Дело об императорском пингвине (fb2)


Настройки текста:



Андрей Константинов
Дело об императорском пингвине (Агентство «Золотая Пуля» — 6)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Герои этой книги — журналисты-инвестигейторы, или, если перевести на русский — расследователи.

Они работают в петербургском Агентстве журналистских расследований под названием «Золотая, пуля». Как и в предыдущих пяти книгах из этой серии, сотрудники «Золотой пули» распутывают криминальные истории и при этом сами вечно во что-то впутываются. Жизнь сталкивает их с разными персонажами криминального Петербурга — от мелких аферистов до авторитетных воротил бизнеса. Возглавляет «Золотую пулю» журналист Андрей Обнорский, знакомый нам по романам Андрея Константинова и телесериалу «Бандитский Петербург».

Каждый из сотрудников агентства рассказывает свою историю от первого лица.

На всякий случай еще раз напомним: все в этой книге — вымысел, агентства под названием «Золотая пуля» не было и нет. А если все же кто-то покажется вам узнаваемым — делайте выводы.

ДЕЛО О ПОХИЩЕННЫХ ФОТОГРАФИЯХ

Рассказывает Виктор Шаховский

"Шаховский Виктор Михайлович (кличка Шах), 31 год, корреспондент репортерского отдела. По некоторым данным, в начале 1990-х годов входил в бригаду рэкетиров, базировавшуюся в гостинице «Речная».

С 1996 года занимался собственным бизнесом. В феврале 1998 года неустановленными лицами был взорван принадлежащий Шаховскому «мерседес».

В апреле 1998 года Шаховский В. М. предложил свои услуги «Золотой пуле». Установленный для него руководством Агентства полугодовой испытательный срок прошел без эксцессов.

В коллективе Агентства поначалу имело место неоднозначное отношение к Шаховскому, бывшие сотрудники правоохранительных органов выражали ему недоверие, однако Шаховский продемонстрировал высокий профессионализм во время журналистских расследований и заслужил авторитет у своих коллег по работе…"

Из служебной характеристики

«Кто придумал, скажи, эти пробки?…»

На волнах «Радио Балтика» таким вопросом задавалась и, похоже, не находила ответа юная поп-звезда.

Кстати, ее имя у меня устойчиво ассоциировалось с названием некогда весьма популярной бормотухи молдавского происхождения, которая по тем деньгам стоила не то два, не то три рубля. Помнится, в далекие школьные годы со знакомства именно с этим напитком я приобрел свой первый алкогольный опыт (и, как следствие, вроде бы и сексуальный).

Я сидел за рулем своей старенькой, видавшей виды «лохматой» «Нивы», со всех сторон зажатый ей подобными, и, напротив, совершенно бесподобными тачками, и медленно, в режиме «старт-стопа» продвигался в направлении Агентства. С тех пор, как наш президент зачастил на историческую родину, перемещаться по городу на машине стало уделом людей с исключительно крепкими нервами.

Остальные, не выдерживая, сдавались, бросали свои авто на стоянках, в гаражах и обреченно спускались в метро. Благо там пока еще движение не перекрывали.

Вот и сегодня мне пришлось добрые полчаса простоять на подступах к Московскому проспекту. После того, как кавалькада президентских машин соизволила пропорхнуть мимо нашего перекрестка, озверевшие водители, словно сорвавшись с цепи, бросились с места в карьер, создавая тем самым новые заторы и пробки.

Окончательно добивала жара. По городу уже поползли неимоверные слухи о том, что нынешнее июньское солнце также является заслугой людей из президентской охраны. И, между прочим, многие этому искренне верили.


***

От какофонии клаксонов, водительского мата, от нестерпимой духоты и угарных выхлопов у меня резко закололо в затылке. После того нехилого удара, который привел меня в психушку, головные боли стали появляться все чаще. Я уже начал подумывать о том, чтобы записаться на прием к жене Спозаранника — вдруг после сотрясения не все мои мозги встали на место и теперь время от времени сигнализируют об этом?

«…А сейчас информация для автолюбителей: в настоящее время затруднено движение в оба конца по улице Садовой на участке от Невского проспекта до Литейного моста. Крупная пробка на Московском проспекте от Загородного проспекта до Сенной площади…» Вот спасибо тебе, родная, утешила. ю Как же меня все это задолбало!

Нет, нужно что-то делать! А именно: немедленно выпить рюмочку или две коньяку — в подобных случаях мне иногда это здорово помогает. Но если Обнорский учует запах, могут возникнуть проблемы. Пожалуй, придется ограничиться чашкой крепкого кофе.

Я запоздало включил «поворотник», ловко протиснулся в крохотное пространство в правом ряду и, сопровождаемый визгом тормозов и угадывающимся матом водителя шедшего сзади «опеля», прошмыгнул на Загородный. В откровенный гадюшник идти не хотелось, а на престижный шантан денег уже не хватало. А ведь были времена, когда я мог себе позволить ужин на двоих, при свечах, да не где-нибудь, а в «Астории»! Но… те времена накрылись тем же местом, каким накрылся и мой «мерседес».


***

Задержавшись на светофоре у Витебского вокзала, я высмотрел доселе неизвестную мне точку. Помнится, раньше здесь была типичная разливуха, но теперь здесь что-то вполне пристойное — не то кафе, не то бистро.

Название «Плакучая Ива» показалось мне весьма симпатичным и остроумным.

К сожалению, интерьер заведения ничем не напоминал одноименный ресторан, в котором Семен Семеныч Горбунков накачивался водкой с пивом и пел песню про зайцев. Небольшой пустынный зальчик из пластика, искусственные пальмочки, по-европейски чистенько и практично, но, как говорится, «не радует». Бармен, молодой парень лет двадцати, похоже, был начисто лишен чувства юмора. На мой вопрос «не зовут ли его Федей?», он на полном серьезе сообщил, что его имя Сергей, а Федор, его сменщик, будет работать завтра.

— Жаль, а мне хотелось заказать у Феди дичь.

— Дичи нет, — доверительно поведал Сергей. — Есть гамбургеры, пицца, из первых блюд только солянка.

Но солянку нужно ждать.

— Увы, мне хотелось бы именно дичь. Причем дичь жареную, чтобы она не могла улететь.

Похоже, только сейчас до Сергея дошло, что я пытаюсь острить, и он сотворил на своем лице нечто, напоминающее улыбку. Мне стало скучно. Я заказал двойной крепкий кофе и занял место за столиком у окна.

А там, за стеклом, сновали люди.

Изредка летящей, вышедшей из мая походкой, проносились юные создания в коротеньких юбочках и в не менее легкомысленных маечках. Не спеша направлялись на работу представители вокзальной бомжово-нищенской братии. Подозрительно озираясь и вращая головой чуть ли не на все сто восемьдесят градусов, прошмыгнул пацаненок лет десяти-двенадцати, на какое-то время задержавшись у моей машины. Чего ему было там нужно — я разглядеть не успел, поскольку принесли кофе.

Кофе, надо признать, был неплохой (впрочем, и стоил он не так уж и дешево), но желаемого облегчения не наступило. Нет, все-таки коньяк и кофе. — это две большие разницы. Расплатившись, я покинул отнюдь не веселую, а потому вполне соответствующую своему названию «Плакучую Иву», вышел на улицу и забрался в машину. В это время проходивший мимо мужик постучал мне по стеклу и весело сообщил:

— Эй, шеф! А переднее колесо-то у тебя, того… — после чего довольный отправился дальше.

Я вылез и смог убедиться, что самые худшие подозрения оправдались.

Сначала было слово. Это было длинное, витиеватое слово, состоящее из междометий, полуфраз, вычурных предложений, слившихся в единый контекст и заканчивающихся сочетанием «…твою-бога-душу-мать!». На какое-то время оркестр молоточков в голове даже прекратил свою дробь, видимо, обалдев от моего красноречия. Выдохшись, я уселся на капот и обреченно закурил.

Нет, «запаска» у меня, конечно, была. Но представив себе весь этот процесс — ползание вокруг машины, откручивание грязных гаек и т. д., — я очень захотел плюнуть на все и, поймав тачку, отправиться домой.

А там выпить коньяку и залечь спать.

Впрочем, через некоторое время здраво рассудив, что едва ли найдется благодетель, взявшийся заменить мое колесо, я, чертыхаясь, полез за домкратом.

Весь процесс занял часа полтора.

Я плюхнулся в машину, закрыл дверцу и по привычке глянул на соседнее сиденье, где с недавних пор обитала моя барсетка.

Барсетки на месте не было. Не было ее и под сиденьем, и на заднем сиденье, и вообще… ее просто не было. Смутная догадка промелькнула в моей голове, и уже секунду спустя я зашелся в беззвучном, полуистерическом смехе:

«Господи, Шах! Тебя же сделали как последнего лоха! Тебя, такого крутого и борзого, провели заурядные бомбилы-барсеточники! Возможно, все это время они наблюдали, как ты корячишься с этим колесом и с недоуменной рожей ползаешь по салону в поисках украденной сумки. И ржали над тобой! Господи, Шах, какой же ты все-таки кретин!»

Не желая доставлять кому бы то ни было удовольствия видеть всю горечь своего падения, я решительно нажал по газам и, взвизгнув резиной, рванул в сторону дома. Ну что же за день такой сегодня, мать его ити! Напьюсь, честное слово, напьюсь!

Немного успокоившись, я стал подсчитывать нанесенные мне убытки и потери. Первое — сама барсетка.

Вещь старая и копеечная, в принципе, не жалко. Два — отложенные на черный день двадцать баксов. Вот это уже серьезнее, поскольку до получки еще дней десять. Три -…твою мать! — казенный пейджер! Ну все, Скрипка теперь меня просто засношает. Так, что еще? Ах да, брелок с ключами от моего безвременно погибшего «мерса», эдакий талисман-воспоминание об ушедших временах.

Жалко, конечно, ну да и Бог с ним.

Записная книжка? Да, похоже. Вот эта потеря будет уже посерьезнее. Хотя… Ладно, фиг-то с ней, восстановим. Ну пожалуй, и все.

А ведь признайся, Витя, — могло быть хуже. И все же, блин, как же меня развели! Если будет такая возможность, найду, ох найду, и буду бить: медленно-медленно, долго-долго, смачно-смачно.

Стоп! Какой пейджер, какая записная книжка, Шах? Фотки, там же были Татьянины фотки. Те самые пять «поляроидных» снимков из того маленького, но такого счастливого кусочка твоей прошлой жизни. Ну какого черта ты таскал их с собой? Знаешь, кто ты после этого, Витя?

Знаю. Я большой-большой мудак.


***

— …Витька! Ну хватит уже, перестань!…

— Подожди, Танюша, сейчас…

Ну— ка повернись, повернись немного, вот так. Да сними ты на фиг это полотенце. Такие бедра нельзя скрывать под полотенцем -это просто святотатство какое-то. Такие бедра нужно оставлять открытыми, причем полностью, дабы все прогрессивное человечество могло кусать локти, завидуя тому, что есть еще женщины в русских селеньях…

— Шах, ты полный дурак. Да еще к тому же сексуальный маньяк и извращенец. Хотя… чего ждать от человека, проведшего несколько недель в психушке?…

— Танюша, неужели ты поняла это только сейчас? Позор на мою седую голову! Дабы не оставлять у тебя в этом сомнений, я должен немедленно на деле доказать тебе всю свою маньячность, психопатность и извращенность… Только сначала я сниму тебя вот отсюда… Нет, я, конечно, не специалист, и все же: мне кажется, что, увидев такие грудки, фотографы из «Плейбоя» должны всем коллективом подать в отставку, признав, что все их прошлые модели — это просто типажи, снятые скрытой камерой в дешевом отделении заурядной отечественной бани…

— Между прочим, в свое время мне предлагали сделать несколько снимков именно для «Плейбоя»…

— Да ты что? И почему ты отказалась? Мадам не устроил размер гонорара?

— Нет, просто тогда мадам еще не встретила циничного растлителя Виктора Шаховского. Я была слишком молода и невинна для подобных авантюр. Ну а теперь… Теперь мне уже никто ничего такого и не предлагает — кому нужно созерцание старушечьего тела?

— Ни хрена себе, старушечьего!

Чтобы ты знала — за всю свою, признаюсь, довольно активную жизнь, я не встречал женщины, которая могла бы сравниться с тобой. И вот тут, и вот тут, и особенно… вот тут. — Я показал где.

— Шах, ты извращенец, маньяк, да к тому же еще и врун. А как же ваша секс-дива Завгородняя? Или ты скажешь, что за все время своей работы в «Пуле» ты ни разу не облизнулся на ее коленки?

— Танюша, как ты могла такое подумать! — я постарался поскорее уйти от этой щекотливой темы, поскольку в данном случае Татьяна попала в самую точку. — Значит, «Плейбой» тебя действительно домогался? Что ж, если меня все-таки вытурят из Агентства, и я буду медленно подыхать с голоду, пожалуй, я загоню пару этих снимков по договорной цене. Представлюсь твоим импресарио и…

— Шах, мне это уже надоело.

И вообще, у тебя там когда-нибудь закончится кассета? В конце концов, мне холодно.

— Сейчас, еще пару кадров, и все… Танюш!

— Что?

— А может быть, ты все-таки не поедешь?

— Витька, ну перестань. Я же говорила тебе, это всего лишь на три месяца. Есть контракт, по истечении которого меня просто отправят обратно. Знаешь, сколько у них там таких, как я? Сотни. Причем большинство — молоденькие, длинноногие, грудастые. Плюс у каждой второй имеется папик с большим мешком валюты. Так что считай, я просто еду в командировку. К тому же я обещала маме, что буду приезжать в Питер каждые выходные. А еще я буду тебе звонить. Часто-часто. Ну что ты молчишь?

— Просто размышляю о том, что мне тоже не помешал бы мешок, набитый североамериканской валютой. Черт! По-моему, кассета действительно кончилась…

— Вот и слава Богу. Иди ко мне, мой неутомимый сексуальный маньяк. Если ты меня немедленно не согреешь, то я заболею и умру…

— И не надейся, Чип и Дейл уже спешат на помощь…


***

— Тань, а может быть, ты все-таки останешься?

— Не могу, Витя, правда, не могу.

Ты же сам понимаешь, это мой последний шанс…

— Я понимаю… Тань… Кажется, я тебя люблю.

— Я тоже люблю тебя, Шах…


***

На следующий день Татьяна села в «Красную стрелу» и уехала в Москву. В течение месяца она несколько раз появлялась в новостных выпусках НТВ, потом стала мелькать на экране все чаще и чаще, и в конце концов сделалась постоянной ведущей «энтэвэшных» вечерних новостей.

Поначалу мы старались встречаться в каждый ее питерский приезд. Затем встречи стали подменяться все более редкими телефонными звонками, но и они постепенно как-то сами по себе сошли на нет. Недавно до меня дошли слухи о том, что в Москве у нее появился какой-то продюсер.

Возможно, из когорты тех самых папиков с мешками. А может быть, мне просто хотелось, чтобы он был именно таким — мне казалось, что этот мешок был той единственной вещью, которую я не смог бы дать ей в этой жизни. Кто знает…

В результате в память о той любви у меня остались лишь пять «поляроидных» снимков. Снимков, на которых мне улыбается потрясающая обнаженная женщина, которая, похоже, любила меня, и которую, похоже, любил я. И вот теперь, какая-то сволочь лишила меня и этой памяти. От осознания того, что сейчас некто третий, вторгшийся в нашу интимную жизнь, похотливо разглядывает эти снимки, а возможно, узнав на них звезду телеэкрана, отпускает по этому поводу скабрезные шуточки, я окончательно озверел.

Купив в ближайшем ларьке бутылку коньяку, я поднялся домой и в несколько приемов, без закуски, приговорил ее за какие-то полчаса. После чего доплелся до кровати и мгновенно отключился.

Так закончился один из самых невезучих дней в моей жизни.


***

На следующий день первым человеком, который встретился мне в Агентстве, оказался Скрипка. У меня сложилось впечатление, что он с самого утра намеренно прохаживался по коридору, ожидая исключительно моего появления.

— О, кого мы имеем счастье лицезреть! Сам господин Шаховский, — ернический голос Скрипки свидетельствовал о том, что мне предстоит выслушать обильную порцию нравоучений. — Наконец-то решил показаться на работе. Неужели совесть заела?

— Здравствуйте, Алексей Львович, — я попытался придать своему голосу схожий оттенок, однако немного сфальшивил (да и мне ли тягаться в этом искусстве с нашим вездесущим завхозом). — Я прошу прощения, но вчера я попал в небольшую аварию, и был вынужден заниматься ремонтом машины.

— Ну конечно. Надо же — какое странное совпадение? Когда в Агентстве проходит переезд, когда требуется грубая мужская сила для переноски мебели, у сотрудников обнаруживаются самые неимоверные причины для того, чтобы не являться на работу. У Гвичия состоялся внезапный приступ диареи, Каширин принес явно липовую справку о растяжении голеностопа, а ты, Виктор, надо полагать, не найдя достойного изъяна в своем организме, решил списать свое отсутствие на поломку личного автотранспорта.

Я попытался возразить, однако Скрипка не дал мне открыть рта и продолжил:

— У одного моего знакомого была молодая красивая жена, которая обожала каждые полгода делать в квартире ремонт. Причем ремонт капитальный с переклейкой обоев.

А поскольку мой знакомый по натуре был человеком довольно ленивым, то в конце концов он пошел к своему приятелю-медику и тот дал ему справку о хроническом заболевании, которое прогрессирует при вдыхании паров обойного клея. Тогда жена знакомого решила не переклеивать обои, а просто перекрашивать стены. На это он принес ей новую справку, в которой говорилось о тяжелой форме астматического заболевания, несовместимого даже с созерцанием одного вида краски, не говоря уже о малярных работах. Последующие попытки супруги обшить стены в квартире деревом были парированы медицинским заключением о наличии у знакомого устойчивой древофобии, вызванной неудачным падением с новогодней елки в младенческом возрасте. Некоторое время спустя, вернувшись с работы, мой знакомый обнаружил на столе записку, из которой следовало, что его жена более не желает вести совместную жизнь с таким патологически и безнадежно больным человеком. Будучи еще слишком молодой, она не хотела остаток жизни кормить супруга через трубочку и выносить за ним утку.

Словом, жена сбежала к одному дизайнеру, который…

Поучительные притчи из жизни многочисленных знакомых Скрипки задолбали уже почти всех сотрудников Агентства. Я не был исключением, а потому довольно бесцеремонно оборвал его, как говорится, на самом интересном месте:

— Леша, можно я дослушаю твою душещипательную историю как-нибудь в другой раз. Мне работать нужно.

Скрипка обиженно посмотрел на меня, а затем назидательно произнес:

— Кстати, вчера в течение дня я дважды посылал на твой пейджер сообщение о необходимости немедленно прибыть в контору…

Наш диалог начал меня страшно утомлять, поэтому, чтобы ускорить развязку, я всего лишь одной невинной фразой нанес Скрипке тяжелейший прямой аперкот в голову:

— К сожалению, Леша, вчера, занимаясь ремонтом, я случайно потерял пейджер.

Удар был настолько силен, что Скрипка, сраженный моей наглостью, примерно с минуту глотал воздух как выброшенная на берег рыба, пытаясь переварить и осмыслить суть мною сказанного. Мне даже стало его немного жалко.

Последствия не заставили себя ждать — через пару минут секретарша Оксана пригласила меня в кабинет «великого и ужасного», успев доверительно шепнуть мне, что шеф вчера целый день меня искал, и потому был очень зол и свиреп.

Да, похоже, черная полоса начала разматываться всерьез и надолго.


***

В кабинете, кроме самого Обнорского, находился еще и Железный Глеб. Это не предвещало ничего хорошего: если с Обнорским как-то можно было попытаться поговорить по душам (в случае, если правильно угадаешь его настроение), то с закостенелым материалистом Спозаранником такие вещи явно не прокатят. Поэтому я сразу же попытался взять инициативу в свои руки и четко отрапортовал:

— Репортер Шаховский по вашему приказанию прибыл. Докладываю, что осознаю всю низость своего поступка и готов понести самое суровое наказание. Материальную компенсацию за утерянное казенное имущество обязуюсь выплатить в полном объеме сразу же после получения денежного довольствия за текущий месяц.

Разговаривавший в это время по телефону Обнорский поморщился и, прикрыв ладонью трубку, пробурчал:

— Понесешь, Витя, обязательно понесешь. И разговор у нас тобой еще по этому поводу будет. Но попозже.

А сейчас, Глеб, — обратился он к Спозараннику, — введи его в курс дела, мне тут надо закончить с одним господином. — И Обнорский вернулся к прерванному разговору.

— Присаживайтесь, Виктор Михайлович, — в присутствии шефа Спозаранник всегда держался сугубо официально. — Дело, к которому вы, между прочим, должны были бы приступить еще вчера, — (спокойно, Витя! спокойно!), — связано с визитом в наше Агентство депутата Законодательного собрания города господина Бореева. Вам известна эта фамилия?

— Слышать слышал, однако лично встречаться не доводилось. Вы же знаете, Глеб Егорович… Депутаты и им подобные шишки — это по большей части люди из вашего окружения. Мы же все больше общаемся с теми, кто мелочь по карманам тырит…

— Я думаю, Виктор Михайлович, что в данном случае ваши комментарии не совсем уместны. Так вот, депутат Бореев обратился к Андрею Викторовичу с весьма деликатной просьбой о проведении небольшого расследования. Сразу отмечу, что лично мне эта тема представляется неперспективной и малоинтересной.

Но поскольку в случае положительного результата Бореев обещает материально компенсировать наши затраты, руководство Агентства решило провести ряд мероприятий, дабы определить, насколько успешным может быть расследование этого дела.

— Да что за дело-то, в конце концов? — менторский тон Спозаранника уже начал меня раздражать.

— А дело в том, что в воскресенье депутат Бореев вместе с семьей отдыхал на даче в Сосново.

— В этом и заключается весь криминал? — попытался сострить я.

— Супруга Бореева, — невозмутимо продолжил Спозаранник, — Нина Александровна, почувствовала легкое недомогание, а потому вернулась в город раньше, чем муж и дети. Подойдя к своей квартире, она обнаружила на входной двери следы взлома. Испугавшись, обратилась за помощью к соседям, вместе с которыми вошла в квартиру и убедилась, что в ней действительно побывали грабители. По настоянию соседей Нина Александровна вызвала наряд милиции, после чего позвонила своему мужу. Поскольку женщина находилась в состоянии душевного волнения, она забыла сообщить дежурному, что ограблена квартира депутата, в связи с чем дознаватели прибыли на место происшествия лишь через два с половиной часа. За это время домой из Сосново уже успел добраться и сам Бореев…

— …И от лица законодательной власти города вставил пистон припозднившимся ментам? — продолжил я. — Ну, в принципе это правильно: милиция должна знать имена своих героев. Хотя бы тех, которые проживают на обслуживаемой ею территории…

— Господин Бореев не вставил, как вы выражаетесь, пистон, сотрудникам милиции. Более того, он наотрез отказался писать заявление по факту кражи и извинился за то, что отнял время у доблестных сотрудников правоохранительных органов. Почему он так поступил? Депутат обнаружил, что материальный ущерб от данной кражи был минимален: шесть сотен долларов, по оплошности оставленных в верхнем ящике письменного стола, плюс несколько золотых украшений жены, которые хранились уж в слишком очевидном месте. Гораздо большую тревогу у него вызвала пропажа рабочих документов из личного сейфа, который был довольно грамотно вскрыт. Впрочем, по утверждению Бореева, в этих самых пропавших бумагах ничего экстраординарного его политические противники (а он считает, что это именно их заказ) не найдут.

Разве что смогут определиться с некоторыми источниками финансирования его фракции на предстоящих выборах, но в принципе это и так секрет Полишинеля. Однако помимо этого, к глубочайшему сожалению Бореева, из сейфа ушли также две кассеты из его личного домашнего видеоархива.

— И что там на этих кассетах? В жопу пьяный Бореев рассказывает неприличные анекдоты про нашего президента?

— На этих кассетах господин Бореев пытался реализовать свой режиссерский талант в жанре мягкого порно: в общей сложности около четырех с половиной часов занятий любовью с женами (а возможно, и не только — я не уточнял) в хронологическом порядке. Начиная с первой брачной ночи с первой же женой и кончая бурными эротическими сценами, снятыми в ночь пятилетия совместной семейной жизни со второй.

— Какая пикантная история. Просто половодье чувств! — восхитился я.

— Согласен. История действительно пикантная. Однако ее главная пикантность в том, что нынешняя супруга господина Бореева — женщина весьма целомудренная, из благочинной профессорской семьи. Изначально понимая, что подобные мужние шалости ее ни в коей мере не вдохновят, господин Бореев просто ничего не говорил ей о ведущейся скрытой съемке.

— Ага, теперь я понимаю, почему он отказался накатать заяву ментам.

Если эти кассеты всплывут, он попытается убедить общественность в том, что данные съемки есть результат незаконных оперативных мероприятий, которые на протяжении многих лет проводились в его спальне представителями оппозиции. Правда, аппаратуру ему все ж придется по-быстренькому размонтировать…

— Господин Бореев, как раз таки очень не хочет, чтобы данные кассеты «всплыли». Во-первых, у Нины Александровны больное сердце, и, случись что, подобного удара она просто не переживет. А во-вторых, одним из основных пунктов своей новой предвыборной программы Бореев назвал борьбу с засильем порнографии, захлестнувшей теле-и киноэкраны. Как вы понимаете, в свете этого пункта появление подобных видеокассет выглядело бы… ну как сказать?., немного нелогичным, что ли.

— Это уж точно. Я мысленно представил себе парочку заголовков в желтой прессе с крупными, несколько размытыми видеокадрами на первой полосе, что-то типа: «Примерно так человек, похожий на депутата Бореева, будет бороться за нашу нравственность». — Все это очень интересно, однако я не врубаюсь — мы-то здесь при чем? По-моему, это исключительно его личные заморочки…

— Согласен, это действительно его личные проблемы, — вклинился в наш разговор закончивший трепаться по телефону Обнорский. — Однако Бореев от нас ничего сверхъестественного не требует, да и не может требовать.

Он попросил провести небольшое расследование, дабы попытаться выяснить, кто мог заказать эту кражу, и, если уж совсем повезет, то узнать, у кого в настоящее время могут быть эти кассеты.

— Я так понимаю, что судьба похищенных бумаг его в данном случае даже не интересует, — подытожил я. — Хотя… там где речь идет о бабах, политика отодвигается на второй план.

Хорошо, ну и что он будет делать в случае, если мы действительно узнаем, где находятся эти самые кассеты?

Пойдет на штурм, захватит заложников? Или это тоже будет поручено нам? Впрочем, за отдельную плату…

— Шах, кончай паясничать. — Обнорский сегодня явно был не в духе. — Бумаги, скорее всего, находятся там же, где и кассеты. Да, и что касается денег… Я не знаю как ты, Витя, но лично я в данной ситуации, если бы все упиралось исключительно в деньги, заплатил бы любую, я подчеркиваю — любую сумму, чтобы больше ни одна сука не смогла увидеть того, что в этом мире должны видеть только двое — я и моя жена. Я понятно выражаюсь?…

Я вдруг вспомнил об украденных Татьяниных фотографиях, и подумал: тебе, Андрей, такому плодовитому и гениальному писателю с такими возможностями и знакомствами, легко рассуждать о «любых» деньгах. А что делать мне? Впрочем, если бы я сумел найти того, кто это сделал, я ничего бы и платить-то не стал. Наверное, просто убил бы…

— Короче, — вернул меня из мира размышлений о бренном Обнорский. — Глеб, что у нас там вырисовывается?

Спозаранник встрепенулся и раскрыл свой гроссбух:

— Вчера я поручил Каширину прозондировать эту тему по его связям в Законодательном собрании и среди газетчиков. Он сейчас пытается выяснить, первое — не предлагался ли в последнее время какой-либо компромат на наших законодателей, второе — кто является наиболее непримиримым противником бореевской фракции, и третье — не было ли на днях в редакциях местных газет заказа на материалы конкретно по Борееву. Кроме того, Агеева к вечеру должна подготовить справку по всем случаям краж в близлежащем районе за последние два-три месяца, а также выяснить, квартиры каких городских знаменитостей в последнее время обносили подобным образом.

— Так, хорошо. — Шеф откинулся на спинку кресла и красиво закурил.

Сейчас он очень напоминал эдакого крутого босса крупной финансовой корпорации из стандартного американского боевика.

— Виктор, вот тебе адрес и телефон. Поезжай в местный отдел милиции, там есть такой зам по опер майор Филиппов. Зовут его, — Обнорский полистал свой талмуд, — зовут его Владимир Николаевич. Скажешь, что от меня. Он мужик толковый, правда, душноватый малость. За жизнь поговорить — его хлебом не корми, задолбает капитально. В общем, постарайся аккуратненько так разузнать кто там у них «на земле» по квартирным кражам в последнее время проходил.

Причем кражи должны быть не такие, где местные наркоманы лезут на шару и гребут все подряд, а те, что совершались явно по наводке, на заказ. Словом, поспрошай там, что и как. Все ясно?

— Не ясно только одно. Почему именно я должен туда ехать? По-моему, за связь с правоохранительными органами у нас всегда отвечал Зудинцев — ему и флаг в руки.

— Во-первых, Зудинцев с понедельника в отпуске. — Обнорский явно начал свирепеть. — А во-вторых, пока еще в Агентстве приказы отдаю я. И вообще, Витя, тебе не кажется, что в последнее время ты что-то стал слишком часто борзеть? Прежних твоих заслуг никто отрицать не собирается, однако задембелевал ты, по-моему, рановато.

Полемизировать на этот раз я не стал и, почтительно поклонившись, покинул кабинет шефа.


***

Все. Скорее покурить. Иначе я могу не сдержаться и опять сморозить какую-нибудь глупость. Например, кого-нибудь ударить. Ох, с каким бы удовольствием я врезал Алексею Львовичу куда-нибудь пониже пейджера. А потом, сомкнув руки в замок, рубанул бы сверху… Спокойно, Витя, спокойно. Откуда у тебя такие садистские замашки?

К моему удивлению, в нашей курилке, являвшейся местом постоянного обитания женской половины Агентства, на этот раз обитал лишь одинокий Гвичия. Он потягивал «винстон» и в задумчивости смешно шевелил губами.

— О, Шах, привет! — Лицо Зурабика расплылось в радостной улыбке (ну хоть один человек в конторе искренне рад меня видеть). — Ты чего такой мрачный? У шефа был?

— У него. «Великий и ужасный» сегодня был особенно велик и ужасен, а я, как назло, оставил дома свои зеленые очки.

— Да, он про тебя вчера целый день спрашивал. Даже на Оксанку зачем-то наехал. Она потом ко всем приставала — где Шаховский, кто его последний раз видел. А кстати, где тебя носило?

— Да так… Решал одну маленькую личную проблему.

В глазах у Зураба вспыхнули огоньки неподдельного интереса:

— А как ее зовут?

— Кого? — не сразу врубился я.

— Ну твою новую личную проблему, с которой ты зависал целый день…

Я вспомнил как вчера на Загородном продолбался с этой чертовой запаской, а потом дома нажрался как последняя свинья, и вчерашняя злоба снова обрушилась на меня, окатив с ног до головы.

— Ладно, Шах, колись. — Когда разговор заходит о женщинах, отвязаться от Зураба не так-то просто. — Между прочим, Светки вчера тоже не было на работе. Мой аналитический склад ума позволяет предположить…

— Какой-какой склад? Аналитический?… Зурабик, да из тебя такой же аналитик, как… ну я не знаю… как, например, из Спозаранника растлитель.

— Чур меня, — испуганно пробормотал Гвичия и даже попытался изобразить некое подобие крестного знамения, — не поминай имя Глебово всуе.

— Ого! С каких это пор бесстрашный горец стал пасовать перед переселенцем из молдавских долин?

— Понимаешь, сейчас в конторе половина народа свалила в отпуск.

Работать некому. Ну мне Глеб и предложил, есть, мол, интересная важная тема. Короче, я согласился. А теперь он меня каждый день к себе вызывает, выпытывает, сколько сделано, чего и как. Я уже от него просто прячусь, на днях вон даже в женский туалет заскочил. Так он все равно меня там подкараулил.

— А что за тема-то?

— Да тут недавно на Фонтанке опять Чижика-Пыжика украли. Так, Глеб дал мне проверить версию о том, что злоумышленники сдали его в скупку цветных металлов. Я думал, этих пунктов двадцать, ну тридцать, а там их — двести шестнадцать.

— И сколько ты уже отработал?

Гвичия потупился и скромно произнес:

— Тридцать четыре. Они же все раскиданы по городу.

Глядя на его полные неподдельной тоски глаза, я с трудом удержался, чтобы не расхохотаться.

— Слушай, да плюнь ты на это дело. Где твой список?… Поставь здесь галочки и скажи Глебу: так, мол, и так, за день обошел сорок пунктов, похищенного не обнаружил, поиск продолжаю. И чеши себе домой. Этого Чижика на моей памяти уже третий раз воруют. Никакого цветного металла там и в помине нет — обыкновенный чугун, ему цена десять рублей в базарный день.

— Нет. Я так не могу. А если Глеб узнает?

— Да как он узнает? Он что, повторно пойдет все эти скупки обходить?

— Это же Спозаранник, — обреченно вздохнул Зураб. — Он обязательно как-нибудь да узнает.

— Ну смотри… Дело твое.


***

Сигарета была выкурена до самого фильтра, и это означало, что пора приниматься за работу. Однако тащиться в ментовку не было ни малейшего желания — у меня вообще довольно сложные отношения с представителями этой, такой же древней, как проституция и журналистика, профессии. Я развернул бумажку с координатами, врученную мне Обнорским. Так, а вот это уже интересно. Оказывается, квартира депутата находится в непосредственной близости от печально известного мне «плакучего» заведения. Следовательно, эта «земля» должна быть в подведомственности того же отдела милиции. Ну что ж, если по депутатскому делу ничего не нарисуется (а скорее всего, так оно и будет), то хоть попробую выяснить, кто там у них в окрестностях с колесами балует.

Блин, только бы мне их найти.

Убью. Честное слово, убью.


***

Примерно через час я уже стучался в железную дверь служебного кабинета, на котором был прикручена табличка следующего содержания: «Зам. по опер. раб. Филиппов В., зам. по лич. Синюшников А. Е.». Интересно, означало ли это, что к товарищу Филиппову можно обращаться по-простецки, по имени, а к товарищу Синюшникову исключительно по имени-отчеству?

Кемаривший за столом у окна худощавый лысоватый мужик в милицейской форме с погонами майора с трудом приподнял голову, оценивающе посмотрел на меня и снова бессильно рухнул на стол. Одного взгляда на его изможденное бледное лицо было достаточно, чтобы понять — человека колбасит. Похоже, что это и был тот самый Синюшников А. Е. И если так, то своей фамилии он, безусловно, соответствовал.

Зато сидящий напротив, невысокого роста, плотно сбитый мужичок в штатском, был весьма бодр и энергичен. После того, как я утвердительно кивнул на его вопрос: «Журналюга? Из „Пули“?», он приветливо махнул мне рукой: давай, мол, заходи.

— Ну, будем знакомы. Филиппов. Владимир Николаевич.

— Шаховский. Виктор… Виктор Михайлович.

— А я тебя вчера ждал. Андрей мне сказал, что ты вчера должен был объявиться. Чего-то не срослось?

— Да, возникли там, кой-какие накладки, — вынужден был ответил я.

Блин, вот далось им всем мое вчера!

— Ну ладно. Это я к тому, что сегодня для тебя времени у меня поменьше будет, так что давай сразу к делу.

— О-ё-ё-ё-о… — подал голос из своего угла майор Синюшников. Похоже, ему стало совсем плохо.

Филиппов с какой-то совершенно отеческой жалостью посмотрел на коллегу и, немного поколебавшись, сказал:

— Сашка! Чем так мучиться, давай сгоняй-ка в магазин.

При слове «магазин» Синюшников было встрепенулся, однако тут же угас и безнадежно выдавил:

— А деньги?

— Черт с тобой. Возьми в сейфе, там еще немного «девятки» осталось.

И давай чеши. Мы тут как раз пока с Виктором покалякаем.

— Не вопрос, Николаич. Понял.

— Ухожу. Майор весьма резво, чего от него трудно было ожидать, добрался до сейфа и чуть ли не с головой погрузился в его недра. Вынырнув оттуда с зажатой в руке стошкой и, видимо, все еще не веря своему счастью, переспросил:

— Ну так я пошел?…

— Да давай, иди уже. И пожрать чего-нибудь не забудь…

— Обижаешь… — донеслось уже из-за закрытой двери.

— Обидишь его, как же… — пробурчал Филиппов, обращаясь ко мне. — Ты извини, Виктор… Просто довели, понимаешь, мужика до белого каления. Ему тут на днях на совещании в РУВД таких навставляли за некомплект, что он уже второй день кривой ходит. Теперь вот неполным служебным грозят, если в течение месяца народу не наберем. А где его взять-то, народ? За такие деньги сюда даже дебилы уже не идут, поинтереснее да поспокойнее места находят. А с июля как льготы поснимают, так у нас и последние разбегутся… Ты, кстати, как? Не из наших?

— В каком смысле?

— Ну в смысле — не из ментовки?

Я слышал, у вас там в «Пуле» чуть ли не половина сотрудников — бывшие силовики.

— Да нет, я немного из другой отрасли, — признался я и, похоже, малость огорчил Николаевича. — Бизнесом немного занимался. В общем, из народного хозяйства.

— Среди бизнесменов иногда тоже нормальные ребята попадаются, — утешил меня Филиппов. — Но редко. В основном, сволочи они все, конечно…

Я решил не вступать в диспут о том, где именно наблюдается наибольший процент сволочей, хотя на этот счет мнение у меня было совершенное противоположное.

— Я, собственно, Владимир Николаевич, к вам с небольшим вопросом.

У нас в газете сейчас материал готовится — по квартирным кражам. А тут на днях на вашей «земле» как раз квартиру депутата Бореева обнесли.

— Откуда знаешь? — удивился Филиппов. — Вроде же нигде не проходило? И своим я строго-настрого запретил языками трепать. А хотя, чего я спрашиваю? У вас же там, у Обнорского, дело с информацией не в пример нашему поставлено. Небось и осведомителей своих держите?…

— Волка ноги кормят, — скромно ответил я, поскольку рассказ о визите Бореева в Агентство в мои планы, разумеется, не входил. — А насчет осведомителей, это вы уж чересчур у нас же все-таки не детективное бюро.

— Ну-ну… Понимаю: что в ментовке, что на гражданке, но сдавать источника — это самое последнее дело. Или все-таки скажешь по дружбе, кто тебе информацию по Борееву слил? Из моих кто-нибудь?

Я многозначительно улыбнулся и пожал плечами, что должно было означать, мол, думайте сами, решайте сами.

— Ладно, поскучнел Филиппов, — все равно, если кто из наших, то узнаю. А касаемо Бореева, то ведь, сам понимаешь, никаких претензий к нам быть не может. Заяву писать он отказался. Никто его к этому насильно не принуждал, да и не стали бы мы этого делать. Он же, блин, крутой. Видел его квартирку? Нет? Сходи как-нибудь, интервьюшечку возьми.

Посмотришь, как живут народные избранники. Охренеешь. Потому как они у нас не от слова «избирать», в смысле голосовать, а от слова «избранные», особенные. Вот ведь какая пидерсия получается — слово одно, а смысла у него два…

"Да вы, Владимир Николаевич, философ, вам бы новеллы писать…

А Обнорский-то был прав, любит майор почесать языком", — подумал я и постарался снова подтолкнуть постоянно сбивающегося на полемику Филиппова, к главной теме нашего разговора:

— Мне бы понять — не было ли у вас на территории в последнее время похожих краж? Может, почерк схожий, либо еще каких-нибудь крутых обносили? Или все-таки к нему случайно влезли?

— Знаешь, Витя, не похоже, что случайно. Вошли грамотно, можно сказать, профессионально. Особо не рылись, как будто знали, где брать.

И что брать. Я так думаю, они у него что-то серьезное увели. Потому как, ребята говорили, жена его все причитала: давай, мол, пиши заявление, сережки мои любимые золотые украли, те что ты мне на свадьбу дарил, колечко с бриллиантиком мамино…

А он ее утешал, ничего, говорит, новые куплю. А сам бледнющий, нервничает, дергается, и все на сейф свой поглядывает. А сейф-то вскрыт был аккуратненько, со знанием дела… Такая вот ситуевина. Да, а что касается похожих краж, то был тут у нас такой случай — тебе как журналисту, интересно, думаю, будет. Короче, залезают два наркомана через форточку на первом этаже к одной бабе…

Все, что в рассказе Филиппова было связано с Бореевым, мне уже было известно и до этого. А после двух историй майора о кражах, совершенных группой местных наркоманов, я понял, что от визита больше никакого толку не будет. К середине же четвертой истории, в которой, помнится, был замешан вор-домушник, оказавшийся лидером профсоюзной организации Вторчермета, мне стало уже откровенно скучно. Филиппов загружал меня своими бравыми милицейскими байками, а я чувствовал, как меня постепенно убаюкивает. Из этого состояния меня вывел сам Филиппов:

— Ты, Виктор, записывай, а то ведь забудешь потом, а для вашей «Явки с повинной», может, когда и пригодится.

Я у вас всегда на последней странице юмор про ментов читаю.

— Не волнуйтесь, Владимир Николаевич, у меня в кармане диктофон, — соврал я. — Так что все будет в порядке.

— Лихо, — ободрительно крякнул Филиппов. — Казенный небось? А у нас от начальства снега зимой не допросишься. Тут у нас недавно был такой случай…

Я испугался, что сейчас он загрузит меня очередной порцией своих бесконечных баек, и весьма бестактно прервал его:

— Владимир Николаевич. У меня тут еще такой вопросик. Сугубо личного плана.

— Давай, выкладывай. Чем сможем — поможем.

— Тут с моим приятелем одна скверная история приключилась. — (Ну не мог же я ему признаться в собственном кретинизме.) — У него недавно на Загородном какие-то уроды колесо прокололи. Ну и пока он его менял, из машины сумку увели. Словом, по стандартной схеме.

— Что ж ты с такими лохами дружбу водишь? — (Интересно, что я должен был ему на это ответить.) — Тема-то древняя, жеваная-пережеванная. Ты же сам постоянно на криминальных статьях сидишь. Неужели не мог человека просветить?

Не дождавшись от меня ответа, Филиппов продолжил:

— Так где, говоришь, бомбанули?…

А, знаю такую кафешку, захаживали туда как-то с Сашкой, — он кивнул на соседний стол. — Кстати, — Николаевич посмотрел на часы, — чегой-то он задерживается… Но вообще-то, Витя, эта земля уже вокзальной считается.

Там из линейного отдела ребята приглядывают.

Филиппов подвинул к себе телефон, набрал номер и попросил позвать Евтушенко. Показав мне большой палец, мол, все в порядке, на месте, уже через несколько секунд он напрочь забыл обо мне, полностью погрузившись в процесс общения со старым приятелем-закадыкой:

— Здорово, старый черт!… Кто-кто — конь в пальто!… Ну, значит, богатым буду… Как сам?…

Обмен воспоминаниями продолжался минут пять. Лишь после того, как я, не выдержав, демонстративно откашлялся, Филиппов вспомнил, зачем он собственно позвонил.

— Слушай, у меня тут у приятеля одна проблемка возникла. Обидели его… Что?… Обидели его, говорю, причем на вашей земле… Возле «Плакучей ивы». Барсетчики опустили… Я ему то же самое и сказал… Ладно, чего уж теперь. Так кто там у вас такими вещами балуется?… Черные?… Подожди, я запишу… Разберемся, говорю. Все. Счастливо… Обязательно посидим, вот двадцатого получка будет… Ага. Все! Отбой.

Филиппов положил трубку и вытер рукавом вспотевший лоб.

— Значится, Витя, дела следующие. Про барсетчиков этих Евтушенко в курсе. Это в основном черные орудуют. Там сейчас у них на вокзале плотно прописались, — он посмотрел в свой листочек, — какие-то зугдидские. Через "д". Держат практически все вокзальные ларьки, шашлык-машлык, шавермы и так далее. Иногда герычем приторговывают. Ну и приворовывают. Евтушенко считает, что и по барсеткам в машинах они работают. Самое интересное, что чурки на это дело в помощь местных пацанов подписывают — те как раз проколы-то и делают. Ну а уж когда лохи колеса менять начинают, тут уж в дело, как говорится, вступают профессионалы. У них там такие умельцы есть, что им «дипломат» или барсетку незаметно увести, как два пальца… Но Евтушенко залупаться с черными не советует, все равно ничего не добьешься, да еще и лицо начистить могут. Круговая порука, мать их, все друг за дружку держатся. Разве что через этих самых пацанов попробовать, но там тоже такие оторвыши попадаются не приведи Господь.

У нас в отделе недавно один такой малец, лет десять ему было, не больше, участкового ножом в ногу пырнул, когда тот его в пикет хотел отвести.

Я вспомнил вдруг, что в тот злополучный день возле моей «Нивы» тоже крутился какой-то пацаненок. Помнится, ведь еще хотел понаблюдать за ним, но тогда как раз принесли кофе…

— Владимир Николаевич, вы еще его вроде спрашивали о том, где они обычно собираются. Но я не понял кто — черные или пацаны?

— Про пацанов я спрашивал. Евтушенко говорит, что они обычно возле «Пятого колеса» тусуются, есть такой гадюшник на задворках, там шавермой и пивом торгуют.

В этот момент в кабинет ввалился уже подзабытый майор Синюшников А. Е. Сейчас он уже выглядел не в пример лучше. Закрыв дверь на два поворота ключа, он выгрузил на свой стол 0,75 «Синопской», три зеленых огурца и небольшой кружок колбасы.

— А хлеба купить, конечно, не догадался, — сказал Филиппов, осмотрев все это великолепие.

— Николаич, так денег уже не хватило, — аргументировал свой выбор Синюшников.

— Так взял бы лучше два огурца и хлеб. На хрена три-то покупал?

— Как же? А для господина журналиста. Извините, не расслышал вашего имени-отчества, — обратился он ко мне.

Виктор Михайлович. Только я, к сожалению, вынужден буду отказаться. Мне еще работать сегодня.

— Да ладно, Вить. Нам с Александром Евгеньевичем, между прочим, сегодня тоже еще работать, — веско сказал Филиппов. — Но по чуть-чуть, за содружество, так сказать родов войск, и вообще для профилактики, выпить можно.

— И нужно, — подтвердил Синюшников, доставая из сейфа три неопрятного вида стакана.

Пить водку в самый разгар рабочего дня, да еще по такой жаре, да еще и с ментами — для меня это было нечто из ряда вон выходящее. Но пока я придумывал предлог, чтобы деликатно соскочить (уже подумывал, а не признаться ли мне, что я бывший рэкетир), черту под нашими прениями подвел Филиппов:

— И не вздумай даже отлынивать.

Ты ко мне пришел за помощью, за информацией. Я тебе помог. Информацию ты получил. Так где же твоя человеческая благодарность? Что ж тебя два заслуженных ветерана, опера, два майора, наконец, теперь должны как красну девку уламывать? Дают — бери, бьют — беги. Не поверю, что Обнорский у себя в конторе таких людей держит, которые даже сто граммов выпить не в состоянии…

«При чем тут Обнорский?» — успел подумать я, до того как Синюшников протянул мне стакан и огурец. Ладно, хрен с ними. Все равно ведь не отвяжутся. И… понеслось…


**

Я вышел из отдела где-то в начале седьмого. Хоть убей — не помню, почему сидели так долго, о чем говорили и как появились вторые 0,75.

Помню лишь, что из отдела я отправился на Витебский, горя желанием набить морду всем зугдидским, которые встретятся на моем пути. Поскольку на следующий день на моем теле никаких следов от побоев не оказалось, наши пути, видимо, в тот день все же не пересеклись. Потом, помнится, я какое-то время торчал у «Пятого колеса». Следил за беспризорниками, пытаясь узнать в них своего.

Пытался даже поймать парочку, но они оказались гораздо проворнее меня и убежали.

Каким-то образом я все-таки добрался до дома и даже сумел самостоятельно раздеться. Об обещании отзвониться Спозараннику я, естественно, забыл. Зато перед тем как окончательно отрубиться, оказывается, успел записать на подвернувшейся газете внезапно пришедшую в мою пьяную голову абсолютно трезвую мысль. Я узнал об этом только утром, после того как газета совершенно случайно попалась мне на глаза.

С трудом разбирая собственные каракули, я прочитал:

Водка, жара и менты — это абсолютно несовместимые вещи.


***

На следующий день я сумел дотащиться до Агентства только к полудню. Нажираться два дня подряд — это явный перебор. К тому же мой организм, по-видимому, совершенно отвык от подобных нагрузок: и он, и я чувствовали себя отвратительно.

До конторы я снова добирался общественным транспортом, поскольку вести машину в подобном состоянии было бы полным безумием. К тому же наш горячо любимый президент, похоже, обосновался в родном городе надолго (а к чему это может привести, мне уже довелось испытать на собственной шкуре). Последнюю стометровку по Зодчего Росси я преодолевал мучительно долго, мысленно представляя себе процесс неизбежного объяснения с Глебом. Да и Скрипка наверняка попытается продолжить парить мне мозги по поводу утраченного пейджера.

Первым еще на лестнице мне попался охранник Григорий. Раскрасневшийся и потный, он смолил свой извечный «Беломор» и, увидев меня, радостно заулыбался.

— Ну вот, хоть еще один мужик подтянулся, — сказал он, протягивая мне руку. — Слушай, Витя, меня наши бабы уже задолбали.

— Чего там у нас опять стряслось?

— Да они с этим переездом окончательно свихнулись-. Марине Борисовне не нравится, как у них в кабинете расставили мебель. Ей, видите ли, не так уютно, как было раньше.

И Горностаева туда же: шкаф хорошо бы сюда, стол развернуть, сейф передвинуть. Я уже замудохался с этой мебелью. Главное, сами еще не знают, куда чего поставить. Ты, мол, Гриша, двигай, а там посмотрим.

А мне, между прочим, еще и за дверью следить надо, — обиженно закончил он. — Потом сам же Обнорский на меня и наедет, если опять какой-нибудь шизик проскочит.

— Гриша, вы там скоро, — откуда-то сверху раздался голос Агеевой. — Мы тут с Валюшей, кажется, придумали наиболее оптимальный вариант.

Вслед за голосом объявилась и сама Марина Борисовна.

— Ой, Виктор, и вы тоже здесь.

Как хорошо. А то мы Гришу уже совсем загоняли. — Гриша натужно выдохнул и, загасив хабарик, просительно взглянул на меня:

— Вить, поможешь, а?

— Ну пошли. Миллионера из меня не вышло, придется переквалифицироваться в грузчики.

В конце концов, рассудил я, шкафы двигать — это вам не со Спозаранником общаться. Дурное дело — не хитрое.


***

В архивно-аналитическом отделе Завгородняя что-то эмоционально рассказывала Горностаевой. Валентина поздоровалась со мной довольно приветливо, а вот Светка, наоборот, поморщилась и удостоила меня едва заметным кивком головы. После того, как она узнала про наши отношения с Татьяной, некогда бурный роман, апогеем которого стала поездка к Красному озеру, был похоронен окончательно и бесповоротно. Попыток реанимировать его я уже не предпринимал. Хотя от созерцания Светки получал удовольствие по-прежнему. Потому как, безусловно, было что созерцать.

Между тем Агеева стала раздавать нам ценные указания:

— Мальчики! Гриша, Витя! Вот этот шкаф с книгами нужно поставить к стене, а стеллажи перенести поближе к центру комнаты. Только аккуратнее, ради Бога, постарайтесь не царапать пол, он и так выглядит ужасно. А я пока подумаю, куда лучше повесить Обнорского — здесь он совершенно не смотрится.

Марина Борисовна сняла со стены портрет живого классика и принялась тщательно вытирать запылившийся застекольный образ, тихонько напевая при этом Бог весть кем сочиненную песню:

Парней так много холостых

В РУБОПе на Чайковского.

Вот только все они менты,

А я люблю Обнорского…

Мы же покорно занялись физкультурой. Пользуясь отсутствием начальства, Завгородняя с Горностаевой курили у открытого окна, и Светка продолжала возмущаться:

— …Нет, ну ты представляешь, Валька, какой гад! Расписал мне по телефону: тяжкие телесные, смертельный исход, эксклюзив. Я, как дура, ночью ловлю тачку (заметь, на свои кровные), тащусь на эту чертову Разъезжую. И что в результате? Трое черных избили четвертого такого же. Подкараулили его у подъезда и просто банально избили. Правда, хорошо так избили, неслабо. Но не убили же! А этот гад, Хижняк, старший опер из РУВД, меня там во дворе поджидает. Еще и улыбается.

Мол, Светочка, как вы сегодня очаровательно выглядите (а я, блин, чуть ли не в комбинации приехала, даже глаза накрасить не успела). Зараза такая! Извините, говорит, Светочка, оперативный дежурный малость напутал. Оказывается, наряд соседи вызвали, когда драка закончилась. Смотрят в окна — избитый на земле валяется, они и подумали, что убили. А как менты приехали, так этот жмурик и очнулся. Мало того: от госпитализации отказался и заявление в милицию писать никакого не стал. Уперся рогом, ни в какую! Оклемался слегка и домой поперся, раны зализывать.

— Ты его сама-то видела? — поинтересовалось Валентина.

— Кого? Потерпевшего, что ли?

— Ну да. Мужик-то хоть симпатичный? Тебе же вроде кавказцы всегда нравились?

«Ого», — отметил я. Что-то мне Светка раньше не рассказывала о подобных своих пристрастиях.

— Да куда там — страшнее ядерной войны. Наш Гвичия по сравнению с ним — бог Аполлон! — (Эх, жаль, Зураб не слышит, подобное сравнение из уст нашей Светочки, думаю, он бы был польщен.) — Представь себе: маленький (ниже меня росточком), лапы волосатые, носяра горбатая, да к тому же еще и куда-то набок сдвинутая. Похоже, что не первый раз уже по морде получает. Да, и еще, представь себе — знаешь, как его зовут? Казбек! Ничего себе имечко, правда?

Девчонки так заразительно захохотали, что даже хмурый, окончательно задолбавшийся Гриша тоже сотворил некое подобие улыбки.

И тогда, под аккомпанемент девичьего смеха, дверь в комнату неожиданно резко распахнулась и на пороге появился… призрак. Не внезапно вернувшегося раньше намеченного срока Обнорского, не жаждущего моего комиссарского тела Спозаранника, и даже не учуявшего табачный дым в неположенном месте Скрипки.

Это был призрак Татьяны!


***

За те несколько месяцев, что мы не виделись, она успела измениться.

Что— то новое, незнакомое, иное появилось в ее взгляде, лице, даже в самой фигуре, походке. Налет столичного лоска? Блестки осыпавшего ее звездного дождя? Не знаю, может быть. Это была Татьяна -и в то же время не она.

Черное короткое бархатное платье ей безумно шло. Тот, кто его пошил, безусловно, знал свое дело. Разве что чуть-чуть, самую малость переборщил с его открытостью — по крайней мере, раньше она старалась одеваться гораздо скромней. А теперь все окружающие при желании могли увидеть ее маленькую тайну, в которую еще недавно в этом мире были посвящены всего лишь несколько человек, включая, естественно и меня — родинку на дне ложбинки меж ее не очень больших, но таких потрясающе красивых грудей…

Все эти мысли пронеслись у меня в голове за какие-то доли секунды: хлесткая и, надо признать, весьма тяжелая пощечина вернула меня с небес на землю, заставив окончательно поверить в то, что передо мной стоял не призрак, а действительно сама Татьяна.

— Какая же ты все-таки сволочь, Шах! — такими были первые слова, произнесенные когда-то любимой мною женщиной.

И в этот же момент раздался звон разбитого стекла. Для звука разбившихся сердец это было бы слишком уж громко и не правдоподобно. Все оказалось гораздо проще — это Агеева от неожиданности выпустила из рук портрет шефа. Боковым зрением я увидел, как на нас с Татьяной вытаращились совершенно обалдевшие Завгородняя с Горностаевой, а испуганный Григорий инстинктивно шарахнулся в сторону, укрывшись за стеллажом.

— Какая же ты все-таки сволочь, Шах! — упорно повторила Татьяна, пытаясь испепелить меня своими, от ярости ставшими еще больше, глазищами.

Как ни странно, но первой среди нас от шока оправилась опять-таки Агеева.

— Девочки, пойдемте, — пролепетала она и чуть ли не силой вытащила за дверь Светку с Валентиной.

Следом за ними прошмыгнул Гриша.

Дверь закрылась, и мы с Таней остались одни.

— Танюша, что случилось?

— Не смей называть меня Танюшей, мерзавец. И не надо делать такие невинные глаза. У тебя это плохо получается.

— Да ты можешь наконец сказать, что произошло?

— Ах, мы все еще продолжаем играть в невинность. Маленький невинный ягненочек Витя — как трогательно. Хорошо, я скажу тебе, что произошло. — Татьяна нервно рванула с плеча свою сумочку и дрожащими пальцами начала теребить заклинившую «молнию». — Я принесла тебе твои деньги, иуда!

Я почувствовал, что сейчас может произойти нечто ужасное, а я буду не в силах этому помешать, поскольку совершенно не врубаюсь в происходящее. Между тем Татьяне удалось открыть сумочку, из которой

она достала пачку долларов.

— Сколько ты запросил? Тысячу?

Ну что ж, это не так уж много. Но ведь ты у нас всегда был скромным мальчиком, да, Витя? Или ты все-таки предварительно заглянул в «Плейбой»? Неужели они пожадничали?

Странно — я ведь теперь хоть и маленькая, но все-таки звезда…

— Танюша… Все-все, извини Таня!… Ты можешь мне все-таки спокойно объяснить…

— Объясняю, Витя, — перебила она меня. — Я принесла деньги, вот они, — и я с трудом увернулся от долларовой пачки, которая довольно метко была запущена ею в мое лицо. — Забирай. С доставкой на дом. А теперь… теперь верни мне мои фотографии.

Из всего этого я смог пока понять лишь одно — речь, похоже, шла о тех самых «поляроидных» снимках.

— Таня! Понимаешь… У меня сейчас нет этих фотографий. У меня их украли. Буквально два дня назад.

А может, три…

Секунду назад я сохранил свою лицо от прямого попадания в него пачки с валютой, но уже сейчас очередная увесистая пощечина без труда нашла свою цель.

— Не ври мне, Шах. Не ври. Я же вижу тебя насквозь. Ведь ты же умный, умный и хитрый. Но этот номер… Этот номер знали всего несколько человек. В том числе, и ты, Витя. Мерзавец!… Теперь я понимаю, что ты просто испугался. Вы оба испугались…

— О ком ты? — Похоже, в эту историю замешан еще и кто-то третий.

— Я говорю о твоем партнере, Витя. Кто он? Суда по акценту, кавказец? Грузин? Господи, я только сейчас догадалась! Ведь это был твой дружок? Это был твой Гвичия? И за сколько же он согласился поучаствовать в этом паскудстве? Десять? Двадцать? Сорок процентов?… Хотя нет, сорок ты бы, наверное, пожалел…

— Таня, успокойся. У тебя истерика. При чем здесь Зураб? Что ты несешь? — Ненавижу, я просто ненавижу ощущать себя идиотом.

Между тем Татьяна, казалось, меня уже не слышала:

— Ну конечно же. Я все поняла.

Вы просто оба испугались. Вы испугались, что я все расскажу Рустаму, — и тогда…

— Извини, а Рустам — он кто?

— Рустам — это мой муж. И не ври, что ты этого не знал. О, если бы я только рассказала все Рустаму. Его охрана разорвала бы вас на сотни маленьких кусочков… Но я пожалела тебя, Витя. Пожалела. Хотя такое ничтожество, как ты, не заслуживает даже самой унизительной жалости…

Короче, деньги ты получил. А сейчас — верни мне фотографии.

— Прости, Танюша. Но у меня действительно нет твоих фотографий, — устало произнес я.

— Какая же ты мразь, Шах! — Из ее глаз хлынули слезы. Она резко повернулась и почти бегом бросилась к двери. — Чтоб ты подавился этим деньгами! — такими были ее последние слова.

Татьяна распахнула дверь, которая открылась почему-то не сразу, явно наткнувшись на какое-то препятствие извне. Короткий узнаваемый женский вскрик свидетельствовал о том, что этим препятствием была Агеева, которая, вероятно, подслушивала наш разговор за дверью. (Что ж, Марина Борисовна всегда славилась своей тягой ко всему скандальному и необъяснимому. За что, похоже, и поплатилась.) Потом железная дверь с грохотом закрылась…

Некоторое время я оставался в комнате один, после чего в отдел ворвался чрезмерно возбужденный господин Скрипка.

— Шах! Что здесь происходит?

В умывальнике Агеевой прикладывают ко лбу холодный компресс, у вас здесь бьют стекла, хлопают дверьми, — завхоз огляделся по сторонам, — валяются доллары. Вы что здесь, окончательно с ума посходили? Ну что вы молчите? Да, — неожиданно вспомнил он, — между прочим, я еще вчера вечером ждал от тебя объяснительной об обстоятельствах утери пейджера…

Только сейчас я окончательно пришел в себя. Взглянув на беснующегося завхоза и прекрасно отдавая себе отчет в том, что подписываю себе смертный приговор, я, медленно и четко выговаривая каждое слово, произнес:

— Алексей Львович, а не пошел бы ты на хуй…

И не став дожидаться ответной реакции, подобрал доллары и быстрым шагом вышел из отдела. И вообще из конторы. Все там же, на лестнице, я снова столкнулся с Гришей и попросил у него сигарету.

— Ты же знаешь, Вить, у меня только «Беломор», — охраннику было ужасно неловко за то, что оказался свидетелем нашей с Татьяной встречи.

— Давай «Беломор»… Слушай, Гриш, я возьму у тебя всю эту пачку?

— Бери, конечно. У меня там еще есть.

— Спасибо, Гриш. — Я пожал ему руку и пошел вниз, задержавшись у самого выхода:

— Гриша! Если меня кто будет спрашивать — говори, что сегодня в Агентстве меня уже не будет. А может, и завтра тоже, хорошо?…


***

«Воздух, мне нужен воздух», — колотились во мне строчки из некогда любимой кинчевской «Алисы». Как былинный витязь на распутье, я стоял, затягиваясь Гришиным «Беломором», и прикидывал, куда мне теперь идти. Налево — в сторону Невского, или направо — на Фонтанку.

Я не хочу чувствовать себя идиотом. Поэтому я должен во всем разобраться. А когда я во всем разберусь, то обещаю — кому-то будет плохо.

Я вышел на тропу войны. Хотя пока еще точно не знаю, с кем я буду воевать.


***

По большому счету, у меня была всего одна более-менее реальная зацепка — тот самый пацан, который, возможно, тусуется где-то в районе вокзала. Поэтому я отправился на Витебский, решив для себя, что буду торчать там ровно столько, сколько понадобится для того, чтобы вычислить этого трудновоспитуемого гавроша. Пусть даже придется проторчать на вокзале всю ночь (а может быть, даже и весь следующий день). Наплевать! Не думаю, что в Агентстве без меня будут сильно тосковать — благодаря Татьяне на ближайшие день-два тем для разговоров и сплетен у моих коллег предостаточно…

Сколько себя помню, всегда не любил вокзалы и всю связанную с ними суматоху, толчею и грязь. А уж Витебский (как мне кажется, самый провинциальный из всех наших городских) своим вечно гудящим роем, составленным из смеси малороссийского говора приезжающих, кавказской тарабарщины торговцев и вычурного мата местных нищих, вызывал у меня особую неприязнь С трудом продравшись сквозь нагромождение мешков, коробок, тележек, навязчивых частников, сотрудников милиции и бомжей, я разыскал то самое «Пятое колесо», о котором Владимиру Николаевичу рассказывал его знакомый вокзальный мент. Стайка хулиганистого вида пацанов действительно крутилась неподалеку, однако «моего» среди них не было. Впрочем, я и не надеялся, что мне вот так вот сразу повезет. Заплатив стоящему на раздаче абреку за стакан пива (в силу природной брезгливости от навязываемой шавермы категорически отказался), я устроился на ближайшей скамейке…


***

Ожидание стоило мне пачки сигарет, двух с половиной стаканов пива и пяти рублей, которые я вынужден был заплатить вокзальным службам за реализацию своих конституционных прав и свобод в части отправления естественных физиологических потребностей.

Мальчишка появился неожиданно, откуда-то со стороны Подъездного переулка, и сразу же направился к себе подобным. Даже если бы в тот раз я случайно не заприметил его из окна «Плакучей ивы», вычислить гаденыша не составило бы особого труда: на его брючном поясе красовался фирменный «мерседесовский» брелок «а-ля пацифик» — мой брелок, ибо в подобные случайные совпадения я не верю.

Отставив на землю недопитый стакан с пивом, которое, признаться, лезло уже с трудом, я решительно направился к «детям подземелья» и крепко схватил свою жертву за руку чуть повыше локтя. Пацаны удивленно разинули рты, а мой подопечный, вздрогнув, дернулся было, однако поняв, что слинять не удастся, довольно нагло спросил:

— Че надо?

— Во-первых, ко взрослым следует обращаться на «вы», — назидательно заметил я. — А во-вторых, пошли-ка потолкуем — дело есть.

Остальные мальчишки на всякий случай решили ретироваться. Про себя я отметил, что страха в глазах у пацана все ж таки не было: удивление, небольшой испуг, но не более того. Похоже, парню не привыкать попадать в разного рода передряги.

— Что ж, будем знакомы. Можешь звать меня дядя Витя, а твое имя-отчество?…

— Леха, — буркнул пацан, сделав еще одну слабую попытку освободиться.

— Стой смирно и не дергайся…

— Че прицепился-то? Отпусти руку, я не убегу.

— Не дерзи дяде! Скажи-ка мне лучше, откуда у тебя такая красивая штучка на штанах, а?

Леха на какое-то время задумался, возможно, прикидывая в уме свои шансы, а затем посмотрел на меня и неожиданно заявил:

— Я буду разговаривать только в присутствии своего адвоката.

— Леха, по-моему, ты немного ошибся адресом. Адвоката ты будешь требовать в милиции, у инспектора по работе с несовершеннолетними засранцами. А мне ты все расскажешь просто так, по дружбе, один на один.

Причем немедленно, поскольку я очень тороплюсь. Ну? Или, может, мне для большей убедительности руку тебе сломать? — Я чуть посильнее сжал пальцы, и Леха тихонько взвизгнул от боли.

Признаться, мне стало немного стыдно — все ж таки он был еще совсем малолеткой, лет двенадцать, не больше. Но с другой стороны, очевидно, что с ним нужно вести себя именно так: с напором, с агрессией, через силу — иначе не расколется. И тогда у меня не будет никаких шансов докопаться до истины.

И действительно, теперь наглости у Лехи поубавилось. Похоже, он понял, что шутить с ним не собираются.

— Я нашел его…

— Я так понимаю, ты нашел его в той самой машине, у которой перед этим случайно проколол колесо?

Вот теперь он действительно испугался — по-видимому, моя мнимая осведомленность его окончательно сразила. Леха сразу скис и понуро уставился в землю, больше не предпринимая попыток убежать.

— Как ты понимаешь, в основном мне уже все известно. Осталось уточнить детали. Давай договоримся — я задаю вопрос, ты отвечаешь. Если отвечаешь честно и подробно, то я тебя отпускаю. Причем с вполне здоровой рукой. Более того, если наш разговор меня удовлетворит, то, пожалуй, я даже оставлю тебе в память о нашей встрече эту вещицу, которая, как ты, наверное, догадываешься, вообще-то принадлежит мне. Ну что, договорились?

Леха обреченно кивнул.

— Итак. Позавчера на Загородном у «Плакучей Ивы» колесо белой «Ниве» прокалывал ты?

— Да, — чуть слышно выдавил из себя Леха.

— Прекрасно. Следующий вопрос: кто с тобой вместе работал эту тачку?… Ну что молчишь? Вопрос понятен?

— Понятен.

— Ну и…

— Гоча и Казбек.

— Какие дивные имена. Хорошо, кто из них конкретно увел из салона барсетку?

— Казбек, — было видно, что Леха изо всех сил сдерживается, чтобы не зареветь. Впрочем, после того как первый, самый сложный морально-этический барьер, вызванный необходимостью заклада своих подельников, был преодолен, Леха стал несколько разговорчивее:

— Вещи всегда Казбек тырит, у него здорово получается — сколько раз делали, еще ни разу никто ничего не заметил.

— А в чем тогда заключаются функции Гочи? — поинтересовался я.

— Ну, он на стреме стоит. И вообще… Если вдруг кто увидит, как Казбек в машину лезет, — закричит там или поймать захочет, — то Гоча тогда ему по морде даст, чтоб не совался. Прикроет, в общем.

— Что ж, прекрасный образец научной организации труда: отец рубит — я отвожу. И сколько, если не секрет, ты получаешь за свой скорбный труд?

— Когда как. В прошлый раз мне Гоча стольник отвалил, а еще брелок этот самый дал. Говорит, теперь тебе осталось только ключи от «мерса» достать, а куда их повесить — есть уже.

— Остряк, мать его! — матюгнулся я. — Так, короче. Где вы обычно встречаетесь? Здесь? Были они уже сегодня?…

— Да нет. — Леха, похоже, малость осмелел. Видимо, понял, что бить его сегодня не будут. — Гоча с Казбеком на вокзале стараются не появляться: у них тут какие-то проблемы с местными…

Ну с этими… — Он махнул в сторону ларька. — Так что они мне домой звонят, когда надо, и мы потом у ТЮЗа встречаемся. Или на Марата. Когда как… А на вокзале я просто так гуляю, с пацанами тусуюсь, зарабатываю…

Не, сегодня они мне не звонили, и вчера тоже. С того дня, как мы твою машину обнесли, — Леха покосился, догадавшись, что опрометчиво задел меня за живое, — больше еще не бомбили. У меня уж и деньги все закончились — даже на шаверму не хватает…

— Сочувствую. То есть адреса их, где живут, ты, конечно, не знаешь?

— Не-а… вроде где-то в центре. На «Владимирской».

— Хорошо, а как они выглядят? Ну приметы там, во что одеваются?

— Да по-разному одеваются. А приметы… Ну не знаю. Гоча такой здоровый шкаф, ростом с тебя, грузин.

— Да я уж догадался, что не русский!… А Казбек?

— А Казбек, наоборот, маленький — чуть побольше меня. Волосатый весь. Нос у него еще такой, как будто на сторону немного. Я сначала думал, может, боксер… Хотя, по сравнению с Гочей, он слабак, наверное, кто-то просто по морде дал…

Н— да, типичные Тарапунька и Штепсель -сладкая парочка. Стоп!

А ведь подобное описание я сегодня уже где-то слышал… Ну конечно!

Светка с утра в конторе рассказывала Горностаевой про жмурика неокочурившегося. Вроде как сходится — маленький, волосатый, зовут Казбеком.

А главное, нос этот, который чуть набок. Неужели в масть? Похоже. Ох, как похоже!

— Ладно, Леха. Слушай меня сюда, — я наконец-то отпустил его руку, и пацан с видимым облегчением вздохнул. — Вот тебе мой номер телефона, — я нацарапал на подвернувшейся бумажке номер Агентства, — когда Гоча с Казбеком объявятся, срочно перезвонишь. Спросишь дядю Витю. А если меня не будет, то Зураба Иосифовича, ему все расскажешь.

— Ага, а они меня потом за это прибьют…

Тебе, Леха, в данной ситуации больше меня бояться следует, веришь?… Ну вот. И не ссы, не прибьют.

Если, конечно, сам про наш разговор трепаться не будешь. А теперь на вот тебе денег — иди купи себе шаверму.

И в следующий раз думай башкой, прежде чем с черными подставляться.

Они ж тебя, если что, бросят одного и свалят. Как тогда отбиваться будешь, не думал?…

— Спасибо, дядя Витя, — первый раз за всю нашу беседу Леха обратился ко мне уважительно. — Я и сам уже думал с ними завязывать. — (Ага, так я тебе и поверил.) — А у вас никакой работы нет? А то я сделаю…

— Бомбануть, что ли, кого предлагаешь?

— Не обязательно. Можно просто поприкалываться. Ну там дерьмом дверь кому-нибудь измазать, почтовый ящик поджечь… или кирпич скинуть…

— В смысле на голову, что ли? — не врубился я.

— Не. На голову не буду — это уже статья. А вот на машину можно.

Мне один дядька (тут рядом живет) полтинник недавно дал, чтобы я с чердака на «тойоту» кирпич сверху сбросил.

— Не понял?…

— Да просто она у них во дворе постоянно паркуется — а сигнализация хреновая. Каждую ночь сама по себе включается и вопит как сумасшедшая, спать мешает. Ну и достала, в общем, эта тачка мужика. Пусть, говорит, хозяин теперь тоже помучается…

В моей голове промелькнула было мысль: а что, может, и правда, заказать Лехе — пусть на машину Скрипки кирпич сбросит или еще что-нибудь такое сотворит. Впрочем, если уж меня совсем прижмет, то я и сам что-либо подобное устрою. Еще и удовольствие получу. Но Лехе, кстати, за идею спасибо.

— Да нет, извини, брат, пока не надо.

— Ну я тогда пойду, похаваю, — неуверенно сказал Леха.

— Давай, счастливо. — Я протянул ему руку. — Но не забудь: если объявятся, сразу же отзвонись. Учти, я проверю. Ясно?

— Ясно, — ответил Леха и с моим полтинником, зажатым в кулаке, вполне довольный умчался в сторону «Колеса».


***

Я же отправился на поиски телефона-автомата, причем сделать это оказалось не так просто — ближайший работающий был обнаружен лишь в вестибюле метро. Шел уже седьмой час, и я рассчитывал, что Завгородняя, воспользовавшись отсутствием в конторе шефа, уже должна была свинтить домой. Так оно и вышло. После целой серии настойчивых гудков, Светка соизволила взять трубку:

— Света, привет, это я. Виктор…

— Да вроде здоровались уже сегодня, донжуан хренов! Ну как, догнал свою Танечку? Покаялся?

— Да подожди ты, я не об этом сейчас…

— А я об этом. Между прочим, ты знаешь, что твоя Ненашева Марине Борисовне дверью фингал на лбу поставила?

— Ничего страшного. В следующий раз не будет нос совать, куда ей не следует… Слушай, Свет. У меня действительно мало времени — монетки кончаются… Вспомни, ты сегодня Вальке рассказывала про черного, ну про того, которого за труп приняли. Его еще Казбеком звали.

— И что?

— Светочка, милая, ты адрес его помнишь? Или хотя бы дом, двор, ну куда ты ночью выезжала?

— Ну помню. Разъезжая, семнадцать. А квартиру… Это надо по сводке уточнять, я ж туда к нему не поднималась, больно надо. А тебе зачем?

— Да так, проверить хотел кое-что. Ладно, Свет, спасибо. Пока.

— Шах, подожди! А правда, что ты сегодня Скрипку на хуй послал?…

Ответить я не успел — короткие гудки оповестили, что отпущенный мне кредит времени иссяк. «А ведь поперла, поперла-таки карта», — и я решил, не откладывая в долгий ящик, незамедлительно провести встречу на высшем уровне с господином Казбеком. Если нынышней ночью его действительно отмудохали так, как это описывала Завгородняя, он, скорее всего, должен отлеживаться дома — даже несмотря на то, что брать бюллетень категорически отказался.


***

Вычислить номер квартиры, в которой обитает Казбек, особого труда не составило. Я подошел к сидящей во дворе на лавочке полусонной от жары бабуле, махнул перед нею своими журналистским «корочками» (которые издалека по внешнему виду и цвету ничем не отличались от ментовских) и официальным тоном поинтересовался, где живет потерпевший, которого сегодня ночью избили у семнадцатого дома. Бабуля, проникшись ко мне полным доверием, не только сообщила номер квартиры, но и поведала мне о том, что квартира коммунальная, а тот самый «черненький», которого избили, снимает в ней комнату. Сдает же ему эту самую комнату Маринка местная шалава, которая «на работу не ходит, каждый день выпивает и мужиков к себе водит». На мой вопрос о том, не выходил ли сегодня из дома потерпевший, старушка сообщила, что сидит здесь с утра, «черненький» не выходил, правда, она не ручается за те полчаса, что ходила в магазин за молоком.

Получив исчерпывающую информацию, я поблагодарил бабулю за оперативную смекалку и вошел в указанный подъезд. Поднявшись на третий этаж, я остановился у обшарпанной, провонявшей котами двери и перед тем, как позвонить, предусмотрительно снял часы, переложил их во внутренний карман и немного размял кисти рук. Заниматься психологической обработкой Казбека, как это было в случае с Лехой, я не собирался. Вот уже второй день меня не покидало острейшее желание набить кому-нибудь морду, и оно было не менее сильным, чем собственно желание найти эти чертовы фотографии.

На мой звонок довольно долго никто не реагировал. Наконец из глубины квартиры послышались шаги, издаваемые, судя по звуку, человеком, обутым в резиновые тапки-шлепанцы. Дверь открыли, и передо мной предстало нечто с опухшим лицом и растрепанными засаленными волосами. Судя по всему, это была та самая «шалава Маринка».

— Привет, — произнесло нечто и, сбросив с левой ноги шлепанец, босой пяткой почесало правую ногу.

Выцветший ветхий халатик съехал на одно плечо, открывая перспективы обвисших и, надо признать, довольно непривлекательных женских прелестей. Нечто оценивающе посмотрело на меня и, зевнув, промурлыкало:

— Ну че молчишь? Я — Марина. Тебе чего, красавчик?

В другой ситуации подобное обращение, возможно, мне бы польстило.

Однако сегодня я не был расположен к праздным разговорам и словесному флирту со шлюхами.

— Казбек дома, красавица?

— Да дома, дома. Куда он на хрен денется с такой мордой. — Марина попыталась изобразить, с какой именно. — На хрен он тебе сдался? Пойдем лучше ко мне. Водочки выпьем, может, еще чем займемся. — Она многообещающе повела плечом, в результате чего халатик сполз еще на пару сантиметров ниже.

— Спасибо, милая. Как-нибудь в другой раз. Так где, говоришь, его комната?

— Ну и мудак, — явно обиделась она и, развернувшись, пошла к себе, бросив на ходу:

— Прямо по коридору последняя дверь справа. Только он тебе не откроет — от страха совсем в штаны наложил. Даже в сортир выходить боится.

Я прошел по темному захламленному коридору до последней двери, подергал за ручку и, удостоверившись что дверь заперта, постучал.

«Кто?» — голос был напряженным и действительно испуганным. «Кто-кто… смерть твоя пришла», — мысленно ответил я, однако прикинув, что на подобный отклик мне вряд ли откроют, вынужден был с ходу придумать что-то более нейтральное:

— Мужчина, пострадавший сегодня ночью в результате хулиганского нападения, здесь проживает? — ответа не последовало, поэтому я продолжил. — Это дежурный терапевт с седьмой подстанции неотложной помощи. Сегодня ночью наша бригада выезжала к вам по вызову. Вы позволите войти?

— Какой еще врач? Я никого не вызывал, — судя по голосу, мой «пациент» был чрезмерно возбужден. — Я уже говорил вам, что мне не нужен никакой врач.

— Да ради Бога. Что вы так расшумелись? Просто наш работник забыл взять с вас подписку о том, что вы отказались от медицинского обслуживания и к нашей подстанции претензий не имеете, — я старался говорить как можно спокойнее и непринужденней. Еще раз прошу прощения за беспокойство, но такая уж у нас бюрократия… Вы тут дома, предположим, загнетесь, а нам потом что, отвечать за вас?…

После долгих и мучительных раздумий Казбек наконец решился и повернул ключ. Осознать ошибочность своего решения он сумел лишь минуты через три — именно столько времени он пребывал в нокауте после моего не такого уж и сильного, но весьма ощутимого удара в челюсть.

Воспользовавшись временным пребыванием Казбека в близком к нирване состоянии, я вошел в комнату, закрыл дверь и осмотрел временное пристанище сына гор. Ничего примечательного в комнате не было — так, образчик номера на одного из провинциального полузвездочного отеля. Из всей обстановки — невысокая, покрытая полуистлевшим пледом тахта, журнальный столик и явно довоенных времен буфет. В углу навалена груда каких-то коробок и пакетов.

О достижениях цивилизации напоминали лишь видеодвойка да висевший на стене телефонный аппарат. Похоже, к комфортной жизни мой подопечный явно предрасположен не был.

По телодвижениям лежащего на полу Казбека стало ясно, что он начал-таки приходить в себя. Кстати, выглядел он действительно скверно — все лицо в кровоподтеках, кисти рук неумело обмотаны грязными бинтами. Рядом валялось насквозь пропитанное кровью полотенце. После того как, немного оклемавшись, он сделал неудачную попытку встать и снова рухнул на пол, я вдруг почувствовал, что вся моя прежняя ненависть к нему понемногу улетучивается. По крайней мере, продолжать его избиение больше уже не хотелось. Между тем Казбеку удалось доползти до тахты и принять близкое к полусидячему положение. Мы молча смотрели друг на друга, и в его затравленных глазах я увидел страх, недоумение и что-то еще… Может быть, ненависть? Да, скорее всего. Ненависть и бессилие…

Первым молчания не вынес Казбек:?

— Ты кто?

— Я уже сказал тебе, Казбек — я терапевт. Правда, я не могу облегчить твоих телесных страданий, но душевные, пожалуй. Скажи, тебя когда-нибудь мучили угрызения совести?

— Ты кто? — опять повторил он. — Что тебе нужно?

— Хорошо, не будем говорить о душе, перейдем к более земным вещам. Ты спрашиваешь, что мне нужно? Мне нужно получить обратно свое имущество. А именно — содержимое коричневой кожаной барсетки, которую вы с Гочей позавчера увели из белой «Нивы» на Загородном.

— Какой такой барсетки, уважаемый? Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Казбек явно пытался включить дурака.

— Послушай, не-уважаемый. Я допускаю, что у тебя был сегодня не самый лучший день — тебя много били по голове, и, возможно, поэтому ты стал хуже соображать. Я бы мог, конечно, попробовать вправить тебе мозги, но немного опасаюсь за твое здоровье. Честно говоря, мне не хочется, чтобы ты тут двинул кони (по крайней мере, в моем присутствии). Так что давай проведем небольшой, как говорят менты, следственный эксперимент. Это городской телефон? Отлично. — Я подошел к аппарату и набрал номер операторской службы «Экскома».

— Добрый день, барышня. Будьте любезны — сообщение для абонента 1322… Да… А текст такой: «Казбек, сука ты эдакая, верни меня хозяину». И подпись: пейджик. Что?… Почему нельзя?… Странно, а какое можно?… Ну хорошо, а вот, например, сволочь — можно?… Ну что ж, пусть тогда будет сволочь, хотя это немного искажает смысл… Все, спасибо, барышня.

Примерно через полминуты в одной из стоявших в углу сумок раздалась знакомое классическое попискивание. То ли Моцарт, то ли Бетховен — признаться, я не очень хорошо в этом разбираюсь. Казбек встрепенулся и сделал было попытку подняться, но я тут же пресек ее путем несильного удара ногой.

— Лежите, больной, доктор запретил вам вставать с постели, — я самостоятельно порылся в пакете и выудил оттуда казенный инвентарь. Тот самый, из-за которого меня так бесцеремонно лишили законных премиальных.

— Казбек, смотри-ка, тут тебе сообщение пришло. Сам прочитаешь? Не хочешь? Ну тогда давай я. Вот слушай: «Казбек, сволоч ты эдакая, верни меня хозяину. Пейджик». Странно, а разве в слове «сволочь» мягкий знак в конце не ставится? Ну да ладно. Я думаю, что придется уважить пейджика. Ну не хочет он у тебя оставаться. Видать, совсем хреново ему в твоем обществе, а, Казбек?

Сын гор злобно вращал глазами и что-то прошипел на своем тарабарском наречии. Знакомых слов я различил только два: «сука» и «би-и-лять», и, хотя эти его оскорбления меня нисколько не волновали, я залепил-таки ему небольшую затрещину, дабы он не отвлекался от основной цели нашего мероприятия. Казбек лязгнул зубами и заткнулся.

— Ты же понимаешь, не-уважаемый, что отыскать остальное свое имущество я мог бы здесь и сам. Но поскольку по натуре я страшно брезглив, перспектива ковыряния в твоих шмотках меня не прельщает. Еще какую-нибудь заразу подхвачу. Так что давай-ка, что там у нас по списку?

Записная книжка, сто баксов.

— Какие сто баксов, слушай, — встрепенулся Казбек. — Там один только двадцатка был…

— Странно. Я точно помню, что там был именно стольник. Ты что-то путаешь, не-уважаемый. Короче, где? Ну? Не заставляй меня в очередной раз заниматься рукоприкладством.

— В верхнем ящике, там… Ключ в куртке… Би-и-илять, — и Казбек снова завел свою шарманку.

Открыв верхний ящик буфета, я обнаружил там целый ворох весьма полезных вещей, начиная с золотых украшений и кончая денежными знаками неизвестных мне государств. Там же я отыскал и свою записную книжку. Хотел было действительно забрать сотню долларов, однако прикинул, что в данном случае невольно становлюсь как бы соучастником кражи и с некоторым сожалением ограничился лишь своей двадцаткой.

— Вот видишь, любую проблему можно решить вполне цивилизованным путем. Кстати, я все хотел спросить — а кто ж это тебя так отмудохал? А, Казбек? Не ту машину вскрыли, что ли? На крутых нарвались?

— Какое твое дело, а? — Но потом все же ответил: Зугдидские наехали.

— А, это те самые, которые через "д", а не через "т"? И чего им было от тебя нужно? Кровная месть? Ты соблазнил и бросил гордую селянку, оказавшуюся сестрой злобного джигита?

— Какую сестру? При чем здесь сестра? Я не знаю никакой сестры, — возмутился Казбек. — Денег хотели… шакалы, — он загнул очередное, и надо признать, весьма мелодично звучащее местечковое горское ругательство. — Раньше мы с Гочей работали на вокзале. Потом пришел Самвел с «зугдидскими» и сказал, что теперь это их земля. А где ты найдешь еще такую землю? Столько машин. Люди приезжают, уезжают — туда-сюда.

Все могли работать, всем места хватает. Но Самвел как с цепи сорвался: хочешь работать на его земле — плати половину. Нигде таких расценок нет.

Мы рискуем, он нет, а получать должны поровну. Где справедливость?…

— Ясно, дальше можешь не продолжать, — перебил я его, — насколько я понял, тебе доступно объяснили, что в этом мире справедливости нет. Ладно, вернемся к нашим бананам. Ты еще должен мне фотографии, и после этого мы расстаемся, не имея более взаимных претензий друг к другу… юз В комнате повисла подозрительная тишина. Наконец Казбек собрался и выдохнул:

— Нет фотографий… Мамой клянусь, правда, нету…


***

На экране телевизора ловкой обезьяной уворачивался от своих противников неутомимый Джеки Чан. Вот уже второй час мы с Казбеком пытались смотреть единственную в его доме более-менее приличную видеокассету, коротая время в ожидании Гочи.

Черт! А ведь я фактически не сомневался в том, что после встречи с Казбеком ситуация разрешится сама по себе.

Какое там…

После того, как он заявил, что Татьяниных фотографий в квартире нет, я был близок к тому, чтобы убить его.

Похоже, Казбек почувствовал это мое состояние, вследствие чего стал максимально откровенен и рассказал мне все, что знал.

Короче, этот подонок, Гоча, действительно узнал на фотографиях Татьяну Ненашеву (к сожалению, он оказался более башковит, нежели его соплеменник). Порывшись в моей записной книжке, он выудил номер сотового телефона Татьяны — того самого, который она обычно давала лишь самым близким людям. Решив срубить с московской звезды денег, Гоча позвонил, и надо ж так было случиться, что как раз в это время Татьяна находилась в

Питере. В общем, они запросили с нее тысячу баксов и назначили встречу на сегодняшнее утро. Однако накануне вечером, еще до того, как Казбека избили «собратья-зугдидцы», Гоча где-то откопал людей, которые согласились приобрести эти фотки не за одну, а за две тысячи зеленых. После чего он забрал у Казбека фотографии, пообещав вернуться сегодня вечером. Как я понимаю, уже с вырученной от сделки суммой.

Теперь утренняя сцена в Агентстве становилась более-менее понятной: отзваниваться о своем «форс-мажоре» Татьяне эти абреки, естественно, не стали. Она, судя по всему, какое-то время безрезультатно прождала их в заранее оговоренном месте.

Затем втемяшила себе в голову, что ко всей этой истории причастен я.

Пулей примчалась в «Пулю». Ну а дальше… Нет, все-таки шок — это действительно по-нашему.


***

В начале десятого в коммунальном коридоре глухо стукнула входная дверь. Сидящий на тахте Казбек заворочался и попытался что-то промычать. К этому времени в целях предосторожности я связал ему руки брючным ремнем и заклеил рот обнаруженным в аптечке перцовым пластырем. Если верить рассказам Лехи, Гоча был более серьезным спарринг-партнером. Поэтому я решил не давать Казбеку шансов на подачу сигналов бедствия, дабы при выяснении отношений с его коллегой можно было в полной мере воспользоваться фактором внезапности.

Гоча вошел в комнату, и первое, что он увидел, был избитый и связанный Казбек, страдальчески вращавший глазами и пытавшийся указать на меня, притаившегося за дверью.

Не знаю, о чем в эту секунду подумал Гоча, но уже в следующую он обернулся в ту сторону, куда ему отчаянно сигнализировал глазами Казбек. Я не стал обмениваться с Гочей приветствиями и от души залепил ему в глаз.

К моему удивлению, после этого удара он как-то умудрился устоять на ногах. Поэтому пришлось довершить дело не совсем корректным ударом в область паха, и взвывший от боли Гоча повалился-таки на пол. Войдя в раж, я еще немного попинал его ногами, а после того, как он временно перестал подавать признаки жизни, присел на корточки рядом с бесчувственным телом и устало закурил. Сердце бешено колотилось, не успевая переребатывать хлынувший через него поток адреналина. Лет десять назад, в те, «лихие», времена, для меня это было бы легкой физкультурной разминкой. Теперь же руки предательски дрожали, а восстановить сбитое дыхание удалось лишь после нескольких глубоких затяжек.

Стареешь, Шах. Ох, стареешь!

Спустя некоторое время, когда Гоча уже был готов воспринимать действительность, я взял его за шевелюру, повернул лицом в сторону Казбека и назидательно произнес:

— Видишь, Гоча, что бывает с теми, кто пытается выставить меня полным лохом и идиотом. — Поскольку он не отвечал, я для убедительности ткнул его мордой в пол. — Ты меня хорошо слышишь?

На этот раз он утвердительно закивал. Теперь мой новый собеседник был полностью деморализован, а потому отвечал на вопросы достаточно подробно, а главное быстро. По окончании нашего разговора я снова привел его лицо в соприкосновение с паркетом и, воспользовавшись очередным уходом Гочи в астрал, попытался переварить выданную им информацию.

Как выяснилось, вчера в «Водах Логидзе» Гоча случайно встретился со своими земляками, которые на протяжении нескольких лет наезжали в Питер поработать вахтовым методом — обнесут пару-тройку квартир и сваливают обратно в горы. Так вот, вчера эти ребята рассказали Гоче, что недавно каким-то образом на них вышел некий Анатолий, якобы работающий в консалтинговом агентстве, и предложил хорошие деньги за конкретные проекты. Анатолий давал им наводку, расклад, а также объяснял, что именно нужно брать и где это самое «нужное» может находиться.

Похоже, что Анатолий специализировался исключительно на компромате — Гочины земляки, в основном, имели дело с содержимым сейфов, кражей жестких дисков с домашних компьютеров, семейными архивами и тому подобными штуками. Они-то и предложили Гоче, после того как он похвастался фотографиями с голой телезвездой Татьяной Ненашевой, загнать их Анатолию. Знакомые позвонили заказчику, дали расклад, и тот, фактически не торгуясь, предложил Гоче за пять снимков две тысячи зеленых. Собственно сам торг состоялся пару часов назад в центре…

(Твою мать! А ведь займись я своими поисками чуть раньше, то ведь вполне мог успеть перехватить снимки…)

Как называется, а главное, где находится сама контора, Гоча не знает и, похоже, в данном случае он не врет. Да, и еще: Анатолий при встрече упомянул, что в будущем готов будет приобрести у него любые материалы подобного рода и оставил бумажку с номером телефона, которая в настоящее время переместилась в мою записную книжку из кармана Гочиной, заляпанной кровью рубашки.

Похоже, здесь мне уже ловить нечего — все, что было возможно, я из этой сладкой парочки выкачал… Теперь придется плотно заняться Анатолием и его консалтинговым агентством. Кстати, а не по его ли заказу Гочины земляки обнесли депутата Бореева? Похоже. Очень даже похоже.


***

— Слушаю, — судя по голосу, абонент был довольно молодым человеком.

— Анатолий?

— Да, а с кем я говорю?

— Моя фамилия Иванов. Виктор Михайлович Иванов. Род моих занятий некоторым образом связан с медицинской деятельностью, — похоже, я начал всерьез вживаться в образ терапевта с подстанции, — и хотел бы предложить вам некий материал, который, возможно, вас заинтересует.

Речь идет о документах, содержимое которых однозначно указывает на то, что один из вице-губернаторов города тайно состоит на учете в наркодиспансере и уже перенес несколько приступов белой горячки.

— Почему вы решили обратиться с этим именно ко мне?

— Мне рекомендовали вас мои хорошие знакомые. Дело в том, что в настоящее время я испытываю определенные финансовые затруднения. И если бы вы согласились выплатить мне небольшую (естественно, в пределах разумного) сумму…

— Я понял вас, Виктор Михайлович. Но, как вы понимаете, предварительно мне нужно ознакомиться с материалом…

— Ну разумеется. Я готов хоть сейчас подъехать к вам в офис со всеми документами, за подлинность которых я, безусловно, ручаюсь, и там мы могли бы обо всем договориться.

— Я думаю, нам будет проще и быстрее встретиться где-нибудь на нейтральной территории. Вы сейчас где находитесь? В центре? Вот и прекрасно. Предлагаю встретиться минут через сорок на Васильевском. Ну, скажем, на набережной, у памятника Ломоносову. Вас устроит такой вариант?

«Умный, сукин кот. Не хочет контору светить», — с сожалением подумал я. Впрочем, по аналогии с Гочей, я заранее допускал подобное развитие событий.

— Да, вполне. Значит, через сорок минут у памятника. До встречи, Анатолий… извините, как ваше отчество? Сергеевич? До встречи, Анатолий Сергеевич. — И я повесил трубку.

Что ж, похоже, рыба клюнула. Теперь надо ее аккуратненько подсечь.


***

В скором времени я занял позицию с наилучшим сектором обзора, позволяющим видеть все пути подходов и отходов к Менделеевской линии, которая заканчивалась почему-то памятником Ломоносову. Хотя, может, это был и Менделеев — хрен их разберет. После двадцати минут ожидания (Анатолий Сергеевич явно не отличался пунктуальностью) неподалеку притормозила красная «десятка», из которой вышел молодой человек — типичный офис-менеджер из бизнес-конторы среднего пошиба.

Анатолий Сергеевич задумчиво побродил у ломоносовского подножия, о чем-то справился у бомжеватого вида мужика (явно не капающего под из образ медицинского работника, коим я представлялся), затем еще немного поозирался по сторонам и достал из кармана пиджака пачку «Парламента». Все эти подробности я отчетливо различал через окуляры предусмотрительно захваченного полевого бинокля. Докурив сигарету, Анатолий еще несколько минут побродил из стороны в стороны, а затем решительно направился к поджидавшей его «десятке». По-видимому, не только пунктуальность, но и терпеливость не входили в число его достоинств.

«Десятка» тронулась в сторону Большого проспекта, ну а я, соответственно, потихонечку покатил следом. Когда-то по роду деятельности мне поневоле пришлось изучить азы наружного наблюдения, и теперь вот прежний, хоть и несколько подзабытый, опыт пришелся как нельзя кстати. Впрочем, движение на Большом было столь плотным, что даже если бы мои подопечные, заметив «хвоста», попытались оторваться, то этот маневр едва ли бы им удался. С проспекта «десятка» ушла на 22-ю линию и, проехав метров пятьдесят, свернула под арку во внутренний двор. Припарковавшись на противоположной стороне, я вышел из машины и с видом праздношатающегося туриста направился туда.

«Десятка» уже стояла на приколе в небольшом довольно уютном дворике-колодце прямо под окнами невзрачного жилого дома с облупившимся фасадом и бросающимися в глаза вычурными решетками на четырех окнах первого этажа. Отдельный вход, оборудованный основательной металлической дверью с глазком и прикрученной с боку табличкой, не оставлял сомнений в том, что здесь располагается некий офис. Подойдя поближе, я смог в этом убедиться, прочитав, что за дверью, согласно надписи, размещается петербургский филиал консалтингового агентства «Успех». Что ж, судя по всему, именно эта контора и является штаб-квартирой моих фигурантов, подвизающихся на скупке интимных подробностей из жизни местных звезд.

Я возвратился к своей «Ниве», взял из «бардачка» бинокль, под завязку затарился сигаретами и, вернувшись во двор, прошмыгнул в подъезд стоящего прямо напротив конторы дома. Там я весьма комфортно разместился на лестничной площадке между вторым и третьим этажами и на несколько часов погрузился в увлекательный процесс изучения служебного распорядка и бытовых условий сотрудников «Успеха».

Отступать мне было некуда — позади Москва (а в ней, соответственно, Татьяна).


***

— Алло! Зураб! Это ты? Ты там один?

— Шах? Здорово! Один — девки курить пошли. А ты откуда? Я тебя сегодня целый день ищу…

— А на хрена? Ты лучше бы своего Чижика-Пыжика искал…

— Слушай, Шах, тут в Агентстве из-за тебя такое творится… Короче, я шефа уже давно таким злым не видел.

В общем, если ты завтра к утренней летучке в Агентстве не появишься, то могут и совсем уволить… Слышишь, Шах?… Ты приедешь?

— Да ладно, разберемся. Подумаешь, напугали. Я тебе не по этому поводу звоню, Зураб. Ты мне сегодня вечером очень нужен. Просто край. Поможешь?

— О чем разговор, Шах! Только ты все же завтра-то объявись. Уж очень Обнорский зол на тебя…

— Зураб, я ж тебе говорю, это все потом… Слушай: в девять часов я буду тебя ждать на Васильевском, на Седьмой линии, напротив выхода из метро. Я на машине… Ну, короче, найдешь… О нашей встрече никому в конторе не рассказывай. Ни единому человеку. Ясно? И еще — кто там из баб в конторе остался?

— Завгородняя, Агеева. Лукошкина, наверное, тоже должна быть — в понедельник газета выходит, так что наверняка она еще здесь с материалами сидит… Да и Нонка вроде бы не уходила…

— Нонка здесь?… (Пожалуй, это самый подходящий вариант.) — Зурабик, короче, если Нонка не ушла, поговори с ней. Только так, чтобы с глазу на глаз, ладно? Есть тут у меня одна мыслишка… В общем, было бы неплохо, если бы она тоже с тобой подъехала. Попробуй ей запудрить мозги. Ну что есть, мол, возможность поучаствовать в суперкрутом расследовании, которое даже Спозараннику не по зубам. Но, естественно, об этом никто не должен знать, потому что существует реальная возможность утечки информации… Ну не мне тебя учить. Сделаешь?

— Ладно, Витя, я постараюсь. Значит, в девять у метро?

— Да. И еще, если успеешь, поройся там у нас в базах. Посмотри, нет ли чего-нибудь по ООО "Консалтинговое агентство «Успех». Офис на Двадцать второй линии. Хорошо?… Ну все, давай, Зураб, до встречи.

— Шах, подожди!… Скажи, а правду говорят, что ты вчера Скрипку на хуй послал?… Алло, Шах, не слышу, алло!…

Блин, они там все как сговорились, честное слово…


***

Я распечатал уже третью за сегодняшний день пачку сигарет и машинально посмотрел на часы. Ребята немного задерживались, но в данной ситуации десять-двадцать минут все равно ничего не решали. Даже наоборот, чем позднее мы начнем операцию, тем будет лучше. Моя бы воля, я пошел бы на штурм далеко за полночь. Вот только Нонке наверняка нужно побыстрее вернуться домой к своим близняшкам, дабы Модестов не заподозрил неладное. Впрочем, навалившиеся на город белые ночи все равно не позволяли в полной мере воспользоваться фактором темноты. Что в десять, что в полночь, что в два — все одно, лишь прозрачные серые сумерки, и не более. Жди — не жди, а, как говорится, «зеленее не будет».

Контора «Успех», судя по всему, была не очень большой. Комнат пять-шесть, с учетом того, что некоторые окна могут выходить и на противоположную сторону дома. Второе — где-то за дверью должен быть закуток, в котором сидит охранник. Я сумел хорошенько рассмотреть его, поскольку он периодически выходил на крыльцо покурить. Именно из-за того, что каждый раз он совершал эту процедуру в гордом одиночестве, я заключил, что другой охраны в конторе нет. Третье — сотрудники «Успеха» не были трудоголиками, что, безусловно, тоже было мне на руку. Так, уже где-то после шести, народ потянулся из конторы и буквально в течение получаса практически на всех окнах поочередно опустились жалюзи. Последними они закрылись в кабинете, который, как я решил, принадлежал местному руководству — он был наиболее представительным и богато обставленным.

Где— то около семи к знакомой мне «десятке» вышли водитель, Анатолий и некий тучный мужик лет пятидесяти в стильном черном костюме (похоже, местный босс). Перекинувшись парой слов с охранником, вся троица уселась в машину и укатила. Охранник выкурил сигарету и вернулся в офис.


***

Вот наконец из метро показались Зураб с Нонной. Обменявшись рукопожатием с Князем, я посмотрел на Железняк и впервые за все время нашего знакомства почему-то не ограничился дежурным «привет», а неловко попытался чмокнуть ее в щечку. При этом я пойман себя на мысли, что сделал это отнюдь не только в знак благодарности за то, что она решилась на мою сверхидиотскую авантюру и, оставив мужа и детей, все-таки приехала. Просто я вдруг неожиданно заметил, что после родов Нонка на удивление здорово похорошела и выглядела совершенно потрясающе.

Сейчас на ней были надеты обтягивающие зеленые джинсы и весьма легкомысленная белая кофточка, под которой свободно колыхалась недавно познавшая радость материнства, а оттого довольно большая грудь…

Господи, да что же это такое! Мне сейчас предстоит совершить деяние, однозначно подпадающее под статью Уголовного кодекса из раздела тяжких преступлений, а я при этом все равно думаю о бабах…

— Привет, ребята! Спасибо, что приехали. Не знаю, что бы я без вас делал.

— Никаких проблем, Шах, — улыбнулся Гвичия. — Давай выкладывай, чем займемся? Что, Нонка должна кого-то соблазнить, а я, прикинувшись ревнивым мужем, устроить скандал с рукоприкладством и выбиванием нужных показаний?

— Да нет, Зураб. На этот раз все гораздо проще. Просто я намереваюсь совершить небольшой разбой с последующей кражей со взломом и хочу предложить вам роль соучастников…

Гвичия дал свое принципиальное согласие на участие в моей безумной затее лишь минут через пять после того, как я огласил сценарий проникновения в «Успех». С Модестовой-Железняк было посложнее. Ее мы уговаривали уже вдвоем, и в общей сложности этот процесс занял минут двадцать. Нонка категорически отказывалась сыграть свою небольшую, но надо признать ключевую роль в разработанном мною плане, ссылаясь на отсутствие жизненного опыта по части совершения аморальных поступков и твердую «тройку» по физкультуре в аттестате. Но все же, после наших с Зурабом уговоров, Нонка согласилась — ее авантюризм, от которого регулярно съезжала крыша у Спозаранника, в очередной раз победил.

По дороге на 22-ю линию Гвичия кратко пересказал мне то немногое, что ему удалось выяснить в отношении «Успеха». Оказывается, эта контора специализируется на проведении различных PR-кампаний, в основном, связанных с выборами. Причем выборами как местного регионального, так и более масштабного, общероссийского уровня. Ходили слухи, что именно мальчикам из этого агентства принадлежит авторство периодически появляющегося в интернете проекта «Клык», в котором полощется грязное белье многих известных отечественных деятелей политики и искусства. Однако схватить их на этом деле, что называется, за руку, еще никому не удавалось. В принципе это была вся информация, которую за столь короткое время успел добыть Гвичия.

Но и ее мне было достаточно для того, чтобы убедиться: я действительно двигаюсь в нужном направлении и Татьянины фотографии нужно искать именно здесь (если только эти ребята не успели перекинуть их в свою головную контору, в Москву).

Но я вас и в Москве достану!


***

— Значит так, Нонночка, — начал я последний инструктаж. — Держись уверенно, нагло и ничего не бойся.

Помни — в любом случае мы с Князем тебя страхуем. Короче — делаешь свое дело, бежишь к машине, Зураб тебя забирает, отвозит к метро, и ты едешь домой — к мужу и детям. Только, прошу тебя, Модестову об этом ни слова, поняла?

Железняк обреченно кивнула. По лицу было видно, что у нее начинается сильный мандраж. В какой-то степени я Нонку понимал: я бы на ее месте от участия в подобном мероприятии скорей всего отказался.

— Так, Зураб, теперь ты. Отвезешь Нонну к метро, вернешься сюда и будешь приглядывать за въездом во двор. У тебя сотовый с собой? Отлично, а у тебя, Нонна? — Она снова кивнула. — Можно я возьму на один вечер? Спасибо. В общем, так, Зураб. Если сюда вдруг начнут съезжаться тачки — не важно чьи, менты, охрана или еще какие-нибудь гости, то отзвонись мне на трубу и сразу же уматывай отсюда. Понял? За меня не беспокойся. Но сам туда не суйся, договорились? Отлично… Ну все, ребята, будем начинать. Я пошел шхериться, а ты, Нонна, давай где-нибудь минут через десять… Слушай, а можно я тебя еще раз в щечку поцелую? Кстати, я тебе уже говорил, что эта блузка тебе очень идет, а?

— Иди ты в жопу, Шах! — отмахнулась Нонка, и мы все трое дружно рассмеялись. Именно в этот момент мне почему-то подумалось, что у нас обязательно все должно получиться.

И я пошел. Ну, естественно, не туда, куда меня послала Нонка, а гораздо ближе — в заросли шиповника, который очень кстати произрастал под окнами петербургского филиала консалтингового агентства «Успех».


***

Ровно через десять минут, в соответствии с утвержденным мною сценарием, в арке дома показалась Железняк. Она решительно пересекла двор, миновала кусты, в которых затаился я, и поднялась на крылечко «Успеха». Позвонив в дверь, Нонка стремительно рванула в сторону и, преодолев тридцатиметровку буквально за несколько секунд, скрылась за углом дома. Первый этап операции под кодовым названием «Задолбай охранника» начался.

О том, что происходило в этот момент за железной дверью, можно было только догадываться. Насколько я понимаю, охранник должен был оторваться от какого-то увлекательного занятия, подойти к двери и посмотреть в глазок.

Через некоторое время из-за угла высунулась Нонка и, крадучись, снова прошелестела к двери. На этот раз звонок был более громким и долгим, но сам забег прошел у Железняк похуже — первоначального рекорда ей повторить не удалось. Вообще же со стороны все это смотрелось довольно весело. Да и судя по тому азарту, с каким Нонка проходила свой маршрут во второй раз, наша игра ее явно начинала забавлять.

С каждым последующим Нонкиным забегом напряжение продолжало нарастать, поскольку бесконечно это продолжаться не могло. Дело было лишь в терпении охранника, которому в конце концов это должно было осточертеть. Наблюдая из своего укрытия за скачущей туда-обратно Железняк, я уже начал немного волноваться — хватит ли у нее сил на предстоящую, решающую стометровку?

Охранник сломался после пятого забега. Когда Нонка в очередной раз что есть силы вдавила кнопку звонка, дверь неожиданно загрохотала и открылась. Сначала послышался трехэтажный мат, а затем на крыльцо выскочил мужичонка в пятнистом камуфляже и с резиновой дубинкой в руках. Он злобно уставился на Железняк, которая согласно полученной инструкции теперь должна была приступить к этапу под названием «Задолбай охранника-2».

— Че уставился, козел? — Нонка весьма артистично вжилась в образ эдакой безбашенной, окончательно охреневшей девицы.

Охранник аж поперхнулся от такой борзоты, ошалело захлопал ресницами и, справившись наконец с первым приступом растерянности, прошипел:

— Что ты сказала? Да я ж тебя сейчас, сучка, порву, как газету! Я тебе, блин, покажу козла! Я тебя сейчас так откозлю, что родная мама не узнает!… — Душевное волнение мужика дошло до такой степени, что его откровенно начало трясти. Казалось, еще немного, и он забьется в эпилептическом припадке.

Нонка, довольная достигнутым результатом, выразительно пошевелила губами (я уже знал для чего, поскольку эта деталь была заранее оговорена в нашем сценарии) и… смачно плюнула охраннику в лицо. Причем она умудрилась это сделать как раз в тот момент, когда мужик задвигал очередное трехэтажное ругательство, в результате чего плевок пришелся ему прямо в рот. На мгновение над крылечком повисла жуткая тишина, в которой я четко различил звук лязгнувших зубов охранника. Затем мужик издал тарзаноподобный рев, послуживший своего рода сигналом для Железняк — резко сорвавшись, она ушла с высокого старта в сторону арки.

Охранник бросился следом. Они пронеслись через двор как две пули, выпущенные из обоих стволов — сначала один выстрел, и тут же второй.

Однако Нонкина пуля была все ж таки порезвее…

Вот только времени на то, чтобы досмотреть, чем закончится эта пальба, у меня уже не было. Я выскочил из своего кустового укрытия, сиганул к двери и ввалился в офис в тот самый момент, когда со стороны 22-й линии послышался звук взвизгнувших шин. Это Гвичия спасал Железняк от, казалось бы, неминуемого возмездия.

У самого входа помещалось рабочее место охранника, но, судя по тому, что дверь одного из кабинетов была открыта, и из нее доносился гул работающего телевизора, я понял, что по ночам служитель безопасности именно там коротает время. Но сейчас меня больше интересовало помещение «типа сортир», которое я обнаружил в самом конце коридора. Я вошел в дамскую уборную и, опустив сиденье, примостился на унитазе. В это время в контору вернулся охранник. Это я понял по грохоту закрываемой входной двери, сопровождаемому такими изощренными ругательствами, что я пожалел об отсутствии диктофона — большинство из ругательств, несомненно, относилось к разряду эксклюзивных.

Теперь мы находились в конторе вдвоем, и пока все продвигалось как надо. Теперь мне нужно было дождаться, когда охранник соберется сходить по нужде. Первоначально я намеревался банально вырубить его, пока он будет натягивать штаны. Однако осмотревшись, я заметил, что на двери имеется довольно мощная защелка, а потому несколько подкорректировал изначальный план, решив просто забаррикадировать мужика в этом романтичном помещении.

«А все ж таки Нонка молодец! Как она ему здорово в рожу харкнула!» — подумал я и, усевшись поудобнее, принялся ждать.


***

Где— то минут через сорок послышались тяжелые шаги, и трепетно ожидаемый мною охранник проследовал в туалет. Естественно, на мужскую его половину. Времени на раздумье не оставалось -хрен его знает, по большой нужде он туда отправился или по малой. Я тихонько покинул свое временное пристанище и осторожно заглянул в соседнюю дверь.

Мужик стоял ко мне спиной, натужно облегчаясь. Да, интересно было бы посмотреть на его лицо в тот момент, когда он услышал звук закрывающейся на защелку двери.

В диалог с пленником я вступать не стал, понимая, что в этом случае он может взбеситься окончательно, а взбешенный человек опасен своей непредсказуемостью (что там дверь в сортире — стену разнести может). Так что я перенес все его оскорбления молча, хоть язык и чесался сказать ему что-нибудь эдакое, позаковыристей. Для полной уверенности в собственной безопасности я просунул сквозь дверную ручку его дубинку и отправился бродить по конторе благо связку ключей мужик оставил на столике у входа.

Содержимое нескольких небрежно оставленных на столах документов однозначно указывало на то, что в «Успехе» в полный рост и, в соответствии со своим названием, весьма успешно, занимаются «черным пиаром». Немало интересного на этот счет наверняка можно было найти и в конторских компьютерах Но лезть туда было просто некогда. Кроме того, меня в большей степени интересовали не виртуальные, а реальные «вещдоки». А вот они-то могли храниться только в одном месте — в закрытом на ключ большущем металлическом шкафу, который стоял в кабинете у Анатолия (по крайней мере, именно там, на столе под стеклом, лежала его фотография, явно сделанная на какой-то презентации). Все остальные шкафы и ящики в агентстве либо не закрывались, либо были слишком малы для того, чтобы использоваться как камеры хранения компромата.

Я устало курил, сидя напротив этого чертового металлического ящика, и пытался разрешить возникшую передо мной дилемму. До настоящего момента все мои действия, в принципе, можно было попытаться квалифицировать как мелкое хулиганство. (Ну зашел в открытую дверь, ну пошутил над мужичком, заперев его в сортире. Но ведь в конечном итоге ничего же из конторы не вынес, просто побродил — и ушел. Юмор у меня такой, что поделаешь… Я, между прочим, раньше в психушке лежал, могу и справочку показать…)

Однако для того, чтобы ознакомиться с содержимым шкафа, мне нужно было его вскрыть — и вот это уже смахивает на попытку кражи со взломом. Кроме того, я ведь могу внутри и не обнаружить искомого. Но, вспомнив сцену объяснения с Татьяной, брошенные мне в лицо деньги и слова («какая же ты все-таки сволочь, Шах»), я отправился на поиски подручных средств. В одной из комнат, где велся ремонт, я позаимствовал тяжелый, с длинной ручкой гвоздодер, топорик и стамеску. Несмотря на отсутствие опыта, весь процесс взлома занял не более минуты. Убедившись, что шкаф не оснащен сигнальным ревуном и не запрограммирован на самоликвидацию при попытке несанкционированного доступа, я распахнул тяжелые массивные дверцы.

Сезам, откройся!


***

Пять длинных полок, размещавшихся внутри шкафа, были перегорожены по принципу ячеек. В них стояли стандартного размера коробки (я не поленился и пересчитал — ровно сорок две штуки), которые были самым дотошным образом инвентаризированы: стояли отметки о датах, нанесены учетные номера. При этом каждая из коробок была опечатана соответствующим штемпелем. Разнообразие надписей указывало на то, что спектр интересов агентства «Успех» был исключительно широк. Здесь были и сектор «Законодательное собрание» (с ячейками — «правые», «коммунисты», «центристы» и прочее), и «Городская администрация» (соответственно — «вице-губернаторы», «канцелярия», «комитеты»), персональное почетное место отводилось просто «Губернатору» (кстати, одна из наиболее крупных ячеек). ГУВД, суды, прокуратура, чиновники, политики, олигархи, бандиты — всем нашлось достойное место, все содержалось в идеальном порядке.

В отдельный сектор были помещены СМИ. Я пробежал глазами по заголовкам: «5-й канал», «Версия», «Санкт-Петербургские ведомости», «РТР», «Новый Петербург»… Ни хрена себе! И «Золотая пуля» тоже! — Занятно.

Я вытащил коробку с «Золотой Пулей» и сорвал печать.

Материалов внутри было немного — пара тоненьких папочек и несколько снимков, на которых наши мужики были сняты в окружении местных преступных авторитетов Гурджиева и Склепа (слабоват материальчик — ежу понятно, что по роду своей деятельности мы вынуждены общаться в том числе и с прибандиченными ребятами).

Так, что там еще? Ксерокопия справки наружного наблюдения за Обнорским, некое досье на него самого и на Спозаранника… Ого!… Копия справки из дела предварительной оперативной проверки в отношении Виктора Михайловича Шаховского, подозреваемого в причастности к совершению вымогательств, датированная 1995 годом (между прочим, такой у меня нет). Далее, опять Обнорский (Андрей Викторович пользуется повышенным спросом!) — несколько снимков в обнимку с каким-то бабами в кабаке. Так, ладно, времени мало, полистаем это дело потом, на досуге. А сейчас… Сейчас мы пороемся в коробочке «НТВ»… Yes!… Все пять снимков Тани лежали поверх остальных материалов. Видимо, они были самыми свежими поступлениями, касаемыми многострадальной телекомпании. Я сунул фотки в карман рубашки, после чего предусмотрительно застегнул его на «молнию» (не хватало еще в очередной раз их потерять). Ну что — в принципе, моя миссия была исполнена.


***

Я не подлец, Танюша. И теперь я могу тебе доказать, что ты ошиблась. Вот только, почему-то мне уже не хочется, чтобы после всего этого ты меня простила и вернулась… Может быть потому, что ты слишком уж легко смогла убедить себя и поверить в то, что за деньги я могу продать свою память о тебе…


***

В коробке с надписью «Законодательное собрание» обнаружились и те самые, бореевские, видеокассеты. Там же были собраны и самые разные документы, касающиеся деятельности его фракции, часть из которых, вероятно, также перекочевала сюда из недр его домашнего сейфа. Однако разбираться с его депутатскими заморочками мне решительно не хотелось. Ничего, переживет. Хватит с него-и этих кассет, а если нет, — то пусть Бореев сам наведается в «Успех» и разберется с Толиком. (Кстати, а Анатолий Сергеевич, похоже, не слишком отличается умом и сообразительностью — разве это дело, хранить все золотые яйца в одной корзине?)

Я посмотрел на часы — мое пребывание в конторе продолжалось уже почти два часа. В принципе, пора было сваливать. И так все складывалось слишком уж гладко, что само по себе подозрительно.

Приватизировав, помимо двух видеокассет, и всю коробку с «Золотой Пулей», я задумался о том, что мне делать с остальным ворохом компромата. На себе все это дело просто не стащить. Можно, конечно, подогнать к дверям Зураба с машиной и загрузить все коробки в багажник. А с другой стороны — на черта мне всё это дерьмо нужно? Конечно, будь на моем месте Спозаранник — он бы точно упер этот шкаф со всем его содержимым. Ни одного листочка не оставил бы — иначе просто жаба задушит. Как говорится, цель оправдывает средства массовой информации.

Но я, в отличие от Глеба, не был столь рьяным поклонником подобного рода литературы. Вообще в идеале всю эту контору надо было просто поджечь, очень бы эффектно смотрелось. Однако сегодня я уже и так совершил немало различных противоправных деяний (кстати, не забыть бы на гвоздодере и на ключиках стереть свои пальчики, мало ли что).

Наконец я нашел, как мне показалось, более-менее приемлемое решение. Отыскав в конторе парочку полиэтиленовых пакетов, я выгрузил в них содержимое тех коробок, которые имели отношение к СМИ (должны же, в конце концов, собратья-журналисты помогать друг другу). Пакет, надо признать, получился весьма увесистым. Сами же коробки я вернул на прежние места.

После этого я подошел к телефону, набрал номер информационной студии редакции «5-го канала» и выдал полусонному девичьему голоску следующий расклад:

— Доброй ночи, барышня. Хочу вам сообщить: только что было совершено нападение на офис петербургского филиала консалтингового агентства «Успех». Адрес — Двадцать вторая линия, дом семнадцать. Данное нападение было совершено активистами общественной организации «Но пасаран!», которым стало известно о том, что агентство «Успех» специализируется на сборе компромата в отношении городских чиновников, политиков и деятелей искусства. В настоящее время в офисе агентства хранится архив, используемый для проведения всевозможных «пиаровских» акций и откровенного шантажа. Эта информация является эксклюзивной, поэтому, я думаю, она должна вас заинтересовать. Я прошу вас также продублировать мое сообщение для дежурной части ГУВД. Благодарю за внимание…

Вот теперь надо было действительно сматываться — надеюсь, что мои коллеги с телевидения сработают оперативно и примчатся сюда как минимум одновременно с ментами. Что ж, сюжетик на этом

материале может получиться очень даже любопытный.

Напоследок я еще немного полюбовался результатами своей войсковой операции и направился к выходу, оставив агентству «Успех» на память о своем визите распотрошенный архив, а также небольшое послание лично для Анатолия, по вине которого мне пришлось вляпаться во всю эту историю.

На распахнутой дверце шкафа скотчем была приклеена перемещенная со стола Анатолия Сергеевича фотография, на которой его изображение перечеркивалось дружеским «FUCK YOU» с соответствующим надписи рисунком.


***

Едва лишь я вышел из арки, в мою сторону рванула моя старушка «Нива». Из машины спешно вылез Гвичия и… почему-то Железняк. Оба бросились ко мне — по выражениям их лиц можно было подумать, что я вернулся, как минимум, с того света.

— Ну наконец-то! А я уже решил, что если ты не появишься в ближайшие десять минут, то пойду тебя отбивать.

— Этого еще не хватало. Я же говорил, что ни при каком раскладе ты туда соваться не должен. Скажи мне лучше, почему ты Нонку-то домой не отвез?

— Как же, отвезешь ее. Она сказала, что останется и, в случае чего, будет помогать мне тебя спасать.

— Блин, как говорит Спозаранник, никакой штабной культуры — каждый что хочет, то и ворочает, — пробурчал я, и тут мне в рукав вцепилась Нонка:

— Какое ты все же неблагодарное и бездушное животное, Шаховский.

А я, между прочим, знаешь, как за тебя переживала! Ты там один на один с этим уродом, а у него дубинка. А вдруг бы он тебя избил?

— Ладно, все, проехали. Давайте-ка сваливать отсюда. Зураб, помоги мне, здесь у меня макулатуры килограммов двадцать — руки уже просто отваливаются.

Гвичия перехватил пакеты, и в это время у меня неожиданно зазвонил молчавший все эти два часа Нонкин радиотелефон. Я достал из кармана трубку и машинально ответил. В трубке на некоторое время повисла пауза, а затем неуверенный голос Модестова произнес:

— Шаховский?!. Ты?… А почему, собственно?… А где Нонна? А почему ты?…

Блин, вот это нехорошо получилось.

Я виновато протянул Нонке телефон — извини, мол, такая вот фигня, ей-богу, не подумал. Железняк выразительно покрутила пальцем у виска, схватила телефон и, отойдя в сторонку, затараторила:

— Миша… Ну перестань… Я же предупредила маму… Ну хватит, ну что ты дуешься… Все, я уже еду… Да при чем здесь Шаховский!… Какая интимная встреча! Между прочим, тут с нами еще и Гвичия… Нет, Миша, ну ты полный дурак… Все. Я обиделась…

Я говорю — я обиделась… Ладно, еду я, еду… Дети спят?… Ну все, пока…


***

Мы на весьма приличной скорости ехали к дому Модестовых-Железняк, чтобы побыстрее забросить Нонку к мужу. По ее словам, Михаил взревновал ее, ну совершенно как Отелло.

Оставалось надеяться, что интеллигентный Модестов не станет душить свою супругу — хотя бы из нежелания остаться после этого одному с тремя детьми на руках.

По дороге Железняк со своим бабским любопытством пыталась вытащить из меня подробности истоков нашего с Татьяной позавчерашего конфликта, который, как я и ожидал, в нашем Агентстве перетирали и смаковали буквально все.

— Витя, а правду говорят, что Ненашева от тебя залетела, а ты не хочешь признавать отцовства и гонишь ее на аборт?

— Чего? Вы там что, совсем ошизели. Кто тебе такое говорил?

— Ну какая разница — кто. Все говорят. Вот и Светка Завгородняя тоже…

— Передай своей Завгородней, что она полная идиотка…

— Ну зачем ты так. Между прочим, Светка, наооборот, тебя защищала. Она сказала, что Ненашева сама виновата — надо было нормально предохраняться, потому что…

Слава Богу, что к этому времени мы наконец-то добрались до ее дома.

Железняк вылезла из машины и, махнув нам рукой, побежала к подъезду.

Я окликнул ее:

— Нон!

— Ну чего еще?

— Может, нам с Зурабом вместе с тобой подняться к Модестову?

Попробуем, отмажем тебя как-нибудь.

— Вот уж дудки. Спасибо. Отмазчики хреновы… Сама справлюсь… Короче, если меня завтра в конторе не будет, знайте, что моя смерть на вашей совести. Пока!

Вдруг она неожиданно вернулась и наклонившись к окошку, спросила:

— Шах, ну хоть то, что ты Скрипку послал подальше, это правда?

Я решительно нажал по газам…


***

Зураб, ты сегодня домой торопишься?

— Да нет, не особо. Чего там торопиться — утро уже скоро.

— Хочешь, поехали ко мне. Чертовски хочется чего-нибудь выпить.

Нет проблем, Шах. Конечно, поехали.


***

За всю дорогу мы останавливались два раза. Первый раз — у магазина «24 часа», где затарились всем необходимым, а второй — на середине Володарского моста. Там я высыпал содержимое пакетов с компроматом на СМИ в Неву, и ворох белых бумаг, подхваченных течением, длинным караваном плавно направился в сторону Финского залива.

Где— то на другом конце города в своей супружеской постели во сне вскрикнул Спозаранник -то ли ему неожиданно икнулось, то ли просто приснился страшный сон.


***

На следующий день я приехал в «Золотую Пулю» уже традиционно для этой недели помятый и невыспавшийся. Зураб категорически отказался подниматься и остался спать у меня в квартире.

Я быстренько проскочил по коридору, не желая напороться на кого-нибудь из наших, и вошел в приемную Обнорского. Секретарша Оксана красила ногти и одним глазом смотрела телевизор, где шел повтор утренних питерских новостей. Я посмотрел на экран и сразу же узнал знакомые интерьеры «Успеха».

— А, Витя. Успел все-таки. Ну жди теперь — у них только что летучка началась. Кстати, ты в курсе? Обнорский сказал, что если ты до обеда не появишься, то можешь потом уже писать заявление об увольнении.

— В курсе, в курсе. — Звук у телевизора был приглушен, и я никак не мог разобрать комментарий диктора. А в данный момент камера крупным планом как раз демонстрировала внутренности металлического шкафа. — Слушай, Оксан, а чего там произошло-то? — Я ткнул пальцем в сторону экрана.

— Ой, да этот сюжет уже третий раз за утро показывают — сначала по Питеру, потом по РТР, а теперь вот и по НТВ прошло. Короче, сегодня ночью кто-то пролез в контору — «Успех», кажется, или что-то в этом роде, и взломал их архив. А там столько всякого дерьма и на чиновников, и на губера — в общем, на всех. Говорят, что некоторые материалы грабители унесли, а остальные почему-то оставили. Дикторы еще удивляются — как же так, все самое сытое и скандальное не взяли?

— Н-да, дела. А чего руководители этой конторы говорят?

— Да ничего они не говорят. Их для объяснений в ментовку забрали, а потом, говорят, еще и налоговая собирается заняться. Они вроде бы там с «черным налом» чего-то крутили, словом, тоже ребята не промах…

— Охотно верю, — сказал я и взялся за ручку двери шефа.

— Шах, ты куда? Туда сейчас нельзя, мне сказали никого не пускать. Ты что? Обнорский же еще больше разозлится…

— Не волнуйся, Ксюш, — я потянул дверь. — Мне можно. В конце концов, должен же я знать, писать мне заявление или все-таки немного погодить. — И я бесцеремонно шагнул в кабинет, нарушив таинство обряда совещания высшего командного состава Агентства.


***

Все были в сборе — Сам, Спозаранник, Скрипка, Повзло, Каширин.

И все одновременно, как по команде, повернули головы и обалдело воззрились на мою наглую персону.

— А, явился, — грозно провозгласил Обнорский. — Явление Витька народу. Ну что ж, иди в приемную, сиди, жди. Закончим совещание — вызовем, будем разговаривать…

Я изящным жестом раскрыл сумку и небрежно водрузил на стол шефа две видеокассеты.

— Это что? — спросил Обнорский.

— Это головная боль депутата Бореева, по причине которой, я так полагаю, он в настоящее время страдает стойким половым бессилием.

Я порылся в сумке, и рядом с кассетами легли «успеховские» папки с лейблом нашего Агентства. Обнорский недоуменно раскрыл верхнюю и первой же бумажкой, попавшейся ему на глаза, стало его персональное досье.

Шеф прикрыл папку рукой, посмотрел на отцов-командиров и усталым голосом попросил их прервать летучку и на некоторое время покинуть кабинет.

Народ недоумевающе потянулся к выходу. Последним вышел намеревавшийся что-то возразить, но так и не решившийся это сделать Скрипка.

Мы с Обнорским остались одни, немного помолчали, после чего он спросил:

— Так, значит, это ты был сегодня ночью в «Успехе»?

Я утвердительно кивнул.

— Я так понимаю, — продолжил шеф, — что у тебя были на это какие-то личные причины? Ведь не за бореевскими же пленками ты под статью полез?

Я ничего не ответил, но Обнорский, похоже, и так уже обо всем догадался.

— Ладно, не хочешь говорить — не надо. Вот только объясни мне, зачем ты в этот блудняк еще и Зураба с Железняк втянул? А если бы вас там всех троих замели? Да что замели — просто убить же могли. Ты об этом подумал?

Я сделал недоуменное лицо: мол, при чем здесь вообще Нонка и Гвичия?

— Шах! Вот только не надо делать из меня идиота. Мне с утра жаловался Модестов, что вы втроем где-то полночи зависали. Они с Нонкой совершенно разругались, потому что она ни в какую не говорит, где вы были… И совершенно правильно делает, между прочим… В общем, так.

Я еще с ребятами лично поговорю — и чтобы в Агентстве про это ни единая душа ничего не знала. Ясно? Надеюсь, ты там по-серьезному не наследил, по крайней мере — трупов после себя не оставил?

Обнорский вышел из-за стола, закурил и раскрыл одну из папок, откуда высыпался с десяток фотографий.

Мы бросились их подбирать.

— Вот ведь суки, — ругнулся Обнорский, разглядывая одну из фоток, на которой он был запечатлен с какой-то полуголой девицей, — даже не помню, в каком же это году было снято? А главное, где они этот снимок достали?

— А кто это? — беспардонно поинтересовался я.

— Да так, грехи студенческой молодости, — уклончиво отмахнулся шеф и, сделав пару затяжек, неожиданно ударился в воспоминания:

— Хорошая девчонка была, между прочим. Можно сказать, первая настоящая любовь.

Я, помнится, так в нее втрескался, что начал было даже стихи писать. — Он задумался, вспоминая, и потом продекламировал:

Ах, какая ты вся есенинская,

Взгляд глазишь твоих растревожил,

И печальный я вышел на Ленинском,

Окунувшись в унылые рожи.

Мы собрали рассыпавшиеся фотографии, и Обнорский вместе с остальными папками запер их в сейф.

Я увидел, что одна из фоток, на которой Обнорский был запечатлен уже явно с какой-то другой своей любовью, так и осталась лежать на полу, однако вида не подал.

— Ладно, Виктор-Шеф протянул мне руку. — В конце концов, будем считать, что победителей не судят. Да, ты сам-то как — не зря туда сходил? Решил свои проблемы?… Ну и отлично. Все. Давай-ка, позови там остальных…


***

Ожидавшее в коридоре начальство оживленно обсуждало мою судьбу. Похоже, они не надеялись, что я выйду от шефа столь подозрительно спокойный и вполне живой. После того, как мы все снова собрались в кабинете, Обнорский обвел взглядом присутствующих и заявил:

— Господа! Хочу сообщить вам, что в последнее время Виктор Михайлович Шаховский по моему поручению занимался специальным секретным заданием, которое требовало строжайшего соблюдения конспирации. Только что Виктор Михайлович доложил мне об успешном завершении расследования, в связи с чем в вашем присутствии я хочу поблагодарить его за отлично проделанную работу и соответственно прошу подготовить приказ о его премировании.

Больше других эта пламенная речь Обнорского ошарашила Скрипку. Он долго не мог прийти в себя, а потом наконец выдавил:

— Как же так. Он же пейджер потерял. Проверка еще не закончена.

Я продемонстрировал Алексею Львовичу числящееся за мной казенное имущество и в тон Обнорскому пояснил, что сцена с утерей пейджера была инсценирована, конечно же, сугубо в интересах исполняемого мною секретного задания. В это время внимание Каширина привлек валявшийся на ковре снимок. Он поднял его и удивленно присвистнул:

— Ого… Ах, какая женщина, а, Андрей Викторович? Мне б такую…

Договорить, какую именно, Родион не успел. Смутившийся шеф выхватил у него фотографию и сунул ее в стол, пробурчав при этом, что-то типа «фотомонтаж» и «враги подбросили». Похоже, ему не особенно поверили, поэтому Обнорский поспешил замять тему и подвести черту под нашей встречей:

Ну все, Виктор. Иди работай. — Он повернулся к Скрипке:

— Я надеюсь, что ваши трения с Алексеем Львовичем отныне можно считать исчерпанными?

После этого нам со Скрипкой ничего не оставалось, как пожать друг другу руки, и я победителем покинул этот «эскадрон гусар летучки».


***

В тот же вечер я заехал домой к матери Татьяны и оставил для нее запечатанный пакет, в котором находились пять «поляроидных» снимков и оказавшаяся невостребованной тысяча американских долларов.

Спустя несколько дней ночью меня разбудил междугородний телефонный звонок. Я был почти уверен, что это звонит она, и потому не собирался снимать трубку. Однако звонки были столь долгими и настойчивыми, что в конец концов я все-таки решился.

— Привет! Это ты? Я тебя разбудила?

— Привет! Это я. Да, ты меня разбудила.

— Виктор, я смотрела сюжет. Ну тот самый, про «Успех». А потом мама передала для меня твой пакет. Там, в «Успехе» — это был ты? — Я ничего не ответил, и она продолжила:

— Знаешь, Рустам мне рассказывал про эту контору. Они и здесь, у нас, столько гадостей людям устраивали. Когда Рустам увидел, как их обнесли, а потом еще и ославили на всю страну, он просто радовался как ребенок…

— Я рад, что он у тебя такой живой и непосредственный…

— Шах, ну скажи — это был ты? Ты сделал это только для меня? Или это просто было частью твоего очередного расследования?…

— Даже если бы это сделал я, то, естественно, исключительно в рамках очередного расследования.

— Ты врешь, Шах! Ну зачем ты хочешь казаться хуже, чем ты есть на самом деле?

— Совсем недавно ты была обо мне несколько иного мнения.

— Я была полной дурой. Прости меня.

— Ладно, все, проехали.

— Ты сейчас один живешь? Хочешь, я как-нибудь приеду к тебе?

— Вместе с Рустамом?

— Перестань! Между прочим, он очень хороший человек.

— Да, я помню, живой и непосредственный ребенок с охраной, которая может порвать кого угодно на сотни маленьких кусочков…

— А ты злой, Витя. Хотя… наверное, я действительно сама виновата…

— Прости, Танюша, но мне завтра очень рано вставать…

— Да, я поняла… Спокойной ночи, Шах.

— Спокойной ночи.

ДЕЛО О ТЯЖБЕ С ПИВОВАРАМИ

Рассказывает Анна Лукошкина

"Лукошкина Анна Яковлевна, 33 года. Закончила юрфак ЛГУ, работала судьей, ныне — член Городской коллегии адвокатов.

Работает юристом в Агентстве «Золотая пуля». Осуществляет юридическую экспертизу материалов перед публикацией и представляет интересы Агентства в судах. Среди сотрудников получила прозвище Цензор.

Разведена. С бывшим мужем сотрудником РУБОП

Сергеем Лукошкиным поддерживает хорошие, приятельские отношения. Воспитывает сына-школьника.

Экспрессивна, но справедлива. Иногда поддается искушению «поиграть» в расследователя — сказывается еще студенческая страсть к криминалистике и уголовному процессу, так и не реализовавшаяся в жизни Лукошкиной. К начальству относится без должного пиетета".

Из служебной характеристики


1

Обнорский вызвал меня в кабинет через секретаря Ксюшу. Ксюша сообщила мне об этом с видимым удовольствием — приглашение в кабинет к Классику посредством секретаря означало почти что немилость.

Я давно подозревала, что Ксюша не одобряла чрезвычайно внимательного отношения Обнорского к моей персоне. Безотчетная улыбка, с которой Ксюша вошла ко мне в кабинет, стала еще одним тому подтверждением.

— Проходите, Анна Яковлевна. — Обнорский даже не поднял глаз, когда я распахнула дверь и, недоумевая, вошла в его обитель. Кстати, захламленную до краев разного рода подарками от благодарных и восторженных почитателей. Говорят, у вас… — Классик интонационно выделил это дистанцирующее местоимение, что, очевидно, должно было дать мне понять всю степень нерасположения, — с Шаховским близкие отношения? Что вы можете сказать по этому поводу?

— Я ничего не буду говорить по этому поводу, пока ты не объяснишь мне, чем вызван твой инквизиторский тон. — Я плохо спала эту ночь и встала очень раздраженная. Обнорский этого не знал, иначе перенес бы наш разговор на следующий раз…

— Анна Яковлевна, я не собираюсь объяснять вам мотивы своих поступков. А вы крайне неразборчивы в связях. Может, вы еще с кем-то состоите в близких отношениях?

— Представь себе — да, с очень многими мужчинами в этом городе. — Злость, с которой я произнесла первую фразу, вдруг улетучилась. Я почувствовала, что страшно устала от всех недомолвок, сплетен и пересудов. Мне захотелось скорее уйти из кабинета Обнорского, где сама обстановка, казалось, кричала: он так велик и гениален, этот Классик, смотрите, смотрите! В такой обстановке совершенно невозможно вести разговоры по душам.

— Я тебя больше не задерживаю.

— Мне нужно читать досье. Обнорский, наконец, поднял глаза от кипы бумаг, которая, кстати, последние несколько месяцев оставалась нетронутой на его столе. По-киселевски посмотрев на меня поверх очков, шеф кивнул в сторону двери:

— Свободна.

— Спасибо, Андрей Викторович.

Если нужна будет юридическая консультация, обращайтесь. Наша фирма всегда готова помочь клиенту! — На цыпочках шагнув к двери, я осторожно прикрыла ее за собой и, несмотря на негодующий взгляд Ксюши, стучавшей в приемной по клавишам, приложила ухо к двери. За дверью раздалась отборная ругань, очевидно, в мой адрес. Вздохнув и пожав плечами, я отправилась к себе.


2

Кабинет с приветливой табличкой «Вас тут не ждут!» мы делили втроем: я, Шаховский и Каширин.

Над нашим «сожительством» в Агентстве подшучивали, но думаю, нам втайне завидовали. В отличие от кабинета Обнорского, где все подчеркивало достоинства его обитателя, в нашей комнатушке усилиями Каширина поселился дух истории. В первую очередь, истории розыска и органов внутренних дел. О ней напоминала допотопная пишущая машинка с вставленным бланком протокола допроса. Изящные наручники, куда свободно проходила моя не очень тонкая рука. Со стен тусклыми глазами взирали те, кого разыскивает милиция, и те, кого уж нет в мире, — эти фотографии, как я подозревала, «стибрил»

Каширин из уголовного розыска, где он раньше работал. С полок стеллажа на посетителей назидательно смотрел корешком «Полный сборник кодексов Российской Федерации». Ему вторил Уголовный кодекс 1967 года, ныне ушедший в историю. Все это тем не менее гармонировало как с компьютерами, находящимися в нашем распоряжении, так и с вполне модерновой мебелью — уютным диванчиком и чайным столиком, купленными на наши собственные деньги (Скрипка сообщил, что бюджет Агентства таких необоснованных трат не предусматривает). Расстроенная разговором с Обнорским, я, войдя в кабинет, плюхнулась на этот самый диванчик.

Едва взглянув в мое лицо, Шаховский все понял.

— Коньячку, Ань? — Само это предложение должно было бы поставить крест на дальнейшей нашей карьере в Агентстве, так как Классик категорически запретил употреблять на рабочем месте, даже в лечебно-профилактических целях.

— Пожалуй, — кисло кивнула я, но спохватилась:

— Впрочем, нет, я же за рулем. А так хочется напиться и забыться…

— Главное, под это дело не отдаться кому не надо, — попробовал пошутить Каширин, но под моим взглядом, хорошо отработанным в свое время в судах, осекся. А я покраснела, так как Родька, в общем-то, сказал именно то, что вертелось у меня на языке. Но не признаваться же в этом Каширину!

Ты, Ань, не бери в голову. Обнорский, конечно, контуженный на голову, но, в общем, мужик неплохой. Только вы с ним в антифазах находитесь.

В общем, вам нужно поменьше общаться, тогда и спокойнее будет. — Мудрый Шаховский присел ко мне на диван и успокаивающе стал поглаживать по руке. Я расслабилась и закрыла глаза.

В этот момент скрипнула дверь, и в кабинете воцарилась леденящая душу тишина. Через какое-то мгновение Шаховский неприлично выругался. Открыв глаза, я тоже чертыхнулась: в дверях стоял Обнорский. Как потом расскажет Виктор, шеф решил пойти на мировую и с этой целью отправился разыскивать меня. Представляю, как мы выглядели со стороны! Я с лицом, полным блаженства, и Шаховский, ласково поддерживающий меня под локоток… Версия о наших с Шахом близких отношениях получила, наверное, в глазах Обнорского полное подтверждение. Смерив меня презрительным взглядом, Андрей вышел, со всех сил хлопнув дверью. Даю сто очков, что из соседних кабинетов тут же повысовывались репортеры и расследователи, а в архивном тут же началось массовое обсуждение случившегося. На Шаха было больно смотреть — он был сердит и несчастен одновременно.

— Брось, Витюша. Не это, так другое. Ты же знаешь Обнорского, — теперь уже я утешала Шаховского, который терпеть не мог попадать в двусмысленные ситуации.

Наверное, все в Агентстве, кроме Обнорского, знали, откуда пошли заявления о моих близких отношениях с Шаховским. Готовясь к выступлению в суде, я проверяла весомость моих доводов на сотрудниках «Пули». Сам судебный процесс был до крайности забавным. Одну даму, героиню нашей публикации в «Явке с повинной», возмутил фрагмент статьи, где говорилось, что она поддерживает близкие отношения со всем руководством завода, на котором работает. Примечательно, что вторая часть этой фразы, утверждающая, что дама этими близкими отношениями активно пользовалась, у истицы претензий не вызвала. Я вооружилась толковым словарем, где господин Ожегов трактовал слово близкий как «дружеский», и, репетируя свою речь, объясняла в коридорах Агентства, что такое «близкие отношения».

— Вот у меня, например, с Шаховским близкие отношения. — Обнорский пропустил преамбулу, а потому услышал только эту, последнюю фразу. С тех пор и пошло…


***

А тот процесс я выиграла. Истица, заливаясь краской, как школьница, пыталась объяснить судье и двум пожилым заседателям, что она — примерная жена, любящая законного супруга, а потому не в ее правилах состоять в близких отношениях сразу со всем руководством завода. Председательствующая — моя давняя приятельница — давилась от смеха, заседатели прикрывали рот платочками, а я делала вид, что интенсивно изучаю внушительный том толкового словаря, который я приволокла на заседание…


3

Нынешнее лето было невероятно щедрым на тепло. Это расслабляло не только рядовых сотрудников Агентства, но и такого трудоголика, как Глеб Спозаранник. Уже к шести вечера кабинеты «Золотой пули» опустели, на месте были только дежурные по отделам (Железняк — в расследовательском, Завгородняя — в репортерском).

Остальные наверняка уже нежились на пляжах Питера и области. Если бы не очередной выход «Явки» и, как следствие, куча текстов, которые нужно вычитать и заверить, я бы тоже рванула куда-нибудь в Репино. Память услужливо нарисовала родительскую двухэтажную дачу с застекленной верандой, разбитые заботливой папиной рукой цветочные клумбы, рыжую лайку Бима, с заливистым лаем встречающего вновь прибывших, тарелку с клубникой на покрытом цветной клеенкой столе… Эту райскую картину нарушила заглянувшая в кабинет Нонка:

— Лукошкина, ты веришь в любовь с первого раза, тьфу, взгляда?

Я подозрительно уставилась на Железняк. История с размещением моей фотографии на сайте знакомств в Интернете и все, что с ней связано, было еще свежо в моей памяти. Я решила пресечь на корню все попытки Нонны устроить мою личную жизнь. Все еще разозленная после разговора с Обнорским, я не нашла ничего умнее, как сказать:

— Ты бы, Нонна, высокими материями не увлекалась. У тебя вон Модестов к Горностаевой зачастил, а ты про любовь с первого раза…

Озаренное какой-то мыслью лицо Железняк после моей реплики омрачилось. Я подосадовала на себя за собственную бестактность, но извиняться не собиралась.

— Лукошкина, тебе никто не говорил, что твоя непробиваемость отталкивает от тебя хороших людей? — Железняк, хлопнув дверью, как днем Обнорский, гордо удалилась.

Ну вот, теперь и в приятельнице нажила себе врагиню, мимоходом подумала я и, пытаясь сосредоточиться, погрузилась в чтение опуса Соболина.

Соболин вместе с «полицией нравов» ликвидировал очередной притон.

Надо же, как интересно — проститутки принимали клиентов в квартире, которая расположена в том же подъезде, что и моя. По всей видимости, эта дама с горделивой осанкой, которая при встрече одаривала меня царственной улыбкой, и была содержательницей дома любви. Нет, я нутром подозревала, что благочинность моей соседки какая-то гипертрофированная для нормальной женщины, но в крайнем случае я могла предположить, что дама занималась предсказанием будущего, наведением порчи или снятием сглаза… Чтение статьи Соболина о перипетиях его журналистского пути начинало меня увлекать. Выяснилось, что оперативники решили использовать актерские навыки Володи и просили его сыграть роль клиента, жаждущего любви и ласки. Видимо, у Соболина с его томным взглядом это хорошо получилось. Доверчивые жрицы любви, откликнувшиеся на желание клиента, были повязаны «с поличным», то есть с Володей. Соболин описывал это смачно, не гнушаясь весьма пикантных подробностей. Изобилие местоимения "я" в статье начинало утомлять, а юридический аспект действий оперативников и Соболина, употребление утвердительных формулировок там, где ситуация еще не была до конца прояснена, с легкостью позволяли мне не визировать этот шедевр главного репортера в нашем Агентстве.

Но тут я представила лицо Обнорского, который так рассчитывал на «изюминку» в номер… И, внеся необходимую правку, завизировала материал.

Открыв ежедневник, я записала себе — провести юридический ликбез с Соболиным. Дело в том, что Володя давно мечтает стать лауреатом премии «Платиновое перо». Под это дело он готов пойти на какие угодно лишения и риск. Например, недавно мне сообщили, что Соболин хочет изнутри узнать иерархию одной из организованных преступных группировок, прояснить, на чем она специализируется, и написать потрясающий репортаж с одного из «дел». Бедный Володя не догадывается, очевидно, что Обнорскому будет очень трудно номинировать Соболина на «Перо», если того повяжут за соучастие. Эту тонкость мне и предстояло объяснить пока не «оперившемуся»

Володе. Бросив взгляд на календарь, я застонала от разочарования — завтра пятница,

значит, будет «летучка», или десятиминутка ненависти, как я ее называю, вспоминая «1984» Оруэлла.


4

Последние «летучки» проходили в атмосфере крайней напряженности. Причиной тому была угроза банкротства «Золотой пули». Если бы суд удовлетворил в полном объеме иск очень известной в Петербурге пивоваренной компании «Нерпа» к Агентству — приставам пришлось бы вынести из «Золотой пули» все вплоть до скрепок. Гендиректор «Нерпы» Аллоев пришел в ярость, прочитав статью Спозаранника об убийствах дилеров, которые Глеб с легкостью связал с деятельностью компании. Я имела несчастье поверить главному расследователю на слово, что все необходимые документальные подтверждения будут получены, и завизировала материал до того, как убедилась в этом. Доказательств Глеб не получил. А «Нерпа» вчинила нам астрономический иск.

— Анна Яковлевна не желает ставить свою визу на сенсационном материале об убийствах санитаров морга. — Спозаранник произнес это безо всякого выражения. — Предоставить в номер что-либо аналогичное по степени сенсационности мы не имеем возможности. Большая половина личного состава отдела ушла в отпуск, сейчас в моем распоряжении всего два человека, включая меня.

С этими словами Спозаранник захлопнул свою папочку и выжидающе посмотрел на Обнорского. Сидящие на «летучке» затаили дыхание в предвкушении скандала. Агеева не спеша прикурила тонкую цигарку и, поправив оправу от Гуччи, направила свой взор туда же, куда и Спозаранник. Соболин, недовольный внесенными в его материал о притоне правками, приготовился поддержать Спозаранника и принял стойку № 1. Повзло, утомленный очередной командировкой, меланхолично расставлял фишки шиш-беша у Обнорского на столе. Я решила, что пауза затягивается и начала:

— Во-первых, половина — она всегда половина. Она не может быть большей или меньшей. Это что касается вашего личного состава. А во-вторых, ты, Глеб, не предоставил мне те документы, которые бы подтверждали изложенное в статье. Без этого я ее визировать не буду. У меня и без того сейчас полно дел в суде. — Уже закончив последнюю фразу, я поняла, что совершила большую ошибку.

Обнорский, увлеченно рассматривавший собственную фотографию, обрадованно окинул взглядом аудиторию.

— Интересно, Анна Яковлевна, где же была ваша юридическая дальнозоркость, когда вы подписывали этот пресловутый материал про «Нерпу», из-за которого нам теперь банкротство светит? — Голос Обнорского был полон сарказма.

Я, по привычке досчитав до десяти, чтобы не совершить необдуманного поступка, попыталась сгладить напряженность:

— Мне казалось, что человек, назначенный на должность начальника отдела расследований, достоин доверия. Откуда мне было знать, что Глеб не достанет документов?

— Правильно ли я вас понял, что это руководство Агентства такое говенное, потому что с кадрами плохо работает? — в интонациях шефа появились вкрадчивые нотки.

Дальнейшее поведение Спозаранника стала для меня полной неожиданностью. С каким-то гортанным звуком главный расследователь встал, подтянув свои короткие брюки, и, шагнув к столу Обнорского, выпалил:

— Я с себя вины не снимаю. Готов понести справедливое наказание. — Тут Спозаранник повернулся ко мне:

— А вы, Анна Яковлевна, оказались слишком доверчивой для юриста нашего Агентства.

Присутствующие явно не ожидали такой скорой развязки. Очевидно, признательные показания Спозаранника не входили и в планы Обнорского, который настроился на обличительную речь.

— Вы реверансы друг другу будете в коридоре отвешивать. От того, что вы, господин Спозаранник, будете тут благородство разыгрывать, ничего не изменится. А что, Анна Яковлевна, с руководством «Нерпы» вы не состоите в близких отношениях, эту проблему никак полюбовно не решить? — Обнорский вперил в меня нахальный взгляд.

«Какая скотина!» — подумала я, но решила не начинать дискуссию. Шеф был явно разочарован отсутствием бурной реакции на свой выпад. У меня возникло подозрение, что остальные участники этого шоу под названием «летучка» тоже остались недовольны отсутствием драматургии.

— Впрочем, мировое соглашение нам тоже не нужно. Мы должны выиграть этот процесс — и точка. Надеюсь, вы в состоянии выполнить свой профессиональный долг, мадам Лукошкина, или нам пора искать другого юриста? — Я знала, что у Обнорского нет тормозов, и он может глумиться до последнего. Но о другом юристе он заикнулся зря. Это стало последней каплей. Неспешно поднявшись, я одернула юбку и, стараясь скрыть подступавшие слезы, смогла (как мне показалось) с достоинством произнести:

— Думаю, есть необходимость рассмотреть этот вариант, — и, как было уже накануне, вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Все, закончится эта история с «Нерпой» — ухожу, к чертовой матери. Обнорский с его казарменной манерой общения мне осточертел. Тут я заметила уютно примостившуюся на Ксюшином столе Завгороднюю. Ксюша очень трепетно относилась к своему рабочему месту и терпеть не могла, когда кто-нибудь покушался на него, даже с такой невинной целью, как написание заявления на отпуск, — чтобы сразу же можно было отдать его на подпись шефу. Видимо, Завгородняя рассказывала что-то увлекательное — в духе «Elle» или «Cosmopolitan», от которых Ксюша была без ума. Светкина юбка достигла критической отметки и грозила перестать быть данным предметом туалета. Даже мой взгляд на какие-то секунды был прикован к открывшемуся мне зрелищу. В общем-то, присутствие Завгородней в приемной шефа — вещь редкая. Во-первых, Обнорский не раз во всеуслышание говорил, что Светка полная дура, хотя и очень красивая. Во-вторых, несколько «военно-морских историй», связанных с похождениями Завгородней, основательно потрепали в свое время нервы шефа, о чем он не преминул сообщить с тихой угрозой в голосе самой Светлане. Правда, последние подвиги Завгородней на репортерской ниве и ее самоотверженность в истории с Лялей-наркосбытчицей несколько подкорректировали образ нашей дивы в глазах Обнорского. Тем не менее Света избегала шефа, а потому ее возлежание на столе секретаря Обнорского показалось мне довольно странным.

Будь я в настроении, я бы обязательно подколола примадонну репортерского отдела. Но сейчас мои мысли были заняты одним — найти хоть какую-то зацепку в этом деле с «Нерпой», где, конечно же, правосудие будет отдыхать… Несмотря на то что председательствующей по этому делу была моя однокурсница Эля Колмогорова (в студенческие годы — девушка с совестью и принципиальностью Павки Корчагина), после проведенных переговоров у меня сложилось впечатление, что Колмогорова получила от «Нерпы» заманчивый ангажемент. Как в том анекдоте про прокурора и адвоката: «Откуда, мол, у прокурора такие отпускные? — А это смотря кого отпускать…»


5

В нашем кабинете было пусто.

Каширин — в очередной таинственной командировке, которые стали обычными для Агентства, а Шах, очевидно, страдал после вчерашней упоительной — в буквальном смысле — беседы с источником. Это даже к лучшему, подумала я, усаживаясь на то же самое место, где вчера нас с Шаховским застал Обнорский. Вывалив на стол все, что было подготовлено по «Нерпе», я с унынием размышляла о том, что наш единственный выход — вызвать в суд тех людей, которые давали Спозараннику информацию об убийствах. Глебу я верила: если он счел возможным что-то предавать огласке, значит, информация достоверная. Другое дело, что суду и Эле Колмогоровой слово Спозаранника ни о чем не говорит. Господи, никогда бы не подумала, что классическая ситуация, которую мы сотни раз с моими студентами разбирали на журфаке — можно ли раскрывать источники информации? — случится именно со мной! А с какой уверенностью и убежденностью я глаголила слушателям: мол, раскрывать источники — это ваше право, а не обязанность, никто не может вас заставить назвать имена тех, кто доверил вам информацию. Как же, никто. Выяснилось, что очень даже кто… А ведь Спозаранник ни за какие блага земные не пойдет на то, чтобы раскрыть своих людей. Это даже к бабушке ходить не нужно. Представив себе процесс уговаривания Глеба, я содрогнулась. Главный расследователь, когда сердится, весьма предсказуем. Сначала он скажет мне, что всегда подозревал скудость ума у особей женского пола. Потом прочитает лекцию о ценности конфиденциальных источников. И только потом добавит, что против меня как человека он ничего не имеет, но — как юриста…

— Глеб, ты только выслушай меня сначала, а потом резюмируй, хорошо? — Я все-таки решилась на этот шаг.

Спозаранник, не отрываясь от монитора компьютера, кивнул мне на свободный стул. Остальные были завалены папками с надписью «Нерпа».

Надо же, удивилась я. Мне казалось, что Глеб переложил все бремя ответственности на меня, и «Нерпа» его интересует теперь постольку-поскольку.

— Как вы изволите видеть, Анна Яковлевна, я пытаюсь хоть как-то облегчить вашу участь. — Спозаранник не был бы Спозаранником, если бы не обратил мое внимание на прилагаемые им усилия. — К сожалению, вынужден констатировать, что мы находимся, как выражается уважаемый Андрей Викторович Обнорский, в большой… В общем, вы понимаете.

— Есть один вариант. — Я присела к столу Спозаранника и, гипнотизируя его взглядом, принялась излагать ему свои мысли относительно «засветки» источников. Я даже пошла на то, чтобы слегка приоткрыть коленки…

Нет, я была далека от мысли соблазнить Глеба, просто таким образом можно было на некоторое время дестабилизировать его умозаключения и, если повезет, в этот короткий промежуток попробовать убедить его в резонности моих доводов. — Мы можем настаивать, чтобы их имена и показания оглашались в закрытом заседании… — с каждой секундой я все больше понимала тщетность своих попыток. Глеб уже формулировал речь.

— Я всегда подозревал, что особи женского пола не отличаются глубиной интеллекта, — начал Спозаранник. — В вашем случае я иногда допускал исключения, но с нынешнего дня у меня нет для этого никаких оснований.

Тут Глеб остановился, чтобы перевести дух. Я устало поднялась со стула и направилась к выходу.

— Можешь не продолжать, Глеб Егорович. Несмотря на неразвитый интеллект, я все-таки догадываюсь, что ты скажешь дальше. Надо вносить разнообразие в свои монологи, Глеб.

А то ты начинаешь повторяться.

Все правильно. И Обнорский прав, что процесс нельзя проигрывать нам просто будет потом не подняться.

И Глеб прав тоже. Стоит Агентству раскрыть хоть один конфиденциальный источник, даже со всеми мерами предосторожности, как слух об этом пойдет по всем инстанциям. Кто после этого станет делиться с нами информацией? К тому же люди, «слившие» нам сведения по «Нерпе», до икоты боялись мести Аллоева. Я, признаюсь, тоже чувствовала себя неуютно — кому охота связываться с осетинской мафией или с Жорой Армавирским! А ведь именно их — то осетинов, то Армавирского — называли наши источники в качестве «крыши» Аллоева… Впервые за последние несколько лет моей довольно успешной адвокатской карьеры я почувствовала полнейшее бессилие и даже отчаяние. Процесс громкий, «Нерпа» наверняка проплатит PR-кампании в СМИ, Агентство и меня (!) просто размажут по стенке. Какой позор, просто стыдобища!

От этих безрадостных мыслей меня отвлек мобильник. Звонил коллега из южного курортного города. По старомодному внимательный в своих ухаживаниях, он уже давно намекал на неустроенность своей холостяцкой жизни и с маниакальной настойчивостью приезжал в Питер, чтобы увидеть меня и склонить к матримониальному шагу.

— Нюша, — плавный голос собеседника диссонировал с моим взвинченным состоянием, — я в городе, может, поужинаем вместе?

И тут на меня накатило. Я вдруг поняла, что устала до тошноты. Однажды в юности, когда я еще занималась плаванием, наворачивая очередную 25-метровку, неумолимо приближавшую меня к пятому километру за день, я почувствовала смертельную усталость. Казалось, тело уже существуют автономно от меня, оно лишь огромный камень, привязанный к шее, который тянет, тянет меня ко дну. А там — тишь и благодать. Нужно только перестать работать руками и ногами. Тогда перепуганный тренер кричал мне, чтобы я больше не показывалась в бассейне, что в гробу он видал таких неженок, как я. Рядом стояли недоумевающие ребята, вытащившие меня с дорожки. А я так жалела, что меня лишили этой возможности — отдохнуть. Вот и сейчас это чувство сожаления охватило меня с такой же полнотой, как тогда. Я устала работать, как волк, чтобы содержать семью и машину. Чтобы иногда выбираться куда-нибудь за границу и к старости лет познакомиться с мировыми достопримечательностями. Чтобы в этой гонке забыть о собственном одиночестве и каждый день доказывать самой себе, что я — самостоятельная и не зависящая ни от кого женщина, довольная своей судьбой.

Я подумала, что вот он, выход. Плюну на работу, Агентство, опостылевшего Обнорского. Выйду замуж за немного занудного, но вполне обеспеченного мужчину, который к тому же любит меня, и заживу совершенно иной жизнью. И уж точно в этой жизни не будет места какой-нибудь «Нерпе»!

— Да, милый, конечно, поужинаем, — я попыталась придать голосу нужную степень ласковости. И, видимо, добилась этого, потому что заглянувшая в кабинет Агеева, намеревавшаяся обсудить со мной свои впечатления от «летучки», подняла изящно выщипанную бровь, сделала понимающее лицо и тактично удалилась.

Когда я выходила из кабинета, так же понимающе на меня смотрело уже пол-Агентства. Правда, в некоторых взглядах я уловила сочувствие. Или мне показалось? До меня долетели обрывки фраз из приватного разговора нашего редакционного водителя Леши с другими сотрудниками.

— Клянусь, у шефа с Завгородней что-то зреет. Или уже было, я пока не понял.

В «Пуле», в общем-то, не пренебрегали возможностью посплетничать, но только если для этого были хоть какие-то основания. Сама же мысль о том, что у Обнорского что-то, как выразился водитель Гена, «зреет» со Светкой, могла показаться абсурдной.

Даже бредовой. Да нет же, не может быть! Завгородняя в жизни не польстится на мужчину, который имел наглость обозвать ее (и не единожды!) полной дурой. Разве только из чувства протеста. А шеф сам не станет крутить шашни с той, которую он считает дурой. Его, видите ли, на интеллектуалок тянет. Однако Леша не унимался:

— Да я сам сегодня вытаскивал Светкины вещи из багажника его «хонды». Причем вещички-то были в весьма пикантном состоянии. Как после бурных и продолжительных совместных кувырканий. А Завгородняя Обнорскому лепила, что ее мамаша не успела его одежду погладить. Извинялась даже. Нет, ну ты скажи, с чего бы это маме Светки просто так гладить вещи Обнорского?

В моей памяти всплыли Светкины умопомрачительные ноги, покоящиеся на столе Ксюши в приемной. А еще Обнорский, обычно не злоупотреблявший вниманием к репортерскому отделу, сегодня то и дело заглядывал в кабинет к акулам пера. Я поймала себя на мысли, что все эти нюансы не улучшают моего настроения. И даже совсем напротив. Неужто ревную? Кого к кому? Я скорее признаюсь себе в том, что Светку к Классику. Как же так, с ее тягой к эстетике — и вдруг такой мезальянс! Если бы меня слышала моя подруга, она бы не преминула поинтересоваться:

— Лукошкина, ты яд сегодня в аптеку сдавала?

Проходя мимо сплетничающих, я ослепительно улыбнулась и пожелала всем удачного уик-энда. Меня окликнула все та же Марина Борисовна:

— Анечка, ты так сияешь, будто выходишь замуж за красивого и богатого. — Агеева, видимо, решила проверить свои догадки. Вот уж кому в расследователи идти — здесь фантазии хоть отбавляй. Из ничего такую историю придумает — Агата Кристи почернела бы от зависти.

Я решила Мариночку Борисовну не разочаровывать.

— Какая вы все-таки проницательная! Только это пока информация с ограниченным доступом, — мне пришлось даже воспользоваться языком наших архивариусов. Договорились? — И, заговорщицки подмигнув Агеевой, я вышла из Агентства. Я точно знала, что до конца рабочего дня известие о моем скором замужестве дойдет до самого нелюбопытного сотрудника «Пули».


6

Домой я доехала на удивление быстро — город был почти пустой, все автовладельцы, видимо, уже отправились на дачи. Еще с порога я услышала, что сын Петруша с кем-то оживленно беседует. Глаза зафиксировали уже забытую картину — стоящие посреди прихожей кроссовки.

Все ясно, у нас в гостях Лукошкин.

Эта его манера оставлять обувь там, где он ее снял. По этому поводу в пору нашей семейной жизни мы с ним неоднократно ссорились. Однако сейчас желания высказать что-нибудь язвительное у меня не возникло. Спокойно отодвинув ногой обувь экс-мужа в сторону, я прошла на кухню, где сидели мужчины.

— Мама, папа женится! — в голосе сына чувствовались слезы. Петр исподлобья посмотрел на Сергея и, круто развернувшись, выскочил из кухни.

Лукошкин стоял растерянный и даже расстроенный. Подполковник УБОП был явно не форме. Я попыталась изобразить радость, хотя новость о предстоящей женитьбе пусть бывшего, но мужа кольнула сердце.

— Поздравляю. И кто сия счастливица?…


7

Выходные пролетели как миг.

Петр был отправлен к бабушке, и я два дня занималась тем, что готовилась к очередному раунду с «Нерпой». Здесь наметился некоторый прогресс. В субботу вечером, совершенно в неурочный час, на пороге моей квартиры возник торжествующий Спозаранник.

— Трепещите, Анна Яковлевна.

Наши люди выразили согласие выступить в суде.

Эта новость поразила меня больше, чем давешнее сообщение Лукошкина о своей женитьбе. Боясь спугнуть неожиданно свалившееся счастье, я почему-то шепотом спросила:

— Что случилось, Глеб?

Спозаранник решил не выдавать секретов мастерства. Напустив туману, он лишь поведал мне, что все решилось накануне, когда он встречался со своим источником в психиатрической больнице имени Скворцова-Степанова.

— Извини, Глеб, а твой источник в этой больнице в каком статусе? — заволновалась я.

Спозаранник посмотрел на меня так, будто я сама пациентка «Скворечника»:

— Конечно, как психически больной человек. Впрочем, сам он себя таковым не считает.

Я почувствовала себя так, будто мне подарили игрушку, а потом отобрали.

Показания психически больного человека, находящегося на излечении в Скворцова-Степанова, суд не станет принимать во внимание. Видя молниеносную смену выражений на моем лице, Спозаранник смилостивился:

— Не переживайте так, уважаемая.

Кто тебе сказал, что источник в «Скворечнике» и источник по «Нерпе» — одно и то же лицо? — с этими словами главный расследователь, не снимая обуви, прошел на персидский ковер и по-хозяйски уселся в кресло. — Надеюсь, чашку кофе я заслужил?

Я покорно поплелась на кухню, еле сдерживая в себе желание поколебать уверенность Глеба в том, что он заслужил именно кофе. Итак, в понедельник у нас появится реальная возможность испортить настроение Аллоеву. Только бы ничего не случилось! Я бросила взгляд на миниатюрную иконку. святой Иоанны. Только бы ничего не случилось…

Эту фразу с изрядной долей сарказма я повторяла сама себе в понедельник. Я уже давно убедилась в том, что язык мой — враг мой. Стоит только сказать или даже подумать про себя о какой-нибудь гадости или пакости — так вот они, на блюдечке. Наши свидетели, добровольно согласившиеся выступить на процессе по «Нерпе», в суд не явились. Уже полчаса прошло с начала заседания, а их все не было.

Юристы «Нерпы» — импозантный седовласый мужчина в дорогом костюме, с аккуратно подстриженной бородкой и золотой оправой на носу, и бледный юноша, явно подражающий своему старшему товарищу, — бросали на меня весьма выразительные взгляды и понимающе ухмылялись. Эля Колмогорова в судейской мантии нетерпеливо постукивала карандашом по столу. Пикантность ситуации заключалась в том, что отсутствовал и Спозаранник, к которому у суда также имелись вопросы.

— Ну что, представитель Агентства «Золотая пуля», может, мы все-таки начнем заседание? Все мы люди занятые, — судья не выдержала томительного ожидания. А может, ей просто хотелось поскорее разделаться с нашим делом и уйти в отпуск — наш процесс был у нее последним.

Истцы с готовностью поднялись.

Я приготовилась держать оборону в одиночку, мысленно насылая все кары небесные на голову Спозаранника.

Речь представителей «Нерпы» была хорош о. подготовлена и содержала изрядную долю пафоса, суть которого сводилась к следующему. Недобросовестные журналисты воспользовались предоставленными им возможностями — а именно газетной площадью, чтобы опубликовать явно недостоверные сведения, к тому же жутко компрометирующие такую добропорядочную и известную компанию как «Нерпа». Журналисты «Золотой пули» пренебрегли своей профессиональной обязанностью проверить полученную информацию, что, на взгляд истцов, свидетельствует о заказном характере материала. Публикация же нанесла «Нерпе» огромный урон, выразившийся как в моральных страданиях работников предприятия, так и в убытках в хозяйственной деятельности фирмы — мол, некоторые контрагенты, прочитав статью, выразили желание расторгнуть контракты. По совокупности все эти страдания и потери пивоваренная компания «Нерпа» оценивает — ни больше, ни меньше — как в один миллион рублей, или почти 30 тысяч в долларовом эквиваленте.

— Вы позволите? — Я услышала за спиной голос Спозаранника. С уничтожающим взглядом я повернулась к вошедшему.

Глеб был бледен и немного взволнован. Колмогорова величаво кивнула, разрешив Спозараннику войти.

Насмешливо посмотрев на нашу пару, она продолжила заседание.

— Глеб, какого черта?! — зашипела я, забыв о сдержанности и чувстве собственного достоинства. — Где ты шляешься, где твои свидетели?

— Все плохо, Аня. Один из источников сейчас в кардиологической реанимации. Вчера ему позвонили. Жена сказала, что он с первых минут разговора схватился за сердце, а потом уже и говорить не мог. Так что пока даже неясно, кто звонил и по какому поводу. Но, учитывая сегодняшнее мероприятия, я не исключаю, что звонили наши друзья с «Нерпы».

— А второй что, тоже в реанимации?

— Почти. Он уже переходил через Невский к Караванной, когда его сбила какая-то иномарка. Водитель скрылся.

Очевидцев до кучи, но никто ничего внятного сказать не может. Ничего себе совпаденьице, да?

— Господи… — От мысли о том, что наша тяжба могла повлечь такие последствия, защемило сердце. Я на какое-то время даже перестала вслушиваться в то, что говорили в зале. Очнулась только тогда, когда Спозаранник, несмотря на мои предупреждения, в своей обычной «изысканной» манере сказал судье:

— Если бы ваша честь соизволила корректнее сформулировать вопрос, она бы получила и корректный ответ.

Все пропало. Колмогорова, не знакомая с манерой общения Глеба, не простит ему этого выпада. Так и есть, судья, несколько опешившая от наглости Спозаранника, наконец справилась с собой и отрезала:

— За оскорбление суда вы можете быть удалены из зала, уважаемый!

Масла в огонь подлили товарищи с «Нерпы»:

— Ваша честь, складывается впечатление, что своими ходатайствами о вызове в суд мнимых свидетелей ответная сторона старается затянуть процесс. Мы ходатайствуем о дальнейшем рассмотрении дела.

Элеонора задумчиво посмотрела на меня и объявила:

— Перерыв на десять минут.

В коридоре, куда мы вышли на перерыв, юристы «Нерпы» демонстрировали нам превосходство. Седовласый даже позвонил кому-то по мобильному и оптимистично сказал:

— Все идет как нужно.

Выглянула секретарь:

— Заходите!

Я положила на стол судье ходатайство о переносе слушания на некоторое время, а вместе с ним и страничку, вырванную из ежедневника, — «Надо поговорить!». Бывшая однокурсница взглянула на записку, оценивающе окинула зал и известила:

— Перерыв до четверга.

Люди с «Нерпы» сидели в недоумении. Нет, все-таки у Эльки осталась совесть, пусть и подвергнутая частичной резекции. Тем же вечером мы с Колмогоровой встретились в «Идеальной чашке».

— Эля, скажи сразу, у нас нет никаких шансов? — я решила обойтись без экивоков.

— Вы, Аня, сами во всем виноваты. Аргументация у вас слабенькая, доказательственная база вообще никуда не годится. Как ты могла такой материал в номер пустить, не пойму…

А этот ваш хам, Спозаранник, — это же, прости Господи, прямая дискредитация Агентства. Куда только ваш Обнорский смотрит! — Все это Колмогорова выпалила сразу, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Я наши минусы сама знаю. Меня здесь больше волнует твой интерес в этом процессе. Между прочим, это видно невооруженным взглядом.

Колмогорова покраснела и, сбиваясь, сказала:

— За такие заявления, Лукошкина, отвечать нужно!

Я поняла, что мои слова задели однокурсницу за живое. Репутацией правдолюбки, приобретенной еще на курсе, Элеонора чрезвычайно гордилась. Потому и в судьи пошла — думала, они образец неподкупности и беспристрастности. В общем, наша встреча ничего не изменила. Разве что подтвердила мои подозрения относительно заинтересованности Колмоговорой. Был в этой встрече один большой минус — теперь мне Элька не простит, что я не только сама усомнилась в ее честности и принципиальности, но и рискнула высказать ей это в глаза.

Но мне стало легче. Теперь я морально была готова к тому, что процесс мы проиграем. И уже не из-за моего непрофессионализма. С таким настроем я вошла в четверг в зал заседаний. Вопреки моим ожиданиям, юристы «Нерпы» уже не были так самоуверенны, как до этого. Хотя оттенок некоторого превосходства был заметен даже в их приветствии.

Я безо всякой надежды на успех положила на стол председательствующей очередное ходатайство — об истребовании документов из правоохранительных органов, расследующих убийства, о которых мы писали. Удовлетворение этой просьбы стало неожиданным даже для меня, не говоря уже о юристах «Нерпы» — те так просто потеряли всякий товарный вид и еле дождались окончания речи Колмогоровой. чтобы тут же выскочить из зала и начать консультации с руководством. А я думала, что, по всей видимости, у Элеоноры просто сдали нервы… И чтобы подправить пошатнувшуюся нервную систему, а также — как я подозревала — обсудить возникшие нюансы с заинтересованной стороной, судья отложила дело на осень и ушла в отпуск.


8

Обнорский весть об отложении «приговора» воспринял скептически, а сообщение о проведенной с Колмогоровой беседе — с энтузиазмом. И тут же поручил Спозараннику «пробить» судью по всем параметрам. Я ужаснулась. Судья — субъект неприкосновенный, и всякие телодвижения относительно него могут быть чреваты неприятностями с законом, — пыталась я охладить пыл Обнорского. Однако и он, и Спозаранник, нашедший в поручении Обнорского простор для очередного расследования, смотрели на меня очень выразительно.

— Ты, Лукошкина, иногда как скажешь… — ухмыльнулся Обнорский.

Он хорошо знал, что я очень неохотно иду на всякого рода нарушения закона. Обнорский почему-то был убежден, что на юрфаке учат совершенно обратному — как обойти закон и ничего за это не получить.

Словом, с «пробивкой» Колмогоровой пришлось смириться.

— Ваш неприкосновенный субъект, Анна Яковлевна, водит очень интересные знакомства. — Спозаранник нашел меня в кабинете, где я уже с полчаса тупо сидела над текстом Завгородней. Смысл статьи был мне неясен, ибо его затмевали все те же Светкины ноги и разговор, случайно услышанный в коридоре. Меня волнует только то, что обсуждение этой интересной во всех отношениях ситуации неминуемо будут связывать с моим именем, убеждала я сама себя. Признаюсь, мне это немного удалось.

— Глеб, избавь меня от технических подробностей! Мне совершенно не хотелось вновь испытать чувство собственной неполноценности, выслушивая, какие чудеса находчивости и изобретательности проявляют расследователи, чтобы получить максимум информации об интересующей их фигуре.

Однако Спозаранник был неумолим. У меня давно сложилось впечатление, что, докладывая обо всех усилиях, которые были приложены для получения информации, Глеб преследует исключительно одну цель — чтобы у меня и мысли не возникло не подписать его материал. Это было бы просто кощунственно!

— Мы выяснили, что ваша подружка Колмогорова имеет во владении симпатичную такую машинку — «ауди». Но почему-то этим транспортным средством не пользуется. Зато на этой машине систематически нарушает правила дорожного движения некто Василий Братчиков… — Здесь Спозаранник сделал эффектную паузу, в ожидании моей реакции, которой, увы, не последовало. Терпеливо вздохнув, Глеб спросил:

— Вам что-нибудь говорит эта фамилия, Анна Яковлевна?

Я напряглась:

— Не тот ли это Братчиков, которого ты сделал главным героем этой геморройной публикации по «Нерпе»?

— Поражаюсь твоей беспечности, Лукошкина. Конечно тот. Понимаешь теперь, какой расклад получается, какие причинно-следственные связи проясняются?! — Спозаранник был в предвкушении скандала.

— Если здесь и есть какие-то связи, то они совсем другого рода. Ну пользуется Братчиков машиной Колмогоровой, что из этого? Когда репортерам нужно срочно ехать на место происшествия, даже Повзло им свою машину доверяет, между прочим.

К нашему разговору подключился вошедший в кабинет Каширин.

— А давайте позвоним вашему Васе и прямо спросим его, что их с Колмогоровой связывает?

Спозаранник с сожалением посмотрел на Каширина:

— Мысль позвонить Братчикову конечно гениальная, но вот так сразу спросить про Колмогорову — это, Родя, как-то прямолинейно.

— Хорошо, давайте позвоним и просто попросим к телефону Элеонору Иосифовну, — предложила я.

Спозаранник и Каширин торжествующе посмотрели друг на друга. Все-таки подписали они и меня на это дело. Впрочем, если Эля действительно близка с Братчиковым и только из этих соображений портит мне карьеру, то почему я должна переживать о нашей давней симпатии в студенческую пору? Оправдываясь таким образом, я набрала продиктованный мне номер Братчикова:

— Будьте любезны Элеонору Иосифовну!

Собеседник с блатным одесским акцентом сообщил мне, что Элеонора Иосифовна будет около десяти вечера и, не прощаясь, повесил трубку. Задумчиво глядя на аппарат, я сделала то же самое. Спозаранник, не в силах по моему лицу прочитать результат звонка, не выдержал:

— Ну?

— Yes! — сказала я. Английский я знаю отвратительно и перехожу на него только в минуты крайнего раздумья. — Только, товарищи дорогие, ничего нам эта информация не дает, кроме осознания ситуации, которая, кстати, и так уже вырисовывалась. Во-первых, совместное проживание женщины и мужчины, даже если она является федеральным судьей, а он работает на «Нерпе» это скорее естественно, чем противозаконно. Во-вторых, судей в городе не так много, а потому нет ничего удивительного в том, что дело по «Нерпе» попало именно к той судье, предмет страсти которой работает в этой самой компании. Совпадения, безусловно, интересные, но юридически непогрешимые. Разве что отвод судье заявить, но чем и как докажем сожительство Колмогоровой с Братчиковым?

Спозаранник, однако, был категорически не согласен с тем, что полученная информация годна только к утилизации. О своих изысканиях он тут же доложил Обнорскому, игравшему в шиш-беш с Повзло. И шеф, и

его зам сразу же — что для них нехарактерно — отвлеклись от игры.

— Это сенсация! — завелся Обнорский.

— Об этом нужно писать, — вторил ему Повзло.

Такая горячность несколько смутила даже Спозаранника, инициировавшего обсуждение.

— Надеюсь, вы понимаете, что я материал об этом подписывать не буду? — Мне показалось, что я сейчас закричу от раздражения. — О чем вы собрались писать, писатели?

На лица моих собеседников нашла тень отчуждения. Лишь Обнорский сохранил равновесие и язвительно сказал:

— Ну вопрос о новом юристе мы уже начали обсуждать. Может статься так, что ваша подпись и вовсе не нужна будет, мадам Лукошкина. Тем более что, как сообщили по «Радио Свобода», вы собираетесь зажить жизнью замужней женщины? — В последней фразе мне явственно послышался вопрос-сомнение. Казалось, Андрей был готов подробнее поговорить о моих планах и даже желал этого. В отличие от меня.

— Тогда делайте, что хотите. А теперь, если вы не возражаете, я бы дочитала те тексты, которые еще требуют моей подписи. — Я кивнула на материал Завгородней, внимательно следя за взглядом Обнорского.

Тот, увидев фамилию автора, сообщил:

— Интересный должен быть материал. Мы эту тему обсуждали. — С этими словами руководство вышло из кабинета. Вероятно, направилось доигрывать партию в нарды.

Я с сожалением признала, что материал действительно интересный. Не знаю, что так воодушевило Завгороднюю, но и стиль, и фактура были почти безупречны. Совершенно не характерно для репортеров, которые привыкли писать в жанре информационной заметки — без эмоций и без комментариев. Исключением до сего дня был все тот же Соболин, но это у него издержки актерского образования. Однако богатство фактуры в Светкином материале вызвало у меня радость не только с точки зрения читателя. Я почувствовала, как во мне просыпаются чувства, которые я дотоле считала недостойными себя, а поэтому раньше не испытывала — злорадство и стервозность. Судя по времени, прошедшему с момента события, о котором писала Завгородняя, до того, как материал попал ко мне, Светлана вряд ли смогла запастись необходимым набором документов и других доказательств собранной информации. А без всего этого я совершенно спокойно могу не подписывать статью. Причем формально ко мне никаких претензий быть не может — мои требования всегда стандартны для всех, как для репортеров, так и для расследователей.

Разве что интуитивно Светка почувствует, что я с особым удовольствием не подписываю ее шедевр.

Интуиция у Завгородней действительно оказалась на высоте. Открыв ногой дверь в мой кабинет, она картинно облокотилась на косяк и томно спросила:

— Лукошкина, какие у тебя ко мне вопросы?

В общем, до этой темной истории с Обнорским я к Завгородней особых вопросов не имела. Иногда я тихо посмеивалась, глядя на то, как мужики, увидев Завгороднюю, начинают все, как один, напоминать идиотов: блаженная улыбка, восторженные глаза, полная нелепица, которую они изрекают. Я не подозревала у Завгородней наличие большого и светлого ума, хотя и полной дурой, как Обнорский, ее не считала. Мне казалось, что мы просто с ней такие разные, что на каждую из нас найдется свой любитель. Причем я была уверена, что эти любители тоже будут разные. Каюсь, но я считала (почему в прошедшем времени?) себя и образованней, и интеллигентней, и вообще утонченней, что ли, чем Завгородняя. Поэтому я только констатировала наличие Завгородней на этом свете, но не принимала близко к сердцу. До последнего времени.

— Знаешь, Света, у меня вопросы не к тебе, а к твоему тексту. И они все обозначены. Если ты до начала, верстки номера успеешь устранить все неясности, я с радостью подпишу материал. Если нет — увы, таковы правила. Причем не мной установленные. — Я старалась говорить ровно, чтобы Светка не заподозрила в моем голосе все того же злорадства.

Сохранить ровные интонации было очень сложно, потому как они буквально рвались наружу. Но не зря же я в свое время маниакально занималась аутотренингом!

— Ты, Лукошкина, как-то изменилась. У тебя все в порядке? С работой, с личной жизнью? — по всей видимости, Завгородняя решила со мной не церемониться. — Статья — Бог с ней, я за тебя волнуюсь. Ты то зеленеешь временами, то чуть ли зубами не скрипишь. Может, я могу чем-то помочь?

Подумай, Лукошкина! — приветливо улыбнувшись мне, Света удалилась.

Таких, как она, моя мама называет настоящими женщинами. Закаленными в боях с соперницами и в победах над мужчинами. Уверенными в себе, собственной неотразимости и собственной правоте. Идущими по жизни, смеясь. Только сейчас я оценила, что собой представляет Завгородняя. Ее житейская мудрость и опытность вот так вот легко взяли и перевесили и мою образованность, и мою утонченность. Завгородняя буквально ткнула меня, как говорит мой сын Петр, «фейсом об тейбл». Если наш разговор слышал кто-нибудь из Агентства, то, держу пари, уже делаются ставки — на меня и на Завгороднюю.

— Андрей Викторович! услышала я через минуту в коридоре голос Светки, буквально исходящий флюидами. — Не могли бы мы кое-что обсудить у вас в кабинете? — одобрительное урчание стало ей ответом.

Честно говоря, я сомневаюсь, что Завгородняя обсуждала с Обнорским именно мой отказ подписать ее статью. Однако ближе к вечеру Андрей появился у меня в кабинете мрачнее тучи.

— Лукошкина, ты назло, что ли, все делаешь? Чем тебя статья Завгородней не устроила?


9

Белые ночи подходили к концу. В такие ночи я всегда плохо сплю, еще со студенческих времен, когда это время суток активно использовалось для подготовки к экзаменам.

Иногда этот приятный процесс совмещался с полезным — например, ночным моционом к разведенным мостам. Столько воспоминаний сразу!

Лукошкин, утомленный оперской работой, этой романтики не понимал.

Он считал, что ночь дана для того, чтобы спать, а потому не особенно возражал, когда я уходила в компании с другими. Насмотревшись на красоты Петербурга в сумеречном свете и озябнув от ночного воздуха, я под утро возвращалась домой со странным смятением в груди. Чувства, непонятные мне самой, распирали меня, но говорить об этом ни с кем не хотелось. Тем более с мужем, который, оторвав голову от подушки, встречал меня недовольным ворчанием: «Носит тебя!»

Давненько я не гуляла белыми ночами. Вот ведь рутина как затягивает.

Иногда случается ночью выехать куда-нибудь, но разве тогда есть время осмотреться по сторонам, остановиться, вдохнуть полной грудью! Я посмотрела на лежащего рядом мужчину. Скрестив руки на груди, он безмятежно спал. А мне бы так хотелось, чтобы он вдруг учащенно задышал во сне, тревожно наморщил лоб… Я бы прохладной рукой разгладила ему морщины, дыхание бы его стало ровным, а на губах появилась бы почти детская улыбка. Но этот мужчина спал спокойно. Он вообще все делал очень спокойно, без фанатизма, как он сам любит выражаться. По-моему, у него даже не участился пульс, когда он, в очередной раз предложив мне руку и сердце, получил мое «Да». Он не романтик. Он сделал мне это предложение, отхлебнув кофе из чашки в одной из городских кофеен. Хотя он выбрал очень удачный момент. Я была в растрепанных чувствах — от известия о предстоящей женитьбе бывшего мужа, от неурядиц на работе, от гнетущего осознания того, что в жизни что-то идет не так. Я была готова согласиться на все, что угодно. Даже полететь в космос.

Я встала с постели и, накинув шелковый халат, обнявший меня прохладой, прошла на кухню. Здесь у меня в секретной коробочке хранились сигареты. Вообще, я давно бросила курить.

Но иногда — как. например, сейчас — я испытываю почти физическую потребность выкурить сигарету. Делаю это тайком, чтобы не приучить сына к вредной привычке. В изящной пачке «Голуаз» осталась одна сигарета. Как удачно, подумала я. Войди сейчас на кухню тот мужчина, что остался в спальне, и раздели он со мной эту сигарету, мои мысли, возможно, потекли бы в совершенно другом направлении.

Но мужчина спал. В силу ли холостяцкой жизни — не знаю, но он не просыпался мгновенно, когда рядом не оказывалось близкого тела, как это случается со мной. Сбрасывая пепел в пасть глиняной жабе — «говорящий» подарок подруги, я с грустью поняла — замуж за этого человека я не выйду. Какая бы спокойная и обеспеченная жизнь меня не ждала. Мне нужен пылающий горн, а не тихий семейный очаг.

Конечно, всего этого я говорить ему не стала. Потому, что он счел бы это проявлением расшатанности нервной системы. Он не стал бы высмеивать меня, как это сделал в свое время Лукошкин, попеняв мне на мое увлечение «психологизмом». Он бы просто меня не понял. Впрочем, он не понял меня и без всего этого. Надо отдать моему несостоявшемуся мужу должное — сообщение, напрочь отменяющее предыдущие договоренности, он воспринял стоически. Даже спокойно.

Хотя о том, что он все делает спокойно, я уже говорила.

Ну вот, осталась ты, Лукошкина, у разбитого корыта. Эту тягостную констатацию прервал телефонный звонок:

— Анна, это Пол Янсон, судья из Амстердама. Помните, мы вместе работали у вас на семинаре по правам человека? Извините, что беспокою вас дома. — Голландского судью я, конечно, помнила. Хотя бы потому, что он был ведущим того семинара и очень внимательно выслушивал каждого выступающего, делая какие-то пометки в своем блокноте. — Мы хотели бы пригласить вас на стажировку в Гаагу, в Комиссию по правам человека. Мы с вами предварительно уже это обсуждали, и вы вроде не возражали?

— Да, здравствуйте, я помню нашу беседу.

— Есть одна маленькая проблема.

Вас ожидают в Гааге в ближайшую неделю. Вы сможете изменить свои планы в Петербурге, чтобы успеть к этому сроку?

Я лихорадочно соображала. Поездка куда-нибудь, пусть и не так далеко, как хотелось бы, может привести меня в чувство равновесия. Какие дела меня держат в Питере? Петруша у бабушки, и ему там нравится. Суд по «Нерпе» перенесен на осень, так что дергать меня никто не будет. Других процессов у меня в ближайший месяц нет. Да, кто же будет вычитывать тексты в «Явку с повинной»? Хотя, после заявлений Обнорского о поисках другого юриста я могу со спокойной совестью плюнуть на все и поехать в Гаагу.

— Да, господин Янсон, я как раз располагаю необходимым временем.? Что нужно подготовить к поездке?


***

Обнорский был взбешен:

— Надеюсь, Анна Яковлевна, вы понимаете всю серьезность вашего поступка для вашей дальнейшей работы в Агентстве?

— Я найду человека, который в мое отсутствие обеспечит вам юридическую поддержку. Это максимум, что я могу сейчас сделать. И перестань мне постоянно угрожать увольнением. Твои бесконечные придирки и выкрутасы не стоят ни тех денег, которые мне здесь платят, ни моих нервов.? Адье!

В Агентстве известие о моей поездке в Гаагу восприняли по-разному.

Спозаранник неприкрыто радовался.

Причем не моей удаче, а тому обстоятельству, что теперь его тексты и материалы его сотрудников не будут подвергаться жесткой юридической цензуре. Агеева ахала и охала:

— Анечка, тебе так повезло!

Нонка Железняк, сделав над собой усилие, тоже зашла меня поздравить.

Мы с ней в последнее время мало общались. Она была занята разоблачением Модестова, который явно крутил роман с Горностаевой, а также расследованием крутой аферы с квартирами воспитанников одного из городских приютов. А после того, как Железняк открыто заявила о том, что не видит ничего крамольного в романе Обнорского с Завгородней (мол, последняя — девушка молодая, красивая и незамужняя), то есть, таким образом, предала меня как подруга, я вообще не испытывала никакого желания поддерживать с ней прежние теплые отношения.

Отличилась и Завгородняя. Подойдя ко мне, она доверительно сказала:

— Знаешь, Лукошкина, я думаю, тебе эта поездка просто необходима.

Ты, главное, забудь про все, что здесь оставляешь. У тебя там — простор для действий. Так что вперед, на танки! — Почти дружеская доверительность тона Завгородней не нашла в моей душе никакого отклика, разве только вызвала раздражение.


10

Этот мужчина смотрел на меня уже целый час. Пытаясь быть приветливой с зарубежными коллегами, я улыбалась тем, с кем встречалась взглядом. Улыбнулась и ему. Он подмигнул мне, показал: «О'кей!» и с тех пор не отрывал от меня глаз. Иногда мне казалось, что он даже не мигал.

Моя приветливость улетучивалась, сменяясь недоумением, а затем и раздражением. Едва дождавшись перерыва, мой визави вскочил со своего места и прямиком направился ко мне.

Избежать этого тарана мне уже не удалось.

— Do you speak English? — сказал незнакомец утвердительно.

— No, — жизнерадостно ответила я. И почти возрадовалась тому, что теперь-то он точно потеряет ко мне всякий интерес. Однако мужчина оказался полиглотом.

— Parlez-vous frangais? — сделал он еще одну попытку. Когда я слышу французскую речь, теряю всякую осторожность так велико желание пообщаться с франкоговорящими. Вот и сейчас этот инстинкт не заставил себя ждать.

— Oui, je parle… — по тому энтузиазму, с которым коллега отреагировал на мой ответ, я поняла, что пропала.

С этого момента постоянное присутствие данного джентльмена мне обеспечено.

Первый день в Гааге не принес мне облегчения — своими набережными и ласковым морем она так явно напомнила мне Ялту, что мысли мои снова вернулись к несостоявшемуся замужеству. В итоге день был фактически испорчен. Мне приходилось делать над собой усилия, чтобы внимательно выслушивать все инструкции и усваивать сказанное. Вечером, проигнорировав приглашение коллег провести время вместе, я в одиночку пошла на набережную и предалась грусти, глядя на многочисленные яхты и яхточки, курсирующие по морю.

В таком состоянии работать не хотелось совершенно, однако желание вырасти профессионально в итоге взяло верх. Не каждый день приглашают стажироваться в Комиссии по правам человека, где собираются лучшие из лучших юристов мира…

В числе которых непонятным образом оказалась и я. Поэтому — прочь уныние и грусть. Будем работать и, если получится, отдыхать на всю катушку. Утром я была готова к труду и обороне.

И вот — этот мужчина. Не будь его голова гладкой, как яйцо, его можно было бы даже назвать привлекательным. Высокий, мускулистый, уже успевший покрыться теплым загаром. Серо-голубые глаза смотрят внимательно и чуть насмешливо. Чувственные губы, с удовольствием складывающиеся в улыбку. Но! С детства испытывала непреодолимую антипатию к лысым мужчинам. Может, это давняя история так на меня повлияла, когда противный лысый дядька уговаривал меня, пятилетнюю девочку, польститься на его конфетку и пойти с ним.

— Вас зовут Анна и вы из России! Меня начинала забавлять привычка моего нового знакомого спрашивать в утвердительной форме. — А я — Хуго ван Веер, из Амстердама.

Очевидно, Хуго решил, не дожидаясь моих вопросов (кажется, он просто боялся их не дождаться), сформировать свой облик в моих глазах. Его обаяние оказалось фантастическим.

Уже через несколько минут я знала, что Хуго ван Веер — тридцативосьмилетний владелец адвокатского бюро в Амстердаме. Специализируется на гражданских делах, как и я. Живет в самом Амстердаме, однако дела фирмы бросают его из города в город, из страны в страну. На семинар в Гаагу попал случайно — по приглашению друга, специалиста по правам человека, с которым когда-то учился вместе на юридическом факультете.

Хуго рассказывал о себе безо всякой рисовки. В нужных моментах его голос понижался до интимных ноток — например, когда он говорил о своем хобби взламывать компьютерные программы, а затем снова приобретал уже замеченную мною напористость. Я бы подумала, что он попросту многословен, если бы вдруг ван Веер не сделал паузу и не сказал:

— Ну вот, теперь вы знаете обо мне больше, чем кто-либо другой.

Надеюсь, Анна, вы ответите мне взаимностью?

Это действительно было сказано так ненавязчиво, что язык мой сам собой развязался. Я поймала себя на мысли, что Хуго ничего не рассказал о своем семейном положении. Между тем золотой ободок на безымянном пальце я заметила практически сразу. Когда ван Веер жестикулировал, кольцо отсвечивало на солнце сияющим лучиком.

— Я, тоже, как вы догадались, наверное, адвокат. Работаю в Петербурге. Не замужем… Но воспитываю сына. — Здесь я сделала упор, чтобы Хуго понял, что именно в его жизнеописании осталось для меня неизвестным.

Очевидно, коллега был хорошим адвокатом. Как водится в нашей профессии, в необходимый момент мы попросту не замечаем сказанного, тут же переводя разговор на другую тему. Впрочем, подумала я, впереди еще две недели, и если моему назревающему роману с голландцем ничего не помешает, я все успею выяснить.

Не могу сказать, что Европейская конвенция о правах человека перестала меня интересовать с того момента, как рядом со мной появился Хуго. Первую половину дня мы — я и мои коллеги со всего мира — разбирали различные казусы, где оказались попранными права индивидуума, спорили, иногда до хрипоты, формулировали собственные решения. Я с головой погружалась в работу: аргументация зарубежных юристов бывает подчас парадоксальной, и оттого более убедительной. Мне было настолько интересно, что, когда на мобильный пришло SMS-сообщение с вопросом относительно моего времяпрепровождения, я не сразу сообразила, кто именно скрывается под "коллективом «Пули». Было такое ощущение, как будто меня снова затягивает в какое-то болото. Послав в ответ лаконичное «О'кей!», я устремилась навстречу Хуго, который уже искал меня.

За те несколько дней, что мы провели вместе, ван Веер меня практически покорил. Он был легок и, в отличие от первого дня, ненавязчив в общении, внимателен, почти ласков.

Называл меня «Ma cherie» и «Ma petite collegue» («Дорогая» и «Моя маленькая коллега»). Напрасно я старалась привести себя в чувство. Мои аргументы вроде «Ты еще переживаешь по поводу женитьбы мужа», «Ты еще не отошла после отказа Игорю» и тому подобное вызывали в моей же душе волну протеста. Очевидно, Хуго интуитивно чувствовал, что я веду с собой какую-то борьбу, потому что как-то вечером, увлекая меня по мощеной улочке Гааги к уютному бару, где мы частенько теперь сидели вместе, ван Веер спросил:

— Аня, тебя что-то гнетет? Временами мне кажется, что ты почти родная, а иногда от тебя просто холодом веет. Ты становишься такой… отстраненной. Что происходит?

Обычно я не рассказываю о своих душевных муках мужчинам, даже тем, с кем я, выражаясь языком Обнорского, нахожусь в близких отношениях. Но, видимо, смена обстановки и круга общения располагала к откровенности. Вкратце я обрисовала Хуго все, что меня мучило, а именно — собственная ветреность, непостоянство и неумение глубоко чувствовать.

Ван Веер слушал меня с серьезным выражением лица. Как только я закончила, Хуго накрыл мою руку своей ладонью и, наклонившись к моему лицу, прошептал:

— Какая же ты глупенькая, ma cherie! Ты просто очень восприимчивая. Другие женщины многое бы отдали, чтобы уметь откликаться на чувство так, как ты.

Я закрыла глаза, чтобы Хуго не увидел в них то, что, по моему разумению, могло в них отразиться. Сглотнув комок, подступивший к горлу, я посмотрела на Хуго. Взгляд его был полон нежности и внимания. Когда он поднял руку, чтобы платком смахнуть бисеринки пота, выступившие на его гладкой (но совершенно не казавшейся мне противной) голове, ободок обручального кольца вновь кольнул мне глаза. Ван Веер проследил за направлением моего взгляда, на его лицо набежала тень.

— Я так и думал, что именно это тебя тревожит. — Хуго тоже посмотрел на кольцо, затем медленно и неумело, словно в первый раз, стал стаскивать его с пальца. Кольцо не поддавалось. Ван Веер тоже не отступал, несмотря на мои протестующие жесты. — Мы с женой давно уже стали просто друзьями. Я знаю каждую ее черточку, каждое направление ее мысли. И она тоже. Мы рассказываем друг другу все, что лежит на сердце. Наверное, это здорово. Но между нами нет огня, нет этого чувства, что когда-то нас соединило. Мы привыкли друг к другу.

Я вспомнила Лукошкина. В конечном итоге мы разошлись потому, что тоже привыкли друг к другу. Трепетность в отношениях ушла, появилась предсказуемость.

— Я… Я не могу так! — воспитание, заложенное родителями, грозило разрушить мое счастье. С опытом адвокатской работы я, конечно, приобрела свойственные этой профессии цинизм и прагматизм, но в данном случае они не помогали.

За окном уже спустились сумерки. Набережная светилась огнями.

В бар, где мы сидели, тоже пришел интимный полумрак. Улыбчивая официантка зажгла стоящую на нашем столике свечу. В ее неровном свете лицо Хуго становилось еще более притягательным. Словно прочитав мои мысли, ван Веер сказал:

— Ты сейчас такая красивая, Аня! — Хуго поднялся со своего места и, протянув мне руку, повел меня в танце. Его крепкие руки обхватили меня так сильно, что я всерьез подумала о возможности наступления механической асфиксии.

— Попалась! — шепнул он мне на ухо. «Попалась!» — блаженно подумала я и отдалась танцу.


11

Утро слепило меня солнцем, бившим из-за незашторенного окна.

Но разбудил меня пристальный взгляд Хуго. Он настороженно смотрел на меня. В глазах его было ожидание.

— Я рада тебя видеть! — невпопад ляпнула я и залилась краской.

Хуго вскочил с кровати, поднял меня на руки и закружил по комнате.

— Я самый счастливый мужчина на свете, ma cherie! — Он произнес эти слова с таким чувством, что мне вдруг захотелось плакать.

Наше совместное появление на семинаре вызвало всеобщее оживление.

И мне, и Хуго многие коллеги искренне симпатизировали — каждому из нас по отдельности. Стажирующиеся не кичились друг перед другом своей карьерой, были очень дружелюбны и с радостью делились секретами профессионального мастерства.

В группе уже сложились несколько пар, но они, скорее всего, с самого начала были не прочь закрутить роман. Видимо, наши с Хуго лица отражали нечто иное, потому что коллеги с уважением и даже с некоторой завистью переглянулись между собой.

До этого дня мы с ван Веером сидели по отдельности. Теперь, ни слова не говоря, адвокатесса из Валансьена встала, освобождая для меня место рядом с Хуго.

После семинара захотелось праздника. Сегодня впервые не было тяги к уединению. Видимо, такое же настроение было и у всех остальных.

Дружной гурьбой мы направились в открытый ресторанчик на набережной. Юридические казусы были отброшены на второй план, многие даже отключили мобильные телефоны (дела, оставшиеся дома, постоянно отвлекали кого-нибудь из коллег от гаагской действительности). Мы начали с пива, потом захотелось шампанского. Затем мы дружно проявили полное отсутствие культуры пития, заказывая безумные коктейли, после которых пустились в пляс. У ван Веера зазвонил телефон, он вышел из круга. Вернувшись через некоторое время, Хуго довольно потирал руки.

— Еще одна удачная сделка!

Вообще, мы мало разговаривали о той, другой жизни каждого из нас.

О том, что будет после Гааги, думать не хотелось. Но сейчас профессиональный интерес проявился очень остро:

— Что за сделка, милый?

Хуго внимательно посмотрел на меня, взял за руку и, махнув рукой остающимся веселиться коллегам, повел домой.

— Я представляю интересы одной пивоваренной компании. Достаточно крупной, чтобы быть заинтересованной в расширении рынков сбыта. — Магические слова «пивоваренная компания» привели меня в ступор. Я совсем забыла о «Нерпе»! Надо же, у нас с Хуго не только воззрения на мир общие, но и клиенты похожие… — А наш так называемый контрагент, между прочим, твой земляк. Меня на начальном этапе этих отношений не было, не знаю, кто на кого вышел — скорее, россиянин на компанию…

— Правда, да? И чем он может помочь вашей компании? — невинно осведомилась я.

— Тебе, правда, интересно, Анна?

Могу рассказать. Твой земляк имеет доступ к секретам пивоваренного производства вашей же известной компании — «Нерпа».

Мне показалось — я ослышалась…

— Ты сказал «Нерпа»?

— Да, да. Неужели не слышала?

Статус его я там не знаю. Меня в этом отношении интересует только корректность сделки в юридическом плане. Так вот, этот человек продает нашей компании разные ноу-хау вашей «Нерпы». И продает, на наш взгляд, за бесценок. Хотя, по российским меркам, деньги получает внушительные. Мы эти технологии патентуем, причем не только в Голландии, и «Нерпа» туда уже доступа не имеет. Все довольны! — Хуго рассмеялся.

Мы уже пришли, и ван Веер отправился в ванную.

Я старательно переваривала услышанное. Вот это да, вот это находка для Спозаранника! «Господи, до чего же я профессионально деформирована! Вместо того чтобы наслаждаться обществом Хуго, общаться с коллегами, узнавать Гаагу, я думаю об этой чертовой „Пуле“ и о ком — о Спозараннике!…» — разозлилась я на себя.

Но рука уже вытаскивала мобильный телефон и лихорадочно набирала номер Обнорского.

— Да! — ответил ленивый голос Андрея.

— Обнорский, это Лукошкина. Если в состоянии, побереги свои гадости для другого. Тут такое дело… — Я в двух словах пересказала Обнорскому полученную от Хуго информацию. Он не просил меня держать ее в секрете, поэтому виноватой я себя не чувствовала. Хотя осадок остался.

Обнорский взвился:

— Лукошкина, я тебе все прощу, если выяснишь, кто голландцам «сливает» технологии.

— Обнорский, если я правильно все понимаю, ты собираешься заняться информационным рэкетом?

— Давай вот без этих ярлыков, Лукошкина. Это наш шанс поквитаться с Аллоевым. Я думаю, он дорого даст за то, чтобы узнать имя гаденыша.

Мне не хотелось выполнять это задание. Во-первых, потому, что исходило от Обнорского. Во-вторых, потому, что успех этого предприятия означал бы неприятности для Хуго. Можно было бы, конечно, все ему рассказать.

Но что последует за этим признанием?! Весь день я мучилась своими раздумьями, что не прошло незамеченным для Хуго.

— Аня, что случилось? В Питере неприятности?

— Нет, милый, просто неважно себя чувствую. Слушай, если не секрет, расскажи, вы как-нибудь держите «на крючке» вашего человека в «Нерпе», чтобы он не соскочил? Я расскажу ребятам в Агентстве на предмет тонкостей работы с источниками… — (Хуго уже был в курсе моего сотрудничества с «Золотой пулей», но ничего не знал об истории с «Нерпой»…)

Я сама себе была противна в этот момент. Но Ван Веер ничего не заподозрил — его слишком заботило мое самочувствие.

— Конечно. Правда, сам Базиль, — при этом имени я вздрогнула от предчувствия, ведь Базиль по-французски — Василий, — об этом не знает.

Копии договоров, к которым не подкопаешься, номер счета в банке плюс видеофиксация наших переговоров. — Хуго явно гордился обстоятельным обеспечением сотрудничества с русским Базилем.

— И у кого этот кладезь информации? — я затаила дыхание.

— Экземпляры последних договоров у меня, с собой — торопился в дорогу, забыл выложить. Хочешь посмотреть? — великодушно предложил Хуго, доставая свой «дипломат».

— Что ты, а как же адвокатская тайна! — попыталась я оттянуть тот момент, когда окончательно предам любимого человека.

— Я тебе доверяю, cherie… — Ван Веер погладил меня по щеке и вынул документы. Невидящими глазами я стала их просматривать.

— Извини, ничего не соображаю.

Можно, я потом прочитаю? — Мне было физически плохо от подлости своего поступка. Много позже я буду просто ненавидеть себя. И еще долго меня будет мучить то, что я так и не пойму, из каких соображений это все совершила. Видимо, у меня просто отключился инстинкт самосохранения.

Оставив меня отлеживаться с головной болью, Хуго отправился по делам в город. Выждав некоторое время, я спустилась в бизнес-зал гостиницы, отксерокопировала документы и тут же отправила их по факсу в Агентство. Голос перезвонившего Обнорского был полон оптимизма и восхищения. На документах значилась подпись Василия Братчикова. Теперь исход нашего конфликта с «Нерпой» уже был предсказуем.

— Я тебя ненавижу, Обнорский, — с болью сказала я в трубку. — Тебя, твое Агентство и тот день, когда связалась-с вами.

— За все, Лукошкина, надо платить, — неожиданно жестко ответил Андрей. — И ты в этом смысле не исключение.

Оставшиеся дни в Гааге были для меня сплошным мучением. Мучился и Хуго, не понимая, что со мной происходит. То и дело я ловила на себе его вопросительные, полные недоумения взгляды. В предпоследний день он пришел ко мне в растерянности. Я думала о своем предательстве и почти не сомневалась, что Хуго, если ему известно о «провале» питерского поставщика ноу-хау, догадается, в чем дело. Я приготовилась к самому худшему. Посмотрев на меня взглядом раненого животного, ван Веер сказал почти шепотом:

— Аня… Моя жена ждет ребенка.

Что— то стиснуло мою грудь -сильно-сильно, как тогда, в баре, когда мы с Хуго пошли танцевать. «За все, Лукошкина, надо платить», — вновь эхом отозвались у меня в ушах слова Обнорского…

Возвращение в Петербург было мучительным. Когда самолет коснулся полосы в Пулково, я почувствовала, что желания жить во мне почти не осталось. Лица друзей, бросившихся мне навстречу в аэропорту, были чужими и незнакомыми. Сославшись на усталость, я закрылась в своей комнате и долго сидела, раскачиваясь, как китайский болванчик, от невыносимой душевной боли. Ночью мне снилась яхта — наверное, одна из тех, что белыми птицами порхали по волнам в Гааге, и Хуго, загоревший до черноты, в белоснежной рубашке с засученными рукавами, — у рулевого колеса.

Я проснулась — что-то обожгло мою щеку. Впервые за последние много лет я плакала. Сначала про себя, молча.

Потом — в голос, как в детстве, когда хоронила любимую собаку. Хорошо, что Петруши нет дома…


12

В Агентстве, где я появилась несколько дней спустя, меня встретили, как национального героя. Спозаранник, сняв воображаемую шляпу, сказал:

— Анна Яковлевна, если бы не мой ревматизм, я бы пал перед вами ниц.

Вы гениальны — оказываетесь в нужное время в нужном месте и с нужным человеком. Вы просто находка для нашего отдела!

Все были довольны и не скрывали этого. Угроза банкротства, несколько месяцев дамокловым мечом висевшая над «Пулей», миновала.

Еще когда я была в Гааге, состоялась «встреча на Эльбе». Обнорский не поленился лично встретиться в Аллоевым и просветить его относительно кадровых просчетов руководства «Нерпы». Аллоев не верил и требовал доказательств. Документы, которые я отправляла по факсу, были переданы Аллоеву в обмен на отзыв иска и аннулирование всяческих претензий к нашему Агентству со стороны «Нерпы». Судья Колмогорова, которую я встретила некоторое время спустя, была черна лицом.

— Удачно у вас все получилось, Лукошкина, — со злостью бросила она мне в лицо.

Я отвернулась…

На мой отпуск Обнорский согласился безоговорочно. «Мне нужно время, чтобы все обдумать», — сказала я ему. Я так и не решила, уходить мне из «Золотой пули» или нет.

До меня дошли слухи о том, что роман Обнорского с Завгородней — чистейшая фикция. Причем инициатором ее случайно стала я сама, отказавшись как-то ехать с Обнорским в Репино на встречу с корейскими продюсерами. Вместо меня напросилась Завгородняя. Обнорский, видимо, чтобы насолить мне (вот дурак-то!), имитировал радость от Светкиного предложения. Но до переговоров Светлану не допустили, и ей пришлось загорать у залива, где шла подготовка к пляжному сезону. Когда Завгородняя купалась, самосвал высыпал на ее одежду песок, предназначенный для выравнивания пляжа. Потому-то Светкины вещи и были в таком плачевном состоянии. А Обнорский одолжил ей тогда свою рубашку — не везти же девушку в город голышом. Эту рубашку и не успела погладить Светкина мама…

Как— то вечером мне позвонил Спозаранник.

— Быть может, Анна Яковлевна, вам будет интересно знать, что известный вам гражданин Братчиков был убит сегодня утром при выходе из собственного дома. Я думаю, без руководства «Нерпы» здесь дело не обошлось. Мы будет расследовать это дело, мне кажется, материал получится сенсационным.

Без меня, Глеб Егорович. Без меня.

…От Хуго не было никаких известий.

ДЕЛО О СВАДЕБНОМ ПОДАРКЕ

Рассказывает Марина Агеева

"Агеева Марина Борисовна.

Заведует архивно-аналитическим отделом. Ветеран «Золотой пули». Занимается информационным обеспечением репортерского и расследовательского отделов. В последнее время с головой ушла в личные дела, к решению которых нередко привлекает других сотрудников Агентства, что негативно сказывается на производственном процессе. Замужем. Имеет двоих детей — взрослую дочь и сына-школьника…"

Из служебной характеристики

Погожим майским днем я стояла у принтера и с тоской наблюдала, как умная машина с отвращением выплевывает наброски к моей новой новелле, которую я в муках пыталась родить к очередному литературному проекту Обнорского — сборнику баек «Все в АЖУРе». В эту минуту я ненавидела всех: Обнорского — за его ослиное упрямство, с которым он настаивает на реализации своих бредовых идей, свою героиню — пустую, развратную бабенку, Светку Завгороднюю, которая с первого захода сдала свою новеллу, пользуясь особым расположением шефа, и теперь беззаботно порхала из кабинета в кабинет. Но больше всех я ненавидела себя за патологическую бездарность и полное отсутствие фантазии.

Я ни минуты не сомневалась, что придира Обнорский заставит переделывать мой в муках произведенный на свет «шедевр» снова и снова. От этих безрадостных мыслей у меня страшно разболелась голова.

— Агеева, опять ты лопаешь анальгетики тоннами, — ворчливо сказала Горностаева, глядя, как я судорожно заглатываю таблетку спазмалгона. — Зачем ты это делаешь? Подумаешь, головка разболелась, неужели нельзя капельку потерпеть?

— Всем известно, без «колес» — жизнь тоскливая до слез, — попыталась отшутиться я.

— Ну а если серьезно, случилось что-нибудь? — не унималась Горностаева.

— Случилось то, что должно было случиться рано или поздно. Новеллу я не сдам, к гадалке не ходи, но не это главное. Весь ужас в том, что Машка моя замуж собралась. Все, Горностаева, выхожу в тираж окончательно.

Глядишь, через годик-другой бабушкой стану.

— Ну так это же здорово, — искренне обрадовалась Горностаева. — А что ты собираешься дарить на свадьбу?

— С подарком у меня проблем нет.

Он дожидается Машку еще до ее рождения.

— И что же это, если не секрет?

— Да нет никакого секрета. Это картина Яна Порселлиса. «Бедствие в Па-де-Кале».

— Боже, какая изысканность, — всплеснула руками Горностаева.

— Слухи о моей изысканности, Валюта, сильно преувеличены, — с усмешкой ответила я. — На самом деле я глушу водку стаканами, тащусь от кабацких песен и западаю на волосатых мужиков.

— Все равно, Марина, я очень, очень рада за тебя, и за Машку…

Увы, я не разделяла оптимизма своей подруги. Дело в том, что наша Маша собиралась замуж с завидной регулярностью. И не столько под влиянием высоких чувств, сколько потакая причудам своего вздорного характера. Она совершенно не думала о последствиях своих капризов, всякий раз в решающий момент объявляя претенденту на ее руку и сердце, что она ошиблась, и свадьбе не бывать. Один получил от ворот поворот, будучи с ног до головы утыканный булавками портного, подгоняющего по хилой фигуре свадебный смокинг. Другой в буквальном смысле слова «склеил ласты» в аэропорту Пулково-2, куда Машка примчалась только для того, чтобы сообщить, что в глубины Красного моря он будет погружаться без нее. Со временем мы с мужем привыкли к крутым поворотам в Машкиной судьбе — дежурной улыбкой встречали очередного кандидата в зятья и с притворной грустью выражали сожаление по поводу несостоявшегося супружества. Единственное, что меня беспокоило в данной ситуации, так это фасон Машкиного свадебного платья, ослепительно сияющего в глубине гардеробной. Вдруг она когда-нибудь доведет дело до загса, а венецианское кружево и шитый жемчугом французский шелк выйдут из моды?

Но на этот раз я была не на шутку встревожена. Дело принимало серьезный оборот. Машка заканчивала юрфак и проходила преддипломную практику в отделе по борьбе с контрабандой художественных ценностей Управления уголовного розыска.

И там железной хваткой бультерьера в нее вцепился заместитель начальника этого самого отдела Юра Рыбкин, безликий молодой человек с белесыми ресницами и россыпью противных рыжих веснушек на курносом носу. К Рыбкину Маша испытывала не больше теплых чувств, чем к его предшественникам. Но моя дочь, в отличие от героини Джулии Роберте, жила в пятимиллионном городе, и об ее привычке отказывать женихам накануне свадьбы знали еще не все.

К тому же этот мент совершил грубый тактический просчет, обозвав в моем присутствии нашего Обнорского уродом. «Сам ты опарыш», — со злостью подумала я. И судьба Юры Рыбкина была решена. Я возненавидела его лютой ненавистью и при каждом удобном случае пыталась доказать дочери, что «Рыбкин нам не пара». Как это часто бывает, мои усилия возымели обратный эффект.

Чем больше я ругала Рыбкина, тем больше Машка привязывалась к своему избраннику и была полна решимости сочетаться с ним законным браком. Я мужественно приняла сокрушительный удар судьбы и, смирившись, поняла, что без Яна Порселлиса мне уже не обойтись.


***

От заботливых предков в наследство нашему семейству досталось пять картин «малых голландцев». Одну из них, где трехмачтовый фрегат терпел бедствие, Машка любила больше других. Я предлагала Марии полотно с более оптимистичным сюжетом.

— Или «Бедствие», или я останусь старой девой, — отрезала дочь.

Естественно, полагала я, акт дарения будет чисто символическим. Как бы ни сложились отношения Маши с ее будущим мужем, картина должна была остаться в семье. Но подготовить ее к вручению молодым следовало заранее: творение Яна Порселлиса уже давно нуждалось в реставрации.


***

— Вот это пятно, — еврей-реставратор ткнул пальцем в нос тонущего фрегата, — останется. Похоже, там была когда-то дырка, но с ней в своё время плохо поработали. Чтобы потом, Мариночка, никаких претензий.

По семейному преданию, дырку в картине оставил штык-нож революционного матроса. Вполне возможно, это был легендарный прадедушка нашей Нонки Железняк.

— Можете не сомневаться, Арон Семенович все сделает в лучшем виде.

— Его работами могут по праву гордиться Эрмитаж и Русский музей, произнес у меня над ухом приятный мужской голос с легким иностранным акцентом.

— То-то говорят, там полно подделок! — буркнула я, глядя в сутулую спину Арона Семеновича, волокущего мою картину в подсобное помещение.

— Боже, Мариночка, как можно верить гнусным инсинуациям скандально известных журналистов.

— Если этот журналист твой непосредственный начальник, то хочешь — не хочешь, а поверишь, — ответила я, имея в виду Обнорского.

И только тогда поняла, что обладатель приятного голоса за моей спиной назвал меня по имени. Я обернулась и ахнула.

— Марк! Не сон ли это? Глазам своим не верю!

— Скольких мужчин прекрасные глаза пани Марины обманули ни за что, ни про что. Но свою хозяйку они не подводят. Счастлив быть узнанным с первого взгляда.

Это был не сон, передо мной действительно стоял Марк Кричевский — моя первая любовь и первое жестокое разочарование.


***

В тот день я первый раз в жизни опоздала на летучку. Сославшись на пробки, которые стали у нас непреходящим явлением из-за частых визитов в родной город ВВП и его высоких гостей, я плюхнулась в уголок кожаного дивана и закурила. Речь шефа с трудом доходила до моего сознания.

— Итак, подведем итог, — манерно потирая висок, изрек Обнорский. — Начальнику репортерского отдела Соболину объявляется устный выговор.

Господин Соболин и его коллеги сочли для себя возможным не отразить во вчерашней сводке ограбление дочери экс-мэра Даши Кошак, тогда как об этом сообщили все средства массовой информации. При этом никто из руководства не был поставлен в известность о столь мудром решении нашего главного репортера.

— Андрей, я до сих пор считаю, что похождениям этой профурсетки не место в ленте новостей, — попытался возразить Володя.

— Дискуссия окончена, — отрезал Обнорский и повернулся к Спозараннику:

— Для твоего отдела, Глеб, приоритетными темами остаются морги и контрабанда антиквариата. Проконтролируй работу Модестова. Важно, чтобы он не зацикливался на версии, выдвинутой нашими коллегами из ФСБ. Робинсоны, конечно, не ангелы, но сдается мне, что участившиеся случаи переправки за рубеж художественных ценностей — не их рук дело.

Здесь не обошлось без старика Соломона Рябушинского. Вам, Марина Борисовна, вместе с отделом расследований подготовить досье на этого деятеля. Да и Робинсонов не следует сбрасывать со счетов. Что это вы так побледнели, Марина Борисовна? Тема не нравится? По-моему, она как раз лежит в сфере ваших интересов.

«Господи, этот Обнорский не человек, а просто дьявол какой-то!» — подумала я. Не успею я чихнуть, а он уже желает мне доброго здоровья. Обо всем, что происходит в моей жизни, он узнает раньше меня — и про чеченского любовника, и про дуэль Скрипки, и про золотые нити… Вот и сейчас: «Что это вы так побледнели, Марина Борисовна, по-моему, вам близка эта тема…» Вы как всегда правы, Андрей Викторович, близка мне эта тема, еще как близка…


***

В пору моей молодости в Ленинграде началась настоящая эпидемия квартирных выставок — этаких нелегальных очагов нонкоформистской «подлинности». Понятно, что домашние апартаменты отдавались под искусство не от хорошей жизни — у неофициальных художников окончательно пропала возможность выставляться. Кроме того, подпольные галереи были прекрасным местом для неформального общения непризнанных гениев. Сюда приходили молодые художники, поэты, рок-музыканты. Честно говоря, это были не квартиры, а проходные дворы. Какие-то странные люди ходили из комнаты в комнату, пили, ели, играли на бильярде. Изредка появлялись иностранцы, скупавшие оптом по бросовым ценам работы питерских художников — «неформалов». С одним из таких заморских гостей, Гарри Робинсоном, я познакомилась в квартире художника Толи Стрелкина на канале Грибоедова. Робинсон был советником по культуре американского консульства, и все вокруг называли его «мистер Робинзон». За ним бледной тенью всегда следовала его жена — тощая очкастая особа, на которую Робинсон не обращал абсолютно никакого внимания. Он стал в открытую волочиться за мной, и неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не Марк Кричевский, польский студент, который учился в нашей «Мухе». Он просто взял меня за руку и увел с собой.

И я пошла. Безропотно, как телка на заклание.

А потом все разом кончилось.

Марк уехал в Америку, не сказав мне последнего «прости». Я продолжала ходить в университет, успешно сдавала зачеты и экзамены и изредка забегала к Стрелкину, лелея тайную надежду узнать что-нибудь о Марке.

Маленький, усатый, похожий на Чаплина художник Толя Стрелкин был сама любезность. Он всегда угощал меня кофе и непрерывно матерился при этом, но делал это так обаятельно, что на нею нельзя было обижаться. Правда, о Марке рассказывал неохотно — он никак не мог понять, почему вдруг я интересуюсь Кричевским, а не им, Толей.

Но вскоре и эта последняя ниточка, связывавшая меня с Марком, неожиданно оборвалась. Комитетчики устроили у Толи обыск, обвинив его в пропаганде порнографии и гомосексуализма. Позже нашим чекистам стало известно, что супруги Робинсоны, Толины друзья, умудрились переправить в Штаты с посольской почтой целый чемодан с картинами молодых ленинградских художников.

Над бедным Стрелкиным нависла угроза обвинения в шпионаже. Некоторые завсегдатаи Толиной квартиры были арестованы и сосланы — кто на Сахалин, кто — в Петропавловск-Камчатский. Но Толю почему-то не тронули. Он отделался легким испугом, затаился, а в постперестроечные годы стал преуспевающим художником и издателем модного рекламного журнала. Мы остались с ним добрыми приятелями и частенько захаживали друг к другу в гости. Кто знает, не исчезни так внезапно пан Кричевский из моей жизни и из России — был бы у Романа Игоревича Агеева шанс добиться моего расположения, произвести на свет двоих детей и повышать голос на жену всякий раз, когда в супе мало гущи?


***

Работать с Модестовым я не любила. В отличие от Горностаевой, меня не привлекали мужчины, обремененные тремя детьми и ревнивой женой в придачу.

— Почему мне так не везет? — жаловалась я Горностаевой. — Этот Модестов такой недотепа. Вот если бы антикварную тему поручили Гвичия…

— Твой Гвичия, Марина Борисовна, хоть и князь, но грузинский. Ему что Врубель, что Бабель — все одно по барабану, — горячо заступалась за Модестова Валентина.

С Горностаевой трудно было не согласиться, и я, подавив тяжелый вздох, засела за изучение извилистого жизненного пути известного коллекционера и контрабандиста Соломона Рябушинского. Честно говоря, сегодня мне было не до него. Я то и дело поглядывала на часы, с нетерпением ожидая конца рабочего дня и встречи с Марком.


***

— Ах, Марк, как я рада! Ты даже не можешь себе представить, — говорила я и была при этом совершенно искренна.

Смешно и нелепо было бы спустя столько лет предъявлять ему претензии и устраивать сцены. Марк, как тогда, двадцать лет назад, взял меня за руку, и через несколько минут мы уже сидели за уютным столиком ресторана «Ротонда».

— Ну рассказывай, где живешь, чем занимаешься? — спрашивала я, с интересом разглядывая своего старого знакомого.

— Живу в Нью-Йорке, там у меня небольшая арт-галерея на Пятой авеню, рассказывал Кричевский. — В последнее время стал часто наведываться в Россию, в Петербург. В Америке не встретишь таких умопомрачительно красивых женщин, как ты, Марина. И с годами ты становишься только лучше.

Я гордо вскинула голову и впервые с благодарностью вспомнила о Лазаре Гольцикере. Эскулап-пройдоха знал свое дело. Иногда я даже жалела, что его золотые ручки в ближайшие лет пять-шесть будут замешивать баланду на зоновской кухне.

— Ну а что, твоя жена — разве не красавица? — спросила я и почему-то покраснела.

— Моника? — Марк тоже смутился. — Она… она воспитывает детей, занимается благотворительностью, словом — образцовая американская жена.

Господи, подумала я, ну почему всех противных теток в Америке непременно зовут Мониками? Моника Левински, Моника Кричевски…

Дурацкое имя. Так звали ученую обезьянку из нашего зоопарка.

Впрочем, бедная тварь, кажется, уже сдохла…

— Да что мы все обо мне да обо мне. Ты-то как? Что делала в мастерской Сенкевича?

— Вот, отдала реанимировать своего Порселлиса. Скоро мне с ним придется расстаться.

— С твоей стороны, форменное безобразие — так долго продержать его без реставрации, — пристыдил меня Марк. — Прелестная вещица, я помню ее с тех пор, как впервые побывал в твоем доме. Дай Бог памяти, в каком же это было году?

— Достаточно того, что это было в прошлом веке, — буркнула я. И тут же постаралась увести разговор от неприятной темы:

— А что у тебя за дела с реставраторами?

— «Даная», пани Марина, одна, а иметь ее хочется многим. В Америке и здесь, в России, есть немало людей, которые готовы заплатить очень хорошую цену за точную копию шедевра великого мастера. Арон Семенович и его подопечные воистину творят чудеса.

— Так вот ты чем занимаешься, — разочарованно протянула я, — торгуешь копиями.

— Ну отчего же, — хитро прищурился Марк. — Подлинники нынче редкость, но встречаются и они. Ты не представляешь, какие полотна всплывают порой на свет Божий. Взять хотя бы твоего Порселлиса…

Эту фразу о «моем Порселлисе» я припомнила позже при весьма неприятных обстоятельствах. В тот вечер я и не думала придавать словам Марка какое-либо значение. Куда больше мне нравилось тогда ловить его откровенные взгляды, ощущать прикосновения загорелых рук, которые с наступлением белой ночи становились все смелее и, я бы сказала, нахальнее. Мы «развели» Дворцовый мост, свернули с Невского на Мойку и, благополучно миновав клюющую носом консьержку, оказались в чудной квартирке, которую снимал Марк над кондитерской «Вольфа и Беранже». «Муж с сыном на Майорке, Машке не до меня, никто ничего не узнает», — пронеслось у меня в голове, прежде чем я окончательно растаяла в объятиях пана Кричевского и оказалась на облаках.

Утром я пришла на работу в том же самом костюме, что и накануне.

Такое со мной случалось нечасто.

Я собиралась встать пораньше, взять такси и съездить домой переодеться. И я действительно встала, но тут же снова оказалась в постели, чуть позже в джакузи и, наконец, на кухонном столе. Не охваченным любовной страстью остался, пожалуй, только концертный рояль в гостиной.

Тяжело дыша, мы с Марком одновременно с вожделением посмотрели на старинный инструмент.

— Нет, нет и нет, — вовремя спохватилась я. — Опоздание в нашем Агентстве карается смертью.

— В каком Агентстве? — заинтересовался Марк. — Ты до сих пор ничего не рассказам мне о своей работе.

— А у нас было для этого время?

Марк в костюме Адама стоял посреди комнаты, массируя рукой загорелый подтянутый живот, и самодовольно улыбался.

— Сейчас я буду варить тебе кофе, а ты мне расскажешь о себе все, что успеешь. Потом мы прервемся на твой рабочий день — не представляю, как я выдержу эти часы без тебя, — а вечером начнем все сначала…

Я прошла за Марком на кухню, и, достав из сумочки косметичку, начала спешно заметать следы бурно проведенной ночи.

— Вот, например, на следующей неделе, — описывала я Марку свой каторжный труд в Агентстве, — мне предстоит сдать Модестову из расследовательского отдела досье на Гарри Робинсона. Он был советником по культуре в американском консульстве, да и сейчас частенько наведывается в Петербург по старой памяти. Его, между прочим, подозревают в переправке через диппочту антиквариата из России. Да ты ведь когда-то хорошо знал этого Робинсона!

— Я и сейчас поддерживаю с ним прекрасные отношения. У нас общие интересы, Гарри — заядлый коллекционер, но он никогда не нарушал ваших законов. Он действительно вывез из России много стоящих вещей, но все это было сделано совершенно легально. Получить в свое время разрешение экспертизы на вывоз картин из СССР не составляло большого труда — были бы деньги, а Гарри — человек состоятельный. Честно говоря, я не знаю другой такой страны, где с такой легкостью все продается и покупается.

— Модестов, тот тоже сомневается, а вот у эфэсбэшников на него, говорят, копится убийственный компромат, — сказала я, проводя помадой по припухшим губам.

— Ничего они не докажут, ваши чекисты. Антикварный бизнес и вправду очень жесток, Марина. Я это знаю по собственному опыту. Порой коллекционер ни перед чем не остановится, лишь бы завладеть вожделенной картиной. Он может предать, украсть и даже убить. Ваш физиолог Павлов считал, что коллекционирование сродни инстинкту. Но Робинсон не такой. Он всегда был очень осторожен, а сейчас тем более не будет рисковать. Может быть, ты еще не знаешь, ему предложен пост советника посольства в Риме.

Марк поставил передо мной чашечку с кофе. Я залпом выпила обжигающий ароматный напиток и, звонко чмокнув Марка в щеку, вылетела из уютного гнездышка.

— Не забудь, — крикнул мне вдогонку Марк, — вечером начнем все сначала…


***

Но начать «все сначала» этим вечером нам с Марком не удалось. Мы с Машей получили приглашение от Рыбкина отужинать вместе в ресторане «Глория». «Интересно, кого это он „крышует“, — подумалось мне, — такие рестораны не каждому новому русскому по карману».

Ужин Рыбкин закатил поистине с купеческим размахом: медальон из зайца по-андалузски, турнедо, фрикасе из молодого барашка… Похоже, он решил поразить меня в самое сердце.

Уплетая все это великолепие, Рыбкин со знанием дела поведал нам с Машей, в чем разница между морскими и озерными устрицами, соусом беарнез и простым «петмоловским» майонезом, а также прочел целую лекцию, как отличить настоящий коньяк от паленки. Оказалось, что Рыбкин неплохо разбирался в живописи, он по достоинству оценил подарок, который готовила ему к свадьбе будущая теща:

— Порселлис — это круто! — сказал Юрий.

Было уже далеко за полночь, когда Рыбкин доставил нас домой на новенькой БМВ последней модели.

Запечатлев целомудренный поцелуй на Машиной раскрасневшейся щечке, он церемонно склонился к моей руке:

— Спасибо, Марина Борисовна, что составили компанию. Прекрасный был вечер, но все хорошее когда-нибудь кончается. Завтра снова трудовые будни, снова пахота, черт бы ее побрал…

— А вы, Юра, за идею пашете или… — я не могла отказать себе в удовольствии подколоть будущего родственника.

Но Рыбкин не дал мне закончить вопрос и ответил торопливо, словно боялся услышать продолжение:

— Никаких «или», Марина Борисовна. Я — исключительно за идею, только за нее.


***

— Все хорошеете, милочка, — приветствовал меня Спозаранник, пряча за спиной дырокол.

Услышать такое из уст нашего главного расследователя означало недобрый знак. "Наверняка что-нибудь опять от меня понадобилось, — с тревогой подумала я, — а у меня еще с антиквариатом конь не валялся.

Надо срочно браться за дело, а то всыплет мне шеф по первое число".

Но в этот день работа «Золотой пули» была полностью парализована.

Дело в том, что накануне мы отмечали свой четвертый день рождения в кафе с караоке с трогательным названием «Гномики». У всех было праздничное приподнятое настроение, кроме, пожалуй, Обнорского. Шеф, насупившись, сидел в углу и лениво перебирал гитарные струны. Когда все уже были в приличном подпитии, Завгородняя объявила конкурс частушек. Светкин вызов приняла одна Лукошкина. Она стремительно выскочила на эстраду, лихо притопнула и заголосила:

Эх, яблочко.

Да под сметаною,

Дроля не хочет спать со мной,

Хочет с путаною.

При этом Анна просто испепелила взглядом несчастную Завгороднюю.

В «Золотой Пуле» давно заметили, что отношения между этими двумя девицами не отличались дружелюбием. Лукошкина с маниакальным упорством возвращала Светлане тексты на доработку, а Завгородняя в отместку называла Лукошкину не иначе как Анька-юристка. После сольного выхода Лукошкиной уже никто не сомневался в том, что причиной этой вражды был шеф. Обнорский выслушал частушку, залпом выпил стакан водки и с остервенением грохнул гитарой об пол.

В воздухе запахло скандалом. Положение спасла Завгородняя. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, она, как ни в чем не бывало, уселась на колени к Володе Соболину и принялась весело болтать с ним, расточая лучезарные улыбки.

— Как ты думаешь, Марина, Лукошкина теперь уволится? Она ведь давно собиралась, — с грустью в голосе спрашивала меня Горностаева. — А может, Обнорский женится на Светке?

Я не ответила ей. Сегодня мне было не до чужих переживаний. Мои собственные отношения с Марком, похоже, заходили в тупик. Вернулись из отпуска мои Агеевы — старший и младший. Марк даже не потрудился скрыть вздох облегчения, когда услышал об этом известии. Он с нескрываемой тревогой рассказывал мне, что заболел любимый мопс его жены, и это трагическое обстоятельство страшно огорчает Монику. Конечно, и у меня была своя семья, прочно стоящий на ногах муж и двое детей. Но встреча с Марком разбередила старую рану, и делать вид, что мое самолюбие не страдает, было выше моих сил.

Когда пришло время забирать картину из мастерской, мы с Марком были в очередной размолвке. Мне очень хотелось, чтобы он оценил работу реставраторов, но просить его съездить за Порселлисом вместе я не стала. Неожиданно инициативу проявил знаток живописи и борец с контрабандой художественных ценностей Юра Рыбкин. Он пулей домчал нас до реставрационной мастерской, одобрил работу подопечных Сенкевича, терпеливо подождал, пока упаковывали картину, а когда я расплатилась и раскланялась с Ароном Семеновичем, понес ее к машине.

Выйдя вслед за Рыбкиным из мастерской и наблюдая, как бережно он укладывает Порселлиса на заднее сиденье, я столкнулась с Марком.

— Тебя можно поздравить, приобрел стоящую копию? — спросила я, увидев в его руках прямоугольный квадрат, завернутый в упаковочную бумагу.

— Да так, пустяки, разве это может сравниться с твоим Порселлисом, дорогая.

— С моим Порселлисом, да и со мной тоже, мало кто может сравниться, однако некоторые довольствуются подделками — и всю жизнь при этом счастливы, — ни с того ни сего разозлилась я и, резко развернувшись, вышла из мастерской.


***

Обратно мы с Рыбкиным летели не просто пулей, а реактивным снарядом. Немудрено, что произошло прямое попадание нашего «снаряда» в ржавый «жигуленок», зазевавшийся на перекрестке Университетской набережной и 1-й линии.

— Ну все, козел, тебе конец, — процедил сквозь зубы Рыбкин и рванул дверь.

— Юра, пожалуйста, держите себя в руках, ничего страшного не случилось, все живы и даже, кажется, целы, — успокаивала я Рыбкина.

— У вас же нет мобильника, Марина Борисовна? — повернулся ко мне Рыбкин, прежде чем идти разбираться с водителем «жигуленка».

Я кивнула — мой будущий зять знал не хуже остальных, что пользоваться мобильной связью в последнее время я перестала. Вот только никто не знал, почему я вдруг отказалась от услуг «Северо-Западного GSM». А произошло это с появлением Марка. Я, конечно, не ханжа, но все-таки разговаривать с мужем, лежа в постели с любовником, было бы слишком даже для меня. Пришлось пойти на маленькую хитрость и наврать мужу, что моя «Nokia» вышла из строя, а покупку нового аппарата я под благовидными предлогами откладывала со дня на день. Жизнь доказала мудрость моего решения: фуга Баха, гимн Советского Союза и даже божественная мелодия Гарика Стебелюка из фильма «Преступный Петербург» не дергали меня по пустякам в ответственные моменты жизни.

А у Юры Рыбкина радиотелефон был, но именно сейчас, как назло, у крошки-"сименса" сели батарейки.

— Марина Борисовна, не в службу, а в дружбу, сходите хоть в Академию художеств, что ли, я не знаю…

Позвоните, вызовите «гибонов»…

Оглянувшись, я увидела, как водитель «жигуленка» — парень с «конским хвостом» на затылке — лез к Юре то ли с объяснениями, то ли с извинениями, а Рыбкин отмахивался от него, сокрушенно осматривая свою машину. На бедном Юрике не было лица — вмятина на правом крыле обойдется ему не в одну ментовскую зарплату. Когда я вернулась к месту ДТП, будущий зять достал из барсетки двести рублей и жалостливо предложил:

— Неудобно как-то получилось, Марина Борисовна, можно я вам машину поймаю? Доставит вас с Порселлисом в лучшем виде. А то чего вам тут торчать, пока «гибоны» будут мне мозги компостировать…

Почему-то мне еще раз захотелось взглянуть на место ДТП. Таксист сделал все, как я просила. «Волга» резко свернула с набережной влево, и через минуту я снова оказалась на злополучном перекрестке. Ничего особенного, обычный питерский сюжет — лохматый «жигуленок» и его малохольный водитель влипли по полной программе в БМВ последней модели да еще под управлением мента!

Приехав домой, я засунула Порселлиса за шкаф в гостиной и умчалась в «Золотую пулю».


***

Работа над антикварной темой, которую поручил мне Обнорский, неожиданно захватила меня. Я целый день просидела в Публичке, листая газетные публикации середины 90-х, посвященные Соломону Рябушинскому. «Известный коллекционер», «известный контрабандист», «суперпрофессионал-рецидивист недюжинных способностей» — собратья по перу не скрывали своего восхищения перед этим человеком, который на протяжении нескольких лет умудрялся переправлять картины на свою историческую родину, пряча их в переплеты книг. Рябушинский собрал прекрасную коллекцию с помощью сотрудников питерских музеев, которые выносили ему оригиналы, а возвращали в запасники копии.

— Послушай, Миша, — обратилась я к Модестову, — посмотри, какая интересная закономерность вырисовывается. Не успел Соломон премудрый освободиться после очередной отсидки, как в городе стали твориться странные вещи. Обнесли квартиру коллекционера Добровольского, у сестры художника Василевича взяли картину якобы для выставки, а вернули превосходно выполненную копию, а через несколько месяцев оригинал этой картины всплыл на аукционе «Сотбис». — Я перелистнула страницу своих записей. — А вот еще, на Пулковской таможне задержали гражданина США при попытке вывезти полотна Айвазовского. Картины эти принадлежали Российскому историческому обществу, но руководство утверждает, что у них ничего не пропадало. Да, что там какие-то общества, недавно у моего приятеля Толи Стрелкина увели два прекрасных рисунка Дюрера. Заметь, что пока Рябушинский сидел, такой вакханалии не наблюдалось.

— А мне, Марина Борисовна, пока похвастаться нечем. — Модестов поправил старомодные очки а-ля кот Базилио. — Обнорский прав, Робинсоны, конечно, не ангелы, и оперативная информация на них имеется. Но ее к делу не пришьешь. Доказательная база очень слабая, да ее, практически, и нет никакой. Жаль, что столько времени зря ухлопали…


***

Своего Порселлиса я достала из укрытия только спустя три дня. Поставила на диван, пригляделась. «Надо же, — восхитилась я, — фрегат, терпящий бедствие, явно помолодел и сиял обновленными красками, погружаясь в пучину вод. Но позвольте, а где же?!.» Я схватила картину и перенесла поближе к свету. На уровне ватерлинии корабля не было пятна от штык-ножа революционного матроса. А ведь в реставрационной мастерской, когда Сенкевич показывал мне картину, пятно было. Это просто наваждение какое-то! Я снова положила картину на диван и рухнула как подкошенная рядом с ней. Нет, это был не Ян Порселлис! Я принесла домой дешевую подделку, фалыдак! Кто, где, когда — задавалась я бесконечными вопросами и не находила на них ответа. Лучше бы я потеряла деньги, драгоценности, что угодно, только не эту картину. Мои предки сумели сохранить ее в революцию, не выменяли на хлеб в блокаду… «Ничто не может сравниться с твоим Порселлисом, дорогая», — вспомнила я слова Марка. Марк! О Господи, как же я сразу не догадалась. Он давно на нее облизывался, да и в мастерской Сенкевича оказался в тот же день и час, когда я забирала картину… Все одно к одному. Марк! Неужели это ты? Как ты мог? Я закурила и подошла к окну.


***

В тишине стучат капли дождя.

Я никогда не задумывалась, почему люблю дождь. Может быть, потому что никогда не была так счастлива, как в то лето, когда по улицам текли целые потоки воды. А я бежала в мокрых босоножках на свидание к Марку.

Он целовал мои губы и, смеясь, говорил, что дождь в Ленинграде соленый.

А это я любила его до слез.

Сейчас, по прошествии лет, я могу сказать, что бывают более неутомимые и изощренные любовники, чем Марк Кричевский. Но тогда мне еще не с кем было его сравнивать. Да и чувственность моя еще только-только начинала пробуждаться. Куда важнее для меня было найти между страницами английского текста, который я зубрила к зачету, вырванный из его блокнота листок в клеточку с милыми незатейливыми стихами.

Марк пропал в сентябре. Я не хотела верить, что он мог просто так взять и уехать. Я искала его везде.

Я бродила по Летнему саду, где мы любили бывать вдвоем, и мое отчаяние становилось еще исступленнее при виде парочек, украдкой целующихся в наступающих сумерках.

Я ходила к Толе Стрелкину, сидела часами в углу потертого полосатого дивана, глотала сигаретный дым, свой и чужой, и ждала, что откроется дверь, он войдет и уведет меня за собой, как в тот первый вечер. Но он не пришел, и мне пришлось поверить, что Марк не умер от внезапной болезни, не разбился в автокатастрофе, не попал в застенки КГБ. Марк бросил меня так же легко и непринужденно, как несколько месяцев назад заставил потерять голову.

В компаниях, где нас привыкни видеть вместе, я бывать перестала.

Сочувственные взгляды и недвусмысленные предложения «утешить девушку» наконец-то напомнили мне о том, что у меня есть гордость. В истории с Марком я забыла о ней в первый и последний раз в жизни. Сама себя я за это простила, при условии, что больше такое не повторится.

А напоминанием о том, как ужасно выглядит забывшая о гордости и чувстве собственного достоинства женщина, осталась фотография, сделанная для пропуска в Публичку. На ней меня можно принять за японку или китаянку — до такой степени опухли от слез мои большие зеленые глаза.

Конечно, спустя двадцать лет, ничего даже отдаленно напоминающего любовь я к Марку Кричевскому не испытывала. Наверное, я как раз и пыталась отомстить ему за некогда оскорбленное чувство собственного достоинства. Хотела, чтобы он всю оставшуюся жизнь жалел о том, что потерял меня. А коварный Кричевский, вместо того чтобы сокрушаться, увел у меня картину. Но теперь я уже не была той наивной дурочкой и не собиралась лить горьких слез. Я решила во что бы то ни стало спасти терпящий бедствие фрегат. И я ко всему была готова. Ведь Марк сам говорил, что коллекционер может пойти на все — предать, украсть и даже убить. Что ж, он уже предал и уже украл, а дальше, как в песенке поется — «блеснула финка, прощай, Маринка…».


***

Кричевский долго отнекивался, ссылался на неотложные дела, но я настояла на встрече, для которой выбрала кафе на Невском — недалеко от уютного гнездышка, где мы с Марком провели несколько бессонных белых ночей.

— Не сердись, Марина, но мои штаны поменялись, — виновато улыбаясь, говорил Марк и размешивал взбитые сливки в изящном бокале с кофе по-ирландски. — Бизнес такая непредсказуемая вещь надеялся пробыть в Питере до сентября, а теперь вот вынужден лететь в Нью-Йорк в конце недели.

«Еще бы, — подумала я, — дело в шляпе: Порселлиса под мышку, и только тебя и видели».

— Как жаль! Так значит, это наша последняя встреча? — Я горестно вздохнула. — Будь добр, Марк, сходи, возьми мне пирожное — тройной шоколад. Надо же чем-то подсластить жизнь после такого убийственного известия.

Марк безропотно поднялся и направился в другой зал к буфету с выложенными на витрине французскими сладостями.

За соседним столиком сидели совсем юные парень с девушкой, по всему видно — иностранцы, и увлеченно надписывали открытки с видами Петербурга, которые через неделю-другую будут разглядывать их родственники и друзья. Открыток была целая стопка. Молодые люди трудились, не покладая авторучек и не поднимая головы. Я достала из сумочки бумажный пакетик, всыпала его содержимое в кофе Марка. Рука моя не дрогнула, когда я размешивала в бокале белый порошок. Марк Кричевский заслуживал того, чтобы его напоили клофелином. Но где взять это воспетое в отечественных детективах средство, я не имела ни малейшего понятия. Зато мне был доступен фурасемид, известный в народе как эффективный мочегонный препарат.

К тому же я точно знала, что таблетки фурасемида совершенно безвкусны и безвредны.

— О чем ты думаешь? — спросила я.

Вернувшийся с тройным шоколадом Марк был молчалив и задумчив.

— О том, как ты прекрасна, — он улыбнулся мне ласково и безгрешно.

— Надеюсь, поездка оказалась не бесполезной? Тебе будет чем привлечь посетителей в свою арт-галерею?

— Видишь ли, Марина… — Кричевский взял меня за руку, я ощутила тепло его ладони, а потом прикосновение губ к запястью.

Усилием воли я подавила волну желания, которая всякий раз грозила захлестнуть с головой, когда Марк касался меня.

— Я не умею просить прощения, Марина. — Марк коротко взглянул на меня и тут же отвел глаза. — Ты единственная, ради кого я пересилил свою гордыню, тщеславие и эгоизм… Марина, я прошу тебя простить… Ты знаешь за что…

«За одно из двух, — лихорадочно соображала я, — либо за события двадцатилетней давности, либо за Порселлиса. Неужели он сейчас во всем сознается и вернет картину?»

— Я действительно любил тебя.

Настолько, насколько вообще мне дано Богом узнать это чувство. Но я авантюрист по натуре. В те годы я по глупости, по молодости попал в историю, хотел заработать денег, чтобы баловать свою панночку. Не хочется вспоминать, как все глупо вышло — антиквариат, перепродажа краденого.

Менты вот-вот должны были выйти на меня. Спасибо, добрые люди предупредили. Я вовремя успел уехать за границу, сначала домой в Польшу, потом перебрался в Америку. Ничего не сказал тебе — не хотел, чтобы ты думала обо мне плохо, как о преступнике.

У мужчин поразительная логика!

Бросить без объяснений, в полном неведении, чтобы я сохранила о нем добрую память! Если бы не Порселлис, я бы, наверное, разревелась или хотя бы прослезилась. Все эти белые ночи, которые мы провели с Марком в. квартире над кондитерской Вольфа и Беранже, я ждала хоть какого-нибудь объяснения. А теперь долгожданные слова звучали лицемерной ложью.

— Ты мне не веришь? — указательным пальцем Марк провел по моей щеке, словно хотел удостовериться, что такая проникновенная речь не растрогала меня до слез.

— Если бы я не настояла на этой встрече, — вовремя нашлась я, — ты бы так и уехал, не сказав ни слова.

— Нет, что ты! — без промедления воскликнул Марк. — Просто я хотел говорить с тобой об этом в другой обстановке. — Он презрительно обвел взглядом стены вполне пристойного кафе. — Прости, я на несколько минут тебя оставлю…

Я перевела дыхание. Увлеченный покаянной речью, Марк сделал всего несколько глотков. Но, похоже, этого оказалось достаточно. Фурасемид не подвел. Уверенным движением я сняла со стула барсетку Кричевского, расстегнула замок и запустила руку в одно из отделений. Радиотелефон, бумажник, визитница, какой-то спрей…

Черт! Ну где же они! Я изобразила на лице некое подобие улыбки, адресовав ее девушке-иностранке за соседним столиком. В этот самый неподходящий момент ей вздумалось оторваться от стопки открыток и окинуть меня подозрительным взглядом. Ну наконец-то! Совершенно случайно пальцы нащупали маленький внутренний кармашек на кнопочке. В нем лежало то, что я искала — ключи от квартиры Марка.

Вернувшись, Марк не стал допивать кофе и убеждать меня в искренности своих слов тоже не стал. Он дождался, пока я доем пирожное, пару раз нарочито взглянув на часы. Перед тем, как мы покинули кафе, он еще раз, извинившись, удалился на пару минут. «Пусть скажет спасибо, что Б моей домашней аптечке не оказалось пургена», — злорадно подумала я. Мы расстались, церемонно пожав друг другу руки. Он тут же поймал такси, а я сделала вид, что направилась в Агентство, в сторону улицы Зодчего Росси. Но как только машина с паном Кричевским исчезла из виду, я изменила направление движения на противоположное и чуть ли не бегом помчалась к кондитерской Вольфа и Беранже.

С замками пришлось повозиться.

Минут десять я пыхтела на лестничной площадке, пока наконец железная дверь не отворилась, гостеприимно пропуская меня в квартиру. С обратной стороны на двери было навешано столько хитрых устройств, что я решила не закрывать ее, а оставила маленькую щелочку, чтобы не оказаться в мышеловке.

Пан Кричевский немало потратился за эту поездку. Вся гостиная была заставлена свертками. У стены — три упакованных полотна, каждое из которых, судя по размерам, могло быть «Терпящим бедствие фрегатом». Я вооружилась кухонным ножом и приступила к акту реституции. Но ни одна из разоблаченных мною картин не принадлежала кисти Яна Порселлиса. Это были подделки Сезанна или Гогена. Ну конечно, не повезет же он контрабандное полотно в раме через таможню! Я начала срывать оберточную бумагу со всего, что попадалось под руку. Внутри китайской вазы пусто. Инкрустированная шкатулка слишком мала, чтобы в ней мог затаиться малый голландец. Эскизы, статуэтка, старинный сервиз. Чем меньше шансов у меня оставалось отыскать Порселлиса, тем труднее мне было сдерживать яростное желание разнести весь этот антиквариат на мелкие кусочки. Объемный мешок в углу комнаты оказался на удивление легким, я разрезала стягивающие его веревки. И на пол к моим ногам посыпались меха — да не какие-нибудь, а настоящие баргузинские соболя! Я подняла с пола пушистую отливающую серебром шкурку и горько всхлипнула в нее, как в носовой платок.

— Лярва! Как ты посмела! Воровка! Дрянь! Ты хотела меня обокрасть!

На пороге разоренной гостиной стоял Марк Кричевский. И по сравнению с его воплями вой милицейской сирены показался бы трелью соловья.

— Ты напоила меня какой-то дрянью и выкрала ключи! Чтобы порезать соболей, которых я везу в подарок Монике!

Я с отвращением отбросила подальше серебристую шкурку, пожалев, что не успела в нее высморкаться.

— Ты хотела подкинуть мне наркотик, чтобы меня арестовали на границе!

— Может быть, у меня спросишь, чего же я хотела! — заорала я в ответ. — Слишком много версий. И ни одной правильной!

— Ты хотела отомстить мне за то, что я бросил тебя тогда! Все вы, бабы, одинаковые — мстительные стервы!

Больше всего на свете я не люблю обобщений. Ну как можно сравнивать меня, скажем, с какой-то Таней, Маней или Моникой — будь она Левински, Кричевски или, еще того хуже, мартышкой из зоопарка? Мои пальцы самопроизвольно сжали рукоятку кухонного ножа, который я все еще держала в руке. Занеся клинок над головой, я двинулась на Марка, топча соболей, предназначенных его американской женушке.

— Нет, это ты вор и уголовник!

Каким был, таким остался! Ничего святого! Ты выкрал мою картину! Отвечай, куда ты запрятал Порселлиса!

Я не представляла себе, что я буду делать, когда подойду к Марку вплотную. Нужно будет либо сдать оружие, либо бить по живому. И то, и другое казалось мне преступлением. Марк остановил мое приближение звонкой оплеухой. Я выронила на пол нож и наконец дала волю слезам.

— Что ты несешь, Марина?! — Марк всегда терялся при виде женских слез. — Что я у тебя украл?

— Полотно Яна Порселлиса. Ты подменил его в реставрационной мастерской, подсунул мне подделку!

— Боже правый! — Марк неожиданно привлек меня к себе и обнял. — Рассказывай по порядку, что случилось.

Он внимательно выслушал мой сбивчивый монолог.

— Марина, я не брал твоего Порселлиса. Я не вор. Иди ко мне…

Он снова притянул меня к себе и поцеловал в заплаканные глаза.

— Соленый дождь… Помнишь?… — он сказал это, и я поверила в то, что Марк Кричевский не вор, и даже в то, что он любил меня. — Мы обязательно отыщем твою картину. Хочешь, я никуда не уеду, пока не найдется Порселлис?

— А если он пропал на веки вечные?

— Останусь ли я с тобой? Вряд ли ты сама этого хочешь. Ведь так?… А теперь вспоминай минута за минутой, что происходило с тобой и картиной по дороге от мастерской к дому.

Я вспомнила и подробно описала Марку дорожно-транспортное происшествие на Университетской набережной…

— Но он сотрудник правоохранительных органов. Он жених моей дочери! — горячо заступилась я за мента Рыбкина, когда Марк сказал, что ему все ясно.

— Доверяй, но проверяй, — устало улыбнулся Марк. — Прости, но я снова на несколько минут тебя оставлю. И вообще, как долго действует лекарство, которое ты подмешала мне в кофе?


***

От Марка я прямиком помчалась в Агентство, чтобы проверить его предположение про Рыбкина.

История моя с подменой картины наделала в расследовательском отделе настоящий переполох. Модестов в предвкушении сенсационного развития антикварной темы довольно потирал руки. Зудинцев не верил в то, что Рыбкин мог иметь отношение к краже.

— Коррупция в правоохранительных органах есть, — говорил он, — но не до такой же степени, чтобы спереть приданое у собственной невесты!

Каширин и Шаховский ему возражали.

— А ты забыл, как мент рубоповский, которого жена из дома выгнала, натравил на ее частное предприятие «тамбовскую» братву? И самолюбие потешил, и долю малую поимел.

Или ты хочешь сказать, что наша Марина Борисовна такая золотая теща, что обидеть ее рука не поднимется?

— Я ему еще ничего плохого не сделала! — вставила я, имея в виду Рыбкина.

Спозаранник прервал нашу дискуссию:

— Разговорами Марине Борисовне не поможешь. Действовать надо, как я понимаю, без промедления. У меня есть кое-какие идеи. — Глеб многозначительно обвел всех взглядом. — Но сначала я должен согласовать план предстоящих мероприятий с Андреем Викторовичем.

Начальник расследователей сунул под мышку папку и вышел из кабинета. Отсутствовал он около часа и вернулся загадочным, как никогда.

— Сейчас вы, Марина Борисовна, в сопровождении Зудинцева отправитесь домой, заберете подделку и доставите ее вот по этому адресу. — Глеб вручил мне клочок бумаги. — Спросите эксперта-криминалиста Виктора Носова. Андрей Викторович с ним уже обо всем договорился. Носов снимет с рамы отпечатки пальцев. Может, что и всплывет.


***

Еще до того, как эксперты вынесли свой вердикт, мне стало окончательно ясно, кто украл картину. На следующий день ко мне в отдел впорхнула Светочка Завгородняя.

— Марина Борисовна, а это правда, что ваша дочь за Юрика Рыбкина замуж собирается?

— А ты его знаешь? — насторожилась я.

— Знаю. Как не знать. Он мне информацию про кражу фарфора из коллекции мадам Шуйской сливал. Зануда, между нами говоря, редкостный.

И совершенно не сексуальный. Час без двух минут вещал, какой он честный, неподкупный, а потому бедный.

А недавно я встретила его у Румянцевского садика на Университетской набережной. Он на своей БМВ в аварию попал — ходил вокруг, как тигр, и по радиотелефону без остановки — бу-бу-бу… Я думала, может, у вас денег на ремонт одалживает.

Я не обратила внимания на Светкину колкость.

— Знаешь, Света, для меня это не новость. Представь себе, я сама была в его машине, когда произошла авария. А ты уверена, что он разговаривал по радиотелефону?

— Я, Марина Борисовна, галлюциногенные препараты не принимаю, — уверила меня Светка.


***

…Зато без них жить не мог Антон Черемушкин, ранее судимый за грабеж двадцативосьмилетний наркоман.

С пальчиками Черемушкина совпали отпечатки, снятые с поддельного Порселлиса. Остальное было делом одного дня — найти и обезвредить, что мастерски проделали Зураб с Кашириным, доставившие парня к нам в Агентство.

Я сразу узнала в бледном, худощавом молодом человеке с волосами, затянутыми на затылке в «конский хвост», водителя лохматых «Жигулей», которые подрезали БМВ Рыбкина у Румянцевского садика. Каширин и Зудинцев вмиг приперли парня к стенке неопровержимыми доказательствами — и тому ничего не оставалось, как во всем нам признаться.

Антон был талантливым художником-реставратором. Но денег, которые он зарабатывал в мастерской Арона Сенкевича, на «дурь» не хватало. Поэтому он подписался на предложение одного человека оказывать ему мелкие услуги: докладывать подробно о том, кто и что сдает на реставрацию, кто из коллекционеров что продает и покупает. Постепенно Черемушкин попал в кабалу к ушлому дядьке, который почти совсем перестал давать деньги, а перешел к шантажу и угрозам: «По тебе, мол, наркот, давно тюрьма плачет. Только рыпнись, мигом у параши окажешься!». Последний раз этот человек попросил Антона сделать копию сданного на реставрацию в мастерскую Яна Порселлиса. А потом, посулив денег, и, как обычно, сдобрив посулы угрозами, вынудил Черемушкина согласиться на неприкрытый криминал — спровоцировать ДТП и подменить картину. Антон прекрасно разглядел на подлиннике маленькое пятнышко, но дублировать дефект на копии не стал. Он надеялся таким образом подставить шантажиста и избавиться от него.

Антон согласно закивал, когда я показала ему фотографию Юрия, запечатленного в обнимку с Машкой где-то на пляже Финского залива.

— Тот самый дядька и есть, — подтвердил он. Только знал его Антон под другим именем. Рыбкин настолько обнаглел, что представился Антону как… Роман Игоревич Агеев.

— Слушай, Антон, — неожиданно осенило меня, — а Рыбкин, он же Агеев, случайно не причастен к краже рисунков Дюрера у художника Стрелкина?

— Еще как причастен! Он и заставил меня выяснить, где они хранятся у Стрелкина, и как проникнуть в мастерскую. Толя — святой человек, он сделал мне столько добра, а я поступил как последняя скотина…


***

Сотрудника антикварного отдела Юрия Рыбкина в тот же день пригласил в Агентство сам Обнорский под весьма благовидным предлогом.

— Генеральный директор Агентства «Золотая пуля» Андрей Обнорский, — проворковала в трубку секретарша Ксюша, — хочет лично обратиться к Юрию Брониславовичу с просьбой проконтролировать ход расследования по делу о краже картины у сотрудницы Агентства Марины Агеевой.

Кстати, ничего удивительного в том, что люди сами приезжали на улицу Зодчего Росси, чтобы выслушать просьбу Обнорского не было. Видимо, почитали за честь помочь авторитетному человеку.

Мне присутствовать при разговоре с Рыбкиным не довелось.

— А вы Марина Борисовна, сейчас же отправитесь домой. Это приказ, — отчеканил Обнорский. — Мне здесь кровопролитие без надобности.

Поздним вечером Каширин с Зудинцевым привезли моего настоящего, многострадального Порселлиса.

— Отпустили Рыбкина, Марина Борисовна, — рассказывал Каширин, уминая за обе щеки горячие бутерброды, которыми я вознаградила ребят за ратный труд. — Он Обнорскому обещал самого Рябушинского сдать, как представится случай. Признался, что давно на него работает. Как получилось-то — Соломон попался в лапы Рыбкину, когда хотел втюхать поддельные яйца Фаберже французскому консулу. Но с Рыбкиным Соломон договориться сумел — знаете, рыбак рыбака…

Рыбкин за бабки Соломона «отмазал».

Потом еще раз. А потом и сам стал на Соломона пахать. И Порселлиса вашего Рябушинский ему заказал.

Машка с поджатыми губами выслушала всю историю от начала до конца и ушла к себе в комнату, даже не сказав «спасибо» — ни за разоблачение жениха-оборотня, ни за возвращенное приданое.


***

В субботу нас с Машкой пригласил в гости Толя Стрелкин. Удивительное совпадение: после того, как с Юрой Рыбкиным провели беседу в Агентстве «Золотая пуля», Толя обнаружил в почтовом ящике рисунки Дюрера, пропавшие у него год назад во время ремонта.

— Я думаю, это рабочие спиздили, — доходчиво объяснял историю с рисунками своим гостям-эстетам улыбчивый усатый Толя. — А что с ними делать — не знали. Хорошо хоть селедку не заворачивали. Ну хуй с ним, с Дюрером, давайте выпьем!

Мы выпили уже не по одной, когда прозвенел звонок и на пороге Толиной мастерской появился Марк Кричевский. Стрелкин галантно представил Марка гостям.

— Это мой старый добрый приятель, у него своя галерея в Нью-Йорке. Куда тебя посадить? Хочешь, к этим двум красавицам? Посмотри какие. Я тебе уступаю это место, только потому, что ты скоро уезжаешь и не успеешь… Ни хрена ты не успеешь, понял, Марк?

Толя посадил Марка между мной и Машей. В этот вечер я имела возможность во всех подробностях рассмотреть затылок пана Кричевского, потому что несколько часов кряду он не сводил глаз с моей дочери.

Улучив момент, когда нас никто не слышал, я сочла нужным ее предупредить:

— Между прочим, пан Кричевский завтра улетает.

— Ничего подобного, — ответила дочь. — Завтра он сдает билет. Он сам мне только что это сказал.


***

Я никогда не видела такого выражения на лице Марка. Он добровольно приносил себя в жертву. Он просился на закланье, испытывая благодарность за каждый Машин взгляд, за каждое слово. Она строила капризные гримасы и, как мне кажется, подтрунивала над ним. А он смотрел на нее так, будто видел перед собой ускользающую мечту.

Вот и все, пани Марина, а вы думали, что до финиша еще далеко? Не тут-то было. Так может быть, лучше добровольно сойти с дистанции?… Ну уж нет, никогда в жизни! Я взглянула на себя в зеркало. Женщина, которая улыбалась мне в его отражении, была грустна, но не походила на жертву.

Она не хотела сдаваться. Я заговорщицки подмигнула своему двойнику.

Не беда, что эстафетная палочка случайно выпала из моих рук. Нет, это не поражение, а всего лишь минутная слабость. Никто и никогда не заставит меня отступить, пока я сама этого не захочу. До сих пор так оно и было.

И даже баргузинские соболя теперь уже ни за что не достанутся американской мартышке. Уж это я знала точно.

ДЕЛО ОБ ИМПЕРАТОРСКОМ ПИНГВИНЕ

Рассказывает Светлана Завгородняя

"Бывшая фотомодель и манекенщица. Б Агентстве работает корреспондентом репортерского отдела. Легкая в общении, жизнерадостна, коммуникабельна. Эти качества — в совокупности с прекрасными внешними данными — дают прекрасный результат при получении важной оперативной информации. Однако излишняя доверчивость часто ее подводит.

С мужской частью коллектива отношения прекрасные, с женской — неровные.

28 лет. Не замужем…"

Из служебной характеристики

Он встал — и я тут же села.

Да, вот это порода…

И дальше я уже ничего не слышала. Я хотела плющом обвиться вокруг этого гибкого загорелого тела. Я хотела быть раздавленной тяжестью этих мышц.

— Я хочу вас, Светлана…

— Когда?

— Сегодня. Сейчас. Ждать до завтра я не смогу.


***

— Жужа!

Жужа смешно морщит свой маленький носик и бросается мне в объятия.

— Милая моя, приветик! А где хозяйка?

Я присаживаюсь на корточки, и Жужа горячим языком начинает вылизывать мне щеки. Мне щекотно, и я начинаю глупо хихикать, а Жужа — вилять хвостом от радости.

Жужу Васька подобрала три месяца назад на Ломоносовском мосту.

У нас в «Пуле» был праздник, я пригласила Василиску, тем более что ее многие знали в Агентстве. За Васькой весь вечер ухаживал Соболин (Анюты на пьянке не было), потом они пошли ловить машину. А Жужа дрожала и скулила на мосту. И моя нетрезвая подружка притащила собаку домой, на Васильевский. Нина Дмитриевна поначалу стала было кричать, а Жужа — не будь дура! — лизнула ее в нос. На этом судьба дворняжки была решена.

Блэйзерхаунд — представляла с тех пор Васька свою новую четвероногую приятельницу. На самом деле такой породы не существует. И в действительности Жужа, скорее всего, помесь кокера с пекинесом. Но — блейзерхаунд! — звучит-то как. И не разбирающиеся в собаках люди уважительно смотрели на Ваську.

— Девушка, отстаньте от моей собаки! — только после этого окрика я вдруг с недоумением заметила на Жуже ошейник: ни Вася, ни Нина Дмитриевна не водили собаку на поводке.

— Жужа? — недоуменно уставилась я на ошейник. На металлической плашке сверкнул кусочек адреса:

«…екая, дом 1, кв. 3». Знакомое сочетание цифр — что оно мне напоминает?…

— Найда! Ко мне!

К нам приближался невысокий парень в джинсах и бейсболке. Буквы «С. Е.» с маленьким красным крестиком — этот изящный, но не известный мне логотип на футболке был намного ярче его лица: бледного, с невнятным ртом, с темными очками устаревшей модели, на таких же, наверное, невыразительных глазах. В руках он нес картонную коробку. Длинный параллелепипед был легким по виду, но неудобным по форме: парень то пытался взять коробку под мышку, то прихватывал за бечевку, и тогда она колотила его по ногам.

«Жужа», словно извиняясь, вильнула хвостом и потрусила в сторону парня.

— Простите, — я поднялась с корточек. — Я перепутала. Решила, что это мой знакомый песик.

— Бывает. — Парень пристегнул поводок к ошейнику. — Чужие собаки все похожи. — И он потянул ремешок на себя. Найда, еще раз дружелюбно оглянувшись, посеменила за ним.

— Извините, а это какая порода? — я все еще была обескуражена своей невнимательностью.

— Кокер! уверенно отрезал парень.

— Английский? — удивилась я. Не американский же — американских я знала.

— …Уэльский, — нехотя оглянулся незнакомец.

— А что — уэльские кокеры бывают? — неуверенно переспросила я.

Это — новая порода. Очень редкая. В Питере — всего три собаки, — торопливо, как мне показалось, отчеканил парень и скрылся с Найдой за развесистой липой.


***

Я вошла в Васькин подъезд. Почтовые ящики здесь, похоже, так никто и не собирался ремонтировать: вся стена у лифта зияла распахнутыми черными пастями. Я не особо расстроилась: те книги и брошюры, что привезла я Василисе, все равно не влезли бы в почтовый ящик.

Книги еще с утра по телефону попросила меня привезти Васька. Позавчера она улетела на двухдневный семинар в Москву, вернется последним рейсом, а уже с утра — в Стокгольм.

У Василисы предзащитная лихорадка. Моя подруга вдруг решила обобщить свой практический опыт работы в ведущем частном психоневрологическом центре «Гармония» и защитить кандидатскую. Я не понимаю, зачем ей это надо. Васька — ведущий специалист центра, самые большие очереди клиентов — к ней, денег у нее — не каждый бизнесмен имеет.

Так нет же, решила еще и «остепениться». И разрывается теперь между работой, кафедрой в МГУ, библиотекой… Вся нервная стала, дерганая — под стать своим клиентам.

Я, честно говоря, толком до сих пор не понимаю, чем она там в своем центре занимается. Говорит, что выводит людей из душевного кризиса. Как это можно сделать с помощью бесконечных слезливых разговоров — уму непостижимо. А Васька говорит, что разработала какой-то специальный тест, и что эффект — обалденный.

Я однажды к ней пристала, чтобы она и меня протестировала. Это когда в прошлом году неожиданно исчез Борис Купцов, с которым я познакомилась на даче у подруги в Петровке.

Я тут же Василиске позвонила и говорю: все, у меня душевный кризис, выводи… А она совсем не по форме спрашивает: а ты чем сейчас занимаешься? Я говорю: пытаюсь прицепить новую золотую подвеску к цепочке.

Она: а потом? Я: а потом пойду к Гоше в гости, он давно звал… Васька как начала хохотать: Светик, говорит, тебе никакие тесты не нужны: ты — здоровая саморегулирующаяся личность. Вот так! Подруга называется.? Большой специалист! Чужим людям помогает, а случись что с тобой — выкручивайся сама.

Но я все равно люблю Ваську.

И упросила сегодня Валю Горностаеву достать для подруги несколько книг из Публички (меня бы направили в читальный зал, а у Вальки там — связи).

…Лифт остановился на четвертом этаже, и уже через секунду я звонила в дверь Нины Дмитриевны. В предчувствии кофе, который так хорошо варила Васина мама, я заранее нащупала в сумочке пачку «Вога».

Дверь не открылась и на пятый звонок. Что за шутки? Неужели Нина Дмитриевна укатила в Петровку полоть свои грядки? А я, как дура, тащилась по жаре с этими книгами. Зря, что ли? Ну, Васька!…

Я закурила и облокотилась плечом на дверь. Что же делать?

Сначала я покачнулась и только потом заметила, как дверь медленно поплыла вовнутрь.

Сразу противно засосало где-то под ложечкой. Из-за того, что на площадке и из квартиры не раздавалось ни звука, стало холодно рукам.

Я осторожно дотронулась до двери, она податливо поплыла еще дальше.

А может, это Нина Дмитриевна ушла в ванную и специально — чтобы не выскакивать раздетой на звонок — оставила дверь открытой для меня?

Я осторожно просунула голову в прихожую.

— Нина Дмитриевна, вы дома?

Ни звука. Ни шелеста воды из ванной, ни урчания сковородок с кухни.

— Тетя Нина!

Тишина.

Я, как заправская домушница, еще раз воровато оглянулась на площадку и тихонько вошла в прихожую, прикрыв дверь.

Эту квартиру мать с дочерью выменяли года два назад, уехав из нашего района, но я часто здесь бывала и хорошо знала обстановку, расположение вещей. Никогда еще не было мне так страшно ходить по этому пустому и тихому жилищу. Хотя никаких следов погрома здесь не наблюдалось.

Я снова вернулась в прихожую, выглянула на площадку. И только сейчас заметила царапины возле замка, сколотые кусочки краски на полу.

Сомнений не было: квартиру вскрывали. Но, может быть, воров в последний момент кто-то вспугнул? Такое, к счастью, бывает.? Стоп! Но ведь эта квартира — я знала точно! — поставлена на сигнализацию. Нина Дмитриевна практически весь сезон — на даче, Василиска — в разъездах, вот они и решили подстраховаться.? Что же получается? Сигнализация не сработала? Или ее кто-то отключил?…

Я сварила себе кофе, закурила и после этого набрала Васькин мобильный. Номер абонента был отключен.

Понятно — семинар!

Тогда, слегка поколебавшись, я набрала «02».


***

Два мента уже битый час задавали мне одни и те же вопросы.

— Говорите, так дружите, что подружка сама вам шифр от сигнализации продиктовала?

— Да, так дружим. Много лет, причем с первого класса.

— И в квартире этой частенько бываете?

— Частенько. Как и Василиса в моей. И ночуем иногда друг у друга, — я начинала злиться. — С детства, видите ли, не раз спали в одной постели.

Я осеклась, потому что поняла по выражению лица толстого лейтенанта, что обычная бытовая деталь из детской жизни будет воспринята как фривольность. Так и есть, лейтенант подхватил шар.

— Ах, какие пикантные подробности!… Петро, ты слышал, наши девочки любят спать вместе…

Мне хотелось ответить какой-нибудь гадостью, сказать, что я им — не Горностаева, но в это время на мобильник позвонили из приемной Обнорского.

— Света, ты где? — недовольно спросила Ксюша. — Тебя шеф искал.

Народ уже новеллы сдает. А тебя даже на работе нет.

— А мне кто-нибудь сказал? — разозлилась я.

— Внутренний сайт хоть иногда просматривать надо, — отчеканила секретарша Обнорского. — В общем, через два дня — сдача готовой новеллы.

— Уже сдавать? — обалдела я. — Через два дня? — Но Ксюшка отключилась.

Петро и толстяк переглянулись.

Петро дописывал протокол и, видно, на всякий случай уточнил:

— Откуда звоночек?

— Из дурдома, — вспомнила я любимое определение Соболина. Так часто называет он нашу «Пулю» после планерок.

— Понятно… — Петро почувствовал подвох, но все же спросил:

— И что сдавать будете?

— Самое дорогое, — отмахнулась я.

За мысль о дорогом ухватился толстяк:

— Гражданка Завгородняя! Хоть в квартире, как вы сами видите, порядок, может, все-таки, вы сможете хоть примерно сказать, все ли на месте?…

Антиквариат, меха, деньги…

В принципе, на этих ментов я обижалась зря. Приезжают по звонку, квартира вскрыта, с сигнализации снята по шифру — все чин чинарем.

В квартире дамочка, знающая шифр, но утверждающая, что оказалась здесь случайно…

Я встала с дивана и отправилась проверять квартиру. Как я сама не догадалась сделать это сразу?

Чернобурка Василисы висела в шкафу в чехле. Компьютер стоял на своем законном месте. В баре вместе с бутылкой любимого Васькой красного мартини лежала шкатулка с ее украшениями: серьги с брюликами — на месте, кольцо с сапфирами на месте, бусики всякие, браслеты… В большой комнате по-прежнему тикали старинные — еще дедовские напольные часы. Все вроде как всегда. Что-то, правда, меня цепляло, смущало. Но я не понимала — что.

Я еще раз прошлась по квартире.

Возле телефона в прихожей, прямо на тумбочке, лежал листок бумаги с двумя цифрами: один — обычный городской телефонный номер, другой четырехзначный. Боже, ну какая же Васька балда!

— Вот я же говорила, что моя подруга — забывчивая. Да тут любой дурак воспользуется шифром, если его ему прямо под нос подсовывают. А уж вор — подавно.

Менты переглянулись.

— Этот листок с шифром мы сразу заметили, — сказал Толстяк. — И непременно возьмем его на экспертизу.

Но вы ведь сами уверяете, что в квартире ничего не пропало…

Я снова устало присела на диван.

Взглянула на часы: было почти пять часов дня. Ничего себе — уже целый день занимаюсь Васькиными проблемами: то книгами, то теперь — квартирой.

Мой взгляд скользнул в сторону — на мраморную столешницу маленького изящного столика в углу комнаты.

Ровно секунду я смотрела на пустой столик и, мгновенно представив себе последующую реакцию Василисы на случившееся, сглотнула комок.

— Пингвин…

— Что — пингвин? — Менты смотрели на меня как на действительную постоялицу того заведения, из которого мне только что звонили.

— Чучело Императора исчезло…


***

Чучело императорского пингвина — это семейная реликвия дома Нины Дмитриевны и Василисы.

Муж Нины Дмитриевны — Василий Кириллович — был океанологом.

Познакомились они в Гидромете, студентами. Только Нина Дмитриевна не доучилась, бросила на третьем курсе (ждала ребенка), а веселый бородатый студент Василий поступил в аспирантуру, защитил кандидатскую.

Они очень любили друг друга, ждали сына, которого хотели назвать в честь отца — Василием. Но родилась девочка, и отец окрестил ее Василисой, чтобы в семье имя Васька не исчезло.

К началу первого учебного года отец подарил Василисе чучело императорского пингвина. Птица была огромной, важной и… сидела на яйце.

Дядя Вася объяснял нам тогда, что в семье пингвинов высиживают яйца по очереди. Потому что пока один согревает яйцо своим теплом, другой должен доковылять до океана (а это может быть несколько километров) и подкормиться. Потом они меняются.

И, бывает, что пингвиненок вылупляется не под матерью, а под отцом.

Еще он рассказывал, что бывают пингвины помельче — полицейские.

Бывают совсем маленькие — адели. Но этот — всем пингвинам пингвин — император!

…А однажды Василий Кириллович не вернулся из экспедиции.

История его исчезновения почти мистическая. Стояли рядом два судна.

И сотрудники одного из них — вместе с Василием Кирилловичем — были в гостях на соседнем. Посидели, поговорили, и гости отправились прямо по льду к себе домой. Между судами было всего метров двести. Василий Кириллович шел вместе с коллегой, за ними — еще двое. Только те двое вернулись на судно, а эти — нет. То ли забыли, что рядом — приливные трещины (крошка на воде, битый лед), то ли еще что случилось, только исчез Васькин отец вместе с другом на бескрайних просторах Антарктиды.

…Много лет в день, когда Нина Дмитриевна не дождалась мужа из экспедиции, она ставит на старенький магнитофон «Весна» большую бобину, и сквозь треск потертой пленки слышится голос дяди Васи: «В Антарктиде дуют злые ветры. У-у-у!»

И дальше слышатся визг и хохот маленькой Васьки.


***

Петро обескураженно внес в протокол мои последние сведения и вопросительно глянул на своего толстого напарника.

— В отделение повезем?

— Думаю, ни к чему. Хозяйка вечером вернется, все данные Завгородней мы записали — проверить можно.

Да и видишь — говорит искренне, аж слеза блеснула. Не похоже, что врет.

Мы встали и вышли из квартиры.

Мужики опечатали дверь.

— Светлана Аристарховна, — напоследок кокетливо спросил толстый. — Поделитесь секретом: как это некоторые женщины умудряются плакать без подтеков? Моя уж если разрыдается…

— На туши хорошей не экономьте для жены, отмахнулась я.


***

В контору ехать — можно нарваться на гнев Обнорского, любящего неожиданно появляться в Агентстве аж в девять вечера. А дома мне позвонил Шах.

— Светик, и о чем будет твоя новелла?

— А тебе-то что?

— Да просто Андрей сегодня сказал, что нужно перед написанием общаться парами, тройками. А то в предыдущих двух сборниках герои действуют сами по себе, а нужно, чтобы линии сюжетные переплетались.

— Ну и что?

Так вот я и подумал: а пусть у твоей Прибрежной будет роман с моим парнем.

— Ща-ас! Размечтался.

— А что? — гоготнул необидчивый Витька. — Это же — литература, в ней всякое бывает.

— Вот и сговаривайся на роман с Горностаевой.

— Да? Ты думаешь — мой пацан и ее Куницына?…

— Да ничего я не думаю. Отвяжись. Не до тебя.

У Васьки телефон по-прежнему не отвечал, и момент неприятного известия оттягивался во времени.

Звонок Шаховского вернул меня к необходимости заняться новеллой.

Дело в том, что вот уже год мы всем Агентством участвуем в новом литературном проекте — пишем сборники новелл «Все в АЖУРе» (АЖУР — это вымышленное агентство журналистских расследований, в котором якобы работают наши герои). Каждый из нас пишет новеллу от лица своей «маски».

Я — от имени репортера Снежаны Прибрежной. В каждой из новелл, помимо некой криминальной истории, должны быть смешные бытовые зарисовки из жизни Агентства, любовные драмы и прочий «жизненный антураж». Первые книги пошли нарасхват, и мы теперь мучаемся над третьим сборником.

Так вот: я, как и многие другие мои коллеги, не люблю писать новеллы.

По этому делу у нас Каширин и Железняк передовики. Родьку хлебом не корми, а дай исподтишка — с помощью литературы — состроить козью рожу Спозараннику. А Нонка по натуре — железная леди: ей — все нипочем, хоть детей рожать, хоть детективы писать. Если бы у меня не было Васьки, я, может, и завела бы себе Нонку в качестве веселой, жизнерадостной подруги. Но эти ее трое детей… Может ей презервативов побольше подарить? Или таблеток противозачаточных? Балда!

Итак, что же такое придумать?

А может, вдруг осенило меня, и придумывать ничего не надо? Возьму и опишу, убрав ненужные детали, свою прошлогоднюю поездку на Валаам.

Точно. И никакой Обнорский не скажет, что в новелле — мало правды жизни, что — «не верю!».

Я села к компьютеру и стала обдумывать начало новеллы. Обнорский всегда говорит, что первая и последняя фразы — это все.

Руки сами собой отбили на клавиатуре: «Над городом вставала кровавая заря…» Я даже ахнула: вот это да! Красотища! И одновременно — ощущение тревоги. Теперь я понимаю тех, кто говорит, что есть понятие «творческий оргазм». Это было примерно сродни тому, что чувствовала сейчас и я. Правда, меня смущало, что фраза эта будто бы была мне знакома.

Но я справедливо решила, что она у меня давно сидела в подсознании. Как и у каждого творческого человека.

Итак — "Над городом вставала кровавая заря.

Я прощалась с любимым. Утром мне предстояло ответственное задание шефа АЖУРа Болконского — поездка на Валаам вместе с городскими врачами. Вдруг они что-то знают такое, чего не знают еще в Агентстве.

— Надо узнать! дает задание Болконский.

Любимый плачет…"

Я реально вспомнила прошлогодние вечерние тусовки врачей и медсестер в музыкальном салоне теплохода «Остров Котлин» и решила, что моей Снежане неплохо было бы завести роман с кем-то из медиков, чтобы попытаться выведать нужную информацию.

«Он, кружа меня в танце, неотрывно смотрел в глаза. От него исходил тонкий запах аптеки, перемешанный с дорогим парфюмом».

Я прочитала текст и осталась довольна собой. Значит, он, как дурачок, все выбалтывает моей героине.

Информация очень важная, но как передать ее в АЖУР? Об этом я решила подумать попозже, поскольку нужно было описать пребывание на самом Валааме, где моя Снежана найдет тайную клинику. Но кто ей в этом поможет? Ну конечно же Марэк, местный житель, который в прошлом году влюбился в меня с первого взгляда, лишь увидел на трапе.

"Над островом вставала кровавая заря.

Он лежал в подснежниках, в его голубых глазах плескалось небо.

— Снежана, возьми меня в мужья…"

Как долго все-таки пишутся эти новеллы — я сидела за компьютером уже больше часа. Скоро по телевизору должен был начаться мой любимый фильм «Унесенные ветром». Я заспешила. Ведь нужно было еще как-то огородами отправить Снежану в Питер (на теплоходе злодеи догадались, что Прибрежная такая умная, много чего вынюхала, и ей стали строить козни).

Итак — финал.

" — Ты — молодец, Снежана! Я горжусь тобой! — Болконский пожал мне руку.

Репортеры, не спавшие всю ночь в ожидании меня, зааплодировали.

Над городом вставала светлая заря".

Уф! Я поставила точку. Новелла была готова.

Я еще раз пробежала глазами написанное. И как я только до такого додумалась! Вот пусть теперь попробует шеф что-нибудь мне сказать по поводу поздней сдачи текста.


***

Василиса, прочитав в трубку яростный монолог по поводу гадов, ворующих семейные реликвии, наконец взяла себя в руки:

— А ты знаешь, Света, еще кое-что пропало.

— Что?

— Кассеты диктофонные. У меня в коробке возле компьютера лежало двадцать кассет — это мои беседы с пациентами. Так вот, осталось только шестнадцать.

— А чьи исчезли?

— Я еще не проверяла, у меня же самолет через несколько часов. Придется заняться этим после Стокгольма… Но Император… — она снова погрустнела.

— Ладно, Вась, чего уж теперь?

Держись. Позвони, как вернешься.


***

— Я вычислила, кто пропал! сказала Василиска, когда мы после ее Стокгольма встретились в любимом баре «Антракт» на Фонтанке. — С кого начать? — спросила она, когда мы выпили по чашечке кофе.

— Давай по алфавиту. Для объективности, — авторитетно сказала я.

— Тогда так. Первый — Воропаев Сергей Сергеевич. Пятьдесят пять лет. Живет с женой. У них был поздний, долгожданный ребенок. И вот этот парень, двадцатилетний студент, недавно выбросился из окна. Я думаю — наркотики, но это к делу не имеет отношения. Старик держится, но любимая жена — в полном трансе: не ест, не пьет, смотрит в одну точку. В общем, отказывается от жизни. В принципе, надо бы поработать с ней, но это невозможно, поэтому я консультировала Сергей Сергеича. На мой взгляд — симпатичный человек.

— Так, дальше.

— Второй Имант Борис Рудольфович. Сорок два года. Крупный бизнесмен. Дела давно идут удачно.

Но последнее время почувствовал, что партнеры (соучредители) стали что-то «мудрить». В общем, Имант забеспокоился, перестал всем доверять. Ему кажется, что его пытаются «вывести из игры», отобрать бизнес. Стал нервничать, допускать глупейшие ошибки в бизнесе. Приходил за разрешением конфликтного вопроса. Приятный, красивый мужчина.

— Все у тебя — «приятные», «симпатичные», — передразнила я Ваську. — Одно имя Борис чего стоит! — С некоторых пор я была убеждена, что все Борисы — лжецы.

— Да хватит тебе, — отмахнулась Василиса. — Будь беспристрастной. Ведь, этому вас в Агентстве учат?…

— Ладно, продолжай.

— Соловейчик Нина Александровна. Двадцать восемь лет. Лаборант в поликлинике. Не замужем. И в этом — ее проблема.

— Вот уж проблема! фыркнула я.

— Да ты научишься когда-нибудь слушать? — недовольно оторвалась от своих записей Васька.

— Ладно-ладно, не злись.

— Дело в том, что Нина боится мужчин. Потому что в детстве ее насиловал сводный брат.

— Фу, какая гадость!

— Согласна, гадость. И она, к сожалению, с воспоминаниями об этой гадости живет до сих пор.

— Все никак забыть не может? — удивилась я.

— Видишь ли, инцест не всегда приводит к психическим травмам.

Маленькие дети сексуальные домогательства со стороны окружающих, в том числе родственников (а сводный брат — родственник, только — не кровный), могут воспринимать как игру. В раннем возрасте дети мало что понимают, а потом и вообще могут все благополучно забыть. Другое дело, когда ребенку больше пяти-шести лет (а Нине было девять). Тут от подобных действий можно получить серьезную психотравму.

— И что, самому с ней не справиться?

— Бывает. Мы это называем «переработанной» травмой. Но вот Нина сама не может…

— Васька, какая ты у меня умная, — обняла я подругу. — Ты непременно станешь профессором.

— Свет, мы сюда зачем пришли?

— Все, все, все! Кто там у нас следующий потенциальный вор?

— Четвертый — тоже очень симпатичный человек: Полярников Олег Александрович. Тридцать пять лет.

Женат. Муниципальный депутат. Хочет баллотироваться в Думу. Приходил кое-что уточнить по поводу отрицательного и положительного внешнего имиджа.

— Уточнил?

— Да, думаю, некоторые мои советы ему помогут. Хотя у него и без того хороший имидж. И вообще симпатичный харизматический лидер.

— Итак, — подвела я черту, — каждый из этих четырех симпатичных людей мог спереть у тебя кассеты, да еще и Императора в придачу.

При воспоминании о чучеле пингвина Васька надолго замолчала. Но снова взяла себя в руки:

— Света, но ведь это мог сделать кто-то «пятый».

— Зачем?

— Ну… Чтобы скомпрометировать, например. Может, думал вор, у меня бесценные исповеди встревоженных людей, которые можно как-то использовать.

— Даже если вор — неизвестный «пятый», то его почему-то интересовали именно эти четыре кассеты.

— Или одна конкретная, а остальные взяты для отвода глаз, — додумалась Васька.

— Правильно. Значит, вне зависимости от того, кто вор, нам сейчас нужно выяснить, чья исповедь представляла интерес (либо кто-то испугался за компромат на самого себя, либо кто-то искал компромат на одного из этих четырех).

— Завгородняя, ты гений!

— Ну должна же я соответствовать подруге-профессорше!

Васька суеверно постучала по столу.

— Ну а дальше что? — Она с надеждой посмотрела на меня.

— Предположим, что вор — один из них… — Я надолго задумалась, принимаясь за вторую чашку кофе, которую услужливо принес старый знакомый бармен Слава. — Как ни крути, надо сужать круг подозреваемых.

— Правильно! — обрадовалась Вася. — Тем более что в моей квартире были только трое из них.

— И, стало быть, только трое могли подсмотреть твой — любезно выставленный на всеобщее обозрение — шифр, — подколола я в очередной раз вспыхнувшую Ваську. Кто эти трое?

— Воропаев, Имант и Соловейчик, — с готовностью ответила подруга.

Так. Старик Воропаев? Вряд ли.

Ты сама сказала, что он искренне убивается по сыну. Соловейчик? Не то.

Во— первых, женщина, во-вторых, ей бы сейчас со своими инцестными проблемами разобраться. Остался Имант. Похоже… Во-первых, бизнесмен. -Это, сама знаешь, люди особенные, отчаянные. Может, он испугался, что пленка окажется в руках партнеров? Да, скорее всего, это — Имант.

К тому же — Борис…

— Све-та!…

— В общем, надо с этим Имантом поближе познакомиться.

В это время Васька листала свою записную книжку и на стол выпала фотография: Васька сидит в комнате рядом с чучелом Императора и с Жужой на руках. Я тут же вспомнила свой конфуз с собачкой во дворе Васькиного дома и на всякий случай спросила:

— Слушай, а у вас Жужа никогда не убегала? В смысле — не пропадала?

— Жужа? Ну она — девочка своенравная. Мы же ее без привязи держим: иногда убежит на день по своим «собачьим делам», а потом обязательно возвращается. А сейчас она с мамой в Петровке, там ей раздолье. Тут на днях — я как раз в Москве была — убежала как-то очень надолго, мама даже забеспокоилась. Но все равно вернулась.

Василиса взяла фотографию, собираясь положить ее в книжку, и в последний момент еще раз перед моими глазами мелькнула гордая голова императорского пингвина. И тогда меня осенило.

— Вась-ка! Я знаю, кто это!

— Кто? — обалдела подруга.

— Это — Полярников! Как же я сразу не догадалась?

— Почему именно он?

— Потому что он — Полярников!

А у тебя украдена кассета с его исповедью и… пингвин.

— Да?… — недоуменно прошептала Вася. — Они что, всегда воруя, указывают каким-то образом на свою фамилию?

Действительно, неувязочка получилась.

— Жаль, а такое совпадение, — огорчилась я искренне.

— К тому же он не был в моей квартире. И вряд ли на такое дело пойдет будущий депутат Думы.

— Да, я об этом не подумала… Но тогда… — снова озарило меня, — это — Имант. Точно — Имант!

— Потому что он — Борис! съязвила Васька.

— Потому что ему нужна была кассета с компроматом на Полярникова!

Он бывал у тебя дома, подсмотрел шифр. А пингвина украл специально, чтобы мы подумали на Полярникова.

Он на него специально стрелки перевел, паразит!

Я с торжествующим видом откинулась на спинку стула. Васька смотрела на меня восторженными глазами. Смотрела так, словно я уже представила на суд вора в наручниках. Поэтому я слегка сбавила обороты.

— Самого Полярникова тоже исключать окончательно не будем (все-таки — какая фамилия! Полное совпадение!), будем держать его на подозрении. Как вора — на доверии.

— За такую работу мысли и выпить не мешает, — решила Васька.

И заказала по мартини: себе — красного, мне белого.


***

Художника каждый обидеть может.

Смысл этой фразы впервые дошел до меня с утра в Агентстве.

— Что это такое? — сунул мне в лицо Обнорский мой же текст.

— Новелла, — не моргнула я.

— Новелла? Нет, Светлана Аристарховна, это не новелла. Этот жанр по-другому называется.

— Неужели на роман тянет? — ахнула я.

— На роман? — опешил Андрей от такой наглости. — Да ты когда последний раз книгу в руках держала?

— Вчера, — соврала я.

— И о чем же роман? — хитро прищурился Обнорский.

— Ну… Там один тип ужас какой ужасный… — на ходу сочиняла я, — влюбляется в красавицу. И по сюжету нужно, чтобы она его поцеловала…

— Ты мне «Аленький цветочек» не пересказывай, — прервал мои воспоминания шеф. -

Забирай свою исповедь сексуальной психопатки и иди работай. «Над городом вставала кровавая заря!» — фыркнул Обнорский мне в спину. — И где люди только такой пошлости набираются?


***

— Свет, ты какой маской пользуешься? — Нонка заговорщицки тащила меня в угол.

— Из косточек персика. А что?

— Эффективная?

— Утром наложишь, подходишь к зеркалу… Это кто же такой пупсик розовый? Это что за девочка с атласными щечками? Неужели это я — Нонночка Железняк?

— Ой, Света, купи, а? Надо очень.

— Да ладно, куплю. А — что?

— Потом… Но никому — ни слова.

И Нонна помчалась в буфет, куда только что, по-военному чеканя шаг, прошел Георгий Михайлович.

А я, как всегда, заглянула к Агеевой. Марина Борисовна жаловалась Скрипке на обманувшую ее с утра продавщицу.

— Лешенька, я ведь никогда сдачу не пересчитываю! А таких они сразу засекают. В общем — ста рублей как не бывало.

— Это что, — поддакнул Лешка. — Со мной история еще смешнее произошла… Собрался я за бумагой для факса, беру машину, а тут Каширин с Шаховским: купи, мол, пива заодно, все равно на машине едешь.

В принципе Андрюха таких дел не поощряет, но июль стоял — пекло!

В общем, захожу в алкогольный отдел, прошу шесть бутылок. А пиво, что важно подчеркнуть, в тот период по шесть рублей было. Даю продавщице полтинник, она мне — шесть бутылок и… четыре рубля сдачи. А я во время покупки тоже за деньгами не слежу…

— Ну да, у нас начальство вообще денег не считает, — не преминула вставить Агеева.

— Не отвлекайтесь, Марина Борисовна, следите за ходом моей мысли, — не обиделся Скрипка. — Но смотрю я на эти четыре рубля и смутно чувствую, что сдача побольше должна быть. Продавщица заметила мое недоумение и говорит: «Что, молодой человек, что-то не так?» Да вот, говорю, вроде сдачи должно быть больше. Она: "Что вы?

Раз есть сомнение — давайте пересчитывать. Вы шесть бутылок взяли?"

Я: «Шесть». Она: «Пиво — по шесть рублей?» Я: «По шесть». Она: «Шестью шесть — сорок шесть?» Я: «Да». Она:

«Ну вот — четыре рубля сдачи с пятидесяти». Я отошел сконфуженный, но что-то меня мучает. Она — снова: «Молодой человек, давайте еще раз — у нас не может покупатель уйти недовольным». Представляете? Мы после этого еще дважды пересчитывали, и дважды я, как зазомбированный, на вопрос «шестью шесть — сорок шесть?» отвечал: да! Вот это — актриса! Прямо в цыганки иди и не прогадаешь…

Мы с Агеевой похихикали над незадачливостью Скрипки. Агеева даже забыла про свои пропавшие сто рублей.

— Леш, вот вы бы так зарплату нам насчитывали, с накидкой, — подытожила она.

Скрипка снова не обиделся.

С Горностаевой у него, что ли, опять все о'кей? Бедная Валя!

А я пошла в свой отдел. Звонить предполагаемому вору.

Как я и предполагала, Имант не отказал во встрече: повод был самый правдивый — мне, как журналистке, нужна консультация для написания материала о безопасности в сфере высоких компьютерных технологий.


***

…Этого я уж точно не ожидала.

Борис Рудольфович встал, и я тут же села. Ну до чего породистый!

У него был рост писателя Кивинова, разворот плеч Ван Дамма, изящество и пластика Рики Мартина, а лицо… Такого лица я никогда не видела. И описать не берусь. Могу только сказать, что у Бориса Рудольфовича И манта был не лоб, а — чело, не глаза, а — очи, не рот, а — уста. Из этих уст хотелось пить неотрывно, дабы загасить огонь, сразу вспыхнувший в нижней части тела от его искрящихся очей.

Но самым восхитительным был его голос. Дробь тамбуринов, рокот снежных лавин, далекий майский гром — все было в этом низком тревожащем голосе. У меня вдруг — мороз по коже (после огня-то!), когда он просто спросил: «Вам удобно в этом кресле, Светлана?»

И дальше я уже ничего не слышала. Ни про Черчилля, который считал, что тот, кто владеет информацией, владеет миром. Ни про шалунишек-хакеров. Ни про число компьютерных преступлений, которое неуклонно растет. Я хотела лианой обвиться вокруг этого гибкого загорелого тела. Я хотела хрустнуть всеми косточками под тяжестью этих мышц.

— Я хочу вас, Светлана…

Я вздрогнула от неожиданности.

Борис задумчиво смотрел на меня своими глубокими очами.

— Я хочу вас, Светлана… пригласить на ужин. Не откажите в этой малости.

— Когда? — слишком поспешно спросила я.

— Сегодня. Ждать до завтрашнего дня я вряд ли смогу.


***

Уже на улице я пришла в себя. Нет, это просто наваждение какое-то. Они все, ворюги, промышляющие творениями таксидермистов, такие обаятельные? Или только те, что специализируются на пингвинах? Так задурил голову и все остальное тело. Надо взять себя в руки и вечером в ресторане расколоть-таки этот крепкий орешек.

…Что бы такое надеть на себя — поменьше?


***

— Андрей, я — не одета! Предупреждать надо было! — Еще в коридоре я услышала недовольный голос Лукошкиной.

— Что значит «не одета»? — бухтел Обнорский. — У меня важные переговоры с корейцами — они изъявили желание продюсировать сериал «Все в АЖУРе», а мой юрист, видите ли, — «не одета»!

— У меня сегодня по плану — работа в Агентстве с текстами для «Явки с повинной». И я не обязана по жаре ходить в деловом костюме.

— Твою мать! — бесился шеф. — Не «Золотая пуля», а институт благородных девиц.

Нужно было идти на помощь Анне, снимать напряжение.

— Это кто же тут не одетее меня? — вплыла я в приемную.

Андрей Викторович ошарашен но уставился на мой голый пупок.

— Ну ты даешь! — тут же забыл он про Лукошкину. — На пляж, что ли, собралась?

— Вот-вот, — подхватила Анька. — Для Репино Завгородняя куда как хорошо одета.

— А вы в Репино собрались? Счастливые! — На дворе стояла не по-майски жаркая погода, и находиться в пыльном центре города было невыносимо.

— Никуда я не собираюсь ехать, — отрезала Лукошкина. — Сейчас Спозаранник начнет материалы сдавать, будут у меня и огонь, и вода, и медные трубы…

— Ой, Андрей, а возьми меня с собой!

— Что я там с тобой делать буду? — уже совсем тихо сказал Обнорский, не спуская глаз с полоски тела между моей короткой — салатного цвета — маечкой и изумрудно-зелеными шелковыми брюками-шальварами.

— Не ты со мной, а я — с тобой.

Я буду играть свиту короля. Не может же Обнорский на переговоры приезжать без свиты…

— А ты действительно возьми Светочку, авось пригодится, — проследила Аня за взглядом Андрея. — Восток, знаешь ли, — дело тонкое…

— Да мне протокол о намерениях подписывать, — неуверенно протянул Обнорский.

— А для подписания протокола о намерениях юрист не нужен. Успехов! — И Анна как-то слишком прямо, с чересчур высоко поднятой головой вышла из приемной.


***

…Как я люблю дорогу в сторону северной части залива! Старые финские дачи, утопающие в свежей зелени цветущих кустарников, прекрасная шоссейка, петляющая среди деревьев, призывный блеск воды слева.

Обнорский был классным водителем, и наша машина мягко шуршала в сторону Репина.

— Света, я хотел у тебя кое-что уточнить. По новелле…

Начинается…

— Андрей, все, проехали. Ты мне рукопись завернул, я больше ничего писать не буду. Я вообще в писатели не нанималась.

— Да не жужжи ты, — смешливо отмахнулся Обнорский. — Новеллу ты в любом случае писать будешь. Прибрежная — ключевая фигура сборника, так что никуда тебе не деться. Я — о другом… Ты там о прошлогодней поездке на Валаам упомянула. Ты когда на Валааме была… Что, и с аборигеном — тоже?…

— Нет! — не моргнув глазом, соврала я. — С аборигеном — ничего не было. А что?

— Да ничего, — смутился Обнорский. — Просто я подумал… Неужели и с аборигеном?…

Мы припарковались у гостиницы.

Легкая металлическая конструкция из летящих птиц у входа — удивительно! — никуда с годами не исчезла.

Цвели клумбы. Надрывал щелочку в гортани соловей. Хорошо!

Два натуральных корейца — господин Дай и господин Ким — церемонно здороваясь с Обнорским, недовольно глянули в мою сторону.

Потом один из них (то ли Ким, то ли Дай) что-то зашептал на ухо переводчику, при этом продолжая улыбаться и кланяться, как болванчик, Обнорскому. Третий кореец, наш, местный, отвел в сторону шефа. Шеф выслушал и направился, прихихикивая, ко мне.

— Везет же тебе, Завгородняя! Господам с Востока не понравилось, что я приехал на переговоры с дамой, да еще и с полуодетой. Они очень извиняются, но говорят, что у них женщины на переговорах используются только в качестве подавальщиц чая. Так что одна дорога тебе — на пляж. Но через сорок минут — возвращаемся в Питер, у меня прямой эфир на радио.

Так бы и расцеловала тебя, Андрей Викторович!

И я действительно чмокнула Обнорского в щеку. Два натуральных корейца деликатно опустили глаза, наш местный — хихикнул, а Обнорский — порозовел.


***

Сезон еще только начинался, и пляж был пустынным. Жаль, что Андрей — на переговорах. Сейчас бы вместе загорали. Интересно, а он без одежды — какой?

Еще какое-то время я думала о раздетом Обнорском, пытаясь мысленно представить себе его загорелый торс. Но меня отвлек посторонний звук.

Вдали какой-то агрегат — то ли трактор, то ли фейдер — собирал с пляжа остатки тины, банки из-под пива и «пепси», фантики и косточки персиков. Рокот этой машины был единственным неприятным отвлекающим звуком на фоне шелеста мягких финскозаливных волн.

Я выбрала место почище и скинула майку и брюки. Вряд ли кто позволял себе в этом цивильном месте загорать топлес, но лифчик летом я не носила, а кругом не было ни души. Песок легко обволакивал, моментально приняв контуры тела. Солнце скользило по коже, делая ее упругой и золотистой. Все-таки никакой фитнес-зал не сравнится с настоящем пляжем у залива. Никакой фитнес… Никакой… Ни…

…Я проснулась оттого, что затекла согнутая в локте рука. На груди по ложбинке струилась ниточка пота. Под закрытыми веками плясали разноцветные крути. Жарко!

Шеф все еще не вернулся. А если там нет кондиционеров? Бедняга!

Может, искупаться?

Я огляделась. Трактор, кружащий по пляжу, чуть приблизился, но находился еще в достаточной отдаленности. Больше вокруг никого по-прежнему не было.

Я подошла к кромке залива и попробовала воду кончиками пальцев.

У берега она уже достаточно прогрелась. Тогда я решительно сняла трусики и вошла в воду.

Залив в районе Репино мелкий, идти пришлось достаточно долго. Но вот наконец вода накрыла бедра, и я поплыла. Только любовь может сравниться с этим фантастическим ощущением! Ничто не сковывало движений, ни одна ниточка не препятствовала полному слиянию с водой.

Не помню, сколько времени я плыла вдаль, а, когда оглянулась, берег был достаточно далеко. Чистящий пляж агрегат приблизился к тому месту, где я загорала.

Я уже достаточно остудила тело, и надо было выбираться на солнце. Скоро под ногами оказался песок, и я пошла по воде в ореоле брызг.

В этот момент трактор очистил очередной сектор пляжа и направился в сторону моего лежбища. «Одежда!» — ахнула я про себя и почти побежала по воде.

«Стой!» — крикнула я, но гул трактора, видимо, заглушил мой крик.

И агрегат, не сбавляя скорости, плавно въехал на мои брюки и майку.

Я вышла из воды, когда от одежды остались рваные лохмотья, пропитанные маслом или соляркой.

— А теперь вылезай, дорогуша… — с грязными лохмотьями в руках я остановилась перед кабиной водителя.

Молодой, с обветренным лицом парень при виде меня вытаращил глаза.

Только сейчас я сообразила, что стою перед ним голой. Это меня раззадорило еще больше, ведь моя одежда была испорчена бесповоротно.

— А теперь — снимай брюки! — спокойно скомандовала я.

Парень пришел в себя, выскочил из кабины, но продолжал молча, во все глаза, смотреть на меня.

— Что вылупился? — Моему ангельскому терпению приходил конец. — Голых не видел? Брюки, говорю, снимай!

Парень, как загипнотизированный, не сводя с меня глаз, стал расстегивать «молнию» на джинсах. Брюки эти, по всему, лет эдак пять не знали стирки: края штанин замахрились, вся ткань была в подтеках машинного масла. Фу! Как же я их надену? Меня передернуло.

Что— то слишком долго он возился со своим гульфиком.

Я перевела взгляд на его лицо.

Оно неожиданным образом преобразилось. И не в лучшую сторону. Парень насупился, губы его сложились в жесткую полоску, он нехорошо засопел.

— Э-э, парниша, — догадалась я. — Ты не о том думаешь. Я тебе брюки для чего велела снимать? Чтобы наготу свою прикрыть. А ты — о чем? И думать не мечтай.

Он уже спустил джинсы ниже плавок и в таком виде неловко попытался сделать шаг в мою сторону, когда что-то его отвлекло и он, нервно вжав голову в плечи, стал натягивать штаны обратно.

Я быстро повернулась, повторив его взгляд.

— Что здесь происходит?

В трех метрах от нас стоял Обнорский.

— Вот! — Я беспомощно ткнула в сторону удиравшего трактора остатками своей одежды.

Андрей молчал. На нас летели брызги с залива, и он, вероятно, превратился в немой соляной столб.

— Ты не думай ничего такого…

Я только хотела брюки с него стянуть.

В качестве компенсации.

Андрей молчал.

— Ну не могу же я в таком виде в Питер возвращаться! — Меня в некотором роде смущало, что я впервые предстала перед шефом неглиже, но еще больше настораживало его молчание.

Я потопталась на месте, перебирая босыми ногами песок. И наконец посмотрела ему в лицо.

На Обнорском лица не было. Был набор из его частей — глаз, рта, носа, — хаотично двигающихся в разных направлениях и, похоже, абсолютно неуправляемых. Обнорский… хохотал.

От хохота у него сотрясалось все тело. Он делал судорожные глотательные движения, но ничего не помогало: из перехваченного горла не раздавалось ни звука. Наконец, в пароксизме гомерического хохота он бухнулся на песок. Солнце било ему в лицо, и сквозь прикрытые ресницы — из-под которых еще минута и брызнули бы слезы, — он продолжал озорно смотреть на меня.

— Ну, Светка, — у него, наконец, прорезалось больное горло, — много я про тебя разных историй слышал, но думал, что половина — выдумка.

А теперь вижу — правда.

Андрей откинулся на расставленные руки и продолжал — иронично, как мне показалось, — рассматривать меня. Его взгляд был бы раздевающим, если бы на мне была хоть ниточка. Но не было ничего, чем бы могла я занавеситься от этих озорных, смеющихся глаз.

— Ведь на полчаса всего отпустил от себя и — что? Борется голая на пляже с каким-то маньяком. Еще и штаны его попросила снять… — Обнорский опять зашелся в новом приступе смеха. — Нет, Завгородняя, с тобой точно не соскучишься…

У меня предательски защипало в уголках носа. Еще час назад я так хорошо о нем думала. Думала, вот будем вместе лежать на пляже, будем загорать и разговаривать. Или — молчать.

А он…

Я беспомощно развернула бывшего салатного цвета маечку (любимую, всю зиму мечтала, как надену ее в первый раз летом), бывшего изумрудного шелка брючки… Я думала, увидит меня Обнорский — порадуется. А он…

Я отвернулась: почувствовала, как соленая влага неожиданно подступила к глазам.

— Све-та! Эй! Ты — что?…

Лучше бы он молчал. А он…

Я размахнулась, чтобы швырнуть куда подальше это былое великолепие. Но покачнулась и поняла, что падаю. И упала бы. Если бы не его руки, вовремя подхватившие меня…


***

— Поехали?

Андрей, видно, забыл, что я осталась без одежды.

— Как я… в таком виде?

Андрей снова хмыкнул:

— Перед своим шефом, стало быть, ты можешь находиться в таком виде, а перед другими — стесняешься?

Ах ты — так!

Я решительно направилась в сторону джипа.

— Стоп! Стоп! — Андрей ухватил меня за руку. — Ты, Светка, все-таки — профессиональная провокаторша. Азеф в юбке!

Он расстегнул верхние пуговицы на рубашке, стянул ее через голову и протянул мне:

— Брюки с меня ты не стребуешь.

Я тебе — не тот тракторист, — хохотнул Андрей.

Рубашка Обнорского превратилась на мне в мини-платьице. Шелк приятно холодил тело. От ткани шел тонкий запах мужского парфюма.

Тебя, блин, ничем не испортишь, — одобрительно крякнул Обнорский.

Я глянула на голый торс Обнорского и прыснула.

— Ну чего ты теперь лыбишься? — Андрей швырнул остатки моей одежды в багажник джипа.

— Ну и видок у нас… Один — в брюках без рубашки, другая — в рубашке без штанов…

— Да уж… Если гаишников не встретим, считай — повезло.


***

Вечером я снова ужинала с Имантом. Эти встречи, ставшие почти ежедневными, были невыразимо мучительными для меня. «Света, он — вор!» — зомбировала я себя, стоя в душе. «Он украл у твоей подруги главное — пингвина», — твердила я, сидя у зеркала. «Его соучредители хотят финансировать предвыборную программу какого-то депутата, он сам проговорился мне. Ведь ясно же, что речь — о Полярникове. Ведь ясно же, что Имант хочет скомпрометировать этого честного человека, у которого только список добрых дел по округу займет не один том, сама ведь справки наводила», — разжигала я себя, в очередной раз подходя к ресторану. Но стоило мне увидеть его гибкую фигуру, которая мгновенно срывалась из-за столика при моем появлении, как самообладание покидало меня. Я держалась из последних сил.

Я весь остаток дня вспоминала пляжное приключение с Обнорским.

Но даже это не помогло. Лишь только Борис коснулся рукой моей щеки, откидывая прядь волос, как пол уютного ирландского паба вздыбился, и я еле удержалась на ногах.

Господи, дай мне сил!

Васька, почему я так мучаюсь из-за тебя?


***

Все следующее утро я думала о том, как встречусь с Обнорским. Интересно, как он себя поведет?

— Тебя шеф спрашивал, — заглянула в репортерский Ксюша.

— Да? — оторвалась я от монитора. — А он как спросил?

— В каком смысле — «как»?

— Ну как? Свету спросил или — Завгороднюю?

— На пляже перегрелась? — выразительно глядя на мои голые плечи, спросила белокожая Ксюша. — Спросил как всегда — не соблаговолила ли появиться на рабочем месте звезда репортерского отдела Светлана Аристарховна, — съязвила она.

Я разочарованно поплелась в приемную.

Шеф что-то читал. При виде меня приспустил очки: за стеклами смеялись глаза.

— Привет! Как дела?

Сразу стало спокойно и хорошо.

— Андрей, я тут подумала… Я ведь могу не писать новеллу?

— Я так и знал… — Обнорский разочарованно встал из-за стола. Улыбка куда-то исчезла. — Света, ты пойми… Я — твой шеф, ты — моя подчиненная. И это — незыблемо.

— И я даже Агеевой про историю на пляже не должна ничего рассказывать?

— Тьфу ты, Господи! Я ей об одном, она — о другом. В кого ты такая балда? На работе никакие истории не должны отражаться, — закончил шеф разговор.

Я встала и положила на стол пакет с его рубашкой:

— Извини, мама пересушила и потому плохо отгладила.

Обнорский смотрел мне за плечо и медленно наливался помидорной спелостью. В дверях стояла Лукошкина.

— Привет, Анюта! поздоровалась я. — Как с моим материалом?

— Там есть ошибки, — тихо сказала Анна. — Я завернула текст. Он — у Соболина…

Она развернулась и вышла из кабинета, даже не войдя в него.

— Что еще за ошибки? — я направилась в репортерский.

Там, как всегда, было полно народу из других отделов. Я решительно прошла в сторону Соболина и села ему на колени:

— Ну что там у меня за ошибки в материале? Лукошкина совсем оборзела…

— Тебе что — стульев не хватает? — встряла правильная Горностаева.

— Запомни, Валюта: лучший стул — это мужские колени!

— Ну что за женщина! — хохотнул Зурик. — Садись, Светик, на мой стул. — И он картинно согнул ноги в коленях.

Соболин заерзал:

— Ты бы шел отсюда, Зураб, лучше делом займись. У нас — творческий процесс по материалу.

— А я вам не мешаю. Послушать хочу.

— Света, — перешел на назидательный тон Вовка, хотя ерзать не перестал, — сколько раз тебе делать одни и те же замечания? — Он взял в руки мой материал с красными пометками Лукошкиной. — Ты пишешь:

«Завели уголовное дело…»

— Ну и что? Если действительно завели!

— Завести можно любовницу.

А уголовное дело — возбуждают!

— Знаешь, Вовочка, что я тебе скажу? — я спрыгнула с трясущихся коленей Соболина. — Возбудить можно только мужской член. А уголовные дела — заводят! Так и передай своей вздорной Лукошкиной.

— Ну что за женщина! — Гвичия в хохоте повалился на диван.


***

В коридоре неожиданно похорошевшая Нонка Железняк (неужели такой эффект от моей маски?) кивнула мне головой в сторону: выйдем, мол, поболтать.

Мы вышли из Агентства, дошли до «ватрушки» и сели на лавочку прямо в центре площади. Разваленный дом у моста неожиданно изменил внешний вид этой части Фонтанки. Уже успевшие загореть женщины проносились мимо в красивых авто. Было ощущение, что я нахожусь в каком-то незнакомом мне городе. Или это было предчувствие чего-то нового впереди? Предчувствие любви?

— Ты слышала, что у Обнорского — новый роман? — хихикнула Нонна.

— С чего ты взяла? — насторожилась я.

— Да все с утра в Агентстве только об этом и говорят. Ну Андрей Викторович, ну дает! Ведь под сорок уже, а какой ходок!

— А все-то откуда знают? — не унималась я.

— Ну во-первых, Агеева утром слышала, как Повзло наезжал на Обнорского. Что, мол, ты за дурак такой, вечно вляпаешься, создаешь себе проблемы на пустом месте.

— Ну это еще ничего не значит, — резонно заметила я.

— А Обнорский вроде как оправдывался, — продолжала Нонна. — И что-то дальше про роскошную девицу, которая сама голая в руки бежит…

— Так уж и сама? — обиделась я.

Как жаль, что нельзя Нонке рассказать о том, что это не я, а Обнорский выскочил на пляж в неожиданный момент. — А откуда Повзло узнал? — вдруг снова удивилась я.

— А Повзло — от водителя. У Андрея Викторовича что-то джип забарахлил, и он поехал на радио на редакционной «Ниве». А водитель, копаясь в его джипе, обнаружил в багажнике растерзанные бабские шмотки.

Я почувствовала, что начинаю краснеть.

— И?…

— И… Ты же знаешь нашего водилу… Трепло кукурузное! Он в Агентстве всем и разболтал.

Про изодранную грейдером одежду на пляже я совсем забыла. Оставалась только надежда, что по грязным тряпкам трудно будет определить их принадлежность конкретному человеку.

Правда, на маечку в то утро я прикрепила маленького серебряного Тельца — мой знак зодиака, подаренный Агеевой. Но невнимательный, хоть и болтливый водитель мог его не заметить. Или — не узнать. Хоть бы…

— Света, — вдруг невпопад сказала Нонна, — а тебе Зудинцев — как?

— В каком смысле?

— Ну… Как мужчина…

— Я же с ним не была, как женщина. А ты — что?…

Нонна порозовела и стала совсем хорошенькой.

— Ну и правильно! Вот и молодец, — поддержала я ее. — Лето наступает, дети на даче в Выборге…

А Георгий Михайлович, по-моему, — ничего себе мужичок! Ты только не теряйся.


***

Вечером ко мне заскочила Василиса: мы должны были обменяться информацией по «делу об императорском пингвине».

— Света, Полярников чист! Я только что от него. Мы два часа говорили. Какой он все-таки замечательный человек, сколько для города делает. И Иманта, естественно, не знает. Еще удивился, что бывают такие странные фамилии. Ты, наверное, права: похоже, что это все-таки Имант. Что ты про него узнала?

Что я узнала про Бориса? О, я многое могла бы рассказать Ваське о нем.

О его тонких смуглых пальцах, на которых вечерами таинственно пляшут блики свечей. О его бездонных очах.

О мужественном подбородке с ямочкой, как у Спартака…

Я уже почувствовала знакомую слабость в ногах, когда запел мой мобильник. И тогда ослабли и мои пальцы, потому что отдаленным нарастающим громом в телефонной трубке раздался голос Бориса: «Светлана, мне не дождаться завтрашнего вечера. Может быть… если это кардинально не меняет ваши планы… мы могли бы увидеться сегодня?»

У меня перехватило дыхание. На меня вопросительно смотрела Васька.

Подруга моя милая, еще немного и я возненавижу тебя!

— Нет. Я не могу сегодня. Совсем не могу. До завтра!…

Я поспешно, чтобы не передумать, нажала клавишу отбоя.

— Кто это был? Обнорский? — лукаво спросила Василиса. Естественно, Васька была единственной, кому я рассказала о веселой интрижке на пляже.

— Нет, не Обнорский.

Как я хочу видеть Бориса!…

Кстати, а почему это мне не звонит Обнорский?…


***

Утром мне показалось, что на меня как-то по-особому, с повышенным любопытством, посмотрела Агеева.

— Выглядишь сегодня — на миллион долларов, — проворковала она, поправляя мне бретельку на новом сарафане.

— А всегда — на рубль? — парировала я. В дни повышенной медоточивости Агееву побаивалась даже я.

— Ну колись, колючка! — Марина не обратила внимания на мой выпад. — Небось нового мужичка подцепила? Кто он? Каков собой?

— Хорош, как Аполлон, — честно сказала я, вспомнив Бориса.

— Так уж и как Аполлон? — подколола Агеева.

— Чистой воды — Бог! Но самое главное — голос. Знаешь, я когда слышу его голос — просто таю.

— Голос? — хмыкнула Марина. — Ну да, пока не рявкнет, пока не рыкнет.

— А чего это он на меня рыкать должен? — удивилась я.

— Ну, милая, не ты — первая, не ты — последняя.

— Все, что до меня — не считается, — отрезала я, направляясь в свой кабинет.

— А после тебя — хоть потоп! — не сдавалась Агеева. — Кстати, Света, а ты почему перестала носить моего Тельца?

— Серебро к рыжему сарафану не подходит.


***

— Ну что нового на планерке было? — спросила я Соболина, только что вернувшегося с ежепятничных посиделок у начальства.

— Не планерка, а сплошной дурдом! — махнул рукой Вовка.

— Боги на Олимпе гневаются?

— Не то слово. Сплошной ор и крик.

— Кто — на кого?

— Да на этот раз вдруг сцепились Обнорский с Лукошкиной. Анька вопила, что ей надоело вечерами и ночами сидеть с текстами Спозаранника, что вечерами и ночами у нормального человека должна быть личная жизнь. Обнорский орал, что она не нормальный человек, а юрист «Пули» с ненормированным рабочим днем и что про ее личную жизнь знать ничего не хочет и вообще — запрещает ей всякую личную жизнь.

— Во дает! — опешила я. — Чего это он?

— А хрен его знает! Как с цепи сорвался.

— А Анька?

— А та вообще сказала, что в таком случае увольняется, хлопнула дверью и убежала с планерки.

— Ничего себе — дела! — ахнула Анюта Соболина. — Пойду проведаю Лукошкину. Может, ей чего надо?…

Я вышла за ней следом. В коридоре одна Анюта утешала другую:

— Да плюнь ты, Аня. — Соболина участливо погладила Лукошкину по плечу. — У него же это бывает: вдруг раз — и мигрень. Вот и орет. А ты — три к носу. Заведи любовника. Замуж выйди…

Лукошкина заметила меня:

— Это ты с подачи Завгородней мне такие советы даешь? — вдруг тихим деревянным голосом спросила Лукошкина.

— А при чем я-то тут? — обалдела я. — Не хочешь — не заводи, не выходи. Мне-то что?

— Ты всегда ни при чем! — еще тише сказала Лукошкина. В глазах у нее был подозрительный блеск. — Тебе-то — что…

Она резко развернулась и быстро направилась к выходу.

— Нет, прав Соболин, — рассудила я. — У нас действительно не Агентство, а дурдом. А вот я возьму и тоже уволюсь. Достали все!

— Не забудь перед увольнением флюорографию сделать, — машинально напомнила о последнем приказе Скрипки проходившая мимо с озабоченным лицом Ксюша: она несла шефу стакан с водой.


***

Агентство раскошелилось и купило всем сотрудникам полисы добровольного медицинского страхования.

И теперь периодически Ксюша отправляла нас то проверять зрение, то делать ЭКГ. Теперь вот — флюорография. В поликлинике уже побывали почти все. Пройдоха Гвичия, обольстив медсестру с рентгена, вернулся в Агентство со снимком собственной грудной клетки. Пленку зачем-то выпросила у него Агеева и повесила себе в кабинете рядом с портретом Обнорского. Шах тут же попытался всучить мне свои кости, но я отказалась.

В общем, надо было ехать в поликлинику. Ксюша записала меня на час дня, чтобы не томиться в очереди. Поликлиника была при больнице Святой Екатерины — это у черта на рогах.

В поликлинику я опоздала, потому что по пути мне попался новый бутик. Я долго крутилась перед зеркалом в маленьком платье цвета пьяной вишни в белый горошек, потому что ко мне в примерочную сбежались все продавщицы магазина во главе с хозяином — игривым толстячком кавказского типа.

— Девушка, надо брать! — хором верещали продавщицы.

— Красавица, ух, красавица! — причмокивал губами хозяин. — В таком платье любой принц — твой!

С принцем Борисом я встречалась вечером. Это платьишко любимого цвета было бы как нельзя кстати. Еще больше кстати оно будет завтра утром, когда я пойду сдавать новеллу Обнорскому. Не забыть бы только про гранатовые бусы…

Поскольку у меня с собой было всего двести долларов, пришлось звонить Ваське, чтобы она довезла недостающую сумму.

В общем, в поликлинику я опоздала. И к кабинету рентгенолога подходила в тот момент, когда он, рентгенолог, этот кабинет уже закрывал на ключ. Я не успела окликнуть его, потому что мой взгляд зацепился за бэйджик с именем врача, дежурившего в тот день: «Соловейчик Игорь Сергеевич».

Соловейчик… Соловейчик… Где же на днях я слышала эту фамилию?

Парень вынул табличку из крепления и, на ходу снимая халат, пошел к выходу. На бейсболке мелькнул логотип — буквы «С. Е.» с маленьким красным крестиком. И я тут же вспомнила его: бледного, с невыразительным ртом, в темных очках устаревшей модели — хозяина Жужи-Найды.

«Игорь Сергеевич! — хотела окликнуть я его. — Как поживает ваш песик? Вы меня не узнаете?»

Но я не окликнула. Потому что, как громом пораженная, вдруг вспомнила Васькин речитатив: «Соловейчик Нина Александровна. Двадцать восемь лет. Лаборант в поликлинике. Не замужем. И в этом — ее проблема».


***

Каширин «пробил» мне Соловейчиков в пять минут. Они были прописаны вместе — муж и жена, Игорь Сергеевич и Нина Александровна.

Жили они на улице Вронской, дом 1, квартира 3.


***

Нина разрыдалась с первой минуты. А потом начала рассказывать. Мы с Васькой не перебивали.

Детство у Нины было сущим адом.

Родители развелись, и у Нины оказались новые родственники — отчим со сводным братом. Брат — Олег Полярников — был на семь лет старше. Он вел себя отвратительно: когда не видели родители, щипал девочку, задирал платье, мерзко хихикая.

Нина боялась расстраивать маму и молчала.

Ей было девять лет, когда родители однажды ушли в поздние гости.

Вечером в ее детскую вошел Олег и запер дверь изнутри. А дальше начался кошмар…

Она ненавидит его всю жизнь. И с детских лет вынашивает план мести.

Судьбы их разошлись. Она — нищий лаборант, замужем за нищим врачом-рентгенологом. («Извините, Василиса Васильевна, про проблемы с замужеством я солгала: Игорь меня очень любит, хоть и все знает. Все остальное — правда».) Полярников — преуспевающий человек, будущий депутат.

Нина исподтишка следит за ним всю жизнь. И, узнав, что он ходит на консультации к психотерапевту, решила воспользоваться этим. Депутат — псих! Понравится ли это электорату? И они с мужем решили выкрасть его кассету. Для этого на консультации пришлось записаться самой Нине.

А Жужу они выкрали из Петровки всего на день («Вы не думайте, мы сами — собачники, и песика вашего не обидели»), чтобы случайные люди в подъезде ничего не заподозрили: собачка, рассудили Соловейчики, будет радостно прыгать возле собственной двери, пока они ее вскрывают…

«Какое счастье!» — думала я, слушая Нину. Какое счастье, что это — не Борис! Пакет с новым платьем приятно холодил колени. В глазах темнело от ожидания встречи. Мне показалось, что я даже ощутила запах мускуса — единственного и неповторимого запаха любви.

Исповедь несчастной, истерзанной женщины наконец закончилась.

— Простите меня, Василиса Васильевна!

— Нина, верните пингвина.


***

Я вытащила из пакета комочек своего горохового платьица и с наслаждением нырнула в прохладный шелк. Можно было не спешить: до встречи оставалось еще больше часа.

Такси тормознуло возле цветочной палатки. До дома Бориса было метров пятьдесят: этот мастерски встроенный новодел в старинные корпуса еще петровской застройки уже виднелся сквозь листву деревьев.

В тот момент, когда я, обходя цветочниц, собиралась ступить на узкую, мощенную плитками дорожку, зазвонил мобильник:

— Света, а почему тебя в конторе нет? — обиженно спросила Нонна Железняк.

— А что мне там сегодня делать? — удивилась я Нонкиной интонации. — У меня в городе дела.

— Да?… Значит, ты забыла…

— А о чем я должна помнить?

— У меня же сегодня — день рождения.

— Ой, Нонна, извини…

— Да нет, ты не виновата. У меня же день рождения — девятого мая, а праздную я всегда после всех майских праздников. А это — разные дни. Вот все и забывают…

Я инстинктивно тормознула возле цветочниц. Глаза автоматически выхватили из яркого многоцветья рыжие герберы, которые нагло — огнем — выпирали на общем фоне и забивали остальные цветы. Оранжевые цветы — на фоне моего платья: фу, какая безвкусица.

А впрочем, какие цветы, я же к Борису иду.

— Понимаешь, Нонна, у меня такая важная встреча… — Мне не хотелось обижать ее.

— Да? А народ уже подтягивается.

Горностаева вместе с Татьяной Петровной помогают столы накрывать.

Обнорский гитару принес.

— Обнорский? Будет петь?

Я знала, что шеф ревниво относится к корпоративным праздникам, любил лично вручить подарок имениннику, но уговорить его взять в руки гитару удавалось не всегда.

— Что это на него сегодня вдруг сентиментальность напала? — снова удивилась я.

— Как? Ты не знаешь? — зашептала Нонна в трубку. — Он же получил какое-то крутое предложение в Москве. С квартирой, с бешеным окладом.

Подробностей я не знаю, но об этом сегодня целый день в Агентстве только и разговоров.

— И он что — дал согласие? — Я вдруг почувствовала неожиданную неприязнь к тем большим москвичам, кто пытается переманить шефа. И — ревность к тем, кто, как оказывается, мог вместо нас стать членами его коллектива.

— Неизвестно, — расстроенно сказала Нонна. — Может, у нас сегодня, помимо моего дня рождения, — отвальная…

Я растерянно посмотрела на дорожку, которая вела к дому Бориса.

В трубке молча дышала Железняк.

Может быть, она, прижав трубку к уху, уже начала чистить редиску (Нонна много чего умеет делать одновременно). Может, она сейчас передвигает с места на место гитару Обнорского…

Я беспомощно скользнула взглядом по цветочным радам. И вдруг, в самом углу заметила невиданные цветы. Это были огромные вишневые колокольцы на длинных стеблях Они полностью совпадали с тоном моего платья, и я невольно залюбовалась красивыми голландскими цветами. А рядом, как специально, стояла гипсофила. Белые пушистые цветочки, если соединить их в один букет, напоминали просыпанные горошинки.

Вот интересно: если я появлюсь с этим букетом для именинницы, Андрей заметит, как красиво сочетаются цветы с моим платьем?…


Оглавление

  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • ДЕЛО О ПОХИЩЕННЫХ ФОТОГРАФИЯХ
  • ДЕЛО О ТЯЖБЕ С ПИВОВАРАМИ
  • ДЕЛО О СВАДЕБНОМ ПОДАРКЕ
  • ДЕЛО ОБ ИМПЕРАТОРСКОМ ПИНГВИНЕ