждет… (Фельдфебель, роте
Вели сбираться на плацу.)
Любовью вся душа объята,
В груди, как в бане, горячо.
(Команды слушайся, ребята!
Равняйся! смирно! на пле-чо!)
Дождусь ли с панной встречи новой!
Как сабля, блещет панны взгляд!..
(Штык на себя, эй ты, фланговый!
Зарубкин! подтяни приклад!)
Она теперь, наверно, дома
И приготовила мне грог…
(Учебным шагом в три приема!
Носок вытягивать, носок!)
От нежных ласк ее тупею,
Готов ягненком кротким лечь!..
(Пучков! не чистил портупею!
За это буду больно сечь!)
Любовь и — подчиненье старшим!..
Нет, долг служебный верх берет!
(Равняйся! смирно! скорым маршем!
Глаза направо! грудь вперед!)
Довольно! Вижу я в окошке,
Платком мне панна машет там!
(Ребята, вольно! ружья в сошки
И расходитесь по домам.)
1864

195. «Жизнь наша вроде плац-парада…»

Жизнь наша вроде плац-парада;
И в зной, и в холод на ветру
Маршировать тем плацем надо,
Как на инспекторском смотру.
Как рекрут, выучись смиряться,
Но забегать не хлопочи:
Похвалят — крикни: «рад стараться!»
А не похвалят — промолчи.
Тебе прикажут — делай дело!
Терпи — вот лучший твой паек,
А в остальное время смело
Носок вытягивай, носок!..
1864

196. ЛИРИК

1
Лет… неизвестных он лет.
Ясный как день, напомаженный,
Ходит счастливый поэт,
Словно амур переряженный;
Смотрит на всех свысока…
Барышни лет сорока
Шлют ему с краской девической
Вздохи любви платонической.
2
Кудри отбросив назад,
В песне искусственно пламенной
В каждой гостиной он рад
Бросить свой стих отчеканенный,
Нежа и сердце, и слух
Пудрой затертых старух,
Фатов, без дела скучающих,
И старичков отцветающих.
3
Льется блестящий каскад,
Звуки холодные, лживые…
Блеском подобным горят
Все бриллианты фальшивые.
В зале молчанье царит,
Только поэт говорит,
Как он однажды в Неаполе
С нимфой беседовал на́ поле…
4
Чуждый житейских тревог,
Бредит он небом Италии,
В песне не скажет — сапог,
Скажет, наверно, — сандалии.
В Рим переносит нас он:
Образы римских матрон,
Лес кипарисный и тополи…
Все мы неистово топали —
5
В зале, когда он читал
Стансы свои вдохновенные.
Даже, я сам замечал,
Лысины очень почтенные,
В сани влезая с крыльца,
Вслух поощряли певца:
Скрыть не могли одобрения
После публичного чтения.
6
Кончен парадный обед…
Общество всё дожидается…
Вот наконец сам поэт
Из-за стола поднимается,
Сделал классический жест
(Публика больше не ест)
И с грациозной свободою
Вдруг разрешается одою.
7
Жалок отпетый творец…
В прессе над ним насмехаются,
Но не робеет певец:
Им и теперь увлекаются —
Барышни лет сорока,
Два-три седых старика…
И меж своими знакомыми
Он осаждаем альбомами.
<1865>

197–201. МОТИВЫ РУССКИХ ПОЭТОВ

1. МОТИВ МРАЧНО-ОБЛИЧИТЕЛЬНЫЙ

Мир — это шайка мародеров,
Где что ни шаг, то лжец иль тать:
Мне одному такой дан норов,
Чтоб эту сволочь усмирять.
Не буду петь я: mia cara![38]
«Ночной зефир струит эфир»,
Но, как гроза, как божья кара,
Заставлю дрогнуть целый мир.
Во все трактиры, рестораны,
Как зоркий страж, начну ходить,
Для вас, общественные раны,
Я буду пластырем служить.
Во всех приказных, бравших взятки
(Подогревая в сердце злость),
Во всех, кто грубы, грязны, гадки,
Мой стих вопьется, словно гвоздь.
Рысак ли бешеный промчится,
Спадет ли с здания кирпич,
Хожалый вздумает напиться —
Я буду всех разить, как бич,
И стану сам себе дивиться.
Людей сдержу я, как уздой,
И буду в жизненном потоке
Для них живой сковородой,
Где станут жариться пороки.

2. МОТИВ СЛЕЗНО-ГРАЖДАНСКИЙ

Мне жаль тебя, несчастный брат!..
Тяжел твой крест — всей жизни ноша.
Не предложу тебе я гроша,
Но плакать, плакать буду рад.
Пусть возбуждают жалость в мире
Твои лохмотья, чахлый вид —
Тебе угла не дам в квартире,
Но плакать буду хоть навзрыд.
Ходи босой в мороз и слякоть,
Я корки хлеба не подам,
Но о тебе в альбомах дам
Я стану плакать, плакать, плакать!..

3. МОТИВ ЯСНО-ЛИРИЧЕСКИЙ

Тихий вечер навевает
          Грезы наяву,
Соловей не умолкает…
          Вот я чем живу.
Месяц льет потоки света…
          Сел я на траву,—
Огоньки сверкают где-то…
          Вот я чем живу.
В летний день, в затишьи сада,
          Милую зову,
Поджидаю в поле стадо…
          Вот я чем живу.
Лаской девы ненаглядной,
          Rendez-vous[39] во рву,
Видом бабочки нарядной —
          Вот я чем живу.
Я срываю шишки с ели,
          Незабудки рву
И пою, пою без цели…
          Вот я чем живу.

4. ЮБИЛЕЙНЫЙ МОТИВ (Кому угодно)

Когда сном крепким спал народ,
И спячка длилась год за годом…
(Тут нужно древний эпизод
Сравнить с новейшим эпизодом.)
Когда на всех, в ком сила есть,
Смотрела Русь в немом испуге…
(Поэт обязан перечесть
Здесь юбилятора заслуги.)
Тогда (обеденный певец
Встает в порыве вдохновенья)
Ты появился наконец!
(Сбегают слезы умиленья.)
Как луч из мрачных облаков,
Ты вдруг сверкнул, нам дал отвагу!..
(Чтоб не забыть своих стихов,
Поэт косится на бумагу.)
И вот теперь весь этот зал
Тебя помянет в общем тосте!..
(Певец хватает свой бокал,
А лоб певца целуют гости.)

5. МОТИВ БЕШЕНО-МОСКОВСКИЙ

Русь героями богата,
Словно вылита она
Из гранита и булата,
И прихода супостата
Не боится вся страна,
Не обдаст врагов картечью,
Не покажет им штыка,
Но отбросит перед сечью
Молодецкой, русской речью,
Просолив ее слегка,
Этой речью сочной, рьяной,
Крепкой, цепкой так и сяк,
Забубенной, грозной, пряной,
Удальством славянским пьяной,
Едкой, меткой, как кулак.
Кто ж противиться нам может?
Славянин перед врагом
Руку за ухо заложит,
Гаркнет, свистнет и положит
Супостатов всех кругом.
<1865>

202. НА УЛИЦЕ (ЧЕТЫРЕ МГНОВЕНИЯ)

1
Утро. Весь город от сна просыпается…
Люди рабочие всюду бегут.
Гул и движение… Кто-то ругается
И… непременно кого-нибудь бьют.
2
Полдень. Столица как будто наряднее,
Взад и вперед экипажи снуют…
Треск: на передних наехали задние
И… непременно кого-нибудь бьют.
3
Вечер. По улицам газ зажигается,
Речи свободней слетают, и кнут
Как-то живее в руке поднимается
И… непременно кого-нибудь бьют.
4
Ночь. Люди спят уже. Время приспело им
Кончить поденный свой труд,
Если же шаг мы по улице сделаем —
Там непременно кого-нибудь бьют.
<1865>

203. КТО ОН?

1
Кто он? Ради бога,
Дайте нам ответ…
Говорит немного,
Больше да и нет,
Сядет молча, строго,
С кипою газет…
Кто он? Ради бога,
Дайте нам ответ.
2
Все его встречали,
Но не знал никто,
В театральной зале,
В клубе у лото.
Для него дорога
Не закрыта в свет…
Кто он? Ради бога,
Дайте нам ответ.
3
В дверь у Доминика
Входит, «Весть» берет…
«Вот он! посмотри-ка!..» —
Кто-нибудь шепнет.
Общая тревога…
Опустел буфет…
Кто он? Ради бога,
Дайте нам ответ.
4
Утром в день приемный
Журналисту он
С рукописью скромной
Отдавал поклон,
Корчил демагога,
Порицал бюджет…
Кто он? Ради бога,
Дайте нам ответ.
5
В зале Бенардаки
Чтение… народ…
Он уж в черном фраке
Пробрался вперед
Слушать прелесть слога
И живой куплет…
Кто он? Ради бога,
Дайте нам ответ.
6
Ночью в час урочный
Начался шпиц-бал,—
Как депеша точный,
Он уж там — и взял
В кассе у порога
Даровой билет…
Кто он? Ради бога,
Дайте нам ответ.
7
Тучи вкруг нависли…
В слякоть через мост
Труженика мысли
Тащат на погост…
Поотстав немного,
Он бредет вослед…
Кто ж он? Ради бога,
Дайте нам ответ.
<1865>

204. «От германского поэта…»

От германского поэта
Перенять не в силах гений,
Могут наши стихотворцы
Брать размер его творений.
Пусть рифмует через строчку
Современный русский Гейне,
А в воде подобных песен
Можно плавать, как в бассейне.
Я стихом владею плохо,
Но — клянусь здесь перед всеми —
Напишу я тем размером
Каждый вечер по поэме,
Каждый вечер по поэме,
Без усидчивой работы,
Где сплетутся через строку
Вместе с рифмами остроты.
Начинающим поэтам
Я могу давать уроки,
Как писать стихотворенья
В незначительные сроки,
Как писать такие песни
(Изучил я ту науку),
Чтоб читатель был доволен
И редактор сжал вам руку.
Превосходная манера!..
Учит нас прием готовый
Вместо шляпы Циммермана
Надевать венок лавровый.
Я постиг отлично тайну,
Как писать оригинально:
Стих начну высокопарно,
А окончу — тривиально.
Запою я песню звездам,
Вспомню лилий, незабудок,
А потом замечу кстати,
Что расстроил я желудок.
Расскажу я в песне «к деве»,
Как мои объятья жарки,—
И при этом ей напомню
Про горячие припарки.
Фимиам куря природе,
Я воскликну вдруг: о россы!
Все по улицам столицы
Курят нынче папиросы.
Заведу я речь о неграх,
О Жюль Си́моне, Жюль Фавре,
А потом перескачу я
Хоть к своей кухарке Мавре.
Неожиданно сближая
Всевозможные предметы,
Я уверен — о читатель!—
Что талант найдешь во мне ты!..
А затем, чтоб журналисты
Поднесли мне лист похвальный,
Оскорблять я их не стану
Эпиграммою нахальной.
Мимоходом не надену
Я на них колпак дурацкий,
Чтоб они меня не звали
«Голью нравственной кабацкой».
Целый ряд живых событий
Обходя небрежно мимо,
Буду брать сюжет из мифов
Древней Аттики иль Рима.
И тогда согласным хором
Посреди журнальной свалки
Запоют мне песню славы
Все скворцы, стрижи и галки.
1865

205. «В кругу друзей у камелька…»

В кругу друзей у камелька
           Уселся старичок,
И льются речи старика,
           Как в поле ручеек.
О прошлых днях он вспоминал,
           Скрывая тайный вздох:
«Друзья! людей я умных знал,
           Хоть сам был очень плох.
Карамзина я знал, как вас,—
           Не счесть его услуг,
Хоть Николай Михайлыч раз
           Сказал: „ты глуп, мой друг“.
В те дни, скажу без дальних слов,
           Известность я стяжал:
В карикатурах сам Брюллов
           Меня изображал.
Я сам ходил к Ростопчиной,
           Хотя меня потом
Она — нельзя ж мешать больной! —
           И не пускала в дом.
В одном приятельском кругу
           С Жуковским говорил:
Меня он принял за слугу
           И квасу попросил.
Меня почтил своим стихом
           Сам Пушкин, наш певец:
„Люблю тебя, сосед Пахом“… [40]
           Я позабыл конец.
Меня обедать Дельвиг ждал
           И всех смешил до слез:
Из хлеба шарики катал
           И их бросал мне в нос.
Я с Соколовским[41] вместе пил.
           Отличный был пиит!
Меня однажды он прибил —
           Ну, бог его простит.
Булгарин! С ним я до зари
           Играл однажды в вист…
Булгарин, что ни говори,
           Был честный публицист.
Сам Грибоедов мне сказал,
           Вот так же у огня,
Что он Молчалина списал
           С меня, друзья, с меня!
Барон Брамбеус, как родной,
           Снимал мне свой картуз
И хоть смеялся надо мной,
           Но этим я горжусь.
Я был и с Гоголем знаком,
           Ценю такую роль:
Он как-то в цирке каблуком
           Мне отдавил мозоль.
Когда, хилея день от дня,
           Я ездил на Кавказ,
Там встретил Лермонтов меня,
           Обрызгал грязью раз;
Любил трунить и Полевой,
           Застав меня врасплох…
Всё это люди с головой,
           И я пред ними — плох.
Панаев был мой ученик,
           Хоть говорят враги,
Он осмеял и мой парик
           И с скрыпом сапоги.
Теперь иные времена,
           Куда ни погляжу —
Везде иные имена
           В журналах нахожу,
Но я уж стар, почти без ног,
           Знакомых новых нет —
И даже я достать не мог
           Хоть Лейкина портрет».
1865

206. ЛУННАЯ НОЧЬ

1
Полночный мрак!.. Лишь лунным светом
В моей тюрьме озарена
С ночного неба, теплым летом,
Решетка узкого окна.
О, сколько раз, с ночного крова,
В иные дни, с закатом дня,
Вот так же с неба голубого
Луна смотрела на меня.
2
Я был дитя. Вскочив с кроватки,
Прижавшись к няне в поздний час,
Я слушал, словно в лихорадке,
О змей-горыныче рассказ.
Всё в страшной сказке было ново,
А в детской тёмно, нет огня…
И так же с неба голубого
Луна смотрела на меня.
3
Я помню ночь. Все в доме спали,
Лишь мы в аллее, милый друг,
Как дети, в трепете дрожали
За каждый шелест, каждый звук…
Руки пожатье… полуслово…
И, мягким светом осени,
Вот так же с неба голубого
Луна смотрела на меня.
4
Осенний вечер. Тускло зала
Освещена, а впереди,
В гробу, в цветах она лежала,
Сложивши руки на груди.
В углу от горя рокового
Рыдал я, жизнь свою кляня,
И так же с неба голубого
Луна смотрела на меня.
5
Метель, сугробы… С диким воем
Кругом меня стонала степь.
Я шел закованный, с конвоем,
В ногах звучала мерно цепь.
Повсюду снег блестел, и снова,
Как будто путника виня,
Сквозь иней с неба голубого
Луна смотрела на меня.
6
Свидетель жизни неудачной,
Мне ненавистна ты, луна!..
Так не смотри в мой угол мрачный
Сквозь раму тусклого окна
И не буди того нескромно,
Что улеглось во мне давно…
Пусть лучше в небе будет тёмно,
Как на душе моей темно.
<1866>

207. ДОБРЫЙ ПЕС Басня

            К тяжелой конуре привязан,
                         Рвался, метался пес:
          «За что, за что я так наказан?»
Его хозяин тронут был до слез
И наконец, смягчившись как-то, раз он
         От цепи пса освободил.
Ну что же пес? На шаг не отходил
От конуры и на цепь вновь просился,
Как будто с ней спокойствия лишился.
Так ты, газета «Голос»… но едва ль
Здесь нужно пояснять мою мораль.
Между 1865 и 1867

208. ДВОЕ

Я слушал беседу двух старцев в гостиной,
                 Мой бас превратился в дискант:
Один был действительный статский советник,
                 Другой — генерал-лейтенант.
Внимая речам их, забился я в угол
                 И дергал на галстуке бант…
Один был действительный статский советник,
                 Другой — генерал-лейтенант.
Профессор мой мудрый! Припомнил тебя я,
                 Но ты перед ними педант…
Один был действительный статский советник,
                 Другой — генерал-лейтенант.
Они порицали наш век развращенный,
                 «Что делать?», Прудона, Жорж Занд…
Один был действительный статский советник,
                 Другой — генерал-лейтенант.
И думал я, слушая старцев беседу:
                 Что, люди, ваш ум и талант?
Один был действительный статский советник,
                 Другой — генерал-лейтенант.
1866

209. МУЗА

                 Муза, прочь от меня!
Я с тобой разрываю все узы…
Право честного слова ценя,
В мир хочу я явиться без музы.
Прочь, развратница! Твой Геликон
Шарлатанам стал местом базара,
Лучезарный твой бог Аполлон
Нарядился в ливрею швейцара;
Опозоренный, дряхлый старик
Мелкой лестью сменил вдохновенье
И в прихожих, в грязи униженья,
От речей неподкупных отвык.
                 Муза, прочь!.. не нужна
Мне опора твоя ненавистная.
Ты порой, как весталка, скромна,
То нагла, как блудница корыстная.
Перед юным и честным певцом
Ты свой умысел гнусный скрывала,
Подходила с невинным лицом,
Как невеста пред брачным венцом,
Целомудренно взор опускала.
Ты водила поэта в поля,
В наши грустные, русские степи;
                 Ты рыдала, кляня
Крепостничества ржавые цепи,
Ты на вопли народные воплем своим отвечала,
                 И могучая песня стонала,
                 Как стонала родная земля.
Время шло… На мотивы гражданские мода
                 Обратилась в плохое фиглярство;
                             Спали цепи с народа
                 На глазах изумленного барства;
                 На вчерашние темы напев
                 Что ни шаг представлял неудобства,
                 И свободная муза свой гнев
                 Променяла на лиру холопства.
А ты, поэт, спокойней путь избрав,
Не постыдился жалкого юродства:
За чечевичную похлебку, как Исав,
Ты продал на обедах первородство.
                 Нет, муза, — прочь!..
1866 или 1867

210. ШУТ

Его удел — смешить нас всех.
                 Блажен такой удел!..
Ведь в наши дни мы ценим смех —
Лишь только б он не ставил в грех
Нам наших собственных прорех
                 И наших темных дел.
Он шутит мило и легко…
                 Угрюмейший педант,
Ценя в нем юмор высоко,
С ним разопьет стакан клико,
О нем шепнув вам на ушко:
                 «Талант, большой талант!»
Едва он в комнату вошел,
                 Едва раскроет рот —
Веселья общего посол,—
Все гости покидают стол;
Смеется весь «прекрасный пол»,
                 Смеется весь народ:
Смеется жирная вдова,
                 Смеется тощий франт;
Не смотрит барышня на льва
И может смех скрывать едва,
И все твердят одни слова:
                 «Талант, большой талант!»
Пусть у других в насмешке — яд,
                 Но он одним смешит:
Как две старухи говорят,
Как раз напился пьян солдат,
Купцы на ярмарке кутят,
                 А в этом нет обид.
Без соли весел и остер,
                 Мишенью для потех
Он изберет мужицкий спор,
Ничем нас не введет в задор —
И слышишь общий приговор:
                 «Вот настоящий смех!»
Зевают в клубе от статей
                 Угрюмого чтеца,
Глаза смыкает нам Морфей,
Но вышел клубный корифей —
И у старух и невских фей
                 Забились вдруг сердца…
Все чутко слушают рассказ,
                 Хотя столичный шут
Его читал уже сто раз…
Дрожит вся зала в этот час,
От смеха тухнет в люстре газ,
                 Перчатки дамы рвут…
Кутит богатый самодур —
                 И шут, в главе льстецов,
Всех забавляет чересчур —
И за дешевый каламбур
Он награжден визжаньем дур
                 И хохотом глупцов.
Без остановки круглый год
                 Кривляться он готов,
Смеша лакеев и господ
Дождем копеечных острот,
Не замечая в свой черед,
                 Что шут он из шутов.
Теперь шутам везде привет
                 За их бесценный дар
Шутить, хоть в шутках смысла нет…
 — Молчи ж, озлобленный поэт!
Займет твой пост на много лет
                 Общественный фигляр…
Твои насмешки нас язвят
                 Сильнее клеветы…
Нам нужен смех на старый лад,
На жизнь веселый, светлый взгляд,
Нам нужен гаера наряд…
                 Да здравствуют шуты!..
<1867>

211. НАСУЩНЫЙ ВОПРОС

Гражданин
Молчи, толпа!.. Твой детский ропот
Тревожит мирный сон гражда́н.
Ужели был напрасно дан
Тебе на свете долгий опыт?..
Тебя, капризную толпу,
Ведем мы к истине, к науке,
И, яркий светоч взявши в руки,
Твою житейскую тропу
Мы озаряем блеском знанья.
Среди блестящего собранья
Мы проливаем много слез,
Слагая речь за бедных братий,
За всех, кто много перенес
Обид, гонений и проклятий.
Твои невзгоды и тоску
Мы чтим в созданиях поэта,
И среди земского совета
Даем мы место мужичку;
Всему, что сиро и убого,
Мы сострадали столько раз,
И Ломоносова дорога
Открыта каждому из вас.
Чего ж вам надо? Не робея,
Вкушайте знанья сладкий сок:
Сплетем лавровый мы венок
Для гениального плебея,
И — будь он селянин простой —
Пред ним преклонимся мы дружно.
Чего же вам, безумцы, нужно?
Того ль, чтоб дождик золотой,
Как манна, падал прямо с неба,
Балуя праздностью народ?
Чего же вам недостает?
Чего ж хотите?..
Толпа
              Хлеба! Хлеба!..
<1868>

212. «На борзом коне воевода скакал…»

На борзом коне воевода скакал
             Домой с своим верным слугою;
Он три года ровно детей не видал,
             Расстался с женой дорогою.
И в синюю даль он упорно глядит;
             Глядит и вздыхает глубоко…
«Далеко ль еще?» — он слуге говорит.
             Слуга отвечает: «Далеко!»
Уж стар воевода; скакать на коне,
             Как прежде, он долго не может,
Но хочет узнать поскорей о жене,
             Его нетерпение гложет.
Слуге говорит он: «Скачи ты вперед,
             Узнай ты, всё ль дома здорово,
С коня не слезая, у самых ворот,
             И мчись ко мне с весточкой снова».
И скачет без устали верный слуга…
             Скорее ему доскакать бы…
Вот видит знакомой реки берега
             И сад воеводской усадьбы.
Узнал обо всем он у барских ворот,
             И вот как опущенный в воду
Печальные вести назад он везет,
             И жалко ему воеводу.
«Ну, что?» — воевода скрывает свой вздох
             И ждет. «Всё в усадьбе исправно,—
Слуга отвечает, — лишь только издох
             Любимый ваш сокол недавно».
«Ах, бедный мой сокол! Он дорог был мне…
             Какой же с ним грех приключился?»
— «Сидел он на вашем издохшем коне,
             Съел падаль и с жизнью простился».
«Как, конь мой буланый? Неужели пал,
             Но как же погиб он, мой боже!»
— «Когда под Николу ваш дом запылал,
             Сгорел вместе с домом он тоже».
«Что слышу? Скажи мне, мой терем спален,
             Мой терем, где рос я, женился?
Но как то случилось?» — «Да в день похорон
             В усадьбе пожар приключился»…
«О, если тебе жизнь моя дорога,
             Скажи мне как брату, как другу:
Кого ж хоронили?» — И молвил слуга:
             «Покойную вашу супругу».
<1868>

213. ПРАЗДНИЧНАЯ ДУМА

Христос воскрес! Я помню времена:
Мы этот день с волненьем невозвратным
Встречали кружкой доброго вина
И честным поцелуем троекратным.
Пылал румянец юношеских лиц,
В речах срывались искренность и сила,
И общее лобзанье свято было,
Как чистый поцелуй отроковиц.
Но шли года. Редел кружок наш тесный,
Жар юности в друзьях моих исчез,
И не с кем встретить праздник наш воскресный
И некому сказать: Христос воскрес!..
Христос воскрес! Напрасно ждать ответа…
Одних уж нет, другие далеко,
Среди снегов, где северное лето
Так сумрачно, так грустно-коротко.
К другим же, изменившим нам собратьям
Я только сожаленье сохраню
И грязным их циническим пожатьем
Своей руки теперь не оскверню.
Их воздух — заразительней больницы…
Скорей пойду я в степь иль в темный лес,
Где песнями ответят только птицы
На громкий мой привет: Христос воскрес!..
За всех, убитых пошлостью житейской,
Ничтожных честолюбцев, медных лбов,
За всех льстецов в сиятельной лакейской,
Забивших в грязь с усердием рабов
Их благородной молодости грезы
И честную, как молодость, любовь,—
Не раз во мне вскипала гневно кровь,
А на глазах навертывались слезы.
Круг бескорыстных, пламенных повес
Погиб в среде ничтожной и развратной,
И не с кем встретить праздник благодатный
И некому сказать: Христос воскрес!..
Как после битвы, в сказке древней, витязь
Меж трупами живых бойцов искал,
Я звал своих: «Кто жив еще? проснитесь!»
Но мне никто на зов не отвечал.
Лишь от бойцов, любимых мной когда-то,
В мой уголок неслось издалека
Шипящее проклятье ренегата
Иль купленный донос клеветника…
Никто связе́й с прошедшим уж не ценит,
И недоверчиво смотрю теперь вокруг:
Цинически предаст вчерашний друг,
И женщина любимая изменит.
Куда зовут наука и прогресс,
Никто нейдет… Напрасно ожиданье!..
И некому сказать: Христос воскрес!
И нет людей… Вкруг — мертвое молчанье.
Но, стойте… Чу! мы слышим детский крик:
Ведь это наши собственные дети;
Их лепет и ребяческий язык
Вещуют возрождение на свете.
Они растут близ вырытых могил,
Они детьми уж лучше нас по виду…
Признаем же всю немощь наших сил
И по себе отслужим панихиду…
А ты, под сводом северных небес
Растущее, иное поколенье,—
Прими в священный праздник воскресенья
Мой праздничный привет: Христос воскрес!
30 марта 1868

214. ВОЙНА И МИР [42] ПОДРАЖАНИЕ ЛЕРМОНТОВУ («БОРОДИНО») И ГРАФУ ЛЬВУ ТОЛСТОМУ («ВОЙНА И МИР»)

— Скажи-ка, дядя, без утайки,
Как из Москвы французов шайки,
Одетых в женские фуфайки,
           Вы гнали на ходу.
Ведь если верить Льву Толстому,
Переходя от тома к тому
Его романа, — никакому
Не подвергались мы погрому
           В двенадцатом году.
Какой был дух в Наполеоне
И были ль мы при нем в загоне,
Нам показал как на ладони
           В романе Лев Толстой.
Тогда славяне жили тихо,
Постилась каждая купчиха…
Но чтоб крестьян пороли лихо,
Застенки были, Салтычиха… [43]
           Всё это слух пустой.
— Да, были люди в наши годы,
Не мелкой нынешней породы:
В дни мира — гордые Немвроды,
           Богатыри в войне…
Ростов — звезда всей молодежи,
Андрей Болконский — диво тоже,
Безухой — член масонской ложи,
Денисов, Долохов…[44] О боже,
           Их вспомнить любо мне!..
Нам Бонапарт грозил сурово,
А мы кутили образцово,
Влюблялись в барышень Ростова,
           Сводили их с ума…
Безухой прочь погнал супругу,
Послал картельный вызов другу
И, друга ранивши, с испугу
Едва совсем не спился с кругу…
           Но вот пришла зима.
Войска французов шли в тумане.
Мы отступали… Ведь заране,
Как говорится в алкоране,
           Наш рок определен.
Бояться ль нам Наполеона?
Что значат званья, оборона?..
Лежит над миром, как попона,
Лишь «власть стихийного закона»…[45]
           Так что Наполеон?
Но вот и войско Бонапарта:
«Посмотрим мы, какой в вас жар-то!..»
(Того сражения ландкарта
           В «Войне и мире» есть…)
Безухой, главный член романа,
Явился в поле утром рано
И стал смотреть из шарабана[46]:
Полна французами поляна,
           И всех врагов не счесть…
Под ранним солнцем блещут ружья…
С Безухим не было оружья.
Подумал он: «И так ведь дюж я,
           Неустрашим, как слон…»
Пред ним, как пестрый ряд игрушек,
Мелькали в поле сотни пушек,
Палаток множество верхушек:
В одной палатке, средь подушек,
           Лежал Наполеон.
Нетерпеливость обнаружа,
Он мыслил: «Русских угощу же!..
Лишь только б насморк не был хуже[47],
           Я тотчас двину рать,
Мюрата с конницею ходкой,
И будет мне Москва находкой…»
И корсиканец этот кроткий
Себе всю спину жесткой щеткой
           Велел вдруг растирать[48].
Два дня мы были в перестрелке,
С врагом играли, как в горелки;
Стрелки шныряли, словно белки,
           И прятались во рву.
Денисов так вошел в охоту:
«О, дайте мне одну лишь роту,
И всю французскую пехоту
Я разобью сейчас с налету,
           На части перерву…»[49]
Французский лагерь был в тревоге,
Что промочил в ненастье ноги,
Ступивши в лужу на дороге,
           Их «маленький капрал»…
У нас же в войске — смех и шутки,
Да раздавались прибаутки:
«Французы вымокли, как утки,
И Бонапарт раз двести в сутки
           Чихать от страха стал!..»
На третий день сошлись два стана.
Раздался грохот барабана…
Взглянуло солнце из тумана
           На Бородинский бой.
Безухой был в сраженьи этом
Одет легко, как будто летом:
Вооружась одним лорнетом,
Он любовался, как балетом,
           Военною стрельбой.
Средь пушек, касок, пик, фуражек,
Блестящих блях, стволов и пряжек:
«Вот так веселенький пейзажик! —
           Сказал Безухой Пьер.—
Стрелки французские не метки
(Шасспо не знали наши предки),
Но всё ж годятся для виньетки
В иллюстрированной газетке,
           Хоть в „Искре“, например…» [50]
Ну ж был денек!.. В дыму сраженья,
Конечно, общего движенья,
Победы или пораженья
           Нам рассмотреть нет сил[51].
Война свирепа, как Медуза;
Ее описывать — обуза,
И здесь моя робеет муза…
Лишь видно было, как француза
           Безухой князь душил,
Как, распростертый у лафета,
Лежал солдат один да где-то,
На возвышении, у пикета,
           Чихал Наполеон…
Как в бенефис к ногам актера
Летят букеты для фурора,
Летели ядра очень скоро,
Но все кричали вместо «фора»
           «Ура!» со всех сторон.
Так бились, верно, только в Трое.
Но уцелели в русском строе
Романа славные герои,
           Не смяли их враги.
Себя для «пятой части» [52] холя,
Они в Москву вернулись с поля,
Лишь только князя Анатоля
Постигла в битве злая доля:
           Лишился он ноги.
Вот смерклось… Тел кровавых груду
Наполеон встречал повсюду
И проклинал свою простуду:
           «Мой насморк ввел в беду!»
Горнисты громко затрубили,
И — басурманы отступили…
Так, по сказанью новой были,
Мы неприятеля разбили
           В двенадцатом году.
Да, были люди в наши годы!..
И будут помнить все народы,
Что от одной дурной погоды,
           Ниспосланной судьбой,
Пал Бонапарт, не вставши снова,
И пал от насморка пустого…
Не будь романа Льва Толстого,
Мы не судили б так толково
           Про Бородинский бой!
1868

215. РЕНЕГАТ

По недовольной, кислой мине,
По безобидной воркотне,
По отвращенью к новизне
Мы узнаем тебя доныне,
Крикун сороковых годов!..
Когда-то, с смелостью нежданной,
Среди российских городов,—
Теоретически-гуманный,
Ты развивал перед толпой,
Из первой книжки иностранной,
Либерализм еще туманный,
Радикализм еще слепой.
Каратель крепостного ига,
Ты рабство презирал тогда,
Желал свободного труда;
Ты говорил красно, как книга,
О пользе гласного суда.
Предвестник лучшего удела,
Такую речь бросал ты в свет:
«И слово самое есть дело,
Когда у всех нас дела нет!..»
Глашатай будущей свободы,
Ты в дни печали и невзгод
Сидел у моря — ждал погоды
И нам указывал вперед.
Но вот пришло иное время,
Свободней стала наша речь,
И рабства тягостное бремя
Свалилось с крепких русских плеч.
Открытый суд с толпой «присяжных»
К нам перешел из чуждых стран;
Но сонм ораторов отважных
Вдруг отошел на задний план.
Защитник слабых, подневольных,
Переменив свой взгляд, свой вид,
Теперь в разряде «недовольных»,
Порядки новые бранит.
Как промотавшийся повеса,
Смолк либеральный лицемер
В толпе друзей полупрогресса,
Полусвободы, полумер…
Движеньем новым сбитый с толку,
Везде чужой, где нужен труд,
Корит он прессу втихомолку
И порицает гласный суд;
Из-за угла и не без страха
Бросает камни в молодежь,
И оперетки Оффенбаха
В нем возбуждают злости дрожь.
Зато порой, по крайней мере,
Отводит душу он: готов
Отхлопать руки все в партере,
Когда дают «Говорунов».
О ренегаты! Вам укоров
Мы не пошлем… Казнить к чему ж
Давно расстриженных фразеров,
Сороковых годов кликуш!..
Их гнев и старческая злоба
Уже бессильны в наши дни,—
Так пусть у собственного гроба
Теперь беснуются они!
1868

216. ИНТИМНАЯ БЕСЕДА

«Ваш начальник нрава, говорят, крутого?»
— «Тише, тише, тише! Что вы!.. Что за слухи!..
В мире человека не найти такого:
Добр и справедлив он, честное вам слово,
Он не только ближних, не обидит мухи».
— «Он в отставку подал…»
                                     — «Да? Что ж вы
                                                                молчите!
Лучше всех подарков весть такого сорта…
Коли правду точно вы узнать хотите —
Это человек был даже хуже черта,
И в его прошедшем есть такие пятна…»
— «Он свою отставку взял на днях обратно…»
— «Взял назад?.. А я-то… Впрочем, что ж такое:
Только ради шутки несколько легко я
Говорил о графе… Вот вам бог свидетель:
Наш, начальник — общий друг и благодетель;
Мы души не чаем в нашем генерале!..»
— «Да вчера он умер. Разве вы не знали?»
— «Умер. Полно, так ли?.. Вы не лжете если,
Я готов издохнуть, сидя здесь на кресле,
Коль совру пред вами, да и врать к чему же? —
В мире человека не бывало хуже:
Зол, сварлив, развратен, и — того не скрою —
Жил он перед смертью с собственной сестрою,—
Но должна казаться для судебной власти
Смерть его, однако, истинной потерей:
Мне сказал недавно пристав нашей части,
Что замешан даже он в подделке серий».
<1869>

217. ФИСКАЛ

Sic transit gloria mundi[53].

С расстройством в голове
Давно — лет десять будет —
Доносит, рядит, судит
Фискал один в Москве.
Он мечется в припадке
Безумства, — но ни в ком,
Однако, нет догадки,
Что он в бреду таком
Шалеет с каждым разом…
В рассудке кутерьма…
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.
Фискалом con amore[54]
Начав карьеру, стал
Работать как фискал
Из выгоды он вскоре,
И, тронувшись умом,
Он так вошел в фискальство,
Что даже и начальство
Решило: «В желтый дом
Он годен по проказам;
Бог весть, творить что стал!..»
Перо макая в разум,
С ума сошел фискал.
Забившись где-то в угол,
Он видит на Руси
(Господь его спаси!)
Каких-то красных пугал.
Он чует всюду там
Маратов, Робеспьеров…
(Не первый из примеров:
«Чай, пил не по летам!»)
Фискал кричит с экстазом:
«Позор для них, тюрьма!..»
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.
Когда подчас на бале
Явившийся фискал
Увидит, что тот бал
Мазуркой заключали,
Он крикнет, став на стул
(Дрожи, танцоров лига!):
«Здесь польская интрига!..
Измена! Караул!..»
Мигни-ка кто тут глазом,
Он стражу бы позвал…
Перо макая в разум,
С ума сошел фискал.
Скажи-ка кто печатно,
Что «давит мух паук»,
Он разразится вдруг
Доносом, вероятно.
«Смысл этой фразы взвесь! —
Взревет фискал беспутный.—
Над властью абсолютной
Насмешка скрыта здесь!»
К невинным самым фразам
Пристанет, как чума…
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.
Для всех великоруссов
Отличный в нем урок:
Московский наш Видок,
Сводя с ума всех трусов,
Рехнулся сам теперь;
В своем недуге злейшем,
Рыча, как лютый зверь,
Он равен стал с Корейшем.
Нам жаль его весьма,
Хоть он и был пролазом…
Перо макая в разум,
Фискал сошел с ума.
<1870>

218. ДИКИЕ СНЫ

Я уснул, и в каком-то безумном бреду
Мне приснился волшебный, невиданный свет:
           Будто в дивном саду
           По цветам я иду,
И бессмертные птицы поют мне привет,
И кивают цветы мне головками вслед.
Вот селенья людей: лица — кровь с молоком,
Я не встретил убогой избы ни одной,
С нищетой селянин лишь по сказкам знаком…
Что за дикие сны снятся людям весной!..
Из-за рощ поднимались, росли города:
Пышной роскоши в них не найти и следов,
           Но порок и нужда
           Не свивали гнезда,
Под тяжелым ярмом непосильных трудов,
В самых дальних и темных углах городов.
О свободе гражданской, о братской любви
Споров нет там, как здесь, на планете земной,
Но свобода и братство у всех есть в крови…
Что за дикие сны могут сниться весной!..
Не мрачит чистых душ преступления тьма,
И железные цепи для ног и для рук,
           Эшафот и тюрьма
           Для людского ума
Там еще — непонятный, неслыханный звук.
Речи, странные мне, раздаются вокруг:
Как про зверский разбой, о войне говорят,
И нигде, проносясь над счастливой страной,
Я нигде не видал ни штыков, ни солдат…
Что за дикие сны могут сниться весной!..
Это вечное счастье в волшебной стране,
Вечный блеск незакатного дня
           В заколдованном сне
           Были тягостны мне
И в бреду бесконечно смущали меня.
Грешный мир наш земной, мир печали и слез,
Так сжился, так сроднился со мной,
Что шептал я невольно, очнувшись от грез:
Что за дикие сны прилетают весной!..
<1870>

219. ДВЕ СУДЬБЫ

Завидуя когда-то
Их счастью бесконечно,
Не мог я знать, конечно,
Что сгибнут без возврата
Они для света оба:
Она — под крышей гроба,
Оплакана чужими,
А он — под небесами
Такими… а какими,
Поймете вы и сами.
Сперва о них тужили,
Сперва их вспоминали,
Но новые печали,
Как тучи, плыли, плыли,
И скоро все забыли
Обоих их невольно…
И нас всех жизнь томила.
Летели дни за днями…
Ее взяла — могила,
Его взяла… Довольно!..
Досказывать как больно —
Поймете вы и сами.
<1870>

220. «В стихах и в прозе, меньший брат…»

В стихах и в прозе, меньший брат,
Мы о судьбе твоей кричали;
О, в честь тебе каких тирад
Мы в кабинетах не слагали!
А там, среди убогих хат,
За лямкой, в темном сеновале,
Всё те же жалобы звучат
И песни, полные печали.
Всё та же бедность мужиков;
Всё так же в лютые морозы,
В глухую ночь, под вой волков
Полями тянутся обозы…
Терпенье то же, те же слезы…
Хлеб не растет от нашей прозы,
Не дешевеет от стихов.
<1870>

221. <Н. П. Р-П-ВУ> («Когда-то, милые друзья…»)

Когда-то, милые друзья,
Среди студенческого пенья
С сознаньем вторил вам и я:
«Вперед без страха и сомненья!»
Я снова петь готов «вперед!»
Иным, грядущим поколеньям,
Но страх в груди моей живет,
И мысль отравлена сомненьем.
<1870>

222. СВОЙ СВОЕМУ ВОВСЕ НЕ БРАТ (СОВРЕМЕННАЯ ПОСЛОВИЦА)

Стремясь к сближению с народом,
Сошелся барин с мужиком
И разговор с ним мимоходом
Подобным начал языком.
Барин
Дай руку, пахарь! По принци́пам
Я демократ и радикал…
Но как же звать тебя?
Мужик
                                 Антипом.
Барин
Я твой гражданский идеал
Желал бы знать хотя отчасти.
Защитник ты какой же власти:
Консервативной или нет?
В свои «дорожные наброски»
Вписать хочу я твой ответ.
Мужик

Ты это баишь по-каковски?

Барин
Чего ж боишься ты, хитрец,
Мне отвечать категорично?
Сообрази же наконец:
Друг друга мы поймем отлично
При полном тождестве идей.
«Свободу совести» людей
Ты признаешь и понимаешь?
Мужик

Чаво?

Барин
               Ну, то есть… отрицаешь
Ты право каждого иметь
Свою религию, любезный?
Вопрос весьма не бесполезный,
Чтоб нам собща его решить…
Мир старины приходит в гнилость…
Мужик
Да что вам нужно, ваша милость?
Вы тёмно говорите так,
Что вас понять мне трудновато…
Барин
Да ты не бойся же, чудак!
На том стоим мы, чтоб как брата
Теперь встречали мужика;
Мы все на том стоим пока,
Чтоб реставрировать картину
Всей вашей жизни бытовой
И вековечную кручину
Сменить на праздник вековой…
А ты на чем стоишь, друг мой?
Мужик

На чем? Да на земле, известно!..

Барин
Ах, всё не то! Ну как тут честно
К ним относиться! Нас поймут
Скорей колбасники из Риги…
Мужик
Что хлеба мало в нашей риге —
Могу сказать…
Барин
(наставительно)
                          Хлеб там, где труд,
И вас, поверь, mon cher[55], спасут
От вашей бедности и спячки
Ассоциации и стачки.
Я без ума от них!..
Мужик
                                  Эх-ма!
Признался сам, что без ума!..
Барин

Читал ли ты хотя Жорж Занда?

Мужик

Да я, кормилец, не учен.

Барин
Возможна ль с ними пропаганда!
Нам нужно лень забыть и сон,
Вступить в борьбу открыто, смело,
Нам нужно всем, карая зло,
Чтобы в руках горело дело…
Мужик
У нас сгорело всё село,
Так не поможешь ли мне, барин?
Барин
Ну как тут будешь солидарен
С подобным скифом? Как его
Встряхнуть, чтоб он от сна проснулся?
Мужик
                 (тихо)
Мой барин, кажется… того…
Немножко головой рехнулся.
* * *
Смущенный странным языком,
Мужик пришел в недоуменье,
И прогрессиста с мужиком
На этом кончилось сближенье.
Один из них пошел домой,
Себя беседой растревожа,
Другой домой побрел бы тоже,
Да дом его сгорел зимой.
<1871>

223. ПОЛУСЛОВА

Обучена в хорошей школе
Ты, муза бедная моя!
От света, с тайным чувством боли,
Желанья жгучие тая,
Ты изломала бич сатиры
И сходишь так в мир грустный наш:
В одной руке — обломок лиры,
В другой же — красный карандаш.
Ты тихо песни мне диктуешь,
То негодуя, то любя,
И вдруг, прервав сама себя,
Свой каждый стих процензируешь,
И, дрогнув порванной струной,
Твой голос слух на миг встревожит,
Но только смех один больной
Наружу вырвется, быть может.
К чему ж нам петь?
                             И я едва
Расслушал, затаив дыханье,
Ее ответ: «Полуслова
Всё ж лучше вечного молчанья…»
<1871>

224. ПРОБУЖДЕНИЕ

Зачем его мы разбудили?
Зачем обманывали мы?
В глубоком сне он, как в могиле,
Не отличал от света тьмы,
Любви от вечного гоненья,
Отвык желать и думать он
И тем был счастлив в сновиденьи,
Что наяву считал за сон.
И этот сон вы разогнали,
Вы разбудили бедняка
И вместо хлеба камень дали,
Когда дрожащая рука
За подаяньем потянулась.
Но берегитесь, чтобы в нем
Негодованье не проснулось,
Глаза не вспыхнули огнем;
Тогда, стряхнувши униженье,
Он сам себе не будет рад,
И те же самые каменья
На вас обратно полетят.
<1872>

225. ЗОЛОТОЙ ВЕК Октавы

1
Немало развелось теперь людей
Всем недовольных — холодом и зноем,
Печатью, сценой, множеством идей,
Нарядами с нескромным их покроем,
Решеньями присяжных и судей,
И стариной и новой жизни строем,
И русскою сатирой, наконец…
Вступись же, сатирический певец,
2
Скорей за репутацию сатиры
И отвечай: вы правы! мы скромны,
Не кровопийцы мы и не вампиры,
Но в этом не видать еще вины,
Как думают различные задиры.
Когда нет зла среди родной страны,
Где каждый счастьем ближних только занят,
Где без улыбки праздничной лица нет,
3
Как может быть сатира наша зла?
Какие сокрушительные ямбы
Придут на ум, когда одна хвала
Сама собой ложится в дифирамбы,
Когда поэт, как из цветка пчела,
Отвсюду мед сбирает, и не вам бы,
Друзья мои, скорбеть, что этот мед
Сатире нашей пищи не дает.
4
Живем мы в век «отчетностей» и съездов,
Общественных, обеденных речей,
Манифестаций шумных у подъездов
И экономной топки для печей,
Прогресса всех губерний и уездов,
Где что ни шаг, то всюду для очей —
«Отрадное и светлое явленье»,
Достойное похвал и умиленья.
5
Сегодня — где-нибудь народный пир,
А завтра шумный праздник юбилея
И торжество на целый русский мир,
Где, от вина и счастия алея,
Сливаемся мы в сладкозвучный клир,
И никогда такая ассамблея
Насмешки злой — о, боже сохрани! —
Не вызовет в печати в наши дни.
6
Кто ж явится с сатирою бесстыдной
Среди торжеств, веселья и утех
Смущать в толпе покой ее завидный?
Нет, на такой мы неспособны грех.
У нас есть только юмор безобидный
И цензированный самими нами смех,
Без всякого ехидства и протеста:
В Аркадии сатирикам нет места.
7
Но все-таки мы смелы чересчур
И говорим с известною свободой;
Без страха наш развязный балагур
Трунит над бедной финскою природой,
На «чернь» рисует ряд карикатур
(Над «чернью» смех похвальною стал модой),
А иногда, как гражданин-пиит,
Городовых и дворников казнит.
8
До колик мы смеемся иногда,
С эстрады клубной слыша анекдоты
О плутовстве одесского жида,
О мужичке, который до икоты
Напился пьян… Всё это без вреда
Нас развлекает в клубе в день субботы;
Тот смех лишь возбуждает аппетит
И нашему веселью не вредит.
9
Наш юмор безобиден. Скуки ради
Стишки запретные мы любим почитать,
Мы подтруним над «сильным мира» сзади,
Чтоб льстить в глаза и стулья подавать,
И наши черновые все тетради
Наполнены — коль правду вам сказать —
Хвалебными посланьями к вельможам…
Мы никого сатирой не тревожим.
10
И это ли не признак, что настал
Век золотой? Смех горький затаился
В груди людей, и каждый думать стал
Теперь: «И я в Аркадии родился!»
И потому российский Ювенал
В Полонского у нас преобразился
И начал славить умственный застой,
Как делает граф Алексей Толстой,
11
Который некогда так весел был и боек…
— Да, век прошел проселочных дорог,
Валдайских колокольчиков и троек,
Исчез и крепостник и демагог;
Цыганок нет, нет ухарских попоек,
А вместе с тем почил на долгий срок,
Похороненный с прочими грехами,
Наш прежний смех — и в прозе и стихами.
12
По рельсам чинно ездим мы теперь,
Цыганок заменили оперетки,
И прогрессистом смотрит прежний зверь;
Безумные попойки стали редки,
Крепостники, смирившись от потерь,
Не могут жить, как прежде жили предки,
Повсюду тишь да божья благодать…
Откуда же сатиры ожидать?
13
Сатира с отрицаньем неразлучна,
А мы давно девизом запаслись,
Что вкруг «всё обстоит благополучно»,
И, искренно поверив в тот девиз,
Нашли, что и без смеха нам не скучно,
А если б даже им мы увлеклись,
То этот смех не смех ведь, а скорее
Хихиканье ливрейного лакея.
1872

226. СКАЗКА О СЛАВНОМ ВИКОНТЕ СЫР-БРИ

1
Жил да был виконт Сыр-Бри,
Жил на воле, в полной холе,
От зари и до зари
То гоняя зайцев в поле,
То из дома в каждый дом
Распуская массу сплетен,
И на Невском был заметен,
Всем известен и знаком.
На столичном горизонте
Он считал себя звездой,
И молвы вполне худой
Не ходило о виконте.
Кто там что ни говори
Про его умозатменье,
Но в гостиных уваженье
Возбуждал виконт Сыр-Бри.
2
Вот однажды в небе звезды
Лишь зажглись, как фонари,—
В близлежащие уезды
Собрался виконт Сыр-Бри.
Чтоб в пути не сбиться с толку,
Взял с собою он компас,
Патронташ, рожок, двустволку
И мещерский сыр в запас.
Шел он долго ль, коротко ли
Под ночною тьмой небес —
Наконец, из поля в поле,
Забрался в дремучий лес.
Вкруг себя глядит он в оба,
Зги не видно, хоть смотри:
Настоящая трущоба!..
И струхнул виконт Сыр-Бри.
3
Задрожал, и вдруг из мрака,
Словно волк голодный зла,
Одичавшая собака,
Лая, вышла и легла.
Взвел курок он, приложился,
Снял двустволку из-за плеч,
Вдруг лай пса преобразился
В человеческую речь:
«Господин виконт, не троньте!
Не ровен на свете час:
Я припомню о виконте,
Помогу ему не раз,
Услужу без всякой фальши!..»
Постояв минуты три,
Вновь путем-дорогой дальше
Зашагал виконт Сыр-Бри.
4
Вновь идет чрез темный бор он,
Тайным страхом одержим;
С мшистой ели черный ворон
Вдруг закаркал перед ним.
«Что ты каркнул из тумана
Мне, проклятый вестник зла?» —
И навел виконт на врана
Роковые два ствола.
«Эй, виконт, меня не троньте!
Там, на невском берегу,
Я припомню о виконте
И помочь ему могу».
— «Хорошо же! Это слово
Не забудь же ты, смотри!» —
И путем-дорогой снова
Зашагал виконт Сыр-Бри.
5
Неудачно шла охота…
Уж за ночью день спешит;
Вот пред путником болото,
А с болота дичь летит.
Разом вырвался из груди
У стрелка невольный крик,
Но лесная дичь, как люди,
Закричала в этот миг:
«Господин виконт, не троньте,
Не стреляйте лучше в нас!
Мы припомним о виконте,
Угодим ему не раз…
Пригодится дичь — не трогай!»
— «Ну, так черт вас побери!» —
И вперед путем-дорогой
Вновь побрел виконт Сыр-Бри.
6
Год прошел. Свою газету
Издавать стал наш виконт,
Но, создав затею эту,
Потерпел везде афронт.
Ждет, а пользы нет, однако;
Вдруг пред ним, как пред травой
Лист, является собака:
«Мой совет, виконт, усвой:
Лай и вой в своем журнале,
Лай на солнце, лай на свет;
В том собачьем идеале
Скрыт успех таких газет.
Люди глупы; похвала им
В прок нейдет, так ты схитри…»
И тогда собачьим лаем
Занялся виконт Сыр-Бри.
7
Лай изданье спас в ту пору,
Но потом всем надоел,
И к виконту раз в контору
Ночью ворон прилетел.
«Ты полемикою жаркой,—
Начал вран, — журнал спаси;
Как зловещий ворон, каркай
Постоянно на Руси;
Предвещай беды и горе,
Попридерживай прогресс,
И тогда в журнальном хоре
Будешь брать ты перевес.
За совет мой благотворный
Ты меня благодари!..»
И с тех пор, как ворон черный,
Каркать стал виконт Сыр-Бри.
8
Процветает орган новый,
Но, исполненный забот,
Думать стал виконт суровый:
Дичи мне недостает!
И тогда свершилось чудо:
Только мысль ему пришла,
Дичь взялась бог весть откуда
И журнал весь заняла.
С этих пор в нем раздаются
Лай, и карканье, и дичь,
И хоть в обществе смеются,
Но — как нрав людской постичь? —
Всё же орган тот читают
И в Якутске и в Твери,
И ташкентцы восклицают:
«Молодец, виконт Сыр-Бри!»
1872 или 1873

227. «Поэт понимает, как плачут цветы…»

Поэт понимает, как плачут цветы,
О чем говорит колосистая рожь,
Что шепчут под вечер деревьев листы,
Какие у каждой капусты мечты,
Что думает в мире древесная вошь.
Он ведает чутко, что мыслит сосна,
Как бредит под раннее утро, со сна,
И только поэт одного не поймет:
О чем это думает бедный народ?
<1873>

228. СОН ВЕЛИКАНА

В степи, на кургане склонясь,
Спит старый, седой великан;
Спит старый, седой великан,
И стаями птицы, кружась,
Глядят с высоты на курган.
В кольчуге, в стальном шишаке
Он спит, в мертвый сон погружен;
Он спит, в мертвый сон погружен,
Меч стиснув в железной руке,
Сыпучим песком занесен.
Он долгие годы проспал,
В недвижности самой могуч;
В недвижности самой могуч,
Он бурь над собой не слыхал,
Не жег его солнечный луч.
Над ним разрасталась трава,
Песком занесен он до плеч;
Песком занесен он до плеч,
И только одна голова
Осталась открытой да меч.
Сном скованный много веков,
Однажды раскрыл он глаза;
Однажды раскрыл он глаза,
И в них, как во тьме облаков,
Казалось, сверкнула гроза.
Казалось, один поворот —
И вспрянет опять великан;
И вспрянет опять великан,
Насевшую землю стряхнет,
Покинет песчаный курган.
Дохнул он, и — дрогнула степь,
Неведомых звуков полна;
Неведомых звуков полна…
Как будто рассыпалась цепь
Волшебного долгого сна.
Но вежды сомкнулись опять,
И — спит великан прежним сном;
И спит великан прежним сном,
И снова его засыпать
Стал ветер сыпучим песком.
1873

229. СМЕХ

Всегда неподкупен, велик
И страшен для всех без различья,
Смех честный — живой проводник
Прогресса, любви и величья.
Наивно-прямой, как дитя,
Как мать — многолюбящий, нежный,
Он мудрости учит шутя,
Смягчает удел безнадежный.
Струясь, как по камням вода,
Как чистый фонтан водоема,
Торжественный смех иногда
Доходит до грохота грома,
Сливаясь в густых облаках
В немолчное, грозное эхо,
И тот, кто забыл всякий страх,
Дрожал от подобного смеха.
Смиряя рыданья порыв
И гордую скорбь гражданина
Под маской шута затаив,
Запрятав под плащ арлекина,
Стремление к лучшей судьбе
Родит он в груди всего мира
И с гидрой пороков в борьбе
Сверкает и бьет, как секира;
Он сонную мысль шевелит
И будит во мраке глубоком:
Плясал вкруг ковчега Давид,
Но был и царем и пророком.
1875

230. ЖИТЕЙСКАЯ ИЕРАРХИЯ

Строго различаем мы с давнишних пор:
Маленький воришка или крупный вор.
Маленький воришка — пища для сатир,
Крупный вор — наверно, где-нибудь кассир;
Маленького вора гонят со двора,
Крупного сажают и в директора;
Маленький воришка сцапал и пропал,
Крупный тоже сцапал — нажил капитал;
Маленький воришка угодил в острог,
Крупному же вору — впору всё и впрок;
Маленьким воришкам — мачеха зима,
Крупных не пугает и сама тюрьма,
И они спокойно ждут законных кар…
Там, где шмель прорвется, берегись комар!..
<1878>

231. ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО ВОРОВСТВУ

1
Не рожден я ликующим лириком,
Я не склонен к хвалебным речам,
К юбилейным стихам, к панегирикам,
Не пишу мадригалов «очам»,
Алым щечкам и губкам коралловым,
Не хвалю я маститых ослов
(Без меня, господа, разве мало вам
На Руси всяких спичей и «слов»).
Исповедую дух отрицания,
Хоть и слышу за то порицания
Я, как русский реальный певец;
Но теперь долг гражданский молчание
Мне нарушить велит наконец.
Часто в жизни молчанье обидное
Хуже всяких крикливых обид,
И всеобщая робость постыдная
Мне подняться за правду велит.
Тон для песни избрав соответственный,
Я похвальную оду спою.
На возвышенный лад и торжественный
Перестроивши лиру свою,
У державинской музы сообщества
Я прошу, чтоб бесстрашно сказать
То, что смутно в сознании общества
Уже бродит давно, что печать
Лишь по трусости жалкой, ей свойственной,
Громогласно не смела почтить…
Публицист наш, с натурою двойственной,
Любит торной дорожкой ходить.
Мысль, которая в воздухе носится,
Чтоб облечься в горячую речь,
И у всех с языка точно просится,
Я попробую в звуки облечь.
2
Я пою воровство!.. Брать не смело ли,
Скажут мне, столь опасный сюжет?
Но какой бы вопрос мне ни делали,
У меня есть готовый ответ.
Воровство на Руси оклеветано.
В массе всяких общественных бед оно,
Став давно «очищенья козлом»,
Самым меньшим является злом.
Зло — понятье коварно-тягучее…
Если в виде лишь частного случая
Заявляет себя воровство,
Если деньги, толпы божество,
Оставаясь в пределах отечества,
Из кармана, положим, купечества
Переходят в карманы мещан,
А от них к плутократам в карман,
От погонцев к дельцам и так далее,
То какая же в том аномалия
И какой для отечества вред?
Патриот русский, дай мне ответ!..
От домашней такой операции
Не скудеют богатые нации;
Так и наша страна не бедна,
Хоть кишит вся ворами она,
Хоть идут грабежи в ней повальные,
По размерам своим колоссальные,
Хоть орда жадных хищников ждет
Только случая грабить народ.
Велика их орда разнолицая;
Отличить невозможно патриция
От червонных валетов порой,
А иной биллиардный герой,
Спавший некогда вместе с маркёрами,
На своих рысаках кровных, с шорами,
Выезжает, живет как набоб,
Вверх закинув свой бронзовый лоб.
3
Но за что же пред целой отчизною
Будем в них мы бросать укоризною,
Надоевшею всем одинаково?
Без того уж о них вздору всякого
Много молото и перемолото…
Если нашего русского золота
Не швыряют они в Баден-Бадене
(Больше любят Москву, Петроград они),
По Парижу теперь не мотаются
(Парижанки к ним сами съезжаются)
И те деньги, которые сцапали,
Не бегут тратить в Риме, в Неаполе,—
То решимся ли, быв патриотами,
Подстрекаемы личными счетами,
В них бросать обличенья каменьями,
С жаждой мести, со злобой нервической,
И считать их дела преступленьями?
Кто знаком хоть слегка с политической
Экономией и хотя на́ слово
Верит знанью Вернадского, Маслова,
Тот на свежую голову в утренний
Час придет к мысли той, что наш «внутренний
Вор» — явленье совсем не опасное,
А подчас — говорю беспристрастно я —
Есть явленье такое полезное,
Что смягчить может сердце железное.
4
Русский вор — честный рыцарски мот,
Сам ворует, другим жить дает,
Поощряет в отчизне коммерцию,
Нарушает торговли инерцию,
Рассыпает свой дождь золотой,
Оживляя фабричный застой,
Наживаться дает окружающим,
От щедрот его дань получающим,
Рестораторам, погребщикам,
Поварам и голодным приятелям,
Всевозможных сортов прихлебателям,
Фигуранткам, портным, игрокам
И кокоткам последней формации…
Тот, кто жжет на огне ассигнации,
Тот, кто нажил легко капитал
Или попросту смело украл,
Для него наше золото дешево,
Может сделать немало хорошего
При посредстве различных даров,—
И немало «почтенных воров»,
Обирая чужого и ближнего
Без смущенья до платья их нижнего,
Жить дают в то же время другим,
Поправляя зло делом благим,
Нас подобною честностью трогая…
Пусть же наша юстиция строгая
Привлекает к суду их, громит,
Отдаленною ссылкой грозит,
Но все мы, став на точку особую,
Укорять их не будем со злобою;
Я же, лиру настроив свою,
Им похвальное слово пою.
<1879>

232. ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ Баллада

1
Утро позднее. Небо туманное
Над столицей как саван висит,
И движенье кругом беспрестанное —
Шум, и говор, и звон от копыт.
Всё торопится, с ног всё сбивается,
Словно времени каждому нет,
Но столица не той представляется,
Как назад тому двадцать пять лет.
Вновь проложены улицы многие,
Омнибусы бегут на парах;
Репортеры, как мухи двуногие,
На воздушных летают шарах.
Электричеством весь освещается
Петроград… Каждый день, например,
Домонтович, чтоб в Думу отправиться,
Приготовить велит монгольфьер.
Посмотрите — кругом не Европа ли?
Питер с Лондоном спорить готов.
Обессмертили Струве в Петрополе
Чрез Неву пять висящих мостов.
Телефоны связали все здания,
Все жилища: при помощи их
Композиторов новых создания
Можно слушать в квартирах своих
И, забыв суматоху напрасную,
В зимний или в осенний сезон
Чтоб не бегать в погоду ненастную,
Можно сплетничать чрез телефон,
Разболтавшись при этой оказии
С «дамой сердца» удобно весьма…
Две-три лишних явилось гимназии
И чрез пятый-шестой дом — тюрьма.
Словом, всюду прогресса знамения,
И хоть два миллиона людей —
Невских жителей, стало всё ж менее
Завирательных прежних идей.
Перестроилось общество заново,
Места нет в нем реальным творцам;
Пять домов генерала Мартьянова
Отдаются бесплатно жильцам.
2
На Неву из Усолья далекого
Прикатил коммерсант-сибиряк;
От казны был тяжел кошелек его,
Сам он был далеко не из скряг.
Новичком он явился в Петрополе,
И при виде различных чудес
Не однажды глаза его хлопали:
Восхищал его невский прогресс.
Всё его возбуждало внимание,
Так что с раннего часто утра,
Свой восторг предвкушая заранее,
Он чуть свет покидал номера
И по городу рыскал богатому,
Где смущал его грохот и гул…
Раз — знаком уже был Петроград ему —
В лавку книжную он завернул.
«Подписаться хочу на газету я,
А притом и на толстый журнал.
Укажите, по правде советуя,
Чтобы сам я впросак не попал,
Чьи изданья в ходу теперь более?»
— «Господина Суворина. Он,
Знать такая далась монополия,
Всю печать нынче за́брал в полон.
Да-с, один завладел прессой целою,
И других соиздателей нет.
Все журналы — я список вам сделаю —
„Огонек“, „Голос“, „Слово“ и „Свет“,
„Время новое“, „Речь“, „Иллюстрация“,
„Нива“, „Вестник Европы“ и „Сын“
(Чтоб в руках была целая нация)
Издавать стал Суворин один,
Чем ужасно была раззадорена
Отставных журналистов толпа…»
— «А вот эта чья лавка?» — «Суворина.
В книжном деле нет выше столпа:
Он убил магазины все книжные,
И бороться нельзя с ним никак.
Верьте в слово мое необлыжное…»
Лишь руками развел сибиряк,
Речь приказчика важного слушая,
И, покинувши лавку, шептал:
«Видно, бил лишь в Сибири баклуши я,
Если дива такого не знал…»
3
Суета на проспекте обычная.
Сибиряк по панели бредет,
Погружен в размышленья различные,
И, лицо свое пряча в енот,
Чтоб от ветра избавиться резкого
(Петербургский неласков зефир),
До угла дотащился он Невского
И Владимирской; видит — трактир
С освещенной парадною лестницей.
К ней стремятся в обеденный час
Туз-делец с рыжекудрой прелестницей,
Правовед, только кинувший класс,
Аферисты, валеты червонные,
Бюрократы, шагистики цвет,
И татары, как бы окрыленные,
Их в особый ведут «кабинет»
Или в общую залу громадную…
Увлеченный толпой, наконец
В ту же залу трактирно-нарядную
Пробрался и сибирский купец.
Заказавши уху со стерлядкою,
Блюдо редкое очень зимой,
Он спросил у слуги с миной сладкою:
«А чей это трактир, милый мой?»
И, вопросом смущенный сильнее, чем
Всякой грубостью, молвил слуга:
«Куплен он Алексеем Сергеичем
Был у Палкина втридорога́».
— «Куплен кем? Человеку нездешнему
Ты толковее должен сказать:
Алексея Сергеича где ж ему
По единому имени знать.
Кто такой он?» Татарин куражится,
Посмотрел на купца, словно зверь:
«Господина Суворина, кажется,
Знает каждый младенец теперь».
4
Вечер. Прежнего сада Демидова
Не узнать. В нем огромный вокзал,
И каскадно-заманчивый вид его
Всех невольно к себе привлекал.
А в вокзал так и ломится публика
Торопливо с различных сторон:
Ей знакома газетная рубрика,
Что гласит: «Вновь открыт Демидрон».
Можно здесь позабыть важность чинную,
Все дневные заботы и труд,—
И валит, и валит в залу длинную
Петербургский скучающий люд.
На эстраде — певицы французские,
Знаменитостей целый реестр;
Музыканты приезжие, прусские,
Занимают огромный оркестр;
Плясуны и плясуньи канатные,
Много клоунов, «Новый Боско»,
Шансонетки клубнично-приятные
И игривые, точно клико;
Блеск и шум, гул толпы прибывающей,
Полусвета отборный цветник,
Самый воздух слегка одуряющий —
Всё влечет в Демидрон в этот миг.
Сибиряк сбросил шубу тяжелую,
Занял кресло в четвертом ряду
И певицу в трико, полуголую,
Созерцает в каком-то чаду,
То краснеет, то, жмурясь, волнуется
(Он недаром родился в избе),
А сосед его просто беснуется
И отхлопал все руки себе.
Атмосфера такая уж жгучая,
Быть нельзя хладнокровным никак…
Вот, дождавшись удобного случая,
Речь с соседом завел сибиряк:
«Превеселое здесь заведение,
И пьянит оно, словно вино,
Только думаю — на поведение
Может действовать дурно оно».
— «Почему же?» — взглянул вопросительно
На купца еще юный сосед.
— «Да уж очень здесь всё соблазнительно
И обычной пристойности нет».
— «Отстало́е у вас очень мнение…»
— «Чей же, сударь, теперь Демидрон?»
— «Лишь на днях перешел во владение
Алексея Суворина он».
— «Как, и здесь он поспел?» — «Воротилою
Стал он первым у нас на Неве,
Стал финансовой нашею силою,
Да и в прессе стоит во главе.
Хоть в идеях дошел до убожества,
Но барыш от изданья таков,
Что имеет он портерных множество
И четыреста шесть кабаков»
5
День субботний. Погода суровая,
Жмется каждый столичный жилец,
Но отправился в бани торговые
По привычке сибирский купец,
Взял фуфайку, в дороге полезную,
И с бельем небольшой узелок,
Занят думой одной разлюбезною:
«Поскорей бы залезть на полок!»
Вот и баня. Дверь настежь растворена.
Но уж сам порешил сибиряк:
«Вероятно, здесь бани Суворина?»
И швейцар отвечал: «Точно так…»
1879

233–234. НАРОДНЫЕ МОТИВЫ

1. «„Ты куда бежишь?“ — „Купаться“…»

«Ты куда бежишь?» — «Купаться»,—
Крикнул сын из-за угла,
И старуха-мать ругаться
По привычке начала:
«Попадись-ка мне, парнишка,
Встрепка будет, — погоди!..
А утонешь если, Мишка,
То домой и не ходи».

2. ЛУННОЕ ЗАТМЕНИЕ

По селу идет с котомкой
        Отставной солдат.
В небе светит полный месяц,
        Звездочки горят.
Всюду тихо; только где-то
        Лает сонный пес.
Вдруг солдат остановился,
        В землю словно врос.
«Что за диво! Тучки малой
        Нет в выси небес;
Надо мной сейчас плыл месяц,
        Плыл и вдруг исчез.
Про затменье толковали,
        Помню, господа,
Но его мне не случалось
        Видеть никогда».
В этот миг ему навстречу
Мужичок. «Земляк,
Что вдруг с месяцем случилось?
Не пойму никак.
Не успел набить я трубки,
        Месяц с неба — прыг…»
— «Я, голубчик мой, нездешний»,—
        Отвечал мужик.
<1880>

235. БЛУДНЫЕ ДЕТИ

Когда пред нами в образах поэта
Под серым небом бедных деревень
Встает народ, несущий ночь и день
Тяжелый крест, — до слез картина эта
Нас трогает… Дивит нас, сельский люд,
Порою доводя до умиленья,
Твое неистощимое терпенье,
Безропотность и бесконечный труд,
И сердце в нас становится моложе
От грустных нот певца, и наконец,
Отзывчивые нервы растревожа,
        Мы сами плачем, как певец,
И чувствуем, что связаны судьбою
С тобой, народ, что кровна эта связь…
Потом, вполне довольные собою,
Чувствительностью собственной гордясь,
Как практики сухие по природе,
Среди забот и наших личных нужд
Позабываем скоро о народе,
Который нам на самом деле чужд.
Так блудный сын, усталый от разврата,
В минуту светлую, чтоб успокоить мать,
Клянется всем, что дорого и свято
Еще ему, иную жизнь начать;
Клянется на коленях он, с рыданьем —
Загладить прошлое бесславие и стыд…
Потом, очистив совесть покаяньем,
Опять на оргию полночную бежит.
<1880>

236. 6 АВГУСТА 1880 (РАЗДУМЬЕ РЕТРОГРАДА)

Про порядки новые
Подтвердились слухи:
Августа шестого я
Был совсем не в духе,
И меня коробили
Ликованья в прессе:
Ей perpetuum mobile[56]
Грезится в прогрессе…
Плача от уныния
И по той причине
Окуляры синие
Надевая ныне,
С чувством содрогания
Я убит был просто
Упраздненьем здания
У Цепного моста.
Учрежденья старые —
Их ломать мы падки —
Возбуждают ярые
Общие нападки
Лишь по малодушию
Либеральной клики,
И с тоской я слушаю
Радостные крики,
Толки суемудрые…
Всюду лица блещут,
Даже среброкудрые
Старцы рукоплещут;
Но без колебания
Нравственного роста
Можно ль жить без здания
У Цепного моста?
Истина давнишняя
Есть в подобном роде:
Пугало — не лишняя
Штука в огороде.
Пугало единое
Держит в вечном страхе
Царство воробьиное.
Люди ж — вертопрахи,
С воробьями схожие.
В страхе — их спасенье;
А теперь прохожие
Без сердцебиенья
И без трепетания,
Как в саду у Роста,
Ходят мимо здания
У Цепного моста.
А давно ль — не надо ли
Повторять нам детям! —
Сами шапки падали
Перед зданьем этим;
Мысли нецензурные
Прорывались редко;
Радикалы бурные —
И у них есть сметка —
Фразу их любимую
Повторяли людям
С резкой пантомимою:
«Все, дескать, там будем!»
Я же в назидание
Внукам до погоста
Буду славить здание
У Цепного моста.
Днем иль в ночи звездные
По Фонтанке еду,—
Зданье мне любезное
Увидав, беседу
Завожу с ним нежную,
Не реву едва я,
С грустью безнадежною
Головой кивая.
Сердце разрывается
У меня на части,
Дух же возмущается…
Впрочем, хоть отчасти,
Два иль три издания,
Стоящие тоста,
Заменяют здание
У Цепного моста.
1880

237. ЗАГОВОР В ЛЕСНОМ Баллада

Редакция журнала «Полярная звезда» помещается за городом в Лесном.

Газетное известие

С волками жить — по-волчьи выть.

Пословица
Ночь, мороз трещит. На сонный
Парк льет бледный свет луна.
Там и здесь — сугроб саженный,
Холод, глушь и тишина.
Запушились снегом елки…
Непробудно-поздний час…
В парке только рыщут волки
И издатель Салиас.
«Братцы-волки! Не простая
У меня есть просьба к вам…»
И волков сбежалась стая,
Удивясь таким словам.
«Позадумал издавать я
Здесь „Полярную звезду“
И от вас, о волки-братья,
Дорогой услуги жду.
Для изданья не барашки
Нужны мне, а волчья рать,
Чтоб за икры и за ляжки
Либералов всех кусать.
Помогите — вы мне любы —
Издавать в Лесном журнал:
Пусть узнает волчьи зубы
Современный радикал.
Волчий стиль мы все усвоим…
Не жалейте же клыков»…
И свое согласье с воем
Изъявило сто волков.
Мораль
Не советую на тройке,
Господа, скакать в Лесной:
Могут кончиться попойки
Там ката́строфой одной.
Либералов вкусно мясо,—
Нынче ж кто не либерал? —
Так что волки Салиаса
Вас съедят и — кончен бал.
1881

238. КОРОЛЬ И ШУТ

Король негодует, то взад, то вперед
        По зале пустынной шагая;
Как раненый зверь, он и мечет и рвет,
        Суровые брови сдвигая.
Король негодует: «Что день, то беда!
        Отвсюду зловещие вести.
Везде лихоимство, лесть, подкуп, вражда,
        Ни в ком нет ни правды, ни чести…
Поджоги, убийства, разврат, грабежи,
        Иуда сидит на Иуде…»
Король обратился к шуту: «О, скажи:
        Куда делись честные люди?»
И шут засмеялся: «Ах ты, чудодей!
        Очистив весь край понемногу,
Ты в ссылку отправил всех честных людей
        И — сам поднимаешь тревогу!»
<1882>

239. ИЗ И. АКСАКОВА (СМ. ПОСЛЕДНИЙ № «РУСИ»)

Школьник
Еду. Спереди и сзади
Лишь поля одни встают.
«Ну, пошел же, бога ради!
Покажи лошадкам кнут».
Полетела птицей тройка…
Шел с котомкой за спиной
Впереди мальчишка бойко.
«Стой, ямщик! Куда, родной,
Пробираешься?» — «Не близко:
В город…» — «Этакий сверчок
И один идет! Садись-ка
Ты ко мне на облучок.
Подвезу». Присел парнишка.
«Что в котомке ты несешь?»
— «Две рубашки в ней да книжка.
Я иду учиться». — «Что ж,
Будешь писарем, быть может».
— «Поучившись шесть-семь лет,
Попаду, коль бог поможет,
Даже в университет».
«Что-о? Как? В университете
Хочешь быть ты, мальчуган?..
Вот о чем мечтают дети
Добрых наших поселян!..
Боже, это уже слишком!..
У меня зудит рука…
Помогать таким мальчишкам
Не хочу… Прочь с облучка
И ступай пешком… Проселки
Каковы у нас?.. Разврат!..
Погоняй, ямщик! Хоть волки
Пусть его здесь заедят».
1883

240–241. ПЕСНИ О РОЗГАХ

1. «Во поле березынька стояла…»

Во поле березынька стояла,
Во поле кудрявая стонала:
«Некому кудрявой защитити,
Не к кому прибегнуть мне к защите;
Вновь на каждом листике березы
Выступают, словно жемчуг, слезы
От беды — невзгоды неминучей,
И опять зовут меня „плакучей“.
Тошно мне! Настали дни иные.
Публицисты — люди озорные,
Соблазнившись строгостью острогов,
Уськают российских педагогов
И, назад указывая путь им,
Голосят: „Вернитесь снова к прутьям,
Прибегайте — и почаще — к розгам:
Только розги могут детским мозгом
Управлять, как руль, в житейском море,—
А не то с детьми вам будет горе.
Им нужна „березовая каша“;
Эта каша — мать родная наша…
Вырубайте же березки по проселкам
И детей порите с чувством, с толком,
С расстановкою, приличной делу:
Всё, что больно молодому телу,
То смиряет детский ум строптивый,
Так что мальчик резвый и ленивый,
Только из боязни жгучей боли,
Даст зарок не баловаться боле“».
Так береза во поле стонала
И, роняя слезы, причитала;
Смысл речей был жалобен и горек,
А Суворин, в руку взяв топорик,
Подрубал «плакучие» березки
И, отправив в собственной повозке
В город их, в своей конторе даже
Выставил для розничной продажи.

2. «О Незнакомец! Вы учеников-птенцов…»

О Незнакомец! Вы учеников-птенцов
Сечь предлагаете с развязностью привычной
                    И пользы ждете необычной
От розог и от их классических рубцов.
О Незнакомец! Вам поэму в сотню тысяч
         Строк посвящу… Да что! Поэма — вздор…
Я с удовольствием готов бы был вас высечь…
         Из мрамора, когда б я был скульпто́р.
1883

242. ПОВЕТРИЕ

Имея пломбу от Европы,
Нетрудно гением прослыть;
Всегда найдутся остолопы,
Чтоб приговор такой скрепить.
«Он человек великий!» — часто
Мы слышим их табунный крик.
Глупцы решили так, и — баста!
Он потому для них велик,
Что, на колени ставши, снизу
Вверх на него они глядят,
Но если рабскому капризу
Они служить не захотят,
То, вставши на ноги и просто
Взглянув, узнают в миг один,
Что незначительного роста
Их изумлявший господин.
Теперь же обратили в идол
Они его, плетут венки,—
Но аттестат единый выдал
Им, верно, сам он: «Дураки!»
<1884>

243. НАПРАСНЫЕ ОПАСЕНИЯ

Мы, люди старого закала,
Смотря, как мир идет вперед,
Скорбим и сетуем немало,
Что обновился жизни ход,
Что изменились люди, нравы,
Черты нет прежней ни одной,—
Но в этом мы, друзья, не правы:
Всё тот же он, наш край родной.
Как старовер журнальной лиги,
Смотрю кругом я без забот:
У жизни, как у старой книги,
Лишь обновился переплет.
Под неизменным зодиаком
Живет и дышит божья тварь,
И под блестящим, новым лаком
Еще сквозит родная старь.
В столицах и в глуши уезда
Всё те же блага старины,
Лишь не с парадного подъезда,
А с заднего крыльца должны
Мы в бытовые наши гнезда
Вступать в родимой стороне,
Где все мы рано или поздно
Вернемся к прошлому вполне.
Прогресса ширмы лишь для виду
Скрывают наш старинный быт,
Но он не даст себя в обиду,
За дело предков постоит,
Не променяет идеала,
Которому служил века,
И — поскобливши либерала,
Мы в нем найдем крепостника.
Держась за старые порядки,
Мы противу рожна не прем;
Где нужно, предлагаем взятки,
Где можно, сами их берем;
Не отрицая просвещенья,
Имеем в сердце божий страх
И выставляем в день крещенья
Кресты на всех своих дверях.
Любая пришлая химера
У нас мутит одних детей;
Мы любим почитать Вольтера
И верим в леших и в чертей;
Заботясь о домашнем мире,
Просыпав соль, скрываем вздох
И изумляемся, в квартире
Не находя клопов и блох.
Идеи западные с толку
Не сбили нашу «соль земли»,
И ту же «Северную пчелку»
Мы в «Новом времени» нашли.
В его любой заглянешь нумер
И крикнешь радостно всегда:
«Булгарин жив, и Греч не умер!»
Чего ж еще вам, господа?!.
<1885>

244. НА МОРСКОМ БЕРЕГУ Баллада

В виду океана ревел, как борей,
          Джон Буль, находясь в ажитации:
«Явись, о Фетида, богиня морей,
          Защитница английской нации,
Явись и скажи мне, кто может со мной
Соперничать в силе и в славе земной?..
На двух полушариях английский флаг
          Всевластно теперь развевается;
Пред золотом нашим как друг, так и враг
          Почтительно ныне склоняется;
Где меч не проложит дорогу себе,
Там деньги осилят в неравной борьбе.
Весь мир — мой!» Тогда из пучины морской,
          Где стихло волнение шумное,
Ему отвечала Фетида с тоской:
          «Какая кичливость безумная!
О смертный, скажу, справедливость любя,
Заносчивость эта погубит тебя.
Как ты, был заносчив мой сын Ахиллес
          И боя искал рукопашного;
Однако, к несчастью, по воле небес,
          Пята Ахиллеса бесстрашного
Была уязвима, и пал он в бою,
Наполнивши скорбью всю душу мою.
Британский твой лев так же грозен на взгляд,
          Кичливость за ним та же водится,
Но всё же своих „ахиллесовых пят“
          Ему забывать не приходится.
Египет — Ирландия — Индия: ты
Сперва залечи-ка три эти пяты».
<1886>

245. СОВРЕМЕННЫЕ ГЕРОИ

Колупаев
   (подходя к Обломову)
Здравствуй, барин!

Обломов отворачивается.

Разуваев
                       Видишь, кланяться
Не желает нам гордец.
Колупаев
                    (Обломову)
Эй, не плюй в колодец! Чваниться
Переставши наконец,
Сам к колодцу за водицею
Непременно ты придешь
И вокруг нас сам лисицею
Увиваться ты начнешь.
Ныне властные хозяева
Кто, скажи-ка, на Руси?
Ты об этом Разуваева,
Колупаева спроси.
Ту двойную, всем знакомую,
Кличку знает русский люд.
Величают вас — соломою,
Нас же — силою зовут.
Барство прежнее умело ли
Так хозяйничать? Поверь,
Даже климат переделали
Мы в родном краю теперь;
С той поры, как вкруг да около
Истребляем мы леса,
А у вас всех сердце ёкало,—
Совершились чудеса:
Климат сделался суровее,
Юг на север стал похож
И, скажу без празднословия,
Молотить мы можем рожь
На обухе… Не сторонятся
Нас, кому нужны гроши…
Обломов
Дайте руку. Познакомиться
С вами рад я от души.
<1887>

II

246. ГАЗЕТЕ «ДЕНЬ»

«Дню» мадригала лучше нет:
«Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет».
1861 или 1862

247. ЗАГАДКА («Кто на Руси возрастил красноречья афинского розы?..»)

Кто на Руси возрастил красноречья афинского розы?
В веке прогресса, скажи, кто казаков угадал?
Кто Славянин молодой, Греч мощью, а духом Булгарин?
Вот загадка моя: хитрый свистун, разреши.
1862

248–249. НА ХУДОЖЕСТВЕННОЙ АКАДЕМИЧЕСКОЙ ВЫСТАВКЕ

1. НИЩИЕ (г. ГАУГЕРА)

В этих нищих мы напрасно
Бедняков несчастных ищем:
Мне, смотря на них, ужасно
Быть таким хотелось нищим.
1862

2. К КАРТИНЕ «БИТАЯ ДИЧЬ» г. ГРАВЕРТА

Здесь в указатель глядеть не приходится,
Можно здесь разом постичь,
Что на картинах пред нами находится
Дичь, господа, только дичь!..
1863

250. НАДПИСЬ К РОМАНУ г. БОБОРЫКИНА «В ПУТЬ-ДОРОГУ!»

«В путь-дорогу!» — новейший роман!
Для какой же он публики дан?
Да спасут Боборыкина боги:
Сбился он и с пути и с дороги.
1862 или 1863

251. К ПЬЕСЕ «ЧУЖАЯ ВИНА» г. УСТРЯЛОВА

Эта драма назваться должна,
Чтоб избегнуть скандала немалого,
Уж совсем не «Чужая вина»,
А вина — господина Устрялова.
1863 или 1864

252. БОБОРЫКИНУ В РОЛИ ЧАЦКОГО

Карету мне, карету!

«Горе от ума», акт IV
На сцене видя пьесу эту,
Я об одном лишь плакал факте,
Что Боборыкину карету
Не предложили в первом акте.
1864

253. АНАЛОГИЯ СТИХОТВОРЦА

«Я — новый Байрон!» — так кругом
Ты о себе провозглашаешь.
              Согласен в том:
Поэт Британии был хром,
А ты — в стихах своих хромаешь.
<1865>

254. ПРИ ПОСЫЛКЕ РОМАНА «ВЗБАЛАМУЧЕННОЕ МОРЕ»

Доктора в леченьи странны.
           Все они — не смело ли? —
Говорят: морские ванны
           Многим пользу делали.
Эта книга тоже «море
           Взбаламученное»,
Встретит в ней большое горе
           Грудь измученная.
И теперь пред целым светом
Я на ванны эти сетую,
И купаться в море этом
           Вам я не советую.
Между 1863 и 1865

255. ПО ПРОЧТЕНИИ ДРАМЫ «МАМАЕВО ПОБОИЩЕ»

Своею драмой донимая,
Ты удивил весь Петербург:
Лишь только в свите у Мамая
Мог быть подобный драматург.
1864 или 1865

256. А. МАЙКОВУ И Ф. БЕРГУ, СТАВШИМ ПОСТОЯННЫМИ СОТРУДНИКАМИ ДЕТСКОГО ЖУРНАЛА «ДЕЛО И ОТДЫХ»

Вы правы, милые певцы!
Всё изменяется на свете:
Не признавали вас отцы,
Так, может быть, признают дети.
1865

257. ПУШКИНУ, ПОСЛЕ ВТОРИЧНОЙ ЕГО СМЕРТИ

Гоним карающим Зевесом,
Двойную смерть он испытал:
Явился Писарев Дантесом
И вновь поэта расстрелял.
1865

258. Н. ЩЕРБИНЕ, ИЗДАВШЕМУ СБОРНИК «ПЧЕЛА»

Поэт! к единственной я склонен похвале:
«Пчела» Булгарина сродни твоей «Пчеле».
1865

259. «В ресторане ел суп сидя я…»

В ресторане ел суп сидя я,
Суп был сладок, как субсидия,
О которой сплю и думаю,
Соблазняем круглой суммою.
1865 (?)

260–261. ЗАМЕТКИ (ПОДРАЖАНИЕ МОСКОВСКОМУ ПОЭТУ)

1. «На нашей почве урожайной…»

«На нашей почве урожайной
Растит и тупость семена…» —
Так молвил в злобе чрезвычайной
Поэт, воспрянувший от сна.
Вы правы, злобою алея:
В одни и те же времена
Взросли — ведь нет насмешки злее —
Таланта Пушкина лилея
И вашей музы белена.

2. «Проснулась в нем страстей игра…»

Проснулась в нем страстей игра,
За то, что мысль не сходит к барду,
И вместо прежнего пера
Схватился он за алебарду.
Напрасно, будочника вид
Приняв, он ею машет гордо,
Но на Парнасе Держиморда
Уж никого не устрашит.
1866

262. У ВХОДА В ПРЕССУ

«Кто там?» — «Я истина». — «Назад!
В вас наша пресса не нуждается».
— «Я честность!» — «Вон!» — «Я
                                    разум!» — «Брат,
Иди ты прочь: вход запрещается».
— «Ты кто такая?» — «Пропусти
Без разговоров. Я — субсидия!..»
— «А, вы у нас в большой чести:
Вас пропущу во всяком виде я!»
<1867>

263. БЕЗЫМЁННОМУ ЖУРНАЛИСТУ

Сразить могу тебя без всякого усилья,
             Журнальный паразит:
Скажу, кто ты и как твоя фамилья,
                                И ты — убит.
<1868>

264. «У тебя, бедняк, в кармане…»

У тебя, бедняк, в кармане
Грош в почете — и в большом,
А в затейливом романе
Миллионы нипочем.
Холод терпим мы, славяне,
В доме месяц не один.
А в причудливом романе
Топят деньгами камин.
От Невы и до Кубани
Идиотов жалок век,
«Идиот» же в том романе
Самый умный человек.
1868

265. «Каков талант? И где ж его…»

Каков талант? И где ж его
Поймет простой народ?
Он сам напишет «Лешего»
И сам его споет…
Слез много нами вылито,
Что он в певцы пошел…
Иван Сергеич! Вы ль это?
Вас Леший обошел.
1868

266. ОПРОВЕРЖЕНИЕ

Чтоб утонуть в реке, в нем сердце слишком робко,
К тому же, господа, в воде не тонет пробка.
<1870>

267. КЛЕВЕТА

Не верьте клевете, что мы стоим на месте,
Хоть злые языки про это и звонят…
Нет, нет, мы не стоим недвижно, но все вместе
              И дружно подвигаемся… назад.
<1870>

268. «Нельзя довериться надежде…»

Нельзя довериться надежде,
Она ужасно часто лжет:
Он подавал надежды прежде,
Теперь доносы подает.
<1870>

269. «Я не гожусь, конечно, в судьи…»

Я не гожусь, конечно, в судьи,
Но не смущен твоим вопросом.
Пусть Тамберлик берет do грудью,
А ты, мой друг, берешь do — носом.
<1870>

270. ЖУРНАЛУ «НИВА»

             Пусть твой зоил тебя не признает,
Мы верим в твой успех блистательный и скорый:
             Лишь «нива» та дает хороший плод,
             Навоза не жалеют для которой.
1870

271. ПРОТЕСТ

Я Марса одного недавно назвал Марсом…
Ну, кажется, скромней не может быть печать,
Но Марс обиделся и просто лютым барсом
              Хотел меня на части разорвать.
Ведь после этого житья нет в божьем мире,
Ведь после этого, отбросив всякий фарс,
Нельзя хулить «картофеля в мундире»,
Чтоб не обиделся иной мундирный Марс.
<1871>

272. ИСТОРИЯ ОДНОГО РОМАНИСТА

Коротенькие мысли, коротенькие строчки,
Клубничные намеки от точки и до точки,
Широкие замашки и взгляд мещански узкий,
Язык преобладающий — не русский,
                                               а французский;
Легко всё очень пишется и без труда читается,
И из голов читателей тотчас же испаряется.
<1871>

273. ВОПРОС

Послушать вас — вам все сродни на свете.
Заговорят случайно о Гамбетте —
Окажется Гамбетта ваш confrère[57];
Рошфор — ваш кум, граф Бисмарк — друг завзятый,
Гюго — земляк, и однокашник — Тьер,
И, кажется, сродни немножко Пий IX.
Везде у вас друзья — их сорок сороков —
В Париже, в Лондоне, в Берлине и в Мадриде,
И вертится вопрос у ваших земляков:
Как вам приходится, пожалуйста, скажите,
Знакомец наш всеобщий — Хлестаков?
<1871>

274. АРТИСТУ-ЛЮБИТЕЛЮ

             «Служителем искусства» постоянно
             Ты, милый мой, привык себя считать.
             Что ты «служитель» — это мне не странно,
Но об искусстве-то зачем упоминать?..
<1871>

275. М. О. М<ИКЕШИ>НУ

Художник смелый наш, Орфей в карикатуре!
Таланта твоего нельзя не оценить:
Ты камни заставляешь говорить…
О собственном бессилии в скульптуре.
<1871>

276. Я. ПОЛОНСКОМУ, ПО ПОВОДУ ЕГО КНИГИ «СНОПЫ»

В поэте этом скромность мне знакома,
Но все-таки я очень поражен:
Свои стихи «Снопами» назвал он.
             А где снопы, там и солома.
1871

277. ПРИ ЧТЕНИИ РОМАНА «ПРИ ПЕТРЕ I» СОЧ. КЛЮШНИКОВА И КЕЛЬСИЕВА

             По паре ног у них двоих,
             Теперь же видя вкупе их,
Два автора, на удивленье многим,
Являются одним четвероногим.
1871

278. ПАРАЛЛЕЛЬ

<1>
ПЕРЕД ДОМОМ ВЯЗЕМСКОГО
(НА КАМЕННООСТРОВСКОМ ПРОСПЕКТЕ)
«Какой прелестный дом! Всё, до пустых безделиц,
Изящно в здании. Сказать могу вперед,
Что множество людей живет в нем…» — «В нем живет
 Всего один домовладелец».
<2>
ПЕРЕД ДОМОМ ВЯЗЕМСКОГО
(НА СЕННОЙ ПЛОЩАДИ)
«Что за развалины! Скажите, мой любезный:
Тут разве крысы могут только жить!»
— «В нем столько жителей, что городок уездный
Не в состояньи всех их поместить».
<1872>

279. ПО ПРОЧТЕНИИ РОМАНА И. ТУРГЕНЕВА «ВЕШНИЕ ВОДЫ»

Недаром он в родной стране
Слывет «талантом»… по преданьям;
Заглавье вяжется вполне
В его романе с содержаньем.
При чтеньи этих «Вешних вод»
И их окончивши, невольно
Читатель скажет в свой черед:
«Воды действительно довольно…»
1872

280. ПЕЧАЛЬНЫЙ ВЫИГРЫШ

«Я дом купил!» — «Ах, очень рад!»
— «Постойте радоваться: вскоре
Он за долги мои был взят».
— «О боже мой, какое горе!»
— «Но адвокат вернул назад
Мне этот дом». — «Вот так удача!»
— «Ну, нет большой удачи в том:
Мой адвокат взглянул иначе
И за „защиту“ взял мой дом».
<1873>

281. <ОСЕННЯЯ ВИНЬЕТКА>

Кислая осень в окошко врывается.
Дома сидеть невозможно никак:
Выйдешь на улицу — злость разыграется:
Сырость и грязь отравят каждый шаг.
Целые сутки льет дождь с неба хмурого,
Некуда деться от сонной тоски,
Будто бы ты все статьи Гайдебурова
Перечитал от доски до доски.
<1873>

282. НА СОЮЗ Ф. ДОСТОЕВСКОГО С КН. МЕЩЕРСКИМ

Две силы взвесивши на чашечках весов,
             Союзу их никто не удивился.
             Что ж! первый дописался до «Бесов»,
             До чертиков другой договорился.
1873

283. М. Н. Л<ОНГИНО>ВУ

За что — никак не разберу я —
Ты лютым нашим стал врагом.
Ты издавал стихи в Карлсруэ,
Мы — их в России издаем.
Мы шевелить старались вместе
Ты — мозг спинной, мы — головной;
Читает нас жених невесте,
Тебя же муж перед женой
Читать, наверно, побоится,
И только, может быть, хмельной
Иным стихом проговорится.
За что ж накладывать на нас
Ты любишь цензорскую лапу?
За то ль, что новый наш Парнас
Не служит более Приапу?
Иль, наконец, твоя вражда
В различьи наших свойств таится?
Так мать-блудница иногда
На дочь невинную косится.
Первая половина 1870-х годов

284. В ФИНЛЯНДИИ

Область рифм — моя стихия,
И легко пишу стихи я;
Без раздумья, без отсрочки
Я бегу к строке от строчки,
Даже к финским скалам бурым
Обращаясь с каламбуром.
<1876>

285–286.ТРЕЛИ И СИГНАЛЫ ОТСТАВНОГО МАЙОРА М. БУРБОНОВА

1. «Мой булочник стал дурно булки печь…»

             Мой булочник стал дурно булки печь,
             За что его я поспешил распечь:
«Я гласности предам дурное ваше тесто!»
А он мне отвечал: «Ну что ж, держите речь,
„Про тесто“ не было у нас еще „протеста“».

2. «Два бедняка из лавки угловой…»

              Два бедняка из лавки угловой
Стащили колбасу, поели и — попались.
              Известно, к мировому… Мировой
Спросил их, не входя в особенный анализ:
                       «Скажите: да иль нет —
На колбасу вы в лавке покушались
— «Поку́шали-с!» — наивный был ответ.
<1876>

287. «Какого мненья вы об С.?» — «Да о котором?..»

«Какого мненья вы об С.?» — «Да о котором?»
          — «О fils’e: ведь на сцене только fils!»[58]
          — «Он — я о нем замечу не с укором:
          Актера сын, племянник трех актрис,
Но самого его кто ж назовет актером?..»
<1877>

288. В. ЯКОБИЙ ПОРТРЕТ Г-ЖИ Р-СОЙ

Так много таланта и чувства
Потрачено, но, скажем прямо:
Атласному платью реклама
Едва ли есть дело искусства.
1877

289. ЖУРНАЛУ, ПЕРЕМЕНИВШЕМУ РЕДАКТОРА

Мы перемены в нем дождались,
Но пользы нет и нет пока:
Переменили ямщика,
А клячи прежние остались.
1877

290. КН. В. МЕЩЕРСКОМУ

«Я внук Карамзина!» —
Изрек в исходе года
Мещерский. — «Вот-те-на!»
Пошел такого рода
Гул посреди народа:
«При чем же тут порода?
И в наши времена —
В семье не без урода».
1877

291. АЛЕКСАНДРИНСКОМУ ТЕАТРУ

Мировой судья Трофимов за известные деянья
Скоро будет вместо штрафа иль другого наказанья
Приговаривать виновных всех спектакля на два, на три,
Чтоб виновный до конца их в этом высидел театре.
<1878>

292. ЧИНОВНЫМ НЕМЦАМ

В России немец каждый,
Чинов страдая жаждой,
За них себя раз пять
Позволит нам распять.
По этой-то причине
Перед тобою, росс,
Он задирает нос
При ордене, при чине:
Для немца ведь чины
Вкуснее ветчины.
<1879>

293. НЕОБХОДИМАЯ ОГОВОРКА

       Текущей журналистику назвать,
Конечно, можем мы, и это правда сущая:
                Она поистине «текущая»,
                             Но только вспять.
<1879>

294. ОДНОМУ ИЗ МНОГИХ

Он всюду тут как тут, живет во весь карьер,
       Он новости до их рожденья слышит,
Он за два месяца уж чует, например,
Кто женится и кто на ладан дышит…
À livre ouvert[59] играет он и пишет,
                    И даже врет à livre ouvert.
<1879>

295. ЗОИЛУ

Ведя журнальные дебаты,
Страшись одной ужасной казни:
Того гляди, из неприязни
Укусишь самого себя ты
И сгинешь от водобоязни.
<1879>

296. ХАПАЛОВ «ПОРТРЕТ СТАРУШКИ»

Хапалов даровит, быть может, только дар-то
Особый у него, и в наши времена
            «Морщин топографическая карта»
             Портретом называться не должна.
1879

297. ПОСЛЕ БЕНЕФИСА

«Чья же пьеса нынче шла?»
— «Александрова». — «Была
С шиком сыграна, без шика ли?»
— «С шиком, с шиком: громко шикали».
1879

298. «Что ж, чокнемся в последний раз…»

Что ж, чокнемся в последний раз
И будем ждать ответа:
Весна чем разутешит нас,
Чем огорошит лето,
Каких ждать осенью тревог,
Чья уцелеет шкурка —
Об этом знает только бог
Да губернатор Гурко.
1879 или 1880

299. Б. М<АРКЕВИ>ЧУ

На днях, влача с собой огромных два портсака,
Приплелся он в вокзал; с лица струился пот…
«Ему не донести!» — вкруг сожалел народ,
           И только лишь какой-то забияка
           Сказал: «Не беспокойтесь — донесет!..»
1879 или 1880

300. «Едва ль придет художнику охота…»

Едва ль придет художнику охота
Когда-нибудь писать его портрет:
На свете прозябая много лет,
Он сам похож на копию с кого-то.
<1880>

301. ХЛЕБ И СОЛЬ

Хлеб с солью дружен… Так подчас
Болтаем мы иль просто мелем;
Но часто «соль земли» у нас
Сидит без хлеба — по неделям.
<1880>

302. Ю. ЛЕМАН «ДАМА ПОД ВУАЛЬЮ»

Мысль Лемана развить задумавши упрямо,
Явилась у меня задача сумасшедшая:
           Картину написать на тему «Дама,
                     Из комнаты ушедшая».
1880

303. И. КРАМСКОЙ «ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА И. ШИШКИНА»

Когда к портрету только подойдешь,
То крикнешь, в пафосе хохол свой теребя,
Что более портрет на Шишкина похож,
Чем сам оригинал на самого себя.
1880

304. ЛИБЕРАЛ ОТ «ПОРЯДКА»

Либерал от ног до темени,
Возвещал он иногда:
«До поры лишь и до времени
Я молчу, — но, господа,
Будет случай, и могучее
Слово я скажу, клянусь!»
И — того дождался случая:
«Говорите, сударь, ну-с!»
И, прищуря глазки карие,
На свой фрак роняя пот,
Из времен Гистаспа Дария
Рассказал он анекдот.
1880

305. В АЛЬБОМ. КРУППУ-МЛАДШЕМУ, ПРИЕХАВШЕМУ В ПЕТЕРБУРГ

Ем ли суп из манных круп
Или конский вижу круп —
Мне на ум приходит Крупп,
А за ним — большая масса,
Груда «пушечного мяса»…
Ах, да будет не тернист
Путь такого человека:
Он великий гуманист
Девятнадцатого века!
1880

306. <М. Т. ЛОРИС-МЕЛИКОВУ> («Как член российской нации…»)

Как член российской нации,
Привык к субординации…
Ввиду ж порядка строгого
Мы просим, граф, немногого:
Вы дайте конституцию,
На первый раз хоть куцую!
1880

307–308. М. Н. К<АТКО>ВУ

1. «С толпой журнальных кунаков…»

С толпой журнальных кунаков
Своим изданьем, без сомненья,
С успехом заменил Катков
В России Третье отделенье.

2. «В доносах грязных изловчась…»

В доносах грязных изловчась,
Он даже, если злобой дышит,
Свою статью прочтет подчас,
То на себя донос напишет.
1880 или 1881

309–310. ОТГОЛОСКИ О ЦЕНЗУРЕ

1. «О Зевс! Под тьмой родного крова…»

О Зевс! Под тьмой родного крова
Ты дал нам множество даров,
Уничтожая их сурово,
Дал людям мысль при даре слова
И в то же время — цензоров!!
<1881>

2. В КАБИНЕТЕ ЦЕНЗОРА

Здесь над статьями совершают
Вдвойне убийственный обряд:
Как православных — их крестят
И как евреев — обрезают.
<1873>

311. «Понемножку назад да назад…»

Понемножку назад да назад,
На такую придем мы дорожку,
Что загонят нас всех, как телят,
За Уральский хребет понемножку.
Мы воздвигнем себе монумент,
Монументов всех выше и краше,
И в один колоссальный Ташкент
Обратится отечество наше.
<1881>

312. НА КОМ ШАПКА ГОРИТ?

Имея многие таланты,
К несчастью, наши интенданты
Преподозрительный народ.
Иной, заслыша слово «ворон»,
Решает, что сказали: «вор он!» —
И на его, конечно, счет;
А если кто проговорится
Невинным словом «воробей»,
Он начинает сторониться,
Поймавши звуки: «вора бей!»
<1881>

313. НОВАЯ НОВИНКА

Украсился журнальный огород,
И новая в нем появилась грядка,
Но скукою «порядочной» несет
От первого же нумера «Порядка»,
Хоть даже сам Тургенев очерк дал,
Чтоб оживить хоть несколько изданье.
Так в дом купца, в день бракосочетанья,
            Зовется свадебный, парадный генерал.
1881

314. «ЛЕС» (И. ШИШКИНА)

Правдиво так написан лес,
Что все невольно изумляются.
В таком лесу насмешки бес
И эпиграмма заплутаются.
1881

315. «САПОЖНИК» (КОЧЕТОВА)

Сюжет по дарованью и по силам
Умея для картины выбирать,
Художник хорошо владеет… шилом —
        Тьфу! — кистью — я хотел сказать.
1881

316. «ВЕСТНИКУ ЕВРОПЫ»

Сплин нагоняющий, усердный, как пчела,
Об аккуратности единой он хлопочет,
           Всегда выходит первого числа,
Но век опередить на час один не хочет.
<1883>

317. ЗАКУЛИСНЫЙ СЛУХ

«Увидавши Росси в „Лире“
И взглянув на дело шире,
Нильский сам имеет честь
Взять роль Лира…» — «Вот так ново!
В „Лире“ шут один уж есть,
Для чего ж шута другого?»
<1883>

318. СПРАВЕДЛИВОЕ ОПАСЕНИЕ

Непризнанный пророк,
Воспламеняясь часто,
Аверкиев изрек:
«Писать не стану: баста!»
И невская печать
Теперь в большой тревоге:
А ну, как он опять
Строчить начнет, о боги!
1883

319. <Е. М. ФЕОКТИСТОВУ> («Островский Феоктистову…»)

Островский Феоктистову
На то рога и дал,
Чтоб ими он неистово
Писателей бодал.
1883

320. МАДРИГАЛ

Она останется всегда
Артисткой нужною для сцены,
И хоть не очень молода,
Но всё ж моложе Мельпомены.
<1884>

321. ЖИЖИЛЕНКО

Он пейзажист такого рода,
Что кисть его дивить должна.
Решив однажды, что природа
Хотя, конечно, недурна,
Не без красот, но в смысле строгом
Поправок требует во многом,
Художник начал исправлять
Природы этой недостатки,
Подкрашивать и подвивать,
Заштопывать и класть заплатки,
Этюдам дал конфетный смак,
Обсахарил природу так,
Что сомневаться начал Питер:
Он пейзажист или кондитер?
<1884>

322. В. КОКОРЕВ

Вот имя славное. С дней откупов известно
Оно у нас, — весь край в свидетели зову;
В те дни и петухи кричали повсеместно:
Ко-ко-ре-ву!!.
1884

323. NN («Он знает, где зимуют раки…»)

Он знает, где зимуют раки,
Как кошки, видит всё во мраке
И, чуя носом капитал,
Пришел, увидел и украл.
<1887>

324. ОДНОМУ ИЗ ЛЕКТОРОВ

Не диво, что клонил всех слушателей сон
На лекциях его, но то одно, что он
Сам не заснул от собственного чтенья,
Гораздо большего достойно удивленья.
<1888>

325. ВИК. КРЫЛОВУ

       Обзавестись в преклонные года
Ты можешь внуками, но всё же никогда
Не будешь дедушкой Крыловым. Перемены
      Такой не жди, покорствуя судьбе,
      Придется целый век прожить тебе
      В племянниках… у невской Мельпомены.
1887 или 1888

326. <В. П. БУРЕНИНУ> («По Невскому бежит собака…»)

По Невскому бежит собака,
За ней Буренин, тих и мил…
Городовой, смотри, однако,
Чтоб он ее не укусил!

III

327. АД ПОЭМА В ТРЕХ ПЕСНЯХ (Подражание Данте)

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Едва ли стих, которым пишут оды,
Посланья «к ней», к трем звездочкам, к луне,
Стих, мелкий льстец и раб вчерашней моды,
Сумеет людям передать вполне
Картину ада, нынешнего ада,
Куда спуститься вздумалося мне.
Певучих рифм для этого не надо;
Тут воплями и скрежетом зубов,
Шипением раздразненного гада
Откликнуться в рассказе будь готов…
О муза робкая! хоть на минуту
Забудь свой пол, стыдливости покров,
И загляни со мною в глубину ту,
Где не один знакомый нам земляк
Стал осужден гореть подобно труту.
Я несся в ад, и несся быстро так,
Держась рукой за крылья Люцифера,
Что не видал, как вдруг исчезнул мрак,
И предо мной разверзлася пещера,
За ней другая, третья… целый ряд.
Метнулась в нос струей зловонной сера,
А под ногами огненный каскад
Ревел и прыгал. Далее, спустились
Мы в глубину, центральный самый ад,
Где жар такой, что волоса дымились
И щеки трескались на части. Вдруг
Передо мною тени закружились,
И я увидел сотни чьих-то рук,
Простертых вверх. Я смело крикнул: «Кто вы?»
И повторило эхо этот звук;
В огне кружась, завыли дико совы,
И вопль теней, крутящихся в смоле,
Меня смутил. Картины были новы.
Палим огнем в кровавой этой мгле,
Где что ни шаг — то тень, то стон собрата,
Я прислонился с ужасом к скале,
А вкруг меня скакали чертенята,
Дрались, кувыркались на голове,
Прося хоть «грош на бедность». Так когда-то
За мной гонялись нищие в Москве,
С припевом старым: «дайте медный грошик
Убогой сироте или вдове…»
И стало жаль мне этих адских крошек,
Но им едва я горсть монет швырнул,
Они слились в визжаньи диких кошек
И вскрыли пасть, как тысяча акул;
За дележом рассыпанной монеты
Уж свалка началась, но Вельзевул,
С которым в ад низвергся я с планеты,
Махнул жезлом — и эта сволочь вмиг
Рассыпалась и спряталася где-то.
Вдруг долетели к нам — ужасный крик,
Ругательства и треск славянской брани.
«Иди вперед, — сказал мне проводник,—
В пещеру ту посажены славяне…»
— «О, к ним скорей!..» И, к землякам спеша,
Я много встреч сулил себе заране.
Вошли. Едва шагнул я, чуть дыша,
В огне, в дыму, как где-то близко, рядом,
Завыла чья-то падшая душа.
При встрече с ней попятился я задом:
Погружена в шипящий кипяток,
Бранилась тень и задыхалась смрадом,
А с вышины ей в рот лился поток
Прозрачной влаги, внутренность сжигая.
Кто́ был тот грешник — я признать не мог,
Но на меня, проклятья изрыгая,
Он бросил взгляд — и взгляд был зол и дик,
Как будто представлял ему врага я.
«Прочь от меня! я — русский откупщик!
Пью голый спирт, питаюсь скипидаром,
Мой рот сожжен, изорван мой язык,
Мне в чрево льют напиток адский — даром,
Но если б в мир я вырвался опять —
Поил бы вас всё прежним полугаром».
И голый спирт он начал вновь глотать
С гримасой отвратительной и зверской…
Я далее стал ад обозревать
И подошел к какой-то яме мерзкой,
Откуда грешник звал меня: «сюда!» —
И вдруг за плащ схватил рукою дерзкой.
Увы! я в нем узнал не без труда
Известного мне прежде бюрократа,
Для женщин труд бросавшего всегда,
В pince-nez, в бобрах, по Невскому когда-то
Искавшего то устриц, то интриг,
С Борелем бывшего всю жизнь запанибрата!..
Ты в ад попал, изящный мой старик,
Где устриц нет, где нет белья и фрака!..
Хоть за душу хватал мне старца крик,
Но так силен был запах аммиака,
Такая вонь из ямы поднялась,
Что мимо я бежал, и гений мрака
Мне указал на тень: она вилась
И ползала, влача на пле́чах груду
Тяжелых слитков золота, рвалась,
Но, ношею приплюснутая в слюду,
В почтовый лист, опять стиралась в прах.
«Тень грешника! тебя я не забуду!
Пусть злая казнь твоя пробудит страх
Корыстолюбца, жадного к аферам,
Всегда, как ты, тонувшего в долгах
И лезшего в карман акционерам.
Сиди же тут и золото лижи!!.»
И я пустился вслед за Люцифером.
Вдруг гнусный призрак вырос. «О, скажи,
Кто ты, ужасный грешник, и откуда?
Но стой! Свой лоб закрытый покажи!
На лбу написано: „предатель и Иуда“.
Кто ж ты такой? смолою залит рот,
Чтобы донос не выползал оттуда,
И уши срезаны…» Стонал Искариот,
Сжав кулаки и топая ногами.
С его лица бежал кровавый пот,
Но он не мог пошевелить устами.
«Кто ж ты?» — я вновь допрашивал. В тот миг
Он начал знаки делать мне руками;
Я отскочил, я лишь тогда постиг,
Что встретился с знакомым лицемером,
И вслед ему проклятья бросил крик:
«Будь проклят ты! пусть станет всем примером
Казнь лютая! терзайся и лежи!»
И я опять пошел за Люцифером.
А вкруг меня вставало царство лжи
В дыму костров, которые не гасли…
Там плавали распухшие ханжи
Одной семьей в кипучем постном масле;
Там в грудь певца вселился наглый бес
И заставлял — из злости ль, из проказ ли —
Его тянуть всю вечность ut diez;
Без отдыху трагический ломака
Ревел, как Лир, попавший ночью в лес;
Там, рук лишен, кулачный забияка,
Скрипя зубами, в пламени скакал:
Ему везде мерещились — то драка,
То уличный классический скандал;
Там лихоимцев мучалися о́рды,
Там корчился мишурный либерал,
Которым все мы прежде были горды;
Там в рубище скорбел парадный фат,
И скромностью страдали Держиморды…
И с трепетом блуждал вокруг мой взгляд:
Везде с бичом стоял незримый мститель.
«Но тут еще не весь славянский ад,—
Докладывал мне мой путеводитель.—
Здесь есть отдел „Литературный мир“,
И на него взглянуть вы не хотите ль.
Там звук цитат, бряцанье русских лир,
Занятие ученых, журналистов
Даст тему вам на несколько сатир…»
И тут мой бес, как адский частный пристав,
Открыл мне вход, и я увидел вдруг
Пристанище родных экс-нигилистов.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

О муза! выдумай особый звук,
Чтоб ад чадил сквозь каждую цертину,
Чтоб каждый стих был криком тяжких мук
И передал, хоть в очерках, картину,
Которая в аду открылась мне,
Когда явился я на половину
Писателей, томящихся в огне,
Под сводом тартара. В минуты эти
В моем мозгу мелькнул, как в смутном сне,
Картонный ад, ад Роллера в балете,
Где бес наряженный выделывает па,
Где чертенят, приехавших в карете,
По сцене бегает неловкая толпа
И вверх летит по блоку, на веревке,
Звезда танцовщиц русских Петипа —
В короткой юбочке, в классической шнуровке…
Тот детский ад стал для меня смешон,
Как платье королевы на торговке…
Я чуть дышал. Был воздух раскален
И — как сургуч растопленный — жег тело;
Поток огней бежал со всех сторон,
И я едва вперед шагнул несмело,
Вдруг чьи-то зубы в ногу мне впились,
Так, что нога от боли посинела;
Передо мной два трупа поднялись
И стукнулись затылками: их спины
(Мысль адская!) между собой срослись.
Конечно, бес нашел к тому причины,
Недаром он логичнее людей…
Один из двух был стар; его седины
Торчали вверх, как чёлки лошадей.
То был творец покойных «всяких всячин»,
Землей давно оплаканный Фаддей.
Но кто ж другой? Приземист и невзрачен,
Он так взглянул, оскалясь, на меня,
Так рот раскрыл, что был я озадачен.
Людей, и дьявола, и смрадный ад кляня,
Он возопил: «Земля и ад — всё то же,
И в полымя попал я из огня[60].
Как на земле, меж адской молодежи
Я нигилизм, Базаровых нашел,
Волненья здешние с людскими так же схожи,
Пожары те ж, и тот же есть раскол…
Но лишь одним земля мне краше ада,
Одна беда здесь хуже всяких зол —
Здесь клеветать нельзя… Одна отрада
Была мне в жизни: это клевета,
Язвившая смертельным жалом гада,—
И у меня та сила отнята!..»
И взвыла тень, с рыканием шакала,
И пена показалася вкруг рта,
А рядом группа новая вставала:
В чаду зловещих, красных облаков,
Где бездна пасть широко разевала,
На берегу одном стоял — Катков,
А на другом — Леонтьев. Вскинув руки,
Они рвались друг к другу через ров
«Для пользы просвещенья и науки»,
Но пропасть, разлучая навсегда,
Дразнила в них и раздражала муки.
Я крикнул им обоим: «Господа,
Вам кланяюсь!..» — и начал делать знаки,
Они же враз откликнулись: «Сюда
Зачем пришел? Не нужно нам кривляки!..
Смерть свистунам, залезшим на канат,
Смеющимся и пляшущим во мраке!»
«Смерть свистунам!» От воя дрогнул ад,
Отозвались московские кликуши,
Когда-то заселявшие Арбат,
Все «Вестником» пленившиеся души;
И, криком тем застигнутый врасплох,
Я с ужасом заткнул скорее уши,
Иначе непременно бы оглох.
Но замер рев. Я подошел к утесу,
И — странный вид! — вокруг его, как мох,
Лепясь и извиваясь по откосу,
Сидел партер из кровных бесенят,
Всегда везде сующихся без спросу,
А наверху — там был утес так сжат,
Что негде поместить одной ладони,—
Сидел старик. «Сто лет тому назад,—
Так объяснил мой адский чичероне,—
Посажен здесь ваш русский Цицерон;
Чтоб прежний жар не гаснул в Цицероне,
Он в тартаре навеки обречен
Не сдерживать порывы красноречья,
И не молчит уж с давних он времен…»
Я слушать стал. Ах, знаю эту речь я,
Которая разила наповал,
Противника ломая до увечья!..
В ораторе я Павлова узнал.
Измученный ораторским припадком,
Уж много лет он уст не закрывал
И говорил, бросаясь то ко взяткам,
То к юности, провравшейся не раз,
То к митингам, то к разным беспорядкам,
И речь текла, и мысль его неслась
В Париж и в Рим, на Волгу и на Неман…
Когда ж порой, устав от пышных фраз,
Хотя на миг вдруг становился нем он,
Опять в нем возбуждал витийства жар
Безжалостный, неумолимый демон,
И снова им овладевал кошмар
Ораторства, — и слушал я памфлеты.
Вдруг кто-то крикнул сзади: «Bonsoir,
Je vais vous dire…»[61] И кто ж мне слал приветы
На языке Феваля и Дюма?
О дух славян, скажи мне: где ты, где ты?
Москва, Рязань, Орел и Кострома!
Друзья кокошника и сарафана,
Узнайте, с кем сыграла шутку тьма,—
Там я узрел Аксакова Ивана,
Завитого, одетого в пиджак,
С брелоками, под шляпой Циммермана,
В чулках и башмаках à la Жан-Жак…
Ужасней казни для славянофила
Не изобрел бы самый лютый враг,
В котором злость всё сердце иссушила;
Но сатана отлично знал славян —
Напрасно тень Аксакова молила:
«Отдайте мне поддевку и кафтан,
Мою Москву и гул ее трезвона!..»
Но черти перед ним, собравшись в караван,
Читали вслух творения Прудона.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

Меж тем как в тартаре Иван Аксаков,
Услуг чтецов нисколько не ценя,
Входил в азарт при виде шляп и фраков,
Тень новая скользнула из огня,
Которой грудь от вздохов раскололась;
Когда ж она взглянула на меня,
На голове моей встал дыбом волос —
Той встречею так был я поражен.
Ужели в ад попал и самый «Голос»,
И тот, которым был он сотворен?
«Кто ты? — я призрак вопросил несмело.—
Краевский жив, еще не умер он…»
«Я — дух его!» — «Ты отвечай мне дело!
Он на земле, и нет Краевских двух».
— «Там, на земле, мое встречал ты тело,
А дух мой здесь… давно в аду мой дух!!»
И тяжкий вздох из груди вновь прорвался,
Болезненно мой поразивши слух.
И призрак продолжал: «С землей расстался
Я в восемьсот сороковом году,
Но на земле никто не догадался,
Что я давно переменил среду.
И вот теперь я ваш обман нарушу:
Скажи ты всем, что повстречал в аду
Андрея Александровича душу
И что, хоть здесь доходов вовсе нет,
Я дьявола решительно не трушу
И с ним насчет изданья двух газет
Хочу войти в прямое соглашенье.
Сотрудников моих — здесь лучший цвет,
К ним самый бес питает уваженье.
Сергей Громека здесь от сатаны
Особое имеет порученье —
Чтоб черти были тихи и скромны.
А Небольсин? Хоть он не всем приятен,
Статьи его немножко и скучны
И тяжелы… но в ком не сыщешь пятен?..
Но, чтоб врагов туманить и сражать,
Со мною в ад посажен сам Скарятин.
Он нервы всем умеет раздражать,
И тартар весь приходит в содроганье,
Когда Скарятин начинает ржать
(Он сатаною осужден на ржанье!!)».
— «Но чем же ты наказан?» — я спросил.
«Карман мой пуст — нет злее наказанья:
Ад отнял всё, что в жизни я любил,
И золото, добытое годами,
В кипучую он лаву растопил…»
И тень такими плакала слезами,
Что сжалился б, наверно, и Харон.
Я сам слезу почуял под глазами…
Вдруг музыкой был слух мой поражен.
«В аду ли мы, — я крикнул, — иль в танцклассе,
Что слышу здесь я звуки „фолишон“?
Пристало ли веселье к адской расе?»
Смотрю и вижу: десять чертенят,
На скрипках кто, а кто на контрабасе,
Смычком своим неистово пилят,
Так что в ушах трещала перепонка,—
В средине ж круг, где с тенью, падшей в ад,
С визжанием плясали два чертенка;
Когда ж в лицо я грешника взглянул:
«Аско́ченский!..» — не мог не крикнуть звонко.
«Он осужден, — шепнул мне Вельзевул,—
Быть нашим первым адским канканером
И в тартаре поддерживать разгул…»
И в этот миг Аскоченский с задором
Такое па в канкане сотворил,
Что зрители рукоплескали хором:
«Он Фокин наш! Он Фокина убил…»
Но я меж тем, в усталости, в тревоге,
Уже терял запас последних сил
И брел, едва передвигая ноги.
«О проводник! неси меня к земле,—
Я утомлен, измучен от дороги!..»
Но мы наверх всё лезли по скале,
Скользя по крутизне ее мохнатой,
Где всюду искры бегали в золе.
«Смотри вперед, — сказал мне мой вожатый,
Когда мы на вершину взобрались,—
Отсюда виден тартар весь проклятый».
И я глядел с невольным страхом вниз.
Там, под скалой, где цербер адский лаял,
Измученные призраки вились
(От зноя там и самый камень таял);
Те призраки знакомы были мне.
Я узнаю: вот Розенгейм Миха́ил,
Не в силах рифмы приискать к «луне»,
Зовет к себе на помощь Кушнерева;
Вот Бланка тень мяукнула в огне,
Вот тихо стонет призрак Гончарова:
«Отдайте мне удобства и комфорт!
Здесь спать нельзя, здесь пища нездорова»;
Там о театре плачет Раппопорт,
Там ищет Фукс со штемпелем конверта —
В контору «Почты» переслать рапорт.
А вот и тень Старчевского Альберта,
В разлуке с «Сыном», проклинает рок
(Издатели! какой для вас пример-то!..);
Там под собой, исполненный тревог,
Жрец «Времени» всё ищет почвы прочной,
Но только пламя вьется из-под ног
И пятки жжет ему; там ад порочный
Камбека вызывает на протест,
Там о полиции соскучился Заочный,
Арсеньева желанье славы ест,
Там далее… но там, в парах тумана,
Я не видал, что делалось окрест.
Весь смрадный ад, как вскрывшаяся рана,
Слился в пятно… проклятия и стон!..
И я опять, держась за великана,
Понесся вверх… в ушах и треск и звон…
Кровь бьет в виски, подобно адской лаве…
Но миг один — я был перенесен
В свой кабинет, в квартиру дома Граве.
Я на земле. Что это: сон иль явь?
В минуты те решать я был не вправе.
1862

328. МОСКВИЧИ НА ЛЕКЦИИ ПО ФИЛОСОФИИ ШУТКА-ВОДЕВИЛЬ В ОДНОЙ СЦЕНЕ

Большая освещенная зала; несколько рядов стульев и кресел. На возвышении стоит кафедра. В зале собирается публика.

ЯВЛЕНИЕ 1

Платон Михайлович и Наталья Дмитриевна Горичевы.

Наталья Дмитриевна
Платоша, душечка! не будь такой тюфяк,
Иди же поскорей: боюсь, что опоздали,
Дружочек, слышишь ли…
Платон Михайлович
                              А что, хотя б и так:
Ну опоздали бы — не много потеряли.
Наталья Дмитриевна
              Mon dieu, mon dieu![62] как ты во всем отстал!
За веком не следишь, журналов не брал в руки,
И дела нет тебе до выводов науки.
Платон Михайлович
        Ах, матушка! Ей-богу, я устал
С тобой на лекции таскаться да на чтенья…
За пищей, видишь ты, для сердца и ума.
        Да что таить! ведь к лекциям сама
        Большое ты питаешь отвращенье:
Сидишь, хоть слушаешь, а не поймешь двух слов,
А ездишь… ну, затем что нынче тон таков.
Наталья Дмитриевна

Несносный! замолчи… представь, услышат если…

Платон Михайлович

Молчу, молчу, пойдем дремать на кресле.

ЯВЛЕНИЕ 2

Те же и Загорецкий.

Загорецкий
Наталья Дмитревна, Платон Михайлыч, вас
На этих лекциях я вижу каждый раз.
Наталья Дмитриевна
            Движением научных всех вопросов
Интересуюсь я…
Загорецкий
                                  Вы женщина-философ.
Я занят сам теперь, тружусь, что просто страх:
        Кант, Фихте, Молешотт и Фейербах —
        Всех изучил — и вижу — небылица;
Так всё поверхностно, верхушек набрались,
И, верите ль, из них мне по сердцу пришлись
               Лишь Страхов да Косица.
Наталья Дмитриевна
А вы не знаете, о чем сегодня нам
           Читать профессор будет?
Загорецкий
                                         Дам
Наталье Дмитревне ответ весьма подробный:
Предмет для лекции он выбрал бесподобный
И постарается публично доказать,
        Как дважды два — четыре, а не пять.
        Что человек, в котором мо́згу нету,
Быть может мудрецом с громаднейшим умом.
        Представьте же: мысль ту же, мысль вот эту
Имел я сам, — клянусь вам честью в том.
Платон Михайлович
И клятва не нужна. Ты служишь сам примером:
        Живешь весь век без мо́згу в голове,
А умником слывешь и «ловким кавалером»
        Для всех старух на матушке Москве.
Загорецкий

По-прежнему чудак, а в сердце добрый малый.

ЯВЛЕНИЕ 3

Те же и старуха Хлестова.

Хлестова
Куда же тут идти? Шум, давка, толкотня…
Антон Антоныч! а! ты человек бывалый;
Голубчик, хоть бы ты здесь проводил меня.
        Мой нумерок, вот видишь, сорок пятый.
                 (Отдает ему билет.)
Дай на тебя немножко обопрусь;
Устала я, да ревматизм проклятый.
Загорецкий
        (берет Хлестову за руку)
Позвольте; усадить на место вас берусь
И проведу назад, как опытный вожатый.
Хлестова
Уж я раскаялась, что забралась сюда,
           Народ теперь стал дерзок и нахален…
Нет, не поехала б, — да вот вчера Молчалин
Привез билетик мне — услужлив он всегда —
Да рассказал, что здесь мудрец — ума палата,
Всей молодежи-то, ну, как их там зовут…
Ну, нигилистам-то задумал дать капут,—
Не выдержала я и приплелась с Арбата.
Уж, думаю, пускай устану, расклеюсь,
Но уж послушаю, как распекут мальчишек,
А после вечерком с соседом посмеюсь;
Мне Лонгинов сосед; охотник до картишек,
Заходит иногда сыграть со мной в пикет.
Загорецкий

Вот ваше кресло здесь…

Хлестова
                             Благодарю, мой свет.
         Теперь ступай, спасибо за услугу,
А вечер кончится — опять меня сведи,
Да отыщи, родной, в сенях мою прислугу.

Загорецкий отходит.

ЯВЛЕНИЕ 4

Те же, князь Тугоуховский и княгиня с 6-ю дочерями.

Княгиня

Князь, князь, постой! сюда иди.

Князь
                                  Огм!..
Княгиня
              Ох, этот князь, впал просто в возраст детский.
Что б дома посидеть! Нет, тоже прискакал.
Загорецкий

Княгиня и княжны! Сто лет вас не видал.

Княжны
               (хором)
Антон Антоныч Загорецкий!..
Первая княжна
Антон Антоныч, нам должны вы рассказать,
Что будет вечером?
Вторая княжна

Кто будет здесь читать?

Загорецкий
Юркевич — педагог, философ и писатель,
                Известный всем…
Четвертая княжна

А вы знакомы с ним?

Загорецкий
С Юркевичем, mesdames? Он лучший мой приятель
И в доме у меня считается своим.
Пятая княжна

Скажите, он брюнет?

Шестая княжна
                              Он холост?
Вторая княжна

Он военный?

Третья княжна

Хорош собой?

Четвертая княжна

Богат?

Первая княжна

Он молод или нет?

Загорецкий
Я вам, mesdames, одно скажу в ответ:
           Он выше похвалы обыкновенной.
Однажды в Киеве, я помню, сорок дам,
          Пленившись им, все с горя утопились.

ЯВЛЕНИЕ 5

Те же и Фамусов.

Фамусов

О чем он тут рассказывает вам?

Загорецкий
О философии мы толковать пустились.
          Я нахожу, что Бюхнер…
            (Смотрит в потолок.)
Фамусов
                                     Просто глуп.
Отлично говорит полковник Скалозуб,
Что всех философов, витийствующих ныне,
Не худо б приучить немножко к дисциплине.
            А вот он сам.

ЯВЛЕНИЕ 6

Те же и Скалозуб.

Загорецкий
(раскланиваясь)
Вы лёгки на помине.
Скалозуб
Зато вот на руку всегда я был тяжел.
Случилось мне в полку ударить вестового:
           Он лег в постель, там в госпиталь пошел
И навсегда оглох, вот честное вам слово.

Раздается звонок. Все садятся по местам. На кафедре появился профессор.

ЯВЛЕНИЕ 7

Профессор
(сказав несколько предварительных слов и прочтя перед публикой анонимное письмо)
Мне, господа, теперь осталось
Здесь повторить опять для вас
Всё то, что мною развивалось
На лекции в последний раз.
А вот с письмом, где так грозится
Мой неизвестный аноним,
Защитник Бюхнера…
                  (с улыбкой)
                             так с ним
Я знаю, как распорядиться…
(Прячет письмо в карман.)

Единодушный хохот публики, аплодисменты.

Скалозуб
        (хлопая)
Брависсимо! ура! ударил пулей в лоб!
Профессор — молодец, из храброго десятка.
Фамусов
            (хлопая)
Я со смеху умру… Ну, услужил по гроб…
Я буду хохотать до нервного припадка.
(Хохочет.)
Загорецкий
Преострый человек! я помню, в школе нас
С Аско́ченским вдвоем — прелюбопытно было —
Он со смеху морил…
Хлестова
             (обращаясь к соседу)
                           Спросить позвольте вас,
О чем он толковал? Мне уши заложило,
Вишь, публика-то как кругом заголосила.
Редактор почтенной московской газеты
         (аплодируя)
Отщелкал свистунов.
Хлестова
                                    Ну, им и поделом.
Есть внучек у меня, из новых, из студентов,
Свистун отъявленный — Владимир Монументов;
В родню не верует: на смех поднял мой дом,
Меня совсем не чтит и не подходит к ручке,
Да разные стихи читать приходит внучке.
Нет, пусть он свистунов покрепче разбранит.
Прекрасный человек, дай бог ему здоровья,
Он сердце старое невольно молодит…
Ах, жаль, что не со мной теперь сестра Прасковья.

Профессор продолжает читать лекцию. Первые ряды слушают, в остальных идет тихий говор. Там только иногда прислушиваются к словам профессора.

Голос профессора
Затем скажу я наконец,
Что этот Бюхнер пресловутый
Есть только дикий и надутый
Недоучившийся глупец.

Взрыв рукоплесканий. Лекция оканчивается. Стулья гремят, и в зале начинается движение.

Платон Михайлович
Наташа, матушка, теперь пора до дому.
От этой чепухи, от этого содома
Весь вечер у меня трещала голова.
Наталья Дмитриевна
Платоша, не кричи.
        (Тихо.)
Ведь я сама едва
Не задремала здесь — хоть совестно признаться…
Платон Михайлович
А кто неволит нас по лекциям таскаться?
Поедем-ка скорей.
      (Уходят.)

Фамусов, Лонгинов и Скалозуб.

Фамусов
       (Лонгинову)
                     Согласен с вами я:
Ученье Бюхнера — одна галиматья.
Сергей Сергеич вот таких же точно мнений.
Скалозуб
Не очень я люблю ученых рассуждений.
Лишь их послушаешь — и станешь нездоров;
Но вот чему дивлюсь: ученый есть Лавров,
Военный, говорят, — и как досель нет жалоб:
Ведь философия к мундиру не пристала б.
                      (Уходят.)
Хлестова
(опираясь на руку Загорецкого)
Отец мой, ты сказал, что каждый нигилист…
Загорецкий
            Пьянчуга, мот, картежник, забулдыга
            И на руку, случается, нечист;
О них написана особенная книга,
Тургенев сочинил…
Хлестова
Слыхала я, да, да,—
Вот нужно бы прочесть, принес бы ты когда.
Сыщи ж Петрушку мне — я подожду покуда.

Загорецкий уходит.

ЯВЛЕНИЕ 8

Хлестова и Репетилов.

Хлестова
Кого я вижу здесь? Ты? мой родной, откуда?
Зачем пожаловал к разъезду в поздний час?
Ведь не мешало бы отвыкнуть от проказ.
Репетилов
Анфиса Ниловна! голубушка! Сон в руку!
        Пускай я враль, пусть все не верят мне,
        Но нынче в ночь я видел вас во сне.
В том голову свою готов отдать в поруку.
Хлестова

Зачем же к ночи-то сюда ты прикатил?

Репетилов

Анфиса Ниловна, на фокусы спешил…

Хлестова
Да ты в своем уме находишься едва ли:
Ведь здесь не фокусы, здесь лекцию читали,
Где нигилисты все глупцами назвались.
Прощай же, батюшка; пора: перебесись.
              (Уходит.)
Репетилов
           (один)
Так, стало быть, я здесь не нужен.
Куда ж теперь на этот раз?
К Каткову ехать мне на ужин
Иль уж отправиться в танцкласс?
(Стоит в раздумье.)
1863

329. НИГИЛИСТ Поэма

ГЛАВА ВТОРАЯ[63]

Не в свой «тарантас» не садись.

Новая пословица
Какую выберу я тему —
Того пока не знаю сам.
Гр. Соллогуб
1
Подобно графу Соллогубу,
Кой-как взобравшись на Парнас,
Не знаю сам, кусая губу,
Чем я начну теперь рассказ,—
Но, как ему, мне так же любо
Писать на тему — нигилист,
И я, хоть это, впрочем, грубо,
Бледнея, словно в книге лист,
К поэме графа Соллогуба
Приделать смело пожелал
И продолженье и финал.
2
Моя услуга, если взвесить,
Должна возрадовать славян:
Поэт, наверно, лет чрез десять
Успеет кончить свой роман
И «тайну старческой работы»
Отдаст Погодину, а тот,
Не получивши с «Утра» льготы,
Положит рукопись в комод
И, может быть, лишь лет чрез двести,
Для услажденья разных каст,
С трудами собственными вместе
Поэму графскую издаст.
А я — мне вечер только нужен,
Чтоб в горе выручить певца,
Я сяду весело за ужин,
Сведя поэму до конца.
3
Поэмы план исполню свято
И ничего не искажу;
Ее героя-демократа,
Как Соллогуб, изображу
Я той же самой черной краской;
Его в безбожьи обвиню
И даже стих, немного тряский,
Для колорита сохраню.
Ведь, в самом деле, есть причины
Такие фразы мне сберечь:
«В душе прорезались морщины»
Иль «ум его широкоплеч».
От фраз поэта цепенея,
Я им подобных не слыхал
С «сухих туманов» «Атенея»…
Но, чу! уж мой Пегас заржал
(Старинной верен я системе —
Пегаса вспомнить при поэме),
И я, как опытный ездок,
Путь начинаю без печали.
4
Герой — Белин. Его так звали.
Его портрет в короткий срок
Я очерчу, и по контуру
Увидят все — я убежден,—
Что из себя карикатуру
Изображал в природе он;
Что все певцы в преклонных летах
(Я сам как лунь, к несчастью, сед)
В его типических приметах
Найдут все язвы поздних лет,
Найдут, что он был очень странен,
Трихином века заражен,
Эгоистически-гуманен
И отвратительно умен.
5
Итак, он был, во-первых, молод,
А этот факт на стариков
Нагнать повсюду может холод;
Потом, он был из бедняков,
Имел долги и не платил их,
Носил в заплатках сапоги
(У богачей кровь стынет в жилах:
— Как? он, бедняк, — имел долги?!),
Был, разумеется, нечесан,
Неловок, грязен, неотесан…
«Весть» всем студентам зауряд
Дала сей яркий аттестат,
И без подобного патента
Нельзя описывать студента,—
К тому ж и мало тут хлопот:
Прием известный — спорит грубо,
Волос не чешет круглый год,
Как волк голодный ест и пьет
И — не читает Соллогуба.
Лишь подвяжи такой ярлык —
Герой готов в единый миг.
6
Дарви́на, Фогта, Молешотта
Белин прочел уже давно,
Но пропадала в нем охота
Читать Погодина, Михно,
Каткова, Вяземского, Фета,
Замоскворецких мудрецов,
Заголосивших не под лета,
Лихих обеденных певцов,
Жизнь отравивших многим россам,—
И, как Москвы ленивый сын,
Не занят вовсе был вопросом:
«Когда родился Карамзин?»
Любил он спорить за обедом,
Что жизнь без знанья — детский бред,
Что без труда жить — цели нет,
Короче — был он людоедом,
Как выражается поэт.
7
Чтоб жизнь не кончить со скандалом
(Смотрите первую главу),
Белин вдруг стал провинциалом
И бросил шумную Неву.
Благодаря различным шашням
Ему в столице не везло,
И он учителем домашним
Попал к помещику в село
И обитателей усадьбы
Стал изучать, ворча не раз:
«Вот если всех вас описать бы —
Отличный вышел бы рассказ».
8
Аристократом по преданью
В то время слыл помещик N;
Богат был только по названью,
Хоть пил вино высоких цен,
Курил гаванские сигары,
Себя, как куклу, наряжал
И на уездные базары
На кровной тройке выезжал.
Но так балуясь, год за годом,
Он не мирил приход с расходом,
А впереди… Он думал: вот,
Быть может, бабушка умрет!
Но бабушка не умирала…
Отживший лев не унывал,
На съездах корчил либерала
И всюду деньги занимал.
9
Любил теперь он в час досуга
Провозгласить пред всеми вдруг:
«Меня Жуковский чтил как друга,
И даже Пушкин был мне друг…»
Когда-то в юности далекой
(Он вспоминал о той поре)
Посланья «к деве черноокой»
Писал он в «Утренней заре».
В Париже ставил водевили,
В России драму написал,
И в Баден-Бадене ходили
Толпой смотреть, как он играл
И ставил золото в рулетку…
Но он не тот уже теперь,
Он точно зверь, попавший в клетку,
С когтями сломанными зверь.
Теперь он более не рвется,
Как прежде, в дальние края,
В его груди уже не бьется
Стихожурчащая струя.
Лениво «Голос» он читает,
Питает ненависть к перу
И лишь поноске обучает
Щенков лягавых поутру,
Новейший век ругает круто,
Всю журналистику хуля
За отрицанье… Вот к нему-то
Белин попал в учителя.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1
В огромном барском кабинете,
Где двадцать лет без перемен
Стояло всё, помещик N
Ходил, поднявшись на рассвете,
Уже причесан и одет
И вспрыснут нежными духами…
Но здесь мне хочется стихами
Воспеть сей барский кабинет,
Покой полу-аристократа,
Полупсаря, полупевца,
Полуфранцузика с лица,
В Париже жившего когда-то,
Полупомещика степей,
Полугероя в старом стиле,
Тех дней, когда еще носили
Парик, камзолы и тупей.
2
Всем понемножку в этом свете
Хотел быть русский сибарит,
И обстановка в кабинете
Носила тот же самый вид:
Диваны, мягкие подушки,
Седло казацкое в углу,
Галантерейные игрушки
Меж книг и счетов по столу;
Карамзина изображенье,
Портрет любимого коня —
Внизу же было изреченье:
«Жил восемь лет, четыре дня»,
Устав дворянского собранья,
Нагайки, ружья, мундштуки,
Крылова «полное изданье»,
Размеров разных чубуки;
На полках книги меж диванов:
«Маяк», «Онегин», «Новый псарь»,
Ростопчина и ты, Курганов,
Настольной книгой бывший встарь,
Французских несколько романов
И без обертки календарь,
Да в переплетах разнородных
И привлекательных для глаз
На всех столах и полках модных
Лежал известный «Тарантас».
3
Помещик был с утра не в духе
И скрыть ворчливости не мог.
Бесило всё его — и мухи,
И сладкий чай, и скрип сапог,
И платье сельского покроя,
И прыщ, вскочивший на щеке,—
Забыл он даже о щенке
Своем возлюбленном Медоре.
Так утро шло. Устав шагать,
Он сел к столу в большом зазоре,
Раскрыв огромную тетрадь;
На ней же тщательно наклеен
Был с краткой надписью ярлык:
«Год двадцать третий. Мой дневник».
Привычку старую в селе он
Еще сберег и по утрам
Вносил в дневник свой без системы
Отрывки сельских эпиграмм,
Воспоминанья, «мысли», темы,
Посланья, стансы в честь кузин,
Заметок мелких ряд летучий,
Стихотворения на случай:
«В день похорон» иль «в день крестин»,
На смерть собачки или дяди…
Прелюбопытная тетрадь,—
И кое-что из той тетради
Теперь мы можем прочитать.

Дневник помещика

1
Тоска и глушь!.. Здесь, как номады,
Живут дворяне, бросив свет…
Нигде хорошей нет помады,
И куаферов вовсе нет.
Иным здесь славно жить, но я ли
Так прост, как эти чудаки?..
Кто долго жил в Пале-Рояле,
Тот здесь удавится с тоски.
Здесь всё выходит вон из нормы —
Грязь, неопрятность, грубость, смрад,
Притом же новые реформы…
Плебей на шею к нам сесть рад.
О боже мой! Во время оно
Мы не знавали этих бед
И на работника Семена
Тогда не жаловался Фет.
2
Повсюду злиться есть причина
И хоть в могилу впору лечь:
Нельзя крестьянина посечь
И выдрать собственного сына,
Как будто в этом есть вина…
Жить так нельзя нам, воля ваша,
С тех пор, когда упразднена
О ты, березовая каша!
3
Учитель новый наш, Белин —
Прямой образчик демократа:
Со мною горд, как властелин,
А со слугой — запанибрата.
Со мною спорит без затей
И очень рад перед соседом,
Перед глазами всех детей
Поднять хоть на́ смех за обедом.
Ну так и смотрит людоедом…
Положим, точно он умен,
И образован, и начитан,
Но всё ж мужик… При мне кричит он,
Что век наш после похорон
Напрасно рвется из могилы,
Что мы, отцы, мозгами хилы,
Что нам повсюду, здесь и тут,
Везде отходную поют
И что для чтения негоден
Ученый Грот и сам Погодин.
4
Просил главу из «Тарантаса»
Прочесть при детях Белина,
И — вот новейшая-то раса! —
Он мне ответил: «Вот-те на!
К чему такая старина?
Найдем мы книжку посвежее,
Чем ваш любезный „Тарантас“!»
— «Вы, сударь, грубы… таранта-с…»,—
Ему воскликнул в кураже я.
Mon dieu![64] Могу ль я уважать
Таких набитых дуралеев!
5
«А вы стишки для юбилеев
Всё продолжаете писать? —
Белин спросил меня за чаем…—
Стишки такие любы мне.
Мы этот род предпочитаем
Всем гимнам к солнцу и луне.
Принадлежать весьма солидно
К числу обеденных певцов!..»
Ну как подобных наглецов
Могу выслушивать?.. Обидно…
6
Белин за прожитое время
Хотел взять деньги. Подождешь!..
Всё это нищенское племя
Дрожит за каждый медный грош.
Когда б не этот долг проклятый,
Я не терпел бы в доме зла,
И мой назойливый глашатай
Давно б был прогнан из села.
7
В то утро, рано встав с постели,
Помещик N занес в дневник:
«Что ж это будет в самом деле?
Повелевать здесь всем привык
Недоучившийся мальчишка,
Ученьем новым умудрен,
И носит ветхий сюртучишко
Как тогу цезарскую он…
Ну нет, сегодня будет трепка…»
Тут он закрыл свою тетрадь
И закричал: «Эй, кто там! Степка!
Ко мне учителя позвать!»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

1
Меж тем как гнев аристократа
От раздраженья вырастал
И кистью шитого халата
Лев в нетерпении играл,
Меж тем как чай был на пол пролит,
Забыт черешневый чубук
И в доме все узнали вдруг,
Что «барин гневаться изволит»,—
В соседнем флигеле один,
С пером в руке, между двух окон,
Перед столом сидел Белин.
Уж написал немало строк он,
В письме добравшись до конца,
И даже вставил Nota bene,
Как вдруг услышал, что с крыльца
К нему стучится кто-то в сени…
Но здесь, по прихоти певца,
Приличья света проклиная
(Я — каюсь — их давно не чту),
Письмо студента Белина я
Без позволенья перечту.
Пускай мне скажут: экой срам-то!
Но я не вижу в том вины:
Права чиновников почтамта
Давно поэтам всем даны.
Певец в желаньях независим,
И для него, с былых времен,
Нераспечатанных нет писем,
Как для любовниц и для жен. Белин писал:
2
                      «Занес же леший
Меня в проклятый уголок!..
Ушей, пожалуста, не вешай,
Не жди, что юный демагог
Тебе опишет пышным слогом,
Как он шлифует дураков
И просвещает по берлогам
Лесных медведей и волков.
Здесь, право, к подвигам великим
У всех охота пропадет;
Здесь, милый друг, в единый год,
Того гляди — сам станешь диким,
Забудешь совесть, смысл и стыд
И станешь мелким, грязным плутом
И на Петропольский гранит
Потом „вернешься алеутом“,
Как Грибоедов говорит.
Тружусь я здесь для высших целей:
Оклад имею годовой,
Уча двух юных пустомелей
С клинообразной головой,
Которым знания — вериги,
Которых тешит мысль одна,
Что в золотой дворянской книге
Стоять их будут имена;
Которым герб рассудка краше…
Ждут с детства эти делибаши,
Когда отца уложат в гроб,
Хоть перейдет им от папаши
Одно наследство — медный лоб.
А сам папаша… в денди оном
Различных свойств явилась смесь:
Он весь пропах одеколоном,
Пропитан чванством пошлым весь.
Плохой певец без дарованья,
Деспот под бабьим башмаком,
Аристократ без состоянья,
Богач с иссякшим кошельком,
Романтик, грабивший реально
Своих дворовых и крестьян,
В себе явивший специально
Тип славный „русских парижан“.
Он, весь уезд переполоша,
Всех мотовством своим дивил,
А мне, наставнику, ни гроша
Пока еще не заплатил
И говорит, что тот вульгарен,
Кто не умеет долго ждать…»
3
«Кто там?» — «К себе вас просит барин…»
— «Зачем бы это — нужно знать?..
Не о движеньи ли науки
Прослушать хочет он урок,
Иль просто от лягавой суки
Родился новенький щенок,
И о событии этом важном
Он известить желал меня…»
Так думал, голову склоня,
Белин пред домом двухэтажным
И чрез парадное крыльцо
Дошел до двери кабинета.
Увидя хмурое лицо
Степного франта и поэта,
Белин улыбки скрыть не мог,
Спросил его: что вам угодно?
Затем домашний педагог
Сел в кресла мягкие свободно.
4
Минуты три любимец муз
Ходил по комнате сурово,
Но наконец так начал: «Ну-с,
Я вам хочу сказать два слова».
— «Хоть целый спич». — «Нельзя ль острот
Вам не пускать на время в ход…
Я вами, сударь, недоволен».
— «Благодарю за комплимент».
— «Я болен, слышите ли, болен
Чрез вас лишь, господин студент».
— «Больны, так нужен, значит, лекарь:
Болезнь как раз прогонит прочь,
А я не медик, не аптекарь,
И вам едва ль могу помочь».
— «Вы, сударь, держите не строго
Моих детей, — веду я речь…»
— «Что ж, мне прикажете их сечь?
Хожалым стать из педагога?»
— «M-r Белин! Дурной пример
Моим вы детям подаете…»
— «Пример дурной… Гм! Например?»
— «Хоть о крестьянстве, о работе,
О тунеядстве высших сфер,
О пользе всех ассоциаций
Ведете с ними разговор,
А я подобных демонстраций
Не признаю уж с давних пор.
Потом… хоть это вздор… однако
Вас нужно мне предостеречь:
У вас приличного нет фрака
И — волоса до самых плеч.
Что мне — священно, вам — потеха,
И много, много есть причин…»
Но здесь, скрывать не в силах смеха,
Расхохотался вдруг Белин.
Тут барин, мрачен, словно ворон,
Трясясь от злобы, вышел в зал,
Шататься стал, и на ковер он
В изнеможении упал.
5
Прибавлю вместо эпилога,
Нисколько в правде не греша:
Прогнал помещик педагога,
Не заплативши ни гроша,
А сам задумал он для света
Писать поэму «Людоед»,
И, говорят, поэма эта
Должна на днях явиться в свет.
1866

330. ДЕМОН Сатирическая поэма

ПЕСНЯ ПЕРВАЯ

1
Печальный демон, дух изгнанья,
К земле направил свой полет,
Печальный демон, но не тот,
Что у Ефремова в изданьи
Прошел без пропусков в народ.
То был не лермонтовский демон,
Не Мефистофель из гусар,
И в мире занят был не тем он,
Чтоб в нем отыскивать Тамар.
В дела людей он не мешался,
Но, как турист из англичан,
По свету белому скитался
От теплых до полярных стран,
Без антипатий и симпатий,
К тому, что в мире он встречал;
Не знал любви, не знал проклятий,
Для адских каверз адских братий
Досугов он не посвящал,
И всё, что на земле он видел,
Он не любил, не ненавидел,
А хладнокровно изучал…
Наверно б он не изумился,
Когда бы солнца шар разбился,
Все звезды рухнули с небес,
Плутон на небе очутился
И провалился в ад Зевес.
На свет взирая без ехидства,
Он в нем не думал сеять зла,
И цель пути его была —
Одно простое любопытство.
2
Таких героев меж людей
Всегда встречается немало.
Без чувств, без собственных идей,
Без цели и без идеала,
Они на жизнь свою глядят,
Как смотрим мы на представленье;
В партере вечер весь сидят
И ждут развязки, заключенья.
Но спущен занавес — финал,—
Стесняться больше не под силу,
И едет сонный театрал,
Зевнув в последний раз, — в могилу…
3
Бес мчится. Никаких помех
Не видит он в ночном эфире:
На голубом его мундире
Сверкают звезды рангов всех,
И бездна в трепетном их свете
Тайн неразгаданных полна,
А на незримом минарете
Серпом прорезалась луна.
Меж тем внизу туман клубится,
Туманом дальний остров скрыт,
Им, словно саваном, обвит;
Но демон ниже опустился,
И наконец пред ним открылся,
Когда рассеялся туман,
Огромный остров англичан.
4
Пред ним страна свободы, братства
И тиранической пяты,
Великолепного богатства,
Невыносимой нищеты,
Парламентизма, эгоизма,
Край олигархов, торгашей,
Приличий, полных деспотизма,
Край боксов, скачек и дендизма
И кровью политых грошей,
Угрюмых сквайров, деревянных,
Надутых леди, чинных мисс…
Косился бес на этих странных,
Несимпатичных, негуманных
Людей. Куда ни оглянись —
На всех гражданах без различий
Печать особая лежит:
Недвижность их, язык их птичий,
Надменный, чопорный их вид,
Их тип двуногого бульдога
И страсть их к золоту, вполне
Им заменяющему бога,—
Всё чуждо бесу в этой строго
Цивилизованной стране,
Где всем известный на чужбине
Был Милль рожден и погребен,
Где в то же время есть закон,
Не уничтоженный доныне
И всем мужьям дающий власть
Жен продавать на главном рынке;
Бес рисковал в сплин мрачный впасть
В стране, где бритты любят всласть,
Красноречиво, без запинки,
В живой парламентской борьбе,
С трибун и в прессе их свободной
Излиться речью благородной
О том, что бедность — бич народный,
И — забывают о судьбе
Своей Ирландии голодной!..
5
Вот Лондон. Гул над ним стоит,
Ряд пышных улиц блещет ярко,
И бес, взглянув на Риджент-стрит,
Взглянув на общий вид Гайд-парка,
Остановил свой грустный взор
На тех кварталах отдаленных,
Зловонной гнилью зараженных,
Где по ночам из грязных нор,
Вертепов полуразоренных
Толпа голодных, истомленных
Продажных женщин и бродяг
На мостовую выползает
В своих лохмотьях и не знает,
Окончить ночь ей где и как;
Где не однажды с преступленьем
Дружились голь и нищета
И, обессилена бореньем,
В разврате грязла чистота,
И гибли в Темзе не однажды
Все эти парии нужды,
Продукт и голода и жажды,
Цивилизации плоды.
6
Но Лондон назади остался…
Вот мирный Числьгёрст уголок,
Куда шум лондонский не мог
Достичь и в зелени терялся.
Вот дом и парк. Его аллей
Пустынный вид тоску наводит…
Но чей же это мавзолей?
Чья это тень к нему подходит?
Поникла долу голова,
Грудь поднимается от стона…
То саркофаг Наполеона,
То одинокая вдова.
Припомнив поздних лет обиды,
Она стоит с немой мольбой,
И словно хохот Немезиды
Вдовица слышит за собой.
7
Но бес уже на континенте.
Подобно серебристой ленте
Струится Сена в берегах.
Вот и Париж, в своих бедах,
В своих несчастиях великий.
Но отдохнул ли он от бед?
В нем Бонапарта уже нет,
Но он сменен продажной кликой
Из бонапартовских солдат,
Удобных только для парадов
И для военных ретирад,—
Из сотни проходимцев разных
И промотавшихся вралей,
Из личных видов, темных, грязных,
Готовых мир родных полей,
Удобной пользуясь минутой,
Смутить раздорами и лютой
Междоусобною враждой.
8
Бес мчится дальше. Чередой
Идут равнины боевые,
Где были схватки роковые
И битвы двух соседних стран.
Вот словно точка на Маасе
Мелькнул прославленный Седан,
А там, в отторженном Эльзасе,
И Страсбург встал. Его собор,
Ордой расстрелянный германской,
Еще хранит до этих пор
Следы их бойни тамерланской.
9
А бес всё дальше… На пути
Чей это замок одинокий?
Ему травою зарасти
Придется скоро. Тьмой глубокой
Одеты окна; лишь одно
Его окно освещено.
А в замке пусто… В нем, объятый
Тоской, скрывая в сердце боль,
Живет, надеждами богатый,
Проектированный король,
Столь пресловутый Генрих Пятый.
Его советников с ним нет,
Его покинули клевреты,
И он садится за обед Один.
Где прежние банкеты,
Собраний смелость и задор?
Уж не стремясь к заветным целям,
От скуки с некоторых пор
На биллиарде с метрдотелем
Играет грустный граф Шамбор.
10
Но дальше, дальше… Бес за Рейном.
И нужно с бесом поскорей нам
Подняться выше от земли:
До нас уж запахи дошли
Цикорной гущи и сосисок,
Капусты кислой и колбас,
Дух габер-супа, грязных мисок,
Дух диких буршеских проказ,
Дух ветчины и филистерства,
И педантизма чад, и жар
Цивилизованного зверства
С букетом пива и сигар.
11
Заткнувши нос, глаза зажмуря,
Спешит бес дальше, и нигде
Нет мысли отдыха: везде
Под тишиной таится буря.
Хотя тайком, в любой стране
Вражда растет всё шире, шире:
Все говорят об общем мире,
И все готовятся к войне,
Щедры на тонкие уловки
И — ждут повальной потасовки.
12
Бес волю наблюденью дал
И — что ж! — обманутый в надежде,
Кругом всё то же увидал,
Что на земле он видел прежде:
Всё те же громкие слова
И бред несбыточных утопий
(К ним не чутка уже молва),
И копировка старых копий,
Которых участь не нова;
Всё тот же блеск штыков и копий,
Мир так же немощен и глуп,
И целым миром правит — Крупп.
13
Всё те же партии карлистов,
Дипломатических ужей,
Бонапартистов и папистов,
Легитимистов и ханжей.
Там папа мир клянет в азарте,
Здесь подкупной грохочет бард:
«Скончался третий Бонапарте,
Но жив четвертый Бонапарт!»
Всё то же море перебранок,
Микроскопической возни;
Всё то же царство куртизанок,
Всё те ж бенгальские огни
Продажной иль пустой печати;
Всё те же толки, елки, Патти,
Заботы о текущем дне;
Всё те же истины одне
О том, что солнце наше с неба
Равно для всех бросает свет,
Что оставлять нельзя без хлеба
Тех, у которых хлеба нет;
Что голод людям ненавистен,
Что беднякам дать нужно труд,—
Но только мир от этих истин
Еще не сыт и не обут.
От дедов отшатнулись внуки,
Отцы от лучших их детей,
И светоч знанья и науки
Бледнеет в хаосе страстей.
И в этом хаосе разврата,
Интриги, лжи и клеветы
Не отличишь врага от брата,
От безобразья — красоты,
Микадо от его солдата,
Продажных ласк от чистоты,
Ума от глупости мишурной —
Дороже нам ее лучи —
И всякой тли литературной
От полицейской саранчи.
14
Прогресса начатое зданье
Из вековых, гранитных плит
Уже колеблется, дрожит,
И, чуя это колебанье,
Оставив спячку многих лет,
Как змеи, дряхлые преданья
Из-под камней ползут на свет.
<1874, 1879>

331. ДВЕ ЭПОХИ Поэма

Печален будет мой рассказ.

А. Пушкин
1
Не всё ж смеяться нам… Находит иногда
На каждого из нас стих грустный, господа,
А не найдет, так жизнь сама тот стих подскажет,
Его с каким-нибудь печальным фактом свяжет
И если вырвет смех, то не веселый, злой,
Как в осень ветра стон, под непроглядной мглой
Тоскливо ноющий, нам в душу проникая…
Печальный свой рассказ начну издалека я.
В те дни, когда от сел до шумных городов
Очнулась наша Русь от сна, в конце годов
Пятидесятых, вдруг в кружках литературных
И в двух-трех органах, в то время подцензурных,
Но смелых, — с цензором в ладу жила печать,—
Писатель молодой вниманье обращать
Стал на себя. Ему успех сулили верный
Журналы тех времен, и — случай беспримерный! —
Сам Гончаров Иван, на похвалы скупой,
К нему благоволил. Закон судьбы слепой,
Однако, подшутил над бедняком жестоко,
И не сбылись слова газетного пророка,
Сплетавшего ему заранее венок
Лавровый. С климатом Невы бороться мог
Недолго молодой приятель мой Рахимов
(Я выбрал для него один из псевдонимов)
И, раздражительный до крайности, больной,
В хандре был принужден уехать в край иной
За новым воздухом живительным и светом.
Как жил, что делал там два года он — об этом
Не знал никто из нас. Как в воду канул он
И без вести пропал. Был сильно поражен
Печальной вестью я уже гораздо после,
Что он сошел с ума в Испании. Нашлось ли
Там несколько друзей у юноши? Какой
Отравой нравственной с безумною тоской
Он был сражен? Не мог о том сказать никто нам;
Узнали только мы, что там, под небосклоном
Толедо, он попал в больницу, как в тюрьму,
Где, верно, суждено окончить дни ему,
И что надежды нет уже на возвращенье Рассудка.
От души и полны сожаленья,
На родине друзья скорбели о судьбе
Собрата своего, но в будничной борьбе,
Где бьемся день за днем мы все теперь тревожно,
Воспоминаньями жить долго невозможно,
И постепенно был забыт и погребен
В гробнице памяти друзей живущих он.
2
Так два десятка лет промчались… Разве мало?
Достаточно нас всех помяла, истрепала
Жизнь, полная тревог, падений, горьких слез,
Обманутых надежд и оскверненных грез.
Ко многому привык наш мозг, наш глаз и ухо,
И старость, гадкая, развратная старуха,
Неумолимая, как голод, как нужда,
Уже подходит к нам… «Жизнь вечно молода!»
Но отвлеченное понятие такое
Иронии полно и не вернет покоя,
Когда при этом я — не правда ли, mesdames? —
Вам по наружности лет сорок с лишним дам,
Наживши в вас врага ужаснейшего сразу…
Однако возвращусь я к своему рассказу.
Рахимов был забыт, как я уже сказал,
Но вдруг случилось то, чего никто не ждал
И меньше всех врачи испанские в Толедо…
Где было знание бессильно, там победа
Осталась за одной природой. Прав Шекспир,
Что многое есть в ней, чего не может клир
Всех мудрецов понять. Больной, приговоренный
К безумью навсегда, при жизни погребенный
В больнице, ожил вдруг, и разом спала тьма,
Как пелена, с его дремавшего ума.
То было чудо, но все стихотворцы с жаром
Испанию зовут «страной чудес» недаром,
А факт вам налицо. Давно забытый друг
На родину спешил и, словно с неба вдруг
Иль, правильней сказать, как выходец из гроба,
Явился предо мной, но мы друг друга оба
Едва могли узнать, и радость встречи той
Смутила грусти тень. «О милый мой, постой,—
Твердил невольно я. — Да это, полно, ты ли?
Прощаясь, разве мы с тобой такими были?»
И в этом старике усталом и худом
Живого юношу я мог признать с трудом,
И только лишь глаза, хотя глубоко впали,
Нередко у него, как в юности, сверкали.
3
Но драма впереди еще его ждала,
Чего не мог тогда предвидеть я. Была
Большая разница меж им и всеми нами,
Которых он нашел покрытых сединами.
Мы шаг за шагом шли все эти двадцать лет,
Оставив за собой утрат печальный след;
Судьба не сразу нас, но исподволь ломала,
Нас жизнь по мелочам со многим примиряла,
И мы не делали в ней бешеных скачков,
А он слетел в наш мир как будто с облаков,
С мечтами прежними, с студенческим экстазом,
Все эти двадцать лет перешагнувши разом,
Начавши с лозунга: «Курган Малахов сдан!»
И кончив новостью: «Взят Карс и Ардаган».
Тогда его пришлось знакомить год за годом
С неведомым ему огромным периодом,
Сжав повесть длинную, состарившую нас,
В один эпический и бытовой рассказ.
Друг слушал, голову склонив и хмуря брови,
Всё делался бледней — в лице ни капли крови —
И наконец сказал: «Но было в наши дни
Немало крупных сил, талантов… Где ж они?
Да, где они, скажи? Не все же изменили
Прошедшему, не все еще лежат в могиле?
Я веру сохранил в людей, мне дорогих,
И, прежде чем спрошу тебя я о других,
Дай Добролюбова и Писарева адрес».
— «Они отправились…» — «Куда, зачем?» — «Ad patres[65].
Оплакали мы их, но в мире нет потерь
Незабываемых, и их у нас теперь
С успехом заменить успел Евгений Марков,
Переснявший всех, как посреди огарков
Друммондов яркий свет». — «Бессмертье заслужив,
Великий комик наш Мартынов, верно, жив?»
— «Жив… в памяти своих поклонников, дружище.
А сам давно лежит на городском кладбище
С Максимовым рядком, с Сосницким… Многих нет,
Которых он увел с собою в лучший свет
И никого взамен себя нам не оставил…
Но, впрочем, нет, у нас еще есть Вейнберг Павел,
При общем хохоте всех русских городов
Способный мастерски изобразить жидов».
— «Некрасов как живет, что пишет? В полной силе,
Надеюсь я, талант его богатый, или…
Боюсь спросить о том…» — «Он умер тоже, брат,
И уж о нем у нас почти не говорят.
Забыт и Курочкин покойный вместе с Меем.
Мы духу времени противиться не смеем
И в век промышленный биржевиков, дельцов
Совсем уже не чтим лирических певцов,
Давно их заменив продуктами грошовых
Стихотерзателей каких-то Барышевых,
Мартьяновых… имен не помню даже всех,
Чего, конечно, мне ты не поставишь в грех».
— «Да, почва невская, я вижу, нездорова…
Хоть Даргомыжского найду ли я, Серова?»
— «Увы, их тоже нет, но вздох свой затаи:
Маэстро Лазарев есть с Цезарем Кюи,
Который так у нас не терпит итальянцев,
Что со столбцов газет привык, как из-за шанцев,
Их грозно сокрушать как музыкальный страж».
— «Так кем же полон мир интеллигентный ваш?
Порадуй чем-нибудь меня хорошим, новым,
Дай „Современник“ мне последний с „Русским словом“».
— «Тебе их дать, мой друг, никак я не могу.
Вот „Берег“ почитай… Нет, нет, поберегу
Тебя на первый раз… Два толстые журнала,
Где прежде мы с тобой работали немало,
Уж стали редкостью, и их библиоман
Хранит в своем шкафу и переплел в сафьян.
Вот „Русский вестник“ ты везде найдешь покуда
И купишь дешево на рынке на вес, с пуда;
Но сам Катков сказать мог смело бы весьма:
„Теперь я, брат, не тот!“ как в „Горе от ума“,
И лишь с Цитовичем — судьба такая вышла —
Он вправе нынче стать под пару прямо в дышло».
— «А Помяловский где, Левитов и Слепцов?»
— «Всё там же, где и все, — у дедов и отцов.
Зато за шестерых, день каждый, без отдышки,
Стал Лейкин печь то очерки, то книжки
И так пришелся всласть, что уже с давних пор,
Поджав животики, ржет целый Щукин двор
От разных сцен его и очерков…» — «Довольно!
Пощады я прошу, тебя мне слушать больно…»
И быстро он ушел… Теперь он очень плох.
Смутил его контраст различных двух эпох,
Поставленных пред ним так беспощадно рядом,
И старый юноша, идеалист по взглядам,
Не ужился в среде, совсем чужой ему,
Дичиться начал всех, не ходит ни к кому
И часто, позабыв об отдыхе и пище,
Проводит целый день на Волковом кладбище,
Читая надписи крестов, могильных плит
И, потрясенный вновь, как доктор говорит,
От ломки нравственной поправится едва ли
И перейдет опять к безумью от печали.
1880

ИЗ ПЕРЕВОДОВ

Генрих Гейне 332. ИЗ ПОЭМЫ «ГЕРМАНИЯ. ЗИМНЯЯ СКАЗКА»

<Глава> 3
В старом Ахене в старой гробнице лежит
         Карл Великий… Я верен надежде,
Что с ним Мейера Карла не будут мешать;
         Этот «карлик» жил в Швабии прежде.
В императорском гробе во храме лежать
         Не желал бы я трупом отпетым;
В этом случае лучше бы я предпочел
          Жить в Штутгарте безвестным поэтом.
Даже псы в древнем Ахене выли с тоски
          И просили такого привета:
Чужестранец! Пожалуйста, дай нам пинка,
          Может быть, развлечет нас хоть это.
Целый час я бродил в этом скучном гнезде,
          С прусским воинством встретился снова,
И, его наблюдая, я в нем не нашел
          Измененья почти никакого.
На шинелях всё тот же пришит воротник,
          С ярко-красным, воинственным цветом:
Красный цвет знаменует французскую кровь —
          Кернер нам сообщил под секретом.
А народ всё такой же солдат и педант,
          В каждом жесте — углов переломы;
Заморожено чванством холодным лицо,
          Деревянные те же приемы.
Эти бревна в мундирах с ходулей глядят,
          Словно все они вдруг проглотили
Те же самые палки, которыми их
          Так недавно еще колотили.
Да! для них фухтеля не исчезли вполне…
          Но, внутри себя их сберегая,
Знают верно они, что без тех фухтелей
          Жить не может страна дорогая.
Нынче носят, положим, большие усы,
          Но что ж нового в том, в самом деле?
В старину прежде сзади носили косу,
          Нынче — под носом косы надели.
Вот мне новая форма пришлась по душе —
          Стоят, право, похвальной огласки
Шишаки с их булатным, большим острием,
          Наподобие рыцарской каски.
Старину с романтизмом напомнит опять
          Этот шлем, заостренный как пика,
Он напомнит баронские замки, пиры,
          И Фуке, и Ула́нда, и Тика;
Он напомнит рассказы из средних веков,
          Знаменосцев в их пышном наряде,
Как они свою верность носили в груди,
          А гербы золоченые — сзади.
Он напомнит крестовых походов года,
          Меченосцев, турниры, обеты,
Дни, когда ядовитый печатный станок
          Не печатал для мира газеты.
Да, на каску я, право, с восторгом глядел.
          Ведь, ей-богу, придумано мило:
Королевская выдумка эта для всех
          Остроумье свое заявила.
Я боюсь одного: если вспыхнет гроза
          И метать свои молнии станет,
То, пожалуй, ваш острый булатный шишак
          На себя гром народа притянет.
Каской новой и легкой на случай войны
          Вам придется тогда запасаться:
Ведь под тяжкими шлемами средних веков
          Мудрено будет бегством спасаться.
На почтамтской стене, я увидел опять,
          Ненавистная птица сидела,
И своими глазами она на меня
          Ядовито и злобно смотрела.
О! проклятая птица! Когда я тебя
          Наконец в свои руки поймаю —
Я из крыльев все перья твои отщиплю
          И все когти твои обломаю.
На высоком шесте я тебя посажу,
          И, чтоб разом покончить с тобою,
Созову непременно я рейнских стрелков
          Развлекаться веселой стрельбою.
И чья пуля зловещую птицу собьет,
          Я невольный восторг обнаружу,
И корону и скиптр королевский вручу
          Я тому благородному мужу.
<1867>

Томас Гуд 333. ПЕСНЯ О РУБАШКЕ

В лохмотьях нищенских, измучена работой,
С глазами красными, опухшими без сна,
Склонясь сидит швея, и всё поет она,
И песня та звучит болезненною нотой.
                       Поет и шьет, поет и шьет,
Поет и шьет она, спины не разгибая,
Рукой усталою едва держа иглу,
В грязи и холоде, в сыром своем углу
Поет и шьет она, спины не разгибая:
                       «Сиди и шей, шей день и ночь,
          Пока петух вдали кричать не станет;
                       Сиди и шей, шей день и ночь,
          Пока хор звезд сквозь крышу не проглянет.
          О, лучше б быть рабой у турков мне
          И от работы тяжкой задохнуться:
          Ведь в их нехристианской стороне
          Язычники о душах не пекутся!..
                       Сиди и шей, шей день и ночь,
Пока твой мозг больной не станет расплываться;
                       Сиди и шей, шей день и ночь,
Пока глаза твои совсем не помутятся.
          Переходи от ластовицы к шву…
                       Швы, складки, пуговки и строчки…
Работу сон сменил, но словно наяву
Я и в тревожном сне всё вижу шов сорочки.
О вы, которых жизнь тепла так и легка,
Вы, грязной нищеты не ведавшие люди,—
          Вы не бельем прикрыли ваши груди,
Нет, не бельем, но жизнью бедняка.
Во тьме и холоде, чужая людям, свету,
          Сиди и шей с склоненной головой…
          Когда-нибудь, как и рубашку эту,
Сошью сама себе я саван гробовой.
Но для чего теперь я вспомнила о смерти?
Она ли устрашит рассудок бедный мой?
          Ведь я сама похожа так — поверьте —
          На этот призрак страшный и немой.
          Да, я сама на эту смерть похожа.
Всегда голодная, ведь я едва жива…
          Зачем же хлеб так дорог, правый боже,
          А кровь людей повсюду дешева?
Работай, нищая, не ведая истомы,
Работай без конца! Твой труд всегда с тобой,
Твой труд вознагражден: кровать есть из соломы,
Лохмотья грязные да черствый хлеб с водой,
Прогнивший ветхий пол и потолок с дырою,
          Разбитый стул, подобие стола
Да стены голые; казалось мне порою —
С них даже тень моя свалиться бы могла…
                       Сиди и шей и спину гни,
С работы не своди взор тусклый, утомленный
                       Сиди и шей и спину гни,
Как спину гнет в тюрьме преступник заключенный.
          Сиди и шей — работа нелегка,—
          Работай — день, работай — ночь настанет,
Пока разбитый мозг бесчувственным не станет,
          Как и моя усталая рука.
Работай в зимний день без солнечного света,
Не покидай иглы, когда настанут дни,
Дни благовонного, ликующего лета…
                       Сиди и шей и спину гни,
Когда на зелени появятся росинки,
И гнезда ласточки свивают у окна,
И блещут при лучах их радужные спинки,
          И в угол твой врывается весна.
О, если б я могла вон там, над головою,
Увидеть небеса без темных облаков,
Увидеть пышный луг с зеленою травою,
          Могла упиться запахом цветов —
И белой буквицы и розы белоснежной,—
То этот краткий час я помнила б всегда,
Узнала бы вполне я цену скорби прежней,
Узнала б, как горька бессменная нужда.
          За час один, за отдых самый краткий
Неблагодарною остаться я могла ль?
Ведь мне, истерзанной холодной лихорадкой,
Понятна лишь одна безмолвная печаль.
Рыданье, говорят, нам сердце облегчает,
Но будьте сухи вы, усталые глаза,
Не проливайте слез: работе помешает
          Мной каждая пролитая слеза…»
В лохмотьях нищенских, измучена работой,
С глазами красными, опухшими без сна,
Склонясь сидит швея, и всё поет она,
И песня та звучит болезненною нотой.
                       Поет и шьет, поет и шьет,
Поет и шьет она, спины не разгибая,
Рукой усталою едва держа иглу,
В грязи и холоде, в сыром своем углу
Поет и шьет она, спины не разгибая.
<1865>

Шарль Бодлер 334. КАИН И АВЕЛЬ

Племя Авеля, будь сыто и одето,
Феи добрые покой твой охранят;
Племя Каина, без пищи и без света
Умирай, как пресмыкающийся гад.
Племя Авеля, твоим счастливым внукам
Небеса цветами усыпают путь;
Племя Каина, твоим жестоким мукам
В мире будет ли конец когда-нибудь?
Племя Авеля, довольство — манной с неба
На твое потомство будет нисходить;
Племя Каина, бездомное, без хлеба,
Ты голодною собакой станешь выть.
Племя Авеля, сиди и грейся дома,
Где очаг семейный ярко запылал;
Племя Каина, постель твоя — солома,
В стужу зимнюю дрожишь ты, как шакал.
Племя Авеля, плодишься ты по свету,
Песню счастия поют тебе с пелен;
Племя Каина лишь знает песню эту:
Вопль детей своих и стоны чахлых жен.
Племя Авеля! Светло твое былое,
Но грядущего загадка нам темна…
Племя Каина! Терпи, и иго злое
Грозно сбросишь ты в иные времена.
Племя Авеля! Слабея от разврата,
Измельчает род твой, старчески больной…
Племя Каина! Ты встанешь — и тогда-то
Под твоим напором дрогнет шар земной.
<1870>

Виктор Гюго 335. ВО МРАКЕ

Старый мир
Волна, остановись, отпрянь назад. Довольно!
Прилив твой никогда так дерзко-произвольно
             Вверх не взлетал… И отчего, волна,
             Ты так сурова, мрачно-холодна?
Зачем весь этот рев, и ливень беспрерывный,
И ветра дикий вой в час полночи отзывной?
Как чудо грозное, твой вал вперед бежит…
Так стой же, говорю. Здесь твой предел лежит.
             Не сокрушай в своих набегах ярых
Законов старины и предрассудков старых,
Безумья нищеты и тяжкого ярма,
Ничтожества давно уснувшего ума,
Где стихли навсегда желанья с их тревогой;
Цепей, наложенных на женщину, не трогай,
Оставь великий пир, где нищим места нет,
И пусть предания боготворит весь свет.
Не трогай их и стой: они для нас святыни.
             Те сильные, громадные твердыни
Вкруг человечества я строил и воздвиг…
Но ты вперед бежишь, всё выше каждый миг,
             Всё унося в неистовом напоре:
Вот старый манускрипт, вот древний кодекс в море
             Ты унесла, и в массе буйных вод
Умчался далеко кровавый эшафот.
Вот королевский трон. Оставь его… О боже,
             Низвергнут он. Низвергнуты с ним тоже
             Последних месс последние жрецы.
             Вот судьи, — стой! Стой — это чернецы…
             Довольно — стой! Не поднимайся выше,
Соленая вода, покойней будь и тише…
             Но до колен моих ты поднялась,
             Меня залить ты хочешь… ворвалась
             В приют мой, вечно тихий и обширный.
Волна
Ты думал, я — прилив, а я — потоп всемирный.
<1875>

ВАСИЛИЙ БОГДАНОВ

Василий Иванович Богданов родился 12 января 1837 г. в городе Лихвине Калужской губернии, в семье священника.

По окончании калужской гимназии он поступил на медицинский факультет Московского университета. Будучи студентом, Богданов некоторое время давал уроки в семействе Берсов (провел у них в Покровском-Стрешневе, под Москвой, лето 1860 г.). В воспоминаниях жены Л. Н. Толстого, урожденной Берс, сохранилась колоритная страница, рисующая его облик в студенческие годы. «Это был живой, способный малый, интересовавшийся всем на свете, — пишет С. А. Толстая, — прекрасный студент, умелый учитель и ловкий стихотворец. Он первый, как говорится, развивал нас трех сестер. Он так умел интересно преподавать, что пристрастил прямо меня, ленивую девочку, например, к алгебре и русской литературе, особенно к писанию сочинений. Эта форма самостоятельного изложения впечатлений, фактов, мыслей до того мне нравилась, что я писала длиннейшие сочинения с страшным увлечением. Раз он задал мне тему чрезвычайно трудную: „Влияние местности на развитие человека“». Позже, по свидетельству Толстой, Богданов приносил ей «философские книги материалистов: Бюхнера, Фейербаха и других»; вместо урока «он горячо толковал мне, что бога нет, что весь мир состоит из атомов и тому подобное»[66].

В 1861 г. Богданов окончил университет, а в 1862 г. переехал в Петербург. Сначала он служил в больнице для чернорабочих и в родильне воспитательного дома, а затем перешел в морские ведомства и в течение двадцати лет служил врачом в Балтийском флоте: в Кронштадте и Петербурге, в морском госпитале, флотских экипажах и пр[67]. В 1865–1867 гг. Богданов совершил кругосветное плавание на клипере «Изумруд». Литературным результатом этого путешествия явилась статья «Корабельный медицинский журнал винтового клипера „Изумруд“» («Медицинские прибавления к „Морскому сборнику“», вып. 10, Спб., 1870) и путевые очерки (не все они напечатаны), в которых отразились его впечатления от разных стран, его демократические симпатии и ненависть ко всякому гнету, в частности враждебное отношение к порядкам, господствовавшим в английских и голландских колониях.

После переезда в Петербург Богданов, по-видимому, довольно скоро сблизился с искровцами. Во всяком случае, уже 22 марта 1863 г. в III Отделение поступил донос бывшего студента Технологического института Волгина, исключенного во время студенческих беспорядков 1861 г., в котором он упоминает и о Богданове. «После падения Шахматного клуба, — писал Волгин, в доносах которого, правда, много вздора, — образовался клуб поморных в редакции журнала „Искра“. Инициатива этого клуба принадлежит г-ну Василию Степановичу Курочкину. В его клубе собирались и собираются постоянно большею частью члены крайней партии и иногда и члены бывшего Шахматного клуба, в ожидании открытия нового публичного клуба. Состав его уже известен: Курочкин, Преображенский[68], Минаев, Храповицкий, Зиновьев, Лев Камбек, Николай Наумов, Стопановский и многие другие. В последнее время в этот клуб поступили два новые лица: Александр Венецкий и доктор Василий Богданов; обе эти личности из Московского университета, из кружка деркачевского[69]. В настоящее время в этом клубе поморных идет решение вопроса о том: 1) каким образом открыть новый публичный клуб (вроде Шахматного) и 2) каким образом открыть подписку денег на расходы, которые окажутся необходимыми при первой удобной минуте к революции»[70].

Богданов был тесно связан с «Искрой» вплоть до ее прекращения в 1873 г. и был одним из тех сотрудников журнала, которые определяли его идейную физиономию.

Главным героем первых стихотворений Власа Точечкина (основной псевдоним Богданова в эти годы) является трудовой люд большого города, преимущественно бедняк-разночинец, задавленный нищетой и бесправием: лекарь, который думал — «жить буду честным человеком», но опустился и стал взяточником («Лекарь»)[71]; провинциальный семинарист, пешком добравшийся до Петербурга, поступивший в университет, но не имевший возможности учиться, спившийся и умирающий с голоду («Наш пролетарий»); выгнанный со службы мелкий чиновник, заливающий свою несчастную долю водкой («Песня дяде Хмелю»)[72], и т. д. Высмеивая оторванную от реальной жизни, игнорирующую ее темные стороны «чистую поэзию», Богданов в программном стихотворении «Беседа с музою» демонстративно подчеркивает, что его героями являются бедняки, труженики, работающие до изнурения и живущие в ужасных условиях.

Многие стихотворения этого и более позднего времени являются своеобразными стихотворными очерками, зарисовками, сценками, портретами. Богданов, как и другие искровцы, обращается к куплету с рефреном. При этом он, по удачному выражению одного критика, старался приспособить рефрен «не только на русский, но и на мужицкий лад»[73]. Явственно чувствуется в стихотворениях Богданова с первых лет его литературной деятельности идейно-художественное воздействие Некрасова, его образов, поэтических интонаций.

В середине 1860-х годов в творчестве Богданова намечается известный перелом. Вехой этого перелома является его «Дубинушка» («Много песен слыхал я в родной стороне…»), которая, в позднейшей переделке А. А. Ольхина, стала одной из самых популярных революционных песен. Естественно, что замечательная революционная песня заслонила собою первоначальный, легальный текст «Дубинушки», который был совершенно забыт и до 1933 г. ни разу не перепечатывался, а между тем не только в творчестве Богданова, но и в истории русской революционной песни его «Дубинушка» представляет собою заметное явление.

Судьба крестьянина оттесняет в поэзии Богданова на задний план образ задавленного нуждою демократа-разночинца. В то же время наряду с лирикой существенное, даже преобладающее место занимает в ней сатира, а безнадежные настроения, психологическая подавленность сменяются бодрым, мажорным тоном. Ко второй половине 1860-х годов относятся стихотворения «Химеры» и «Eppur si muove!», полные веры в светлое будущее человечества, причем в первом из них явственно чувствуются социалистические симпатии Богданова.

«Героем времени», с наибольшим постоянством и язвительностью преследовавшимся в сатире Богданова, является пореформенный крепостник. Многие его стихотворения воссоздают яркий сатирический образ помещика, тоскующего о блаженных временах крепостного права, жалующегося на лень и грубость «хамова отродья» и взывающего к правительству о сохранении всех сословных привилегий дворянства. Он не прочь несколько «улучшить быт простонародья», но отнюдь не из любви к нему, а вследствие убеждения, что более или менее сытый, здоровый и грамотный мужик будет ему гораздо полезней («Свой идеал»). Вместе с тем он «ладит дома с батраками Кулаками» («Подводный камень современного прогресса»[74]). В стихотворении «Мы — особь статья!», написанном, как и некоторые другие, от имени «одного из могикан» крепостнической России, говорится о постепенном оттеснении от социально-политической жизни родовитого дворянства и высмеиваются претензии аристократии на первую роль в государстве. Не только в революционных идеях, но даже в постепенном проникновении в русскую жизнь капиталистических начал и весьма умеренных реформ герой стихотворения видит посягательство на неотъемлемые права своего класса.

Резко антидворянский характер имеет стихотворение «Из автобиографии щенка»[75]. Иронизируя над дворянством, кичащимся своим древним происхождением, Богданов обличает его тунеядство, угодливость и подобострастие перед особами царствующего дома, презрение к народу и как бы мимоходом упоминает о французской революции XVIII в. («От революции бежали С поджатым между ног хвостом»). Таким образом, антидворянские тенденции выражены здесь на западноевропейском материале. Стихотворение интересно и по своим художественным приемам. По словам автора, оно является «переводом с собачьего языка на российский». Герой стихотворения взят из мира животных, и оно в какой-то степени перекликается со сказками Щедрина.

Как видим, сатира Богданова касается не только русских, но и иностранных дел. В течение нескольких лет он вел в «Искре» (а когда в 1869 г. «Искра» несколько месяцев не выходила, то в «Будильнике», где он вообще активно сотрудничал) обозрение иностранной политической жизни «Заметки со всех концов света». В них рассыпано много интересных образцов политической поэзии, стихотворных отрывков, которые нередко почти невозможно изъять из прозаического контекста. Но и по своим художественным, жанровым признакам это преимущественно фрагменты, фиксирующие и оценивающие отдельные стороны и события текущей политической жизни. В них много злых насмешек над милитаризмом, клерикализмом, над притеснителями рабочего класса, предпринимавшими поход на заработную плату, разгонявшими демонстрации и сходки, над соперничеством английского и французского империализма в колониях, Наполеоном III, Бисмарком, Тьером, ряд явно сочувственных высказываний об активизации западного пролетариата, об испанской революции, Парижской коммуне и т. д. Стихотворение о Парижской коммуне, построенное в форме диалога парижского и версальского хоров, т. е. сторонников и врагов Коммуны, кончается столь же выразительной, сколь лаконичной репликой парижан: «Ну так пусть все прения порешат штыки»[76]. Сквозь иностранные события нередко просвечивают русские социальные отношения (см., напр., стихотворение «Плантаторам рабов отдали напоследках»). Очень часто Богданов приписывал свои стихи какому-нибудь французскому или немецкому сатирическому журналу, а самого себя выдавал лишь за скромного переводчика, но читатели-друзья понимали, конечно, что это делается для цензуры.

После прекращения «Искры» Богданов вряд ли перестал писать, но он потерял широкую читательскую аудиторию, которая у него была во время сотрудничества в журнале Курочкина; оборвались, по-видимому, и его тесные связи с литературной средой.

Во время своей службы в Кронштадте Богданов принимал близкое участие в работе местного общества морских врачей, а в 1874–1875 гг. состоял его секретарем. В «Протоколах» общества он напечатал две медицинские статьи. В 1878 г. Богданов выпустил брошюры: «Таблицы для измерения влажности воздуха на судах» и «Житье-бытье на море: Беседы из морского и приморского быта». Он задумал целую серию популярных брошюр-бесед о «житье-бытье на море», но дальше первой, в которой говорится «о том, как люди начали плавать по морю», дело не пошло.

В 1884–1885 гг. Богданов много печатался в «Осколках», но помещенные там стихотворения, за исключением двух-трех политически острых вещей, не возвышаются над уровнем непритязательного и поверхностного юмора этого журнала. В значительной степени это объясняется, вероятно, цензурными условиями и крайней осторожностью редактора «Осколков» Н. А. Лейкина. Ряд стихотворений Богданов напечатал также в театральной газете «Суфлер», но лишь одна из появившихся в «Суфлере» вещей заслуживает внимания. Это — перевод «Марсельезы», из которого, правда, были изъяты — без сомнения, по цензурным причинам — наиболее резкие места о тиранах и деспотах. Переводу было предпослано краткое предисловие («Два слова о „Марсельезе“»), где Богданов писал, что «Марсельеза» — не «чисто революционная песня, разжигающая народные страсти», а «просто патриотический гимн», в котором нет «ровно ничего возмутительного»[77]. Разумеется, все это вовсе не выражает подлинных взглядов Богданова и является «защитным цветом», ширмой, которыми часто приходилось пользоваться писателям демократического лагеря. Только таким образом можно было провести в печать — хотя бы в урезанном виде — знаменитую революционную песню. Следует подчеркнуть, что и в таком виде появление «Марсельезы» в легальной печати было весьма небезразличным фактом, напоминавшим русской читающей публике о вдохновенной песне, с которой шли на борьбу за родину и революцию против отечественной реакции и иностранных интервентов французские революционеры и патриоты XVIII в. и которая звучала как призыв к революционному действию для многих поколений не только французского, но и русского народа[78].

В 1885 г. Богданов перевелся в Черноморский флот, был назначен в Николаевский морской госпиталь. Умер он 5 августа 1886 г.

Только в 1959 г. стихотворения Богданова вышли отдельной книгой: Богданов В. И. Собрание стихотворений. Собрал и подготовил проф. А. В. Кокорев. Здесь появилось немало ценных фактических сведений и неизвестных стихотворений Богданова, однако текстологическая сторона издания и примечания изобилуют ошибками.

336. БЕСЕДА С МУЗОЮ (В ЧИСТО КЛАССИЧЕСКОМ РОДЕ)

Как-то муза мне сказала,
Потрепав меня рукой:
«Влас, мой друг, ты пишешь мало,
          Пой! пой! пой!»
И ответил я сестрице:
«Я спою тебе, изволь,
Как живет у нас в столице
          Голь, голь, голь
В тех углах, где близ заборов
Мостовых, панелей нет,
Где чуть теплится Шандоров
          Свет! свет! свет!
Где лачужки длинным строем
Догнивают, искосясь,
Где лежит глубоким слоем
          Грязь, грязь, грязь;
Где всю жизнь одни лишенья
Жалких тружеников ждут,
Где тяжел до изнуренья
          Труд, труд, труд…»
«Стой! — прервала муза. — Вникнет
В эту песнь сонм важных лиц,
И как раз тебе он крикнет:
          Цыц! цыц! цыц!
Скажут: песня не из лестных…
Навлечешь как раз их гнев,
Лучше пой, брат, про прелестных
          Дев, дев, дев.
Обратись к луне, к природе
Пой утехи юных лет —
Ведь поет же в этом роде
          Фет, Фет, Фет.
Если ж жизнь тебя прельстила,
То ты можешь воспевать,
Как живет изящно, мило
          Знать, знать, знать;
Как столица ослепляет
Непривычный к блеску глаз,
Как по улице блистает
          Газ, газ, газ;
Как весь год жилося славно,
Что в балете ты видал.
Как Ефремов дал недавно
          Бал, бал, бал;
Как… да ну, бери же лиру
И скорей про край родной
Песню сладенькую миру
          Пой! пой! пой!»
<1863>

337. ПРИТЧА

Пировал Барыш средь своих хором,
Угощал он Знать дорогим вином,
Не жалел рублей, не щадил труда…
В этот час к окну подошла Нужда.
Говорит: «Барыш! Не оставь меня,
Голодаю я уж четыре дня».
— «Видно, пьянствуешь, — ей Барыш сказал,
Черствый хлеба край ей в окошко дал
И, смеясь, кричит — Пир так пир горой!
Эй, жена, на стол поскорей накрой,
Подавай пирог, подавай нам щи,
Всё, что есть в печи, всё на стол мечи!»
Поплелась Нужда от окошка прочь…
На дворе метель и глухая ночь,
На дворе мороз, в стороне ж кабак,
И в него Нужда доплелась кой-как.
В кабаке Нужде уголок был дан,
За лохмотья ж ей поднесен стакан.
Пропила зипун — стали гнать Нужду,
И пошла Нужда, позабыв беду,
Прямо в темный лес, улеглась под ель,
Хлеб жует она… а над ней метель…
Засыпай, Нужда, — и чего тут? — знай,
Что «коль хлеба край, так под елью рай».
<1864>

338. ПРОЕЗЖИМ (РАЗДУМЬЕ ГОРЕМЫКИ)

Что вы смотрите так подозрительно
На заплаты одежды моей?
Или прихоть пришла снисходительно
Бросить мне пару медных грошей?
Вы сегодня добры изумительно,
Благодарен я вам от души! —
          Только знайте:
Не помогут мне ваши гроши —
          Проезжайте!
Было время: с какою охотою
За работой я грудь надрывал,
Всё боролся с нуждой да с заботою,
Но не мог устоять — и упал.
А теперь я почти не работаю,
Что добуду — тащу всё в кабак…
          Что ж? Ну знайте,
Что я пьяница, нищий, — итак,
          Проезжайте!
Было время: рукою несмелою
Я стучался у ваших дверей…
Да! я с матерью жил престарелою
И с несчастной сестрою моей.
Но теперь я к вам шагу не сделаю,
Миновала невзгоды пора,
          Поздно! — Знайте,
Что уж мать умерла, а сестра…
          Проезжайте!
<1864>

339. НАШ ПРОЛЕТАРИЙ

Смотрите, вот наш пролетарий!
Он не успел окончить курс
В одной из наших семинарий,
          В одной из наших бурс.
Из бурсы с скверным аттестатом
Начальством был он исключен;
Хотел быть по найму солдатом,
          Да плох здоровьем он.
Потом читал он и учился…
Больной, собрав остаток сил,
Пешком в столицу притащился,
          В студенты поступил.
Терпел нужду, терпел лишенья —
Нет сил трудиться, нечем жить…
Бедняга вышел из терпенья —
          И с горя начал пить.
Тут посещать не стал он лекций,
На службу поступить хотел,
Но не имел знакомств, протекций,
          Прав по рожденью не имел.
А время шло и дни летели;
Он, обнищать успев кругом,
Стал в рваной фризовой шинели
          Ходить в питейный дом.
Чем он живет, он сам не знает:
То настрочит прошенье он,
То с днем рожденья поздравляет,
          То сходит на поклон.
Бедняге пьянице не стыдно
Просить дрожащею рукой —
Всё человеческое, видно,
          Убито в нем нуждой.
И вот, помаявшись в столице,
Он станет чахнуть и умрет,
И купят для него в <больнице>
          Гроб на казенный счет.
<1864>

340. ДУБИНУШКА

Много песен слыхал я в родной стороне,
Как их с горя, как с радости пели,
Но одна только песнь в память врезалась мне,
          Это — песня рабочей артели:
                   «Ухни, дубинушка, ухни!
                     Ухни, березова, ухни!
                                   Ух!..»
За работой толпа, не под силу ей труд,
Ноет грудь, ломит шею и спину…
Но вздохнут бедняки, пот с лица оботрут
          И, кряхтя, запевают дубину:
                   «Ухни, дубинушка, ухни!
                     Ухни, березова, ухни!
                                   Ух!..»
Англичанин-хитрец, чтоб работе помочь,
Вымышлял за машиной машину;
Ухитрились и мы: чуть пришлося невмочь,
          Вспоминаем родную дубину:
                   «Ухни, дубинушка, ухни!
                     Ухни, березова, ухни!
                                   Ух!..»
Да, дубинка, в тебя, видно, вера сильна,
Что творят по тебе так поминки,
Где работа дружней и усердней нужна,
          Там у нас, знать, нельзя без дубинки:
                   «Ухни, дубинушка, ухни!
                     Ухни, березова, ухни!
                                   Ух!..»
Эта песня у нас уж сложилась давно;
Петр с дубинкой ходил на работу,
Чтоб дружней прорубалось в Европу окно, —
          И гремело по финскому флоту:
                   «Ухни, дубинушка, ухни!
                     Ухни, березова, ухни!
                                   Ух!..»
Прорубили окно… Да, могуч был напор
Бессознательной силы… Все стали
Эту силу ценить и бояться с тех пор…
          Наши ж деды одно напевали:
                   «Ухни, дубинушка, ухни!
                     Ухни, березова, ухни!
                                   Ух!..»
И от дедов к отцам, от отцов к сыновьям
Эта песня пошла по наследству;
Чуть на лад что нейдет, так к дубинушке там
          Прибегаем как к верному средству:
                   «Ухни, дубинушка, ухни!
                     Ухни, березова, ухни!
                                   Ух!..»
Эх, когда б эту песню допеть поскорей!
Без дубины чтоб спорилось дело
И при тяжком труде утомленных людей
          Монотонно б у нас не гудело:
                   «Ухни, дубинушка, ухни!
                     Ухни, березова, ухни!
                                   Ух!..»
<1865>

341. ХИМЕРЫ

Предсказывать стань-ка кто в старые годы,
Что время настанет, когда у людей
Помчатся стрелою по рельсам подводы
                                   Без лошадей;
Что станут повсюду работать машины,
Что по́ морю плавать без ветра начнем…
                      О боже! какой бы содом
Все подняли тотчас в защиту рутины:
                      «Он рехнулся! В желтый дом,
                                   На цепь сумасброда!
                      Ведь волнует у народа
                                   Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
                                   Скажем мы?
Предсказывать стань-ка кто в старые годы,
Что люди со временем так будут жить,
Что им и перуны небесного свода
                                   Станут служить;
Что сила, которой пугают нас грозы,
Покорно депеши мчать станет потом…
                      В ответ бы раздались кругом
И крик, и проклятья, и брань, и угрозы:
                      «Он рехнулся! В желтый дом,
                                   На цепь сумасброда!
                      Ведь волнует у народа
                                   Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
                                   Скажем мы?
Предсказывать стань-ка кто в старые годы,
Что станет вдруг солнечный луч рисовать,
Что мы и портреты, и горы, и воды
                                   Станем писать
Не кистью, а пользуясь солнечным светом,
Что кисть и палитру заменит во всем
                      Нам свет, покоренный умом…
В ответ что за крик бы раздался при этом:
                      «Он рехнулся! В желтый дом,
                                   На цепь сумасброда!
                      Ведь волнует у народа
                                   Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
                                   Скажем мы?
Предсказывать стань-ка кто в старые годы,
Что в обществе вовсе не будет рабов,
Что время настанет, и снимет свобода
                                   Бремя оков,
И новый склад жизни, склад жизни свободной
Заставит всё делать свободным трудом…
                      Сказать бы всё это — кругом
Раздался б немедленно крик всенародный:
                      «Он рехнулся! В желтый дом,
                                   На цепь сумасброда!
                      Ведь волнует у народа
                                   Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
                                   Скажем мы?
Предсказывать стань-ка кто в наши хоть годы,
Что время настанет такое, когда
На свете не будет страданий, невзгоды
                                   С гнетом труда,
Что люди устроят склад жизни примерно,
Что с голодом бедный не будет знаком…
                      Скажите-ка это — кругом
Поднимутся громкие крики, наверно:
                      «Он рехнулся! В желтый дом,
                                   На цепь сумасброда!
                      Ведь волнует у народа
                                   Он умы…»
Что ж теперь про крик такого рода
                                   Скажем мы?
<1868>

342. «Французы в Суэце, как видно…»

Французы в Суэце, как видно,
Канал не на шутку ведут,—
Ну, это немножко обидно:
Дорога ведь в Индию тут…
Джон Буль заламаншского друга
Так любит, так им дорожит,
Что стать в Абиссинии с юга
С почетною стражей спешит.
1868

343. «Был близок взрыв народных масс…»

Был близок взрыв народных масс,
Все ждали меры радикальной,—
Взамен ее на этот раз
Кладут лишь пластырь либеральный.
Отсрочат час святой борьбы,
Отсрочат час освобожденья,—
И долго не найдут рабы
Путей спастись от угнетенья.
1868

344. «Красный принц в стенах Стамбула…»

Красный принц в стенах Стамбула
Наблюдает, чтобы ловко
Всё скрутила, всё стянула
Либеральная веревка.
Даст приличный вид разбою,
И окажется в остатке —
Гнет с железною рукою
В бархатной перчатке.
1868

345. EPPUR SI MUOVE!

Страх пытки и тюрьма вынудили Галилея отречься от убеждения в движении земли. После торжественно принятой очистительной присяги Галилей, топнувши ногою, сказал: Eppur si muove! (А все-таки движется!)

Примечание для не пошедших далее классического ликея
Вот в черных рясах сонм судей,
Сонм инквизиторов собрался;
Пред ним, в оковах, Галилей
От убеждений отрекался.
Он говорил: «Я сатаной
Был одержим! мое ученье —
Безбожно, каюсь!.. Шар земной
Стоит от века без движенья…»
Крест Галилей поцеловал,
Но вслед за тем, нахмурив брови
И топнувши ногой, вскричал:
               «Eppur si muove!»
Мысль Галилея понял свет:
Земли движенье стало ясным;
Замолк ханжа, затих аскет…
Но свет ученьем был опасным
Взволнован… Стали толковать
И про движенье в сфере мнений:
Что как, мол, всё на веру брать?
Нужна свобода убеждений…
Рим проклял ересь… Взят был бич,
Зажглись костры, но в каждом слове
Страдальцев слышался всё клич:
               «Eppur si muove!»
Гоненья вызвали борьбу,
Кровь полилась, бой долго длился;
Рим наконец, кляня судьбу,
От протестантов отступился.
Слагаться начал новый быт,
Снимались старые вериги,
И тщетно хитрый иезуит
Стал в ход пускать свои интриги.
Опутав в сети целый свет,
Ряд тормозов был наготове…
Жизнь шла вперед, твердя в ответ:
               «Eppur si muove!»
Напрасно сила, власть и гнет
В союз вступали с иезуитом,
Жизнь не стояла — шла вперед…
В народе сдавленном, забитом
Явилась мощь: был страшен взрыв
Ожесточенья вместо стонов,
Когда отчаянья порыв
Рождал Маратов и Дантонов,
Когда равнял всех эшафот,
Когда среди потоков крови
Кричал неистово народ:
               «Eppur si muove!»
Прошли года; утих взрыв масс,
Освоясь с мыслию простою,
Что всё в движении у нас,
Что в жизни места нет застою,
Что жизнь не в силах подавить
Ни Чингисханы, ни Аттилы,
Что силу жизни не сломить,
Что нет плотин от этой силы
И что пора простор ей дать,
Чтоб в каждой мысли, в каждом слове
Могло торжественно звучать:
               «Eppur si muove!»
1868

346. «Очень грозен горизонта…»

Очень грозен горизонта
Политического вид,
От Кале до Геллеспонта
Всё с смущением твердит:
«Близок взрыв! близка невзгода!»
Шовинисты ж тешат нас:
«Для защиты, мол, народа,
Для блаженства целых масс
Нам война нужна и слава…»
Ах, отстаньте! Полно, право,
Вам нести всю эту ложь —
              Нужен вам грабеж!
Там, над Сеной, в кабинете
Сидя, думают порой:
«Чем бы это нам на свете
Отличиться пред толпой?
Рейн бы взять… Тогда в народе
Не желали б перемен…»
И тотчас же в этом роде
Речь заводит Жирарден:
«Рейн нужней, мол, чем свобода,
Для французского народа!»
Что ж, ведь это, чай, не ложь —
              Любят там грабеж!
План затеяв исполинский,
Бисмарк думает тайком:
«Всю Германию — берлинской
Нужно сделать!.. Всех прижмем,
Вырвем с силой молодецкой
Лотарингию, Эльзас…
Где звучит язык немецкий —
Там добыча есть для нас».
И толкует он народу:
«Эй, народ, свою свободу
Ты в единстве лишь найдешь —
              Надобен грабеж!»
В одряхлевшем Ватикане
Тоже думают, кряхтят,
Совещаются о плане
Старину вернуть назад,
Чтоб в провинциях свободных
Снова папа править стал,
«Много там статей доходных!» —
Шепчет каждый кардинал.
А вкруг них уже в народе
В Риме крики о свободе…
Ватикану невтерпеж —
              Он вопит: «Грабеж!»
Больше чем четыре века
Занят турками Босфор;
За «больного человека»
Турка знают с давних пор.
Доконать его есть средство,
И вопрос теперь весь в том,
Как начать делить наследство,
Что кому отдать потом.
Так на этом стало дело…
И теперь кричат все смело,
Чуть о турке речь начнешь:
              «Караул! Грабеж!»
1868

347. «Для грозной силы неприятно…»

Для грозной силы неприятно,
Когда подавленным понятно,
            Что больше нечего терять,
Когда родится убежденье,
Что смерть отраднее мученья,
            Что с жизнью нечего терять,
Когда всё массою восстанет
И грозный крик повсюду грянет:
            «Нам больше нечего терять!»
1868

348. «О свободе громких фраз…»

О свободе громких фраз
Много слышится у нас,
Но сознаться хоть обидно,
А свободы всё не видно…
Так же бедствует народ,
            Так же всё стесняет,
Словом, по усам течет,
            В рот не попадает.
Много нам реформ и льгот
Обещали каждый год,
Мы всё ждали, ждали, ждали…
Наконец нам льготы дали,
Только впрок нам не пошло,
            Толку вышло мало:
По усам-то потекло,
            В рот же не попало.
Власть твердит народу: жди,
Лучше будет впереди,
Но народ уж плохо верит,
На аршин он старый мерит
И, о льготах слыша речь,
            Говорит: «Смотрите,
По усам-то будет течь,
            В рот же — и не ждите».
<1869>

349. СВОЙ ИДЕАЛ (РАЗМЫШЛЕНИЯ ОДНОГО ИЗ «НЕДОВОЛЬНЫХ» ПО ПРОЧТЕНИИ «ВЕСТИ».)

Глаз видит, да зуб неймет.

Пословица
Упрекают все меня в застое,
Говорят, что я б, вишь, не желал
Улучшений в быте масс… Пустое!
Создан мной давно свой идеал.
Не балуя хамова отродья,
Не внося губительных начал,
Я б улучшить быт простонародья
До известной степени желал.
Пусть мужик у нас не ест мякины,
Хлеб всегда пусть будет у него,
Даже в праздник щи из солонины
Пусть себе он варит… Ничего!
Я кормлю охотно попугая,
Я кормлю собаку и коня,
Рад рабочего кормить я, зная,
Что он тратит силы для меня.
Пусть тепло одет крестьянин будет:
Пусть сермягу толстого сукна
И тулуп он сам себе добудет,
Шапка тоже для него нужна,
Ну и лапти не должны быть худы
У рабочего — не то беда!
Может слечь мужик мой от простуды,
Я лишусь рабочих рук тогда.
Я совсем не враг и просвещенью —
Пусть заводят школы мужики,
Пусть детей их и письму и чтенью
Обучают сельские дьячки.
Мне рабочий грамотный полезней…
Я беречь согласен мужиков,
И в селе на случай их болезней
Разрешить больницу я готов!
Но затем, устроив быт рабочих,
Я б смотреть за ними строго стал,
И чтоб власть иметь тут, я бы прочих
Вольнодумств в реформах не желал.
Улучшенья быта — не свобода,
С улучшеньем быта мужики
Дать должны нам более дохода,
А не шляться вечно в кабаки.
Даже пусть считается свободным
Наш мужик — но только на словах,
Ведь тогда лишь будет он мне годным,
Если он вполне в моих руках,
Если всё, что труд его приносит,
Собирать возможность мне дадут.
Пусть мужик мой пашет, сеет, косит —
На себя беру я тоже труд.
Труд большой, мне с ним хлопот немало:
Нужно мне доходы собирать;
Назначение для капитала
Нужно мне приличное искать.
Я б зимой поехал жить в столицу,
Роскошью торговлю поощрять,
А потом махнул и за границу
Честь России с шиком поддержать.
Подражая рабски иностранцам,
Я б усвоил речь их, нравы, вкус —
В Лондоне б был истинным британцем,
Жить в Париже стал бы как француз.
Иль, чтоб сказкой стать молвы стоустой,
Патриота б корчил я подчас:
Стал бы есть в Париже щи с капустой,
Стал бы в Лондоне пить русский квас.
Жил везде б я пышно и богато,
И, во славу родины моей,
Чисто русский тип аристократа
Я в себе б осуществил, ей-ей!
А таких, как я, у нас немало —
Жаль, реформы губят нас вполне…
Эх, когда б их все начать сначала
Да побольше бы дать воли мне!
Не балуя хамова отродья,
Не внося губительных начал,
Я б улучшил быт простонародья
И осуществил свой идеал.
<1869>

350. «Орел французский встарь вносил…»

Орел французский встарь вносил
Свободу, братство и раве́нство,
И вдруг теперь он поступил
В распоряженье духовенства.
Он защищает мрак и гнет,
Он с иезуитом, он с прелатом…
Не прав ли тот, кто назовет
Орла французов — ренегатом?
1869

351. «Плантаторам рабов отдали напоследках…»

Плантаторам рабов отдали напоследках,
Чтоб из рабов они сок выжали пока…
Рабов же, как зверей, запертых в тесных клетках,
Дразнить свободою хотят издалека.
Но если раб, как зверь сорвавшись с цепи, смело
По трупам палачей себе проложит путь —
Кто в этом виноват? Чье это будет дело?
Кого за сотни жертв придется упрекнуть?
1869

352. ТРИ СЫНА

У отца три сына было…
          Старший говорит:
«В вицмундире очень мило,
          И я буду сыт».
Вот другой промолвил смело:
          «Я же — на коня!..
Бить врагов — святое дело,
          Отпусти меня!»
«Ну а ты, — спросил родитель
          Третьего, — куда?»
— «Мир велик, я сочинитель,—
          Вот моя звезда!»
Старший служит, есть уж дети,
          Сам солидным стал;
Генерал второй, а третий…
          Без вести пропал.
<1870>

353. <Э. ШНЕЙДЕРУ> («У вас в Крезо теперь волненья…»)

У вас в Крезо теперь волненья,
Там прав рабочие хотят,
Для вас большое затрудненье
При этом вышло, говорят.
Как президент права народа
Должны вы свято охранять,
А как заводчик вы дохода
Себя не любите лишать.
Но вы… вы сладили с скандалом
Бригаде войска с генералом
Так беспристрастно вами тут
Был поручен третейский суд.
1870

354. «У министров буржуазных…»

У министров буржуазных
Много планов, мыслей разных,
           Много есть затей;
           У простых людей —
           Только баррикады,
           Рады иль не рады…
           Да пришла пора —
                       Ça ira!
1870

355. МЫ — ОСОБЬ СТАТЬЯ![79] (ИЕРЕМИАДА ОДНОГО ИЗ ПОСЛЕДНИХ МОГИКАН НА ВСЕРОССИЙСКОЙ ПОЧВЕ)

C’est vrai, mon cher![80] И спесь и чванство
Не в духе нынешних идей,
Но наше старое дворянство
Не грех бы поддержать, ей-ей!
Ведь что ж нибудь да значат предки?
Ведь что ж нибудь да значит кровь?
У нас же столбовые редки,
Дворян пекли так много вновь:
Крапивным семенем врывались
В наш круг аршинники, кутья;
Но всё же мы еще остались,
И всё же мы — особь статья!
Наш род богат был, был звездою
Екатеринина двора,
Ее щедроты к нам рекою
Лились — блаженная пора!
Нас сам Державин в одах славил,
Но вдруг — переменился взгляд,
Перевернул всё круто Павел,
Пустив в ход гатчинских солдат.
С тех пор простора стало мало
Для нашего житья-бытья
И вся Россия забывала,
Что мы у ней — особь статья.
Стеснен был ход родам дворянским,
И parvenus[81] презренных рой
Полз за кутейником Сперанским
Бюрократической стезей.
Был век подьячих, век лакеев,
Век кантонистов и ханжей,
И во главе всех Аракчеев…
Затем предания свежей
Давайте вспомним: плац-парадом
Русь увлеклась до забытья
И к нам совсем уж стала задом,
Забыв, что мы — особь статья.
Фельдфебеля, не gentil’homme’a,[82]
Успех на службе ждал тогда,
И тихим шагом в три приема
Шли люди в люди в те года.
Нам не везло в эпоху эту,
Пришлось именья заложить,
Долг опекунскому совету
Возрос, нам нечем стало жить…
Как вдруг — реформы… Стало жутко,
Но, ободрившись, думал я:
Всё это так… всё это — шутка,
Нас вспомнят… Мы — особь статья!
Но нет! Крестьянам очень ловко
Отрезан был от нас надел,
Сословных прав нивелировка
Пошла, и глядь — мы «не у дел».
В суде мы — нуль, и в земстве тоже
Наш голос часто очень слаб…
Что ж, неужели же, о боже,
И впредь так будет?.. О, когда б
За наше право крепостное,
За роскошь барского житья
Нам дать хоть что-нибудь такое,
Чтоб были б мы — особь статья.
Пусть даже в формах либеральных
В отчизне ход нам будет дан,
Взамен традиций феодальных
Пусть воскресят боярский сан,
Дадут нам власть, значенье лорда.
Нам не по сердцу было б, что ль,
И право так держаться гордо,
И политическая роль,
И средства жить полуцарями?
Нет! ряд реформ — галиматья,
Коль прежде не займутся нами,
Parbleu![83] Ведь мы — особь статья!
1870

356. <ДИАЛОГ ВЕРСАЛЬСКОГО И ПАРИЖСКОГО ХОРА>

Хор версальский

Мы — домовладельцы, мы — владельцы ренты.

Хор парижский

Ваши квартиранты мы, мы — рабочий класс.

Хор версальский

Нет, вы — коммунисты, воры, инсургенты…

Хор парижский

Вы ж — эксплуататоры обнищавших масс.

Хор версальский

В нас все средства Франции, мы — ее богатство.

Хор парижский

В нас вся сила Франции, мы — ее весь труд.

Хор версальский

Не платить по векселю — это святотатство.

Хор парижский

Грех долги там требовать, с голоду где мрут.

Хор версальский

Плата за квартиру — это долг священный!

Хор парижский

Без квартир прикажете околеть, что ль, нам?

Хор версальский

Нет, платить вы можете; смолк ведь гром военный.

Хор парижский

А найти мы можем ли сбыт своим трудам?

Хор версальский
Мы не виноваты, если вы фортуною
Несколько обижены… божья воля тут.
Хор парижский
Нет, пускай обсудится городской коммуною
Всё, как капитал заедает тяжкий труд.
Пусть решит сомнения голос всей столицы.
Хор версальский
Голос массы уличной? Это пустяки!
Вас в Париже тысячи, нас же единицы…
Хор парижский
Ну так пусть все прения порешат штыки.
1871

357. <А. ТЬЕРУ> («Развивать он бойко стал…»)

Развивать он бойко стал
        Прежние традиции,
Он всю Францию отдал
        Под надзор полиции,
Прихоть он свою зовет
        Волею народною,
А республикою — гнет
        Над страной свободною.
1871

НИКОЛАЙ КУРОЧКИН

Николай Степанович Курочкин, старший брат редактора «Искры» В. С. Курочкина, родился в Петербурге 2 июня 1830 г.

В 1848–1854 гг. он учился в Медико-хирургической академии. По окончании академии служил некоторое время окружным врачом пяти уездов Петербургской губернии, врачом Ораниенбаумского госпиталя, а затем отправился в Крым в действующую армию. После войны, выйдя в отставку, занялся частной практикой и принимал больных в Максимилиановской больнице. В 1858–1859 гг. служил врачом в Русском обществе пароходства и торговли и в связи с этим много путешествовал: побывал в Западной Европе, на Кавказе, в Сирии и Египте.

Литературой Курочкин стал заниматься на школьной скамье. Сохранился листок из гимназического журнала, выходившего под его редакцией[84]. Еще гимназистом, в 1847 г., Курочкин поместил в «Репертуаре и пантеоне» (№ 9–10) перевод романа А. Гуссе «Три сестры», в студенческие годы сотрудничал в «Сыне отечества» (повесть «Недоразумение» — 1850, № 12, стихи, переводы, фельетоны), а в начале 1860 г., вернувшись в Петербург, совсем бросил медицину и посвятил себя исключительно литературе.

Курочкин был деятельным сотрудником «Искры» с первого же года ее существования. Он печатался в «Искре» под многочисленными псевдонимами (Пр. Преображенский, Хрисанф Тюптетяев, Илья Чичервикин и др.[85]). Курочкин принадлежал к руководящему ядру «Искры»; он принимал близкое участие в редакционной работе, в борьбе журнала со всеми устоями самодержавно-бюрократического государства, с реакционной журналистикой и литературой, с идеалистической философией (борьба Курочкина за материалистическое мировоззрение нашла свое выражение в большом цикле его фельетонов «Житейские выводы и измышления», печатавшемся в «Искре» на протяжении двух лет, и в ряде других произведений). Из произведений Курочкина совершенно ясно его отношение к реформам 1860-х годов (см., напр., отклик на судебную реформу — «Утешение в разлуке»), в том числе к крестьянской реформе 1861 г. Об этом имеется также не вызывающее никаких сомнений свидетельство современника. «Странно, — говорил Курочкин в 1864 или 1865 г., — что до сих пор так ликуют и утешают себя настоящими и будущими реформами, которых ждет та же участь, что и крестьянскую реформу. Обкорнают, урежут, сократят, объяснят каждую из них так, что все новое совершенно сведут на нет» [86].

Курочкин печатал в «Искре» и публицистические статьи, и фельетоны, и драматические сцены (в прозе и стихах), и переводы, и оригинальные стихотворения. Лирика занимает сравнительно небольшое место в его поэтическом творчестве этих лет; стихи Курочкина разнообразны, но тяготеют по преимуществу к жанру сатирического фельетона. К 1862–1863 гг. относится цикл путевых впечатлений, корреспонденций в стихах, из которых в настоящий сборник включены «Ода на Него» и «Ода на современное состояние Франции». В них ненависти к режиму Наполеона III сопутствует преклонение перед революционным прошлым Франции. У Курочкина, как и у других искровцев, неоднократно встречаются стихотворения, написанные в форме монолога, вложенные в уста сатирического персонажа, имитирующие его образ мыслей и фразеологию. Хотя Николай Курочкин и не владел стихом столь виртуозно, как его брат Василий или Д. Д. Минаев, стих его подчас бывал тяжеловат и даже неуклюж, многие его стихотворения отличаются не только политической остротой, но и тонкой художественной формой; так, в сценке «Утешение в разлуке» весело и умело использованы популярные романсные размеры и интонации.

Журнальная и редакционная работа Курочкина не ограничивалась «Искрой». В 1861–1862 гг. он несколько месяцев редактировал журнал «Иллюстрация»[87], в 1865–1867 гг. — «Книжный вестник», который превратил в боевой журнал демократического направления. По его собственному свидетельству, в «Книжном вестнике» рассеяно много его рецензий и небольших статей, напечатанных без подписи[88]. Официальным редактором «Книжного вестника» Курочкина не утвердили, так как, по отзыву III Отделения, он «не представляет достаточных ручательств в благонадежности»[89]. В 1867 г. под редакцией Курочкина вышел также «Невский сборник». В разное время Курочкин сотрудничал, кроме того, в «Московской медицинской газете», журналах «Век», «Гудок» 1862 г., «Время», «Русский мир», «Дело», в газетах «Очерки», «Современное слово»[90], «Гласный суд»; в последней он заведовал отделом иностранной политики.

Еще в 1849 г., студентом 1-го курса Медико-хирургической академии, Курочкин посещал кружок петрашевца С. Ф. Дурова и в связи с этим привлекался к допросу следственной комиссии по делу петрашевцев[91]. Через двенадцать лет, в 1861 г., он вступил в революционное общество «Земля и воля», а в 1862 г. был избран кандидатом в члены его центрального комитета[92].

В 1862 и 1863 гг. Курочкин был за границей, в том числе в Лондоне, и, без сомнения, встречался с Герценом, хотя и утверждал на допросе в следственной комиссии по делу Каракозова, что видел Герцена только на всемирной выставке, но ни в какие сношения с ним не входил[93]. То, что Курочкин был в дружеских отношениях с Герценом (правда, в более поздние годы), засвидетельствовано рядом современников, да и самим Герценом. «К<урочкину>,— писал он А. П. Пятковскому 5 марта 1869 г., — кланяйтесь дружески. Скажите ему, что сын мой женился» и т. д.[94] К Герцену, сообщает в своих воспоминаниях Пятковский, Курочкин, «кроме уважения, питал еще какую-то сердечную нежность, как к человеку рыцарского характера, с которым он познакомился лично во время своих заграничных путешествий»[95]. Курочкин был в близких отношениях и с другими представителями революционной эмиграции. Летом 1864 г., в связи с планами реорганизации «Колокола», выдвигавшимися «молодой эмиграцией», Н. И. Утин писал Огареву, что в реорганизованном «Колоколе», кроме него, могли бы сотрудничать В. И. Касаткин, М. С. Гулевич, Л. И. Мечников «и даже Курочкин мог бы кое-что писать, ибо личность талантливая»[96]. Другом Герцена и Мадзини, Лаврова и Бакунина называет Курочкина В. В. Тимофеева[97]. С 1862 г. в связи со сведениями о его сношениях с «лондонскими пропагандистами», т. е. Герценом и Огаревым, Курочкин состоял под секретным наблюдением полицейских органов[98]. В 1865 г. Курочкин был охарактеризован ими как «давно известный своим вредным направлением»[99].

В 1863 г. во Флоренции Курочкин сблизился с кружком русской революционной молодежи, и особенно с Н. Д. Ножиным. Здесь был и его старый знакомый гарибальдиец Л. И. Мечников. Ножин был впоследствии тесно связан с петербургским революционным подпольем. Был связан с ним и Курочкин. Курочкин встречался с его главными деятелями, в том числе с И. А. Худяковым, был осведомлен о том, что там делалось, знал, по-видимому, о готовящемся покушении на Александра II[100]. После каракозовского выстрела Курочкин не только был арестован, наряду с другими «неблагонадежными» литераторами, за сотрудничество в журналах «крайнего направления», но, кроме того, был привлечен к следствию по каракозовскому делу. Четыре месяца он просидел в Петропавловской крепости и по освобождении был подчинен полицейскому надзору.

По отзывам многих современников, Курочкин был глубоко преданным литературе, умным и остроумным, разносторонне образованным человеком, прекрасным собеседником. Курочкин «имел огромное влияние на мое развитие, — писал Н. А. Лейкин. — …Благодаря ему я приохотился к серьезному чтению и расширил свой кругозор. Он натолкнул меня на чтение книг естественнонаучного и философского содержания»[101]. Он тепло относился к молодым, начинающим писателям и оказывал им всяческую поддержку. Н. К. Михайловский называет Курочкина своим «литературным крестным отцом»: «Он приютил и кормил меня в трудное время, никогда ничем не давал мне почувствовать, что делает одолжение»[102]. «Он же меня впоследствии и в „Отечественные записки“ ввел»[103]. Многие другие писатели с уважением вспоминали о Курочкине, об интересных встречах и разговорах с ним. Так, в 1886 г., прочитав «Пестрые письма» Щедрина, Н. И. Наумов писал А. М. Скабичевскому: «Целый день я ходил как ошалелый под влиянием их, и окружающая мерзость показалась, наконец, до того мерзостной, что хоть в гроб ложись… и припомнились мне слова покойного Николая Курочкина: „Мало того, что в гроб положили, еще и свинцовой крышкой прихлопнули!“»[104].

Разностороннее образование сказалось в ряде статей Курочкина. Он писал по вопросам литературы (о Минаеве, А. К. Толстом, Берне, Эркман-Шатриане) и медицины; ему принадлежат статьи о современном положении Франции, о тюрьмах, о съезде естествоиспытателей, об ассоциациях, о Прудоне, о Рошфоре, — и обо всем он писал дельно, толково и вместе с тем политически остро. Он принимал участие в «Энциклопедическом словаре, составленном русскими учеными и литераторами» (1863–1864). Знание французского и итальянского языков определяло круг его переводческой деятельности. Он переводил Джусти, Порта, Альфиери, Гюго, Бодлера, Надо, Коппе и др.; перевел несколько пьес, которые неоднократно ставились на сцене столичных и провинциальных театров («За монастырской стеной» Л. Камолетти и др.). Кроме того, под его редакцией были переведены книги Прудона «Искусство, его основания и общественное значение» и Макиавелли, «„Государь“ и „Рассуждения на первые три книги Тита Ливия“».

С 1868 г. основной становится для Курочкина работа в «Отечественных записках», перешедших в руки Некрасова. В течение четырех лет он заведовал библиографическим отделом журнала и заменял Некрасова и Салтыкова, когда они уезжали из Петербурга. Курочкин печатал в «Отечественных записках» стихи, критические и публицистические статьи, рецензии, переводил иностранные корреспонденции и романы. В конце 1860-х годов он принимал также близкое участие в редакционном кружке газеты «Неделя», где благодаря ему был напечатан цикл фельетонов Герцена «Скуки ради».

С начала 1870-х годов Курочкин тяжело болел, а последние несколько лет своей жизни был прикован к постели, не оставляя, однако, литературной деятельности. В 1870–1880-х годах Курочкин кроме «Отечественных записок» печатался в «Пчеле» Микешина, «Устоях», «Русском богатстве» (он был членом артели «Русского богатства»), «Слове», «Наблюдателе».

Имеются указания на сотрудничество Курочкина в газете «Вперед» П. Л. Лаврова[105].

По инициативе Курочкина и Гл. Успенского, с которым он был в дружеских отношениях, в 1875 г. во французской газете «Le rappel» была помещена статья парижского корреспондента «Отечественных записок» Л. Шассена о Чернышевском[106].

До конца жизни Курочкин не изменил своим убеждениям. Годы реакции не привели его, как многих, к теории «малых дел». В его лирике появляются, правда, мотивы подавленности, безнадежности, но зато его сатира по-прежнему звучит язвительно. Уже в последние годы своей жизни он напечатал в «Наблюдателе» ряд сатирических стихотворений, создав литературную маску поэта — околоточного надзирателя Ефима Скорпионова.

Курочкин умер 2 декабря 1884 г.

358. ПОСЛАНИЕ К Н. Л. ГНУТУ (ПОДРАЖАНИЕ ЯЗЫКОВУ С ЧЕТЫРЬМЯ БЛАГОПРИОБРЕТЕННЫМИ У НЕГО СТИХАМИ)

Плохих певцов плеяде бледной
Тебе судил могучий рок
Нравоучительно-победный,
Хоть жесткий преподать урок!
Чад незаконных Аполлона
Хоть и невесело колоть —
Но сорных трав и с Геликона
Не запрещается полоть.
Пускай до времени под паром
Лежат журналы без стихов;
Пусть не печатаются даром
Случевский, Страхов и Кусков.
Пусть с пробудившейся поляны
Слетают темные туманы;
Пусть, слыша выстрел, кулики
На воздух мечутся с реки!
1860

359. ДУРНЫЕ ВЕСТИ

Тяжесть какая-то жить не дает…
Каждый день вести дурные несет…
Умер один, застрелился другой,
Этот во гробе одною ногой,
Этот исчез. А ведь нет и недели,
Как и еще одного мы отпели
И опустили на вечный покой…
Что ж это? воздух ли нынче такой?..
Время ль такое для нас подошло?
Стало ли жить всем невмочь тяжело,
И от страданий и слез пролитых
Даже нет силы дышать у живых?..
Просто не веришь, на самом ли деле!
И утешаешь себя: не во сне ли…
Только нет мочи от горьких вестей,
Да и кругом всё пустей и пустей!..
Или всегда уж на свете так было,
Или так нужно, чтоб юность и сила,
Жажда свободы и творческий труд
В ранних гробах находили приют?
Что ж?.. покоряясь бесстрастной судьбе,
Тихо угаснем в неравной борьбе…
С верой, что вызовут наши гробы
Новое племя для новой борьбы.
<1862>

360. ДЕВА И ЖРЕЦЫ (ФАНТАСТИЧЕСКАЯ СЦЕНА ВРЕМЕН ДОИСТОРИЧЕСКИХ)

Действие — в капище, посвященном Эскулапу.

Дева
Отцы-целители и столпники науки,
Пред сонм ваш жреческий предстать дерзаю я
И с кроткою мольбой к вам простираю руки…
Верховный жрец

Post hoc[107] поведай нам, о чем мольба твоя…

Дева
Надежда робкая и твердое желанье
Направили, отцы, мои стопы сюда.
Сознала я в себе высокое призванье,
Мне тяжко жизнь влачить без пользы и труда!
С младенчества глядеть я не могла без муки
На горе страждущих, на бедствия людей
И просветить хочу свой разум днем науки,
Чтоб быть полезною им помощью моей…
Хочу, целители, учиться медицине.
Хочу трудиться я… и после быть врачом…
Верховный жрец
                 (строго)
Держите вашу речь в сем храме по-латыни,
По-русски не пойму, вы просите о чем…
Дева
Увы! я языком Галена не владею,
Но просьба так моя понятна и проста…
Я в жизнь хочу внести известную идею,
Что дверь научная напрасно заперта
Для женщины рукой обычая фатальной…
Пора, давно пора рассеять этот мрак!..
Верховный жрец
Ты хочешь бабкою быть, верно, повивальной,
Иначе речь твою я не пойму никак…
Что ж? смело хоть сейчас беритесь за работу,
Диплом экзамена у нас бывает мздой,
Экзамен в капище сем каждую субботу
Во весь учебный год идет своей чредой…
Дева
Нет, смысл мольбы моей понять вы не хотите.
Я знания ищу — хочу природу знать,
Меня на лекции вы только допустите,
А лекарский диплом от вас зависит дать,
Когда, окончив курс науки человека,
Своими знаньями его я заслужу…
Верховный жрец
Таких безумных слов я не слыхал от века,
И смысла здравого я в них не нахожу…
Смешно опровергать нам просьбу вашу, право…
Для женщин нет еще у нас врачебных мест…
Лечить, сударыня, больных — мужское право!..
          (Обращаясь к жрецам.)
Нос verbum virginis, eheu! absurdum est!
Один из жрецов

Eheu!

Второй жрец

Me Hercule![108]

Третий жрец
                              Scandala medicinae![109]
Какого зрелища свидетелем я ныне!..

Общие рыдания.

Верховный жрец
(звонит для произведения спокойствия)
Не время вздохами и жалкими словами
Нам гнев свой выражать на деву, о жрецы!
Рассудим обо всем спокойно, между нами,
Составимте совет… и пусть во все концы
Молва народная несет решенье наше…
Пусть в даль грядущую веков оно пройдет…
Скажите, например, Бомбастус, мненье ваше,
А после прочие сочлены в свой черед…
Бомбастус
Я, с ясностью своей взглянув обыкновенной,
В словах бесхитростных то мненье изложу:
В мольбе бессмысленной сей девы дерзновенной
Злоумышление я прямо нахожу…
Сим наглым стимулом, невиданным афронтом,
Собратья! поражен я более вас всех…
Клянусь Фалесом я, Драконом и Гельмонтом:
На нашу практику свершается набег!
Не верьте в женщинах стремлению к науке!
И если деву мы допустим быть врачом,
Погибнем с голоду и мы и наши внуки…
Без славы, без больных, оставшись ни при чем…
Хор жрецов
В словах Бомбастуса высокой правды много.
Pro Dei nominis[110] — сомненья в этом нет…
Верховный жрец
Итак, о женщина! иди своей дорогой…
Вот на мольбу твою единственный ответ…
Скорее удались!..

Деву уносят из храма.

                         А мы об этом диве
Еще недели три подумаем слегка,
Составим протокол — и tabulae votivae[111]
Его перенесут в грядущие века!
1862

361. УТЕШЕНИЕ В РАЗЛУКЕ (ДУЭТ НА ГОЛОС: «ПЛОВЦЫ»)

По реке вниз по широкой
(Говорить не нужно где)
Взятку гонят в край далекой
Изменения в суде.
Река шумит
Река ревет,
Власы чиновник
На бреге рвет:
Сердит, и страшен,
И злобы полн,
Глядит, как взятку
Уносит челн!..
Чиновник
                  (тенор)
О друг души моей, прощай!..
Взятка
         (дискант)
Дитя! утешься, не рыдай!
Не верь в беду, пока прогресс
Еще для многих — темный лес…
Чиновник
Ах! как не верить мне, когда
Нет больше старого суда…
И чтоб тебя увидеть вновь…
Взятка
Уменье нужно и любовь:
Умей в суде
Найтись в беде
Всех — провести,
Меня — ввести!..
Чиновник

Но как?.. Но как?..

Взятка

Ты не дурак…

Чиновник

Совет подай…

Взятка

Изобретай!!!

* * *
Река шумит,
Река ревет —
Но уж чиновник
Волос не рвет…
Чиновник

Помедли, друг! не уезжай!..

Взятка
Довольно выть! домой ступай!
Уже тебе сказала я:
Найтись умей — я вновь твоя.
Чиновник

Но как найтись?..

Взятка
Лишь не ленись…
И вновь вдвоем
Мы в жизнь войдем…
Чиновник

Войдем?.. прости…

Взятка

Войдем!.. прощай!..

Чиновник

Изобрести?!!!..

Взятка
Изобретай!!!..
1862

362–363. ПАРИЖСКИЕ ОДЫ

1. ОДА НА «НЕГО»

Lui, toujours lui!..[112]

«Он! всюду Он!» — как тот Наполеон,
Собой Гюго когда-то вдохновивший,
Во всем, везде, повсюду виден Он,
На всё, на всех свой гений наложивший!
Во всем Его с восторгом тайным зрю,
Везде Его я мыслью прозреваю…—
На новые ль казармы посмотрю,
Зуава ли на улице встречаю…
Дивлюся ли бульваров широте,
Заслышу ль звук знакомый барабана,
Шевара ли замечу в тесноте,
Следящего глазами Жан Вальжана!
Услышу ли случайно, как Сенат
Любой вопрос в стенах своих решает,
Войду ль порою в Люксембургский сад,
Где тишь да гладь… Его напоминает!
Сижу ль в кафе с газетою в руке
И новый в ней «авертисман» [113] замечу
Иль, господи прости, communiqué [114]
В одном столбце два раза сряду встречу,—
Он, всюду Он, опять и снова
Он, Французам ум и волю заменивший…
Он, наглухо, на всё, со всех сторон,
Как бандероль, свой гений наклеивший!..

2. ОДА НА СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ФРАНЦИИ

Ты ль это, Франция, о коей с юных лет
Наслушался я столько разных страхов
(В те дни, когда еще о жителях планет
Своих словес не изрекал нам Страхов)?
Ты ль предо мною, буйная страна,
С конвентами, народом, гильотиной,
Европы вождь… будивший ото сна
Всё, что кругом баюкалось рутиной!
Где без боязни гражданин-герой
На плаху шел за мысль свою когда-то,—
Мой детский сон смущавшая порой
Неотразимым образом Марата!..
Где после дважды черни страстный крик
На баррикадах грозно раздавался,
А дряхлый мир — глухой, слепой старик,
Дрожа за жизнь, от ужаса терялся!..
Ты ль предо мной!.. иль прошлой славы сон
Навеки свеян чутким аквилоном…
И сам Париж — сей буйный Вавилон —
Стал в наши дни — клубничным Вавилоном!..
Канкан, канкан, опять и вновь канкан,
Горят огнем широкие бульвары,
Весь день гремит и стонет барабан,
Снуют толпой усердные мушары…[115]
И сладко мне! я вижу, победил
Рассудок — черни дикие мечтанья.
И буржуа надежно оградил
На долгий ряд годов свои стяжанья…
Так пусть прошедшее французов в наши дни
Шальной поэт на жалкой лире славит…
Его мальчишки слушают одни!
Солидный взгляд — его мечты раздавит!
Пускай поет!.. что было — то прошло…
Утопий вздорных не вернуть стихами,
Прошедшего все ужасы и зло
Давно Скарятин доказал статьями,
Ему поверь… бессилье тщетных слов
Он жизненным узнал экспериментом…
И в оны дни за это сам Катков
Его держал своим корреспондентом!
1863

364. В РЕСТОРАНЕ (В ПРОШЛОМ ГОДУ)

Мальчик! карту! два прибора,
             Джину, пирожков…
Ну-с, так вновь для разговора
             С вами я готов.
Увеличивать напрасно
             Незачем беду;
Верьте, жрут они прекрасно
             Мох и лебеду…
Дай сюда!.. составлен глупо
             Нынче ваш обед,
Дайте просто: устриц, супу,
             С зеленью котлет,
Да пулярку пожирнее
             Или… каплуна…
Каплуна!.. каплун вернее.
             Карточку вина!
Вы напрасно всё поете,
             Что мужик забит…
Вот и карта… что вы пьете —
             Нью или лафит?
Или белого хотите?
             Если всё равно,
Так лафиту… но смотрите,
             Подогреть вино.
В три рубли! зачем? оставьте:
             Moi, je pays[116] весь счет,
Да бутылки две поставьте
             Редереру в лед!
Finissez donc[117] ваши речи,
             Вас я не хочу
Разорять для нашей встречи
             И за всё плачу…
Вот и джин… царапнем, что ли?
             Настоящий он…
Не от голода, от воли
             По России стон!
Я проездом видел, точно,
             Есть кой-где беда,
Но зато ведь как порочна
             Грубая среда!
Пьянство, буйство, лень повсюду,
             Лишь на злое прыть;
Как же, спрашиваю, худу
             В наши дни не быть?
Изленились — так за это
             Кое-где и мрут,
Остальное всё газеты
             Из злорадства врут.
Franchement[118], я враг до смерти
             Мнений через край,
И у нас не голод, верьте,
             А неурожай…
1868

365. «Честным я прожил певцом…»

Честным я прожил певцом,
Жил я для слова родного.
Гроб мой украсьте венком!
Трудным для дела благого
В жизни прошел я путем.
Пел и боролся со злом
Силой я смеха живого…
Гроб мой украсьте венком!
Трудным для дела благого
В жизни прошел я путем.
1875 или 1876

366. НЕКРАСОВ

«Я призван был воспеть твои страданья,
Терпеньем изумляющий народ,
И бросить хоть единый луч сознанья
На путь, которым бог тебя ведет!» —
Так о себе в час скорбного волненья
И тягостной борьбы с самим собой
Сказал поэт народного терпенья,
Теперь уже отшедший в мир иной,
Когда просил, сознав, что непогодам
Противиться в нем силы сломлены,
За каплю крови, общую с народом,
Он родину простить его вины.
И — он свершил вполне свое призванье,
Он к страждущим — сочувствие привлек,
Расслушал стон народный и рыданья
И в звуки их могучие облек,
И осветил народа путь тернистый
Сознания лучами… этот свет
В грядущем мрак рассеет ночи мглистой,
Всё сбудется, о чем мечтал поэт!
Недаром с музой мести и печали
Он пережил всю скорбь страны родной,
Недаром песни все его звучали
Такой глубокой правдой и тоской!
Да почиет же в мире!.. Увлеченья
Все музою его искуплены,
И не зачтет, поняв его значенье,
Никто за ним и никакой вины.
5 января 1878

ИЗ ПЕРЕВОДОВ

Тарас Шевченко 367. К МУЗЕ

И ты, прекрасная, святая,
Подруга Феба молодая,
Меня в объятия взяла
И, с колыбелью разлучая,
Далеко в поле отнесла!
Там на могилу положила,
Туманом сизым обвила…
И на раздольи ворожила
И петь и плакать начала!..
То были чары… чаровницы!
Везде и всюду с этих пор,
Как светлый день, как луч денницы,
Горит на мне твой дружний взор!
В степи безлюдной, вдалеке
Блистала ты в моей неволе
В моем страдальческом венке,
Как пышный цвет сияет в поле!
В казарме душной… надо мной
Ты легким призраком носилась,
И мысль тревожно за тобой
На волю милую просилась!
Золотокрылой, дорогой
Ты пташкой надо мной парила,
И душу мне — живой водой
Ты благотворно окропила!
Пока живу я — надо мною
Своей небесною красою
Свети же, зоренька моя!
Моя заступница святая,
Моя отрада неземная,
Не покидай меня! В ночи,
И ясным днем, и вечерами
Ты людям истину учи
Вещать нелживыми устами.
За край любимый, край родной
Мне помоги сложить молитву
И в самый час последний мой,
Как я закончу жизни битву,
Не покидай меня — пока
Последний свет в очах не сгинет,
Поплачь о мне хотя слегка,
И пусть тогда твоя ж рука
И горсть земли на гроб мой кинет!..
1860

Джузеппе Джусти 368. ИСКОПАЕМЫЙ ЧЕЛОВЕК

Вот в красе своей всецелой
Допотопный идиот,
Экземпляр окаменелый
Исчезающих пород.
Он в безделье и досуге
Дни проводит напролет
И, вращаясь в светском круге,
Пьет и курит, ест и врет.
Пуст душой, но сложен плотно,
По подобию быка,
Он десятки лет охотно
Роль играет мотылька.
Вечно с дамами любезно
Светский вздор им городит
И бесплодно, бесполезно
Только землю тяготит.
Умирая сам от скуки,
Он — стране своей чужой,
Презирает он науки,
Называя их чумой;
Но за это без умолку
По часам толкует он,
Не без чувства, не без толку,
О покрое панталон.
За любовное свиданье
Он отдать бывает рад
Совесть, честь и состоянье
И идти хоть в самый ад.
Пусть кипит и жизнь и пресса
В вечном шуме вкруг него —
В них нисколько интереса
Он не видит своего.
Только в лени, только в неге
Да в обжорстве он силен
И в невежества ковчеге
От житейских зол спасен;
Но хотя от древа знанья
Не отведал он плода,
Жизнью разные познанья
Приобрел он без труда.
В удовольствиях охоты
Зоологию узнал
И, уплачивая счеты,
Математиком он стал;
В ресторанах титул лестный
Гастронома заслужил
И практически-известный
Ряд рецептов изучил…
Он искусства мир в балете
Изучил со всех сторон;
Королей начтет в пикете
До четырнадцати он.
С географией немало
Он трущоб ночных знаком
И в истории… скандала
Всеми признан знатоком.
<1866>

ПЕТР ВЕЙНБЕРГ

Петр Исаевич Вейнберг родился 16 июня 1831 г. в Николаеве, в семье нотариуса. В том же году семья переехала в Одессу. Вейнбергу не было и пяти лет, когда его отдали в пансион известного впоследствии педагога В. А. Золотова; затем он учился в гимназии при Ришельевском лицее и на юридическом факультете лицея. В отличие от пансиона, о котором у Вейнберга сохранились прекрасные воспоминания[119], в лицее господствовали рутина и формализм. В 1850 г. Вейнберг перевелся на историко-филологический факультет Харьковского университета, который и окончил через четыре года.

После окончания университета он попал в Тамбов, где служил чиновником особых поручений при губернаторе К. К. Данзасе и редактировал неофициальную часть «Тамбовских губернских ведомостей». «Здесь пробыл я три года, — писал Вейнберг в автобиографии, — и до сих пор не могу вспомнить без содрогания об этом времени глупого, праздного и бесцельного существования, которое совсем бы засосало меня, если бы я не вырвался из него»[120].

Началом своей литературной деятельности он считал перевод драмы Жорж Санд «Клоди», напечатанной в декабре 1851 г. в журнале «Пантеон и репертуар» без имени переводчика. В 1854 г. в Одессе вышла небольшая книжка «Стихотворения Петра Вейнберга», в которой были собраны переводы из Горация, А. Шенье, Гюго, Байрона и несколько оригинальных стихотворений. Наконец, в 1856 г. Вейнберг впервые выступил в большом столичном журнале; он послал М. Н. Каткову несколько своих стихотворений, а тот, приняв их за переводы, напечатал в «Русском вестнике» под заглавием «Из Гейне».

В 1858 г. Вейнберг переехал в Петербург и быстро сблизился с литературными кругами. Он стал активно сотрудничать в «Библиотеке для чтения» (причем во время редакторства А. В. Дружинина был его помощником), «Современнике», «Сыне отечества», «С.-Петербургских ведомостях», где печатались его стихи, переводы, статьи и фельетоны. Сразу же после переезда в Петербург Вейнберг выступил и как юморист — в журнале «Весельчак» появились его большой стихотворный цикл «Мелодии серого цвета» и серия фельетонов «Жизнь и ее странности».

В 1860 г. в «Колоколе» Герцена (№ 77–78) появилось (разумеется, без указания имени автора) стихотворение Вейнберга «Гибкий человек» — сатира на М. И. Топильского, ближайшего сотрудника одного из столпов реакции, министра юстиции и председателя редакционных комиссий В. Н. Панина[121].

В 1861 г. Вейнберг редактировал еженедельный журнал «Век», который издавался при участии А. В. Дружинина, К. Д. Кавелина и В. П. Безобразова. Журнал был весьма умеренным по своему политическому направлению, не имел успеха и доставил Вейнбергу немало огорчений. Он напечатал в «Веке» бестактный фельетон о некоей Е. Э. Толмачевой, которая-де, нарушив все правила благопристойности и нравственности, прочитала на литературном вечере в Перми «Египетские ночи» Пушкина. Фельетон этот вызвал резкие нарекания со стороны радикальной журналистики. Уже в старости Вейнберг сделал попытку оправдаться — этому эпизоду посвящены его воспоминания «Безобразный поступок „Века“» [122].

«Век» не принес Вейнбергу ничего, кроме долгов, и для их ликвидации он принужден был поступить на службу в Главное интендантское управление. «Здесь тяжелый литературный труд в разных журналах, — читаем в его автобиографии, — который я должен был нести и для существования и для уплаты долгов, чередовался у меня с докладами о заготовлении фуража для разных пехотных и кавалерийских полков и о тому подобных предметах».

С самого возникновения «Искры», с ее первого номера, вплоть до 1866 г. Вейнберг активно сотрудничал в ней. Он печатал в «Искре» оригинальные стихи — преимущественно юмористические, переводы, обличительные фельетоны против откупщиков, цикл фельетонов «Выдержки из памятной книжки старшего чиновника особых поручений „Искры“» и т. д. и т. д. В первые годы существования «Искры» Вейнберг не только принадлежал к числу ее ближайших сотрудников, но и принимал участие в редакционной работе. О своем сотрудничестве в «Искре» Вейнберг тепло вспоминает в упомянутой выше статье «Безобразный поступок „Века“». Уже одно из первых его стихотворений, появившихся в «Искре», — «На Невском проспекте» — вызвало негодование властей предержащих. И впоследствии его произведения не раз привлекали к себе внимание цензуры.

Кроме указанных выше журналов Вейнберг в 1860-е годы сотрудничал в «Русском слове» (редактировал некоторое время библиографический отдел), в «Гудке» 1862 г., «Иллюстрации» и др.

Большинство своих юмористических стихотворений Вейнберг печатал под псевдонимом «Гейне из Тамбова». В 1863 г. он издал их отдельным сборником «Юмористические стихотворения Гейне из Тамбова».

В 1866–1867 гг., после ухода из «Искры», Вейнберг заведовал литературным отделом другого сатирического журнала — «Будильник». В середине 1860-х годов он предпринял также издание полного собрания сочинений Гейне в переводах русских писателей и такое же издание сочинений Гете.

Хотя и в 1860-е годы демократические взгляды Вейнберга не отличались глубиной и последовательностью и он примыкал к наиболее умеренному крылу искровцев, однако подъем общественного движения оказал на него существенное воздействие. В дальнейшем Вейнберг быстро эволюционировал к либерализму. О нем довольно язвительно сказал И. И. Ясинский: «Как были утопические социалисты, так были и утопические либералы. Петр Исаич был певцом такой утопической свободы»[123].

Годы 1868–1874 Вейнберг провел в Варшаве, заведуя кафедрой русской литературы в Варшавской главной школе, а затем, когда она была преобразована в университет, и в университете. В годы своего пребывания в Варшаве он, по-видимому из материальных соображений, редактировал официозный «Варшавский дневник», что вызвало ряд сатирических откликов в «Искре»[124]. В Варшаве Вейнберг написал ценное исследование «Исторические песни об Иване Грозном».

Вернувшись в Петербург, Вейнберг продолжал вести и литературную, и педагогическую работу. В течение пятнадцати лет он читал историю русской и всеобщей литературы на женских педагогических курсах, с 1887 г. состоял приват-доцентом Петербургского университета по кафедре всеобщей литературы, преподавал на драматических курсах театрального училища, читал публичные лекции на литературные темы в Петербурге и в провинции.

Вейнберг активно сотрудничал в «Отечественных записках» Некрасова и Щедрина, а также в «Деле», «С.-Петербургских ведомостях» В. Ф. Корша, «Неделе», «Биржевых ведомостях», «Стрекозе» и других журналах и газетах.

В 1883–1885 гг. он издавал журнал «Изящная литература», посвященный преимущественно переводам лучших произведений иностранной литературы, и в разные годы составил несколько сборников для школы и самообразования: «Европейский театр», «Русские писатели в классе», «Русская история в русской поэзии», «Европейские классики» и пр.

В последние десятилетия своей жизни Вейнберг был широко известен как литературно-общественный деятель: он был председателем Союза взаимопомощи русских писателей вплоть до его закрытия правительством в 1901 г. за протест против разгона студенческой демонстрации на Казанской площади, председателем Литературного фонда, организатором литературных чтений, юбилейных чествований и пр. В 1905 г. он был избран почетным академиком. Умер Вейнберг 3 июля 1908 г.

Вейнберг был одним из лучших и плодовитых переводчиков XIX века. Из немецких писателей он переводил Гейне, Берне, Гете, Шиллера, Шамиссо, Фрейлиграта, Гервега, Гуцкова, Лессинга, Ленау, Фаллерслебена, из французских — Гюго, Барбье, Коппе, из английских — Шекспира, Байрона, Шелли, Шеридана, из американских — Лонгфелло и многих других, способствуя ознакомлению с ними русских читателей. Той же задаче служили и его статьи, собранные в книге «Страницы из истории западной литературы» (1907)[125].

Из оригинального творчества Вейнберга наименее интересна и самостоятельна лирика, лишь немногие образцы которой отличаются подлинным поэтическим чувством. Зато остроумные сатирические и юмористические стихотворения пользовались в свое время успехом, а лучшие из них и до сих пор не потеряли известной ценности. Одни из них представляют собою отклики на злободневные факты общественной и литературной жизни, другие затрагивают те или иные общие явления современной русской действительности: социальные контрасты большого города, спекулятивный ажиотаж, верноподданническую проповедь постепенного и медленного развития, фразерство, пресмыкательство и т. д. По преимуществу им свойственна не беспощадная бичующая сатира, а легкая насмешка и ирония. Следует особо сказать о стихотворении «Он был титулярный советник…», которое приобрело большую популярность благодаря романсу А. С. Даргомыжского. Это стихотворение, нередко оценивающееся как чисто юмористическое, написано в духе натуральной школы — гоголевской «Шинели» и «Бедных людей» Достоевского. Многие стихотворения и переводы Вейнберга были также положены на музыку Ц. А. Кюи, А. Т. Гречаниновым, М. М. Ипполитовым-Ивановым и другими композиторами.

369. «Ах ты, плут мальчишка…»

Ах ты, плут мальчишка,
Сын мой ненаглядный!
На тебя гляжу я
С нежностию жадной.
Ты идешь, каналья,
Тоже вслед за веком,
Будешь ты, я вижу,
Дельным человеком!
Полон я блаженства
И надежды сладкой,
Глядя, как ты часто
Подбежишь украдкой
К моему комоду,
Ловко ключ приладишь
И оттуда быстро
Гривенник украдешь;
И потом слежу я
В чистом наслажденьи,
Как ты эти деньги
Пустишь в обращенье,
Как сестру родную
Ими ты ссужаешь
И потом с нее же
Вдвое получаешь…
Как не восхищаться,
Глядя, как порою
Ты перед вельможей
Гнешься запятою;
Как ты понимаешь,
Кто богат и знатен,
Как в делах ты ловок,
Тонок, аккуратен!
Бестия мальчишка,
Сын мой несравненный,
Ах, какой ты будешь
Рыцарь современный!
<1858>

370–371. СОВРЕМЕННЫЕ ПЕСНИ

1. «Перед стройною девицей…»

Перед стройною девицей,
Наклонившись к ней красиво,
Долговязый франтик что-то
Шепчет ей красноречиво.
Страстно девушка внимает,
Будто слышит диво-сказки,
И огнем желаний пылких
Блещут черненькие глазки.
Что же франтик долговязый
Шепчет этой деве милой?
О любви ли пылкой, вечной,
Неизменной за могилой?
О блаженстве ли высоком
Жизнь пройти одной дорогой
И любовью упиваться
Вместе в хижине убогой?
Нет, не эти речи льются
К деве франтом долговязым…
Он ей шепчет, что сегодня
Взял он триста акций разом;
Что, судя по всем расчетам,
Это чудо, а не дело
И на верных семь процентов
Положиться можно смело.
Страстно девушка внимает,
Блещут черненькие глазки,
И на франта упадает
Взор участия и ласки.
«Вот кто послан мне судьбою! —
Шепчет юное созданье…—
Семь процентов, семь процентов!
Это рай, очарованье!»
На других она не смотрит,
И не слышит комплиментов,
И, забывшись, только шепчет:
«Семь процентов! Семь процентов!»

2. «Меня зовут Амур… Не тот, что в дни былые…»

Меня зовут Амур… Не тот, что в дни былые
У рыцарей сердца так сладко волновал;
Не тот, во славу чью, за очи голубые
Унылый трубадур песнь томную слагал;
Не тот, кто говорил, что «злато вещь пустая»;
Не тот, кто о чинах не думал никогда
И под окном вздыхал, меж тем как дева рая
Храпела у себя, бесстрастна и горда.
Нет, нет! Другой Амур — серьезный,
                                                   современный,
Холодный, как Сибирь, богатый, как она;
Амур, куда народ бежит, как оглашенный,
Где акции шумят, как бурная волна!
Не вздохи глупые, не сны, не идеалы
Амура прежнего в мечтаниях моих —
Нет, нет, в ушах звучат полуимпериалы,
И сладко я дышу, внимая звону их!
<1859>

372. «Он был титулярный советник…»

Он был титулярный советник,
Она — генеральская дочь;
Он робко в любви объяснился,
Она прогнала его прочь.
Пошел титулярный советник
И пьянствовал с горя всю ночь,
И в винном тумане носилась
Пред ним генеральская дочь.
<1859>

373. НА НЕВСКОМ ПРОСПЕКТЕ

Прочь! пади с дороги!.. мчатся, словно черти,
В щегольских колясках чудо-рысаки;
Эй, посторонитесь — зашибут до смерти…
Прочь вы, пешеходы, горе-бедняки!..
Вот хватили дышлом в шею старушонку,
Вот мальчишку сшибли быстрым колесом,
Вот перевернули тощую клячонку
С Ванькой-горемыкой, с бедным седоком.
Ну, куда суетесь?.. что вам за охота
Между экипажей проходить, спеша?
— «Да нужда припала, выгнала забота,
Дети просят хлеба, денег ни гроша.
Надо ж заработать, надо же разжиться,
Ждать не будут… много нас таких живет…
Тут уж поневоле станешь суетиться;
Страшно — опоздаешь — дело пропадет!»
Полно! — это горе, эти все тревоги,
Деньги, хлеб насущный — это пустяки!
Место, горемыки, место!.. Прочь с дороги!
А не то раздавят разом рысаки.
Им вот, этим франтам, выбритым отлично,
Этим щеголихам, пышным, молодым,
Ехать тише, ждать вас вовсе неприлично,
Да и невозможно… много дела им!
Этот нынче утром должен быть с визитом
У графини Лумпе, у княгини Крак,
У Дюссо котлетку скушать с аппетитом,
Заказать портному самый модный фрак.
Этот мчит подарки к пышной Вильгельмине,
Цвету всех камелий, с кучею связе́й;
Этих ждут мантильи в модном магазине,
Тех — свиданья тайно от седых мужей…
Шибче, шибче мчитесь! Щедро раздавайте
Дышлами ушибы, вывихи, толчки…
Место этим барам! Место им давайте
Все вы, пешеходы, горе-бедняки!..
<1859>

374. НЕГОРДЫЙ ЧЕЛОВЕК

Родитель мой, готовясь кинуть
                           Сей свет,
Мне дал такой благоразумный
                           Совет:
«Мой сын, ничем не брезгай в мире,
                           Смотри
И всё, что только брать возможно,
                           Бери».
С тех пор храню я свято мудрый
                           Приказ,
На всё глядит с участьем теплым
                           Мой глаз.
Не мучась в гордой, бесполезной
                           Борьбе,
Я всё, что можно, прибираю
                           К себе.
Увижу ль где галоши лучше
                           Моих —
Беру без спеси безрассудной
                           И их.
Платок увижу ли хороший —
                           Возьму.
Кто может денег дать — нет спуска
                           Тому.
Мне дали раз отличный перстень —
                           Чужой,
Чтоб передать его особе
                           Другой;
Я рассудил, что буду глупый
                           Педант,
Когда отдам такой отличный
                           Брильянт.
Другой бы брезгать стал, стыдиться,
                           А я
Не знаю спеси, и вещица —
                           Моя.
Как птица божия, не сею,
                           Но жну,
И помню заповедь благую
                           Одну:
«Мой сын, ничем не брезгай в мире,
                           Смотри
И всё, что только брать возможно,
                           Бери!»
<1859>

375. ТРОСТНИК И СПИНА Басня для детей

             «Как гибок я! как гнусь я превосходно! —
Сказал младой тростник, с тщеславьем на челе.—
                   Когда ни захочу, свободно
                         Склоняюся к земле.
Кто в гибкости со мной осмелится сравниться?
                  Кто обогнать меня решится?»
                       — «Я!» — вдруг раздался крик,
                  И видит наш тростник —
            Чудовище глазам его явилось.
«Кто ты? — тростник спросил, тряхнувши головой.—
            Какое существо решилось
                          Померяться со мной
            И в гибкости со мною потягаться?»
           — «Я, — говорит чудовище, — спина,
                      Которая затем лишь создана,
           Чтоб кланяться и до полу сгибаться;
                           Затем что знаю я,
                           Что, чем моя порода
           Способнее к сгибанью, тем у ней
                 Почету более, дохода,
                        И силы, и связе́й…
                           Конечно, и меж нами
                           Такие спины есть,
Которые стоять какими-то шестами
            Считают за большую честь;
                                 Но эти спины —
                          Какие-то дубины,
       И им за то на свете нет житья.
            Перед такими же, как я,
Ты, о тростник, ничто; в способности согнуться
И думать нечего со мною потянуться.
                         Притом сгибание твое
                         Тебе копейки не приносит,
                                        Ну, а мое
                        Обогащает и возносит!»
              Тут понял истину тростник
И головой в смущении поник…
               Мораль сей басни такова:
Нам гибкая спина нужней, чем голова.
<1859>

376. <ПЕСНЯ СУМАСШЕДШЕГО АКЦИОНЕРА>

Моего вы знали ль друга?..

Офелия
Вы знавали ль Колиньона?
Он был бравый кавалер,
Горделивый, важный барин
И французский инженер!
Там, далеко, за морями,
В пышной он сидит квартире,
Перед ним — сундук тяжелый,
В нем — всё русские рубли.
Колиньон! Назад три года
Мы пришли к тебе толпой:
«Потрудись-ка для народа
И дороги нам построй.
Мы с тобою разных наций,
Но у нас найдешь ты рай,
А уж русских ассигнаций
Сколько хочешь забирай!»
Он поспешно снаряжался,
Все контракты заключил,
Всё построить страшно клялся…
Обманул — и укатил!
Колиньону мы сказали:
«Ты контракты позабыл:
Твой карман мы наполняли,
Ты до дна наш осушил!»
Он с усмешкой отвечает:
«Я контрактов не забыл;
Разве Общество не знает?
Я шутил! ведь я шутил!»
Отпустили его мы с тугим кошельком,
Проводили с смиренным поклоном,
И горючие слезы струились ручьем,
Как прощалися мы с Колиньоном!
Он не придет! он не придет!
Сей славный гость земли российской,
И на чужбине не вздохнет
О линии феодосийской!
Он не придет! он не придет!
И там, среди французских граций,
Во славу русских ассигнаций
Рассказ заманчивый пойдет…
Он не придет, он не придет!
<1862>

377. ЭЛЕГИЯ (ОДИН ИЗ СОВРЕМЕННЫХ ВОПРОСОВ С ПОЭТИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ)

Я любил ее так нежно,
Так высоко, поэтично;
Всё в ней было так эфирно,
Так небесно, гармонично…
Но вчера, о боги, боги,
Приключение какое!..
Ту, которая являлась
Мне как нечто неземное,
Окруженная цветами,
В обстановке идеальной,—
Ту красавицу увидел
Я в палате госпитальной!
С инструментом возле трупа
Дева милая стояла
И, по правилам науки,
Труп спокойно рассекала.
Я отпрянул в изумленьи
От невиданного дела…
А она в глаза мне прямо
И учено посмотрела;
Протянула мне спокойно
Окровавленные руки
И сказала: «Друг, ты видишь
Здесь служителя науки!»
И опять припала к трупу…
Я стоял, глотая слезы;
Черной пылью рассыпались
Поэтические грезы;
Их, как молния, сменяли
Медицинские картины,
И шептал я: «Дева рая —
Доктор, доктор медицины!..»
<1862>

378. КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ

Спи, редактор знаменитый,
            Баюшки-баю!
Я тебе, старик маститый,
            Песенку спою;
Пусть нелепейшие сказки
            Жизнь срамят твою —
Ты пиши из-под указки…
            Баюшки-баю!
Ходит всюду слух нелестный,
            Ходит резкий свист,
Будто ты не слишком честный,
            Ловкий журналист;
Плюнь на слухи! Тискай смело
            Нужную статью…
Это выгодное дело…
            Баюшки-баю!
Помогло тебе лихое
            Перышко твое:
Ты забыл свое плохое
            Прежнее житье;
Зажил ты богато, шибко,
            Как в земном раю,—
Вот что значит гнуться гибко…
            Баюшки-баю!
Продолжай такое семя
            В землю ты кидать…
Видишь, может наше время
            Труд вознаграждать.
Пусть клеймят тебя зоилы —
            Ты силен в бою,
Будешь крепок до могилы…
            Баюшки-баю!
<1862>

379. ВЗГЛЯД НА ПРИРОДУ (РУССКАЯ МЕЛОДИЯ)

Я люблю смотреть на звезды —
Но не те, что в горнем мире;
Мне милее те, что светят
На чиновничьем мундире.
Эти Сириусы, Марсы
Для меня смешны и странны;
Мне милее Станиславы,
И Владимиры, и Анны.
И люблю я слушать шелест —
Но не вязов, не акаций;
Мне милее шелест крупных
Всероссийских ассигнаций.
Я люблю смотреть, как гнется —
Но не ива в роще темной;
Мне милей сгибанье тела
У начальника в приемной.
И люблю внимать я реву —
Но не ветра над волнами;
Мне милее рев особы
Над мельчайшими чинами.
Я люблю ключи большие —
Но не в скалах и пещерах;
Мне милее те, что блещут
На высоких камергерах.
И люблю я теплый климат —
Но не стран благословенных;
Мне милей теплынь родная
Мест гражданских и военных.
<1862>

380. ВЕСЕЛАЯ ПЕСЕНКА

Ах ты, русская, русская гласность!
Сколько важных вопросов ты в ясность
Из тумана на свет привела!
И какая ты чудная сила,
И какие ты, право, свершила
Величаво-благие дела!
Если взятки еще не пропали,
Так теперь получать-то их стали
Осторожно, без грубых манер;
Если женщин еще оскорбляют,
Так ведь это уж дети свершают,
Как случилось в Твери, например;
Если мы дикарями богаты,
Если мы на словах тороваты,
Если лупит слугу либерал,
Если многие спины так гибки,
Если подлостью пахнут улыбки,
Если силу имеет нахал —
Так ведь это одни исключенья,
И бледнеют они от сравненья
С тем, что ты нам так щедро дала,
О великая русская гласность,
Всё приведшая в яркую ясность…
Тра-ла-ла, тра-ла-ла, тра-ла-ла!
1862

381. СТРЕКОЗА И МУРАВЕЙ (В НОВОМ РОДЕ)

Говорят, водопроводы
            Попросили Думу
Отпустить им на расходы
            Тысяч в двести сумму.
Говорят, услышав это,
            Дума городская
Вместо всякого ответа —
            Странная такая —
На бассейн, громаду-зданье,
            Едко указала
И Правленью в назиданье
            Басенку сказала:
Попрыгунья стрекоза,
Акведукная компанья,
Погрузилась в труд копанья…
Вдруг, глядит — пришла гроза:
В кассе чисто, словно в поле,
Нет уж дней тех светлых боле,
Как добряк акционер,
Щедрый выше всяких мер,
Под директорские сказки
Спал, закрывши сладко глазки,
И давать свой капитал
Чистым счастием считал.
Дни блаженства пролетели…
И Палибины, и Пели,
И Овсянников, и Крон
Чуют время похорон.
Труб печальнейшая груда
На Сенатской площади;
А далеко позади
Башня смотрит, как Иуда…
Тут компания с тоской
Лезет к Думе городской:
«Не оставь меня приветом,
Не срами пред целым светом,
Одолжи для спуска вод
Тысяч двести на расход…»
— «Кумушка, мне это странно!
Ты брала ведь беспрестанно
Деньги будто за труды,
А ни капельки воды
В наши трубы не пустила…»
— «До того ль, сестрица, было!
Ведь в Правлении у нас
Схватки, споры — каждый час,
Так что воду я забыла…
А притом, я без ума
Рыла ямы ежечасно…»
— «Рыла ямы! И прекрасно;
Так заройся в них сама!»
1862

382. УТЕШЕНИЕ

Верьте мне, о россияне,
Верьте — прав во всем Скарятин:
Всё изменится как должно,
Всё очистится от пятен.
Нигилисты-забияки,
Консерваторы-тупицы —
Все исчезнут безвозвратно
Из провинций и столицы.
Жизнь свободную не будет
Жать ярмо антагонизма,
Оттого что очень много
В нас живет либерализма.
Ни реакции не будет,
Ни тревоги грустно-шумной…
«Тише едешь, дальше будешь» —
Наш девиз благоразумный.
Безмятежны, как младенцы,
Выбрав гладкую дорожку,
Мы когда-нибудь до цели
Доплетемся понемножку.
Только дайте до второго
Нам дожить тысячелетья —
Оперимся мы отлично
В эти новые столетья.
Ко второму юбилею
Будет русский мир утешен —
И какой тогда воздвигнет
Новый памятник Микешин!
Подождите, потерпите!
Всё очистится от пятен:
В этом нам залогом служит
Зорковидящий Скарятин!
1862

383. МИШУРА

Проносясь на коне наблюдений
По арене общественных дел,
Я на множество светлых явлений
С умилительным чувством глядел.
Говорил я: «В Нью-Йорке, в Париже,
В Альбионе нет столько добра»…
А как только вгляделся поближе —
Мишура, мишура, мишура!
О краса бюрократии новой!
С беспредельным восторгом не раз
Я внимал твоей речи громовой
О вреде стародавних зараз
И о том, что теперь-то приспела
Для реформ радикальных пора…
А как только коснулось до дела —
Мишура, мишура, мишура!
Сколько раз, о вития журнальный,
Увлекал и пленял ты меня,
Как любил я твой тон либеральный,
Полный силы, ума и огня!
Сколько было решимости грозной
В каждом взмахе живого пера…
А дошло до поверки серьезной —
Мишура, мишура, мишура!
О друзья интересов народных!
Сколько светлых надежд и идей
Проявлением сил благородных
Вы в душе возбуждали моей!
Вы с народом сливались так мило,
За народ вы кричали «ура!»…
А на деле опять выходило —
Мишура, мишура, мишура!
И куда бы, восторгом палимый,
Я ни мчал наблюдений коня,
Всё какой-то чертенок незримый
Хохоча догоняет меня И пищит:
«На трескучие речи
Знаменитые вы мастера,
А взвали-ка вам дело на плечи —
Мишура, мишура, мишура!»
<1863>

384. ЭКСТРЕННЫЙ СЛУЧАЙ

Я бескорыстный чиновник,
Верой и правдой служу
И репутацией честной
Выше всего дорожу.
Всех, предлагающих взятки,
В шею гоню я всегда…
Раз только… В деньгах случилась
Мне до зареза нужда…
Взял я с канальи купчишки
Кушик — и то небольшой…
Ну, да ведь экстренный случай,
Экстренный случай такой!
Всех наказаний телесных
Враг я до мозга костей;
Даже супруге я строго
Сечь запрещаю детей.
Я и в газетах однажды
Тиснул об этом статью…
Раз только… Мой камердинер
Лампу испортил мою…
Я рассердился и в зубы
Съездил легонько рукой…
Ну, да ведь экстренный случай,
Экстренный случай такой!
«Женщины — перлы созданья!» —
Так я всегда говорю,
На ловеласов бездушных
С страшною злобой смотрю…
Раз только… Мне подвернулась
Прелесть — девчонка одна.
Жили мы долго… «А что, как
Вдруг да узнает жена?» —
Так я подумал — и тут же
Стал для бедняжки чужой…
Ну, да ведь экстренный случай,
Экстренный случай такой!
С каждым своим подчиненным,
Будь он хоть мелкий писец,
Я обращаюсь гуманно,
Даже почти как отец.
Руку порой пожимаю
Тем, кто и в малых чинах…
Раз только… Писарь на службу
В пестрых явился штанах…
Тут из терпенья я вышел —
Выгнал из службы долой…
Ну, да ведь экстренный случай,
Экстренный случай такой!
Строго себя разбирая,
Смело всегда я скажу,
Что и правдиво и честно
Я и живу и служу.
Совесть не может мне сделать
Самый малейший укор…
Если ж порой и случится
Этакий маленький вздор,
Если в порыве досады
Я и забудусь порой —
Значит, уж экстренный случай,
Экстренный случай такой!
<1865>

385. ДОКТРИНА

Стучи в барабан и не бойся…

Гейне
«Стучи в барабан и не бойся,
Целуй маркитантку под стук;
Вся мудрость житейская в этом,
Весь смысл глубочайший наук.
Буди барабаном уснувших,
Тревогу без устали бей,
Вперед и вперед подвигайся —
В том тайна премудрости всей».
Так пел знаменитый мой тезка,
И, в гордости странной своей,
Он думал, что этой «доктриной»
Составит блаженство людей;
Он думал, что эту доктрину
На деле легко применить,
И шел он с своим барабаном,
Стараясь будить и будить.
Я, тезка великого Гейне,
На вещи иначе смотрю…
Я, правда, поэзии жаром,
Как он, постоянно горю,
Когда забываюсь в мечтаньях
О птичках, девицах, луне…
Но чуть до доктрины доходит —
Доктрина иная во мне…
Отрекшись от дерзкой гордыни,
Судьбу обеспечив свою,
Я тихо, свободно и сладко
В своем кабинете пою:
«Оставь барабан ребятишкам,
Целуй благонравно жену,
Спи сам и ничем не препятствуй
Других безмятежному сну.
Где только заметишь тревогу,
Домой удирай поскорей,
И там лишь вперед подвигайся,
Где пользы немало твоей.
Вся мудрость житейская в этом,
Весь истинный смысл бытия…
Прекрасную эту доктрину
Изведал на опыте я.
И знаю, что кончу покойней,
Комфортней, светлее свой век,
Чем кончил мой тезка несчастный,
Больной фантазер человек!»
<1867>

386. «Бесконечной пеленою…»

Бесконечной пеленою
Развернулось предо мною
            Старый друг мой — море.
Сколько власти благодатной
В этой шири необъятной,
            В царственном просторе!
Я пришел на берег милый,
Истомленный и унылый,
            С ношею старинной
Всех надежд моих разбитых,
Всех сомнений ядовитых,
            Всей тоски змеиной.
Я пришел поведать морю,
Что с судьбой уж я не спорю;
            Что бороться доле
Силы нет! что я смирился
И позорно покорился
            Безобразной доле.
Но когда передо мною
Бесконечной пеленою
            Развернулось море
И, отваги львиной полны,
Вдруг запели песню волны
            В исполинском хоре —
Песню мощи и свободы,
Песню грозную природы,
            Жизнь берущей с бою,—
Всё во мне затрепетало
И так стыдно, стыдно стало
            Пред самим собою —
За унынье, за усталость,
За болезненную вялость,
            За утрату силы
Ни пред чем не преклоняться
И с врагом-судьбой сражаться
            Смело до могилы!
Отряхнул с себя я снова
Малодушия пустого
            Пагубное бремя
И врагу с отвагой твердой
Снова кинул вызов гордый,
            Как в былое время.
А седые волны моря,
Пробужденью духа вторя
            Откликом природы,
Всё быстрей вперед летели,
Всё грознее песню пели
            Мощи и свободы!
<1881>

ИЗ ПЕРЕВОДОВ

Вильям Шекспир 387. < МОНОЛОГ ОТЕЛЛО ИЗ 1-ГО ДЕЙСТВИЯ ТРАГЕДИИ>

Ее отец любил меня и часто
Звал в дом к себе. Он заставлял меня
Рассказывать историю всей жизни,
Год за́ год — все сражения, осады
И случаи, пережитые мною.
Я рассказал всё это, начиная
От детских дней до самого мгновенья,
Когда меня он слышать пожелал.
Я говорил о всех моих несчастьях,
О бедствиях на суше и морях:
Как ускользнул в проломе я от смерти,
На волосок висевшей от меня;
Как взят был в плен врагом жестокосердым
И продан в рабство; как затем опять
Я получил свободу. Говорил я
Ему о том, что мне встречать случалось
Во время странствий: о больших пещерах,
Бесплоднейших пустынях, страшных безднах,
Утесах неприступных и горах,
Вершинами касающихся неба;
О каннибалах, что едят друг друга,
О племени антропофагов злых
И о людя́х, которых плечи выше,
Чем головы. Рассказам этим всем
С участием внимала Дездемона,
И каждый раз, как только отзывали
Домашние дела ее от нас,
Она скорей старалась их окончить,
И снова шла, и жадно в речь мою
Впивалася. Всё это я заметил
И, улучив удобный час, искусно
Сумел у ней из сердца вырвать просьбу —
Пересказать подробно ей всё то,
Что слышать ей до этих пор без связи,
Урывками одними привелось.
И начал я рассказ мой, и не раз
В ее глазах с восторгом видел слезы,
Когда я ей повествовал о страшных
Несчастиях из юности моей.
Окончил я — и целым миром вздохов
Она меня за труд мой наградила
И мне клялась, что это странно, чудно
И горестно, невыразимо горько;
Что лучше уж желала бы она
И не слыхать про это; но желала б,
Чтоб бог ее такою сотворил,
Как я; потом меня благодарила,
Прибавивши, что если у меня
Есть друг, в нее влюбленный, — пусть он только
Расскажет ей такое ж о себе —
И влюбится она в него. При этом
Намеке я любовь мою открыл.
Она меня за муки полюбила,
А я ее — за состраданье к ним.
Вот чары все, к которым прибегал я.
Она идет — спросите у нее.
<1864>

ГАВРИИЛ ЖУЛЕВ

Гавриил Николаевич Жулев, младший брат известной драматической артистки Е. Н. Жулевой, родился 5 июля 1834 г. в сельце Спасском Бронницкого уезда Московской губернии, в семье Поликарпа Васильевича Жулева, дворового человека помещика H. М. Смирнова. Ему еще не исполнилось тринадцати лет, когда он, весною 1847 г., был отпущен на волю[126]. Есть некоторые основания полагать, что он был незаконнорожденным сыном помещика.

Жулев был одновременно и поэтом, и артистом. Окончив в начале 1850-х годов петербургское театральное училище, Жулев в 1853 г. дебютировал на сцене Александринского театра[127] и много лет, до 1875 г., состоял в его труппе[128]. «Помню, что Жулев превосходно играл прогорелого купеческого сынка Перетычкина в комедии Красовского „Жених из Ножовой линии“, — читаем в воспоминаниях современника. — Он подавал большие надежды на сцене, но его затер режиссер Е. И. Воронов, долго властвовавший в Александринском театре» [129]. Воронов и начальник репертуарной части петербургских императорских театров водевилист П. С. Федоров, самодур и взяточник, которого неизменно преследовали искровцы под кличкой «Губошлеп», особенно невзлюбили Жулева за то, что он сотрудничал в «Искре» и информировал редакцию журнала о закулисных тайнах и интригах[130].

Жулев начал печататься в «Искре» в 1860 г. и был одним из ее постоянных сотрудников на протяжении всех 1860-х годов. Его стихотворения появлялись преимущественно под псевдонимом «Скорбный поэт». Жулева сразу оценили в «Искре». «Не могу я встретиться с Курочкиным, — писал ему его приятель, артист и драматург И. Е. Чернышев, 23 марта 1861 г., — чтобы он не спрашивал о тебе… Отчего ты перестал писать? Он о тебе отзывается как о лучшем своем сотруднике и постоянно просит писать к тебе… И я с своей стороны тебе прибавлю, что ты поступаешь до нелепости глупо. Ты очень ошибаешься, если рассчитываешь на свой сценический талант и пренебрегаешь литературным. Последний у тебя гораздо выше, чем первый, и на него следует обратить тебе особенное внимание»[131].

В конце 1862 г. Жулев собрал свои стихи, напечатанные в «Искре», и выпустил их отдельной книжкой под названием «Песни Скорбного поэта». Противопоставляя Жулева представителям «чистой поэзии» и либеральным обличителям типа М. П. Розенгейма, «Искра» следующим образом характеризовала его творчество в отзыве о «Песнях Скорбного поэта»: «Бедность, умеющая весело трунить над собою и хохотать непринужденно и смело над хлыщевством и богатою наглостью, в каких бы они формах ни проявлялись, — вот главный мотив, повторяющийся во всех пьесах Скорбного поэта. Вздыхатели, отвергнутые дамою своего сердца по случаю бедности и наивно рассказывающие о своих злополучиях; супруги, получившие семейное счастье из рук начальников; швеи, беззаботно проходящие известное поприще; девицы, стремящиеся замуж, и дамы, забывающие мужей под звуки Штраусовой скрипки, павловские ландышки и московские Пахиты; театральные музыканты и отставные майоры — вот действующие лица комедии, ежедневно разыгрываемой в жизни, верно подмеченной и осмысленно переданной своеобразными стихами поэта-юмориста. Все это перемешано, как добро и зло, вообще в жизни и в каждом человеке отдельно, но все это живет, движется, смеется над собою и над другими, и, главное, все это просто и искренно»[132].

Очень сдержанно отозвался о книжке Жулева М. Е. Салтыков, поскольку она не отвечала тем большим требованиям, которые он предъявлял к современной сатире. Но и Салтыков писал, что «любителям чтения легкого мы эту книжечку рекомендуем: они в ней найдут некоторую частицу остроумия. В особенности указываем на веселую пьеску „Литературные староверы“»[133].

В поэзии Жулева нет революционных мотивов, но он — демократ с головы до ног. Все его стихотворения пронизаны плебейской гордостью, презрением к роскоши, тунеядству, барскому высокомерию. Один из типичных персонажей Жулева, столичный бездельник и фат, хорошо описан в стихотворении Д. Д. Минаева «Сорвалось!»:

В шляпе Циммермана,
В платье от Сарра,
Я, поднявшись рано,
Вышел со двора.
Крап по панталонам,
С лентою лорнет,
Галстук с медальоном —
В медальоне оном
Блондена портрет,—
Струйки по жилету,
В талии изгиб…
Скорбному поэту
Я отличный тип… и т. д.[134]

Наиболее характерны для Жулева юмористические стихотворения на бытовые темы. Произведения, направленные против конкретных людей и фактов общественной жизни, литературная полемика, резкий сатирический тон и т. п. — все это встречается у него сравнительно редко. Наибольшей удачей Жулева в этой области является отмеченная Салтыковым злая и хлесткая сатира «Литературные староверы». Для характеристики поэзии Жулева необходимо отметить его легкий и гибкий стих, свободные разговорные интонации[135], а также бойкую, иногда не менее чем у Минаева, необычную и мастерскую рифму.

В 1865 г., наряду с «Искрой», Жулев активно печатался и в «Будильнике». В 1869–1874 гг. он был постоянным сотрудником газеты «Петербургский листок», а с 1875 г. до смерти — «Петербургской газеты». Здесь кроме стихотворений он систематически помещал и фельетоны. В последние годы Жулев был также одним из редакторов юмористического журнала «Стрекоза» (редактировал стихотворный отдел)[136].

Жулев написал — отчасти один, отчасти в сотрудничестве с И. Е. Чернышевым, А. А. Соколовым, С. Н. Худековым, Н. А. Лейкиным — до десятка пьес: «Золотая удочка», «Перелетные птицы», «Петербургские когти», «Черненькие и беленькие», «Со ступеньки на ступеньку», «Герои темного мира», «Петербургский Фигаро» и др. Они шли на сцене, однако в художественном отношении не представляют интереса.

В 1871 г. Жулев выпустил второй сборник стихотворений — «Ба! знакомые всё лица! Рифмы Дебютанта (Скорбного поэта)». Сборник уступал в художественном отношении первому, но тематика, идейные позиции и поэтическая манера остались у Жулева в общем те же, и книга, вышедшая без предварительной цензуры, встретила неодобрительный отзыв в цензурном ведомстве. «Собрание весьма тенденциозных, отчасти и довольно грязных стихотворений, — писал цензор. — Автор, кажется, поставил себе задачею изобразить в самом отвратительном виде отношения начальников к подчиненным в нашем служебном кругу; начальники оказывают протекцию подчиненным, которые делают им подарки или даже услуживают им своими женами; подчиненные, выведенные из терпения, дают своим начальникам пощечины и т. д. …В других пьесах выражается презрение к людям, не сочувствующим отрицательному направлению в молодежи, и выхваляются, напротив, корифеи отрицания, напр. Добролюбов; даже и хорошие стремления в высших сословиях осмеиваются и изображаются как маски, под которыми скрываются лицемерие и всякие пороки… везде господствуют насилие и разврат»[137].

Жулев умер 30 июня 1878 г. и скоро был забыт[138], хотя некоторые его стихотворения часто читались с эстрады и перепечатывались в «чтецах-декламаторах».

388. У КУХНИ

О судьба лихая, для чего дала ты
Мне в удел лишь бедность, горе да заплаты
Да еще в придачу ловко подшутила,
Давши мне желудок, как у крокодила!..
Мимо знатной кухни прохожу однажды,
Мучимый от глада, мучимый от жажды.
Я прильнул к окошку и смотрел, как быстро
Сочиняли блюда жирных два кухмистра.
Но, почуяв носом запах вкусный, сдобный,
Я в бобер немецкий нос закутал злобно
И смотрел в окошко с сокрушенным сердцем:
Как фаршировали, посыпали перцем
Разную дичину к званому обеду
И вели кухмистры меж собой беседу:
«Бедный господин наш! говоря без шуток,
Страшно как расстроен у него желудок;
Точно на желудок навалило плиту,
Мучится бедняга — нету аппетиту!..»
Мысль вдруг пресмешная, надобно сознаться,
В голову пришла мне: что́ бы поменяться
Мне моим желудком, как у крокодила,
С этим господином? Мне бы лучше было
Быть без аппетиту, а то что́ в желудке,
Как стоишь у кухни: славно пахнут утки,
Рябчики, фазаны, гуси и индейки,—
А в кармане только двадцать три копейки!
<1860>

389. КАРЬЕРА

У старухи нанимал
        Я себе каморку —
И частенько в ней глодал
        Я сухую корку,
Но ведь я переносил
        Беззаботно голод:
Ах, в каморке этой был
        Я здоров и молод!
Хоть каморка у меня
        Освещалась редко,
Но не нужно мне огня
        С милою соседкой…
Ведь, бывало, прибежит —
        И пойдет потеха!
Так, что комната дрожит
        С ней у нас от смеха.
Песни, хохот и любовь —
        И нужда забыта;
А хозяйка хмурит бровь
        И на нас сердита.
И брюзжит она с печи:
        «Перестаньте, стыдно!»
Ладно, думаем, ворчи,
        Чай, самой завидно!
И пойдет тут кутерьма,
        А ведь плут старуха! —
Будто дремлет, а сама
        Навострила ухо.
Вдруг негаданно — поди ж!
        Туча налетела:
У начальника Катишь
        Замуж захотела.
Всё он сделать принужден,
        Как велит подруга:
Для меня назначил он
        Амплуа супруга.
Благодетель и отец
        Наградил каретой;
Потащили под венец
        Нас с Катишью этой.
И теперь уж я женат
        И, по воле рока,
Стал заметен и богат —
        И живу широко.
Проложил через жену
        Я себе дорогу;
Я и сам уж младших гну
        Нынче, слава богу.
Счастлив, кажется, вполне:
        Ем и пью я вкусно,
Но порою что-то мне
        Тяжело и грустно…
Или вдруг среди семьи,
        Как резвятся дети,
Всё мне мнится: не мои
        Ребятишки эти!
И в груди бушует ад,
        В рот не лезет пища,
Побежал бы я назад
        В старое жилище,
Со старухой поболтать
        И соседке милой
Со слезами рассказать
        Свой роман унылый,
И зажить, как в старину,
        Бедно, без излишек,
Бросив верную жену
        И чужих мальчишек.
<1860>

390. ЛИТЕРАТУРНЫЕ СТАРОВЕРЫ Баллада

В ресторане собрались
        Староверы злые,
И беседы их велись
        Про дела былые.
И бунтует и кричит
        Громко шайка эта,
Что теперь уже молчит
        Старая газета.
И ватага эта зла
        И ломает стулья,
Что их главная пчела
        Выбыла из улья;
Что теперь им ходу нет
        И карманы голы;
Что теперь коварный свет
        Жаждет новой школы;
А что их давно не чтут
        И труды их — боже! —
На Толкучем продают
        С хламом на рогоже.
В заседаньи был нахал
        И кричал без складу,—
Вот который сочинял
        Для волос помаду;
Куплетист он и актер,
        В старенькой бекеше,
Остроумие протер
        Он себе до плеши.
Был еще тут драматург,
        Очень злой и хворый,
В оны годы Петербург
        Восхищал который.
Много было тут персон
        И больших талантов,
И булгаринских времен
        Хилых фигурантов.
Собралися и поют —
        И кружок их тесен;
Много было спето тут
        Очень старых песен:
«Боже мой! теперь во всем
        Голая натура,
Ах! пропахла мужиком
        Вся литература!
И писателей у нас
        Развелось так много;
Всякий лезет на Парнас,
        Без наук и слога.
И журналы издают
        Всё молокососы
И преважно задают
        Новые вопросы.
Для возвышенных вещей
        Их таланты слабы,
Только слышишь запах щей
        Да крестьянской бабы.
Ну, пожалуй, выводи
        Чернь, но для потехи;
Да приличьем огради
        И зашей прорехи.
Напомадь и причеши,
        Скинь им сапожищи;
А потом и опиши
        Как-нибудь почище.
Например: мужик живет;
        Не горюя, пашет,
Про любезную поет,
        И поет, и пляшет;
Отработав — вечерком
        Ходит в хороводе…
Отчего же бы в таком
        Не писать вам роде?
А то что у вас? — во всем
        Голая натура,
Ах! пропахла мужиком
        Вся литература!..»
В ресторан со всех сторон
        Собралися братья;
Слышны ахи, слышен стон,
        Слышатся проклятья.
Секта эта новый век
        И пилит и режет;
В ресторане человек
        Слышит стон и скрежет
И, крестясь, отходит прочь,
        Но не молкнут ахи…
И младенцы в эту ночь
        Вздрагивали в страхе…
1860

391. ТОВАРИЩУ

Товарищ, не ропщи!
Хоть мы с тобой иззябли
И лишь пустые щи
Едим, как мизерабли;
Пускай у богачей
В роскошном бельэтаже
Уха из стерлядей,
Сюпремы и потажи;
Пусть к ним судьба добра,
Палаты их нагреты;
Пусть им кроит Сарра
И брюки и жилеты,
А мы бежим с тобой
К российскому тайлёру —
Какой уж тут покрой,
Лишь только было б впору!
Пускай богач несет
Мешки в ломбард, для росту,
А мы же свой доход
Несем подальше к мосту!
Зато ведь богачам
Подагрой сводит ногу,
А мы, привыкши к щам,
Здоровы, слава богу!
На днях вот богача,
От преизбытка пищи,
При помощи врача
Стащили на кладбище;
Какой был крик и вой —
Пересказать нет средства!
Ну, точно на Сенной,—
Из-за его наследства.
Придет пора и нам!
Но мы с тобой, дружище,
Отправимся к отцам
Без шуму на кладбище,
Потащат нас с двора
На скорбной колеснице…
Addio![139] фельдшера
Обуховской больницы.
1862

392. ЧИЖИК

На грош не верят в лавке,
Начальник строг и лют,
И мне, увы! прибавки
За службу не дают;
От службы хуже кия
Иссох я — ну хоть брось!
А между тем другие
Всё лезут врозь да врозь…
Болтают, что начальник
Не прочь подчас того…
На днях вот умывальник
Он взял у одного,
А у другого дрожки
Взял нынче по весне…
По этой вот дорожке
Пройтись бы надо мне…
Ох! смертная охота,
Да участь-то горька:
Ведь из вещей всего-то
В каморке бедняка
Лишь пара ветхих книжек,
Гитара, да пенсне,
Да мой приятель-чижик,
Висящий на окне.
«Постой, постой!.. вот штука!..—
Я вскликнул в тот момент.—
Начальнику снесу-ка
Я чижика в презент;
Признаться, тяжело мне
Расстаться было с ним:
Он другом был в Коломне
Единственным моим!»
Ах! сняв с окошка клетку,
От горести дрожа
И завернув в салфетку
И клетку и чижа,
Расстроен, с мутным взглядом,
Крепясь от горьких слез,
К начальнику я на дом
Чиликалку понес.
Увидевши, что ношей
Я был обременен,
Начальник мой хороший
Прислугу выгнал вон;
И стал со мной — о диво! —
Любезен не в пример
И вопросил учтиво:
«Что это — несессер?..»
«Нет-с, — говорю я, — клетка;
А в клетке чижик…» — «Что-с? —
Сказал начальник едко,
Задравши кверху нос.—
Вы думали, что взяткой
Прельщусь я! — крикнул он.—
Ах вы, мальчишка гадкий!..
Извольте выйти вон!..»
И, право, уж не помню,
Как в милые края,
В любезную Коломню
С чижом вернулся я.
Поступок неуместный
Надежды все пресек
И доказал, что честный
Начальник человек.
<1863>

393. ПЕТРУШКА

К нам на двор шарманщик нынче по весне
Притащил актеров труппу на спине
(Деревянных, впрочем, а не тех живых,
Что играют роли из-за разовых).
Развернул он ширмы посреди двора;
Дворники, лакеи, прачки, кучера
Возле ширм столпились, чтобы поглазеть,
Как Петрушка будет представлять комедь…
Из-за ширм Петрушка выскочил и ну:
«Эй, коси-малина, вспомню старину!»
Весело Петрушка пляшет и поет;
«Молодец каналья!» — говорит народ.
Вот пришли арапы, начали играть,—
А Петрушка палкой по башкам их хвать!
С жалобой арапы поплелися в часть…
Голоса в народе: распотешил всласть!
Выскочил квартальный доблестный и стал
Приглашать Петрушку за скандал в квартал…
Петька не робеет: развернулся — хлоп!
Мудрое начальство в деревянный лоб…
Петька распевает, весел, счастлив, горд,—
Вдруг из преисподней появился черт
И басит Петрушке: «Ну, пойдем-ка, брат!..»
И повлек бедняжку за собою в ад.
Запищал Петрушка… «Не юли вперед!
Вот те и наука!» — порешил народ.
Я б сказал словечко за Петрушку, но
Многих ведь, пожалуй, раздражит оно.
<1864>

394. «Лира моя, лира…»

Лира моя, лира,
Добрая подруга,
Ты бренчишь для мира
Скромно в час досуга…
В небогатой келье,
Век с нуждою споря,
Ты полна веселья —
Ну а больше — горя…
Светских львиц богатых,
С выточенным станом,
Страсти и наряд их
Воспевать куда нам!..
Жирного богатства
Не даря куплетом,
Я лишь там, где братство,
Делаюсь поэтом:
Где любовь живее,
Где хоть люди нищи,
Но умом трезвее
И душою чище…
Юность! для тебя лишь
Я играю рифмой:
Ты одна похвалишь
Искренний мотив мой!..
<1867>

ВИКТОР БУРЕНИН

6 октября 1861 г. товарищ Н. А. Добролюбова по Педагогическому институту писал ему из Москвы: «Решаюсь беспокоить тебя письмом, чтобы рекомендовать тебе моего брата, который привезет его. Хвалить его не стану, потому что худого человека не стал бы и рекомендовать тебе, да потому, что если ты возьмешь на себя труд поговорить с ним, то можешь узнать сам, каков он. А попросить все-таки попрошу по старому знакомству. Дело вот в чем: он немножко литератор, пишет стихи и желает, пожалуй, и печатать их. Достойны ли они печати, ты можешь это узнать лучше моего, но если достойны, то в таком случае окажи посильную помощь сему юноше, чем премного обяжешь. Душевно уважающий тебя К. Буренин»[140].

Письмо это принадлежит одному из будущих авторов (вместе с А. Ф. Малининым) распространенных в свое время учебников по математике и физике, а рекомендовал он Добролюбову своего младшего брата, Виктора Петровича Буренина. Вряд ли последнему удалось повидаться с Добролюбовым, который был тяжело болен и через месяц с небольшим умер, однако имя его могли запомнить в редакции «Современника».

Когда Буренин приехал в Петербург с письмом брата, ему было немного больше двадцати лет. Он родился 22 февраля 1841 г. в Москве, в семье архитектора. Одиннадцати лет он поступил в московское дворцовое архитектурное училище, которое окончил в 1859 г.

Еще будучи учеником архитектурного училища, Буренин руководил разными постройками. В 1859 г. в подмосковном имении Н. Д. Пущиной-Фонвизиной Марьине он сошелся с поэтом С. Ф. Дуровым, незадолго до этого вернувшимся из сибирской ссылки. В своих воспоминаниях о Пущиной Буренин пишет: «В Марьине, кроме меня и этой дамы (воспитанницы Пущиной) и старой-престарой нянюшки Н. Д., заведовавшей хозяйством, жил еще петрашевец С. Ф. Дуров. Он очень благоволил ко мне за то, что я в то время переводил „Ямбы“ Огюста Барбье. Дуров высоко ценил этого поэта… Благодаря его указанию, я перевел лучшие из ямбов Барбье. С. Ф. очень хвалил мои переводы. Но в то время их по цензурным условиям печатать было невозможно»[141].

В Москве у Пущиной Буренин познакомился с декабристами М. М. Нарышкиным, Г. С. Батеньковым, П. С. Бобрищевым-Пушкиным. В те же годы Буренин сблизился с поэтом-петрашевцем А. Н. Плещеевым, только в 1858 г. вернувшимся из ссылки, и постоянно посещал его литературные собрания; здесь он впервые встретил Салтыкова-Щедрина, Л. Толстого, Некрасова[142].

Буренин писал стихи с детства, первое время подражая Фету. Сохранилась его более поздняя тетрадь, в которой преобладают любовные стихотворения разочарованного юноши, написанные под явным влиянием Лермонтова[143]. Вместе с тем уже в годы учения в архитектурном училище Буренин был известен в товарищеской среде как автор сатир и экспромтов.

Литературная деятельность Буренина началась осенью 1861 г. сотрудничеством в «Колоколе» Герцена. В «Колоколе» появилась его корреспонденция «Спасение ценсуры в Москве» — о неосуществленном проекте адреса литераторов по поводу ареста поэта и революционера М. Л. Михайлова[144].

О политической репутации Буренина в начале 1860-х годов мы можем судить на основании показаний Вс. Костомарова по делу Чернышевского. Вот что говорится в них в связи с московским революционным кружком: «Некто Буренин, архитектор, был указываем Костомарову как руководитель кружка молодежи, готовый на уличные агитации»[145].

В начале 1860-х годов Буренин окончательно осознает себя писателем и завязывает все более широкие литературные знакомства. В 1862 г. его стихотворения и драматические сценки появляются в «Дне» И. С. Аксакова, «Зрителе» и «Искре». Напечатанная в «Искре» остроумная сцена «Шабаш на Лысой горе, или Журналистика в 1862 году» понравилась Некрасову[146], и он пригласил ее автора сотрудничать в «Современнике». А вот что писал Некрасову Салтыков-Щедрин 29 декабря 1862 г.: «Слепцов обещал привести ко мне завтра некоторого остроумца с материалами для „Свистка“; если материалы не дурны, то можно и еще кое-что набрать: у Жемчужникова и у другого молодого человека, живущего в Москве, г. Буренина, который уже печатался в „Искре“»[147]. Весною 1863 г. в сатирическом приложении к «Современнику» «Свистке» появились сатиры Буренина «Драматические сцены по поводу выхода „Современника“», «После первого чтения г. Юркевича по „философии“» и др.

В 1863 г. Буренин переехал в Петербург, где первое время продолжал работать в качестве архитектора — состоял помощником инженера-архитектора при клинике барона Виллие; клиника находилась на Выборгской стороне — отсюда псевдоним Буренина «Выборгский пустынник».

Уже сделавшись довольно известным литератором, он бросил архитектуру для литературы. Печатаясь в разных журналах («Современнике», «Искре», «Библиотеке для чтения», «Зрителе» и др.), Буренин выступает одновременно и как переводчик, и как лирический поэт, и как автор пользовавшихся наибольшим успехом юмористических и сатирических стихотворений, поэм, драматических сцен и пародий. В них он высмеивает «благонамеренных» и лжепатриотов, твердящих о том, что в России царит полный порядок и полное согласие всех сословий «под эгидою мудрых законов» («Благонамеренная поэма»), обличает социальное неравенство, презрительное отношение господствующих классов к мужику, жрецов «чистого искусства», реакционную журналистику и либералов. Буренин неустанно преследовал главного идеолога дворянской реакции Каткова, ему принадлежат острые сатиры на умереннолиберальный «Голос» Краевского, журналы Достоевского и др. Следующее четверостишие Минаева неплохо характеризует молодого Буренина:

Песенник наш и плясун Монументов,
         Виктор Петрович известный,
В шапке фригийской канкан для студентов
        Пляшет у нас он прелестно.

А Н. И. Кроль так отозвался о его «злом языке»:

Я от рождения не трус,
И ничего я не боюсь:
Ни бури, ни напасти,
Ни Буренина пасти[148].

Насмешка Буренина полна яду. Из всех искровцев он испытал наибольшее воздействие политической поэзии Гейне. Вне связи с «Германией» нельзя правильно понять его поэмы — «Прерванные главы», «Благонамеренную поэму», «Диссонансы» и др. Их структура, широкий тематический диапазон при отсутствии единой темы, быстрые переходы от лирического тона к ироническому, перемежающийся трех- и четырехстопный анапест с рифмующимися второй и четвертой строками, который считался в 1860-х годах адекватным стиху «Германии», — все это связано с Гейне. Есть у Буренина и ряд отражений «Книги песен», но они не занимают в его поэзии значительного места и часто иронически переосмысливаются, что, впрочем, тоже идет от Гейне.

Не все, разумеется, попадало в печать. Так, 25 июня 1863 г., в то время когда под влиянием польского восстания цензура стала особенно придирчива, В. С. Курочкин писал Буренину: «Очень Вам благодарен за „Патриотические заметки“; к сожалению, они не могут пройти, как и сами Вы пишете. Бешенство цензурной реакции дошло до времен Мусина-Пушкина. Вы бы очень обязали меня, если бы на это, как говорят, переходное время присылали статейки и стихотворения невинного содержания. Нечего и говорить, каково теперь наше положение. Нужно изобретать совершенно новые формы, под которыми проводились бы мысли, в которых еще так недавно цензура не находила ничего предосудительного»[149].

Буренин и сам смирял свою злость, понимая, что ей все равно не суждено дойти до читателя. В его архиве сохранилось, например, начало неоконченной сатирической повести «Тринадцать генералов. Подробная и достоверная летопись многообразных трудов и похождений, предпринятых некоторыми солидными и благонамеренными особами ради спасения отечества». Это остроумное произведение начато, по-видимому, непосредственно после каракозовского выстрела. Автор повествует в нем о тайном «обществе исследования и искоренения зловредного нигилизма в государстве российском», председателем которого является Феопрепий Папианович Патриотов, товарищем председателя — Агафопус Агафоподович Идиотов, а членами — Тигрий Урванович Неукротимов и др. Председатель произносит речь о борьбе с сатанинским «духом пренапитывающим» путем «изыскивания», «искоренения» и т. д., и общество принимает решение установить связь с Сикофантовым и Казеннообъявленским (Катковым и Леонтьевым). На описании поездки в Москву повесть обрывается — Буренин, верно, понял, что она все равно не будет напечатана.

Но и те вещи, которые появлялись в журнале, неоднократно вызывали возмущение цензурного ведомства, а в 1872 г. № 15 «Искры» был конфискован за сатиру Буренина «Исправленный реалист, или Юноша ликея», направленную против Каткова.

В 1863–1865 гг. Буренин был одним из основных сотрудников «Искры». После 1865 г. произведения его печатались на страницах «Искры» значительно реже. С 1865 г., не прекращая работы в «Искре», Буренин, однако, систематически вел фельетон «Общественные и литературные заметки», а затем обозрение журналистики в либеральных «С.-Петербургских ведомостях» В. Ф. Корша. Много печатался он и в «Будильнике». С конца 1860-х годов Буренин сотрудничал в органе русского либерализма «Вестнике Европы» и в то же время в «Отечественных записках» Некрасова, где появилось несколько десятков его сатир и переводов.

Сотрудничество в журналах и газетах столь различного направления свидетельствует о том, что политический радикализм молодого Буренина не отличался глубиной и последовательностью, а его дальнейшая эволюция не была так неожиданна. В 1872 г. происходит разрыв между «Отечественными записками» и Бурениным. Прекращается и его к тому времени сделавшееся уже только эпизодическим сотрудничество в «Искре». Буренин продолжает активную работу в одних «С.-Петербургских ведомостях».

В 1875 г. «С.-Петербургские ведомости», по проискам Каткова, были отняты у Корша. Тогда популярный фельетонист «С.-Петербургских ведомостей» А. С. Суворин взял в свои руки газету «Новое время», куда с ним перешли некоторые сотрудники газеты Корша, в том числе и Буренин. Сначала «Новое время» имело либеральный оттенок, но вскоре Суворин переметнулся в правительственный лагерь и превратил свою газету в реакционный черносотенный орган. «„Нововременство“, — писал В. И. Ленин, — стало выражением, однозначащим с понятиями: отступничество, ренегатство, подхалимство»[150]. Вместе с «Новым временем» эволюционировал в том же направлении и Буренин. Он был главным критиком «Нового времени» и в течение нескольких десятилетий занимался травлей передовых течений русской общественной мысли и литературы.

В 1860-х — начале 1870-х годов произведения Буренина большей частью печатались под разными псевдонимами: Владимир Монументов, Выборгский пустынник, Михаил Антиспатов, Хуздозад Цередринов и др. Лишь небольшая их часть была включена в его сборники «Стихотворения» (1878), «Былое» (1880), «Стрелы» (1880), «Песни и шаржи» (1886), а также в пятитомные «Сочинения» (1912–1917).

Буренин умер 15 августа 1926 г. в Ленинграде.

395–397. ПАРИЖСКИЙ АЛЬБОМ[151] (ПОСВЯЩАЕТСЯ А. Н. МАЙКОВУ)

С легкой руки А. Н. Майкова поэтические альбомы разных местностей вошли в моду. В прошлом № «Искра» представила читателям «Венецианский альбом», теперь предлагается «Парижский». Мы надеемся еще предложить любителям поэзии альбомы лондонский, константинопольский и нагасакский. Выпуск в свет общего роскошного издания этих альбомов будет зависеть от согласия А. Н. Майкова. Без его альбома издание не состоится.

1. «В русской церкви за обедней…»

В русской церкви за обедней
Весь beau monde[152] наш собрался;
Там Тургенева я встретил;
Поболтали с полчаса.
«Каково, Иван Сергеич,
Поживаете?» — «Merci.
Всё пишу о нигилистах —
Русь от них Христос спаси!»
«Нет ли с Севера известий?»
— «Вот Некрасов пишет мне,
Будто всякий день ему я
Всё мерещуся во сне».
«Что вы?» — «Право! зазывает
В „Современник“; ну, да я
Не поддамся, симпатию
В сердце к „Вестнику“ тая».

2. «Я любил за чашкой кофе…»

Я любил за чашкой кофе
Восседать в café Durand.
Там февральской революцьи
Начался плохой роман.
Там фразерствовал когда-то
Благородный гражданин,
Автор разных медитаций
И виконт де Lamartine.
Там в дни оны «депутаты»
Проживали годы в час,
Революцью создавая
И волнуясь из-за масс!
А теперь сидят там чинно
Буржуа и пьют лафит,
И пред входом полицейский
Ходит мрачен и сердит…

3. «Diable m’emporte![153] Гулять я вышел…»

Diable m’emporte![153] Гулять я вышел
От Concorde [154] и вдоль «аркад».
Что ж? — едва ль не в каждой арке
Полицейские стоят!
Sacrebleu! До Tour Saint-Jacques[155] я
Прошагал всю Риволи —
И клянусь вам, полисмены
Непрерывной цепью шли!
Sacristie! К Пале-Роялю
Выхожу я: тут и там
Полицейские повсюду —
Посредине, по углам!
Cent milles diables![156] Иду я дальше:
Rue Saint-Marc, quartier Bréda[157]
Охраняет равномерно
Полицейская орда!
Ventre-saint-gris! Вот на бульвары
Занесла меня судьба.
Что же? — вижу полисменов
Я у каждого столба!
1863

398–399. ДРАМАТИЧЕСКИЕ СЦЕНЫ ПО ПОВОДУ ВЫХОДА «СОВРЕМЕННИКА»

1. В МОСКВЕ

Магазин Базунова. Два «благонамеренных».

1-й благонамеренный
Кто сей толстый, Базунова
Запрудивший магазин?
2-й благонамеренный
Это он явился снова,
Нигилизма ярый сын!
1-й благонамеренный
Что ж, воздержанный начальством,
Стал ли нынче он смирней?
2-й благонамеренный
Нет, увы, с былым нахальством
Всё шипит, шипит, как змей!
1-й благонамеренный
Что ж, великого Каткова,
Заслужившего хвалу,
Он…
2-й благонамеренный
            Отделывает снова,
Изрыгнув Москве хулу!
1-й благонамеренный
Что ж, исполнен прежней блажи,
Отвергает дерзко он
Даже?..
2-й благонамеренный
             Ну, ему все «даже» —
Бред, сумбур, мечтанья, сон!
1-й благонамеренный
Что ж, ужель опять скандалы
Он пускает, как пускал?
2-й благонамеренный
           (махнув рукой)
Что тут! все как есть журналы
Поголовно обругал!
1-й благонамеренный
Что ж, ужель опять «мальчишки»
В нем найдут себе притон?
2-й благонамеренный
Да уж в этой первой книжке
Им хвалы слагает он!
1-й благонамеренный
Что ж, ужель раздастся снова
Возмутительный «Свисток»?
2-й благонамеренный
Да, сей бич всего святого
В надлежащий выйдет срок!
Оба вместе
           (с ужасом)
О, бежим от Базунова:
Нас враждебный гонит рок!

2. В ПЕТЕРБУРГЕ

Невский проспект. Сходятся: М. Достоевский, Громека и Краевский; у каждого «Современник».

Достоевский

Появился!

Громека

Вот он!

Краевский
                          Эка
Толщина-то, толщина!
Громека
Да… а кто ж, как не Громека,
Разрешению вина?
В прошлой «хронике» я смело
Стал начальству объяснять,
Что теперь пора приспела
Нигилистам волю дать.
Достоевский
         (язвительно)
Ну, почтеннейший мой, смею
Объяснить вам, на свою
Написали вы на шею
Эту мудрую статью!
Вот уж с ними солидарность
Вы иметь бы не должны:
Посмотрите, в благодарность
Что вам пишут «свистуны».
(Показывает ему какую-то статью.)
Громека
Что? невежда я и школьник?!
           (Громовым голосом.)
Ну так слушай, Невский град:
«Современник» есть крамольник!
Нигилизм — ужасный яд!
Достоевский
            (Краевскому)
А меня на «почве» милой
Оскандалили!
Краевский
(меланхолически)
                  Грущу…
Достоевский
Ну, да я сберуся с силой:
Купно с Федором отмщу
Иль Косицу напущу!
Голоса благонамеренных из атмосферы
Сей журнал — исчадье мрака!
В нем хозяин — сатана!
Краевский
Так, друзья мои; однако
Толщина-то, толщина!
1863

400. ПОСЛЕ ПЕРВОГО ЧТЕНИЯ г. ЮРКЕВИЧА ПО «ФИЛОСОФИИ»

Грянул гром не из тучи…

Ах я грешник окаянный!
Я себя в восторге чистом
До сегодняшнего полдня
Называл матерьялистом.
Был я к Бюхнеру привязан,
Покоряясь общей моде,
И читал его девицам
В запрещенном переводе.
Наводил на дам московских
Больше, чем все черти, страха,
Проповедуя идеи
Молешотта, Фейербаха!
Но ко мне внезапно в душу
Благодать сошла господня:
Мне Юркевич многоумный
Свет ее открыл сегодня.
Доказал он мне — о небо,
Я предвидеть это мог ли! —
Психологии незнанье
В обожаемом мной Бокле!
Горько плачь, несчастный Бюхнер,
Достодолжную острастку
Обещает дать тебе он,
Сняв с твоей системы маску!
Для девиц и дам московских
Ты не будешь страшной тенью,
Не привьешься гнойной язвой
К молодому поколенью!
Вот тебе пример: навеки
Я прощаюся с тобою,
Породнил меня Юркевич
С философией иною;
Почитать я буду старших,
Полон к ним благоговенья,
И в великий пост намерен
Справить ровно два говенья!
1863

401. ГЛАВЫ ИЗ «БЛАГОНАМЕРЕННОЙ ПОЭМЫ»

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Слава нам! В поганой луже
Мы давно стоим,
И чем далее, тем хуже
Мы себя грязним!
Конрад Лилиеншвагер
3
«Велика и обильна родная земля» —
          Мы читали из школьных тетрадок;
«Но порядка в ней нет» — прибавлялось; теперь
          Положительно есть и порядок.
Не угодно ль взглянуть — поразительный вид:
          Вот народ в шестьдесят миллионов,
Что в любви и примерном согласьи живет
          Под эгидою мудрых законов.
Всем известно, на праве основан закон…
          Как бы здесь мне хотелося здраво
Бросить взгляд на идею, значенье и цель
          Высоко мною чтимого права.
Изъяснил бы весьма юридически я,
          Что спасительна порка для вора,
Как толкуют Капустин, Чичерин Борис
          И юристов немецкая свора.
Но боюсь от предмета отвлечься… К тому ж
          И «причин независящих» бездной
Руководствуюсь я… Так не лучше ль опять
          Возвратиться к отчизне любезной?
Мы сказали, порядок у нас и во всем
          Равновесие сил разнородных:
В низших классах наивная честность, зато
          Есть лукавство рабов в просвещенных.
Все сословья концерт у нас общий дают;
          Что за звуки! разлив их так ровен,
Так приятно согласен! В гармонии нам
          Уступают Моцарт и Бетговен!..
Это точно, была роковая пора,
          Взволновались однажды мы очень,
В оны дни, как солидные лица свои
          Удостоивать стали пощечин.
Жажда плюх, как известно, пришла из Москвы:
          Там, великих начал провозвестник,
Первый начал валять по ланитам себя
          Джентельмен раздражительный «Вестник».
Мудрый Кокорев в такт ему вдруг заушил
          Тучный лик свой, и вслед им Погодин
Энергично взялся за ланиты свои,
          Находя, что сей акт благороден.
Петербургу понравилось это; и мы
          Года два перед взором Европы
Колотили себя и в то время нашли,
          Что не надо и розог!..
(Говорят — не ручаюсь за верность молвы, —
          Что в те бурные дни из аптеки
Для целения арнику больше всего
          Отпускалось Степану Громеке.)
Воспевали поэты в высоких стихах
          Заушения подвиг отменный
И пророчили нам, что в грядущем за то
          Вознесемся мы в целой вселенной…
Появились, однако, тогда ж господа,
          Что немножко в скептическом духе
Объясняли всеобщую жажду — себе
          Задавать с наслаждением плюхи.
Эти скептики нам утверждали, что мы,
          Потеряв на ланиты чужие
Наше прежнее право, себя по щекам
          Принялись колотить, как шальные!
Впрочем, плюхи звучали… и стихли потом;
          Раздалась на железной дороге
Вновь одна, но уж та по чужому лицу,
          И — порядок остался в итоге!
5
Я, читатель, от няни-старушки слыхал
          В дни волшебно мелькнувшего детства
Много сказок чудесных; один этот клад
          Мне она завещала в наследство.
На меня не посетуют, если теперь
          Сказку я расскажу: отчего нам
Не запеть, как певалось в минувшие дни,
          Простодушно-младенческим тоном?
Я люблю звуки песен былого, люблю
          Этих звуков волшебные песни;
Сердцу сладко минувшие дни вспоминать,
          С ними жизнь и светлей и чудесней!..
Так начнем же: далеко, в заморских краях
          Жил волшебник Прогресс благодушный,
Правил мирно страной да творил чудеса,
          И Прогрессу все были послушны.
Жил Прогресс, не тужил; да случилось, узнал,
          Что есть целые грады и веси,
Где в спокойствии добрые люди живут
          Да и знать не хотят о Прогрессе.
Он разгневался. «Ну, — говорит, — коли так,
          Сам иду я, своею персоной
К этим людям: посмотрим мы, как-то у них
          Будет принят властитель законный?»
Собрался он без свиты; шел день, может, два,
          И пришел наконец: ничего-то
Не видать — ни долинок, ни речек, ни гор,
          Лишь зловонное видно болото.
Люди разных чинов и сословий сидят
          В том болоте средь грязи смердящей,
Жрут ее да хвалебные песни поют,
          Полагая, что пищи нет слаще.
«Что за мерзости!» — плюнул волшебник Прогресс,
          Да и прочь было… глядь: вместо суши
Очутилась трясина под ним — и завяз
          Он в трясине по самые уши!
Оглянулся он в страхе: толпою к нему
          Разноцветные люди всплывали —
На лицо ему плюнули грязью, потом
          Сами грязь ту облизывать стали…
И сидит в том болоте Прогресс, и досель
          Он не может уйти из болота…
«Ну уж сказка!» — кричат мне. Соскучились вы? —
          Самому мне невесело что-то…
«Для чего же рассказывать было ее? —
          Что за басни, давайте нам дело!»
Для чего? «Есть причина, но я не скажу
          Ее звездам небес!»…(из «Отелло»).
Впрочем, если угодно, вам можно теперь
          Насладиться приятной мечтою;
………………………………………
То ли дело у нас-то, такой ли прием
          Был оказан прогрессу сынами
Милой родины? принят он был, восхвален
          И осыпан в восторге цветами.
На Скарятине въехал он в славе; в Москве
          Был он встречен Катковым, лорд-мэром,
На пути ему Павлов песок посыпал,
          И скакал Розенгейм пионером.
Все младенцы ему воспевали хвалу:
          Калиновский[158], Громека, Чичерин,
Князь Черкасский с березовой ветвию шел,
          Заливался Скарятин, как мерин…
6
Ах, куда мы идем? до чего мы дойдем? —
          Часто слышатся эти вопросы
В нашем обществе мудром, и часто от них
          Сильно духом смущаются россы.
Отвечают одни: мы идем всё вперед;
          Но другие, исполнясь тревоги,
Возражают: да что же нас ждет впереди?
          И не лучше ль присесть на дороге?
Может быть, впереди-то — спаси нас господь —
          Сами будем мы жизни не рады;
Ну, как месяцы вроде «плювьёзов» пойдут[159],
          А недели заменят «декады»?
Ну, как вдруг, например, на Арбате, в Москве,
          Развернутся деревья свободы?
И под ними российские девы начнут
          В белых юбках водить хороводы?
Ну, как вдруг целовальник у нас с мясником
          Зашумят, загуляют не в шутку?
И нельзя будет их на веревке свести,
          Для смирения должного, в будку?
Ну, как «Почты» редактор Иван Гончаров
          Обратится внезапно в Марата,
Кохановская выйдет подобьем Roland?..
          Что-то мы затолкуем тогда-то!
Но к столь страшным мечтаниям склонны умы
          Только слишком наивного свойства,
Я сказал уж однажды: порядок у нас —
          Так какие же тут беспокойства?
Надо только одним призаняться: чтоб мы
          Были в жизни невинны и чисты,
Яко голуби, и да исчезнут, как дым,
          Из родимой земли нигилисты!
Это мирного общества нашего зло,
          Это Запада гнойного дети;
Им не свято отечество самое, им
          Ничего нет святого на свете!
Им благие реформы дают: например,
          Улучшая цензуру, хлопочут
«Предварение» вместе с «каранием» слить —
          А они безобразно хохочут!
Вред их обществу сознан давно; и теперь
          Нигилистов смиряют отлично:
В Петербурге келейно их правят, в Москве
          Исправляет Юркевич публично.
Мне, однако, читатель, казались всегда
          Эти меры медлительны очень;
Как быстрей нигилизм истребить до конца —
          Этим я горячо озабочен.
Порошок я хочу изобресть, чтоб сморить
          Порождение злых элементов:
Свистунов, журналистов, писателей всех
          И, особенно, дерзких студентов.
…………………………………
7
Ну, однако, довольно, малютка моя,
          Будет петь нам… Уж скоро ведь, светел,
На востоке заблещет небес горизонт,
          Уж два раза выкрикивал петел…
На плечо ты склоняешь головку ко мне,
          И повязка чела золотая
Ароматные кудри не может сдержать…
          Я дремлю, эти кудри лаская…
И как будто нисходит желанный покой…
          Но покою нельзя мне отдаться;
Нет, малютка моя, не давай мне заснуть:
          Мне всегда сны ужасные снятся!
Невеселые сны! Всё-то слышу я в них
          Безотрадные вопли и скрежет,
Слышу песни ликующих праздно… и мне
          Звук той песни, как нож, сердце режет!
Снится мне: воет грустно метель и снега
          Заметают деревню… Под кровом
Полусгнившего сруба рыдает бедняк,
          Истомлен боем с жизнью суровым…
И зачем он рыдает безумно? кого
          О спасеньи, о помощи просит?
Снится мне, что рыданья и вопли его
          Только ветер да вьюга разносит!
Страшны мне эти сны, надо мною они
          Пролетают всю ночь до рассвета…
Но увы! На вопрос о значении снов
          Не дает моя Муза ответа.
1863

402. <ГРАЖДАНСКАЯ КАЗНЬ Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО>

Это было печальное утро: туман
          Над столицей свой саван гробовый
Распростер, с неба дождь, будто слезы, лился,
          Веял холод повсюду суровый…
Я на площадь пришел… Там толпа собралась,
          Эшафот поднимался там черный:
Три ступени, дощатый помост и на нем
          Столб с тяжелою цепью позорный.
В строй сомкнувшись, солдаты стояли кругом,
          Палачи на помосте гуляли,
И жандармы задами своих лошадей
          С наглым видом толпу оттесняли.
Отделения Третьего мерзостный штаб
          Тут же был — и с султанами кепи
Любовались с злорадством жестоким, когда
          Укрепляли железные цепи…
Небо было темно, ветер жалобно выл…
          Час за часом тянулся уныло…
Сердце было мучительной пыткой полно
          И тоской ожидания ныло…
Раздался стук колес… Загремел барабан,
          И карета подъехала… Вышел
Из нее человек — и его на помост
          Палачи повели… Я не слышал
Вздохов скорби в толпе: каждый в сердце таил
          Муки сердца… но взоры сверкали
Скорбным гневом… Он шел мимо нас, и пред ним
          Все мы головы низко склоняли.
Бледен лик его был, но смотрел, как всегда,
          Он с иронией горькой… Своими
Палачами он был окружен, но в тот миг
          Не они — он смеялся над ними…
Но когда, приговор прочитавши, к столбу
          Притянули ему цепью руки
И с открытым челом он стоял под дождем
          С бледным ликом, исполненным муки,—
О, тогда вздохи скорби толпа не могла
          Превозмочь… и у женщин катились
Слезы, горькие слезы из глаз,
          И сердца наши злобою бились…
Палачи! Как Христа, приковали его
          У столба казни цепью позорной,
Приковали за то, что к свободе он звал,
          Что насилья был враг он упорный!..
1864

403. ИЗ ПОЭМЫ «ПРЕРВАННЫЕ ГЛАВЫ»

ГЛАВА 4
Я всегда осуждал направление тех,
          Кто порядком вещей недоволен
И в наш век положительный жаждой реформ
          И утопий мечтательных болен.
Мне порядок иной непонятен, как тот,
          Освященный веками, с которым
Существует весь мир: удивительный вид
          Представляет пытливым он взорам.
В основаньи его вложен строгий принцип —
          Нуждам разных людей соразмерно
Потребленье давать: так, богатым всем жить
          Хорошо суждено, бедным скверно.
В самом деле, нельзя же равнять меж собой
          Бедняка с богачом; ведь бедняк-то
С колыбели к лишеньям привык: меньше ест
          И желает скромнее он как-то.
А богатый — он роскошью вскормлен, повит
          Кружевами, парчою и шелком,
Он привык жить просторно, свежо и тепло,
          В аппетите равняется с волком.
Строго мысля, читатель, бог знает зачем
          Филантропам сочувствуем все мы:
Ведь стремление их бедным братьям помочь —
          Нарушенье разумной системы.
Понимают ли сами они, что творят,
          Извлекая из бездны проклятой
Нищеты и несчастья детей? Ах! какой
          Их добро отзовется им платой!
Эти страшные люди, которым они
          Подадут нежно руку спасенья,
Эти люди на место себя их столкнут
          В бездну зла — в этом нету сомненья.
Филантропии, думаю я, путь иной
          Нужно выбрать, чтоб братии нищей
Радикально помочь: нужно бедных людей
          Насыщать идеальною пищей.
Эстетических прелестей тайну открыть
          Нужно им, красоты тронуть струнки
В их сердцах, объяснив, что лохмотья нужды,
          Ветхий кров хороши… на рисунке;
Что стенанья, мольбы голодающих масс,
          Вид нужды, скорбный вид угнетенья
Много песен гражданских внушают певцам,
          Возбуждая в певцах вдохновенье;
Что богатый на золото всё покупать —
          И картины и песни обязан,
А бедняк в отношеньи таких же вещей
          Затрудненьем подобным не связан:
Стоит только взглянуть на свой ветхий костюм
          Иль на кровлю, как дождь в нее льется,
Иль прислушаться к стонам своим — и душа
          Эстетическим жаром зажжется!
Здесь я с гордостью должен признаться: у нас
          Благодетели есть для народа,
Что советуют меры на пользу ему
          Совершенно такого же рода.
Радикалы, поборники крайних начал
          Их бездушными шельмами, может,
Назовут; но ведь мнения крайних людей
          В наши дни никого не тревожат.
Что касается лично меня, я вполне
          Благодетелям верю и внемлю
С восхищеньем их мудрым советам: отнять
          У крестьянина право на землю.
Разумеется, землю господь сотворил
          Лишь для избранных лиц, как трудиться
Предоставил на ней он одним, а другим
          Есть плоды тех трудов и лениться.
Неужели в народ добровольно вносить
          Тунеядство должны мы? Ах, верьте,
Что мужик оттого на работу идет,
          Что боится голодной он смерти!
Благодетельный стимул такой отстранять
          Неразумно из жизни народной;
Крепостным вечно впроголодь жил «мужичок»,
          Пусть он так же живет и свободный!
Состоянье такое имеет в себе
          Благ так много: умеренность в пище
Нашу плоть укрощает и делает дух
          Благородней, светлее и чище.
При желудке пустом обращается мысль
          Исключительно к хлебу и, праздно
Не стремясь к разъяснению тайн бытия,
          Охраняет себя от соблазна.
1865

404. ПЕСНЬ О ПЕДЕФИЛЕ И ПЕДЕМАХЕ

1
Патриоты и пророки
Педефил и Педемах
За любезную отчизну
Ощутили в сердце страх.
И была причина страху:
От полярных хладных льдов
И до «пламенной Колхиды»
Зрится гибель всех «основ».
Разложение проникло
В нравы, в мысли и сердца,
Благочиние в презреньи,
Беспорядкам нет конца…
2
Основанье государства
Есть семья — ковчег всех благ;
Что же зрят в семье российской
Педефил и Педемах?
Дети грудь сосут и мыслят —
Чтоб развиться поскорей —
О химическом составе
Молока их матерей!
Пососавши, начинают
О семейном рабстве речь,
Утверждая, что отцы их
Не имеют права сечь!
3
Чем народы крепки? — верой
В провидение; но ах,
Веры сей не зрят в отчизне
Педефил и Педемах.
Благочестие утратив,
Миллионы россиян
Убеждаются, что люди
Родились от обезьян;
Что из всех законов вечных
Человечеством один
Руководит — тот, который
В наши дни открыл Дарвин.
4
Отторжение окраин
Может Русь низвергнуть в прах;
Что же видят по окрайнам
Педефил и Педемах?
Видят ковы и интриги,
Равнодушье «высших сфер»
К обрусительным приемам
И забвенье прежних мер,
Видят вывески на польском,
На немецком языках —
И трепещут патриоты
Педефил и Педемах.
5
Пресса здравая есть признак
Здравой жизни; что ж в статьях
Русской прессы обретают
Педефил и Педемах?
Порицание порядка,
Непочтительность к властям,
Недостаток уваженья
К греко-римским словарям.
Вредный дух демократизма
И глумление — о страх! —
Над мужами, коих имя
Педефил и Педемах.
6
Обозрев все эти страхи,
Педефил и Педемах
Порешили непреложно
Справить Русь во всех частях.
Ради цели сей ликейский
Храм воздвигнув в наши дни,
В нем работать принялися
Древних мальчиков они.
В этих мальчиках лекарство
Всей Руси от гнойных ран,
Эти мальчики исправят
Радикально россиян.
7
Но в ликее, что содержат
Педефил и Педемах,
Дивных мальчиков немного,
Русь меж тем обширна страх.
«Хорошо бы, — мнят пророки,—
Современных всех ребят
В древних мальчиков обделать» —
И проект о сем строчат;
И поспешно посылают
К славным невским берегам
С несомненною надеждой,
Что его одобрят там…
8
«Если нам удастся, — мыслят
Педефил и Педемах,—
Провести проект, к величью
Русь пойдет на всех парах.
Нигилизма дух исчезнет
Навсегда — и россов род,
Классицизмом просвещенный,
Власть над миром обретет.
Если наш проект отвергнут,
Сгибнет Русь вконец: таков
Жребий стран, где отрицают
Пользу древних языков!..»
ЭПИЛОГ
Слух идет, что, сею мыслью
Педефил и Педемах
Занимаясь непрестанно,
Повредилися в умах!
1871

405. ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ

«Плохо, Петр Иваныч?» —
«Плохо, Петр Ильич!
Думал, нынче за ночь
Хватит паралич:
Слышали, в суде-то
Что творится? Ох,
Верьте мне: нас это
Наказует бог!
Школьникам, мальчишкам —
Просто стыд и срам —
Поблажает слишком
Председатель сам!
Вежлив, как в салоне:
„Смею вам сказать…“
В эдаком-то тоне
С ними рассуждать!
Ну, и адвокаты
Тоже молодцы-с!..
Русь, вперед пошла ты —
Эй, остерегись!
Коль в суде так будут
Вольно говорить,
Гласный этот суд-ат
Надо затворить!
Уж и приговором
Одолжили нас!
Мы убийцу с вором
Строго судим — да-с!
Если ж — вот прогресс-то! —
Покарать мятеж
Надо судьям — теста
Мягче судьи те ж!..
Коли в этом роде
Всё пойдет — ей-ей,
Русь на полном ходе
К гибели своей!
Да-с, прогресс сей ввержет
Нас злосчастья в ров,
Если не поддержит
Господин Катков!»
1871

ИЗ ПЕРЕВОДОВ

Огюст Барбье 406. СОБАЧИЙ ПИР

1
Ложился солнца луч по городским громадам
          И плиты улиц тяжким зноем жег,
Под звон колоколов свистели пули градом
          И рвали воздух вдоль и поперек.
Как в море вал кипит, лучам покорный лунным,
          Шумел народ мятежною толпой,
И пушек голосам зловещим и чугунным
          Песнь «Марсельезы» вторила порой.
По узким улицам и здесь и там мелькали
          Мундиры, каски и штыки солдат,
И чернь, под рубищем храня сердца из стали,
          Встречала смерть на грудах баррикад;
Там люди, сжав ружье рукой, от крови склизкой,
          Патрон скусивши задымленным ртом,
Что издавать привык лишь крики брани низкой,
          Взывали: граждане, умрем!
2
Где ж были вы тогда, в кокардах разноцветных,
          В батисте тонком, родины сыны,
Вожди бульварные, герои битв паркетных,
          Чьи лица женской красоты полны?
Что делали вы в день, когда средь страшной сечи
          Святая «сволочь», бедняки, народ
Под сабли и штыки, под пули и картечи,
          Презревши смерть, бросалися вперед?
В тот день, когда Париж был полон чудесами,
          Смотря тайком на зрелище борьбы,
От страха бледные, с заткнутыми ушами,
          Дрожали вы, как подлые рабы!
3
О, это потому, что Вольность не маркиза,
          Одна из тех великосветских дам,
Что падают без чувств от каждого каприза
          И пудрятся, чтоб свежесть дать щекам!
Нет, это женщина с могучими сосцами,
          С громовой речью, с грубою красой,
С огнем в глазах, проворными шагами
          Ходящая пред шумною толпой.
Ей люб народа крик и вопль кровавой схватки,
          И барабанов боевой раскат,
И запах пороха, и битвы беспорядки,
          И в мраке ночи воющий набат!
Она лишь с тем предастся сладострастью,
          Тому прострет объятия любви,
Кто черни сын родной, кто полон мощной властью,
          Кто обоймет ее рукой в крови!
4
Дитя Бастилии, топча ногою троны,
          Горячей девой к нам пришла она,
И весь народ пять лет, любовью распаленный,
          С ней тешился без отдыха и сна.
Но ей наскучило быть грубых ласк приманкой,
          И сбросила она под гром побед
Фригийский свой колпак и стала маркитанткой,
          Любовницей капрала в двадцать лет!
И вот теперь она, прекрасная, нагая,
          С трехцветным шарфом, к нам опять пришла
И, слезы бедняков несчастных отирая,
          В их душу силу прежнюю влила.
В три дня ее рукой низвергнута корона
          И брошена к народу с высоты,
В три дня раздавлено, как прах, величье трона
          Под грудой мостовой плиты!
5
И что ж? — О стыд! — Париж великий и свободный,
          Париж, столь чудный в гневе роковом
В тот бурный день, когда грозы народной
          Над властью грянул беспощадный гром;
Париж с священными минувшего гробами,
          С великолепием печальных похорон,
Со взрытой мостовой, с пробитыми стенами —
          Подобием изорванных знамен;
Париж, обвитый лаврами свободы,
          Кому дивится с завистию мир,
Пред кем с почтением склоняются народы,
          Чье имя чтут, как дорогой кумир,—
Увы, он ныне стал зловонной грязи стоком,
          Вертепом зла бесстыдного он стал,
Куда все мерзости сливаются потоком,
          Где катится разврата мутный вал;
Салонных шаркунов он сделался притоном:
          К пустым чинам и почестям жадна,
Толпа их бегает из двери в дверь с поклоном,
          Чтоб выпросить обрывок галуна!
Торгуя честию и теша черни страсти,
          В нем нагло ходит алчности порок,
И каждая рука лохмотьев павшей власти
          Окровавленный тащит клок!
6
Так издыхающий далеко от берлоги,
          Сражен свинцом безжалостным стрелка,
Лежит кабан; под жгучим солнцем ноги
          Он вытянул, и пена с языка
Струится с кровию… Уж он не рвет капкана,
          Он замер в нем… Вздрогнул последний раз
И умер, пасть открыв кровавую, как рана…
          И вот труба победно раздалась:
Тогда, как волн ряды, собак свирепых стая
          Рванулась вдруг, и слышен там и тут
В долине резкий гул их смешанного лая,
          Как будто псы пронзительно зовут:
«Пойдем, пойдем! Кабан лежит сраженный в поле!
          Теперь настал победы жданный миг,
Нас цепь охотника не сдерживает боле,
          Он наш, он наш! точите острый клык!»
И, бросившись на труп в порыве алчной злобы
          И когтем и клыком готовая терзать,
Вся свора роется внутри его утробы,
          И каждый пес спешит кусок урвать,
Чтоб, встретившись потом на псарне с сукой жадной,
          Открыв в крови дымящуюся пасть,
Ей бросить кость, издавши вой злорадный:
          «Вот и моя в добыче часть!»
<1866>

НИКОЛАЙ ЛОМАН

Николай Логинович Ломан — из дворян С.-Петербургской губернии — родился 4 февраля 1830 г.

В 1850–1870-х годах он преподавал русский язык и словесность в Новгородском кадетском корпусе, 2-м петербургском кадетском корпусе, 2-й петербургской военной гимназии и др. В 1862 г. вместе с преподавателем артиллерии полковником С. А. Слуцким Ломан издал «Историческое обозрение 2-го кадетского корпуса» в связи с его столетним юбилеем.

К тому же 1862 г. относится и другой факт его биографии. Он стал известен совсем недавно и свидетельствует о близости Ломана в то время к передовым кругам. Весною 1862 г. группой членов «Земли и воли» во главе с А. Д. Путятой было организовано «Общество по изданию дешевых книг для народа». Ближайшее отношение к Обществу имел Н. Г. Чернышевский. В нем состояли многие преподаватели военно-учебных заведений, в том числе Ломан и его сослуживец Слуцкий. На одном из заседаний (1 мая 1862 г.) при обсуждении тематики изданий Ломан предложил написать очерк о Кольцове или Крылове[160].

Некоторое время (по одним сведениям, с 1868 г., по другим — в 1871–1872 гг.) Ломан был одним из директоров «Общества попечительного о тюрьмах» и активно участвовал в его работе — заведовал его отделами, председательствовал в исправительном совете и хозяйственном правлении. Каждый проект, направленный к улучшению быта малолетних арестантов и смягчению тяжелых условий их жизни, находил в его лице энергичного защитника[161].

Уже в конце 1860-х годов он получил чин действительного статского советника.

О дальнейшей жизни Ломана мы почти ничего не знаем. Не знаем, насколько точно характеризует ее каламбур П. А. Степанова:

Судьбой ты мало избалован —
Порою Гнут, порою Ломан[162].

За полтора года до смерти (Ломан умер 5 декабря 1892 г.) он обратился с просьбой о пособии в Литературный фонд, сославшись при этом на плохое здоровье, на то, что провел в больнице почти три года и должен еще длительное время лечиться, и на свою небольшую пенсию за многолетнюю педагогическую деятельность[163].

Литературная деятельность Ломана длилась очень недолго. Она началась в 1858 г. В журнале «Весельчак» под псевдонимом «Август Дик» Ломан напечатал несколько довольно бледных юмористических стихотворений.

Расцвет его таланта падает на 1860 и 1861 гг., когда в «Искре» под другим псевдонимом — Н. Л. Гнут — появился цикл его фельетонов «Литературные вариации».

Борьба с «чистой поэзией» была центральным моментом фельетонов Ломана; сердцевину их составляли включенные в них пародии на Фета, Случевского, Вс. Крестовского, Мея, Каролину Павлову, русских переводчиков Гейне и др.

В своих «Литературных вариациях» Ломан (как это делали до него Козьма Прутков и Новый поэт — И. И. Панаев) надевает на себя маску безусловного поклонника «чистой поэзии», еще более заостряя, таким образом, жало своей насмешки. Свои пародии он выдает за подражания любимым поэтам. Полемизируя якобы с приветствовавшим пародии «злоречивого Гнута» Амосом Шишкиным (А. П. Сниткиным), другим пародистом «Искры», и со стихотворением Пр. Преображенского (H. С. Курочкина) «Вы не поверите, что мне сегодня приснилося…», он писал: «Решительно я начинаю считать себя непонятою натурою! Помилуйте: тогда Амос Шишкин усмотрел в моих вариациях злоречие; теперь г. Преображенский объявляет меня чуть не врагом гг. Случевского и Кускова. Уж и не знаю, право, чем я подал повод к подобным заключениям! Хвалю откровенно, простосердечно — в похвале моей видят иронию; пишу рабское подражание любимому поэту — литературную вариацию принимают за пародию»[164].

Писал ли Ломан после 1861 г. — неизвестно. По свидетельству современника, он всегда вспоминал об «Искре» «с особым благоговением»[165]. В своем заявлении в Литературный фонд 1891 г. Ломан кроме своего сотрудничества в «Весельчаке» и «Искре» упомянул «мелкие статьи без подписи в некоторых других периодических изданиях». Из материалов Литературного фонда мы узнаем еще об одном интересном факте. В связи с просьбой Ломана А. Н. Пыпин писал: «Об его работах я слышал одно — что им составлена была и в значительной доле (кажется, до 16 печ. листов) напечатана очень хорошая история нашего тюремного дела, но не была выпущена в свет по чьим-то высшим соображениям; но что книга — хорошая, об этом я слышал от человека, в этом вопросе компетентного».

407. ПЕРЕД МИЛЮТИНЫМИ ЛАВКАМИ

Пошли, господь, свою подачку
Тому, кто жаркою порой,
Как утлый челн в морскую качку,
Идет по знойной мостовой…
Он смотрит к Вьюшину тоскливо
В окно на крупный виноград,
На абрикосы, дули, сливы,
На пастилу и мармелад.
Не для него кокос, арбузы,
Гранаты в золотом огне,
Не для него и толстопузый
Гомар разлегся на окне…
И фрукт привозный, из Мессины,
Напрасно взор его манит:
Сок ароматный, апельсинный,
Увы, его не освежит!..
Так облегчи, господь, вериги
Тому, кто много претерпел,
Кто в здешней жизни, кроме фиги,
Других плодов еще не ел.
<1860>

408. УТЕШЕНИЕ

Когда, что звали вы своим,
          Навек от вас ушло
И горе камнем гробовым
         Вам на сердце легло
Помочь в печали ближним рад,
           Поэт вас позовет
Пройтись с ним, бросить беглый взгляд
          Туда, по склону вод.
Он вам покажет, как струи,
           Одна другой вослед,
Бегут на чей-то зов вдали
           (На чей? — вам дела нет).
Вам нужно будет хоть на час
           Взор в речку устремить,
Чтоб слезы брызнули из глаз,
           Чтоб стало в них рябить.
Тогда, как ни были б тоской
           Вы зло удручены,
Всё горе выльется слезой,
           И вы исцелены!..
<1860>

409. НА КЛАДБИЩЕ

Я взобрался на могильную плиту
И внимательно смотрел, как на лету
Два тяжелые, кургузые жука
Колошматили друг друга под бока,
Как в объятиях березу дуб сжимал,
Как под деревом опёнок вырастал,
Как паук, среди своих дневных хлопот,
Фантастический выплясывал матлот.
Так на кладбище за жизнью я следил,
И Случевский мне на память приходил:
Вспомнил я, как он на кладбище лежал,
Как под ним мертвец о камень лбом стучал,
Как мертвец m-r Случевского просил,
Чтобы тот его на время хоть сменил…
По закону же содружества идей,
Вспомнил случай я другой, еще страшней:
Вспомнил нищего, разрушенный гранит
И восставшего из гроба страшный вид,
Ветра свист, луны дрожащий свет,
Мертвеца протест и нищего ответ…
И невольный трепет в сердце проникал,
Но по-прежнему на камне я лежал,
И по-прежнему сшибалися жуки,
Отличалися в матлоте пауки,
Всё с березами амурились дубы,
Всё росли еще под деревом грибы.
1860

410. КОВАРСТВО И ЛЮБОВЬ

Я доживал в одном квартале
                   Десятый год;
Но вот почил квартальный вмале —
                   Я просьбу в ход:
К стопам начальства припадая,
                   Квартал просил.
И как-то вывезла кривая:
                   Наш утвердил!
Квартал достался мне богатый…
                   Тут на меня
Надели каску, и с гранатой,
                   Но без огня.
И обыватель под защиту
                   Ко мне бежал,
Всех обворованных, побитых
                   Я утешал,
И всяк за это утешенье
                   Благодарил;
Но вдруг сердечное движенье
                   Я ощутил.
Раз, по грошовому взысканью,
                   К себе в квартал
Одно прекрасное созданье
                   Я вызывал.
Клянусь, клянусь богиней Фреей! —
                   Я, кстати, швед —
Подобных плеч, подобной шеи
                   На свете нет.
Что за глаза! — очарованье!
                   Я весь дрожал,
Когда управы предписанье
                   Я ей читал;
Когда склонив свои ресницы
                   И вся в огне,
Она, кротка как голубица,
                   Внимала мне…
Я прежде думал, что во власти
                   Я у себя,
Что застрахован я от страсти,
                   Как от огня;
Но я прочел, сидев в конторе
                   С пером в зубах,
Себе капут в прелестном взоре,
                   В ее очах.
Однажды я, тот взгляд встречая,
                   Не усидел;
Письмоводителю, вставая,
                   Уйти велел.
Я ей сказал: «К началу ночи,
                   Когда езда
Совсем затихнет, что есть мочи
                   Валяй сюда!»
Заря, бледнея, умирала
                   И умерла,
А ночь роскошно выплывала,
                   Как день светла.
Затихло всё. Сребристый тополь
                   Благоухал,
И, по трудах дневных, Петрополь
                   Опочивал.
На перекрестке ждал я встречи,
                   И долго ждал:
В мечтах грудь пышную и плечи
                   Я рисовал.
Прошел патруль, глядел мне в очи
                   И созерцал,
Как, бедный, я в прохладе ночи
                   Самосгорал.
Уж зарумянилась денница,
                   И ночь ушла…
Так вот как, скромная девица!
                   Ты не была?..
Тогда ее на жертву мщенью
                   Я осудил:
Насчет билета сочиненье
                   Я смастерил…
И я смотрел, как исполнялся
                   Приказик мой,
Как с ней в прихожей объяснялся
                   Городовой.
1860

411. «Так мыслями я сходствую с тобой…»

Так мыслями я сходствую с тобой,
Что оба мы теперь одно и то же
Задумали в опасности такой.
«Ад» Данта, XXIII. 28–30, перевод Д. Мина
Давно любовь в обоих нас остыла;
Мы разошлись давно, и, так сказать,
Мне время на душу забвение спустило,
А проще — я тебя стал забывать.
И уж, бывало, скукою гнетомый,
Я мог порой экспромты помещать
В изящные заветные альбомы.
При этом каждый раз мой стих гласил,
Что я у той иль у другой знакомой
В листках альбома сердце схоронил;
Прелестный взгляд я вновь считал наградой
И наконец печатно повестил,
Что женщину себе сыскать мне надо,
И изложил, чего я в ней искал,
Чтоб быть могла она моей отрадой…
Но вдруг, что ты преступна, я узнал:
Сказали мне, что будто ты скончалась,
И в тот момент, как дух твой отлетал,
Когда уж Смерть к устам твоим касалась,
Меня назвал, коснея, твой язык,
И надо мной ты колко посмеялась…
Я выслушал и головой поник;
Потом, подняв чело, повел вокруг очами —
И взгляд мой был и сумрачен и дик…
И в путь пошел я скорыми шагами.
Я шел к тебе, под гнетом черных дум,
Гороховой, чрез площадь, островами.
И слышал я какой-то странный шум,
И мне подчас такое представлялось,
Пред чем вздрогнул бы даже мудрый Юм,
Что видеть лишь Случевскому случалось
(О чем и сообщал он нам в стихах);
Так: в небе много месяцев являлось;
Вся даль была в светящихся руках;
По призракам Ночь важно восходила,
И, величавая, она, в слезах,
Бежавший День десницею ловила;
По лесу ветер фертом пробежал;
Вослед ему трава зашелестила,
И чутко звук за звуком замирал,
И слышно стало, как росла былинка,
Как ландыш цвел, как мох произрастал…
Разряжена, что модная картинка,
Полулежала на диване ты.
Диван был на пружинах, с мягкой спинкой;
Обивка — синий штоф, по нем цветы;
Во храмине — приятный свет карсели,
Растений экзотических кусты,
И чьи-то лики пасмурно смотрели —
Линялые, в наколках и чепцах…
(То, верно, жен отшедших призраки сидели,
Уставши спать в затворенных гробах!)
Под окнами, глаз не сводя с дивана,
Стоял я долго и в твоих чертах,
В лице твоем насмешки и обмана
Старательно отыскивал улик;
Но тщетно: не нашел я в нем изъяна!
Напротив, как всегда, твой нежный лик
Был кроток, светел, девствен, и казалось,
Что ты водою «lait antéphelique» [166]
Еще сегодня утром притиралась.
И порешил я: нет, подобных губ
Насмешка злая не касалась!..
Но ты открыла рот — и… хоть бы зуб,
Единый зуб в нем тленье пощадило!..
Мне было б легче, если бы твой труп
Смерть лютая нещадно исказила,
Чем томный, нежный лик беззубым увидать!
И понял я, что Смерть со мной шутила…
И стал ее, таинственную, звать,
Как кровного врага, на состязанье;
Но Смерть не шла. Я продолжал кричать…
И крик мой, перешедший в завыванье,
Весь твой p’tit comité[167] перепугал,
Ты подошла к окну, но тут дыханье
Во мне сперлось — и я как сноп упал…
Казалось, в окнах лики заморгали
И самый дом твой в ужасе дрожал;
Ракеты, взвившись, лопали, трещали,
И ярко озарялись небеса;
А там, вдали, плечами пожимали,
Насупившись, сосновые леса;
В дыханьи ветра слышалась угроза…
И вдруг, гляжу, откуда ни взялся,
Высокий призрак. Тон и поза
В нем обличают частного врача,
Он молвит: «Что ж? mania furiosa!..»[168]
И страж градской подводит лихача…
1860

412. «Вот и жду не дождусь, чтобы глянула ночь…»

Вот и жду не дождусь, чтобы глянула ночь
И облекся весь сад тенью ясной:
На свидание выйдет соседкина дочь;
С ней в аккорд мы сольемся безгласный.
И потом уж вдвоем с баловницей моей
До истомы читать станем Фета,
А сведут нас тесней упоительный Мей
Да языковских два-три куплета.
Разольют аромат каприфоли тогда,
Соловьи сладострастно засвищут;
Мы же с ней без следа неизвестно куда
Пропадем… и нигде нас не сыщут!..
1860

413. «Ах, взгляните: закрывает тучкой боязливо…»

Ах, взгляните: закрывает тучкой боязливо
Бледный, томный лик свой интересная луна;
Робко в озеро склонилася ветвями ива;
Боязливая целует их тайком волна;
Ветерок украдкой бродит в липовой аллее,
И привет ему деревья робко шелестят;
Дергачи во ржи трещат слабее и слабее;
Соловьи над розами от робости молчат…
Вы взглянули!.. перемена прежних декораций!
Тучки нет уже, луна приветно светит вновь,
Исполняют соловьи под сению акаций
Ряд блестящих, звучных, гармонических варьяций
На мотивы нежные: «взаимная любовь…»
Прежней робости ни в чем как будто не бывало
С той поры, как вы, мой друг, ее погнали прочь…
О! еще б такая перемена не настала,
Когда милая, дрожа, певцу презентовала
«Тихо, всю в одно лобзанье слившуюся ночь!»
1860

414. «Появилась головка в окне…»

Появилась головка в окне,
И поэтик ее вопрошает:
«Вы ли свет сообщили луне,
Или вас ее луч озаряет?
Самому рассудить мне невмочь —
Ваши ль дивные черные очи
Разожгли сладострастнее ночь
Или млеют они негой ночи?
Этот нежный румянец ланит
Уж не розы ли вам поставляют?
Или сами они колорит
С щечек ваших тайком похищают?..»
Ничего не сказала она,
Только губку слегка закусила
И, сомненьем таким смущена,
Поскорее окно затворила.
1860

415. RÉSUMÉ ВЕСЕННИХ СТИХОТВОРЕНИЙ г. КРЕСТОВСКОГО

Не томите… выходите,
           Моя милая!
А какая ночь, взгляните,
           Молчаливая!
В повилике без улики
           Жду заране я
Разговоров о клубнике
           И лобзания…
Без огласки ваши глазки,
           Ваша талия
Встретят пламенные ласки —
           И так далее…
1860

416. <г. ПР. ПРЕОБРАЖЕНСКОМУ> («Вы не поверите, что мне недавно приснилося!..»)

Вы не поверите, что мне недавно приснилося!
Будто минувшее наше опять возвратилося;
Лиры тридцатых годов вновь звучат тихострунные;
Будто восстали из тлена Ершовы, Трилунные,
Ожили с ними ручьи, соловьи перекатные,
Пеночки, просеки, гроты, поля ароматные —
Всё это будто бы снова у нас водворилося…
Крайне прискорбно, конечно!
                                     А всё же приснилося…
1860

417. «Душе становится легко хоть на мгновенье…»

Душе становится легко хоть на мгновенье,
Как напечатаешь свое стихотворенье,
И мил тогда нам строк печатных самый вид,
Стих каждый как-то так приветливо глядит…
И всё равно: то наш ли будет плод
Или чужих стихов тяжелый перевод,
Измены горечь в нем, любви ль взаимной нектар
И весь ли свет его восторженно прочтет
Иль только пробегут редактор да корректор.
1860

418–420. СТИХОТВОРЕНИЯ В ГЕЙНЕВСКОМ ДУХЕ

1. (С САРКАСТИЧЕСКИМ ОТТЕНКОМ)

Я верю: меня ты любила,
Да я-то тебя не любил;
Меня ты еще не забыла,
Тебя я давно позабыл.

2. (С ОТТЕНКОМ ИРОНИИ)

Меня ты когда-то любила,
Тогда я тебя не любил;
Теперь ты меня позабыла —
И что ж? я тебя не забыл.

3. (ОРДИНАРНОЕ)

Ты меня любила,
Я тебя любил,—
Ты меня забыла,
Я тебя забыл.
<1861>

421. «В самом деле, шли бы вы на взморье…»

В самом деле, шли бы вы на взморье,
Где в жемчужных звуках грохот льется.
Вот где петь, так точно уж раздолье —
Пойте всё, что на душе споется…
Спелся вздор (ведь может же случиться!),
Так никто о нем и не узнает;
Над певцом там некому глумиться:
Водяной пародий не слагает!
Только знайте рифмами играйте:
Моря — вторя — лилий — белых крылий…
Много весу мысли не давайте —
Песнь споется без больших усилий.
А устали вы от песнопений,
Наигрались в трелях ночи нежных —
Ждет вас много новых наслаждений,
Скромных, чистых, самых безмятежных:
Понабравши ракушек в лукошко,
Рикошетом в море их швыряйте,
Иль, пожалуй, помяучьте кошкой,
Или хохот по морю пускайте!
Но печатно в этом развлеченьи
Лучше б вы не делали признанья:
Что как вдруг да всё стихотворенье
За ребячье примут лепетанье?
1860 или 1861

422. «Ох, время тяжкое настало!..»

Ох, время тяжкое настало!
Нам смерть голодная грозит:
Случевский, гений небывалый,
«Молчанье строгое хранит».
Не слышно страстных песен Кроля,
Давно немотствует Кусков,
З. Тур молчит… нет, ваша воля,
А против нас устроен ков!
Вот Страхов вдруг исчез куда-то,
А он так много обещал,
Когда кометою мохнатой
Нам в «Русском вестнике» сиял!
Крестовский наш ушел на взморье:
Сбирает ракуш — p’tit malin![169]
Пропало важное подспорье!..
Donnez, messieurs, aux orphelins![170]
* * *
Иль разве мы еще не сиры?
Увы! поэтиков тех нет,
Под чьи цевницы, дудки, лиры
Легко слагался наш куплет!
Ах, мы и голодны и нищи,
Как истощился весь запас
Рифмованной духовной пищи,
Какой они питали нас!
И вот мы в страхе и печали
Возносим к вам свой томный глас:
Уж вы для славы пописали,
Создайте что-нибудь для нас!
О, не оставьте меньших братий!
Внемлите нашему refrain[171]:
Не всё творить для хрестоматий —
Donnez, messieurs, aux orphelins!
1860 или 1861

АЛЕКСЕЙ СНИТКИН

Четырнадцатого апреля 1860 г. состоялся спектакль в пользу Литературного фонда с участием ряда видных писателей. Был поставлен «Ревизор». Писемский играл городничего, Вейнберг — Хлестакова, Достоевский — почтмейстера, Тургенев, Некрасов, Григорович, Василий Курочкин и другие — купцов, а одного из полицейских (то ли Держиморду, то ли Свистунова) — молодой писатель Алексей Павлович Сниткин. Этот спектакль был для него роковым. Сниткин простудился и 30 апреля умер.

Его смерть вызвала ряд откликов, содержавших сочувственную оценку его литературной деятельности. «Кстати: не знавали ли вы одного Сниткина: он еще пописывал комические стихи под именем Амоса Шишкина, — спрашивал Достоевский артистку А. И. Шуберт 3 мая 1860 г. — Представьте себе: заболел и умер в какие-нибудь шесть дней… Очень жаль»[172]. Теплый некролог появился в «Иллюстрации», где о Сниткине писали как о «замечательном таланте, обещавшем еще большее развитие в будущем»[173]; похвальным отзывом о его даровании сопровождалась публикация его повести «Стрикаловский барин» в «Библиотеке для чтения»[174]. Только мракобес Аскоченский разразился в своей «Домашней беседе» грозной филиппикой, суля покойному вечные муки[175], за что был беспощадно высмеян на страницах «Искры»[176].

О жизни Сниткина (он родился в 1829 г.) до середины 1850-х годов ничего не известно. Начало его литературной деятельности относится к 1856 г., когда в «Современнике» были помещены, по свидетельству его приятеля, каких-то два рассказа[177].

В 1857–1858 гг. Сниткин работал над комедией «Контр-мины» и романом «Увлечения», одна глава из которого появилась в журнале «Светопись». Публикуя ее, редакция «Светописи» сообщала, что роман «молодого талантливого писателя» «с января 1860 года будет печататься в одном из наших журналов первой величины»[178]. Однако, кроме этой главы, больше ничего не появилось. Рукопись романа, как и комедии «Контрмины», по-видимому, не сохранилась[179]. Следует отметить, что среди рукописей, отобранных у Чернышевского при аресте в 1862 г. и затем возвращенных Некрасову, была «Оборотливые люди, комедия Сниткина»[180]. Те же ли это «Контр-мины» или что-нибудь другое — неизвестно.

В 1858 г. в аудитории факультета восточных языков Петербургского университета, студентом которого он был, Сниткин познакомился с Л. П. Блюммером и сблизился с ним на почве общих литературных интересов: оба, в частности, с глубокой симпатией относились к творчеству Островского. Они сошлись с Д. Д. Минаевым, тогда еще совсем молодым поэтом, и задумали издавать в 1859 г. еженедельную газету «Русский телеграф». Сниткин должен был заведовать литературным отделом. Но их план не осуществился — цензурное ведомство не дало им разрешения на издание газеты, сомневаясь в их «нравственном направлении», т. е. политической благонадежности[181].

Сниткин все время жил в бедности, а теперь он неожиданно оказался в еще более тяжелом материальном положении. Однажды на даче под Петербургом он сказал Блюммеру: «Ну, вот видите, я вам говорил, говорил я вам, Леонид Петрович, что нам счастья нет… У меня припадков зависти, право, никогда не было; но как взглянешь на этих ослов… гуляющих беззаботно и глупо улыбающихся, да как вспомнишь, что ни моей Лизе, ни моему Лекке завтра нечего есть будет — у-у! как завидно станет… Из всех предположений, из всех надежд остался, нет, не остался, а создался — огромнейший шиш!.. Да, Леонид Петрович, и теперь я — не Сниткин, а Шишкин…» Разговор продолжался в том же духе, пока Сниткин не воскликнул: «О Шишкин! не унывай! — ты поэт!»

В том же 1859 г. Сниткина постигла и другая неудача. Он намеревался издать сборник своих пародий «Перепевы из русских современных поэтов Амоса Шишкина»; цензор, рассматривавший рукопись, потребовал от него каких-то «поправок», и сборник (по причинам, которые трудно установить на основании сохранившихся данных) издан не был[182].

С конца 1859 г. Сниткин сотрудничал в «Искре». Одновременно он вел фельетонное обозрение «Петербургская летопись» в журнале «Светоч», а также печатал стихи в издававшемся при «Светоче» «Карикатурном листке» и в юмористическом журнале «Развлечение»[183].

В последние три года своей жизни Сниткин, по свидетельству Блюммера, написал несколько небольших рассказов, частично «из простонародного быта», но они не были напечатаны. Уже после смерти Сниткина были опубликованы две его вещи: рассказ «Танкред» в «Иллюстрации» (1860, № 138–144) и большая повесть «Стрикаловский барин» в «Библиотеке для чтения» (1860, № 10).

На «Стрикаловского барина» обратил внимание Тургенев и рекомендовал Герцену прочитать повесть Сниткина. В ответ на это Герцен писал: «Хоть и видно, что еще перо не устоялось, а хорошо»[184]. Герцен считал, что в «Стрикаловском барине» чувствуется воздействие Тургенева («Стрикал подражает тебе»), но повесть и по своим персонажам и по стилю, пожалуй, ближе к Писемскому. Как бы то ни было, и «Танкред» и «Стрикаловский барин» свидетельствуют о бесспорном беллетристическом таланте Сниткина и хорошем знании жизни русской деревни и провинции незадолго до реформы 1861 г. В «Стрикаловском барине», писала газета «Русский инвалид», много «неподдельного юмора, наблюдательности, знания общественной жизни, человеческой натуры, поэзии, умения рассказывать»[185].

Как указано выше, Сниткин сотрудничал в «Искре» с конца 1859 г., т. е. очень недолго. Но редакция «Искры» ценила поэта и напечатала целый ряд его вещей и после его смерти, в 1861–1862 гг. В примечании к его «Антологическим стихотворениям» «Искра» сообщала: «Читателям нашим известно, что под псевдонимом Амоса Шишкина писал А. П. Сниткин, писатель с замечательным сатирическим дарованием, в прошлом году умерший»[186]. «Особенность его юмора, — писал Н. Курочкин, — состояла в неожиданности оборотов, в комических сближениях и в бойкости и веселости изложения»[187].

423–426. АНТОЛОГИЧЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

1. НЕПОНЯТЫЙ ВОПРОС

Скажи мне, подруга, не сам ли Зевес,
Спустившись на облаке светлом с небес,
В блаженстве со смертной три ночи провел
И дочку такую на свет произвел?
С обидной насмешкой глядя на меня,
Наивно сказала подруга моя:
«Какой тут Зевес и какая тут ночь!
Я просто военного писаря дочь».
<1859>

2. ПОДРАЖАНИЕ XIV ИДИЛЛИИ БИОНА

Звезда прелестная Венеры нежно-страстной!
Пока Диана лик скрывает свой прекрасный
За ближней рощею — молю тебя: свети,
Чтоб было через лес мне не темно идти.
Покинул я свой дом не для трудов опасных,
И в сердце не таю я замыслов ужасных.
Нет, мне назначила лесничего жена
Свиданье тайное в лесу. Теперь она
Давно, я думаю, супруга напоила.
Так некогда и ты Вулкана проводила.
<1859>

3. НАШЕ ВРЕМЯ

Увы, давно прошли счастливые те годы,
Когда, послушные лишь голосу природы,
Народы мирно жизнь среди полей вели
И реки не водой, а нектаром текли;
Когда за смертными Юпитер увивался
И Бахус замертво с людями напивался;
Когда не привлекал Венеру денег звон
И неподкупен был прекрасный Аполлон;
Когда с Фемидою в согласьи судьи жили
И правдой правому, а злому злом платили;
Когда сам грозный Зевс преступников карал
И только лишь один Меркурий плутовал;
Когда… Но для чего нам попусту роптать?
Чем век наш не хорош? Чего еще желать?
Хоть нравы-то у нас теперь не слишком чисты,
Хоть денег за труды не платят журналисты,
Хоть Аполлон порой несет такую дичь,
Которой ни богам, ни смертным не постичь,—
Да гласность грозная повсюду процветает
И за делами всех бессонно наблюдает…

4. ПОЕЗДКА В ПАРГОЛОВО

Забыв поэзию, людей и всё на свете,
Я ехал с милою в извозчичьей карете,
Спеша под кровлею крестьянской отдохнуть
И в тишине ночной в восторгах утонуть.
То было первое блаженное свиданье:
Красавица, склонясь на страстное желанье,
Решилася тайком покинуть отчий дом,
Чтоб сутки провести с любовником вдвоем.
(Кто любит истинно, в том безгранична вера!)
Для смелости с собой мы взяли редерера,
Бутылку коньяку, наливок двух сортов
И вкусных 35 с грибами пирожков.
(К несчастью, одарен я страшным аппетитом,
А поцелуями, увы! нельзя быть сытым.)
Но вот приехали. С улыбкой на лице
Встречает толстая нас баба на крыльце
И в комнату ведет, где, пар густой пуская,
Сердито самовар ворчит, на нас пеняя…
 …………………………………
…………………………………
Остались мы одни. Обвив меня руками,
Подруга милая впилась в меня устами.
И этот поцелуй так много говорил,
Что понял я его и — свечку погасил…

427–429. ЭЛЕГИИ

1. ВОСПОМИНАНИЕ

Когда в ночной тиши я вспомню вдруг о ней,
Как с ней ложились мы вдвоем на это лоно,—
То плачу я тогда, как плакал иудей,
Влекомый в дальний плен от стен родных Сиона.
Не жаль мне капитал, который я убил
На шляпы, на цветы, на шелковые платья;
Не жаль мне ничего, что ей я подарил
За жаркий поцелуй, за страстные объятья;
Я не сержусь за то, что мне ты предпочла
Улана с длинными, пушистыми усами…
Но, от меня бежав, зачем ты унесла
Шкатулку с деньгами и ценными вещами!

2. В ПАВЛОВСКЕ

Постой! здесь хорошо… Зеленою оградой
Кустарники кругом с деревьями сплелись;
Чуть слышно музыка доносится из сада,
А шумный говор стих и звуки улеглись.
Я не пойду туда, где Штраус вероломный
Ломается с смычком и скрипкою в руках,
Как в знойной Африке, на Ниле, змей огромный,
Свиваясь, нежится на солнечных лучах.
Да, в этот уголок мы забрели недаром.
Скорей здесь отдохнем под тению куста!
А там ты встретишься с знакомым лейб-гусаром…
Нет, не пойдем туда… там шум и суета!

3. «Я всё еще ее, безумный, не забыл!..»

Я всё еще ее, безумный, не забыл!
Я всё еще ее нередко вспоминаю,
Хотя давно уже другую полюбил
И, с первой разорись, вторую разоряю.
Я всё еще ее, безумный, не забыл.
Люблю, как не любить Полонскому и Фету,
Хоть деньги на нее казенные убил,
Хоть предпочла она откупщика поэту!
<1859>

430–431. МЕЛОДИИ

1. «Я мрачно сидел за бутылкой…»

Я мрачно сидел за бутылкой,
На мир, на людей рассердись,—
Когда между мною и ромом
Какая-то связь родилась.
Стихи я писал, но какие?
Не помню, а кажется, вздор!
Ром сразу меня отуманил,
И ром полюбил я с тех пор.

2. «И ветер и дождик шумели…»

И ветер и дождик шумели
В деревне далекой, степной.
Мы с нею у печки сидели
С какою-то глупой хандрой.
Она была в теплой камали,
И я был закутан в халат,
А на сердце столько печали,
Как будто бы в нем целый ад!
И вижу я: духи толпою
Танцуют пред нами канкан.
О друг мой, скажи, что с тобою?
Я понял давно, что я пьян.
<1859>

432. ПОДРАЖАНИЕ ГЕЙНЕ («Расскажи, моя малютка…»)

Расскажи, моя малютка,
С кем тебя вчера я встретил?
Я прошел нарочно мимо,
Будто вас и не заметил.
Видел я, что он немолод
И мужчина некрасивый.
И малютка, покрасневши;
Отвечала мне стыдливо;
«Это мой внучатный братец,
И приехал он намедни;
Когда с ним меня ты встретил,
Мы домой шли от обедни».
И все дальние вопросы
Поцелуем прекратила.
Знаю я, что ты, плутовка,
Мне неправду говорила!
Знаю я, что этот братец
У тебя, как я, ночует;
Знаю я, что эти глазки
Часто он, как я, целует.
И вся разница меж нами,
Что его ты обираешь,
А потом его все деньги
Ты со мною же мотаешь.
Не виню я, что должна ты
Исполнять его желанья:
Ведь тебе, моя малютка,
Не даю я содержанья!
<1859>

433. СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ

Под кустом густой малины,
В полдень, часто я лежу —
И на всё тогда так мрачно,
Как философ, я гляжу.
Скандинавские преданья,
Поэтические сны,
И народные сказанья,
И поверья старины —
Всё, что важно, что глубоко,
Носит след неясных дум,
До чего нам всем далеко…
Вот что мой решает ум.
Отчего к шарам воздушным
Не приделают руля?
Отчего, не уставая,
Вечно вертится земля?
Отчего непостоянно
Звезды на небе блестят?
Непонятные вопросы!
Непонятный результат!
<1859>

434. УГНЕТЕННАЯ НЕВИННОСТЬ, ИЛИ НОВАЯ ОДИССЕЯ (НЕВОЛЬНОЕ ПОДРАЖАНИЕ ГОМЕРУ)

Муза, воспой похождения рыцаря Горькая Чаша,
Как он, ревнуя к науке, долго по свету скитался,
Сказки, поверья народа и песни везде собирая.
Как наконец он попался, подобно вождю Одиссею,
В руки циклопов новейших, грубых, небритых и пьяных.
Се, помолясь, начинаю:
                                      Рыцарь Горькая Чаша
Прибыл в хладную область гипербореев,
В город, древле своим перевозом преславный.
Вот и прибыл туда Горькая Чаша в наряде народном:
В синем кафтане, у чресл препоясан ременкой,
В красной рубахе, брадатый, как есть православный.
(Каждый читатель поймет, что ученому мужу,
Шляясь по курным избам и беседу ведя с мужиками,
В белых перчатках ходить и во фраке совсем не пристало.)
Как гражданин, знающий твердо порядки, наш рыцарь
Лично отправился вид предъявлять. Это его и сгубило!
Строгий блюститель порядка и вместе блюститель прогресса,
Горькую Чашу в умысле тайном вдруг заподозрив,
Брови нахмурив, как Зевс, с речью такою к нему обратился:
«Чертов ты сын! Ну какой же ты доблестный рыцарь?
Ты среди белого дня шляешься в этаком срамном костюме:
Видно ли где, чтобы рыцарь костюм свой дворянский
Нагло сменил на гуню (и блюстителя речь справедлива).
Ты иль масон, иль бродяга, иль даже мормонский учитель.
Думаешь, нам неизвестно, кто это такие мормоны?
Нет, брат, читал в „Библиотеке“ я — и недавно —
Всю подноготную суть об этом проклятом расколе.
Знаю, что в разные страны клевретов они посылают
Народ обращать. И по роже твоей эфиопской
Вижу, что есть ты мормон и, стало, притом многоженец.
Ну, отправляйся в сибирку и жди там себе приговора».
Тщетно Горькая Чаша всеми бессмертными клялся,
Что не мормон он и даже совсем не женатый.
Тщетно к богам он взывал, призывая на помощь Фемиду.
Было ответом ему столько же слов энергичных,
Сколько не скажет и сам становой в воскресенье.
И посадили его. Долго он, долго томился
В грязной сибирке, сказки свои арестантам читая.
А просидел бы и дольше, когда бы не сам бюргермейстер,
Хотя из военных, но муж современного века,
Сам бы к нему не явился с ласково-нежным приветом.
«Милый мой (рек он ему), вижу, что вы не мормон, а ученый.
Паспорт возьмите вы свой и ступайте куда там хотите».
Горькая Чаша, снова в поддевку облекшись,
Тотчас хотел же уехать в свой град по железной дороге;
Но был он схвачен вторично и снова опять заподозрен:
Будто бы он не мормон был, а сам Дон-Кихот Сервантеса.
Снова его заключили, и снова galant[188] бюргермейстер
Через неделю ему и билет возвратил, и свободу.
Будь осторожен, читатель! Брей себе бороду глаже
И никогда не носи (если ты только ученый)
Скверной поддевки. Не то тебя горькая участь
Нашего рыцаря рано иль поздно постигнет.
Право, никто не поверит, что ты титулярный советник.
Примут тебя за мормона иль за кого?.. за бродягу!
И уж наверно тогда перешлют напрямик восвояси.
1859 или 1860

435. ДЛЯ МНОГИХ

Господь мне не дал дарованья
Изображать в моих стихах
И сонных листьев трепетанье,
И сонм созвездий в небесах.
Стихи мои не воспевают
Обеды знатных, высший свет —
Зато их многие читают
И я для публики поэт.
Я не взываю к сильным лицам,
Мои стихи для их ушей
Подобны дерзким небылицам
Мальчишки глупого. Речей
Моих не слушают народы,
Зато туманного в них нет.
Я не певец цветов, природы,
Но я для публики поэт.
Не веря в честность Немезиды
И в бескорыстие судей,
Я не прощаю им обиды
Безгласных, маленьких людей.
И подвиг грязный и скандальный
В моих стихах найдет ответ;
И скажет не один квартальный,
Что я для публики поэт.
Я знаю: люди есть иные,
Которым правда колет глаз.
Они не любят, чтоб другие
Над ними тешились хоть час.
Я как поэт их презираю,—
Но чтоб об них проведал свет,
Я их печатно обличаю.
Да, я для публики поэт!
1860

ПРИМЕЧАНИЯ

ДМИТРИЙ МИНАЕВ

I

156. «Перепевы». — Печ. по «Думам и песням» 1864 г., с исправл. по сб. «Перепевы». Пародия на стих. В. Г. Бенедиктова «К отечеству и врагам его», написанное во время осады Севастополя. Обличая англичан и французов, Бенедиктов воспевает не только русский народ и русскую природу, но и самодержавие и православие:

…Я люблю тебя во всем:
В снеговой твоей природе,
В православном алтаре,
В нашем доблестном народе,
В нашем батюшке-царе

и т. д.

Тема пародии подсказана самим Бенедиктовым: дальше в перечислении идет ст. «В русской барыне широкой». Тотчас же после появления в печати стихотворение Бенедиктова было высмеяно Некрасовым («Заметки о журналах»//Полн. собр. соч. и писем. М., 1950. Т. 9. С. 312–313).

157. «Время». 1861, № 1, в фельетоне о переводчиках Гейне, без подписи, — «Думы и песни» 1863 г. Пародия на «итальянские» драмы Нестора Кукольника, в которых ходульный романтический образ художника или поэта занимает очень существенное место. См. импровизации Веррино в пьесе «Джулио Мости» (ч. 4, явл. 8). Можно отметить и некоторые текстуальные совпадения — ср., напр., ст. 1 пародии со словами Торквато Тассо в одноименной пьесе Кукольника: «Я весь в жару, как в первый день восторга» (акт 1, явл. 1). С именами Гёте, Данта и т. д. Возможно, что здесь скрывается намек на давнюю статью о «Торквато Тассо» О. И. Сенковского, который, превознося талант Кукольника, называл его «юным нашим Гёте» (БдЧ. 1834, № 1. С. 29).

158. «Время». 1861, № 1, в том же фельетоне. В «Думах и песнях» 1863 г. без ст. 12, по-видимому выпавшей случайно. Пародия на стих. В. Г. Бенедиктова «Вальс». В «Бале» пародируется, кроме того, и вообще «бенедиктовщина». Отдельные детали «Бала» связаны со стих. «Напоминание», «Наездница» (указано Л. Я. Гинзбург; см.: Бенедиктов В. Г. Стихотворения. Л., 1939. С. 318) и др. Пародируя Кукольника и Бенедиктова, Минаев, конечно, имел в виду не только их самих, но и пережитки романтических представлений о поэзии и поэте и напыщенного романтического стиля 1830–1840-х годов в современной литературе.

159. «Время». 1861, № 1, в том же фельетоне. Пародия на стих. Н. Ф. Щербины «Пир». Гиматий — см. примем. 185.

160. «Время». 1861, № 1, в том же фельетоне, без загл. и строфы 8, — «Думы и песни» 1863 г. В стихотворении есть ряд соответствий со «Школьником» Некрасова. Та же сюжетная схема использована для разоблачения либеральной болтовни об улучшениях крестьянского быта и реформах. Некоторые детали (армяк, длинная палка и др.) являются реминисценциями из некрасовского «Власа».

161. И. 1860, № 15, в цикле «Перепевы», подпись: Обличительный поэт. — Печ. по «Думам и песням» 1864 г. с исправл. по И. Стихотворение направлено против В. И. Аскоченского и его журнала «Домашняя беседа». К мукам вечным Абирона и Дафона. По библейскому преданию, Абирон (Авирон) и Дафон (Дафан), взбунтовавшиеся против Моисея и Аарона, были поглощены за это землею. Ксенофонт — К. А. Полевой. Фаддей — Ф. В. Булгарин. «Грозный акт» — «перепев» стих. А. Н. Майкова «Приговор» («На соборе на Констанцском…») (1860).

162. И. 1860, № 20, в цикле «Перепевы», подпись: Обличительный поэт, — «Думы и песни» 1863 г. Черновой автограф — ПД (арх. «Рус. старины»), «Аммалат-бек» — повесть А. А. Бестужева-Марлинского, пользовавшаяся огромной популярностью в 1830-е годы. А князь Рюрик не мнил и т. д. Намек на диспут между М. П. Погодиным и Н. И. Костомаровым 19 марта 1860 г.; см. т. 1, примеч. 33. Акций бурный поток и т. д. В 1850–1860-е годы в России возникло очень много акционерных обществ; в большинстве из них процветали растраты и нечистые дела; все это нередко приводило к банкротству обществ и разорению рядовых акционеров. Новый Нестор — Н. В. Кукольник. Как пел Глинка псалмы. Ф. Н. Глинке принадлежит ряд переложений псалмов, вошедших в его сборник «Опыты священной поэзии» (1826). И нас трагик пленял и т. д. По всей вероятности, имеется в виду В. А. Каратыгин. Ср. у Некрасова в «Прекрасной партии»: «И диким зверем завывал Широкоплечий трагик». Муж грамматики — Греч. Н. И. Греч написал несколько книг по русской грамматике. «Ах, где та сторона?..» — «перепев» агитационной песни К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева «Ах, где те острова…».

163. И. 1860, № 19, подпись: Обличительный поэт. В сборники Минаева не включено. 29 марта 1860 г., после появления «Накануне», состоялся третейский суд между Тургеневым и Гончаровым. Гончаров, познакомивший Тургенева с планом своего романа «Художник» (первоначальное загл. «Обрыва»), увидел в «Дворянском гнезде» и «Накануне» частичное осуществление собственного замысла и обвинил их автора в плагиате. Обвинения болезненно подозрительного Гончарова были, разумеется, неосновательны. Третейский суд пришел к заключению, что «произведения Тургенева и Гончарова, как возникшие на одной и той же русской почве, должны были тем самым иметь несколько схожих положений, случайно совпадать в некоторых мыслях и выражениях» (Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1960. С. 442). Но мысль о плагиате продолжала мучить Гончарова всю жизнь — см. его записки, озаглавленные «Необыкновенная история», в которых он изложил в мельчайших подробностях историю своих отношений с Тургеневым («Сборник Российской публичной библиотеки». Пг., 1924. Т. 2). Гончаров очень добродушно отозвался о «Парнасском приговоре» в письме к С. А. Никитенко (Гончаров И. А. Собр. соч. М., 1980. Т. 8. С. 289). У меня — Елена имя, у него — Елена тоже. Героиня «Обрыва» Вера первоначально называлась Еленой. То же имя носит героиня «Накануне». Роль купца играть немую и т. д. 14 апреля 1860 г. состоялся спектакль в пользу Литературного фонда с участием ряда крупных писателей. Был поставлен «Ревизор». Тургенев играл одного из купцов. На казенный счет поедешь и т. д. Намек на факт биографии Гончарова. Еще в 1852–1854 гг. он принял участие в экспедиции адмирала Е. В. Путятина в Японию. Литературным результатом этого путешествия явился «Фрегат „Паллада“» (1856).

164–166. И. 1860, № 29, подпись: Обличительный поэт. — Стих. 2, без загл., без ст. 24, в цикле «Московские песни» — «Думы и песни» 1864 г. — Стих. 3, вне цикла, с исправл. — «Думы и песни» 1863 г. — Печ. по И. Из четырех стихотворений цикла печатаются три. В эти годы наиболее активную роль в московском Обществе любителей российской словесности играли славянофилы.

Примечание. «Дилетантизм во всех его проявлениях» — фельетоны В. Курочкина, направленные против славянофилов; были напечатаны незадолго до этого в И. Завтрашние мысли, подоплека народная, меч правды. См. т. 1, стих. 32 и примеч. к нему.

1. «Перепев» стих. Лермонтова «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана…») и отчасти «Когда волнуется желтеющая нива…» (ст. «Тогда смиряется в душе моей тревога» и сл.). На даче Безбородко. Парк при загородном доме графа Г. А. Кушелева-Безбородко (в Петербурге). «Беседа Русская» — журнал славянофилов РБ. Капище — языческий храм. Да лягут в ней Елагин, Селиванов. См. т. 1, стих. 31, 32 и примеч. к ним.

2. «Перепев» стих. А. И. Полежаева «Провидение» («Я погибал…»).

3. «Перепев» перевода Лермонтова из Гейне «Они любили друг друга так долго и нежно…».

167. И. 1861, № 19, где на 16 ст. больше. — «Думы и песни» 1863 г. У Покрова… На Сенной — в Петербурге. Лукулловский обед — т. е. роскошный; от имени римского полководца Лукулла, который был известен своим богатством, пристрастием к роскоши и пирам. «Жизнь игрока» — «Тридцать лет, или Жизнь игрока», мелодрама В. Дюканжа, имевшая большой успех у театральной публики 1820–1840-х годов (в переводе P. М. Зотова).

168. PC. 1861, № 6, в ДТЧ, без загл. — «Думы и песни» 1863 г.

169. PC. 1861, № 9, ДТЧ, без загл. и эпиграфа. — «Думы и песни» 1863 г. Написано по поводу «Заметки» П. Д. Юркевича, вышедшей в Киеве отдельной брошюрой, а затем перепечатанной в «Домашней беседе» Аскоченского (1860, № 14). Юркевич утверждал, что розги пока еще «неизбежное зло», что жизнь «нуждается в основах и мотивах более энергических, нежели отвлеченные понятия науки», и только «страх божий» может избавить детей от необходимости применять к ним телесные наказания. Эпиграф не является точной цитатой.

170. И. 1861, № 14, подпись: Обличительный поэт. — «Думы и песни» 1864 г. В И «Праздная суета» сопровождалась ироническим «примечанием переводчика», в нем Минаев писал, что автор якобы переведенного им стихотворения — русский, но, «рожденный в среде высокообразованного и светского общества», он мало знаком с русской речью и «за невозможностью изъясняться по-русски пишет на французском языке». «Праздная суета» — отклик на празднование юбилея П. А. Вяземского; см. о нем т. 1, примеч. 44. Вторая половина стихотворения довольно точно передает детали чествования Вяземского в Академии наук — см. изданную анонимно брошюру П. А. Плетнева «Юбилей пятидесятилетней литературной деятельности академика князя П. А. Вяземского» (СПб., 1861). Как и «Стансы» В. Курочкина, «Праздная суета» направлена и против самого Вяземского, и, главным образом, против его апологета В. А. Соллогуба. Загл. сатиры взято из куплетов Соллогуба, которые он спел на чествовании Вяземского. Граф Чужеземцев и есть граф Соллогуб. В 1856 г. он по поручению министра императорского двора В. Ф. Адлерберга поехал за границу для изучения постановки театрального дела в европейских столицах. Особенно долго он был в Париже, где, между прочим, поставил свою французскую комедию «Une preuve d’amitié» («Доказательство дружбы»), «La nuit de st.-Sylvestre» — французский водевиль Соллогуба. «История двух калош» (1839) и «Тарантас» (1845) — произведения Соллогуба, относящиеся к наиболее значительному периоду его литературной деятельности. Чернышевский с Миллем. В 1860–1861 гг. в «Совр.» были напечатаны «Основания политической экономии» Милля в переводе и с примечаниями Н. Г. Чернышевского. Пале-Рояль — парижский театр. «Цампа» — комическая опера Л.-Ж. Герольда. Немец-гость — В. Вольфсон. «Праздная суета» — «перепев» «Современной песни» («Был век бурный, дивный век…») Д. В. Давыдова.

171. PC. 1861, № 8, в ДТЧ. В сборники Минаева не включено. «Эти тени, — писал Минаев, — не призраки из шекспировского „Макбета“, но три нам всем знакомые издания». Стихотворение вызвано нападками ОЗ, PB и «Рус. речи» на сатирическую журналистику и поэзию. Свистуны — см. т. 1, примеч. 59. Свисток идет — т. е. очередной номер «Свистка».

172. PC. 1861, № 8, в ДТЧ, с еще двумя строфами (после 11-й и в конце). — «Думы и песни» 1864 г. Как и «Разговор трех теней», является отповедью периодическим изданиям, нападавшим на сатирическую журналистику и поэзию. «Бранитесь же, господа, — писал Минаев, — негодуйте, проклинайте, но сознайтесь откровенно, что тех людей, которых вы называете шутами, гаерами, литературными турманами, — сознайтесь, что вы их боитесь, этих „балаганных плясунов“. Вы очень хорошо знаете, что эти шуты для вас опасны». «Рыцарями свистопляски» окрестил М. П. Погодин левый лагерь русской журналистики, вызывая Н. И. Костомарова на диспут о происхождении государства в Древней Руси (СПбВ.1860, 17 марта). Скит — небольшой монастырь монахов-отшельников. Хроники в трауре… Пел хроникер — о внутреннем обозрении «Современная хроника России», которую вел в ОЗ С. С. Громека. У него Минаев заимствовал, разумеется совершенно переосмыслив, образ жертвенника. В «Современной хронике России» (ОЗ. 1861, № 4. С. 63) это «мрачный жертвенник, у которого собрались… и, взявшись за руки, занялись свистопляской» сторонники «духа отрицания, безмолвно воцарившегося в литературе под личиною шутки». Смолк и «Куку». В апреле 1861 г. в ОЗ появились за подписью «Куку» (псевдоним А. М. Иванова) три стихотворения с эпиграфом: «Горе, горе живущим на земле!» Даже погас перед статуей гласности. Минаев, как и другие искровцы, как и «Совр.», слово «гласность» нередко употреблял иронически, потому что, во-первых, подлинная гласность была неосуществима в царской России, во-вторых, одной гласности было недостаточно для коренных изменений социального строя и, наконец, потому что громкие фразы либералов о гласности часто находились в резком противоречии с их практической деятельностью и журнальной борьбой против демократического лагеря. См. также т. 1, примеч. 30. Даже Буслаева — личность ученую. О полемике между «Совр.» и Ф. И. Буслаевым. В № 1 «Совр.» за 1861 г. появилась статья А. Н. Пыпина «По поводу исследований г. Буслаева о русской старине»; Буслаев поместил в ОЗ (1861, № 4) «Ответ г. Пыпину…». Тогда в спор вмешался и Н. Г. Чернышевский; в «Полемических красотах» («Совр.». 1861, № 7) он подверг критике мифологическую теорию, сторонником которой был Буслаев, идеализацию старины в его работах и пр.

173. «Всемирный вестник», 1906, № 2, под загл. «Кумушка»: во «Всемирном вестнике» в