Песня для зебры (fb2)


Настройки текста:



Джон Ле Карре Песня для зебры

“Завоевание земли — большей частью оно сводится к тому, чтобы отнять землю у людей, которые имеют другой цвет кожи или носы более плоские, чем у нас, — цель не очень-то хорошая, если поближе к ней присмотреться” (говорил Марлоу).

Дж. Конрад. “Сердце тьмы”[1]

Глава 1

Зовут меня Бруно Сальвадор. Друзья называют просто Сальво — впрочем, как и недруги. И что бы вам про меня ни говорили, я добропорядочный подданный Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, а по профессии — ведущий переводчик с суахили и других, менее известных, но широко распространенных языков Восточного Конго, где некогда всем заправляли бельгийцы, так что я и французским владею, он у меня лишь один из патронов в профессиональной обойме. Я примелькался в лондонских судах, гражданских и уголовных, да и на конференции по проблемам “третьего мира” меня тоже без конца приглашают, в чем можно убедиться, прочитав восторженные отзывы о моей работе от ведущих британских корпораций. В силу таких исключительных данных меня — на условиях полной конфиденциальности — время от времени призывают исполнять патриотический долг: звонят из некоего правительственного учреждения, само существование которого наше правительство неизменно отрицает. С законом я в ладу, налоги плачу аккуратно, у меня неплохая кредитная история, есть приличный счет в банке. Все это — железобетонные факты, и никакими бюрократическими манипуляциями их не опровергнуть, как бы кто ни старался доказать обратное.

За шесть лет честного труда в коммерческих сферах я не раз предоставлял свои переводческие услуги — и для совещаний по телефону, с их осторожными, тщательно подобранными выражениями, и на тайных встречах в малопримечательных европейских городах, все ради “творческой корректировки” цен на разного рода сырье, нефть, золото, алмазы, руду и так далее, не говоря уже об отводе миллионов долларов в специальные фонды, создаваемые исключительно на тот случай, когда понадобится кого-нибудь “подмазать”, главное — лишь бы эти фонды находились подальше от проницательных взоров акционеров и желательно в Панаме или Сингапуре. Ну а теперь спросите у меня без стеснения, не испытывал ли я угрызений совести, способствуя подобным сделкам, и вы услышите категорическое “нет”. Для переводчика экстра-класса принципы превыше всего. Его нанимают вовсе не для того, чтобы он терзался угрызениями совести. Он должен быть предан своему работодателю, как солдат, принявший присягу. Правда, из уважения ко всем тем, кому не слишком повезло в этом мире, я предлагаю свои услуги еще и различным лондонским больницам, тюрьмам, а также иммиграционной службе практически бесплатно. Ведь их гонорары — сущая мелочь, тут и говорить не о чем.

Я включен в списки избирателей, проживающих в доме “Норфолк Мэншнс”, это номер 17 по улице Принца Уэльского в Баттерси, на юге Лондона, — весьма привлекательный объект недвижимости, чьим миноритарным совладельцем на правах полной собственности я и являюсь совместно со своей законной супругой Пенелопой. Ни в коем случае не называйте ее Пенни — ведь, будучи всего на четыре года старше меня, она уже числится в рядах передовой когорты журналистов — оксбриджских питомцев[2], поскольку в свои тридцать два года яркой звездой взошла на небосклоне одной из самых тиражных газет Великобритании, да-да, той самой, что влияет на умы миллионов своих читателей и почитателей. Отец Пенелопы — глава солидной юридической фирмы в самом сердце Сити, а мать — влиятельная пружина в местном отделении партии консерваторов. Поженились мы пять лет назад, по причине непреодолимого обоюдного физического влечения и благодаря достигнутой нами договоренности, что она забеременеет, как только позволит работа. Что до меня, то я стремлюсь создать нормальную, стабильную семью, где женщина исполняла бы свою роль в духе британских традиций. Правда, удобный момент для этого нам с женой пока еще не представился — в силу стремительного развития ее карьеры в газете, ну и еще кое-каких факторов.

Традиционным наш союз с Пенелопой никак не назовешь. Она — старшая дочь в совершенно белой, до мозга костей британской семье из графства Суррей, причем не менее белоснежной является и профессиональная репутация членов этой семьи, а вот Бруно Сальвадор, он же Сальва — незаконнорожденный сын уроженца ирландских болот, и если отец у него католический миссионер, то мать и вовсе безвестная женщина из неведомой деревни в Конго — даже имя ее начисто стерлось в разрушительных жерновах войны и прошедших лет. Родился я, если быть точным, в женском монастыре кармелиток в городе Кисангани, в ту пору еще Стэнливиле, за запертыми дверями: роды принимали монахини, которые поклялись держать язык за зубами. Вам подобное может показаться чистой воды выдумкой. Но для меня это — биологическая реальность, и вы бы меня поняли, если бы вам довелось в десятилетнем возрасте сидеть у смертного одра своего праведного родителя в доме христианской миссии, среди покрытых сочной растительностью изумрудных холмов на высокогорьях Южного Киву в Восточном Конго; сидели бы там да слушали, как он, рыдая, изливает вам душу, то по-французски с нормандским выговором, то по-английски с ольстерским; по зеленой жестяной крыше грохочет тропический ливень, как будто там слоны топочут пудовыми ножищами, а по осунувшемуся от лихорадки отцовскому лицу текут слезы, да так быстро, что можно подумать, будто сама мать-природа ворвалась с улицы в его комнатку, чтобы поучаствовать в происходящем.

Спросите любого европейца или американца, где находится Киву, и он лишь недоуменно покачает головой — откуда, мол, мне знать? А если спросите то же у первого встречного африканца, вам ответят: “В раю”. И это будет истинная правда: ведь эти места в самом сердце Африки, где над туманной гладью озер, в окружении древних вулканов, куда ни посмотри, кругом зеленые пастбища, пышные сады с фруктовыми деревьями и тому подобное.

На семидесятом — и последнем — году жизни отца больше всего беспокоил вопрос, не закабалил ли он больше душ, чем освободил. В Африке миссионеры из Ватикана, по его словам, вечно попадали в тиски сомнений, разрываясь между необходимостью продолжить свой род и священным долгом перед Папой Римским, причем уже самое мое существование свидетельствовало о выборе отца в пользу продолжения жизни, как бы то ни возмущало его духовных собратьев. Когда мы хоронили отца, молитвы читались на суахили (он сам попросил об этом), но когда мне поручили прочесть над его могилой “Господь — пастырь мой”, я перешел на язык ши, на который сам же и перевел этот псалом. Гибкий и энергичный, язык ши был для моего отца самым любимым из всех наречий Восточного Конго.

Зятю смешанной расы, да еще незаконнорожденному, нечего и мечтать о том, чтобы легко вписаться в общество зажиточного графства Суррей, и родители Пенелопы отнюдь не стремились опровергнуть эту старую как мир азбучную истину. При благоприятном освещении, говорил я себе еще в годы юности, кожа у меня скорее как у загорелого ирландца, нежели как у светлого африканца, да и волосы прямые, а не курчавые, что крайне важно, если пытаешься ассимилироваться среди белого населения. Но такие соображения вовсе не успокаивали ни мать Пенелопы, ни ее соратниц по местному гольф-клубу — для тещи моей не могло быть худшего кошмара, чем самая возможность, что дочка, глядишь, родит чернокожее дитя. Этим, вероятно, и объяснялось нежелание Пенелопы хотя бы попытаться забеременеть, впрочем, задним числом я не уверен: ведь отчасти ее решение выйти за меня замуж было спровоцировано именно желанием шокировать мать и окончательно затмить младшую сестру.

*

Думаю, здесь вполне уместно рассказать кое-что о перипетиях жизни моего покойного отца. Его собственное появление на свет божий, как он признался мне, было ничуть не более тривиальным, чем мое. Он родился в 1917 году, у капрала Королевского ольстерского стрелкового полка и пробегавшей, на свою беду, мимо четырнадцатилетней нормандской крестьяночки, поэтому в детстве его постоянно таскали из одной лачуги — в горах Сперрин, в Ирландии — в другую, на севере Франции, пока благодаря проявленному усердию в учебе плюс наследственной двуязычности он не сумел прорваться в монастырскую школу где-то в дебрях графства Донегол и тем самым не ступил, сам того еще не ведая, на тропу, приведшую его к служению Богу.

Когда его впоследствии направили во Францию для дальнейшего совершенствования в католической вере, отец мой без единой жалобы годами терпел изнурительные занятия по теологии, однако с началом Второй мировой войны прихватил первый попавшийся велосипед (со свойственным ему ирландским юмором отец заверял меня, будто он принадлежал какому-то нечестивому протестанту) и сломя голову помчал на нем куда глаза глядят — через Пиренеи, до самого Лиссабона. Пробравшись тайком на бродячее грузовое судно, в тот раз направлявшееся в Леопольдвиль, он исхитрился ускользнуть от бдительных взоров колониальных властей, которые отнюдь не благоволили к залетным белым миссионерам, и в конце концов оказался принят в удаленную обитель, где монахи посвящали жизнь тому, чтобы нести свет Единственно Истинной Веры африканцам в почти двухста племенах Восточного Конго — а это в любое время было предприятием весьма и весьма грандиозным. В общем, если меня порой и обвиняют в чрезмерной импульсивности, достаточно вспомнить моего драгоценного покойного родителя, покорившего Пиренеи на велосипеде, украденном у некоего еретика…

С помощью обращенных в истинную веру туземцев, чьим языкам отец, прирожденный лингвист, обучался невероятно быстро, он стал обжигать кирпичи, скрепляя их красной глиной, которую месил собственными ногами, сооружать канавы по склонам холмов да устраивать отхожие места в банановых рощах. Позже он увлекся строительством: сначала соорудил церковь, потом школу с двумя одинаковыми колокольнями, потом больницу Святой Девы Марии, а там и рыбоводные водоемы, и фруктовые плантации с огородами, чтобы обеспечивать пищей школу и больницу — ведь его истинным призванием был крестьянский труд, притом именно в этом регионе, который Природа одарила удивительно щедрыми урожаями, не важно, говорим ли мы о кассаве, папайе, кукурузе, соевых бобах, хинном дереве или же о землянике с берегов озера Киву, лучше которой просто-напросто нет в целом мире, и всё тут… А потом он еще построил здание миссии и позади него низкое кирпичное сооружение с небольшими оконцами под самой крышей — общежитие для работавшей в миссии прислуги.

Отец проделывал сотни километров во славу Всевышнего, добираясь до отдаленных деревушек и шахтерских поселков, и никогда не упускал возможности добавить очередное местное наречие к своей все более обширной лингвистической коллекции. Так продолжалось до тех пор, пока однажды, вернувшись в миссию, он не обнаружил, что все его собратья-монахи бежали неизвестно куда, что все коровы, козы и даже куры пропали без следа, школа и дом миссии разрушены до основания, больница разграблена, а все медсестры изнасилованы и убиты. Сам же он оказался в плену у последышей жутких головорезов симба[3], этих забубенных, сбитых с панталыку псевдореволюционеров, чьей единственной целью — во всяком случае, до официального приказа об их искоренении — было сеять смерть и кровавый хаос, уничтожая всех, кого они считали агентами колониализма; а таковыми симба могли назначить кого угодно на свое усмотрение — или же им подсказывали духи давно погибших воинов, их предков.

По правде говоря, симба, в общем и целом, не калечили белых священников и монахов, поскольку боялись таким образом нарушить магическое заклинание “дауа”, благодаря которому они якобы становились неуязвимы для пуль. Однако бандиты, пленившие моего покойного батюшку, вскоре отбросили всякие предрассудки на сей счет, поскольку, по их разумению, если уж он умел говорить на их языке не хуже их самих, это означало лишь одно: он не кто иной, как черный демон в личине белого человека. Впоследствии рассказывалось немало вдохновенных историй о силе духа и мужестве моего отца, принявшего мучения в плену. Пока его многократно избивали плетью, чтобы демон явил свой истинный цвет, пока его пытали и заставляли смотреть, как пытают других пленников, отец цитировал Евангелие, прося милости у Бога и вымаливая у Него прощения для своих мучителей. А когда доставало на это сил, он еще и обходил в темнице товарищей по несчастью, приобщая их к святым тайнам. Однако даже Святая Церковь со всей ее безграничной мудростью не могла предвидеть, какое воздействие в конце концов оказали на отца лишения и страдания, выпавшие на его долю. Ведь умерщвление плоти, как нас учат, должно способствовать торжеству духа. А вот в случае моего дражайшего покойного батюшки эффект получился прямо противоположный, так что всего через несколько месяцев после освобождения из плена он продемонстрировал зияющий изъян в этой столь удобной теории, причем не только в отношении моей дорогой покойной матушки.

Если было Божие предначертание в твоем зачатии, сынок, — признался мне отец на смертном одре, переходя на свой любимый ирландский говорок, чтобы собратья-монахи на нижнем этаже не разобрали слов, подслушивая через половицы, — то исток его в той грязной, вонючей тюрьме да у столба, к которому меня привязывали, чтобы лупить плетью. Единственной пыткой, что я не смог вынести, сынок, был страх умереть, так и не познав утешения, какое на этом свете способно даровать лишь тело женщины”.

*

Награда моей матери за то, что она произвела меня на свет, выпала столь же жестокая, сколь и несправедливая. По наущению моего отца она отправилась в родную деревню с намерением родить меня там в окружении своих родственников и соплеменников. Однако тогда уже настала тяжкая, бурная пора в Конго, или же в Заире, как упорно называл страну верховный правитель, генерал Мобуту. В рамках политики “национальной подлинности”[4] иностранных священников начали изгонять за пределы Конго, если их можно было уличить в том, что при крещении новорожденных они давали им европейские имена; в школах запретили рассказывать на занятиях о жизни Иисуса, а Рождество было объявлено обычным рабочим днем. Потому не удивительно, что старейшинам в деревне, откуда мать была родом, претила перспектива воспитывать в своей среде отпрыска белого миссионера, плод его любовных прегрешений: ведь само присутствие такого дитяти могло послужить поводом для мгновенного наказания — так что они, соответственно, вернули проблему туда, откуда она к ним пожаловала.

Однако святые отцы, возглавлявшие миссию, не пожелали принять нас и отправили роженицу в удаленный женский монастырь, куда она прибыла всего за несколько часов до разрешения от бремени. Последующие три месяца суровой любви в жестких объятиях монахинь-кармелиток оказались для молодой матери чрезмерным испытанием. Решив, что монахини куда лучше смогут обеспечить мое будущее, она препоручила меня их милосердию, а сама, выбравшись в глухую полночь через крышу купальни, ускользнула из кармелитской обители и вернулась к своим соплеменникам и сородичам. А всего несколько недель спустя их под корень вырезали воины какого-то враждебного племени, всех без исключения, не пощадив ни единого из моих дедов, дядьев, кузенов, четвероюродных теток и прочих дальних родственников.

Она была дочерью вождя, сын мой, — шептал мне отец, глотая слезы, когда я принялся выпытывать у него хоть какие-то детали, которые помогли бы мне создать мысленный образ матери. — Я тогда, после плена, нашел прибежище под крышей его дома. Она готовила еду и приносила мне воду, чтобы я мог умыться. Ее щедрость покорила мое сердце…” Отец под конец жизни оставил поприще проповедника, у него пропало всяческое желание проявлять свое виртуозное ораторское искусство. И все же память о любимой заставила вспыхнуть тлеющие угли его особенного, ирландского красноречия: “Она была высокая, удивительно стройная… И ты когда-нибудь станешь таким же, сынок! Красивее ее не видел свет! Как смеют они, прости господи, утверждать, что ты был рожден во грехе?! Ты был рожден в любви, сынок! И нет на земле греха страшнее, чем ненависть!

Кара, наложенная на моего отца Святой Церковью, была не столь беспощадной, как в случае матери, однако достаточно суровой. Его на целый год определили в исправительный дом ордена иезуитов под Мадридом, потом на два года направили простым священником в трущобы Марселя и лишь после этого позволили вернуться в Конго, которое он столь безрассудно любил. Уж не знаю, как ему это удалось, да и сам Господь вряд ли знает, но на каком-то этапе своего тернистого пути отец убедил католический сиротский приют передать ему опеку надо мной. А дальше незаконнорожденный метис Сальво следовал за ним по жизни, порученный заботам служанок неизменно преклонного возраста и безобразного вида: поначалу его представляли как отпрыска безвременно почившего дяди, а позже — в качестве мальчика-служки и причетника. Так продолжалось до той достопамятной ночи, когда мне исполнилось десять и отец, осознавая, что смерть его близка, а мое детство заканчивается, до последней капли излил мне свою душу, как описано выше. Тогда я счел это — да и по сей день считаю — наилучшим подарком, какой только отец способен сделать своему случайному сыну.

*

Следующие несколько лет после смерти моего дорогого отца не прошли беспечно для круглого сироты Сальво, хотя бы потому, что белые миссионеры воспринимали мое пребывание в их среде как постоянно растравляемую, гноящуюся рану, от чего и родилось мое прозвище на суахили — мтото ва сири, то есть “тайное дитя”. Африканцы считают, что человек берет душу от своего отца, а кровь от матери, и, по-видимому, именно к этому сводилась суть моей проблемы. Если бы только мой покойный батюшка был негром, меня бы, пожалуй, терпели в обители как неизбежную обузу. Но он-то был белым, снаружи и изнутри, во всех отношениях, что бы там ни думали его мучители симба, да еще ирландцем, и уж кому-кому, а белым миссионерам, как всем хорошо известно, побочных детей, “от сырости”, заводить не полагается. Тайное дитя могло еще прислуживать братиям-насельникам во время трапезы, появляться в роли алтарного мальчика по ходу мессы, даже посещать их школу, однако всякий раз, когда ожидался визит какого-нибудь духовного лица из числа церковных иерархов, независимо от его цвета кожи, незаконнорожденного ребенка незамедлительно прятали в общежитии для прислуги из местных. Все это я упоминаю отнюдь не с целью умалить достоинства монашеской братии и не из желания осудить их за проявление порой чрезмерного пыла по отношению ко мне. В отличие от моего отца, в чувственном плане они ограничивались общением с представителями собственного пола: подтверждением тому мог служить как отец Андре, великий оратор нашей миссии, который оказывал мне куда более настойчивое внимание, чем я был способен спокойно переносить, так и отец Франсуа, который привык считать отца Андре своим ближайшим другом, а посему взревновал его к новой бурной привязанности. Тем временем в школе миссии на мою долю не выпало ни уважительного отношения, какое выказывалось немногочисленным белокожим ученикам, ни товарищеских чувств со стороны ровесников из числа местного населения. Стоит ли удивляться, что меня естественным образом притягивало общежитие прислуги, ведь на самом деле именно это низкое кирпичное строение являлось истинным центром общественной жизни, гостеприимным приютом для странников и главным, если хотите, клубом по интересам в округе, о чем братия-монахи даже не подозревали.

Именно там, свернувшись калачиком на деревянном поддоне около кирпичной печки, я как завороженный впитывал истории про кочующих охотников, колдунов, торговцев заклинаниями, про воинов и старейшин — слушал, прикусив язык, из боязни, что меня мигом выпроводят вон из комнаты и отправят на боковую. Именно тогда и зародилась моя всевозрастающая привязанность к многочисленным языкам и наречиям Восточного Конго. Накапливая их в своей памяти и таким образом выполняя завет моего дорогого родителя, я их тайно шлифовал и оттачивал, сохраняя будто для защиты от чего-то неопределенного в будущем, да еще без конца приставал с расспросами и к местным жителям, и к миссионерам, собирая по крупицам просторечные выражения, крылатые фразы, обороты. В тиши крошечной кельи, при свете огарка, я составлял свои первые детские словарики. Вскоре эти волшебные кусочки грандиозной картинки-головоломки мироздания стали неотъемлемой частью моей личности, моим спасением от проблем окружающего мира; это было мое личное пространство, куда могли попасть лишь немногие и которое никому не дано было у меня отнять.

Мне до сих пор любопытно, как сложилась бы жизнь “тайного дитяти”, если бы судьба позволила мне и дальше в одиночку двигаться по этому двойственному пути — может, зов материнской крови оказался бы сильнее отцовского духа? Вопрос этот, правда, остается чисто теоретическим, поскольку собратья отца по вере всеми силами стремились как можно скорее избавиться от моего присутствия. Ведь и предательский цвет кожи, и незаурядная способность к языкам, и ирландская задиристость, и, что хуже всего, моя довольно смазливая внешность, которую, по словам прислуги из миссии, я унаследовал от матери, — все это ежечасно напоминало монахам о греховном проступке моего батюшки.

Наконец в результате разнообразных изысканий выяснилось, что, вопреки всякой логике, мое рождение зарегистрировано в офисе британского консула в Кампале, столице Уганды, и что, согласно сделанной записи, Бруно Неизвестный — подкидыш, которого приняли на воспитание представители Святого Престола. Предполагаемый отец ребенка, некий моряк из Северной Ирландии, якобы препоручил новорожденного заботам настоятельницы обители монахинь-кармелиток, умоляя ее воспитать дитя в единственно истинной вере. А вскоре пропал с горизонта, даже не оставив адреса до востребования. Что-то в этом роде написал, как курица лапой, в своем неправдоподобном отчете славный британский консул, верный сын Римско-католической церкви. Фамилию Сальвадор[5], разъяснил он в том же отчете, выбрала для сироты-покидыша мать настоятельница — она была из испанских кармелиток.

Так к чему все это? Не важно: в результате я стал официально признанной точкой на всемирной карте народонаселения, вечно благодарный за помощь, оказанную мне длинной шуйцей Рима.

*

Направляемый все той же властной рукою, я был перенесен на чуждую мне английскую почву и помещен под защиту приюта Святого Сердца, этой присно и во веки веков существующей школы-интерната для сомнительного происхождения католических сирот мужского пола, расположенной среди округлых меловых холмов и дюн графства Сассекс. Когда морозным ноябрьским днем я вошел в ее ворота, очень уж похожие на тюремные, во мне вдруг пробудился такой дух противоречия, такой бунтарский запал, к какому ни я сам, ни мои благодетели не были подготовлены. Всего за несколько последующих недель я ухитрился поджечь простыни на своей кровати, изуродовать выданный мне латинский букварь, а еще пропускал мессу без разрешения и был пойман при попытке к бегству в кузове фургона, увозившего белье в прачечную. Если симба плетьми пытались доказать, что мой отец на самом деле чернокожий, то мой монах-опекун самозабвенно порол меня, лишь бы доказать, что я — человек белой расы. Монах этот, тоже ирландец по происхождению, воспринимал меня как личный вызов его способностям. Дикари, орал он, неустанно охаживая меня, по природе своей безудержны. У них нет второй скорости. Для нормального человека вторая скорость — это требовательность к себе, самодисциплина. Нанося мне побои и заодно молясь за мою душу, он надеялся восполнить сей недостаток. Правда, ему не было ведомо, что спасение мое уже близко — в лице седеющего, но энергичного монаха, безразличного к происхождению и богатству.

Брат Майкл, мой новый покровитель и специально назначенный исповедник, был потомком нетитулованной дворянской семьи из среды английских католиков. Всю жизнь посвятив странствиям, он успел побывать в самых дальних уголках Земли. Когда я наконец привык к его чересчур ласковому обращению, мы сделались близкими друзьями и союзниками, а притязания монаха-опекуна на исправление моей натуры, соответственно, сошли на нет — причем я так и не знаю, получилось ли это в результате улучшения моего поведения или же, как я подозреваю сегодня, за счет некой договоренности между ними; впрочем, какая мне разница? Всего за одну живительную послеобеденную прогулку по промытым бесконечными дождями меловым дюнам, то и дело прерывавшуюся проявлениями нежности, брат Майкл убедил меня, что моя принадлежность к смешанной расе есть драгоценный дар божий, а отнюдь не пятно позора, которое требуется любым способом вывести. И я с благодарностью принял его точку зрения. Но лучше всего было то, что он обожал мою способность без запинки перескакивать с одного языка на другой — а я уже достаточно освоился с ним, чтобы осмелиться ему это продемонстрировать. Дома, в Африке, на территории миссии, мне дорого обходилась всякая попытка блеснуть своим талантом, однако здесь, под любящим взором брата Майкла, он вдруг обрел чуть ли не божественное значение.

— Есть ли большее блаженство, дражайший мой Сальво, — восклицал мой наставник, тыча в воздух крепким сухоньким кулачком, вылетающим из-под монашеской рясы, — чем возможность быть мостом, незаменимым связующим звеном между душами божьих созданий, жаждущих гармонии и взаимопонимания?

Если брат Майкл чего-то и не знал о моей жизни, я вскоре подробнейшим образом заполнил эти пробелы во время наших вылазок на природу. Я поведал ему о волшебных вечерах у камина в домике для прислуги. Я рассказывал, как в последние годы жизни отца мы с ним порой направлялись в какое-нибудь удаленное селение, и пока он обсуждал текущие дела со старейшинами, я проводил время на речке с местными ребятишками, обмениваясь с ними различными словами и выражениями, занимавшими меня день и ночь. Для кого-то счастье — это грубые, жестокие игры, или дикие животные, или растения, или племенные танцы, а незаконнорожденный Сальво предпочитал живые, мелодичные переливы голоса Африки, во всех его несметных оттенках и вариациях.

И вот однажды, когда я предавался воспоминаниям о приключениях своих детских лет, брат Майкл неожиданно испытал озарение, сходное разве что с тем, какое выпало на долю Савла по пути в Дамаск.

— Коли Господу было угодно посеять в тебе семена, Сальво, так не пора ли теперь нам с тобою приступить к жатве?! — вскричал он, потрясенный.

Что же, жатвой мы и занялись. Обнаруживая качества, более подобающие военачальнику, нежели монаху, дворянин Майкл изучал каталоги учебных заведений, сравнивал цены на обучение, отправлял меня на собеседования, подвергал тщательной проверке моих потенциальных преподавателей обоего пола и стоял у меня над душой, пока я заполнял бумаги для поступления. Его целеустремленность, приправленная обожанием, была столь же непоколебима, как и его вера в Бога. Мне предстояло пройти формальное обучение по каждому из уже известных мне языков, а кроме того, восстановить те, что за годы бродяжнического отрочества оказались на втором плане, подзабылись.

Но как же платить за учебу? Для этого нам был ниспослан ангел в лице Имельды, богатой сестры Майкла, чей дом с колоннами, из песчаника цвета золотистого меда, уютно примостился в одной из падей центральной части графства Сомерсет. Он-то и дал мне прибежище, когда я выбыл из монастырского приюта. Здесь, в Виллоубруке, где лошади, спасенные от изнурительной работы в шахтах, неспешно щипали траву на выгоне, а у каждой собаки было собственное кресло, проживали три великодушных сестры, из которых Имельда была старшей. Имелись у них и часовня для домашних молитв, и колокол для трехкратного чтения “Ангела Господня”[6], и ах-ах[7], и старомодный домашний ледник, и лужайка для игры в крокет, и плакучие липы, что, не выдерживая напора штормовых ветров, падали… А еще Комната дядюшки Генри, поскольку тетушка Имельда была вдовой героя войны по имени Генри, единолично спасшего Англию. В комнате хранилось все — от его первого плюшевого мишки, лежащего на его подушке, до Последнего Письма с Фронта на аналое в позолоченной оправе. Но — ни единой фотографии, увольте. Тетушка Имельда, столь же ехидная и резкая в обращении, сколь нежная в глубине души, прекрасно помнила своего Генри и без всяких фотографий — так она берегла его только для себя одной.

*

Однако брат Майкл знал и мои слабые места. Он понимал, что вундеркинд — каковым он меня почитал — нуждается не только в поощрении и заботе, но и в обуздании. Ему было известно, что я усерден, но импульсивен: слишком легко готов сойтись с любым, кто проявит ко мне добросердечие; слишком боюсь быть отвергнутым, слишком опасаюсь равнодушия или, хуже того, насмешек; слишком спешу ухватиться за все, что бы мне ни предложили, — из страха, что в следующий раз не предложат. Он не меньше, чем я, ценил мой тонкий слух скворца и цепкую память галки, но настаивал на том, чтобы я тренировал и то и другое, как музыкант или священник, ежедневно шлифующие свое мастерство. Он знал, что каждый язык для меня драгоценен, причем не только языки-тяжеловесы, но и малые, обреченные на вымирание из-за отсутствия письменности; понимал, что сын миссионера обязан преследовать этих заблудших овец и возвращать их обратно в стадо; понимал, что я слышу в их звучании отголоски легенд, исторических событий, побасенок и поэтических обобщений, а также голос собственной воображаемой матери, услаждающей мой слух историями о незримых духах. Он понимал, что молодой человек, чутко улавливающий каждый нюанс и оттенок речи, легче поддается внушению, чужому влиянию и в невинности своей запросто может быть сбит с пути. Сальво, без конца повторял мой учитель, будь осторожен. Кругом полным-полно людей, которых способен любить лишь один Господь.

Именно Майкл, заставив меня пойти по тяжкому пути благочиния и строгости, превратил мои необычные способности в универсальный, разносторонний механизм. Ничто в сознании его славного Сальво, твердил он, не должно пропасть зря, ничему нельзя позволить проржаветь от неупотребления. Каждая мышца и каждая жилка божественного дара должна получать ежедневную дозу тренировки в гимнастическом зале разума: поначалу эта задача была возложена на частных репетиторов, потом на преподавателей в Школе изучения стран Востока и Африки при Лондонском университете, где я удостоился высших оценок, изучая африканские языки и литературу, со специализацией в суахили и, разумеется, французском. И наконец, в Эдинбурге я добился того, что составило в дальнейшем предмет особой гордости: получил звание магистра наук в области письменного и устного перевода для применения на государственной службе.

В общем, к концу обучения у меня было едва ли не больше дипломов и зачетов за практику перевода, чем у доброй половины убогих переводческих агентств, выхватывающих друг у друга любую, самую паршивую работенку в судах и адвокатских конторах на Чансери-Лейн. А брат Майкл, испуская дух на своей железной койке, гладил мои руки и уверял, что я его лучшее творение в этом мире — и в подтверждение этого заставил меня принять золотые наручные часы, подарок Имельды, да хранит ее Господь. Он умолял не забывать заводить их каждый день, как символ нашей с ним связи, неподвластной смерти.

*

Никогда, прошу вас, никогда не путайте обычного, ничем не примечательного переводчика письменного с устным переводчиком-синхронистом высшего разряда! Синхронист, разумеется, может переводить письменно — но никак не наоборот. Письменный перевод под силу любому, кто худо-бедно знает язык — был бы словарь да стол, за которым можно просиживать за полночь: тут и отставные польские офицеры, и голодающие зарубежные студенты, и таксисты, и официанты на полставки, и нештатные преподаватели — в общем, кто угодно, готовый продавать душу по семьдесят фунтов за тысячу слов. Все они ничего общего не имеют с синхронистом, который способен шесть часов кряду вкалывать на сложнейших переговорах. Устный переводчик высшей категории должен соображать быстро, как брокеры в ярких пиджаках, осуществляющие на бирже срочные финансовые сделки. Лучше всего вообще не думать, а сцепить в мозгу нужные шестеренки, и пусть сами работают — сиди себе да озвучивай результат.

Ко мне во время совещаний иногда подходят люди, обычно под самый конец дня, когда обсуждение серьезных вопросов закончено, а коктейли еще не поданы: “Эй, Сальво, мы тут поспорили, не разрешишь ли наш спор? Какой все-таки у тебя родной язык?” И если тон их кажется мне чересчур высокомерным (обычно так и бывает, ведь я работаю с людьми, твердо убежденными, что они самые важные персоны на белом свете), то я парирую: “Зависит от того, кем были мои родители, верно?” И улыбаюсь с загадочным видом. После чего мне дают спокойно почитать книжку.

Но их недоумение мне нравится. Оно означает, что голос у меня поставлен правильно. Мой английский голос, я имею в виду. По нему нельзя определить, из высшего ли я общества, из среднего класса или из простых. Это вам и не faux royal[8] и не “нормативное произношение”, над которым так насмехаются британские левые. Мой английский, если чем-то и выделяется, так это подчеркнутым нейтралитетом, он своего рода среднее арифметическое для всего англоговорящего общества. По нему нельзя определить: “А-а, приехал парень оттуда-то, строит из себя того-то, родители у него, бедняги, были вон кто, в школе учился там-то”. Мой английский никак не отражает мое смешанное происхождение — в отличие от моего французского, который, вопреки всем моим усилиям, навеки прикован к африканскому берегу. Мой английский невозможно отнести к какому-то определенному региону, это не смазанное произношение в духе “бесклассового общества”, что пропагандируют поклонники Тони Блэра, не густое лондонское блеяние крайних консерваторов, не мелодичная напевность карибских просторов. В нем нет ни намека на проглоченные гласные резкого ирландского акцента, как у моего покойного отца. Мне так нравился его голос, мне он и сегодня по сердцу — но это был его голос, а не мой, и моим он никогда не станет.

Нет. Мой разговорный английский невыразителен, вычищен и не имеет опознавательных признаков, за исключением милой изюминки: изредка в нем мелькают знойные ритмы, что я в шутку называю каплей молока в черном кофе. Это и мне самому нравится и моим клиентам импонирует. У них складывается впечатление, что я уверен в себе. И пусть я не в одном лагере с ними, но зато и не на стороне оппонента. Я завис где-то посреди океана и выполняю завет брата Майкла, являясь мостом, незаменимым связующим звеном между душами божьих созданий. Каждый из нас тщеславен по-своему: меня же распирает гордость от того, что я единственный человек в комнате переговоров, без которого никто не может обойтись.

Именно таким человеком я мечтал быть для своей обворожительной жены Пенелопы, пока, чуть не свернув шею, преодолевал два пролета каменной лестницы в отчаянной попытке не опоздать на праздник, устроенный в ее честь в модном винодельческом ресторанчике в центре Канэри-Уорф, этой столицы великой британской газетной отрасли, — после чего планировался званый ужин для избранных в фешенебельном кенсингтонском доме миллиардера, нового владельца газеты.

*

Опоздал я всего на двенадцать минут, если верить золотым часам тетушки Имельды, — да и выглядел со стороны безупречно, что в запуганном терактами Лондоне, где функционирует нормально едва ли половина станций метро, уже само по себе может считаться достижением, — но для Сальво, сверхдобросовестного супруга, это все равно что опоздать на двенадцать часов. У Пенелопы такое событие, самое грандиозное за все время ее феерического карьерного взлета, а я, ее законный муж, являюсь последним — остальным-то гостям из редакции достаточно было перейти улицу. Я же выложил кругленькую сумму за поездку на такси с другого конца города, от Окружной больницы Северного Лондона, где мне в силу непредвиденных обстоятельств пришлось задержаться с прошлого вечера, до нашего дома в Баттерси, а там, попросив таксиста подождать, мигом переоделся в свой новенький, с иголочки смокинг (обязательный за столом у владельца газеты). На то чтобы принять душ, побриться или хотя бы почистить зубы, у меня не оставалось ни минуты. К тому времени, как я, подобающе одетый, добрался до места, пот катился с меня градом, но, так или иначе, я прибыл, вот он я — а вот они, не меньше сотни сотрудников Пенелопы из разных отделов. Лишь немногие, в основном начальство, щеголяли смокингами и длинными вечерними платьями, на остальных — неформальная классика. Все столпились в зале для мероприятий на втором этаже, с низким потолком и пластмассовыми рыцарскими доспехами на стенах, пили подогретое сухое белое вино, держа бокалы слегка на отлете, а я, опоздавший, оказался с самого краю, среди официантов, в основном темнокожих.

Пенелопу я увидел не сразу. Даже решил было, что она, точь-в-точь как ее муженек, куда-то запропастилась. Потом недолго лелеял надежду, что она задумала эффектное театральное опоздание, но вскоре обнаружил ее на другом конце зала, где в окружении толпы почитателей она оживленно беседовала с крупными шишками из руководства газеты. На ней был струящийся атласный брючный костюм, последний писк моды, — надо полагать, купила себе в подарок и переоделась в своем кабинете или еще где-нибудь. Почему, ну почему, стенал мой внутренний голос, я не купил ей этот костюм сам? Почему неделю назад, за завтраком или в постели, я не сказал ей: Пенелопа, любимая, меня посетила замечательная мысль — а не махнуть ли нам с тобой в Найтсбридж, чтоб подобрать наряды для твоего торжества, все за мой счет? Шопинг — ее любимое развлечение. Я мог бы устроить из этого целое событие, сыграл бы роль ее галантного обожателя, пригласил бы на ужин в один из ее любимых ресторанов, пусть даже у нее зарплата вдвое больше моей, не говоря уже о дополнительных льготах, какие вам и не снились.

В то же время, по причинам, изложение коих требует более спокойной обстановки, другая составляющая моего рассудка была очень довольна тем, что я подобного предложения не сделал. К деньгам все это не имеет никакого отношения, зато наглядно демонстрирует, сколь противоречивые эмоции испытывает человек в состоянии стресса.

Вдруг кто-то ущипнул меня за задницу. Я резко обернулся. На меня блаженно пялился некто Джелликоу, по прозвищу Желе, очередная Юная Белая Надежда из газеты Пенелопы, — его совсем недавно переманили от конкурентов. Долговязый, подвыпивший и, как обычно, жеманный, он вертел в тонких пальцах самокрутку.

— Пенелопа, это я, я успел! — крикнул я, не обращая на него внимания. — Осложнения в больнице. Страшно виноват, извини!

Виноват в чем? В осложнениях? Некоторые обернулись на мой голос. А-а, это он. Сальво. Копьеносец Пенелопы. Я попытался крикнуть погромче, подпустив юмора:

— Ау, Пенелопа! Еще помнишь меня? Это я, твой запоздалый муж!

И приготовился поведать изобилующую подробностями легенду о том, как одна из моих больниц (из соображений безопасности не могу уточнить, какая именно) вызвала меня к смертному одру некоего уроженца Руанды, попавшего в криминальную передрягу, и он то терял сознание, то приходил в себя, а от меня требовалось переводить его слова не только для медсестер или врачей, но и для двух следователей из Скотланд-Ярда. Хотелось надеялся, что жена искренне посочувствует моим мучениям: бедный Сальво… Заметив сияющую улыбку, преобразившую ее лицо, я подумал было, что она расслышала мои вопли, но тут же сообразил, что улыбка адресована мужику с бычьей шеей, который, забравшись на стул в своем смокинге, выкрикнул с резким шотландским акцентом: “Да тише вы, черти вас раздери! Заткнитесь уже все, мать вашу так!”

Шум моментально стих, все с заискивающей поспешностью обступили оратора. Ведь это был не кто иной, как всемогущий главный редактор Пенелопы Фергюс Торн, прозванный в журналистских кругах Порно-Торном, и он как раз объявил, что хотел бы поздравить мою жену, обратившись к ней с шутейной речью. Я подскакивал на месте, лез вон из кожи, чтобы встретиться с ней взглядом, но лицо той, чьего прощения я жаждал, было обращено к боссу, словно цветок, раскрывшийся навстречу животворящим солнечным лучам.

— Что ж, с Пенелопой все мы знакомы близко, — начал Порно-Торн. Раздавшиеся в ответ глумливые смешки вызвали у меня приступ раздражения. — И все мы любим ее, — глубокомысленная пауза, — кто как умеет.

Тут я предпринял попытку пробраться к супруге, однако ряды собравшихся были тесно сомкнуты, Пенелопу же стали протискивать вперед как смущенную, но покорную невесту, пока она не очутилась у ног мистера Торна, нечаянно обеспечив ему роскошный вид сверху на ее в высшей степени откровенное декольте. Когда до меня начало доходить, что Пенелопа, скорее всего, вообще не заметила моего отсутствия, не говоря уже о моем присутствии, меня отвлекло нечто подозрительно смахивающее на божью кару в виде обширного инфаркта. Грудь моя затрепетала, я ощутил, как от левого соска ритмичными волнами расходится онемение, и вообразил, что пришел мой последний час, и поделом. Но, прижав ладонь к пораженному участку, я понял, что это звонит мой мобильник, который я сам же перевел в непривычный для меня режим вибрации еще до отъезда из больницы, часа полтора назад.

Мое положение на периферии общей толкучки обернулось преимуществом. Пока мистер Торн накручивал двусмысленные фразочки в адрес моей супруги, я потихоньку выбрался из зала. Еще раз оглянулся на Пенелопу: головка с идеальной укладкой запрокинута, глаза устремлены на начальника, на губах играет удивленная счастливая улыбка, грудь вздымается, едва прикрытая незначительной верхней частью брючного костюма. Телефон продолжал вибрировать, пока я не спустился на три ступеньки вниз, в тихий коридорчик, и не нажал, затаив дыхание, зеленую клавишу. Однако вместо того голоса, который я желал и боялся услышать больше всего на свете, в трубке раздалось добродушное картавое бурчание мистера Андерсона из Министерства обороны. Он интересовался, в состоянии ли я бросить все дела и попереводить немножко на благо родины — это, дескать, довольно важно, а потому он на меня рассчитывает.

Сам факт, что мистер Андерсон лично звонит мне, скромному внештатнику, говорил о масштабах кризиса. Обычно со мной связывался Барни, его весьма колоритный ассистент. За последние десять дней Барни дважды проверял мою боевую готовность на предмет, как он выражался, “кой-чего горяченького”, но потом почти сразу командовал отбой.

— Что, прямо сейчас, мистер Андерсон?

— Сию секунду, а лучше — еще быстрее, если не возражаешь. Извини, что отрываю от вечеринки и все такое, но ты нам нужен прямо сейчас, — не унимался он. Мне, по-видимому, полагалось удивиться, откуда ему известно про Пенелопину вечеринку, но я и бровью не повел. Мистер Андерсон по роду своей деятельности должен был знать вещи, простым смертным неведомые. — Речь идет о твоих краях, Сальво, об исторической родине, так сказать.

— Но, мистер Андерсон…

— Чего, сынок?

— Это не просто вечеринка. После мы идем на ужин к новому владельцу газеты. Форма одежды вечерняя, — прибавил я ради пущей внушительности. — Это же невероятно… То есть чтобы сам владелец… Главный редактор, еще ладно. Но владелец… — Из чувства ли вины, из сентиментальных ли соображений, но ради Пенелопы я был обязан хотя бы изобразить сопротивление.

Повисло молчание, словно я застал собеседника врасплох, только вот с мистером Андерсоном это невозможно. Он — фундамент, на котором возведена его персональная церковь.

— Так дело в одежде, сынок, да? Смокинг?

— Верно, мистер Андерсон.

— Сейчас? Он на тебе в данный момент?

— Да. — А он что думал? Что у нас тут оргия? — И вообще, это надолго? — спросил я, когда в трубке вновь все стихло. Тишина, вероятно, казалась такой глухой потому, что он зажал микрофон своей мясистой ладонью.

— Надолго — что, сынок? — Можно подумать, он потерял нить разговора.

— Задание, сэр. Срочная работа, которую вы мне предлагаете. Сколько она займет времени?

— Два дня. Возьмем с запасом — три. Заплатят по высшему разряду, это уже известно. Пять тысяч долларов не сочтут чрезмерным вознаграждением. — После очередного раунда неслышных переговоров он с явным облегчением добавил: — Одежду тебе найдут, Сальво. С одеждой, мне сказали, никаких проблем.

Уклончивость его словесных конструкций настораживала. Хотелось уточнить, какие именно “они” предлагают мне столь неожиданный бонус вместо скромной доплаты за сверхурочные часы, каковой обычно и ограничивается награда за труды на благо родины. Но я промолчал — мистер Андерсон всегда умел внушать должное почтение к своей персоне.

— Но мне же в Верховный суд в понедельник, мистер Андерсон. Громкое дело, — взмолился я. И сделал третий, последний реверанс в сторону супружеского долга: — Что я жене-то скажу?

— Тебе, Сальво, уже найдена замена, и Верховный суд ею удовлетворен, спасибо за беспокойство. — Он взял паузу. А когда молчит мистер Андерсон, его собеседнику тоже лучше помолчать. — Что касается супруги, скажи, например, что уважаемому постоянному клиенту в лице некой корпорации срочно потребовались твои услуги и ты не можешь себе позволить их разочаровать.

— Хорошо, сэр. Понятно.

— Если начнешь объяснять подробнее, только запутаешься, так что даже не пытайся. А ты при полном параде, да? Лаковые ботинки, белая рубашка, все дела?

Сквозь клубящийся в голове туман я подтвердил, что да, при полном параде.

— А почему не слышно дурацкой светской болтовни вокруг?

Я объяснил, что вышел в коридор, чтобы ответить на звонок.

— Поблизости есть запасной выход?

Прямо из-под моих ног убегала вниз лестница, и в замешательстве я, кажется, именно так и выразился.

— Тогда не возвращайся на вечеринку. Как выйдешь на улицу, посмотри налево, увидишь синий “мондео”, припаркованный около букмекерской конторы. Последние три буквы номера LTU, водитель белый, зовут Фред. Какого размера у тебя обувь?

Ни один вменяемый человек не способен забыть собственный размер обуви, но мне пришлось хорошенько покопаться в памяти, чтобы добыть эту информацию. Ага, девятого.

— Колодка широкая или узкая?

Широкая, сэр, ответил я. Мог бы еще добавить, что, как говорил брат Майкл, у меня типичная африканская ступня — но промолчал. Поскольку думал вовсе не о брате Майкле и не о своих ногах, африканские они там или еще какие. И не о задании мистера Андерсона, жизненно важном для родины, хотя я, разумеется, всегда рад принести пользу моей стране и ее величеству. А о том, что как гром среди ясного неба на меня свалилась возможность сбежать да еще погрузиться на два дня в столь необходимую мне сейчас работу. Плюс две ночи одиночной медитации в шикарной гостинице, чтобы привести в порядок мою перекособоченную вселенную. Выковыривая сотовый из внутреннего кармана смокинга и прикладывая его к уху, я вновь вдохнул жаркие ароматы тела больничной медсестры — чернокожей африканки по имени Ханна, с которой мы безудержно занимались любовью с одиннадцати часов вчерашнего вечера по британскому летнему времени до моего отъезда час тридцать пять минут назад; торопясь на прием в честь Пенелопы, я не успел смыть эти ароматы под душем.

Глава 2

Я не из тех, кто верит в знамения, пророчества, фетиши или магию, белую или черную, хотя вы можете спорить на последние, что где-то в глубине моей души прячется эта вера, унаследованная от матери. И все же факт остается фактом: мой путь к Ханне был четко размечен флажками. Если б только я дал себе труд их заметить! Но вот же — не случилось.

Первый сигнал был зарегистрирован в понедельник вечером, перед вышеописанной роковой пятницей, в траттории “Белла Виста” на Баттерси-Парк-роуд, в нашей местной забегаловке, где я сидел в полном одиночестве, не испытывая удовольствия ни от явно вчерашних каннелони, ни от термоядерного кьянти. В целях самосовершенствования я принес с собой книгу Антонии Фрейзер “Кромвель, наш предводитель”, карманное издание в мягкой обложке. История Англии — слабое звено в моей кольчуге, и я стремился восполнить этот пробел под чутким руководством мистера Андерсона, который и сам прилежно изучал прошлое родного Альбиона. Траттория была почти пуста, за исключением еще двух столиков: за большим, в самом центре, шумела компания провинциалов, а маленький, на одного, в этот вечер занимал элегантно одетый тщедушный джентльмен, по виду человек свободной профессии, но уже вышедший на пенсию. Я обратил внимание на его ботинки: они сияли, начищенные до зеркального блеска. Еще со времен приюта у меня пунктик насчет ботинок.

Вообще-то в тот день я вовсе не собирался питаться вчерашними макаронами. Это была пятая годовщина нашей с Пенелопой свадьбы, а потому я пришел домой пораньше, чтобы приготовить ее любимое блюдо — кок-о-вен, для чего раздобыл бутылку лучшего бургундского и зрелый бри, который мне должным образом порезали на кусочки в соседнем гастрономе. Мне давно следовало бы привыкнуть к особенностям журналистской жизни, однако когда жена позвонила, поймав меня на горячем — я как раз облил куски курятины коньяком и поджег, — чтобы сообщить, что у кого-то из звезд футбола случился кризис в личной жизни и потому домой она придет не раньше полуночи, я отреагировал так, что потом сам себе удивлялся.

Нет, я не закричал на нее — я не скандалист. Я хладнокровный ассимилировавшийся британец светло-шоколадного оттенка. Сдерживаться я умею, и зачастую получше коренного населения. Трубку я положил аккуратно. Потом без долгих размышлений отправил курятину, бри и почищенную картошку в мусородробилку и нажал кнопку “Пуск”. Уж не знаю, как долго я на нее давил, но, строго говоря, значительно дольше, чем нужно, учитывая нежный возраст цыпленка и его мягкие косточки. Придя в себя, я обнаружил, что энергично шагаю на запад по улице Принца Уэльского с “Кромвелем” в кармане куртки.

За овальным столом посреди “Белла Виста” сидели шестеро: трое кряжистых мужчин в блейзерах и их дородные жены, явно привыкшие к хорошей жизни. Приехали они, как я вскоре невольно узнал, из Рикмэнсуорта, который сами называли “Рикки”, посмотреть дневное представление “Микадо” в парке Баттерси, на открытом воздухе. Назойливый голос одной из жен отзывался о постановке весьма неодобрительно. Никогда не любила этих японцев — не так ли, дорогой? — и оттого, что им позволили спеть парочку арий, они, на ее взгляд, ничуть не сделались лучше. Ее монолог не дробился на темы, он бодро двигался по накатанной дорожке. Изредка, делая вид, что задумалась, она важно откашливалась, прежде чем продолжить, хотя вряд ли стоило утруждаться: никто и не брал на себя смелость прервать ее. После “Микадо” она, без передышки и не меняя тона, перешла к своей недавней операции. Гинеколог ей все вконец испакостил, ну да ладно, он же друг семьи, так что она решила не подавать на него в суд. И тут же, без перехода, принялась костерить зятя, этого, видите ли, художника от слова “худо”, а по ней так просто-напросто тунеядца каких поискать. У нее имелась целая коллекция суждений, как на подбор категоричных и чем-то мне подозрительно знакомых, и озвучивались они во всю мощь ее легких, как вдруг тщедушный джентльмен в начищенных ботинках захлопнул свою “Дейли телеграф” и, сложив пополам вдоль, со всей силы треснул ею по столу.

— Нет, это мой долг, — вызывающе заявил он. — Хотя бы из уважения к себе. И я его выполню! — Этакая декларация твердых принципов, адресованная исключительно самому себе.

И он двинулся прямиком в сторону самого грузного из трех дюжих мужчин. Поскольку “Белла Виста” заведение итальянское, пол здесь каменный, под мрамор, и занавесей никаких нет. Потолок низкий, оштукатуренный. Если эта честная компания и не расслышала его заявления, они должны были по крайней мере обратить внимание на стук его сияющих ботинок, эхом отдававшийся с каждым шагом, однако властная супруга как раз излагала присутствующим свои отнюдь не благосклонные взгляды на современную скульптуру. Джентльмену-коротышке пришлось несколько раз громко повторить “Сэр!”, чтобы его наконец заметили.

— Сэр! — воскликнул он, обращаясь, как предписано этикетом, только к сидящему во главе стола. — Сэр, я пришел сюда поужинать и почитать газету. — Он помахал останками упомянутого предмета, словно предъявляя улику в суде. — А вместо этого, сэр, я оказался в эпицентре словесного потопа, столь громогласного, столь банального, до того пронзительного, что я… да-да… — (“Да-да” было в подтверждение того, что ему наконец удалось привлечь внимание аудитории.) — И это, сэр, без конца один и тот же голос, перекрывающий все остальные. Как человек воспитанный, не стану указывать пальцем, сэр, однако убедительно прошу вас обуздать его источник.

Завершив свою речь, маленький джентльмен и не подумал покинуть поле боя. Он не сдал позиции, остался стоять как вкопанный — ни дать ни взять отчаянный борец за свободу перед расстрельной командой: грудь вперед, сверкающие ботинки сомкнуты, пострадавшая газета аккуратно сложена под мышкой. Трое здоровяков ошеломленно пялились на него, а оскорбленная дама — на своего супруга.

— Дорогой… — пробормотала она. — Сделай же что-нибудь…

Сделай — что? И как быть мне, если они возьмутся за дело? У амбалов из Рикки спортивное прошлое было на лбу написано. Гербы на их блейзерах излучали геральдическое сияние. Нетрудно догадаться, что некогда все трое играли в регби в команде полицейского спортклуба. И если сейчас они возьмутся делать из джентльмена отбивную, чем может помочь посторонний темнокожий свидетель, кроме как дать себя превратить в еще более качественную отбивную да вдобавок угодить под арест согласно закону о борьбе с терроризмом?

Но они не стали ничего делать. Вместо того, чтобы поколотить возмутителя своего спокойствия и вышвырнуть на улицу кровавые ошметки, а вслед за ними и меня, они принялись внимательно разглядывать свои мускулистые ручищи, вслух обмениваясь замечаниями о том, что, дескать, бедняга явно нуждается в квалифицированной помощи. Не в себе человек. Возможно, опасен для общества. Или для себя самого. Кто-нибудь, вызовите “скорую”.

Хрупкий джентльмен между тем вернулся к своему столику, положил на него двадцатифунтовую бумажку и с исполненным достоинства “Доброй вам ночи, сэр!”, адресованным вовсе не мне, а большому столу, решительно удалился, этакий миниатюрный колосс; мне же осталось лишь провести сравнение между тем, кто говорит “Да, дорогая, я прекрасно понимаю” — и выкидывает цыпленка в мусорку, и человеком, не устрашившимся войти в клетку со львами, пока я тут сидел, делая вид, будто читаю “Кромвеля, нашего предводителя”.

*

Второй сигнал поступил на следующий вечер, во вторник. По дороге в Баттерси, после четырех часов просиживания штанов в Говорильне с целью защитить нашу великую нацию, я удивил сам себя, выскочив на ходу из автобуса за три остановки до своей и припустив что есть мочи не через парк, к улице Принца Уэльского, что было бы по крайней мере логично, а обратно к мосту, в сторону Челси, откуда я только что приехал.

Чего ради? Ладно, я человек импульсивный. Но что на меня нашло? Час пик был в самом разгаре. Я вообще терпеть не могу плестись по обочине, вдоль вереницы ползущих автомобилей — особенно в последнее время. Очень надо, чтоб всякие рожи таращились на меня из машин. А уж бежать — да еще в своих лучших ботинках, с кожаной подошвой и каблуками с резиновыми вставками, — бежать при моем цвете кожи, возрасте и телосложении, с портфелем в руках, — бежать со всех ног по запуганному терактами Лондону, глядя прямо перед собой, как одержимый, никого не прося о помощи, толкая в спешке прохожих… Подобное поведение в любое время тянет на диагноз, а в час пик — на диагноз безнадежный.

Может, мне понадобилась внеплановая разминка? Да нет. У Пенелопы есть личный тренер, а я по утрам бегаю в парке. Единственной объяснимой причиной, почему я несся по тротуару и через мост, была застывшая детская фигурка, которую я увидел с верхней площадки двухэтажного автобуса. Мальчишка шести-семи лет застрял посередине гранитной стенки, отделяющей дорогу от реки, — стоял пятками к стене, раскинув руки и повернув голову вбок: от страха он не мог посмотреть ни вверх, ни вниз. Под ним со свистом проносились автомобили, а над ним был узкий парапет, словно специально сделанный для мальчишек постарше, похулиганистее, тех, кто обожает выпендриваться, — и наверху двое как раз таких, насмехаются над ним, свистят, подначивают залезть к ним. Но мальчик не может, потому что высоты он боится больше, чем автомобилей, а еще он понимает, что на другой стороне парапета, даже если удалось бы туда взобраться, его ждет обрыв, двадцать метров до дорожки, что тянется вдоль реки, а он смертельно боится высоты и не умеет плавать — потому я и бегу туда со всех ног.

Но когда я прибегаю на место, задыхаясь, обливаясь потом, — что же я вижу? Нет никакого мальчика — ни замершего, ни отмершего. И пейзаж изменился. Нет гранитного парапета. Нет головокружительного уступа с проносящимися внизу машинами с одной стороны и быстрыми водами Темзы — с другой. На разделительной полосе благодушная женщина в полицейской форме регулирует уличное движение.

— Со мной нельзя разговаривать, голубчик, — отвечает она, направляя потоки машин.

— А вы не видели тут сейчас трех мальчишек, которые валяли дурака? Они могли погибнуть.

— Только не здесь, голубчик.

— Но я же видел их, клянусь! Один из них, младший, он еще пытался удержаться на стене.

— Сейчас вот как оштрафую, голубчик. А ну вали отсюда.

И я свалил. Ушел обратно по мосту, каковой мог бы и не пересекать вовсе, и весь вечер, пока ждал Пенелопу с работы, представлял себе замершего мальчишку в его воображаемом аду. Утром, когда я на цыпочках, чтобы не разбудить жену, крался в ванную, он все еще тревожил мое воображение, этот исчезнувший ребенок. И позже, весь день на переговорах в нидерландском алмазном концерне он не выходил у меня из головы, в которой много чего творилось без моего ведома. На следующий вечер ребенок все еще был там — с раскинутыми руками, костяшки пальцев прижаты к гранитной стене, — когда по срочному вызову из Окружной больницы Северного Лондона я в 19:45 приехал в отделение тропических болезней, чтобы переводить для умирающего африканца неопределенного возраста, который отказывался хотя бы слово сказать на каком бы то ни было языке, кроме своего родного — киньяруанда.

*

Синие ночные светильники помогли мне преодолеть нескончаемые коридоры. Затейливые указатели говорили, куда повернуть. Некоторые кровати в палатах отгорожены ширмами — это значит, что дела пациента совсем плохи. Наш тоже за ширмой. С одной стороны его постели скорчился Сальво, а с другой, отделенная от Сальво лишь коленями умирающего, сидит дипломированная медсестра. И эта дипломированная медсестра, родом, насколько я могу судить, из Центральной Африки, компетентнее и ответственнее большинства врачей, хотя поначалу в глаза бросается другое: легкая, уверенная походка, бейджик с неподходящим именем “Ханна” слева на груди, золотой крестик. Стройное тело затянуто в строгую бело-голубую форму, но когда она встает и перемещается по отделению, в каждом движении сквозит грация балерины. Волосы аккуратно заплетены в мелкие косички, бегущие бороздками от лба до затылка, где им еще позволено расти свободно, хотя из практических соображений их там и подрезают покороче.

А заняты мы — я и дипломированная медсестра Ханна — исключительно тем, что практически не сводим друг с друга глаз, пока она с явно напускной строгостью выпаливает вопрос за вопросом нашему пациенту, а я надлежащим образом передаю их смысл на киньяруанда, после чего мы оба ждем — иногда по нескольку минут, как мне кажется, — невнятных ответов несчастного на языке его африканского детства, который он явно намерен унести с собой в могилу как последнее воспоминание об этой жизни.

Последнее, если не считать гигиенических процедур, которые дипломированная медсестра Ханна осуществляет с помощью своей коллеги Грейс, приехавшей, подсказывают мне модуляции ее голоса, с Ямайки: та стоит у изголовья больного, вытирая рвоту, проверяя, не обмочился ли он опять или что похуже. Грейс тоже добрая душа и, судя по слаженности их движений, а также по взглядам, которыми они обмениваются время от времени, еще и приятельница Ханны.

Надо сказать, что я терпеть не могу, просто ненавижу больницы, у меня вообще аллергия на всю систему здравоохранения. Кровь, шприцы, утки, столики на колесах с разложенными на них щипцами, запахи операционной, больные, дохлые собаки и задавленные барсуки на обочине — стоит мне столкнуться с чем-то подобным, как у меня тут же сносит крышу: впрочем, точно такой же была бы реакция любого нормального человека, если бы у него по очереди удалили гланды, аппендикс и крайнюю плоть в африканских клиниках, где царит жуткая антисанитария.

А я ведь ее видел и раньше, эту дипломированную медсестру. Правда, всего один раз. Но сейчас осознаю, что последние три недели она незаметно присутствовала в моей памяти, притом не только как верховный ангел в этом печальном месте. Я однажды обращался к ней, хотя она, наверное, об этом и думать забыла. Когда я впервые работал в этой больнице, то попросил ее подписать мне акт о предоставлении услуг, подтверждающий, что я выполнил свои обязанности удовлетворительно. Она тогда улыбнулась, чуть наклонила голову, будто раздумывая, действительно ли может честно признаться, что удовлетворена мною, а затем небрежно вынула фломастер из-за уха. Этот жест, вне всякого сомнения невинный, подействовал на меня определенным образом. Мое чересчур пылкое воображение восприняло его как прелюдию к раздеванию.

Однако сегодня я не фантазирую. Этот вечер целиком посвящен работе, мы сидим у постели умирающего. Ханна — профессиональный медработник, она, надо полагать, вынуждена раза по три проходить через подобное ежедневно, еще до обеденного перерыва. Она решительно отметает посторонние чувства, и я следую ее примеру.

— Спросите, пожалуйста, как его зовут, — командует она на своем удивительном английском с французскими интонациями.

После долгого размышления пациент сообщает, что его имя — Жан-Пьер. И вдобавок заявляет со всей агрессией, на какую способен в своем плачевном состоянии, что он из племени тутси и гордится этим. Эту подробность мы с Ханной дружно игнорируем — отчасти потому, что все и так очевидно. Жан-Пьер, несмотря на оплетающие его трубки, выглядит как типичный тутси: высокие скулы, выдающаяся челюсть, удлиненный затылок — именно так их и представляет себе среднестатистический африканец, хотя многие тутси не соответствуют этому стереотипу.

— Жан-Пьер, а дальше? — все так же строго спрашивает Ханна, и я опять перевожу.

Может, Жан-Пьер не слышит меня, а может, предпочитает не иметь фамилии? Новая задержка с ответом дает нам с дипломированной медсестрой повод впервые обменяться долгим взглядом. Долгим — в смысле дольше, чем нужно, чтобы просто убедиться, что человек, для которого ты переводишь, слышит тебя. Тем более что мы вообще молчали, и наш пациент тоже.

— Спросите, пожалуйста, где он живет, — говорит Ханна, деликатно откашливаясь, будто у нее точно такой же комок в горле, как у меня. Вот только на сей раз она, к моему удивлению и восторгу, обращается ко мне как к собрату африканцу — на суахили. Мало того: у нее акцент уроженки Восточного Конго!

Но я пришел сюда работать. Медсестра задала пациенту вопрос, и я должен его перевести. Я перевожу. С суахили на киньяруанда. Потом — его ответ, с киньяруанда Жан-Пьера прямо в глубь ее темно-карих глаз, воспроизводя, хоть и не совсем точно, этот восхитительно знакомый акцент.

— В Хэмпстед-Хит[9], — повторяю я для нее слова Жан-Пьера, словно это уже наши собственные слова, — под кустом. Туда и вернусь, когда выберусь из этого… — пауза, ради приличия пропускаю эпитет, который он употребил, — заведения… Ханна, — продолжаю по-английски, вероятно, для того, чтобы немного снять напряжение, — скажите ради бога, а вы сами откуда? Кто вы?

На что она негромко, но без малейшего колебания провозглашает свою национальную принадлежность:

— Из племени нанде в области Гома на севере Киву. Этот несчастный руандиец — враг моего народа.

Ресницы ее дрогнули, дыхание затаилось, в каждом слове звучал настойчивый призыв к пониманию — и, признаюсь как на духу, я мгновенно увидел страшную участь возлюбленного Конго ее глазами: изможденные тела ее родных и близких, незасеянные поля и мертвые стада, сожженные селения, которые некогда были ее домом, пока руандийцы не налетели через границу, превратив Восточное Конго в поле боя для своей гражданской войны, обрушив невыразимый кошмар на земли, и так уже погибавшие от того, что никому до них нет дела.

Поначалу интервенты собирались преследовать только génocidaires[10] лично ответственных за уничтожение миллиона своих сограждан в течение всего ста дней. Но то, что начиналось как погоня за преступниками, вскоре превратилось во всеобщую свалку, в борьбу всех против всех за месторождения полезных ископаемых в области Киву, а в результате страна, и без того стоявшая на пороге анархии, рухнула в бездну. Все это я силился, как мог, объяснить Пенелопе, которая как добросовестная журналистка британской корпорации предпочитала общепринятый уровень осведомленности. Дорогая, говорил я, послушай, я знаю, ты ужасно занята. Понимаю, твоя газета не любит выходить за рамки рекомендованных тем. Но всего один разок, пожалуйста, на коленях умоляю, напиши хоть что-нибудь, как угодно — надо рассказать читателям о том, что творится в Восточном Конго. Четыре миллиона погибших, говорил я. Только за последние пять лет. Там это называют первой мировой войной Африки, а вы здесь — вообще никак не называете. Да, признаю: это не та война, на которой стреляют. На ней не убивают пулями, или ножами-панга, или ручными гранатами. Убийцы — холера, малярия, диарея и старый добрый голод, а большинство жертв не старше пяти лет от роду. И они умирают до сих пор, прямо сейчас, сию минуту, тысячами умирают каждый месяц. Тут непременно найдется материал для статьи. И статья вышла. На двадцать девятой странице, рядом с простеньким кроссвордом.

Каким образом я добывал эти неудобоваримые сведения? Валяясь в постели до рассвета в ожидании жены. Слушал Всемирную службу Би-би-си и далекие африканские радиостанции, пока она вытягивала свои дедлайны. Сидел один в интернет-кафе, пока она водила по ресторанам своих информаторов. Читал купленные втихаря африканские журналы. Стоял в задних рядах на уличных митингах, в дутой куртке и вязаной шапочке с помпоном, пока она проводила выходные на курсах повышения квалификации в чем-то там, что ей требовалось повысить.

Вот медлительная Грейс, то и дело подавляющая зевки (скоро конец смены), ни о чем таком понятия не имеет — да и откуда ей знать? Она не разгадывала простенький кроссворд. Она не видит, что мы с Ханной участвуем в символическом акте примирения. Вот перед нами умирающий из Руанды, он назвался Жан-Пьером. Подле него сидит молодая женщина из Конго по имени Ханна, воспитанная в убеждении, что Жан-Пьер и ему подобные — единственные виновники несчастий в ее стране. Но разве она отворачивается от него? Разве вызывает кого-то из коллег или спихивает его на зевающую Грейс? Нет. Она называет его “этот несчастный руандиец” и держит за руку.

— Узнайте у него, пожалуйста, Сальво, где он жил раньше? — чопорно велит она на своем франкозвучном английском.

И снова ожидание — то есть мы с Ханной ошеломленно пялимся друг на друга, словно вместе наблюдаем небесное знамение, недоступное глазам окружающих. Правда, Грейс его тоже видит. Грейс следит за развитием наших отношений со снисходительным вниманием.

— Жан-Пьер, где ты жил раньше, пока не попал в Хэмпстед-Хит? — спрашиваю тем же подчеркнуто бесстрастным тоном, что и Ханна.

В тюрьме.

А до тюрьмы?

Проходит вечность, прежде чем он сообщает мне лондонский адрес и номер телефона, и я перевожу его слова для Ханны, которая снова вытаскивает из-за уха фломастер, чтобы записать данные в блокнот. Потом отрывает страничку, протягивает ее Грейс, и та бочком выскальзывает из палаты к телефону — весьма неохотно, так как ей уже интересно и не хочется ничего пропустить. В этот момент наш пациент, будто пробудившись от кошмара, подскакивает и садится на подушках, вместе со всеми трубками, и, призвав на помощь весьма грубые выразительные средства своего родного киньяруанда, требует объяснить, “что за херня со мной творится, мать вашу растак?” и отчего это полиция приволокла его сюда против его воли? В ответ Ханна ослабевшим от эмоций голосом по-английски просит меня перевести ему слово в слово то, что она сейчас скажет, ничего не добавляя от себя и ничего не опуская, пожалуйста, Сальво, даже если вам лично это покажется необходимым из уважения к нашему пациенту — к нашему пациенту, вот что теперь для нас главное. И я заверяю ее, так же трепетно, что у меня и в мыслях нет приукрашать ее слова, никогда, какую бы боль они мне ни причиняли.

— Мы вызвали регистратора, Жан-Пьер, и он обещал приехать как можно скорее, — четко произносит Ханна. Проявляя куда больше такта, чем многие мои клиенты, она делает паузу, чтобы я успел перевести. — Вынуждена сообщить вам, Жан-Пьер, что у вас острое заболевание крови, которое, по моей оценке, зашло слишком далеко, чтобы мы могли помочь. Мне очень жаль, но нам придется смириться с ситуацией.

И все же в ее глазах светится надежда, ясная и радостная надежда на искупление. Такое ощущение, что, раз уж Ханна способна справиться со столь скверными известиями, то должен справиться и Жан-Пьер, да и я тоже. И после того как я максимально близко передал больному суть (“слово в слово” — немного наивное заблуждение непрофессионала: не всякому руандийцу, особенно на социальном уровне этого бедолаги, знакомы такие понятия, как “острое заболевание крови”), она заставляет его повторить через меня ее слова, дабы убедиться, что все всё поняли правильно и смысл сказанного ни в коей мере не искажен.

Жан-Пьер угрюмо повторяет, я снова перевожу, затем она спрашивает: есть ли у Жан-Пьера какие-нибудь пожелания, пока он ждет приезда родных? Это, как мы оба прекрасно понимаем, лишь завуалированное сообщение о том, что он, скорее всего, умрет раньше, чем они сюда доберутся. Ханна не пытается выяснить (а значит, и я не пытаюсь), почему он ночевал на земле в парке, а не дома, с женой и детьми. Но чувствуется, что для нее подобные вопросы равнозначны вторжению в частную жизнь, — и я с ней согласен. Зачем бы уроженец Руанды отправился умирать в Хэмпстед-Хит, если бы не хотел избежать постороннего любопытства?

Тут я замечаю, что она держит за руку не только нашего пациента, но и меня тоже. И Грейс это замечает, но ее интерес лишен сального оттенка, ведь Грейс знает — и я знаю, — что ее подруга Ханна не имеет привычки хватать за руки каждого встречного переводчика. Но вот они — моя светло-коричневая, наполовину конголезская рука и ее подлинный, черный вариант, с розовато-белой ладонью, сомкнутые на смертном одре врага-руандийца. И дело не в сексуальном влечении — как можно, когда между нами умирает Жан-Пьер? — а в обнаруженном родстве душ, и взаимном утешении, и усердном труде ради нашего общего пациента. Это происходит потому, что она глубоко тронута — как и я. Ханне небезразличен несчастный умирающий, хотя она изо дня в день с утра до вечера таких видит. Ей важно, что мы сострадаем тому, кого следовало бы считать врагом, что мы возлюбили его согласно евангельской проповеди, которую она впитала с детства, судя по золотому крестику на шее. Ее волнует мой голос. Каждый раз, когда я перевожу с суахили на киньяруанда и обратно, она опускает глаза, будто молится. Она взволнована оттого, что я пытаюсь сказать ей взглядом, лишь бы услышала: мы — два человека, которые всю жизнь искали друг друга.

*

Не скажу, что мы и дальше не разжимали рук, поскольку это не так, однако внутренним взором мы отныне следили друг за другом. Она могла стоять ко мне спиной, наклоняться над больным, приподнимать его, гладить по щеке или проверять аппаратуру, которую настроила для него Грейс. Но всякий раз, как она поворачивалась взглянуть на меня, я был рядом и чувствовал, что мысленно она со мной. И все, что случилось потом — после того, как я дождался окончания ее дежурства у освещенных неоновыми лампами ворот больницы, и она вышла ко мне, опустив глаза, и мы, застенчивые питомцы христианских миссий, не обнялись, а взялись за руки, как двое серьезных школьников, и поднялись по склону холма к ее общежитию и потом по узкому коридору, пропахшему азиатской пищей, добрались до двери с висячим замком, который она открыла своим ключом, — проистекало из тех взглядов, которыми мы обменивались в присутствии умирающего руандийца, из чувства ответственности друг за друга в момент, когда человеческая жизнь ускользала из-под наших переплетенных пальцев.

Именно поэтому в промежутках между приступами страсти мы могли разговаривать на такие темы, которых я ни с кем не обсуждал после смерти брата Майкла, поскольку другим конфидентом судьба меня до сих пор не награждала, за исключением разве что мистера Андерсона, но уж точно не было никого похожего на красивую, веселую, чувственную африканку, чье единственное призвание — утолять страдания несчастных. Рассказывая друг другу о себе, мы говорили по-английски. Занимаясь любовью, переходили на французский. А делясь мечтами об Африке, как могли не вернуться к конголезскому суахили, языку нашего детства, насыщенному игривой смесью радости и озорства? За двадцать бессонных часов Ханна стала мне сестрой, возлюбленной и лучшим другом, которыми мне никак не удавалось обзавестись со времен бесприютного детства.

Предавались ли мы угрызениям совести — двое набожных христиан, с детства впитавшие в себя постулаты истинной веры, отныне прелюбодеи высшей пробы? Нет. Мы говорили о моем браке, и я объявил его распавшимся, будучи твердо уверен, что так и есть. Мы говорили о Ноа, малолетнем сыне Ханны, оставленном на попечении ее тетки в Уганде, и вместе тосковали по нему. Мы давали друг другу торжественные клятвы, обсуждали политику, обменивались воспоминаниями, пили клюквенный сок, разбавленный минералкой, ели заказанную на дом пиццу, а потом снова занимались любовью вплоть до того момента, когда Ханна неохотно набросила свой белый халат и, уклонившись от моих поползновений обнять ее еще один — последний! — разок, заторопилась в больницу, на свои курсы по анестезии перед очередным бдением у постели смертельно больных. А я помчался ловить такси, поскольку из-за недавних взрывов метро работает через пень-колоду, на автобусе ехать целую вечность, а времени-то уже — господи! Тем не менее в ушах у меня звучали ее прощальные слова, произнесенные на суахили. Обхватив ладонями мое лицо, она мягко покачала головой, будто в радостном изумлении.

— Сальво, — сказала она, — когда твои родители тебя зачали, они, наверное, очень любили друг друга.

Глава 3

— Ничего, если я окно приоткрою? — спросил я у белого водителя Фреда.

Удобно устроившись на заднем сиденье в “мондео”, который быстрым зигзагом разрезал плотный, как всегда в пятницу вечером, поток машин, я наслаждался граничившим с эйфорией ощущением свободы.

— Да на здоровье, приятель, — весело откликнулся он, однако мой тренированный слух немедленно уловил за фамильярным оборотом произношение выпускника частной школы. Фред был примерно моего возраста. Машину вел мастерски, уверенно. Мне он сразу понравился. Опустив стекло, я наслаждался потоком теплого вечернего воздуха.

— А известно, куда мы направляемся, Фред?

— В конец Саут-Одли-стрит, — ответил он, и, ошибочно решив, будто меня нервирует его лихачество, добавил: — Не бойся, довезу в лучшем виде.

Я и не боялся, просто был очень удивлен. До сих пор мои встречи с мистером Андерсоном происходили в главном здании его министерства на правительственной улице Уайтхолл, в увешанном богатыми коврами полутемном бункере, в самом конце лабиринта зеленых коридоров, где повсюду стояли мертвенно-бледные вахтеры с рациями. На стенах кабинета висели раскрашенные вручную черно-белые фотографии жены, дочерей и спаниелей мистера Андерсона вперемешку с аттестатами в позолоченных рамках, присужденными его второй любви — хоровому обществу Севеноукса. В этом же подземелье, после того, как меня несколько раз вызывали конфиденциальным письмом на “пробные” наземные собеседования, которые проводила загадочная организация под названием “Комиссия лингвистических стандартов”, мистер Андерсон разъяснил мне Закон о государственной тайне во всем его величии, а заодно и многочисленные наказания, грозящие за его нарушение. Сначала мне была зачитана проповедь, наверняка произносимая им в сотый раз, потом выдана распечатка формуляра с уже внесенными именем и фамилией, датой и местом рождения. Пока я подписывал документ, мистер Андерсон поглядывал на меня поверх очков.

— Ты же не станешь теперь задирать нос, правда, сынок? — Его тон до боли напомнил мне брата Майкла. — Ты парень умный, самый острый карандашик в коробке, если мои сведения верны. Прячешь целую кучу всяких чудных языков в рукаве, и профессиональная репутация на высшем уровне, ни одна уважающая себя служба мимо такого не пройдет.

Я не знал толком, о какой именно уважающей себя службе идет речь. Мистер Андерсон уже сообщил мне, что является высокопоставленным служащим ее величества и этой информации с меня хватит. Я не стал спрашивать, какие из моих языков ему показались чудными, хотя вполне мог бы, если б не пребывал на седьмом небе, — порой моя почтительность куда-то сама собой улетучивается.

— Но это не превращает тебя в пуп земли, будь любезен усвоить, — продолжил он развивать тему моей квалификации. — Ты ВА, внештатный ассистент, ниже ранга не бывает. Да, ты тайный сотрудник, но ты неформал и таковым останешься, если только мы не предложим тебе постоянную работу. Я вовсе не к тому, будто у неформалов спектакли хуже — наоборот! Моя супруга Мэри вообще считает, что у них и сюжеты поинтереснее, и актеры куда лучше. Понимаешь, о чем я, Сальво?

— Думаю, да, сэр.

Я до сих пор слишком часто употребляю слово “сэр”, точно так же, как ребенком без конца говорил “мзе”, обращаясь к старшим. В приюте-то всякий, кто не “брат”, был “сэр”.

— В таком случае повтори-ка мне, пожалуйста, что я сейчас сказал, во избежание каких-либо неясностей, — попросил мистер Андерсон, используя тот же прием, который позже применит Ханна, чтобы сообщить печальное известие Жан-Пьеру.

— Мне не следует слишком увлекаться. Мне рекомендовано воздержаться от чрезмерного… — я чуть не выпалил “рвения”, но вовремя спохватился, — энтузиазма.

— Я сказал, притуши этот лихорадочный блеск в глазах, сынок. Отныне и навсегда. Еще раз его увижу, начну за тебя беспокоиться. Мы хоть и верующие, но отнюдь не фанатики. Если оставить в стороне твои незаурядные таланты, мы предлагаем тебе обычный кусок хлеба, ту же будничную работу, какую ты выполнял бы для любого из своих клиентов, только в интересах государства и ее величества, что устраивает нас обоих.

Я заверил мистера Андерсона, стараясь не выказывать чрезмерного энтузиазма, что любовь к родине занимает почетное место в списке моих приоритетов.

— Согласен, есть еще ряд отличий, — продолжил он, будто отметая возражения, хоть я и не думал возражать. — Например, тебя не станут особенно посвящать в детали перед тем, как ты наденешь наушники. Ты не будешь знать, кто с кем говорит, где, о чем речь и как мы на этих людей вышли. По крайней мере, мы приложим все усилия, чтобы ограничить твою осведомленность, так как она противоречит правилам безопасности. Если же у тебя все-таки появятся собственные гипотезы, советую держать их при себе. Вот на что ты подписываешься, Сальво, вот что означает секретность: если застукаем тебя за нарушением правил, тут же за ушко да на солнышко с жирной черной меткой. А наша черная метка не смывается, в отличие от некоторых, — самодовольно подытожил мой собеседник, вызвав у меня непрошеную мысль: а нет ли тут подсознательного намека на цвет моей кожи? — Не надумал порвать этот листок бумаги и забыть, что ты сюда приходил? Последний шанс, Сальво.

На что я, сглотнув, ответил, призвав на помощь все запасы хладнокровия:

— Никак нет, сэр. Я с вами, точно.

Мистер Андерсон пожал мне руку и заявил, что рад приветствовать меня в почетном обществе слухачей-мазуриков — так, дескать, он предпочитает называть данное подразделение.

*

Сразу скажу, что все попытки мистера Андерсона умерить мой пыл пропали втуне. Сидеть, скорчившись в одном из сорока тесных звукоизолированных отсеков засекреченного подземного бункера, прозванного Говорильней, за которыми с особого балкончика присматривает наш куратор, слащавый Барни, вечно щеголяющий в цветастых жилетках, — это мистер Андерсон называет “обычным куском хлеба”? Девушки в джинсах приносят-уносят пленки, расшифровки записей и — вопреки общепринятым правилам поведения на рабочем месте — бесконечные чашки чая, пока я слушаю, как один из лидеров Армии сопротивления Господа[11] в Уганде на языке ачоли по спутниковому телефону договаривается о создании базы по ту сторону границы с Восточным Конго; а минуту спустя уже тяну лямку в доках Дар-эс-Салама, пытаясь расслышать, как на фоне портовой какофонии, под крики разносчиков и гудение раздолбанного настольного вентилятора, отгоняющего мух, кровожадная шайка сочувствующих исламистам придумывает способ завезти арсенал зенитных ракет под видом оборудования для тяжелой промышленности. И в тот же вечер оказываюсь единственным, кто собственными ушами слышит, как трое нечистых на руку офицеров из армии Руанды торгуются с китайской делегацией, желая сбыть им захваченные минералы. Или трясусь на ухабах под пронзительные автомобильные гудки по улицам Найроби в лимузине кенийского политического деятеля, который выцыганивает у строительного подрядчика, индийца, огромную взятку за разрешение покрыть новую шоссейную дорогу в пятьсот миль длиной всего одним тонюсеньким слоем гудрона, что продержится не дольше двух сезонов дождей. Это вам не “обычный кусок хлеба”, мистер Андерсон. Это — святая святых!

Но никому, даже Пенелопе, я не позволял увидеть лихорадочный блеск в моих глазах. “Если б ты только знала!” — думал я, когда она в очередной раз спускала на меня собак при своей закадычной подружке Поле или посвящала выходные очередному семинару, куда, похоже, никто больше, кроме нее, не ездил, и возвращалась притихшая, но страшно довольная своей повышенной квалификацией. Если б ты только знала, что твой погрязший в рутине игрушечный муженек проходит по платежной ведомости английской разведки!

Но я не давал себе послаблений. К черту мимолетный реванш. Я выполнял свой долг перед Англией.

*

Наш “мондео” обогнул Беркли-сквер и въехал на Керзон-стрит. Проехав кинотеатр, Фред остановил машину у бордюрного камня и повернулся ко мне, доверительно обращаясь через спинку своего сиденья как шпион к шпиону:

— Тебе вон туда, приятель, — пробормотал он, чуть мотнув головой, но не показывая пальцем на случай, если за нами следят. — Дом двадцать два Б, зеленая дверь, метрах в ста по левой стороне. У верхнего звонка надпись “Харлоу” — как название города. Когда ответят, скажешь, что принес бандероль для Гарри.

— А Барни там будет? — спросил я, на миг струхнув от перспективы столкнуться с мистером Андерсоном наедине в незнакомой обстановке.

— Барни? Кто это?

Ругая себя за лишние вопросы, я вылез из машины. Меня тут же обдала волна жара от асфальта. И, чертыхнувшись, чуть не сбил с ног вылетевший из-за угла велосипедист. Фред сразу уехал, и мне стало жаль, что мы не смогли пообщаться подольше. Перейдя улицу, я двинулся вверх по Саут-Одли-стрит. Дом 22Б стоял в ряду краснокирпичных особняков, к его входным дверям вели крутые ступени. Сбоку от дверей шесть звонков, едва освещенных. У верхнего выцветшими чернилами надпись — “Харлоу”, как название города. Всего за мгновение до того, как я нажал звонок, в моем мозгу столкнулись два образа. Один — запрокинутая головка Пенелопы, всего в каких-нибудь пятнадцати сантиметрах от ширинки Порно-Торна, взгляд исполнен обожания, грудь только что не выпадает из декольте. А другой — огромные глаза Ханны, не смеющие даже моргнуть, ее раскрытый рот, беззвучно выпевающий оду радости и счастья, пока она выцеживает из меня последние капли жизни на раскладном диване в ее монашеской келье.

— Бандероль для Гарри, — нараспев произнес я, и загадочная дверь отворилась.

*

Я еще не успел описать внешность мистера Андерсона, только отметил, что он похож на брата Майкла. Мужчина что надо: высокий, крупный, чуть неуклюжий, черты лица будто вытесаны из камня, каждое движение — событие. Совсем как Майкл, он отец для своих подчиненных. Ему, надо полагать, под шестьдесят, но нет ощущения, что вчера он был щеголеватым юнцом, а завтра окажется не у дел. Он весь воплощение несгибаемой добродетели, он как викторианский констебль, как вековой английский дуб. Всего лишь входя в комнату, он уже берет на себя моральную ответственность за свои действия. Его улыбки можно ждать целую вечность, но если дождешься, становишься ближе к богу.

Для меня, правда, как и всегда, сущность человека — в его голосе: размеренный темп речи (результат певческого опыта), точно рассчитанные эффектные паузы, задушевные интонации, характерные для жителей севера Англии. В Севеноуксе, не раз говорил мне мистер Андерсон, он первый баритон. Когда был моложе, пел драматическим тенором, даже чуть не стал профессиональным певцом, но тяга к службе перевесила. И стоило мне переступить порог, как голос мистера Андерсона подавил все прочие впечатления. Я, конечно, смутно воспринимал и какие-то иные звуки, и присутствие других людей в помещении. Видел открытое створчатое окно, развевающиеся тюлевые занавески, следовательно, здесь дул ветерок, которого внизу на улице не было. Но сосредоточилось мое внимание на прямом силуэте мистера Андерсона на фоне окна, на уютных северных нотках его голоса. Он разговаривал по мобильному.

— С минуты на минуту подъедет, Джек, не беспокойтесь, — услышал я; он как будто не замечал, что я стою в паре метров от него. — Мы отправим его, как только сможем, Джек, не раньше. — Пауза. — Совершенно верно. Синклер. — Это не было обращение к собеседнику. Мистер Андерсон подтверждал, что Синклер — тот, о ком идет речь. — Он полностью в курсе, Джек. И я дополнительно просвещу его на сей счет, как только он появится… — Он уже смотрел прямо на меня, никак, однако, не реагируя на мое присутствие. — Нет-нет, отнюдь не новичок. Он для нас кое-что делал, так что можете быть спокойны: это — идеальная кандидатура. Знает немыслимое количество языков, одарен невероятно, предан до мозга костей.

Неужели это обо мне — “одарен невероятно”, да еще “предан до мозга костей”? Я поспешно притушил восторженный огонек в глазах.

— Его страховка, не забудьте, Джек, за ваш счет, не за наш. Все риски, будьте добры, плюс расходы в случае болезни при исполнении и возвращение в страну при первой возможности. Чтобы на нас тут ничего не повесили. Мы всегда к вашим услугам, Джек. Только помните: выходя с нами на связь, вы всякий раз тормозите процесс. Вон он, по-моему, уже поднимается по лестнице… Не так ли, Сальво? — Он уже отключился. — Так, а теперь, сынок, послушай-ка меня внимательно. Нам с тобой в кратчайшие сроки предстоит окончательно повзрослеть. Бриджет поможет тебе сменить одежду. Шикарный у тебя смокинг, даже жаль его снимать. Долгий же путь прошли смокинги со времен моей молодости. В наше-то время на ежегодном конкурсе певцов выбор был между черным и черным. А в таком, темно-вишневом, разве что дирижер джаз-оркестра мог щегольнуть. Ну как, жене небось уже все рассказал? Сверхсекретное, мол, задание получил, высшей степени важности, на карте — судьба страны, и так неожиданно, а?

— Ни слова, сэр, — твердо ответил я. — Вы велели не говорить, я и не сказал. А смокинг купил специально для ее вечера, — добавил я, поскольку, что бы там ни было с Ханной, хотел сохранить его веру в мою супружескую благонадежность, пока не настанет момент сообщить ему об изменившихся обстоятельствах.

Молодая женщина, которую он назвал Бриджет, подошла ко мне поближе и принялась меня внимательно разглядывать, прижав к губам лакированный ноготок. Ее жемчужные сережки и дизайнерские джинсы были явно куплены не на зарплату. Она покачивала бедрами в такт своим мыслям.

— А какая у нас талия, Сальвик? Тридцать два дюйма вроде как…

— Вообще-то тридцать. — Ханна говорила, что я слишком худой.

— А шаг, случайно, не помнишь?

— Тридцать два было, когда последний раз проверял, — парировал я, копируя ее шутливый тон.

— Ворот?

— Пятнадцать.

Она исчезла в коридоре, а я вдруг обнаружил, что хочу ее до безумия, и удивлялся, пока до меня не дошло, что это всего лишь отзвук моего влечения к Ханне.

— У нас тут для тебя настоящее дело, сынок, — торжественно объявил мистер Андерсон, засовывая мобильник в нагрудный карман. — На сей раз не отсидеться тебе, боюсь, в уютном закутке, прослушивая мир с безопасного расстояния. Тебе предстоит лично познакомиться кое с кем из этих бандитов и по ходу дела постоять за интересы родины. Ты, надеюсь, не против сменить личность? Говорят, каждого человека в какой-то момент жизни посещает желание стать кем-то другим.

— Ничуть не против, мистер Андерсон. Если, по-вашему, это необходимо. Наоборот — очень даже хочу. — За последние сутки я уже успел стать кем-то другим, можно и еще раз, какая разница? — А от кого мы теперь спасаем человечество? — спросил я, тщательно скрывая возбуждение за напускной беспечностью. Однако, к моему удивлению, мистер Андерсон отнесся к моим словам с полной серьезностью и некоторое время молчал, прежде чем в свою очередь задать мне вопрос.

— Сальво…

— Да, мистер Андерсон?

— Ты ведь не побрезгуешь запачкать руки, если понадобится, ради правого дела?

— Так я вроде уже… ну, в известном смысле, — быстро поправился я.

Поздно. На чело мистера Андерсона набежала тучка. Он придавал большое значение нравственной цельности Говорильни и не терпел инсинуаций в ее адрес, особенно от меня.

— До сих пор, Сальво, ты выполнял крайне важную, но оборонительную роль на благо нашей осажденной со всех сторон родины. Но начиная с сегодняшнего вечера ты переводишь игру на поле противника. Выходишь из обороны и… — он призадумался, подбирая точную формулировку, — наносишь превентивный удар. Мне показалось, или ты не горишь желанием переступить эту черту?

— Ничего подобного, мистер Андерсон. Если, как вы говорите, дело правое, я с удовольствием. Но только на два дня, — добавил я, не забывая о Ханне, ради которой мне не терпелось радикальным образом изменить свою жизнь. — Максимум на три.

— Должен, однако, предупредить тебя, что с того момента, как ты выйдешь отсюда, само твое существование окажется под вопросом — с точки зрения правительства ее величества. Если ты по какой-либо причине будешь раскрыт — или, как у нас говорят, засветишься, — тебя без зазрения совести оставят на произвол судьбы. Усвоил, сынок? Видок у тебя нездешний какой-то, извини за выражение.

Бриджет принялась своими изящными, ухоженными пальчиками потихоньку стягивать с меня смокинг, не догадываясь, что совсем рядом, за стенкой моего черепа, мы с Ханной, чуть не сваливаясь на пол с дивана, срываем друг с друга остатки одежды, чтобы еще раз заняться любовью.

— Усвоил, мистер Андерсон, так точно! К исполнению принято, — весело, хоть и немного запоздало, отреагировал я. — А какие языки понадобятся? Нужна ли специальная терминология? Может, мне забежать домой, в Баттерси, прихватить кое-какие справочные материалы?

Судя по его поджатым губам, мое предложение ему не понравилось.

— Спасибо, Сальво, но это остается на усмотрение твоих временных работодателей. Мы не посвящены в подробности их планов, что нас вполне устраивает.

Бриджет отвела меня в полутемную спальню, но со мной заходить не стала. На незастеленной кровати были разложены две пары подержанных спортивных брюк из серой фланели, три заношенные рубашки, нижнее белье из благотворительного фонда, носки и кожаный ремень с обшарпанной хромированной пряжкой. Под кроватью на полу валялись три пары обуви, тоже не новой. На двери болтался на вешалке убогий спортивный пиджак. Снимая парадную одежду, я вновь учуял отголоски аромата Ханны. В ее крошечной комнатке не было даже умывальника. А душевые на другой стороне коридора были заняты уходящими на дежурство медсестрами.

Самая приличная пара обуви оказалась самой неудобной. И все же я выбрал именно ее, опрометчиво позволив тщеславию взять верх над здравым смыслом. Пиджак оказался из добротного твида ручной выделки, с совершенно железными подмышками, и едва я повел плечами вперед, как воротник врезался мне в шею. Назад — и мне будто надели наручники. Нейлоновый галстук оливкового цвета дополнил унылую картину.

Вот тут на какое-то мгновение я пал духом, так как от матери-конголезки, не иначе, унаследовал пристрастие к хорошим портновским изделиям, умение ценить цветовые сочетания и эффектно носить одежду. Загляните ко мне в портфель в любой рабочий день, и что вы обнаружите, помимо записей допросов свидетелей, конспектов, вспомогательных материалов и ордеров на депортацию? Правильно: бесплатные глянцевые журналы, рекламирующие самую дорогую мужскую одежду, вещички, на которые мне за дюжину жизней не заработать. И до чего я докатился…

Вернувшись в гостиную, я увидел, как Бриджет быстро строчит в большом блокноте, составляя опись моих вещей: один ультрасовременный мобильник — супертонкий, из матированной стали, с встроенным фотоаппаратом; одна связка ключей от дома; одно водительское удостоверение; один паспорт гражданина Великобритании, который я всегда ношу с собой — то ли из гордости, то ли по причине некоторой неуверенности в себе; один тощий бумажник из натуральной кожи, содержимое — сорок пять фунтов наличными плюс кредитные карточки. Повинуясь чувству долга, я вручил Бриджет последние свидетельства моего былого великолепия: парадные брюки, еще даже не помятые, галстук-бабочку от “Тернбулл энд Эссер”, гофрированную парадную белую рубашку из лучшего барбадосского хлопка, мои чудесные запонки из оникса, шелковые носки, лакированные ботинки. Не успел я завершить эту мучительную процедуру, как мистер Андерсон вновь включился в дело:

— А не знаком ли тебе, случайно, Сальво, некий Брайан Синклер? — Вопрос прозвучал как обвинение. — Ну-ка, подумай хорошенько. Синклер? Брайан? Да или нет?

Я заверил его, что впервые услышал эту фамилию несколько минут назад, когда он сам назвал ее, разговаривая по телефону.

— Вот и славно. Итак, с этого момента и на следующие двое суток Брайан Синклер — это ты. Заметь удачное совпадение инициалов — Б. С. При работе под прикрытием золотое правило — оставаться как можно ближе к реальности, насколько позволяют условия операции. Бруно Сальвадора больше нет, есть Брайан Синклер, переводчик-фрилансер, выросший в Центральной Африке, сын горного инженера, временно нанятый международным синдикатом, зарегистрированным на Нормандских островах, чью главную задачу составляет распространение передовых методов ведения сельского хозяйства в странах третьего и четвертого мира. Будь любезен, скажи, не будет ли это представлять для тебя трудности?

Я не огорчился, но и в особенный восторг не пришел. Тревога мистера Андерсона оказалась заразительной штукой. Напрашивалось подозрение, что и у меня должны быть причины для беспокойства.

— Я их знаю, мистер Андерсон?

— Кого, сынок?

— Ну, этот сельскохозяйственный синдикат. Если я Синклер, то кто они? Может, я когда-то с ними работал.

Разглядеть выражение лица мистера Андерсона мне не удавалось — он стоял спиной к свету.

— Сальво, речь идет об анонимном синдикате. Подобному предприятию просто нелогично иметь название.

— А у его руководителей есть имена, или как?

— У твоего временного работодателя как такового нет имени, как и у Синдиката, — отрезал мистер Андерсон, но потом вроде бы смягчился. — Тебя, впрочем — хотя, боюсь, эта информация преждевременна, — препоручат заботам некоего Макси. И прошу впредь никому и ни при каких обстоятельствах не упоминать, что ты слышал это имя от меня.

— Мистер Макси? — не сдавался я. — Макси Имярек? Если уж я сую голову в петлю, мистер Андерсон…

— Просто Макси, Сальво, этого вполне достаточно. По всем оперативным вопросам в рамках этой чрезвычайной операции ты подчиняешься Макси, если не будет иных указаний.

— Должен ли я доверять ему, мистер Андерсон?

Он вздернул подбородок, чуть не ответив — я уверен, — что всякий, чье имя он называет, по определению заслуживает доверия. Однако, взглянув на меня, удержался от резкости.

— Согласно поступившей мне информации, ты вполне можешь довериться Макси. Он, как мне сказали, гений в своей области. Совсем как ты, Сальво, в своей. Совсем как ты.

— Благодарю, мистер Андерсон. — Однако опытный слухач-мазурик уловил нотку сомнения в его голосе, поэтому я не унимался: — А кому подчиняется Макси? В рамках этой чрезвычайной операции? Если не будет иных указаний? — Струхнув под суровым взглядом босса, я поспешил переформулировать вопрос в более почтительном тоне: — Я имею в виду, мы ведь все кому-то докладываемся, не так ли, мистер Андерсон? Даже вы.

Когда его припирают к стенке, мистер Андерсон имеет обыкновение тяжело дышать, наклонив голову, точно какой-нибудь крупный зверь, который вот-вот бросится на тебя.

— Насколько мне известно, есть там некто Филип, — неохотно признал он, — или, рассказывают, если ему надо, — тут он фыркнул, — то Филипп, на французский манер. — Несмотря на свою работу с полиглотами, мистер Андерсон всегда придерживался мнения, что английского вполне достаточно для кого угодно. — Как ты в руках у Макси, так и Макси у Филипа. Теперь доволен?

— А у Филипа есть звание, мистер Андерсон?

Если только что он медлил с ответом, то на сей раз отозвался сразу, резко:

— Нет. Филип — консультант. У него нет никакого звания, он вообще не принадлежит ни к каким официальным структурам. Бриджет, будь любезна, визитные карточки мистера Синклера, свеженькие, только что из типографии.

С шутовским книксеном Бриджет подала мне пластиковый футляр. Открыв крышку, я вынул карточку из тонкого картона: она представляла аккредитованного переводчика Брайана С. Синклера, проживающего в брикстонском почтовом ящике до востребования. Номера телефона и факса, равно как и электронный адрес, были мне незнакомы. Ни один из моих дипломов не упоминался.

— А что обозначает “С”?

— Что хочешь, — великодушно отвечал мистер Андерсон. — Выбери любое имя, только потом не перепутай.

— А что, если мне кто-то позвонит? — спросил я, устремляясь мыслями к Ханне.

— Вежливый голос на автоответчике сообщит позвонившему, что ты вернешься через несколько дней. А если кто-то напишет тебе по электронной почте, что, на наш взгляд, маловероятно, тогда сообщение будет получено и обработано надлежащим образом.

— Но в остальном я тот же человек, что и всегда?

Мое упорство начинало действовать мистеру Андерсону на нервы.

— Тот же самый, Сальво, просто как бы переместившийся в параллельную реальность. Если ты женат, оставайся женатым. Если у тебя в Борнмуте живет любимая бабушка, можешь не отказываться от нее, на здоровье. Сам же мистер Синклер не оставит никаких следов: когда эта операция завершится, он перестанет существовать и в прошлом и в будущем. По-моему, я объясняю предельно просто, а? — И немного мягче: — Подобные операции — обычное дело в том мире, где ты вот-вот окажешься, сынок. Вся проблема лишь в том, что ты еще новичок.

— А деньги? Зачем вы оставили их у себя?

— Мне даны указания…

Он осекся. Поймав его взгляд, я понял, что он видит сейчас не Сальво, изысканного завсегдатая светских вечеринок, а “цветного” воспитанника миссионеров в спортивном пиджаке от Армии спасения, висящих мешком штанах и натирающих ноги ботинках. Эта картина, по-видимому, его тронула.

— Сальво…

— Что, мистер Андерсон?

— Крепись, сынок. Жить придется двойной жизнью.

— Это ваши слова. Я не возражаю. Я готов. Вы ведь меня предупредили. Мне бы только позвонить жене, вот и все.

“Жене” — читай “Ханне”, но вслух я этого не произнес.

— Вокруг тебя будут другие ведущие двойную жизнь. Понимаешь? Эти люди совсем не такие, как мы с тобой. Истина для них не является абсолютной. По крайней мере, та библейская истина, на которой нас с тобой воспитывали.

Я и по сей день не знаю, к какой церкви принадлежал мистер Андерсон, хотя подозреваю, что он склонялся к масонству. Но он никогда не упускал случая подчеркнуть, что мы с ним собратья по вере, какой бы она ни была. Бриджет подала мне мой мобильный телефон для последнего звонка, а сама удалилась в спальню, всего метрах в двух от того места, где я стоял. Мистер Андерсон, окопавшийся в гостиной, мог слышать каждое мое слово. Скрючившись в маленькой прихожей, я прошел мгновенный курс обучения трудностям супружеской неверности. Моим единственным желанием было сообщить Ханне о своей негасимой любви и предупредить, что целых два дня, вопреки данным обещаниям, я не смогу ей даже позвонить. Однако поскольку меня и мою аудиторию разделяла лишь хилая дверка, не было иного выбора, как позвонить законной супруге и выслушать сообщение у нее на автоответчике: “Голосовая почта Пенелопы Рэнделл. В настоящий момент меня нет на рабочем месте. Если желаете оставить сообщение, дождитесь гудка. Если хотите поговорить с моей ассистенткой, звоните Эмме по добавочному номеру 9124”.

Переведя дыхание, я выпалил:

— Здравствуй, милая. Это я. Слушай, мне ужасно жаль, но меня срочно вызвали в связи с одним очень и очень важным заданием. Один из самых старых и уважаемых клиентов. Вопрос, говорят, жизни и смерти. Это, наверное, на два-три дня. Постараюсь позвонить еще, однако с этим могут возникнуть сложности.

Кого мне напоминал мой собственный голос? Никого из тех, с кем я был знаком. И никого из тех, чьи голоса я прослушивал. Во всяком случае, с подобным типом мне вряд ли захотелось бы встретиться снова. Я постарался взять себя в руки:

— Слушай, позвоню, как только мне дадут передышку. Дорогая моя, я правда очень расстроен. Да, а твоя вечеринка выглядела потрясающе, повторяю: потрясающе! Костюм обалденный. Все только о нем и говорили. Так обидно, что пришлось вас покинуть. Когда вернусь, надо будет все как-то уладить, хорошо? До скорого, дорогая. Пока!

Бриджет забрала у меня телефон, подала сумку и наблюдала, как я проверяю ее содержимое: носки, носовые платки, рубашки, трусы, несессер с туалетными принадлежностями и серый джемпер с треугольным вырезом.

— Может, мы таблеточки какие принимаем, а? — проворковала она. — А контактные линзы требуются? Лубриканты какие-нибудь, коробочки всякие?

Я покачал головой.

— Ну, тогда пора, идите, — заключил мистер Андерсон.

Если бы напоследок он поднял правую руку, небрежно благословляя нас, в точности как брат Майкл, я бы ничуть не удивился.

Глава 4

Честно говоря, сегодня, когда я перебираю в памяти события тех дней, для меня остается загадкой, отчего это я — спускаясь следом за Бриджет вниз по лестнице на тротуар Саут-Одли-стрит, одетый под провинциального директора средней школы, не привязанный к окружающему миру ничем, кроме стопки поддельных визитных карточек да заверения, что меня подстерегают неведомые опасности, — считал себя самым счастливым из обитателей Лондона, а то и всей Англии, бесстрашным патриотом и агентом секретной службы? Однако так оно и было на самом деле.

“Фрам” — это название корабля, который построил Нансен, известный норвежский полярный исследователь, занимавший почетное место среди выдающихся деятелей в пантеоне брата Майкла. “Фрам” по-норвежски означает “вперед”, и именно этот призыв вдохновлял моего дорогого покойного отца, когда он на велосипеде безымянного еретика двинулся через Пиренеи. И лозунг “Фрам”, то есть “Вперед!”, волей-неволей определял мое собственное настроение с тех пор, как я ощутил то, что брат Майкл, хотя и в ином контексте, называл “Великим позывом”. “Вперед!” — пока я собирался с духом для предстоящего решительного шага; “Вперед!” — пока готовился выйти на передовую в “бесшумной войне” с настоящими головорезами; “Вперед!” и прочь, подальше от Пенелопы, которая уже давно стала мне чужой; “Вперед!” — пока я мысленно прокладывал сияющий путь к моей будущей жизни с Ханной. “Вперед!”, наконец, к моему загадочному новому предводителю, впередсмотрящему по имени Макси, и к его еще более загадочному консультанту Филипу.

Учитывал крайнюю срочность и важность операции, я полагал, что наш белый шофер Фред уже ждет у дома в нетерпеливо урчащем “мондео”. Но нет, заверила меня Бриджет, из-за всех этих полицейских кордонов у Мраморной арки да уличных пробок пешком выйдет куда быстрее.

— Ты ведь не против, Сальвик? — спросила она, крепко прихватив меня под руку: то ли не исключала возможности того, что я от нее сбегу (хотя подобного у меня и в мыслях не было), то ли просто была из тех, кто вечно норовит прикоснуться к собеседнику — и по щеке тебя похлопает, и по спине погладит, так что и не знаешь (во всяком случае, я не знаю), что это, “молоко сердечных чувств”[12] или же приглашение в койку.

— Против? — откликнулся я. — В такой чудный вечер? Слушай, ты не дашь мне на минутку мобильник? Когда еще там моя Пенелопа автоответчик проверит.

— Извини, дорогой. Это, увы, против правил.

Знал ли я, куда мы направлялись? Спрашивал ли у нее? Нет. Жизнь тайного агента — это не что иное, как путь в неведомое, ничуть не хуже, чем жизнь тайного любовника. Мы просто шли: Бриджет задавала темп, а я чувствовал, как поношенные ботинки врезаются мне в щиколотки. В отсветах предзакатного солнца я вновь воспрял духом, в чем мне, пожалуй, неосознанно помогла Бриджет: она зажала мою правую руку чересчур высоко, аккурат под своей левой грудью, которая, судя по тактильным ощущениям, не нуждалась в бюстгальтере. Ханна разожгла мой светильник, и казалось совершенно естественным видеть других женщин в его лучах.

— А ты ее действительно любишь, да? — восторженно спросила Бриджет, прокладывая нам путь сквозь оживленную пятничную толпу. — Среди моих знакомых столько пар, которые только и знают, что ссориться. Меня это просто бесит. Вот вы с Пенелопой, похоже, совсем не такие, да? Здорово!

Ее ухо было всего сантиметрах в пятнадцати от моих губ, и пользовалась она духами Je Reviens, излюбленным оружием Гейл, младшей сестры Пенелопы. Гейл, свет папиных очей, вышла замуж за владельца автостоянки, из низших слоев аристократии. Пенелопа же в отместку выскочила за меня. Впрочем, даже сегодня ученый консилиум не разобрался бы в причинах моего следующего поступка.

В самом деле, откуда у новоиспеченного помазанника адюльтера, несколько часов назад телом и душой отдавшегося другой женщине впервые за пять лет брака, неодолимая потребность водрузить на пьедестал свою обманутую жену? Может, он надеется защитить ее образ, оскверненный его поступком? Или образ самого себя — до падения? А может, это извечное чувство вины, вбитое в голову католическим воспитанием, настигло меня в разгар эйфории? Или в расточении похвал Пенелопе я видел единственный способ расхваливать Ханну, не засветившись?

Я был твердо настроен разговорить Бриджет насчет моих новых работодателей, чтобы с помощью хитроумных вопросов получше разобраться в структуре безымянного Синдиката и в его взаимоотношениях с секретными службами Великобритании, которые денно и нощно пекутся о нашем благополучии, сокрытые от взоров среднестатистического Джона Смита. Но вместо этого, пока мы проталкивались через еле ползущие потоки машин, я принялся громогласно петь дифирамбы своей жене Пенелопе, объявляя ее самой привлекательной, восхитительной, утонченной и верной спутницей жизни, о какой только может мечтать лучший на свете переводчик и тайный защитник британской короны. Я называл ее блистательной журналисткой, сочетающей практичность с чуткостью, и вдобавок превосходной кулинаркой — откровенный занос в область фантастики, если знать, кто у нас в семье готовит. Не все, что я говорил, было абсолютно положительным, так не бывает. Если в час пик вы рассказываете незнакомой женщине о своей супруге, нельзя не приоткрыть, хоть чуть-чуть, и отрицательные черты ее характера — иначе вас просто перестанут слушать.

— Но как, черт возьми, мистер и миссис Совершенство вообще нашли друг друга? Вот чего мне никак не понять, — выпалила Бриджет обиженным тоном человека, который четко выполнял инструкции на упаковке — и все без толку.

— Эх, Бриджет, — произнес кто-то чужой моим голосом, — да вот как…

*

Восемь вечера в неприбранной холостяцкой комнатке, которую Сальво снимает в Илинге, рассказываю я, пока мы с Бриджет, рука об руку, стоим на переходе, поджидая зеленого света. Звонит мистер Амадеус Осман из “Всемирного агентства юридических переводов”, вонючей конторы на Тоттенхэм-Корт-роуд. Мне надлежит немедленно явиться на Канэри-Уорф, где Великая Национальная Газета предлагает бешеные бабки за мои услуги. Я пока еще борюсь за свое место под солнцем, а мистер Осман берет за посредничество пятьдесят процентов.

Через час я уже сижу в роскошном офисе, с одной стороны от меня редактор, а с другой их лучшая репортерша, с очень аппетитными формами — угадайте кто. Перед нами торчит на корточках ее стукач — бородатый африканский араб, матрос с торгового судна, который за сумму, превышающую мой годовой доход, согласен облить грязью продажных таможенников и полицейских, работающих в ливерпульском порту. По-английски он говорит еле-еле, его родной язык — классический суахили танзанийского розлива. Наша суперрепортерша, а с нею и ее редактор оказались перед классической дилеммой разоблачителя: проверь свой источник через органы — и потеряешь сенсацию; поверь ему на слово — и самого так обольют, что без адвокатов не отмоешься.

С согласия Пенелопы я беру расследование в свои руки. Под градом вопросов стукач начинает изменять и уточнять свои показания, добавляя новые детали, выкидывая старые. Я заставляю мерзавца повторяться. Указываю на многочисленные противоречия — и наконец, под моим перекрестным допросом, он во всем признается. Он враль, мошенник. Пятьдесят фунтов — и он уходит. Редактор рассыпается в благодарностях. Одним махом, восторгается он, я спас их лицо и банковский счет. А Пенелопа, переварив унижение, заявляет, что с нее море выпивки.

— Понимаешь, ведь считается, что переводчики — этакие старательные тихони в очочках, — скромно объяснил я Бриджет, пытаясь обратить в шутку жгучий и, пожалуй, чересчур откровенный интерес, который с самого начала проявила ко мне Пенелопа. — Ну а я вроде как обманул ее ожидания.

— Или у нее просто крышу снесло, — поддакнула Бриджет, еще крепче прихватывая меня за локоть.

Неужели я и остальное разболтал Бриджет? Назначив ее — за неимением Ханны — заместителем личного исповедника? Признался, что, пока не встретил Пенелопу, был, в свои двадцать три года, кромешным девственником, и пусть я культивировал образ денди, но за тщательно созданным фасадом крылось столько комплексов, что им следовало бы отвести отдельную комнату? Что близкие отношения с братом Майклом, а до него с отцом Андре спутали мою сексуальную ориентацию и я боялся с ней определиться? Что в полном объеме унаследовал чувство вины, преследовавшее моего покойного батюшку в связи с его запоздалым бунтом плоти? Что, пока такси мчало нас к дому Пенелопы, я с ужасом ожидал момента, когда она в буквальном смысле слова обнажит мою мужскую несостоятельность — настолько я был робок с женщинами? И что благодаря ее опыту и ловкости рук все в результате завершилось хорошо? Просто великолепно, лучше, чем в самых заветных ее мечтах, заверяла она меня, ведь Сальво — непревзойденный мустанг (могла бы добавить — лучший в ее конюшне), звезда среди суперсамцов. Ее “шоколадный солдатик”, всегда стоящий навытяжку, как она однажды сказала своей подруге Поле, когда обе думали, будто я их не слышу. Или что ровно неделю спустя, на седьмом небе от своей новообретенной неистощимой удали в спальне, Сальво, преисполненный благодарности и готовый принять постельные достижения за великую любовь, со свойственной ему импульсивностью и наивностью сделал Пенелопе предложение, моментально получив согласие? Нет. По счастью, хотя бы в этом отношении я нашел в себе силы сдержаться. Не успел я рассказать Бриджет и о том, какую цену платил из года в год за столь необходимый курс сексуальной терапии, — но только потому, что мы как раз миновали гостиницу “Коннот” и повернули на северную сторону Беркли-сквер.

*

Руководствуясь элементарной топографической логикой, я почему-то предполагал, что наш маршрут ведет на Пикадилли. Однако Бриджет, вцепившись покрепче в мой локоть, вдруг развернула меня влево и потянула вверх по ступеням к монументальной входной двери — номера дома я как-то не приметил. Дверь закрылась за нами, и мы очутились в прихожей с бархатными занавесями и двумя совершенно одинаковыми блондинами в спортивных пиджаках. Я не помню, чтобы Бриджет звонила или стучала, так что они, наверное, сами впустили нас, завидев на экране камеры скрытого наблюдения. Но помню, что у обоих были такие же, как у меня, серые фланелевые брюки, а пиджаки застегнуты на все три пуговицы. Я еще подумал: может, в том мире, где они обитают, так по регламенту положено и не надо ли мне тоже застегнуться?

— Шкипер задерживается, — сообщил Бриджет тот, что сидел за столом, не отрывая глаз от черно-белого изображения двери, в которую мы только что вошли. — Он ведь уже в пути, так? Минут десять — пятнадцать. Этого нам оставишь или сама передашь?

— Сама, — сказала Бриджет.

Парень протянул руку за моим багажом. Бриджет кивнула, и я отдал ему сумку.

Мы прошли в грандиозный вестибюль, где вместо обычного потолка был расписной купол, с белокожими нимфами и младенцами, трубившими в трубы, а величественная лестница разделялась посередине на два изогнутых пролета, ведущих к балкону, за перилами которого виднелся ряд дверей, все закрытые. У подножия лестницы имелись еще две внушительные двери, по одной с каждой стороны, — их украшали поверху позолоченные орлы с распластанными крыльями. Дверь справа перекрывал красный шелковый канат с латунными кончиками. Я не заметил, чтобы через нее кто-нибудь ходил. На двери слева пылало объявление — красные, подсвеченные изнутри буквы складывались в слова “ТИШИНА ИДЕТ СОВЕЩАНИЕ”, без знаков препинания — я всегда внимателен к пунктуации. Если подключить воображение, можно представить себе, что это такой телеграфный стиль: тишина, мол, идет на совещание — вот видите, какой бардак творился у меня в голове. Посткоитальное блаженство, легкомыслие, серьезность, полный экстаз… Я никогда не употреблял наркотиков, но если бы попробовал, то, наверное, пришел бы именно в такое состояние — поэтому мне нужно было зафиксировать окружающие предметы, пока они не превратились ненароком во что-нибудь другое.

Дверь слева охранял седой вышибала, на вид араб и, похоже, старше обоих блондинов, вместе взятых, однако явно по-прежнему активный член боксерского клуба — о том свидетельствовали его сплющенный нос, тяжело опущенные плечи и руки, сложенные на причинном месте. Я не помню, как поднимался по великолепной центральной лестнице. Если бы передо мной шла Бриджет в своих обтягивающих джинсах, тогда бы запомнил, а так, получается, мы шли наверх бок о бок. Бриджет, по всему видно, пришла сюда не впервые. Она знала расположение комнат, была знакома с молодыми блондинами. И с арабом-вышибалой тоже, потому что улыбнулась ему, и он ответил мягкой, восхищенной улыбкой, прежде чем вновь натянуть грозную бойцовскую маску. Без подсказок со стороны она нашла место, предназначенное для ожидания: оно оказалось на лестничной площадке между пролетами, совсем незаметное снизу.

Тут были два мягких кресла, кожаный диван без подлокотников, глянцевые журналы предлагали поехать на частные острова в Карибском море или взять напрокат яхту вместе с командой и вертолетом — цена договорная. Бриджет принялась перелистывать один, приглашая меня последовать ее примеру. Однако, даже фантазируя, на каком из этих “Фрамов” поплыли бы мы с Ханной в открытое море, я все равно машинально прислушивался к басистым голосам, доносившимся из зала заседаний внизу, — я от природы склонен и натренирован слушать, причем натренирован не только Говорильней. Как бы я ни был растерян, я слушаю и запоминаю, это моя работа. К тому же незаконнорожденный ребенок в просторных помещениях миссии быстро учится держать ушки на макушке, если хочет знать, чем его огреют в следующую секунду.

И вот, вслушавшись, я стал воспринимать ритмичное подвывание факсов, которые без передышки работали в комнатах над нами, и мгновенно обрывавшееся чириканье телефонов, и наступавшие то и дело мгновения напряженной тишины, когда ничего не происходило, но весь дом будто задерживал дыхание. Каждые две минуты, если не чаще, очередная молоденькая секретарша проносилась мимо нас вниз по лестнице, чтобы передать вышибале какую-то бумагу, а он, чуть приоткрыв дверь, просовывал ее кому-то внутри, а потом, захлопнув дверь, снова складывал руки на причинном месте.

Между тем из зала заседаний все еще слышались голоса. Мужские и все очень важные — в смысле, совет держали представители одной весовой категории, а не руководитель вещал перед своими подчиненными. Я также заметил, что голоса, хоть и говорили по-английски, принадлежали людям разных национальностей, отличаясь ритмом и модуляцией: вот индиец, вот американец европейского происхождения, вот белый из бывшей африканской колонии — точь-в-точь как на конференциях на высшем уровне, на которых мне порой выпадала честь переводить. Речи с трибуны обычно произносятся на английском, однако закулисные дебаты ведутся на родных языках делегатов, и вот тут-то переводчики выступают в роли непременных мостиков между жаждущими взаимопонимания душами.

Как бы там ни было, а один из голосов, казалось, обращался непосредственно ко мне. Голос уроженца Англии, человека из высшего общества, с приятным ритмом взлетов и понижений. Слух у меня настолько чуткий, что уже через несколько минут, пока я вслушивался своим, как я это называю, “третьим ухом”, мне удалось убедить себя, что голос принадлежит джентльмену, которого я знаю и уважаю, несмотря на то, что так и не смог разобрать ни единого его слова. Я все еще рылся в памяти, пытаясь вычислить обладателя голоса, когда мое внимание отвлек грохот внизу: в вестибюль, с трудом переводя дух, ворвался худющий, бледный как смерть мистер Джулиус Богард по прозвищу Бука, мой покойный преподаватель математики и корифей нашего злосчастного приютского походного клуба. Непреложный факт, что Бука погиб десять лет назад, когда в шотландском заповеднике Кернгорм повел за собой группу насмерть перепутанных учеников не с той стороны горы, лишь усугубил мое изумление при виде его реинкарнации.

— Макси! — с восторженным упреком выдохнула Бриджет, вскакивая. — Засранец! Кто счастливица на сей раз?

Ладно, ясно — это не Бука.

Сомневаюсь, что Букины девушки, если они у него имелись, считали себя счастливицами — скорее уж наоборот. У этого типа были полупрозрачные запястья — совсем как у Буки, и такой же широченный шаг, и то же ослиное упрямство в глазах, и та же всклокоченная, рыжеватая шевелюра, сдутая ветром набок да так и застрявшая, и те же неровные пятна румянца на скулах. Букина линялая парусиновая сумка цвета хаки болталась на плече, будто футляр для противогаза из старых фильмов. И очки, точь-в-точь как у Буки, удваивали окружность рассеянных голубых глаз, которые то появлялись, то пропадали за вспыхивавшими стеклами, пока парень вприпрыжку мчался к нам в свете тяжелой люстры. А если бы Бука и решился как-нибудь появиться в Лондоне (что противоречило его принципам), он бы, несомненно, выбрал именно такой наряд: мятый, застиранный палевый тропический костюм с вязаным жилетом в стиле “Фер-Айл”[13] и ботинки из оленьей кожи, заношенные до пролысин. И если бы Буке пришлось брать штурмом величественную лестницу, чтобы добраться к нашему диванчику, он бы одолел ее именно так: в три невесомых прыжка, с противогазной сумкой, колотящейся о бок.

— Гребаный велик! — выругался он, небрежно чмокнув Бриджет, что явно имело куда большее значение для нее, нежели для него. — Прямо посреди Гайд-парка! Задняя шина ка-ак бахнула! Девки, суки, уржались до колик. Это ты толмач?

Он резко повернулся ко мне. Я не привык слышать от клиентов крепкие выражения, особенно в присутствии дам, но сразу скажу, что человек, которого мистер Андерсон аттестовал как равного мне гения в своей области, не походил ни на одного из моих прежних клиентов. Это я понял еще до того, как он устремил на меня рассеянный взор Буки.

— Это Брайан, душа моя, — поспешно вставила Бриджет, видимо опасаясь, как бы я не представился иначе. — Брайан Синклер. Джек все про него знает.

Снизу к нам воззвал громкий мужской голос, тот самый, над которым я ломал голову:

— Макси! Где тебя черти носят, парень?! Котлы под парами!

Однако Макси никак на это не отреагировал, а когда я глянул вниз, обладатель голоса уже испарился.

— Ты в курсе, Синклер, из-за чего весь сыр-бор?

— Пока нет, сэр.

— Что, этот старый пердун Андерсон не просветил тебя?

— Душа моя, — возмутилась Бриджет.

— Он сказал, что и сам не в курсе, сэр.

— Значит, у тебя французский, лингала и суахили со всякими прибамбасами, так?

— Да, сэр.

— А бембе?

— Без проблем, сэр.

— Ши?

— Ши тоже владею.

— Киньяруанда?

— Ты лучше спроси его, душа моя, каких он не знает, — посоветовала Бриджет. — Быстрее выйдет.

— Только вчера вечером переводил с киньяруанда, сэр, — ответил я, мысленно посылая любовный привет Ханне.

— Твою мать, круто, — задумчиво протянул парень, продолжая таращиться на меня, словно на представителя какой-то новой, удивительной породы. — Откуда столько?

— У меня отец был миссионером в Африке, — объяснил я, слишком поздно сообразив, что мистер Андерсон велел прикидываться сыном горного инженера. Вдогонку с языка чуть не сорвалось “в католической миссии”, чтобы он был полностью осведомлен, но Бриджет и без того уже глядела на меня волком, так что я почел за лучшее оставить детали на потом.

— И французский у тебя на все сто, так?

Как ни льстил мне его благодушный допрос, я все же возразил:

— Нет, сэр, я никогда не утверждаю, будто знаю язык на сто процентов. Я, разумеется, стремлюсь к совершенству, однако всегда есть возможности для прогресса.

Я говорю это всем своим клиентам, от самых могущественных до самых скромных, но сделать подобное заявление в лицо Макси казалось довольно смелым поступком.

— Ну, у меня-то французский на уровне три метра под асфальтом, — отмахнулся он, ни на минуту не сводя с меня своего неуловимого взгляда. — Что, готов рискнуть задницей?

— Да, сэр, если это на благо родины, — повторил я свой ответ мистеру Андерсону.

— На благо родины, на благо Конго, на благо Африки, — заверил он.

И тут же исчез. Но не раньше, чем я успел засечь еще кое-какие интересные детали, касающиеся моего нового работодателя. На левом запястье он носил часы подводника, а на правом — золотой браслет-цепочку. Его правая рука, судя по виду, была пуленепробиваемой. Тут моего виска легонько коснулись женские губы, и я на миг убедил себя, будто это Ханна, но оказалось, со мной прощалась Бриджет.

Даже не могу сказать, сколько времени после ее ухода мне пришлось ждать. Мысли, забредавшие в мою голову, не задерживались дольше пары секунд. Конечно, они вертелись вокруг моего новоявленного предводителя и нашего краткого диалога. Бембе, повторял я про себя, бембе… Я всегда улыбаюсь, вспоминая этот язык: питомцы миссионерской школы переругивались исключительно на бембе, когда под проливным дождем гоняли мяч по площадке, превратившейся в лужу красноватой грязи.

Помню, мелькнула обида, что и Макси, и Бриджет одновременно меня бросили, потом под влиянием минутной слабости захотелось вернуться на вечеринку Пенелопы, — но я тут же вскочил на ноги, полный решимости, не откладывая, позвонить Ханне из проходной, а там будь что будет. Я даже двинулся вниз по лестнице, чувствуя себя виноватым оттого, что прикасаюсь к отполированному до зеркального блеска поручню своей потной ладонью, и готов был пересечь вестибюль прямо под носом у седовласого вышибалы, но тут двери зала заседаний неспешно, как в замедленной съемке, отворились, и оттуда стали по двое, по трое выходить участники встречи, всего человек шестнадцать.

*

Теперь следует проявить известную осмотрительность. Когда подходишь к большой группе людей, обсуждающих то да се, и видишь, что среди них есть публичные фигуры, начинаешь мысленно делать моментальные снимки, а позже пытаешься подобрать к ним правильные “подписи”. Но те ли это имена? Из десяти-одиннадцати белых участников заседания сейчас я могу точно определить двух руководителей крупных лондонских корпораций, политтехнолога с Даунинг-стрит, ставшего независимым консультантом, престарелого корпоративного рейдера (за семьдесят, посвящен в рыцари) и некоего вечно юного поп-музыканта, близкого друга младших членов королевской семьи, на которого вездесущая газета Пенелопы недавно вылила ушат инсинуаций касательно секса и наркотиков. Лица этих пятерых накрепко врезались мне в память. Я узнал их, едва они появились в вестибюле. Они держались особняком, стояли кучкой совсем рядом со мной. До меня доносились обрывки их беседы.

Двое индийцев не вызвали никаких ассоциаций, хотя впоследствии я опознал в одном из них, более говорливом, основателя многомиллиардной текстильной империи с головными офисами в Манчестере и Мадрасе. Из трех чернокожих африканцев мне был знаком лишь живущий в изгнании бывший министр финансов одной западноафриканской республики — называть его имя, учитывая мое нынешнее положение, я не стану. Как и оба его спутника, он держался непринужденно, в отношении костюма и манер выглядел совершенным европейцем.

По опыту мне известно, что делегаты совещания или конференции, выходя из зала заседания, обычно пребывают в одном из двух настроений: либо в эйфории, либо кипят от возмущения. Эти же были в полной эйфории, однако кипели от возмущения. Их манили невиданные перспективы, однако мешали враги. Например, Тэбби (как обычно кличут котов тигровой окраски) — это имя процедил сквозь желтые зубы корпоративный рейдер. Тэбби — гнусный мерзавец, даже среди себе подобных, вещал он, обращаясь к внимавшим ему индийцам; вот было бы счастье надрать ему задницу, если подвернется случай! Эти сиюминутные впечатления, однако, как ветром сдуло, едва из зала совещаний с некоторым опозданием появился Макси. Рядом с ним, такого же роста, но куда более элегантный и изысканный, шел обладатель того самого голоса, который, казалось, обращался ко мне, пока я маялся в ожидании на лестнице. Лорд Бринкли, любитель искусств, предприниматель, светский лев, бывший министр в правительстве “новых лейбористов”, а также — что для меня лично всегда было козырем в его программе — давний поборник всего африканского, защитник интересов африканских стран.

Скажу сразу: мое впечатление о лорде Бринкли во плоти лишь подкрепило мое уважение к тому, кого я прежде видел в телепрограммах или слышал по радио, моему любимому средству массовой информации. Точеные черты лица, каменная челюсть и пышная львиная грива точно отражали мое представление о его приверженности высоким идеалам. Сколько раз я ликовал, когда он порицал западный мир за бессовестное отношение к Африке! Если Макси и лорд Бринкли идут рука об руку в этом тайном предприятии на благо Конго — а в данный момент они шли рука об руку в буквальном смысле, направляясь в мою сторону, — то участвовать в нем и вправду великая честь для меня!

Лорд Бринкли также заслужил мое уважение по личным причинам, а именно в связи с Пенелопой. Почтительно стоя поодаль, я с наслаждением вспоминал, как сэр Джек (так его тогда называли) подал в суд на ее драгоценную газету и стряс неслыханную компенсацию за моральный ущерб в связи с беспочвенными утверждениями касательно его финансовых сделок. Его триумфальная победа, между прочим, внесла очередную трещинку в наш семейный мир, потому что Пенелопа, как водится, бросилась защищать священное право прессы на свободу обливать грязью кого заблагорассудится, а Сальво встал на сторону сэра Джека, приняв во внимание его открыто выражаемое сочувствие проблемам Африки и его решимость в деле освобождения ее народов от тройного проклятия эксплуатации, коррупции и болезней, что позволило бы в экономическом смысле вернуть целый континент на подобающее ему место.

Вообще-то мое негодование было столь велико, что я втайне от Пенелопы написал личное письмо в поддержку лорда Бринкли, на которое он даже любезно ответил. Это ощущение нашего сродства — смешанное, должен признаться, с долей собственнической гордости верного почитателя — и придало мне смелости выйти из задних рядов и обратиться к нему как равный к равному.

— Прошу прощения, сэр… — начал я, предварительно напомнив себе, что это мероприятие анонимное, а потому не сказав, как полагалось бы, “лорд Бринкли”, или “милорд”, или “ваша светлость”.

Это заставило его резко остановиться — как, впрочем, и Макси. По их недоумевающим лицам я понял, что они не могут сообразить, кого из них я имею в виду, и тогда я повернулся в сторону лорда Бринкли, так, чтобы обращаться к нему одному. И с удовольствием отметил про себя, что если Макси еще не решил, как отреагировать на мою внезапную инициативу, то лорд Бринкли вновь благосклонно заулыбался. Как правило, человеку с моим цветом кожи адресуется двойная улыбка: сначала формальная, потом наигранно-приветливый оскал белого либерала. Улыбка же лорда Бринкли просто выражала столь свойственную ему доброжелательность.

— Я лишь хотел сказать, что глубоко польщен, сэр.

Очень хотелось добавить, что Ханна, если бы только знала, тоже была бы польщена, однако я сдержался.

— Польщены? Чем же, голубчик?

— Тем, что мы с вами в одной лодке, сэр. Счастлив работать для вас, в любом качестве. Моя фамилия Синклер, сэр. Я переводчик, от мистера Андерсона. С французского, суахили, лингала и других языков различных африканских племен.

Благосклонная улыбка не дрогнула.

— Андерсон? — повторил он, видимо роясь в памяти. — Такого не знаю. Сожалею. Наверное, кто-то из приятелей нашего Макси.

Это меня, разумеется, удивило, ведь я предполагал, что передо мной тот самый Джек, с которым разговаривал мистер Андерсон, — но оказалось, я ошибся. Тем временем лорд Бринкли повернул свою благородную львиную голову, явно отзываясь на чей-то призыв с другого конца комнаты, хотя я ничего такого не услышал.

— Сию секунду, Марсель. У меня в полночь назначена конференция по телефону, и мне нужно, что вы трое были рядом. Расставим точки над “i”, пока этот пакостник Тэбби не отколол что-нибудь в последнюю минуту.

И он ретировался, оставив меня наедине с Макси, который как-то странно на меня поглядывал. Впрочем, мой преданный взор был все еще прикован к лорду Бринкли. Широким жестом он как бы заключил троих африканцев в символические объятия: насколько я мог судить по их сияющим лицам, эта универсальная отмычка для сердец действовала невзирая на языковые барьеры.

— Чего не так, старик? — поинтересовался Макси, пряча в Букиных глазах веселые огоньки.

— Ничего страшного, сэр. Вот только думаю: может, я влез как-то не вовремя…

В ответ он хрипло расхохотался и хлопнул меня по плечу своей пуленепробиваемой граблей.

— Да ты молодчина! Напутал его до усёру. Сумка у тебя есть? Где она? Ага, на входе. Двигай!

Едва помахав на прощание почтенной публике, он поволок меня за собой к выходу, где блондин протянул мне сумку. У тротуара уже стоял микроавтобус с тонированными стеклами и распахнутыми дверями; на крыше вращался синий маячок, за рулем сидел кто-то в штатском. Тут же топтался на тротуаре поджарый тип, стриженный ежиком. На заднем сиденье восседал исполин в кожаной куртке, с седыми волосами, стянутыми в “конский хвост”. Тип с ежиком запихнул меня туда же и сам запрыгнул следом, захлопнув за собой дверцу. Макси плюхнулся на переднее сиденье, рядом с водителем. В ту же минуту на площадь со стороны Маунт-стрит с ревом выскочили двое полицейских на мотоциклах, и наш водитель с места рванул за ними.

Я все же успел оглянуться. Так на меня действует стресс. Велите мне смотреть в одну сторону — я тут же развернусь в другую. Через плечо, сквозь серовато-коричневую дымку заднего стекла, я бросил долгий взгляд на дом, откуда только что вышел. Увидел три, не то четыре ступени, что вели к темно-синей или, может, черной входной двери, которая уже была закрыта. Увидел над ней две большие камеры наблюдения. Увидел плоский кирпичный фасад в георгианском стиле, с крашеными белыми рамами и запертыми ставнями створчатых окон. Попытался разобрать номер дома на двери, однако его там не оказалось. Дом исчез в мгновение ока, но только не говорите мне, будто его и не было вовсе. Был, и я его видел. Я сам заходил внутрь, даже пожал руку Джеку Бринкли, моему герою, и, если верить Макси, напутал его до усёру.

*

И что же, спросите вы, неужели Сальво, новичок в ремесле тайного агента, не боялся с головокружительной скоростью нестись в микроавтобусе по вечерним пробкам запуганного взрывами Лондона, в компании незнакомцев, навстречу опасностям, о которых и гадать не смел? Да нет. Он ехал выполнять свою работу, служить своей родине Конго, мистеру Андерсону и Ханне. И снова мне вспоминается наша соседка Пола, наперсница Пенелопы и, подозреваю, обжора, которая изучала психологию в провинциальном канадском университете. За недостатком платных клиентов Пола взяла в привычку оттачитвать свое мастерство на любом, кто по неосторожности угодит в ее поле зрения. Вот и мне она сообщила однажды, уговорив почти целиком мою бутылочку риохи, что у меня, помимо прочих изъянов, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения.

Микроавтобус, где сидели мы впятером, мчался на запад от Беркли-сквер вслед за полицейским эскортом по полосам, предназначенным для автобусов, мигая фарами, обходя островки безопасности не с той стороны, — внутри же царило спокойствие, будто на загородной прогулке вдоль реки. Наш водитель в штатском, темный силуэт на фоне ветрового стекла, так проворно переключал скорости, что казалось, он вообще не двигается. Рядом с ним, не застегнув ремни безопасности, развалился Макси. Противогазная сумка лежала раскрытая у него на коленях; сверяясь с замызганным блокнотом при включенном верхнем освещении, он непринужденно отдавал указания по мобильнику:

— Где же, мать его, этот Свен? Передай, чтоб занялся делом, да без проволочек, вылет сегодня же. Мне нужно шестьдесят, и чтобы к концу следующей недели были полностью готовы. Пусть хоть из Кейптауна вывозит, так ему и надо. Только годных, Гарри. Бывалых, но не слишком старых, понял? Оплата по максимуму, полная страховка. Чего тебе еще нужно? Блядей задарма?

Я тем временем познакомился со своими соседями, такими разными внешне, сидевшими по обе стороны от меня. Справа — обладатель седого хвоста по имени Бенни, едва не раздавивший мне ладонь приветственным рукопожатием. У него было рябое лицо и раздавшаяся фигура боксера, потерявшего форму; произношение выдавало в нем белого уроженца Родезии. А “ежик” слева, комплекцией вполовину меньше Бенни, выглядел как типичнейший кокни, хоть и назвался Антоном. На нем был спортивный пиджак получше моего, отглаженные габардиновые брюки и коричневые ботинки с облупленными мысками. Я уже упоминал о своем трепетном отношении к обуви.

— Что, командир, и весь багаж? — пробормотал Антон, пиная мыском ботинка мою ледериновую сумку.

— Да, Антон, это все.

— Ну и что у нас там?

Губы у него почти не двигались, так что с большего расстояния было бы не разобрать, говорит он или нет.

— Личные вещи, офицер, — бойко ответил я.

— А насколько личные, командир? Портативный магнитофончик? Или девятимиллиметровый пистолетик? Или бабские трусики с кружавчиками? Сейчас поди знай, что такое “личные”, верно, Бендж?

— Личное — всегда лес темный, — кивнул громадина Бенни.

А Макси на переднем сиденье все не унимался, сыпал ругательствами в телефон:

— Да мне, блин, по херу, который час, Живчик у нас по ночам не спит. В общем, если не подготовится за пять дней, праздник — без него. Ну, ты нашел там свой долбаный карандаш или уже вообще все растерял?..

Мимо пролетел Найтсбридж, за ним Челси, где, как я с удовлетворением отметил, никакой замерзший мальчишка не цеплялся за стенку гранитного парапета. Наш эскорт на мотоциклах направлялся на запад. Проскочив в очередной раз на красный свет, мотоциклисты свернули влево и понеслись к югу, вызвав непроизвольную вспышку у меня в голове. Мы пересекали мост Баттерси! А значит, были всего в километре от дома номер 17, “Норфолк Мэншнс”, по улице Принца Уэльского, от моей квартиры, ее квартиры — нашей квартиры, и с каждой секундой приближались к ней! Идеализированные картины нашей с Пенелопой супружеской жизни, вроде тех, что я вешал на уши Бриджет, поплыли у меня перед глазами. Слева промелькнул наш парк, куда я в ближайшие годы намеревался возить в коляске нашего ребенка! Позади осталась наша река! Сколько послеобеденных, посткоитальных прогулок вдоль ее берега, у самой воды, упустили мы с Пенелопой! Да вон же и окно нашей спальни! Второпях, переодеваясь в смокинг, я забыл выключить свет.

Так, приструнил я себя, тайным агентам ее величества, даже внештатным, не к лицу слишком бурно реагировать на что бы то ни было, включая удар молнии. И все же вид родного Баттерси, раскрывшего объятия блудному сыну, поверг меня в состояние необъяснимого ужаса, знакомое каждому начинающему прелюбодею: это страх оказаться на улице с одним-единственным чемоданом; страх утратить уважение изумительной женщины, потому что слишком поздно вспомнил, как нежно ее любишь и как желаешь; страх лишиться своей коллекции компакт-дисков и места в иерархии собственников, пусть оно не более чем пятачок; страх сдохнуть безымянным под кустом в Хэмпстед-Хит.

Мы проскочили мост и до входной двери моего дома было уже рукой подать, когда полицейский эскорт вдруг исчез с глаз, прибавив скорость, а наш водитель снова свернул налево, на этот раз по съезду с магистрали прямо сквозь открывшиеся ворота — и резко остановился, так что взвизгнули шины. Двери микроавтобуса распахнулись, впуская оглушительный рев турбин, однако в своем оцепенении я никак не мог обнаружить его источник. Вскоре, правда, увидел: всего метрах в тридцати от нас стоял серебристый вертолет, освещенный кольцом ярких натриевых ламп, его роторы уже вращались.

— Куда теперь? — крикнул я в спину Антону, который уже проворно спрыгнул на бетонированную площадку.

— Незабываемый полет, командир! Над ночным Лондоном! Поднимай жопу, быстро!

Макси, который уже сделал три широких шага к вертолету, развернулся. Его противогазная сумка билась о бедро. Оттолкнув Антона, он сунулся внутрь микроавтобуса.

— Проблемы, старик?

— Вон там мой дом, сэр. Чуть дальше по улице, метрах в пятиста. Мы с женой там живем. Сегодня ее вечер, — принялся я объяснять, в замешательстве опять позабыв, что по легенде живу в почтовом ящике.

— Что значит “ее вечер”, старик?

— Торжество в ее честь, сэр. Повышение. По службе. Она первоклассный журналист.

— Ладно, и что теперь? С нами поедешь или побежишь домой к мамочке, а нас бросишь в говне копаться?

На выручку мне поспешила гротескная фигура Порно-Торна, а с нею и все предыдущие Торны, и все ужины, которые я, выражаясь образно, выкидывал на помойку — или не решался выкинуть. Как и следовало ожидать, меня накрыл внезапный перепад настроения и волной захлестнул стыд, что в минуту слабости моя приверженность высоким идеалам уступила мелочному беспокойству. И следом за Макси, в сопровождении Бенни и Антона, я ринулся вперед, к ожидавшему нас вертолету. Исполин Бенни подтолкнул меня вверх по ступенькам в распахнутый люк, Антон усадил на место у окна, а сам устроился рядом. Макси вклинился спереди, возле пилота, водрузив на голову наушники.

И вдруг мы все будто оказались на всамделишном “Фраме”! Под нами быстро уплыла вниз электростанция Баттерси, а с ней и улица Принца Уэльского. Поднявшись метров на двести над обыденной жизнью, мы заложили вираж на север. Остались позади вереницы ползущих гуськом автомобилей на Парк-лейн, я глянул вниз, на крикетный стадион “Лорде”, но никто сегодня не играл. И вдруг, с восторгом и болью в сердце, я увидел ту самую больницу, где вчера вечером, у постели умирающего, вновь возродился к жизни. Я смотрел на нее, выворачивая шею, пока она не пропала вдали за горизонтом. Мои глаза наполнились слезами, я прикрыл их и, наверное, на несколько минут провалился в сон, потому что, когда снова разомкнул веки, навстречу нам поднимались огни Лутонского аэропорта, а меня обуревало единственное желание — во что бы то ни стало позвонить Ханне.

*

Теперь я знаю, что у каждого аэропорта есть светлая и темная стороны. Где-то вдали приземлялись и взлетали обычные пассажирские самолеты, а тут, пока мы почти бегом пересекали огороженную колючей проволокой полосу, самым громким звуком был стук моих ботинок с чужой ноги по бетону. Со всех сторон наваливался влажный сумрак. Перед нами виднелся зеленый ангар, утопленный среди земляных валов, его двери были приветливо распахнуты нам навстречу. Обстановка внутри напоминала армейскую учебку: человек восемь дюжих парней, все белые, в спортивной одежде, стояли с вещмешками у ног. Макси обошел их всех, кого-то похлопал по спине, с кем-то обменялся двойным рукопожатием на африканский манер. Я огляделся в поисках телефона-автомата, но ни одного не обнаружил. Да и мелочь всю у меня забрали.

— Где Паук, мать его растак?

— С минуты на минуту будет, Шкипер, — почтительно ответил Антон. — Говорит, его фургон плетется, как подстреленный.

Приметив дверь с надписью “Посторонним вход воспрещен”, я заглянул в комнату за нею. И там не было телефона. Выйдя оттуда, увидел, что Макси разговаривает в углу с каким-то мужчиной в черном берете набекрень и длинном плаще: он прижимал к себе портфель с таким видом, будто страдал хроническим расстройством пищеварения. Они пытались разговаривать по-французски. Макси верно определил свой уровень — ниже плинтуса. Может, его собеседник и есть таинственный Филип — или Филипп? Но разбираться в этом у меня не было ни времени, ни желания. Парень в тренировочном костюме собирал у всех мобильники, наклеивал на них ярлычки и кидал в картонный ящик, выдавая взамен гардеробные номерки. С каждым исчезающим в ящике телефоном мои шансы дозвониться Ханне уменьшались.

И я воззвал к Антону:

— Извини, мне надо бы срочно позвонить.

— Кому это, командир?

— Жене.

— А на кой нам ей вообще звонить, интересно знать? Я со своей уже лет восемь не разговаривал.

— У нас большое горе. Близкий друг заболел. Она у постели. Жена, в смысле… В больнице. Ухаживает за ним. Он при смерти.

Макси оставил своего француза, чтобы присоединиться к нашему разговору. От него, похоже, ничто не ускользало.

— При смерти? Где?

— В больнице, сэр.

— Что с ним?

— Острое заболевание крови. Слишком далеко зашло, спасти не могут.

— Да, от такого подыхать хреново. В какой больнице?

— В окружной, Северного Лондона.

— Государственная или частная?

— Государственная. С частными отделениями. Там целый этаж отведен под заболевания крови.

— Ему бы годик еще протянуть. Умирающим вечно годика не хватает… Этому небось тоже?

— Он ничего такого не говорил, сэр. Во всяком случае, я не слышал.

— А глотать еще может?

Я вспомнил вонь денатурата изо рта Жан-Пьера. Да, что-что, а глотать он еще мог.

— Мой совет: дайте дозу. Растворимый аспирин, это верняк, целую упаковку. Потом упаковку ему под подушку, и отпечатки пальцев стереть. Мобильник есть, Антон?

— Вот, Шкипер.

— Пусть позвонит, потом отдашь ребятам. Во время операции мобилы запрещены. Курить — тоже! — рявкнул он на все помещение. — Слышите, последняя, на хер, затяжка. Всё, потушили бычки!

— Мне нужно побыть одному, — сказал я Антону, как только Макси отошел.

— Всем нужно, ком, — согласился он, но с места не сдвинулся.

Я снял твидовый пиджак и закатал левый рукав рубашки, обнажив номер телефона больницы и добавочный в отделении Ханны, которые она записала прямо на коже вынутым из-за уха фломастером. Я набрал номер, и мелодичный ямайский голос пропел:

— Отделение тропических болезней.

— Здравствуй, Грейс, — бодро сказал я. — Я по поводу пациента по имени Жан-Пьер. Ханна, наверное, около него. Можно с ней поговорить?

— Сальво, ты? — Мое сердце забилось сильнее. — Это ведь ты, Сальво? Переводчик?

— Да-да, и я бы хотел поговорить с Ханной… — Я прижал трубку поплотнее к уху, чтоб Антон не подслушал лишнего. — Я по личному вопросу, и дело довольно срочное. Будь так любезна, позови ее к телефону. Просто скажи ей, что это… — чуть было не ляпнул “Сальво”, но в последний момент прикусил язык, — что это я, — произнес я, улыбнувшись Антону.

Грейс, в отличие от Ханны, передвигалась в поистине африканском темпе. То есть если что-либо и стоит делать, то делать это надо медленно.

— Ханна занята, Сальво, — жалобно выдала она наконец.

То есть как это — занята? С кем? Сейчас? Я испробовал на ней приказной тон Макси.

— Все равно, мне только на минутку, ладно? Грейс, это очень важно. Она сразу поймет, в чем дело. Если тебе не трудно, будь добра.

Снова театральная пауза, которую Антон терпеливо переждал со мной.

— У тебя все нормально, Сальво?

— Да, спасибо. Ну же, она подойдет?

— Кто, Ханна? Ой, у нее сейчас такой разговор с главной медсестрой, очень сложный, Сальво. Им сильно не понравится, если я их побеспокою. Ты лучше перезвони, ладно? Может, завтра, как смена кончится.

С главной медсестрой? С самой главной? Очень сложный? О чем же? Что нельзя спать с женатыми переводчиками? Надо ей что-то передать, но что?

— Сальво? — Это опять Грейс.

— Ну что?

— Для тебя очень плохая новость…

— Какая?

— Жан-Пьер. Этот бродяга, которого привезли из парка… Мы не вытащили его, Сальво. Ханна извелась вся. Да и я тоже.

Я, наверное, в этот миг закрыл глаза. А когда открыл их, Антон уже забрал телефон у меня из рук и отдал тренировочному костюму.

— Значит, Ханной нашу супругу зовут, да? — спросил он.

— А почему нет?

— Почем мне знать, командир, а? Мало ли чьи телефоны ты на руке записываешь?

Подчиненные Макси уже поднимали свои вещмешки и по очереди исчезали в темноте. Там, в полумраке летней ночи, зловеще маячил самолет без опознавательных знаков. Туда и повел меня Антон, а здоровяк Бенни взял на себя француза в берете.

Глава 5

Известно, что мысли самого лояльного новобранца накануне битвы мечутся в самых непредсказуемых направлениях, порой откровенно бунтарских. Не буду притворяться, будто оказался исключением из этого правила, тем более что интерьер, вентиляция и система освещения нашего летательного аппарата без окон куда больше подошли бы для перевозки племенных кобелей, а оглушительный вой двух его двигателей завораживал, превращаясь в целый хор голосов, которые мне не хотелось слышать, с Пенелопой в роли ведущей солистки. Вместо мягких кресел у нас были железные клетки, выходящие в центральный проход и снабженные мрачными тюремными матрасами. Оранжевые гамаки свисали с потолка, и страховочные поручни имелись для удобства желающих прыгнуть в неизвестность. Слегка успокаивало присутствие Антона и Бенни, занимавших “камеры” по обе стороны от меня, но Бенни увлекся подсчетом чего-то вроде домашнего бюджета, а Антон с головой погрузился в преклонного возраста порнографический журнал.

Кабина экипажа, каковую принято считать святая святых самолета, была отгорожена только истрепанной лентой. Оба наши пилота, немолодые, грузные, небритые, так старательно игнорировали пассажиров на борту, что возникало искушение осведомиться: а известно ли им вообще, что они везут людей? Если же ко всему этому добавить цепочку синих лампочек над проходом, похожих на такие же лампочки в одной из больниц Северного Лондона, то нечего и удивляться, что мои мысли о высоком предназначении сменились метаниями туда-сюда по только что открывшемуся маршруту между Пенелопой и Ханной.

Уже через несколько минут после взлета вся наша группа, почти до единого, пала жертвой африканской сонной болезни, используя вещмешки вместо подушек. Исключение составляли Макси и его приятель-француз: угнездившись в хвостовой части самолета, они без конца передавали друг другу какие-то бумаги, точно супружеская пара, получившая грозное предупреждение от ипотечной компании. Француз снял берет, обнаружив орлиный профиль, проницательный взор и лысую макушку, окруженную соломенными волосами. Мне удалось вытянуть из немногословного Бенни его имя — месье Джаспер. “Где вы видели француза по имени Джаспер?” — недоумевал я про себя. Но возможно, он, как и я, путешествовал под псевдонимом.

— Как думаешь, может, мне пойти предложить им свои услуги? — спросил я у Антона, поскольку подозревал, что им непросто находить общий язык.

— Командир, если ты Шкиперу понадобишься, он сам тебя припашет, — бросил тот, не отрываясь от журнала.

Об остальных членах нашей группы, кроме одного, я ничего не могу рассказать. Мне они запомнились как хмурые типы в дутых куртках и бейсбольных кепках, прекращавшие все разговоры, едва я подходил поближе.

— Что, старик, с женой разобрался? Меня, кстати, ребята Шкипером зовут.

Я, наверное, задремал, потому что, подняв голову, обнаружил, что на меня в упор глядят увеличенные очками голубые глаза Макси, который присел рядом со мной на корточки, на арабский манер. Я тут же воспрял духом. Сколько раз брат Майкл потчевал меня историями о ратных подвигах полковника Т. Е. Лоуренса и других великих англичан. Как по мановению волшебной палочки салон нашего самолета превратился в шатер бедуина. Гамаки над головой стали крышей из козьих шкур. В моем воображении сквозь щели между ними к нам заглядывали звезды пустыни.

— С женой полный порядок, спасибо, Шкипер, — доложил я, подражая его энергичной манере разговаривать. — Рад сообщить, что с этим больше никаких проблем.

— А как там приятель ваш болящий?

— А, да умер вообще-то, — ответил я столь же небрежно.

— Бедняга. Впрочем, когда твое время пришло, нет смысла плестись позади всего стада… Наполеоном увлекаешься?

— Да не то чтобы очень. — Мне не хотелось признаваться, что мои исторические штудии пока что ограничиваются “Кромвелем”.

— Когда дошел до Бородина, он уже лыка не вязал. По Смоленску бродил ночами, как лунатик, к Бородину окончательно съехал с катушек — а начал сдавать в сорок. Ссать не мог, мысли путались. Значит, мне еще три года осталось. А тебе сколько?

— Двенадцать, — ответил я, про себя удивляясь человеку, практически не знающему французского, но выбирающему своим кумиром Наполеона.

— Все провернем по-быстрому. Андерсон тебе говорил, нет? — Не дожидаясь ответа, он затараторил: — На цыпочках заходим, договариваемся с ребятами из Конго, получаем их подписи и тихонечко на выход. Они у нас максимум шесть часов будут. Каждый по отдельности уже согласен, теперь только нужно, чтобы они сказали “да” друг перед другом. Официально все они находятся в других местах, где и должны оказаться, прежде чем часы пробьют полночь. Сечешь?

— Секу, Шкипер.

— Это ведь твой дебют, да?

— Боюсь, что да. Боевое крещение, если угодно, — признался я с покаянной улыбочкой, означавшей, что я осознаю свои недостатки. Но любопытства сдержать не смог: — Вряд ли вы сочтете возможным объяснить мне, куда мы направляемся, не так ли, сэр?

— На один северный островок, где нас никто не побеспокоит. Меньше знаешь — крепче спишь. — Тут Макси позволил себе немного расслабиться. — С этими заданиями вечно одно и то же. Сначала “Беги и жди”, потом “Где тебя нелегкая носит?”. И не успеешь оглянуться, как в забеге еще десяток засранцев, твоих ребят раскидало по всей планете и до кучи задняя шина лопнула.

Его беспокойный взгляд остановился на одинаковых черных ящиках размером с обычный чемодан, поставленных один на другой и привязанных к решетке возле кабины. У основания этой колонны лежал на матрасе, свернувшись клубком как новорожденный теленок, гномоподобный человечек в стеганой жилетке и плоской матерчатой кепке — казалось, он спал так же крепко, как и все остальные.

— Эй, Паук, а из этого барахла хоть что-нибудь работает? — гаркнул Макси на весь салон.

Гном, как только к нему обратились, акробатическим прыжком вскочил на ноги и изобразил перед нами пародию на стойку “смирно”.

— Не думаю, Шкип. На вид сущий мусор, — бодро откликнулся он. Мое чуткое ухо синхрониста тотчас уловило валлийские интонации. — Всего двенадцать часов на сборку, чего ты еще хотел за эти деньги?

— А как у нас насчет пожрать?

— Ну, Шкип, раз об этом речь зашла, тут один анонимный благожелатель прислал корзинку от Фортнэма[14]. Ну, по крайней мере для меня анонимный: сколько ни искал, имени не нашел, даже карточки не приложено.

— И чего там в корзине?

— Пустяки, прямо скажем. Целый йоркширский окорок, по-моему. Около килограмма паштета из гусиной печенки. Несколько копченых лососей, холодный ростбиф из вырезки, сырное печенье, огроменная бутыль шампанского. Червячка толком не заморишь. Я чуть было все это назад не отослал.

— На обратном пути употребим, — приказал Макси, прерывая его монолог. — А что еще у нас в меню?

— Китайская лапша. Лучшая, какая нашлась в Лутоне. Наверняка уже холодненькая — красота!

— Мечи на стол, Паук. Да, познакомься вот с толмачом. Его зовут Брайан. Напрокат дали, из Говорильни.

— А-а, из Говорильни… Что ж, было дело, помню-помню. Плантации мистера Андерсона. Он все еще баритон, а? Не кастрировали его, часом?

Человек по кличке Паук улыбнулся мне сверху вниз, сверкнув глазками-пуговичками, и я тоже улыбнулся в ответ, уверенный, что по ходу нашего великого предприятия приобрел еще одного друга.

— С военными штучками справишься? — Макси вытащил из своей противогазовой сумки старинную металлическую фляжку в футляре цвета хаки и пачку крекеров. Во фляжке, как я узнал позже, была малвернская вода[15].

— С какими именно, Шкипер?

Моя китайская лапша была холодной и клейкой, однако я твердо решил ее осилить.

— Вооружение, артиллерия, огневая мощь, калибр и прочая фигня, — пояснил он, откусывая крекер.

Я заверил его, что благодаря опыту работы в Говорильне у меня накопился богатый запас технической и военной терминологии.

— Вообще, если в местном языке нет эквивалента для подобного понятия, его заимствуют из языка ближайшей колониальной державы, — прибавил я, воодушевляясь. — Для конголезцев это, разумеется, французский. — И меня понесло: — Если, конечно, их не обучали военному делу в Руанде или Уганде. Тогда употребляются и английские заимствования, например, “магазин”, “засада” или “РПГ” — реактивный противотанковый гранатомет.

Казалось, Макси слушает лишь из вежливости.

— Значит, если муньямуленге захочет потрепаться с бембе, он скажет “полуавтоматический” по-французски?

— Ну, это если предположить, что они вообще смогут завязать разговор, — возразил я, желая блеснуть эрудицией.

— То есть как?

— Допустим, кто-то из бембе способен общаться на киньяруанда, однако это вовсе не означает, что он может полностью перейти на киньямуленге.

— Ну и как же они тогда?.. — Макси вытер рот рукой.

— По сути, им придется с грехом пополам обходиться тем, чем владеют оба. Каждый будет понимать другого, но только до определенной степени.

— И как быть?

— Они что-то скажут на суахили, что-то на французском. На самом деле все зависит от того, что они знают.

— Если только ты не окажешься рядом, верно? Ты же говоришь на всех этих языках?

— Ну, в данном примере да, — скромно отвечал я. — Но я бы, конечно, не стал навязывать им свои услуги. Подождал бы, пока станет ясно, в чем затык.

— Получается, на каком бы языке они ни говорили, мы его знаем лучше их, так? Вот мы молодцы… — протянул Шкипер. Но его тон подсказывал, что не так уж он и доволен. — Вопрос, нужно ли им это знать? Может, поступить хитрее? Придержать железо в рукаве?

Железо? Какое еще железо? Или он имел в виду мои познания в военной технике? Я осторожно выразил недоумение.

— Да твое железо, горе луковое! Твой лингвистический арсенал. Младенцу ясно, хороший воин не станет хвастать своими возможностями перед противником. То же и с твоими языками. Зарой их поглубже, замаскируй, пока не потребуется выйти на передовую. Элементарный здравый смысл.

Макси, как выяснялось, обладал опасным, неотразимым магнетизмом. Ему ничего не стоило заставить тебя воспринимать самый безумный план как совершенно нормальный, даже если еще и не знаешь толком, в чем этот план заключается.

— Давай-ка покумекаем, — предложил он, будто идя со мной на некий компромисс, который удовлетворит моим завышенным стандартам. — Допустим, мы объявим, что ты знаешь английский, французский и суахили, и все? Этого больше чем достаточно для кого угодно. А малышей спрячем до поры. Годится? Интересно? Совсем ведь иной расклад для тебя. Новый.

Если я его правильно понял, меня такой расклад совершенно не устраивал, однако ответил я иначе:

— В каком конкретно контексте, Шкипер? В каких обстоятельствах мы это скажем? Или не скажем, — добавил я, изобразив, как мне хотелось думать, мудрую улыбку. — Не хочу быть занудой, но все же: перед кем мы все это разыгрываем?

— Перед всеми участниками переговоров. В интересах операции. Ради успеха конференции. Вот смотри. — Он выдержал одну из тех театральных пауз, которые всегда делают специалисты, пытаясь разъяснить что-то профану. В свое время, признаться, я и сам был не чужд подобному высокомерию. — Вот у нас два Синклера, — он держал передо мной свои пуленепробиваемые ладони, по одной на каждого Синклера, — один над поверхностью воды, выше ватерлинии, — левая ладонь поднялась, — а другой ниже ватерлинии, — правая ладонь опустилась на колени. — Выше ватерлинии лишь верхушка айсберга: ты владеешь французским и разными вариантами суахили. Ну и по-английски, разумеется, говоришь со своими. Вполне нормально для среднестатистического переводчика. Понимаешь, к чему я?

— Пока да, Шкипер, — кивнул я, изо всех сил стараясь выглядеть заинтересованным.

— А вот ниже, — я теперь глядел вниз, на его правую ладонь, — под ватерлинией у нас девять десятых айсберга, то есть все остальные твои языки. Ты ведь сможешь притвориться, а? Ничего сложного, если взять себя в руки и постараться.

С этими словами Макси сунул в рот еще один крекер, дожидаясь, пока до меня дойдет.

— И все-таки, Шкипер, я, кажется, не совсем понимаю, — признался я.

— Хорош ломаться, Синклер, все ты понимаешь! Это просто, как табуретка. Я вхожу в комнату переговоров. Я тебя представляю. — На своем чудовищном французском, одновременно пережевывая крекер, он провозгласил: — Же ву презант месье Синклер, нотр энтерпрет дистенге. Иль парль англэ, франсэ э суахили[16]. И все дела! А если кто в твоем присутствии станет разглагольствовать на любом другом языке — ты типа их не понимаешь. — Несмотря на все мои усилия, выражение моего лица его по-прежнему не устраивало. — Да боже ж ты мой, подумаешь, великое дело — прикинуться тупым. Куча народу запросто проворачивает это изо дня в день. Потому что они и правда тупые. А ты наоборот! Ты охеренно талантлив. Вот и используй свой талант. Для сильного молодого мужика вроде тебя это раз плюнуть.

— Так когда же понадобится применить другие мои языки, Шкипер? Те, что под ватерлинией? — не унимался я.

Те языки, которыми я больше всего горжусь, думал я. Те, что выделяют меня на общем фоне. Те, что в моем сознании вовсе не утоплены, а, напротив, спасены от забвения. Языки, которые, с моей точки зрения, как раз и должны звучать во всеуслышание.

— Когда прикажут, не раньше. Для тебя есть секретные инструкции. Сегодня первая часть, вторая — утром, как только нам окончательно подтвердят, что спектакль состоится. — Тут, к моему облегчению, мне досталась его скупая улыбка, ради которой можно пересечь пустыню. — Ты — наше тайное оружие, Синклер. Звезда представления, не забывай об этом. Сколько раз в жизни выпадает шанс дать пинка истории?

— Однажды, если повезет, — миролюбиво отозвался я.

— Везение — всего лишь другое название судьбы, — поправил меня Макси, чьи глаза, так похожие на глаза Буки, таинственно мерцали. — Либо ты сам творишь свою судьбу, либо сидишь в дерьме и не чирикаешь. У нас тут не сладкожопый тренинг какой-нибудь. Нам нужно внедрить демократию в Восточном Конго, хоть под дулами автоматов. Стоит только грамотно организовать общественную поддержку, дать им достойных руководителей, и все население Киву сбежится на зов.

Моя голова уже кружилась от этих первых кадров его великого провидения, а дальше он сказал то, что сразу же запало мне в душу — и, не сомневаюсь, запало бы в душу Ханны:

— Величайший грех, который лежит на совести всех крупных игроков в Конго, это безразличие, так?

— Так, — горячо согласился я.

— То есть они влезали, если могли что-то по-быстрому захапать, а потом скорей катились на хер перед следующим кризисом. Верно?

— Верно.

— В стране застой. Бесполезное правительство, все эти ребята сидят и ждут выборов, которые то ли будут, то ли нет. И если выборы все же произойдут, то ребята не будут меньше зарабатывать. Значит, есть вакуум, верно?

— Верно, — опять эхом отозвался я.

— Вот мы его и заполняем. Чтобы всякие другие типы его не заполнили. Ведь и они все тоже туда же — и янки, и китайцы, и французы, и мультинациональные корпорации, все, кому не лень… Все пытаются влезть до выборов. А мы вмешиваемся, но и остаемся. Но только на этот раз повезет уже целой стране, всему Конго.

Я было попытался еще раз выразить свою признательность Макси за его слова, однако он перебил меня:

— Конго уже пять веков истекает кровью. Арабы-работорговцы его имели, как хотели. И собратья африканцы тоже. И ООН, и ЦРУ, и христиане, и бельгийцы, французы, британцы, руандийцы, а еще — алмазные компании, золотодобывающие, компании по добыче руды, потом половина всех дельцов и биржевых спекулянтов со всего мира, потом и собственное правительство в Киншасе. Еще немного — их поимеют и нефтяные компании. Пора дать им вздохнуть свободно, и именно мы этого добьемся.

Его беспокойный взор вдруг упал на месье Джаспера, который поднял руку вверх точь-в-точь таким жестом, каким обычно кассирша у нас в мини-маркете показывает, что у нее нет мелочи.

— Часть вторая завтра, — объявил Макси и, подхватив свою противогазовую сумку, ушел в хвост самолета.

*

Под гипнозом Макси мозг отключается. К тому же все, что он говорил, звучало музыкой для моего слуха. Однако, придя в себя, я стал размышлять и вскоре засомневался — беспощадный голос разума вещал вполне отчетливо на фоне неравномерного рева двигателей.

Я ведь отвечал Макси “Верно”, так? Но разве это означало “Да, я согласен”?

“Нет” я не произносил.

Но тогда с чем же я согласился?

Разве мистер Андерсон говорил мне, описывая суть моего задания, что оно связано с превращением в лингвистический айсберг, девять десятых которого находится ниже ватерлинии? Не говорил. Он сказал, что есть возможность заняться настоящим делом. И что он отправляет меня на передовую, где придется жить двойной жизнью и на время распрощаться с библейскими истинами, на которых нас с ним воспитали. Но про ватерлинию, жизнь под водой и контролируемую шизофрению — ни слова.

Хорош ломаться, Синклеру это просто, как табуретка… Насколько же просто, Шкипер? Притворяться, будто ты услышал что-то, чего на самом деле не слышал, — довольно легко, согласен. Такое со всеми происходит сплошь и рядом. А вот, услышав что-то, притворяться глухим очень даже трудно, на мой взгляд. Ведь синхронист высшего класса реагирует спонтанно, не раздумывая. Уловив сказанное, он включается мгновенно, а дальше — дело техники. Конечно, потом он оценит информацию. Однако мастерство заключается в моментальной реакции, а не в анализе сказанного.

Вот примерно такие мысли одолевали меня, когда один из наших небритых пилотов крикнул, чтобы мы за что-нибудь держались, да покрепче. И вскоре самолет содрогнулся, будто в него попал зенитный снаряд, потом еще раз. Приземлившись, он тяжело покатился по земле и через несколько секунд остановился. Дверь салона распахнулась, внутрь тут же ворвался порыв ледяного ветра, и я порадовался, что на мне пиджак из плотного твида. Наш Шкипер первым исчез в дверном проеме, за ним — Бенни со своим вещмешком, потом и месье Джаспер с портфелем. Подталкиваемый Антоном, я отправился следом, держа перед собой сумку. Спрыгнув на мягкую землю, глубоко вздохнул — воздух был пропитан ароматами моря.

В нашу сторону по летному полю уже двигались две пары фар. Сначала подъехал военный грузовик, за ним микроавтобус. Антон и Бенни тут же запихнули в него нас с Джаспером. Позади парни в куртках-“алясках” перегружали черные ящики из самолета в грузовик. Нашим водителем была женщина в платке и подбитой мехом куртке, похожая на постаревшую Бриджет. На ухабистой дороге не было ни разделительных полос, ни дорожных знаков. По правой стороне мы ехали или по левой? В неярком свете фар по сторонам дороги на нас таращились овцы. Микроавтобус поднялся на гребень горы и начал было спуск, как вдруг из темноты, из глубин беззвездного неба, возникли две гранитные опоры для ворот. Мы прогремели по решетке — преграде для скота, объехали заросли молодых сосен и остановились посреди вымощенного булыжником двора, окруженного высокими стенами.

Дом почти полностью скрывала ночная тьма. Мы двинулись гуськом за нашим водителем — к неярко освещенному каменному крыльцу высотой метров семь. На нем выстроились ряды высоких резиновых сапог, на которых белой краской были написаны размеры. Семерки перечеркнуты посередине, как это принято в Европе. На стене висели старинные снегоступы, похожие на перекрещенные теннисные ракетки. Кто же ими пользовался? Шотландцы? Шведы? Норвежцы? Датчане? Или хозяин этого дома просто собирал всякое старье? Надо же: один островок на севере, где нас никто не побеспокоит. И чем меньше мы знаем, тем крепче спим. Женщина-водитель шла впереди нас. На бирке ее мехового воротника значилось имя — Глэдис. Мы всей толпой ввалились за нею в просторный холл с накатным потолком. Из него во все стороны шли коридоры. Стояли наготове титан с горячей водой и холодные закуски. Еще одна женщина, улыбчивая, по имени Дженет, если судить по ее бирке, показывала, кому куда идти. Мне она предложила присесть на расписную скамью.

Старинные напольные часы в форме большой луковицы показывали британское время. Уже шесть часов прошло, как я расстался с Ханной. Пять — как уехал с вечеринки Пенелопы. Четыре — после разговора с мистером Андерсоном. Два часа, как мы вылетели из Лутона. И полчаса с того момента, когда Макси заявил, что мои наиболее выигрышные языки должны скрываться под ватерлинией… Тут Антон, мой добрый пастырь, потряс меня за плечо. Пока я тащился за ним вверх по винтовой лестнице, даже успел уверовать, что мне вот-вот предстоит получить заслуженное наказание от отца попечителя приюта…

— Ну вот и приехали, командир, — ухмыльнулся Антон, открывая какую-то дверь. — Как, не соскучился еще по жене да по тапочкам?

— Да нет, Антон. Самую малость разве… В нашем положении… — сдуру добавил я.

— Да нормальное положение, командир… Ладно бы первый раз…

Я вдруг понял, что с момента, когда я неудачно пытался дозвониться до Ханны, мы с ним и словом не перекинулись, вот и попытался укрепить наше знакомство, спросив его:

— А ты в самом деле женат, Антон? — И засмеялся: вспомнил, что, по его словам, он с женой вот уже восемь лет не разговаривал.

— Время от времени, командир. То да, то нет.

— Между заданиями, что ли? — не понял я.

— Вот-вот, что ли… Как получится. Смотря по обстоятельствам…

Я еще раз попытался вызвать его на откровенность:

— Ну а что ты делаешь на свободе? В смысле, когда не занят всем этим?

— Да по-разному, командир. Когда хватает терпения, все по тюрьмам… В Кейптауне недурно. Не в тюрьме, на взморье. Иногда девушка какая-нибудь приглянется, ну сам понимаешь… Пора, однако, помолиться перед сном, ведь завтра долгий день, а если ты напортачишь, у нас все пойдет наперекосяк, и Шкиперу это не понравится.

— А ты его заместитель, — восторженно предположил я. — Такое мероприятие ведь не так-то просто провернуть.

— Ну, скажем так: невозможно влезать во все дыры и чтобы никто не подстраховывал…

— А я тоже в любую дыру влезу? — неожиданно для самого себя спросил я Антона.

— Командир, с твоим-то ростом, если хочешь знать мое скромное мнение, да с твоими бархатными ресничками, да со всеми дамами, которые вокруг тебя крутятся, ты вроде как целая компания персонажей под одной шляпой, оттого и с языками так лихо управляешься.

Закрыв за Антоном дверь, я присел на кровать. Меня охватило счастливое изнеможение. Скинув чужую одежду, я вновь очутился в горячих объятиях Ханны. Правда, не раньше, чем поднял трубку телефона, стоявшего у изголовья, и убедился в том, что он и в самом деле бутафорский.

Глава 6

В первый раз я проснулся, как от толчка, в обычный для себя ранний час и, сообразив, что на мне лишь нижнее белье, по привычке повернулся на правый бок, к спине Пенелопы. Не обнаружив таковой, решил, что жена все еще не вернулась со своих ночных бдений. Проснувшись позже, я вполне ясно осознал, что лежу в постели своего почившего в бозе белого родственника, чье суровое бородатое лицо заключено в вычурную рамку викторианской эпохи на стене над мраморным камином. Наконец, к своему удовольствию, я проснулся в третий раз, с Ханной, свернувшейся калачиком в моих объятиях, так что смог рассказать ей на ушко, вопреки предписаниям Закона о государственной тайне, что принимаю участие в секретной миссии ради торжества демократии в Конго и не позвонил ей именно по этой причине.

Лишь в это последнее пробуждение в лучах утреннего солнца я внимательно разглядел свою хорошо обставленную комнату, в которой традиции гармонично сочетались с современностью: на туалетном столике рядом со старомодной электрической пишущей машинкой лежала стопка бумаги формата А4; еще в комнате имелись комод и платяной шкаф, гладильная доска и поднос с пластмассовым электрическим чайником для утреннего чая, а также старинное кресло-качалка. В смежной со спальней ванной комнате я с радостью обнаружил полотенцесушитель, банный халат, душевую кабину, шампунь, масло для ванн, влажные салфетки для лица и прочие нужные вещи, однако все они ни в коей мере не проясняли моего местонахождения. Туалетные принадлежности от всемирно известных производителей; ни противопожарной инструкции на стене, ни формуляров для отправки грязного белья в прачечную, ни сувенирных спичек я не нашел. Не было и листочка с приветственным обращением от администратора с непонятной фамилией и неразборчивой факсимильной подписью; что уж там — в тумбочке не оказалось даже Библии Гидеонова общества хоть на каком-нибудь языке![17]

Приняв душ, я надел халат, встал у окна спальни и принялся разглядывать открывавшийся из него вид. Первое, что я увидел, была охристо-рыжая сова-сипуха, неподвижно парящая в воздухе, — лишь самые кончики перьев чуть подрагивали. Меня, конечно, обрадовало, что сова была так близко, однако на птицах ведь не бывает никаких признаков национальной принадлежности. Слева и справа высились желтовато-зеленые холмы, а впереди, прямо передо мной, виднелась вдали серебристая морская гладь, где на далеком горизонте я смог различить тень контейнеровоза, направлявшегося бог весть куда; ближе к берегу разбрелись по водному пространству небольшие рыбацкие суденышки, над которыми вились чайки, но как я ни вглядывался, распознать флаги мне не удалось. Дорог видно не было, кроме той, извилистой, которая и привела нас сюда прошлой ночью. Никаких следов нашего аэродрома — и тщетно я всматривался в даль в поисках ветроуказателя или антенны, которые выдали бы его местонахождение. По положению солнца я определил, что окно мое выходит на север, а по трепету листвы на молодых деревцах у самой воды — что ветер преимущественно западный.

Неподалеку от гостиницы возвышался поросший травой курган, на вершине которого стояла застекленная беседка в викторианском стиле, а к востоку от нее — полуразвалившаяся церквушка с погостом, где в одном углу стоял, как казалось отсюда, кельтский крест. А может, это был памятник погибшим на войне или местному вельможе.

Вновь обратив свое внимание на беседку, я с удивлением обнаружил в ней чью-то фигуру: человек этот взгромоздился на раздвижную лестницу. Секунду назад там точно никого не было — он, наверное, появился из-за колонны. На земле рядом с ним стоял черный ящик — такой же, как был у нас в самолете. Его крышка, раскрытая в мою сторону, заслоняла вид содержимого. Электрик что-то ремонтирует? Но что? И почему, интересно, в столь ранний час?

Мое любопытство возросло, когда я высмотрел чуть поодаль еще двоих, тоже за каким-то таинственным занятием: один стоял на коленях у водопроводного ввода, а второй лез вверх по телеграфному столбу, причем для этого ему явно не были нужны ни канат, ни лестница, а значит, он походя утер нос персональному тренеру Пенелопы, воображающему себя новоявленным Тарзаном. Погодите-ка… Кажется, этого парня я знаю. Он еще не долез до верха столба, а я уже понял, что это мой новый приятель из Уэльса, многоречивый Паук собственной персоной, наш снабженец и ветеран Говорильни.

У меня мгновенно родился план. Под видом утренней прогулки, до завтрака, я остановлюсь поболтать с Пауком, а потом внимательно изучу надписи на могильных камнях на погосте, чтобы определить, на каком языке говорит местное население, и понять, где же я нахожусь. Надев серые фланелевые брюки тюремного вида и твидовый пиджак, взяв в руки неудобные, жмущие мне ботинки, я на цыпочках прокрался по главному лестничному маршу ко входной двери. Однако, нажав на ручку, обнаружил, что дверь заперта — так же, как и все остальные двери и окна вокруг. Но это еще не все. В окна я разглядел парней в куртках-“алясках” — они охраняли дом по всему периметру.

Именно в этот миг, должен признаться, я вновь испытал беспокойство, связанное с профессиональными требованиями, какие накануне предъявил ко мне Макси. Несмотря на мою решимость стать одним из важных участников в предстоящем грандиозном событии, ночью тревога то и дело терзала мое подсознание. Особенно мне запомнился один сон — я глубоко под водой, воздух заканчивается, а вода заливает маску. Еще немного — и мне конец. Только пробуждение спасло меня от этого кошмара.

Чтобы избавиться от мрачных мыслей и развеяться, я решил осмотреть помещения на первом этаже — освоиться на том пространстве, где меня ожидает нелегкое испытание.

Мои догадки о том, что дом изначально принадлежал состоятельной семье, подтверждались: со стороны сада тянулась целая анфилада комнат с двустворчатыми окнами от пола до потолка. Зеленая лужайка перед домом ступенчатыми террасами восходила к беседке с колоннами наверху кургана — а пройти туда можно было по широкой лестнице с каменными ступенями. Бдительно следя за “алясками”, я осторожно приоткрыл дверь в первую комнату и оказался в прекрасной библиотеке, оформленной в синих тонах, с единым ансамблем книжных шкафов красного дерева со стеклянными дверцами. В надежде, что книги смогут дать какое-то представление об их владельце, я стал внимательно изучать сквозь стекло названия томов в одинаковых переплетах, однако, к моему разочарованию, полки были заняты коллекцией мировой классики, причем все сочинения на языке оригинала: Диккенс по-английски, Бальзак по-французски, Гёте по-немецки и Данте по-итальянски. Когда же я попытался открыть шкаф — вдруг где-нибудь обнаружится экслибрис или посвящение, — оказалось, что дверцы заперты.

За библиотекой располагалась обшитая деревом бильярдная. У бильярдного стола, на мой взгляд, в три четверти стандартного размера, не было луз, а значит, он предназначался для игры в карамболь, то есть французский, или континентальный бильярд, но табло из красного дерева для подсчета очков было лондонской фирмы “Бэрроуз”. Третья комната представляла собой величественную гостиную с зеркалами и часами из золоченой бронзы, стрелки которых, однако, показывали не британское и не континентальное время, а неподвижно застыли на цифре 12. На серванте с мраморным верхом и латунной отделкой раскинулся соблазнительный набор журналов, от французского “Мари-Клэр” и английского “Тэтлера” до швейцарского “Ду”. Я как раз разглядывал их, когда из смежной, четвертой, комнаты послышалось сдавленное французское ругательство. Дверь между комнатами была открыта настежь. Неслышно скользя по лакированному паркету, я вошел туда. Это была покерная. В центре находился овальный стол с зеленым сукном. Вокруг него были расставлены восемь кресел с широкими деревянными подлокотниками. За дальним концом стола с прямой, как шпага, спиной сидел перед компьютером, сверкая лысиной, месье Джаспер и двумя пальцами что-то печатал. Рыжеватая щетина, появившаяся на его щеках за ночь, обрамляла удлиненное лицо француза, придавая ему вид великого детектива. Подняв глаза от экрана, некоторое время он пристально рассматривал меня.

— Почему вы шпионите за мной? — наконец спросил он по-французски.

— Я не шпионю за вами.

— А почему же вы без ботинок?

— Они мне жмут.

— Вы их украли?

— Мне их дали поносить.

— Вы из Марокко?

— Нет, я англичанин.

— А отчего же у вас выговор, как у pied-noir?[18]

— Я вырос в Экваториальной Африке. Мой отец был инженером, — холодно ответил я, не снисходя до того, чтобы отреагировать на его выпад. — А вы-то кто такой?

— Я из Безансона. Провинциальный французский нотариус, с довольно скромной практикой в определенных технических сферах международной юриспруденции. Имею профессиональную аттестацию в области налогового права во Франции и Швейцарии. В университете Безансона читаю лекции о привлекательности офшорного бизнеса. Приглашен неким анонимным синдикатом в качестве единственного юридического консультанта. Достаточно?

Обезоруженный количеством подробностей, я бы с удовольствием подкорректировал вымышленную версию своей биографии, однако осторожность взяла верх.

— Но если ваша практика столь невелика и скромна, как же вам удалось заполучить такую важную работу? — осведомился я.

— У меня безупречная репутация, меня уважают, я преподаю в университете и занимаюсь только гражданским правом. Никогда не представлял интересы торговцев наркотиками или преступников. Интерпол вообще не слышал моего имени. Я действую исключительно в пределах своей компетенции. Вот вы, например, не хотите ли открыть холдинговую компанию на Мартинике, которая будет зарегистрирована в Швейцарии и будет принадлежать безымянному фонду в Лихтенштейне, владельцем которого на все сто процентов являетесь вы сами?

Я лишь невесело рассмеялся.

— Или, может, желаете пройти безболезненную процедуру банкротства за счет французских налогоплательщиков?

Я помотал головой.

— Тогда, может быть, вы хотя бы объясните мне, как работать на этом мерзком англосаксонском компьютере? Сначала запрещают привезти свой ноутбук. Потом дают вот этот — без инструкции по эксплуатации, без надстрочных значков, без какой-либо логики в расположении букв[19], без…

Устав излагать бесконечный перечень недостатков, Джаспер обреченно пожал плечами на французский манер.

— Но над чем же вы работали всю ночь? — спросил я (от моего внимания не укрылись горы бумаг и пустые кофейные чашки по всему столу).

Он тяжело вздохнул и откинулся назад в глубокое кресло.

— Над концессиями. До утра пыхтел над трусливыми концессиями. “Зачем вы уступаете этим бандитам? — спрашиваю их. — Почему бы не послать всех к черту?!”

Кого это — их, удивился я про себя. Но понимал: нельзя давить, иначе поток его откровений прервется.

— “Джаспер, — сказали они мне, — мы не можем упустить такой жизненно важный договор. Время дорого, а конкуренты не дремлют”.

— Так вы составляете текст договора! — воскликнул я, вспомнив вдруг слова Макси: цель всего этого предприятия — достижение договора. — Боже мой, какая грандиозная ответственность! А сложное это дело? Наверное, ужасно сложное…

Я имел в виду польстить ему, но он в ответ лишь презрительно фыркнул.

— Ничуть не сложное, поскольку я написал простой и понятный текст. Договор носит чисто теоретический характер и не может служить основанием для иска в суде.

— А сколько в нем сторон?

— Три. Нам не известно, кто это, однако участники договора знают друг друга. Договор анонимный, предусматривающий гипотетическое развитие неких событий. Если произойдет что-то одно, тогда, возможно, произойдет и что-то еще. Если же нет…

Очередной галльский жест недоумения.

Я рискнул осторожно бросить наживку:

— Но если договор анонимный, гипотетические события не названы и документ не может служить основанием для судебного иска, как же он вообще может называться договором?

Надменная самодовольная ухмылка исказила его сухую, похожую на череп физиономию.

— Договор не только гипотетический, он сельскохозяйственный.

— Гипотетически сельскохозяйственный?..

Еще одна ухмылка подтвердила: именно так.

— Но как же такое возможно? Договор непременно либо сельскохозяйственный, либо гипотетический. Нельзя же иметь гипотетическую корову… Ведь нельзя, верно?

Резко подавшись вперед, месье Джаспер уперся ладонями в зеленое сукно стола и одарил меня тем пренебрежительным недовольным взглядом, который юристы обычно приберегают для небогатых клиентов.

— В таком случае будьте любезны ответить мне на следующий вопрос, — предложил он. — Если договор имеет прямое касательство к конкретным людям, однако в тексте договора они названы не людьми, но коровами, тогда что это у нас — гипотетический договор или же сельскохозяйственный?

У меня хватило ума согласиться с его постановкой вопроса.

— Ну хорошо, о каком же гипотетическом условии, о какой вероятности говорим мы тогда? Например, в данном случае?

— О вероятности некоего события

— Но какого?

— Это не оговаривается. Может, речь идет о чьей-то смерти, — произнес француз, но тут же своим костлявым пальцем пригрозил мне: дескать, не спешите с выводами. — А может, это наводнение, женитьба, божий промысел… Может, подчинение одной из сторон договора его требованиям или неподчинение. Это не прописано.

Он оседлал любимого конька, и вряд ли нашлась бы сила, способная вырвать у него поводья. Я, впрочем, и не помышлял об этом.

— Известно лишь одно: в том случае, если произойдет некое неназванное событие, вступят в силу определенные условия сельскохозяйственного толка, будут куплены и проданы определенные виды сельскохозяйственного сырья, переуступлены определенные сельскохозяйственные права и определенный гипотетический процент доходов от продажи определенных сельскохозяйственных товаров поступит на счета неких не названных в договоре лиц. Но все это только и исключительно в том случае, если данное событие вообще произойдет.

— Хорошо, а каким образом этот безымянный синдикат вообще вышел на вас? — вслух удивился я. — Вы, со своим потрясающим, незаурядным опытом, живете себе где-то там в Безансоне, зарыли, можно сказать, свои таланты в землю…

Джаспер клюнул моментально.

— Год назад я провел переговоры по приобретению большого количества коттеджей в Валансе на условиях тайм-шер. Я блистательно все оформил, эта сделка стала, несомненно, вершиной моей юридической карьеры. Сами коттеджи еще не были построены, однако введение в права собственности уже не входило в сферу моих обязанностей. Моим клиентом был офшорный холдинг, который специализировался на торговле недвижимостью, он зарегистрирован на Нормандских островах в проливе Ла-Манш. Он, кстати, потом обанкротился.

Тут в моем мозгу блеснула молния: коттеджи в Валансе! Разве не из-за связанного с ними скандала имя лорда Бринкли оказалось на первой полосе в газете Пенелопы? Именно так! Вспомнился даже один из заголовков: “Эльдорадо пэра — воздушные замки”.

— А сегодня этот холдинг вновь занимается бизнесом? — спросил я.

— Мне лично поручили ликвидацию. Его больше нет.

— Но ведь руководство-то существует.

Лицо Джаспера засветилось самодовольством пуще прежнего.

— Его не существует, поскольку у этих людей нет имен. Человек существует, только если у него есть имя. Если нет, то он лишь абстрактное понятие.

Тут то ли ему наскучило разговаривать со мной, то ли он решил, что мы и так переступили границы юридических приличий, — он провел рукой по своим небритым щекам, а потом вдруг уставился на меня с таким выражением, как будто только что увидел.

— А вы кто, собственно? Вы-то что делаете здесь, в этой паршивой дыре?

— Я устный переводчик, синхронист.

— С каких языков?

— Суахили, французский и английский, — неохотно ответил я, чувствуя, как вода вновь начинает заполнять мою маску.

— И сколько же вам за это платят?

— Полагаю, это конфиденциальная информация… — начал было я, но тут взыграло тщеславие, со мной такое порой случается. Тем более что этот юрист слишком уж долго давил на меня своим авторитетом. Пора уже дать ему понять, что и я кое-чего стою. — Пять тысяч долларов, — небрежно бросил я.

Француз резко встрепенулся:

— Пять?!

— Ну да, пять… А что?

— Не фунтов?

— Нет, долларов, я же сказал.

Его торжествующая улыбка мне очень не понравилась.

— А вот мне платят, — с безжалостным злорадством он озвучил сумму, выделяя каждое слово, — двести тысяч швейцарских франков. — И, чтобы окончательно добить меня, прибавил: — Наличными. Купюрами по сто франков. Крупные ни к чему.

Я был потрясен. Почему Сальво, мастер перевода, владеющий множеством редких языков, которые еще и скрывать приказано, получит лишь малую часть того, что отвалят этому чванливому французскому нотариусу?! Во мне кипело негодование, прямо как в те времена, когда я еще пробивался в люди и мистер Осман из “Всемирного агентства юридических переводов” отбирал у меня пятьдесят процентов заработка. Однако я сдержался. Даже изобразил восхищение. Он ведь, в конце концов, великий эксперт в разного рода юридических тонкостях. А кто я такой? Заурядный переводчик-синхронист.

— Вы, кстати, случайно, не знаете, где находится это проклятое место? — спросил Джаспер, возвращаясь к своим трудам.

Я, увы, не знал.

— Это не входило в условия моего контракта. Придется потребовать дополнительное вознаграждение, — пробормотал он.

Тут раздался гонг — так нас в приюте созывали на молитву. Когда я дошел до двери покерной, месье Джаспер уже вновь яростно стучал по клавиатуре, всем своим видом давая понять, что нашего разговора никогда и не было.

Улыбчивая Дженет проводила меня в холл, где я сразу почувствовал, что у нашей команды не все идет как надо. Даже шведский стол — английские сосиски, отменный бекон и омлет — не привлек к себе почти никого из наших парней, которые сидели группами тут и там, осунувшиеся и подавленные. За одним столиком Антон обменивался негромкими репликами с двумя мрачными типами в “алясках”. За другим высился Бенни, огромная челюсть которого утонула в еще более огромном кулачище, — он вперился невидящим взором в свою чашку. Пытаясь подстроиться под общее настроение, я положил себе на тарелку скромную порцию копченого лосося и уселся за свободный столик, ожидая, как будут разворачиваться события. Но не успел я проглотить первый кусок, как стремительно приближающееся чирканье резиновых подошв по плитам коридора возвестило о прибытии нашего Шкипера. На Макси были пожелтевший от старости свитерок оксфордской гребной команды, шорты ниже колен с обтрепанными краями и старые парусиновые туфли на резиновом ходу. Его мальчишеские щеки раскраснелись от холодного утреннего воздуха, глаза за стеклами очков искрились. За спиной у него маячил Паук.

— Только без паники! — возвестил Макси, залпом осушив стакан апельсинового сока, который ему протянула Глэдис. — На всех фронтах полный порядок. — Не обращая внимания на всеобщие возгласы облегчения, он продолжил: — Операция согласно графику. Филип и “Банда трех” прилетают через два часа десять минут.

Ага, Филип! Наконец-то! Тот самый Филип, которому подчиняется Макси!

— Сверим часы: сейчас…

Часы тетушки Имельды спешили на одну минуту. Я тут же приструнил их. Брат Майкл в самых своих безумных видениях не мог бы представить, что его предсмертный подарок будет использоваться в подобных обстоятельствах.

— Королевский кортеж прибудет через двадцать минут после Филипа. Совещание ровно в одиннадцать тридцать, перерывы на поход в сортир будет объявлять Филип, по ситуации. Ланч для участников совещания в четырнадцать тридцать, по сигналу Филипа, уже после того, как основная работа будет завершена. Ланч только для высшего состава. И запомните: мы поддерживаем здесь атмосферу спокойствия и отдохновения, а не кризиса. Он хочет именно этого, и мы будем соответствовать. Прогноз погоды — супер, так что для наших уличных игрушек все на мази. Крайний срок завершения шоу — семнадцать тридцать. Дженет, в зале заседаний повесьте, пожалуйста, плакат “Не курить!”. Только очень большой, чтобы все увидели. Синклер, ты мне нужен. Где Синклер, мать его так?

Все ясно: на очереди секретный инструктаж, часть вторая.

Глава 7

Не стану отрицать: я немного нервничал, спускаясь следом за Макси по ступенькам узкой лестницы куда-то в подвал, однако внизу мои недобрые предчувствия более или менее развеялись при виде Паука. Тот, посверкивая озорными валлийскими глазками, склонился перед нами в комическом приветствии, даже кепку с головы сорвал. Еще больше я успокоился, обнаружив, что очутился вовсе не на terra incognita, а в миниатюрной копии Говорильни. Через малозаметный служебный вход, весьма похожий на своего близнеца в здании на Уайтхолле, мы прошли по замызганному коридору со змеящимися под потолком проводами и попали в помещение бывшей бойлерной, временно превращенное в аудиоцентр. С точки зрения технологического совершенства он, разумеется, сильно уступал ультрасовременной Стране Чудес мистера Андерсона, но если представить здесь зеленые стены с его знаменитыми назиданиями, развешанными там и тут, запросто можно поверить, что находишься в катакомбах лондонского заведения на Нортумберленд-авеню, где в подвальных окнах то и дело мелькают ноги ничего не подозревающих прохожих.

Под зорким наблюдением Макси и Паука я внимательно осмотрел установленное здесь довольно допотопное оборудование. Кабели, протянутые из коридора, попадали на коммутатор с двумя стойками магнитофонов, по шесть штук в каждой, причем магнитофоны были пронумерованы и снабжены шифром, явно обозначавшим их конкретную функцию.

— Что такое “КП”, Шкипер? — спросил я.

— Королевские покои.

— А “АГ”?

— Апартаменты гостей.

Я внимательно оглядел наклейки: “КП/гостиная”, “КП/спальня-1”, “КП/спальня-2”, “КП/кабинет”, “КП/прихожая”, “КП/ванная и уборная”, “АГ/гостиная”, “АГ/спальня”, “АГ/санузел”, “западная веранда”, “восточная веранда”, “каменная лестница — верх”, “каменная лестница — низ”, “аллея”, “дорожки 1, 2 и 3”, “беседка”, “крыльцо”, “оранжерея”.

— Ну, что скажешь, Брайан? — нетерпеливо спросил Паук, не в силах более скрывать свою гордость. — В нашем мире ни к чему всем переходить на цифру. Иначе мы и рождались бы другими, с цифровыми органами чувств, верно? Иначе каждый иностранный “рыбак” станет совать свой любопытный нос в наши дела.

Не скажу, что меня все эти приготовления поразили. Пожалуй, я ожидал чего-то подобного. А легкий холодок прошелся по спине просто от волнения — актерский мандраж перед началом спектакля. Макси еще подлил масла в огонь, призывая меня оценить, как он выразился, мой “электрический стул”. Расположенное в центре комнаты рабочее место на первый взгляд и впрямь подозрительно смахивало на упомянутый предмет, но при ближайшем рассмотрении оказалось просто старинным глубоким креслом с откидной спинкой. К нему с разных сторон были скотчем прикреплены провода, имелась и гарнитура с наушниками и микрофоном и нечто вроде переносного столика с разложенными на нем стенографическими блокнотами, стопкой писчей бумаги и наточенными карандашами. На одном подлокотнике примостилась рация на подставке, на другом был установлен пульт с номерами, которые, как я тут же сообразил, соответствовали номерам на магнитофонах.

— Как объявят перерыв, ты со всех ног сюда, — строго сказал Макси. — Здесь будешь прослушивать тех, кого прикажет Сэм из координационного центра, и переводить все вот в этот микрофон в гарнитуре.

— А кто такой Сэм, Шкипер?

— Твой координатор. Все разговоры автоматически записываются. Но Сэм скажет, кого слушать в первую очередь, живьем. Если останется время — переведешь другие разговоры, второстепенной важности, но не так подробно, по диагонали. Сэм тебя проинструктирует и проведет разбор полетов, а также передаст твой материал кому следует.

— А Сэм, значит, в контакте с Филипом, — заметил я, не упуская возможности подобраться поближе к мозговому центру нашей операции, однако Макси на наживку не клюнул.

— Как кончится перерыв, ты дуешь наверх и, заняв место за столом переговоров, ведешь себя естественно. Паук постоянно находится здесь, его задача — обслуживать всю эту систему, следить, чтобы не сдохли микрофоны, нумеровать пленки, собирать их в архив. Он все время на связи с группой сопровождения, которая отслеживает перемещения делегатов, чтобы отмечать их световыми сигналами на схеме.

Это была даже не схема, а скорее самодельная версия карты лондонского метро — ее смонтировали на огромном листе ДСП, испещрив цветными лампочками: очень похоже на детскую модель железной дороги. Паук в своей кепке набекрень взирал на нее с отеческой гордостью.

— Антон возглавляет группу сопровождения, — продолжал Макси. — Его парни сообщают ему результаты, он тут же передает Пауку информацию, где на данный момент находятся мишени, Паук отмечает это здесь на схеме, ты их прослушиваешь, подробно пересказываешь их разговоры координатору. За каждым объектом закреплен определенный цвет. Слежение визуальное, со стационарных позиций с использованием оперативной служебной связи. Ну-ка, покажи ему.

Но прежде Паук потребовал, чтобы я назвал ему, как он выразился, “пример-например”.

— Давай два цвета, какие больше нравятся, любые, — наседал он.

— Ну, пусть зеленый и синий, — выбрал я.

— А в каком месте, парень, где именно?

— Каменная лестница, наверху, — прочитал я один из ярлыков.

Паук нажал какие-то четыре кнопки. Синие и зеленые лампочки подмигнули из дальнего левого края “схемы метро”. Тут же бесшумно включился магнитофон, закрутилась кассета.

— Ну как, здорово? Правда, здорово? — все приставал Паук.

— Покажи ему главное освещение, — велел Макси.

Из центральной части королевских покоев разлился яркий багровый свет, напомнивший мне цвет одеяния епископов, которые приезжали к нам в миссию: “тайное дитя” всегда следило за ними издалека, из общежития для прислуги.

— Главное освещение и королевские покои — запретная зона, если только лично Филип не даст иного указания, — предупредил Макси. — Микрофоны там — на всякий случай. Для архива, не для использования. Мы записываем, но не слушаем. Ясно?

— Ясно, Шкипер, — кивнул я, но тут же сам себя удивил опрометчивым вопросом: — А кого именно Филип консультирует, сэр?

Макси впился в меня жестким взглядом, словно я нарушил субординацию. Паук застыл у своей “схемы метро”. От меня, правда, бывает трудно отделаться, причем я и сам толком не понимаю, откуда взялось такое качество: вдруг в самый неподходящий момент как заупрямлюсь…

— Он ведь консультант, так? — не унимался я. — То есть он кого-то по каким-то вопросам консультирует. Я вовсе не хотел бы показаться настырным, Макси, однако я имею право знать, на кого работаю, не так ли?

Макси открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не придумал. Как мне показалось, он даже несколько растерялся: видимо, и впрямь не понимал, что именно мне известно, а что нет.

— А что, Андерсон разве не объяснил? Ну, про все это?

— Про что — “про все это”, Шкипер? Мне лишь нужно уяснить себе общую картину. Ведь если меня, переводчика, не ввести в курс дела по максимуму, качество моей работы будет не на все сто, понимаешь?

Снова повисла пауза, во время которой Макси украдкой обменялся изумленным взглядом с Пауком.

— Филип — наемник. Кто ему платит, того и консультирует. Плюс у него связи.

— Связи? С кем? С британским правительством? С Синдикатом? С кем конкретно, Шкипер?

Не зря говорят: “Если уж попал в яму, не делай ее глубже”. Но меня иногда как понесет — не остановишь.

— С кем надо, парень! Ты что, про связи никогда не слышал? У меня вот есть связи. И у Паука тоже. Мы ведь не официальные лица, мы — сами по себе, но у нас есть связи, мы — кочерга, которой тащат каштаны из огня. Мир так устроен, черт возьми! — Затем он, похоже, надо мной сжалился. — Филип — наемный консультант, работает по контракту. Он специалист по проблемам Африки, так что в нашей операции он главный. Если для меня этого достаточно, то и для тебя сойдет.

— Как скажешь, Шкипер.

— Филип заарканил делегатов, выработал условия соглашения, собрал их всех за одним столом. Еще двое суток назад они бы ни за какие коврижки в одно помещение не вошли. Так что заткни фонтан и восторгайся его подвигом.

— Так точно, Шкипер. Я в восторге. Нет вопросов…

Макси сердито взлетел вверх по каменной лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки, так что я еле поспевал за ним. В библиотеке он рухнул в одно из кресел, мне указал на другое, и так мы с ним, подобно двум праздным джентльменам, постепенно пришли в себя. За французскими окнами радующие глаз лужайки мягкими уступами поднимались к нашпигованной микрофонами беседке.

— Чуть не в тысяче миль отсюда, где-то в Дании, — заговорил наконец Макси, — сейчас проходит международный семинар. Сечешь?

— Да, Шкипер.

— Называется он “Форум Великих озер”. Слышал о таком?

Нет, не слышал, ни разу.

— Если коротко, целая команда длиннобородых кабинетных мыслителей из Скандинавии затеяла неофициальные переговоры по решению проблем Восточного Конго еще до предстоящих выборов. Всего делов-то: согнать в одно место всех этих мужиков, которые друг друга ненавидят, дать им спустить всех собак друг на друга — и будет тебе чудо, если ты, конечно, все еще веришь в сказки.

Я понимающе улыбнулся. Мы снова были в одной лодке.

— Сегодня на форуме день отдыха. Всех повезут осматривать рыбокоптильные заводики да скульптуры под открытым небом, но трое участников отпросились на день, чтобы приехать сюда. Провести, так сказать, собственное неофициальное совещание. — Макси бросил на стол передо мной папку. — Вот тебе твоя “общая картина”. Краткие биографии участников, их этническое происхождение, языки, на которых они говорят. Плоды праведных трудов Филипа. Три делегата, нечестивая троица. — Он помедлил. — Еще несколько месяцев назад они друг другу животы вспарывали, из жен противника колбасу делали, угоняли скот, отнимали землю, похищали природные ископаемые. Им немножко помогли, с ними поработали — и вот они уже создают коалицию.

— Против кого же на этот раз, Шкипер? — с подобающей долей скептицизма поинтересовался я.

Мой тон говорил сам за себя: в самом деле, в чем смысл любой коалиции в тех отсталых, мрачных райских кущах, если она не создается против какого-то общего врага? Оттого я не сразу воспринял всю глубину, всю судьбоносность и важность его ответа:

— На этот раз, в порядке исключения, вопрос стоит иначе. Не против кого, а под чьей эгидой. Ты, кстати, не слышал про этого спасителя Конго, как он сам себя называет? Бывший профессор чего-то там, он нынче на всех подмостках. Он еще имечко себе придумал — Мвангаза, это вроде “свет”, да?

— Или просвещение, — поправил я, просто в силу безусловного рефлекса, этой профессиональной болезни переводчика. — Зависит от того, что имеется в виду — буквальный смысл или переносный.

— Короче, Мвангаза — это наше всё, в каком хочешь хренососном смысле. Если поставим его в нужную позицию до выборов, дело в шляпе. А если нет — мы в глубокой жопе. Серебряная медаль не предусмотрена.

Сказать, что от слов Макси у меня закружилась голова, было бы недопустимым преуменьшением. Скорее уж вылетела на орбиту по спиральной траектории, одновременно посылая исступленные сигналы Ханне.

*

Сальво, я была на его митинге, рассказывает мне Ханна, переходя с французского на английский, в один из редких моментов отдыха посреди нашей любовной страды. Он настоящий апостол истины и примирения. В Киву он выступает на всех местных радиостанциях. Две недели назад, в свой выходной, я с друзьями до самого Бирмингема доехала, где он держал речь перед огромной толпой. В зале было так тихо, что если бы муха пролетела, ее бы все услышали. Его движение называется “Путь золотой середины”. И оно добьется того, на что не способна никакая политическая партия, потому что это движение души, а не кошелька. Оно объединит все население Киву, и на севере, и на юге. Оно заставит воротил из Киншасы вывести свои продажные войска из Восточного Конго и дать нам возможность самим управлять своей страной. Оно сможет разоружить все эти военные формирования, всех этих головорезов и вышлет их обратно, в Руанду, где им и место. А тем, кто имеет право оставаться в Киву, позволит доказать, что они действительно хотят быть конголезцами. А еще знаешь что, Сальво?

Что, Ханна?

В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, во время великого восстания, Мвангаза сражался на стороне Патриса Лумумбы и даже был ранен!

Как же ему это удалось, Ханна? Ведь агенты ЦРУ со скромненькой помощью бельгийцев убили Лумумбу в шестьдесят первом. То есть за три года до того, как началось восстание.

Сальво, ну и зануда же ты! Ведь участники восстания боготворили Лумумбу. Для них он оставался кумиром. Они сражались за свободу Конго и за идеи Патриса, не важно, жив он или нет.

Выходит, я занимаюсь любовью с революционеркой.

Ну вот, теперь ты еще и глупости говоришь. Мвангаза никакой не революционер. Он за умеренность, за дисциплину и за соблюдение закона, он желает избавиться от всех, кто лишь расхищает богатства нашей страны, кто не предан ей. Он не хочет прослыть воякой, он желает нести мир и спокойствие всем истинным патриотам Конго. Он человек, каких мало, Сальво, он великий герой, пришедший исцелить нас от всех наших невзгод. Может, я просто тебе надоела?

Заявив, что я, похоже, не принимаю ее слов всерьез, она раздраженно откидывает простыни и садится на кровати. И надо знать, какая она красивая, какая озорная в любовных играх, чтобы представить, насколько соблазнительно это зрелище. Нет, Ханна, вовсе ты мне не надоела. Просто меня на минуту отвлек ночной шепот покойного отца, мечтавшего, как и ты:

Объединить бы Киву, сынок… Чтобы здесь царил мир, Сальво, по воле Божьей и под флагом Конго… Избавиться бы от этой чумы, от пришлых эксплуататоров, да сплотить тех, кто искренне желает обратить Богом дарованные природные богатства на благо нашего народа, нести ему просвещение… Помолимся же, Сальво, сынок, чтобы ты дожил до этого дня.

*

Макси тем временем ждал ответа. Слыхал я про этого спасителя Конго или нет? По примеру Мвангазы я выбрал золотую середину.

— Не исключено, — с наигранным безразличием признался я. — Какой-то очередной проповедник всеобщего согласия?

— Ты, может, знаком с ним?

— Да бог с тобой! — И как только я мог навести Макси на подобные мысли? — Если честно, Шкипер, я стараюсь держаться подальше от политики Конго. По-моему, так оно спокойнее.

Что до появления Ханны, вообще говоря, было правдой. Ведь если желаешь ассимилироваться, приходится делать выбор.

— Тогда собирайся с духом, скоро познакомишься, — сообщил Макси, еще раз взглянув на часы. — С великим человеком и его свитой, в которой двое: один — его верный сторонник, он же политический советник, другой — не особо верный посредник Феликс Табизи, ливанец по прозвищу Тэбби. Профессор говорит на языке ши, его правая рука тоже.

“Ага, Тэбби”, — повторил я про себя, тут же мысленно переносясь в шикарный особняк на Беркли-сквер. Тот самый гнусный мерзавец, который в последний момент будет готов на любые выкрутасы, лишь бы все расстроить. Я уже собрался задать вопрос, что этот не особо верный ливанский посредник делает в свите Мвангазы, но Макси опередил меня:

— Тэбби — неизбежное зло. В окружении любого африканского лидера обязательно есть такой тип. Этот раньше был радикальным мусульманином, водил дружбу с палестинцами из ХАМАС, но недавно принял христианство от греха подальше. Помогает старику вести предвыборную кампанию, стелет ковровую дорожку, заведует финансами, стирает носки…

— А какие у него языки, Шкипер? Я имею в виду мистера Табизи.

— Французский, английский, арабский плюс всякая всячина, которой он успел поднабраться за время своих похождений.

— А Филип на каких языках говорит?

— У него французский, лингала, чуть-чуть суахили.

— А английский?

— Ясен черт. Он англичанин.

— А профессор, надо думать, говорит на всех языках, какие только существуют. Он-то человек образованный.

Я вовсе не собирался подкалывать Макси насчет его лингвистической бездарности, однако, боюсь, мои слова были восприняты именно так — судя по тому, как недовольно он нахмурился.

— Это ты к чему? — раздраженно бросил он.

— К тому, что на самом деле я там и не нужен вовсе, а, Шкипер? Наверху не нужен. Как переводчик. Раз Мвангаза говорит и на французском и на суахили. Я лучше засяду в бойлерной, вместе с Пауком, и займусь прослушкой.

— Чушь собачья! Запомни: ты — звезда нашего представления. Эти ребята, мнящие себя вершителями судеб мира, не будут тебе еще и переводчиками работать. А уж Табизи я не поверю, даже если он мне скажет, сколько времени, хоть на каком долбаном языке. — Тут Макси на мгновение призадумался. — Как ни крути, без тебя не обойтись. Мвангаза предпочитает говорить на суахили, потому что французский для него — язык колонизаторов. Вот и получается: один у нас прекрасно говорит по-французски, но кое-как на суахили, а другой знает суахили, но французский у него через пень-колоду.

Пусть мне и польстило, что меня назвали “звездой представления”, однако мне нужно было задать еще один вопрос. Точнее, не столько мне, сколько Ханне.

— А каков желаемый конечный результат конференции, Шкипер? В идеальном варианте? Как бы мы его определили? Я об этом всегда клиентов спрашиваю.

Это, впрочем, не так, но мое упрямство задело Макси за живое.

— Порядок там навести, Синклер, черт тебя дери! — едва сдерживаясь, процедил он. — Внести в тамошний безумный бардак хоть немного ясности. Мы же всем этим местным затравленным бедолагам хотим вернуть их собственную страну. Мы заставим их научиться терпимости, зарабатывать деньги, нормально, черт побери, жить. Тебя что-то не устраивает?

Явная искренность его намерений, которую я и сегодня не имею оснований ставить под сомнение, вынудила меня призадуматься, но отнюдь не согласиться.

— Все меня устраивает, Шкипер. Но помнишь, ты же сам говорил, что надо внедрить демократию, хотя бы и под дулом автомата. И меня, естественно, заинтересовало: а кто у тебя на прицеле? То есть на кого направлен автомат? Особенно если скоро выборы. Надо ли опережать их исход, вот в чем вопрос.

Я уже упоминал, что Ханна — сторонница пацифистских идей, как выразился бы мистер Андерсон? Что в ее миссионерской школе, которую финансировали американские пятидесятники[20], группа монахинь-раскольниц проповедовала квакерские идеи отказа от применения насилия, причем особый упор делался на то, чтобы всегда подставлять другую щеку?

— Мы с тобой ведь о Конго говорим, так?

Так, Шкипер.

— А это ведь одно из самых чудовищных кладбищ в мире, так?

Так. Нет вопросов. Наверное, самое чудовищное.

— Там люди мрут как мухи, все время, и прямо сейчас, в эту минуту. Там убивают, не задумываясь, только за то, что ты из чужого племени. Там свирепствуют болезни, голод, в солдаты забирают десятилетних детей, там сверху донизу полный паралич, полная, охеренная недееспособность всякой власти, там никак не прекратятся насилие и кровавая бойня. Верно?

Верно, Шкипер.

— Выборы в этих условиях не принесут Конго демократию, а лишь ввергнут страну в хаос. Победитель сорвет желанный куш, а проигравших пошлет на хер. Проигравшие заявят, что результаты подтасованы, и уйдут в джунгли. А поскольку голосуют там исключительно из этнических соображений, все опять вернется в исходную точку, разве что станет гораздо хуже. Если только…

Я затаил дыхание.

— …мы не выставим заранее своего умеренного лидера, если не доведем до избирателей суть его программы, если не докажем, что она эффективна, и не разорвем весь этот заколдованный круг. Сечешь?

Так точно, Шкипер.

— Вот в чем стратегия Синдиката, и именно ее мы сегодня должны им вдолбить. Выборы — это все западный онанизм. Упредить остальных, поставить своего человека на нужное место, дать наконец-то народу кусок пирога, который ему причитается по праву, — глядишь, и мир наступит. Любая транснациональная корпорация ненавидит бедняков: кормить миллионы голодных, знаешь ли, нерентабельно. Выгодно другое: провести приватизацию, а потом пусть хоть сдохнут все те, кому ничего не досталось. Так вот, наш небольшой Синдикат думает иначе. Как и Мвангаза. Они собираются создавать инфраструктуру, совместно использовать ресурсы, для них важна долгосрочная перспектива.

Я тут же с гордостью подумал о лорде Бринкли и о мультинациональной группе его соратников. Но отчего же — небольшой Синдикат? Да я в жизни не видел, чтобы столько крупных шишек собралось в одном помещении!

— Инвесторы, само собой, должны вернуть свою мошну с деньжатами, кто же против? — не унимался Макси. — Нельзя же пожалеть тому, кто так сильно рискует, полагающийся ему фунт мяса. Но и местным немало останется после всех передряг: школы, больницы, новые дороги, водоснабжение. А главное — свет в конце туннеля для следующего поколения, для тех, кто только народится. Твои возражения?

Ни единого. Ни у меня, ни у Ханны. А уж тем более не стал бы возражать Ноа, как и миллионы его соотечественников.

— Значит, если в первые несколько дней придется пожертвовать сотней-другой жизней — а так оно и получится, — то кто мы тогда: хорошие ребята или плохие? — продолжал Макси, энергично растирая свое натруженное бедро велосипедиста. — Да, вот еще что, пока мы не отвлеклись. — Новые пассы массажа. — С туземцами не брататься. Ты здесь не приятелей заводишь, а работаешь. Когда объявляют перерыв на ланч, ты — мигом в бойлерную, посидишь на галетах вместе с Пауком. Есть вопросы?

Нет. Кроме одного: “Разве я — туземец?”

*

С папкой Филипа в руках я сначала усаживаюсь на край кровати, потом перебираюсь в кресло-качалку, которое качается только вперед, а назад — нет. Только что я был звездой представления, а теперь вот перепуган до потери пульса, воображая себя вместилищем Великих озер Африки, куда впадают все реки мира, и оттого я переполняюсь, выходя из берегов… Вид из моего окна по-прежнему обманчиво безмятежен. Лужайка и рощица залиты мягким сиянием африканского лета в европейских декорациях. Кому не захочется прогуляться в такой день, никуда не торопясь, вдали от назойливых глаз и ушей? Кто устоит перед искушением поваляться на шезлонге в беседке наверху?

Открываю папку. Бумага белая, без фирменных знаков. Грифа секретности нет. И адресата нет, и автор не указан. Кочерга, чтоб доставать каштаны из огня. На первой странице текст начинается посередине, номер ее — семнадцать. Первый параграф — двенадцатый, из чего я делаю вывод, что параграфы с первого по одиннадцатый непригодны для нежного взора простого переводчика, пусть он и готов душу отдать за свою родину, будь то выше ватерлинии или ниже. Озаглавлен двенадцатый параграф “Полководцы”.

Полководца номер один зовут Дьедонне — Богоданный. Он — муньямуленге, а значит, внешне неотличим от руандийцев. Я сразу же ощутил прилив симпатии к нему. Люди из этого племени (во множественном числе их называют баньямуленге) очень нравились моему покойному отцу, он их выделял из всех местных племен. Вечный романтик, он прозвал их “иудеями Киву” из уважения к их стремлению жить обособленно и военному искусству, а также за их прямую повседневную связь с богом. Сограждане, так называемые “чистокровные конголезцы”, относились к баньямуленге с презрением, считая их пришельцами-тутси, “перебежчиками”, а потому были готовы в любую секунду стереть их с лица земли. Но баньямуленге, поселившиеся более ста лет назад на неприступном плато Муленге среди просторов Южного плоскогорья Киву, ухитрялись вопреки постоянным притеснениям выживать, разводя овец да коров и не обращая внимания на драгоценные полезные ископаемые в своих владениях. Дьедонне был, по-видимому, истинным представителем этого несгибаемого народа:

Тридцать два года, закаленный в сражениях воин. Пока не взялся за оружие, получил некоторое образование в глуши, у миссионеров-пятидесятников из Скандинавии. Интереса к самообогащению не наблюдалось. На встречу приехал, обладая всеми полномочиями, которыми старейшины племени наделили его для достижения следующих целей:

а) добиться включения представителей баньямуленге в новое временное правительство Южного Киву еще до проведения выборов;

б) разрешить земельные споры на высокогорном плато;

в) добиться для тысяч изгнанных из Конго баньямуленге (особенно тех, кто был вынужден бежать за пределы страны после событий 2004 года в Букаву) права на репатриацию;

г) договориться о начале процесса интеграции баньямуленге в гражданское общество Конго и провести формальные переговоры о прекращении их преследования, которое продолжается последние пятьдесят лет. Языки: киньямуленге и киньяруанда, ши, суахили, немного говорит по-французски (совсем немного).

Полководца номер два зовут Франко, в честь знаменитого африканского певца[21], чьи песни мне прекрасно известны еще по старой заигранной пластинке отца Андре у нас в миссии. Этот Франко — типичный воин бембе[22], человек старой закалки, из региона Увира[23], ему около пятидесяти. Образования не имеет, однако весьма хитер и коварен, к тому же страстный патриот Конго. Правда, Филипу следовало бы пометить этот текст как опасный для здоровья:

При Мобуту состоял в банде головорезов, неофициально сотрудничавших с полицией в горной области Уалунгу. Попал в тюрьму в начале войны (1996 г.), бежал, скрывался в джунглях, потом примкнул к маи-маи, лишь бы избежать преследований за служение прошлому режиму. Сейчас условно в чине полковника. Из-за ранения в левую ногу остался частичным инвалидом. Одна из его жен — дочь генерала маи-маи, такого-то. Владелец обширных земель. Имеет шестерых состоятельных братьев. Полуграмотен. Говорит на родном бембе, суахили, плохом французском и, как ни удивительно, на киньяруанда, которому научился в тюрьме, а также на родственном ему кинья-муленге.

Мне трудно сейчас, по прошествии стольких дней, передать вам, какие жуткие образы породил в моем сознании этот краткий отчет. Пусть отряды маи-маи и не зверствовали, как страшные симба во времена моего отца, но жестокостью им почти не уступали. И не стоит доверять этому званию — “полковник”. Оно вовсе не означает, будто у Франко безупречная форма, алая эмблема на берете, орденские ленточки на груди и все такое прочее. Нет, лучше представьте себе головные уборы из перьев, бейсбольные кепки, жилеты из обезьяньей кожи, футбольные трусы, тренировочные костюмы и подведенные глаза. Излюбленная обувь — обрезанные резиновые сапоги. Магические способности: превращают пули в воду, причем маи-маи, как и симба до них, якобы могут проделывать это когда заблагорассудится, если только они соблюдают необходимые запреты. По разным версиям, дождевая вода ни в коем случае не должна попадать в рот воину, либо ему нельзя есть с раскрашенных тарелок, либо нельзя прикасаться к предметам, предварительно не окропленным магическими зельями. Магическую силу они черпают из чистой и благодатной почвы родного Конго, которую все маи-маи поклялись защищать до последней капли крови, и так далее и тому подобное. А еще надо упомянуть беспорядочные, ничем не оправданные убийства, массовые изнасилования, а также все мыслимые зверства, на которые способен человек под влиянием новомодного колдовства или пары литров коктейля из пива “Примус” с пальмовым вином.

Следовательно, для меня большая загадка, как боевики маи-маи и племя баньямуленге смогут мирно сосуществовать в рамках суверенной провинции Киву, при всестороннем участии различных племенных групп, под единым и просвещенным руководством. Конечно, маи-маи иногда заключали временные тактические союзы с баньямуленге, однако это нисколько не мешало им грабить деревни союзников, сжигать их урожаи, похищать скот и женщин.

И на какую же выгоду от сегодняшней конференции рассчитывает Франко?

а) рассматривает Путь золотой середины как потенциально легкий доступ к деньгам, власти и оружию для своих отрядов;

б) ожидает, что в любом новом правительстве Киву маи-маи будут серьезно представлены: им отойдет контроль над пограничными переходами (доходы за счет взяток и таможенных сборов) и выдача концессий на добычу полезных ископаемых (ведь маи-маи, несмотря на свою антируандийскую позицию, и сегодня продают руду в Руанду);

в) рассчитывает на общее усиление влияния маи-маи в области Киву, что позволило бы им повысить свои акции в глазах федерального правительства в Киншасе;

г) по-прежнему полон решимости избавить Конго в целом от влияния Руанды при условии, что маи-маи найдут иной рынок сбыта руды;

д) рассматривает предстоящие выборы как потенциальную угрозу для маи-маи и стремится ее предотвратить.

А полководец номер три и не воин вовсе, но богатый наследник торговой империи в Восточном Конго, получивший образование во Франции. Его полное имя Оноре Амур-Жуайез, однако все называют его Хадж. Этнически он из племени ши, как и Мвангаза, а потому может считаться “чистым” конголезцем. Он лишь недавно вернулся в Конго из Парижа, с отличием окончив институт управления предприятиями при Сорбонне. Его влияние, по данным Филипа, не распространяется ни на Южное высокогорье баньямуленге, ни на опорные пункты маи-маи по всей стране, но за ним — набирающие силу молодые предприниматели Букаву.

Я задумчиво смотрю в окно. Если в моем детском воображении и существовало на земле райское место, то это бывший колониальный городок Букаву на южном берегу озера Киву, посреди холмистых долин и окутанных туманами гор.

Семейный бизнес включают плантации кофе и овощей, отели, предприятие по производству пива, парк грузовиков; семье принадлежит фирма по продаже минерального сырья, которая торгует алмазами, золотому касситеритом и колтаном[24], а также две недавно приобретенные дискотеки — особая гордость Хаджа. Большая часть этих предприятий зависит от торговли с руандийцами по ту сторону границы.

Значит, полководец без армии, да еще доходы его напрямую зависят от врагов.

Хадж — талантливый организатор, пользующийся уважением подчиненных. При соответствующей мотивации смог бы оперативно мобилизовать вооруженный отряд примерно в пятьсот человек благодаря связям с местными вождями из районов Казиба и Бурхиньи вокруг Букаву. Отец Хаджа, Люк, основатель семейной империи, руководит не менее солидным бизнесом в северном порту Гома.

Я позволяю себе мимолетную улыбку. Ведь если Букаву — рай моего детства, то Гома была раем для Ханны.

Люк — ветеран Великой Революции, давний соратник Мвангазы. К его мнению прислушиваются другие влиятельные предприниматели Гомы, все те, кого, как и его самого, возмущает подавляющее господство Руанды в коммерческой деятельности региона Киву. Люк намеревался лично присутствовать на сегодняшней встрече, однако в настоящий момент вынужден проходить курс лечения в кардиологическом центре в Кейптауне. Поэтому Хадж замещает его.

Так что же предлагает этот семейный дуэт городских магнатов?

В нужный момент, при наличии политического лидера, Люк со своими единомышленниками из Северного Киву готов поднять народное восстание на улицах Гомы, чтобы обеспечить надежную военную и политическую поддержку Мвангазе. За это они требуют расширенных полномочий и влияния в новой администрации провинции.

Интересно, а что же Хадж?

В Букаву Хадж имеет возможность убедить своих сограждан — как интеллигенцию, так и бизнесменов, что Путь золотой середины — идеальный способ осадить руандийцев.

Но нет ли более прозаической причины для присутствия Хаджа на сегодняшнем мероприятии?

В залог своего вступления на Путь золотой середины Люк согласился принять аванс в счет вознаграждения за будущие услуги в размере [замазано], что и подтвердил письменно.

Хадж говорит на ши, плохо знает суахили, а для торговых операций освоил киньяруанда, по-видимому, самостоятельно. Однако предпочитает изъясняться на “весьма изысканном” французском.

Раздался настойчивый стук в дверь. Видишь, какая компания подобралась, мысленно сказал я Ханне, вставая, чтобы открыть. Воинствующий крестьянин муньямуленге, хромой командир маи-маи и городской хлыщ с французским образованием, замещающий отца. Велика ли вероятность, что семидесятилетний профессор, будь он трижды идеалист, сумеет создать из такой несовместимой троицы демократическую коалицию, выступающую за мир и процветание, — что под дулом автомата, что без?

— Шкипер сказал: вот тебе вторая часть домашнего задания, — сообщил Антон, сунув мне в руки папку-скоросшиватель. — А эту порнуху я, пожалуй, заберу. Чего ей валяться, не ровен час еще детям в руки попадется.

Проще говоря: вот тебе копия анонимного договора, составленного Джаспером, в обмен на анонимную инструкцию Филипа.

*

Вернувшись в кресло-качалку для дальнейшего ознакомления с материалами предстоящих переговоров, я с веселым изумлением заметил, что диакритические значки по всему тексту внесены от руки, отчаянными размашистыми движениями. В преамбуле определялись неназванные договаривающиеся стороны:

Первая сторона является филантропической офшорной организацией, занимающейся венчурными капиталовложениями, предоставляя сельскохозяйственное оборудование и услуги по сниженным ценам на основе самопомощи для стран Центральной Африки, испытывающих затруднения в развитии сельского хозяйства или же потерпевших неудачу в этой сфере.

Иными словами, речь шла об анонимном Синдикате.

Вторая сторона, далее Земледелец, — выдающийся ученый, приверженец радикальных преобразований и замены устаревших методологий ради прогресса и процветания всех слоев коренного населения.

То есть, на простом французском, это о Мвангазе.

Третья сторона, далее Коалиция, представляет собой почетное объединение общественных лидеров, которые обязались сотрудничать под общим руководством Земледельца (см. выше).

Их общей целью станет стремление любыми средствами, имеющимися в их распоряжении, продвигать осуществление реформ, необходимых для создания единой общественной среды на территории всего региона Киву, таких как переход на единую налоговую политику и восстановление в правах владения природными ресурсами Киву для последующего повышения уровня благосостояния жителей.

Ввиду оказываемой Синдикатом финансовой и технической помощи на пути к проведению означенных реформ, далее Событию, Земледелец, по согласованию со своими партнерами в Коалиции, обязуется предоставить привилегированный статус Синдикату, а также тем корпорациям или юридическим лицам, которые Синдикат, на свое усмотрение, сочтет целесообразным время от времени привлекать в рамках выполнения поставленной задачи <…>

Синдикат со своей стороны принимает на себя обязательства по предоставлению специализированных услуг, персонала и оборудования на сумму в пятьдесят миллионов швейцарских франков посредством разового платежа, согласно Приложению в конце настоящего Договора <…>

Синдикат обязуется по мере необходимости предоставлять за собственный счет экспертов, техников, инструкторов для обучения местных рабочих использованию поставляемого оборудования, а также присутствовать на местах проведения работ вплоть до формального совершения События (включительно) либо, вне зависимости от обстоятельств, на протяжении не менее шести месяцев со дня вступления Договора в силу <…>

Для столь нечетко прописанного документа приложение оказалось на удивление детализированным. К основным поставляемым товарам относились лопаты (простые и совковые), киркомотыги, серпы, тяжелые и легкие тачки. Но где их собираются, извините, использовать? В тропических лесах, если они еще сохранились? Не поверив своим глазам, я перечитал еще раз. То есть мы собрались нести прогресс и цивилизацию в регион Киву с помощью серпов, киркомотыг да тачек?

Оплата любых последующих поставок оборудования, читал я дальше, если таковые понадобятся, не возлагается на Синдикат, но “производится за счет валового дохода, получаемого вследствие События”. Другими словами, филантропические устремления Синдиката никак не выходят за рамки пятидесяти миллионов швейцарских франков.

Целая страница, заполненная цифрами, условиями и подсчетом размеров выплат, была посвящена распределению прибыли, ожидаемой в результате События. В течение первых шести месяцев после События Синдикат требует предоставления исключительных прав на все полученные урожаи, какого бы то ни было содержания, в пределах географических районов, обозначенных конкретными указаниями широты и долготы. Если таковые права не будут предоставлены, договор теряет силу. Однако в знак доброй воли, при условии добросовестного выполнения Коалицией своих обязательств, Синдикат обязуется совершать добровольные выплаты членам Коалиции в размере десяти процентов от валовой суммы поступлений.

Помимо полной — за вычетом всего десяти процентов — прибыли от урожаев на протяжение полугода, Синдикату также должно быть гарантировано “бессрочное освобождение от уплаты всех местных пошлин, налогов и тарифов в обозначенных районах”. Далее Синдикат требовал гарантии создания “безопасной обстановки, в “которой он сможет производить предварительную обработку, уборку и транспортировку всех урожаев”. Как “единственному финансовому гаранту и поручителю, взявшему на себя риск в рамках настоящего Договора”, Синдикату причиталось “шестьдесят семь центов с каждого доллара валового дохода, до вычета накладных и административных расходов, однако этот порядок расчетов возымеет действие лишь с началом седьмого месяца после События”…

Мне уже начало казаться, что Синдикат слишком уж тянет одеяло на себя, однако последний абзац торжественно подтвердил надежды, зародившиеся во мне после первого разговора с Макси:

Все остальные доходы, поступающие по истечении шестимесячного срока после События, будут целиком и полностью переданы в распоряжение Коалиции для последующего их равного и справедливого распределения среди всех слоев населения в соответствии с международными принципами общественного прогресса в области здравоохранения, образования и улучшения положения неимущих с единственной целью — достичь гармонии, единства и взаимного уважения.

Если же справедливое распределение окажется невозможным из-за раздоров между отдельными общественными группами, Мвангаза под свою ответственность назначит комиссию доверенных представителей, уполномоченных выделить сумму, далее именуемую “Долей Народа”. Аллилуйя! Вот что станет источником финансирования учебных заведений, дорог, больниц, вот откуда найдутся средства для будущих детей конголезцев в Киву, как и обещал Макси. Ханна может спать спокойно. Я, впрочем, тоже.

Устроившись за допотопной электрической пишущей машинкой, я тут же с головой ушел в работу, чтобы как можно скорее перевести текст договора на суахили. Завершив перевод, я растянулся на постели в надежде немного успокоиться. Часы тетушки Имельды показывали половину двенадцатого. Ханна наверняка вернулась домой с ночной смены, но уснуть не может. Прилегла на кровать, даже не сняв медицинского халата, и лежит, уставившись в грязный потолок, тот самый, который разглядывали мы вдвоем, поверяя друг другу наши надежды и мечты. Должно быть, думает: куда же он подевался, почему не позвонил, а вдруг я его больше никогда не увижу, а вдруг он такой же обманщик, как и все остальные? И мысли о сыне ее не оставляют — о том, что когда-нибудь она увезет его на родину, в Гому.

Вдруг низко-низко, над самой беседкой, пролетел небольшой самолет. Я мигом бросился к окну, рассчитывая увидеть опознавательные знаки, но было поздно. Когда верный Антон снова появился на пороге моей комнаты, чтобы забрать материал и пригласить меня вниз, я поклялся себе, что буду работать, как никогда прежде.

Глава 8

Едва дыша от волнения, я проследовал за Антоном в покерную, где утром разговаривал с Джаспером, и сразу обратил внимание, что декорации несколько изменились. В центре красовалась белая маркерная доска на подставке. Вокруг стола стояло уже не восемь, а десять кресел. Над кирпичным камином повесили настенные часы, а рядом огромное предупреждение — по-французски — “Не курить!”. Джаспер, свежевыбритый и причесанный, маячил под присмотром Бенни возле двери, ведущей в глубь дома.

Я оглядел стол. Как же надписываются карточки участников анонимной конференции? Карточка Мвангазы, “МЗЕ”, занимала почетное место в середине, лицом к окнам. По сторонам от нее — карточки для верного помощника (“СЕКРЕТАРЬ”) и для другого, не столь верного (“СОВЕТНИК”), то бишь для Тэбби, у кого Макси не стал бы даже спрашивать, который час. Напротив, спиной к стеклянным дверям, размещалась “Банда трех”, скромно обозначенная как “МЕСЬЕ Д” (Дьедонне), “МЕСЬЕ Ф” (Франко) и “МЕСЬЕ Х” (крупная шишка из Букаву, Оноре Амур-Жуайез, более известный как Хадж). Франко, как старшему, досталось центральное место, прямо напротив Мвангазы.

Обе стороны овального стола были, таким образом, заняты, и хозяевам оставались места на двух его концах: на одном “ПОЛКОВНИК” — Макси, надо полагать — и “МЕСЬЕ ФИЛИПП”, на противоположном мы с Джаспером. Я не мог не отметить, что если карточка Джаспера уважительно гласила “МЕСЬЕ АДВОКАТ”, то от меня отделались простым “ПЕРЕВОДЧИК”.

Около карточки Филипа на столе лежал латунный колокольчик. Он и сегодня еще звонит в моей памяти. С черной деревянной ручкой, он был миниатюрной копией того колокола, который изо дня в день помыкал нами в приюте. Он выдергивал нас из постелей, указывал, когда молиться, когда есть, когда идти в уборную, в физкультурный зал, в классную комнату, на футбольное поле, потом снова созывал к молитве, а вскоре загонял в постель — бороться с демонами-искусителями. Именно этот колокольчик, как Антон изо всех сил старался вдолбить мне сейчас, в самом скором времени будет гнать меня в бойлерную и вновь извлекать оттуда, будто я не человек, а чертик на веревочке.

— Филип позвонит в него, объявляя перерыв, а как заскучает без тебя за столом, позвонит еще раз. Но ведь во время перерыва кое-кто из нас и не собирается отдыхать, верно, командир? — добавил он, подмигивая мне. — Мы же мигом по лесенке сам знаешь куда, чтобы там — ушки на макушке и затаиться в паутине у нашего Паучка.

Я тоже подмигнул Антону в благодарность за дружескую подначку.

Тут во внутренний двор въехал джип. Антон стремглав выскочил через двустворчатые двери и пропал из виду — наверное, чтобы сообщить группе наблюдения. Еще один самолет прожужжал где-то над головой, и я опять не успел его разглядеть. Прошло еще некоторое время, и глаза мои, будто сами по себе, устремились за пределы покерной, ища отдохновения в величественном пейзаже за французскими окнами. Именно благодаря этому я вскоре заметил безукоризненно одетого белого джентльмена в панаме, бежевых летних брюках, розовой рубашке с красным галстуком и в приталенном темно-синем пиджаке спортивного покроя. Джентльмен шагал по самому верху заросшего травой кургана, пока не достиг беседки, где остановился меж двух колонн — ну точь-в-точь британский египтолог минувшей эпохи, — с улыбкой глядя в том направлении, откуда пришел. Сразу скажу, лишь завидев его, я почувствовал, что человек этот сыграет некую роль в моей жизни, а потому нисколько не сомневался: моему взору предстал внештатный консультант по проблемам Африки, или же — выражаясь словами Макси — “главный в нашей операции”, не то Филип, не то Филипп, прекрасно владеющий французским и лингала, но не суахили, устроитель и вдохновитель конференции, завоевавший расположение Мвангазы и остальных делегатов.

За ним на гребне холма показался державшийся с достоинством стройный бородатый африканец. Он был одет в обычный неброский европейский костюм. Двигался он столь неторопливо, что живо напомнил мне брата Майкла, когда тот важно и неспешно выступал по внутреннему двору приюта во время Великого поста. Соответственно, от меня не потребовалось сверхъестественной прозорливости, чтобы распознать в этом человеке нашего скотовода-пятидесятника, “полководца” Дьедонне, делегата от племени баньямуленге, презираемого прочими конголезцами, но столь милого сердцу моего незабвенного покойного отца.

Следом показался второй африканец, которого можно было бы описать как полную, чуть ли не карикатурную, противоположность первому: совершенно лысый исполин в коричневом костюме с искрой (пиджак едва не лопался на его мощном торсе) энергично хромал, подволакивая левую ногу. Кто же это мог быть, как не Франко, наш увечный боевой конь, бывший головорез Мобуту, а ныне полковник-или-выше в иерархии маи-маи, заклятый враг, но порой и союзник Дьедонне?

Наконец появился в поле зрения и третий делегат — Хадж, выпускник Сорбонны, некоронованный наследный принц коммерсантов Букаву. Надменный, пижонски одетый, он так явно стремился дистанцироваться от своих спутников, что я не мог не задаться вопросом: а не передумал ли он вообще представлять здесь отца? Он не был столь худ, как Дьедонне, и не блестел лысиной, как Франко. Типичнейший городской денди. На его коротко подстриженных висках были выбриты волнистые линии, а над бровями нависал тщательно завитый локон. Что же касается его одеяния: м-да, благородная скромность Ханны, возможно, и притупила мой тщеславный интерес к нюансам гардероба, однако если учесть, в какое тряпье меня заставил вырядиться мистер Андерсон, от изысканного наряда Хаджа меня прямо-таки бросило в жар. На нем красовался самый последний писк летней коллекции Зеньи: светло-коричневый костюм-тройка из мохеровой шерсти для мужчины, который либо уже всего добился в жизни, либо близок к этому. Дополняли костюм остроносые итальянские ботинки из крокодиловой кожи болотного цвета — лично я оценил бы их, если только это не подделка, в добрых четыреста фунтов.

Тогда я еще не знал, что оказался свидетелем завершающих мгновений экскурсии, которую Филип устроил для своих подопечных и во время которой в наилучшем свете продемонстрировал им все удобства, ожидавшие их здесь, — в том числе, разумеется, напичканные подслушивающими устройствами помещения, где они могли расслабиться в перерывах между заседаниями, и парк вокруг дома, позволяющий спокойно уединиться для искреннего обмена мнениями с глазу на глаз.

Все три делегата послушно смотрели туда, куда указывал Филип: сначала в сторону моря, затем в сторону кладбища. Когда Хадж вместе с остальными повернулся, полы его пиджака от Зеньи разошлись, показалась шелковая подкладка горчичного цвета и, на мгновение отразив солнечный луч, блеснула сталь. Что это? — подивился я. Лезвие ножа? Мобильный телефон? В последнем случае следовало бы незамедлительно сообщить об этом Макси. Но может, прежде мне удастся выпросить его на минутку, чтобы украдкой позвонить Ханне? Кто-то из группы — надо думать, сам Филип — по-видимому, отпустил какую-то шутку, наверное, непристойную, потому что все четверо вдруг громко заржали, и смех, прокатившись по склону кургана, ворвался в дом через французские окна покерной — из-за жары они были распахнуты настежь. Однако на меня сцена не произвела особого впечатления: я знал с детства, что конголезцы из вежливости и показного уважения готовы рассмеяться в любой момент, однако смех их не всегда свидетельствует о том, что им весело, особенно если это конголезцы из отрядов маи-маи или аналогичных формирований.

Отсмеявшись, мужчины двинулись к верхней площадке каменной лестницы, а там после долгих увещеваний Филипа хромой исполин Франко обвил свою ручищу вокруг шеи хрупкого Дьедонне, и тот, какими бы заклятыми врагами они ни были, принял на себя роль костыля, причем с такой дружелюбной непосредственностью, что мое сердце мгновенно преисполнилось оптимизма: видно, наше мероприятие завершится успешно. Так они и спускались по лестнице, медленно и с трудом. Филип легко сбежал вниз, обогнав эту парочку, тогда как Хадж неторопливо двигался позади. До сих пор помню чистую холодную синеву северного неба у них над головами и стайку птичек, сопровождавших военачальника маи-маи с его сухощавым “костылем” Дьедонне до самого низа, забавно подскакивая на лету. Помню, как раскрылась тайна внутреннего кармана пиджака Хаджа, едва он ступил в тень. Он оказался гордым обладателем целой коллекции паркеровских авторучек.

А дальше случилась накладка, без каких не обходится ни одно солидное деловое мероприятие. По сценарию представители принимающей стороны должны были выстроиться в ряд, на манер почетного караула. Антон объявил об этом заранее: Филип приводит свою “Банду трех” со стороны парка, а Макси одновременно выныривает из глубин дома вместе с Мвангазой и его свитой — и происходит знаменательная историческая встреча участников конференции. Мы же, все остальные, стоим по струнке, и гости либо пожимают нам руки, либо нет, это уж как им заблагорассудится.

В результате затея обернулась пшиком. То ли Макси со своими спутниками где-то подзадержались, обходя территорию, то ли Филип со своими делегатами слишком уж резво припустил. Или старина Франко благодаря помощи Дьедонне передвигался быстрее, чем от него ожидали. Как бы там ни было, вышла нестыковка: Филип явился с делегацией, распространявшей сладостные ароматы моего африканского детства, а приветствовать их смогли лишь переводчик, утративший все свои непрофильные языки, нотариус из французской провинции да осанистый Бенни с “конским хвостом” — и то, едва Бенни понял, что приключилось, как мигом исчез, чтобы срочно найти Антона.

На любой другой конференции я бы сразу взял дело в свои руки, поскольку переводчик экстра-класса обязан быть готовым к роли дипломата, если это понадобится, и мне не раз доводилось сглаживать конфузы подобного рода. Но эту операцию контролировал Филип. К тому же опытный взгляд его глаз, сияющих добродушием на гладком пухлом лице, мгновенно оценил сложившуюся ситуацию. Восклицая “Ah, parfait, vous voilá![25], Филип сдернул с головы панаму, чуть поклонившись мне и обнаружив густую, совершенно седую шевелюру, немного подвитую и зачесанную в два небольших рожка над ушами.

— Позвольте представиться, — начал он на изысканном парижском французском. — Меня зовут Филипп, я консультант по вопросам сельского хозяйства и преданный друг Конго. А вы, месье?..

Его идеально ухоженная седая голова наклонилась в мою сторону, как будто он был глуховат на одно ухо.

— Меня зовут Синклер, месье, — отвечал я ему с не меньшей живостью и на том же языке. — Переводчик, работаю с французским, английским и суахили. — Цепкий взор Филипа переметнулся на Джаспера, и я тотчас же уловил намек. — Позвольте представить всем вам месье Джаспера Альбена, нашего высокопрофессионального юриста из Безансона, — выдал я и для пущего эффекта добавил от себя: — Мне бы хотелось от имени всех, кто здесь работает, приветствовать наших уважаемых гостей из Африки. Добро пожаловать!

Это мое спонтанное красноречие вызвало реакцию, какой не ожидал ни я сам, ни даже Филип, насколько я мог судить. Старина Франко отодвинул локтем своего поводыря Дьедонне и крепко сжал мои руки в своих. Наверное, для среднестатистического, не слишком проницательного европейца Франко выглядел как типичный чернокожий исполин в костюме с искрой, неуклюже пытающийся выказать свое понимание обычаев Запада. Но только не для Сальво, незаконнорожденного ребенка. Перед Сальво стоял самозваный защитник нашей миссии, отъявленный пройдоха, известный монахам и слугам как Бо-Визаж[26]. Браконьер-одиночка, отец несметного количества детей, обычно он неслышно появлялся возле дома из красного кирпича после заката, с допотопным бельгийским ружьем и ящиком пива в руках. Глаза его светились волшебством джунглей, из охотничьей сумки торчали ноги заваленной антилопы. Не меньше двадцати миль одолевал он пешком за день, чтобы предупредить нас об опасности. На рассвете его находили сидящим на пороге — он улыбался во сне, придерживая ружье на коленях. В тот же день после обеда его можно было встретить на городской рыночной площади, где он втюхивал свои ужасающие сувениры незадачливым туристам, приехавшим на сафари: то отрубленную лапу гориллы, то высушенную безглазую голову импалы.

— Бвана[27] Синклер, — провозгласил сей почтенный джентльмен и потряс кулаком, требуя всеобщей тишины. — Мое имя Франко, я старший офицер воинских соединений маи-маи. Мои люди — надежная сила, созданная нашими предками для защиты нашей священной земли. Когда я был еще ребенком, руандийские подонки напали на нашу деревню и подожгли посевы на полях, а потом со злости порубили на кусочки трех наших коров. Мать спрятала нас тогда в лесу. А вернувшись в деревню, мы увидели, что эти выродки подрезали поджилки отцу и двум моим братьям, и четвертовали их. — Он ткнул своим кривым большим пальцем в Дьедонне, который высился позади него. — Когда же моя мать умирала, эти тараканы баньямуленге не дали ей добраться до больницы. Шестнадцать часов она умирала на обочине дороги у меня на глазах. Вот почему я не могу быть другом чужакам и захватчикам. — Шумный вдох, мощный выдох. — Согласно конституции маи-маи официально включены в состав армии Киншасы. Но это только на бумаге. Киншаса дала моему начальнику красивую генеральскую форму, а денег, чтобы платить солдатам, не дает. Киншаса пожаловала ему высокий чин, а оружием не снабжает. Так что духи велели моему генералу прислушаться к словам этого Мвангазы. И поскольку я уважаю своего генерала и подчиняюсь наставлениям тех же духов, а еще потому, что вы обещали нам хорошие деньги и хорошее оружие, я приехал сюда выполнять генеральский приказ.

Заразившись его горячностью, я уже открыл было рот, чтобы перевести сказанное на французский, но спохватился, поймав многозначительный взгляд Филипа. Слышал ли Франко, как колотилось мое сердце? Или Дьедонне, стоявший у него за спиной? Или, может, Хадж, этот разодетый хлыщ? Они все втроем выжидательно уставились на меня, будто поощряя перевести пламенную речь Франко. Лишь благодаря бдительности Филипа до меня вовремя дошло: старина Франко от волнения, вызванного торжественностью момента, незаметно для самого себя перешел на родной язык — бембе, спрятанный у меня под ватерлинией.

Правда, если судить по лицу Филипа, он ни о каких ватерлиниях и не догадывался. Он весело захихикал, как бы подсказывая старому воину, что его никто не понял. Хадж, стоявший чуть поодаль, противно расхохотался, ни дать ни взять гиена. Франко же, ничуть не смущенный, принялся, с трудом подбирая слова, повторять все то же самое на суахили. Он все еще говорил, а я усердно кивал в знак уважения к его ораторскому искусству, когда, к моему огромному облегчению, дверь с треском распахнулась и Бенни пропустил в покерную запыхавшегося Макси с тремя гостями, в числе коих шествовал Мвангаза.

*

В общем, земля не разверзлась у меня под ногами, никто не показал на меня пальцем, не разоблачил. Все в конце концов собрались вокруг покерного стола, и вот я уже перевожу на суахили приветственную речь Филипа. Суахили, как всегда, позволяет мне вздохнуть свободнее. Кое-как я пережил рукопожатия и взаимные представления, затем все расселись по своим местам, за исключением Джаспера, которого после знакомства с Мвангазой и его советниками Бенни увел из покерной — надо думать, для пущего спокойствия его профессиональной совести. Речь Филипа коротка, он пересыпает ее шутливыми оборотами и паузы делает очень удобные для переводчика.

В качестве главного слушателя я выбрал литровую бутылку минеральной воды “Перье”, стоящую на столе примерно в полуметре от меня. (Ведь если в первые минуты заседания переводчик посмотрит кому-нибудь в глаза — пиши пропало. Едва такое случится, тут же проскочит искра сопричастности, и не успеешь оглянуться, как начнешь этому человеку подыгрывать.) Поэтому максимум, что я могу себе позволить, — это мельком взглянуть на говорящего из-под опущенных ресниц. Мвангаза остается для меня лишь расплывчатой тенью, по-птичьи нахохлившейся меж двумя своими приспешниками: с одной стороны внушительный рябой Табизи, в прошлом шиит, а ныне новообращенный христианин, с головы до ног облаченный в угольно-черные одеяния от лучших модельеров мира; с другой — его лоснящийся безымянный политический советник, которого я про себя окрестил Дельфином за отсутствие волос на теле и за немеркнущую улыбку — она, кажется, живет какой-то собственной жизнью, как и тоненькая, не толще ботиночного шнурка, косичка на его бритом затылке. Макси щеголяет в галстуке, похожем на офицерский. Мне приказано для него на английский ничего не переводить, если только он не подаст определенный сигнал.

Здесь я должен сказать пару слов о психологии переводчика, работающего с несколькими языками. Не секрет, что, общаясь на иностранном языке, человек заметно преображается. Например, англичанин, переходя на немецкий, начинает говорить громче обычного. Меняется артикуляция, голосовые связки напряжены, привычная самоирония уступает место ощущению превосходства. Англичанка, едва заговорит по-французски, станет жеманничать и капризно надувать губки, а вот ее соотечественник в тех же обстоятельствах будет склоняться к высокопарности. По-видимому, то же самое происходит и со мной. Но с африканскими языками дело обстоит немного иначе. Они простые, функциональные — все, даже колониальный французский. Это крестьянские языки, приспособленные для разговора начистоту, для шумного спора — а конголезцы нередко кричат и ссорятся. Чтобы уклониться от ответа, им не требуется какая-то особая словесная эквилибристика: достаточно просто сменить тему или же, для перестраховки, привести уместную пословицу. Иногда я замечаю, как при переходе от одного языка к другому у меня сам собой понижается тон голоса, учащается дыхание или возникает хрипловатый тембр. Или появляется ощущение (например, когда я говорю на киньяруанда), будто перекатываешь во рту раскаленный камушек. В целом же, приступая к работе, я превращаюсь в то, что перевожу.

Филип как раз завершает свою приветственную речь. Через несколько мгновений замолкаю и я. Он садится на свое место, отпивает воды из стакана. Я тоже делаю глоток, однако не потому, что мне хочется пить, а потому, что я машинально повторяю за ним. Тут я вновь тайком поглядываю на громадного Франко и его соседа, изможденного Дьедонне. У Франко на лице вертикальный шрам, проходящий через середину лба до кончика носа. Может, у него и руки-ноги были так же надсечены во время обряда инициации, который призван защищать его от пуль? У Дьедонне высокий лоб, с нежной, гладкой, как у девушки, кожей, а его мечтательный взгляд будто направлен куда-то ввысь, на родные горы. Щеголь Хадж по другую сторону от Франко напустил на себя такой вид, будто остальных здесь и вовсе нет.

*

— Доброе утро, друзья мои! Все ли обратили на меня свой взор?

Он такой миниатюрный, Сальво. Скажи, вот отчего тщедушные мужчины зачастую храбрее здоровяков?

Что ж, Мвангаза и в самом деле небольшого роста, точно как наш предводитель Кромвель, зато энергии от него исходит вдвое больше, чем от любого из присутствующих. На нем легкая хлопчатобумажная куртка, практичная и ноская, как и подобает странствующему проповеднику. Вокруг головы венчик седых волос, ни дать ни взять Альберт Эйнштейн в негритянском варианте, только что без усов. А у горла, там, где должен быть галстучный узел, у него золотая монета размером с пятипенсовик, о которой мне говорила Ханна:

Это его ошейник раба, Сальво. В знак того, что он не продается. Что у него уже есть хозяин, так что — увы… А принадлежит он людям всего Киву, и вот этой монетой они его купили. Он — раб Пути золотой середины!

Да, на тебя, Мвангаза, направлены все взоры. И мой тоже. Мне уже не нужно таращиться на бутылку “Перье” в ожидании твоего выступления. Наши три делегата, поначалу из вежливости не проявлявшие любопытства к африканскому просветителю, теперь оставили приличия и пожирают его глазами. Кто он? Какие духи направляют его? Какое колдовство он припас для нас? Что он сейчас сделает: засыплет угрозами или запугает, раздаст индульгенции или рассмешит; а может, сделает нас богатыми, заставит всех танцевать, обниматься и откровенничать друг с другом? Или же обескуражит, заставит почувствовать себя несчастными, виноватыми, вынудит обличать самих себя — что для нас, конголезцев и полуконголезцев, дело привычное? Как же, Конго ведь посмешище всей Африки, разграбленная, нищая, коррумпированная, смертельно опасная страна, сто раз обманутая, всеми презираемая; страна, что прославилась на весь Черный континент недееспособностью, продажностью и беспределом.

Мы все напряженно гадаем, когда и с чего Мвангаза начнет свою речь, но он медлит: ждет, пока у нас пересохнет горло, пока мы лишимся последних сил — во всяком случае, так считает одно незаконнорожденное дитя за этим столом, поскольку наш великий Избавитель до жути напоминает отца Андре, записного оратора миссии. Точь-в-точь как отец Андре, Мвангаза по очереди рассматривает каждого из членов своей паствы: сначала Франко, потом Дьедонне, потом Хаджа и, наконец, меня — каждый получает по долгому суровому взгляду, с той лишь разницей, что я по милости своей гиперактивной памяти ощущаю на себе помимо глаз еще и руки.

— Ну вот, господа! Видя меня сейчас, не полагаете ли вы, что, приехав сегодня сюда, совершили весьма серьезную ошибку? Может, лучше бы блистательный пилот месье Филиппа высадил вас на каком-нибудь другом острове?

Голос рвется из его горла, он куда мощнее его тела, однако я, как всегда, перевожу на французский тихо, почти как театральную ремарку “в сторону”.

— Что ищете вы здесь, вот какой вопрос задаю я себе! — гремит Мвангаза, глядя через стол на старину Франко напротив, и тот гневно стискивает зубы. — Вы же не меня желали здесь встретить, верно? Я не соратник ваш, не сторонник. Я — Мвангаза, провозвестник гармоничного сосуществования и процветания для всего региона Киву. И я мыслю головой, а не ружьем, не кинжалом и не чреслами. Я не связываюсь с воинствующими головорезами маи-маи, о нет! — Он обращает свое негодование на Дьедонне. — Я также не имею дел с гражданами второго сорта, такими, как вот эти баньямуленге. Ни за что! — Мвангаза пренебрежительно кривит губы, косясь на Хаджа. — Как не общаюсь и с молодняком, богатенькими денди из Букаву. Нет уж, благодарю покорно. — Однако же мелькает заговорщицкая улыбочка сыну Люка, старинного соратника и соплеменниками. — Нет-нет, пусть даже мне предложат бесплатное пиво и работу на золотом прииске под пятой руандийцев. О нет, никак нет! Я — Мвангаза, истинное сердце Конго, неподкупный служитель могучего объединенного Киву. И если вы приехали, чтобы встретиться именно с этим человеком — всякое ведь бывает… дайте-ка подумать, хм, может быть, вы и в самом деле приземлились на нужном острове.

Громоподобный голос делается тихим, глубоким, доверительным. Мой перевод на французский вьется за ним следом.

— Вот вы, милостивый государь, может, вы еще и тутси? — вопрошает он, впиваясь взглядом в налитые кровью глаза Дьедонне. Тот же вопрос он задает каждому из делегатов по очереди, а потом всем вместе. Кто они? Тутси? Хуту? Бембе? Рега?[28] Фулеро? Нанде? Или ши, как он сам?

— Если это так, будьте любезны покинуть помещение. Немедленно. Сию секунду. Без обид! — Мвангаза театральным жестом указывает на раскрытые настежь французские окна. — Ступайте! Счастливого пути, господа! Благодарим за визит. И не забудьте, пожалуйста, прислать мне счет по всем вашим расходам.

Все замерли, кроме подвижного Хаджа, который, закатив глаза, с усмешкой переводит свой взор от одного соседа по столу к другому — уж больно разношерстная собралась компания.

— Что же вы, друзья мои? Что вас останавливает? Ну же, не робейте! Ваш самолетик вон там, на летном поле. У него два мощных, надежных двигателя. Он ожидает вас, чтобы бесплатно доставить назад, в Данию. Отправляйтесь с богом, поезжайте домой, никто вам ничего не скажет.

И тут вдруг лучистая африканская улыбка от уха до уха озаряет его эйнштейновскую физиономию, и вот уже все собравшиеся улыбаются в ответ, облегченно вторя его смеху, причем Хадж громче других. Отец Андре тоже отлично умел пользоваться этим приемом: снять напряжение, когда паства меньше всего этого ожидает, и все тут же испытывают благодарность, все хотят быть его друзьями. Даже Макси — и тот ухмыляется. Как и Филип, и Дельфин, и Табизи.

— Если же вы уроженцы Киву, будь то с севера, с юга или же из центра, — теперь гулкий бас насквозь пронизывает слушателей радушием, — и если вы настоящие, богобоязненные сыновья Киву, если вы любите свою родину и желаете преданно служить Конго под управлением честного и компетентного правительства в Киншасе… Если вы мечтаете раз и навсегда изгнать прочь с нашей земли руандийских палачей и кровопийц, тогда милости прошу, оставайтесь на своих местах. Тогда я прошу вас: останьтесь, поговорите со мной. Поговорите друг с другом. Давайте, дорогие мои братья, совместно определим нашу общую цель и решим, как ее лучше всего достичь. Ступим же все вместе на Путь золотой середины, праведный путь единства, примирения и терпимости.

Он умолкает, размышляя над сказанным, затем, словно что-то вспомнив, продолжает:

— Ах да, этот Мвангаза, он же опасный сепаратист, не так ли вам говорили обо мне? Им руководят безумные личные амбиции. Он ведь спит и видит, как бы расколоть наше любимое Конго, как бы по кускам скормить его заграничным шакалам! Я, друзья мои, куда более верен нашей столице Киншасе, чем она верна себе самой. — Высокая нота, хотя это еще не все: сами сейчас увидите, что мы можем и выше. — Я более верный сын Конго, чем солдаты из армии Киншасы, которым не платят жалованье, и они грабят наши города и селения, насилуют наших женщин! Я верен настолько, что желаю выполнять обязанности Киншасы куда лучше, чем это когда-либо делала сама Киншаса! Я хочу нести в наш регион мир, а не войну. Я хочу нести нам манну небесную, чтобы люди не умирали с голоду. Хочу построить школы, дороги, больницы, хочу создать нормальную систему управления, искоренив губительную коррупцию! Я хочу сдержать все обещания, которые нам давала Киншаса! Я даже согласен сохранить Киншасу!

*

Он дает нам надежду, Сальво.

Она осыпает поцелуями мои веки, давая надежду мне. Мои руки ласкают ее голову, точно высеченную резцом скульптора.

Разве ты не понимаешь, что означает надежда для жителей Восточного Конго!

Я люблю тебя.

Эти несчастные конголезцы так изнемогают от нескончаемой боли, что уже не верят в возможность исцеления. Если Мвангаза способен вдохновить их, дать им надежду, его поддержат все. Если же нет, война никогда не кончится, а он окажется очередным лжепророком на пути в ад.

Да, будем надеяться, покорно откликаюсь я, что он сможет донести свои идеи до избирателей.

Сальво, ты неисправимый идеалист! Ведь пока у власти остается нынешнее правительство, любые выборы будут проходить кое-как, с чудовищными нарушениями. Те избиратели, кого нельзя купить, отдадут голоса за кандидатов от своего племени, плюс результаты будут подтасованы, и это лишь усугубит напряженность в стране. Для начала нам нужны справедливость и стабильность. Только после этого можно будет проводить выборы. Если бы ты послушал Мвангазу, то согласился бы с ним.

Я лучше тебя послушаю.

Тут ее губы отвлекаются от моих век и отправляются в весьма захватывающее путешествие.

Ты, конечно, в курсе, что Изверг всегда носил с собой волшебную трость, которую не мог поднять ни один простой смертный — только сам Изверг?

Нет, Ханна, этот алмаз из сокровищницы легенд мне неведом. Она имела в виду покойного генерала Мобуту, презренную личность, верховного правителя и разрушителя Заира, — это единственный, насколько мне известно, персонаж, удостоившийся ее ненависти.

Так вот, у Мвангазы тоже есть волшебная трость. Он носит ее с собой повсюду, точно как Изверг, но только она сделана из особого, необыкновенно легкого дерева. И каждый, кто верит в Путь золотой середины, может взять ее в руки и убедиться, насколько легко и просто присоединиться к этому движению. А когда Мвангаза умрет, знаешь, что случится с его волшебной тростью?

Может, она поможет ему добраться пешком до неба, еле выговариваю я непослушными губами — моя голова покоится на животе Ханны.

Тебе бы все шутить, Сальво. Нет, серьезно, ее же поместят в прекрасный новый Музей единства на берегу озера Киву, где всякий сможет ее увидеть. Это будет мемориал в честь того дня, когда регион Киву стал гордостью Конго — объединенным и свободным.

*

Вот она, трость. Та самая. Лежит перед нами на зеленом сукне стола, миниатюрная копия жезла из палаты общин[29]. Делегаты уже ознакомились с ее магическими знаками, попробовали, насколько она легка. Для старого Франко она имеет особый смысл — только какой именно? Для Хаджа она лишь товар, выставленный на продажу. Из какого материала она сделана? Выполняет ли свою функцию? Мы могли бы продавать такие же, но подешевле. Реакцию Дьедонне определить труднее. Принесет ли эта трость мир и равноправие моему народу? Одобрят ли наши жрецы ее силу? Если мы начнем воевать за нее, защитит ли она нас от Франко и ему подобных?

Макси отодвинулся от стола, вытянув ноги. Он прикрыл глаза, откинулся на спинку кресла, сцепил руки на затылке — словно спортсмен, ждущий своего выступления. На лице моего спасителя Филипа — спокойная, уверенная улыбка импресарио. У него, вдруг осознаю я, вневременное лицо английского актера. Возраст его может быть от тридцати пяти до шестидесяти, из зрительного зала нипочем не определить. Если Табизи и Дельфин и прислушиваются к моему переводу, внешне они этого никак не показывают. Речи Мвангазы они знают наизусть — как я когда-то знал репертуар отца Андре. Зато в лице трех делегатов я неожиданно обретаю внимательных, пристрастных слушателей. Поскольку Мвангаза обращается к ним со своей пламенной речью на суахили, они имеют возможность услышать его идеи еще раз, в моем куда более сдержанном переводе на французский. Хадж, как человек образованный, слушает придирчиво, Дьедонне заново обдумывает каждое драгоценное слово. А вот Франко внимает мне, сжав кулаки, готовый отправить в нокаут любого, кто осмелится ему перечить.

*

Но вот Мвангаза перестает разыгрывать политика-демагога и превращается в профессора экономики. И я, соответственно, беру заданный им курс. Киву постоянно грабят, строго сообщает Мвангаза. Ему-то известно, сколько на самом деле стоит Киву и сколько этому региону недоплачивают. У него есть все цифры, вот они — Мвангаза терпеливо выжидает, пока я запишу их в блокнот. Я исподтишка улыбаюсь ему в знак благодарности. Заметив это, он принимается перечислять горнодобывающие компании, финансируемые из Руанды, которые хищнически разрабатывают наши ресурсы. Поскольку у большинства из них французские названия, перевод не нужен.

— Почему же мы позволяем им это? — с негодованием вопрошает Мвангаза, вновь повышая голос. — Отчего мы стоим в сторонке и наблюдаем, как богатеют враги, эксплуатируя наши недра, тогда как сами только и мечтаем вышвырнуть их вон?

Он поворачивается к карте региона. Ее только что приколол к доске Дельфин, и Мвангаза тычет в нее своей магической тростью: то тут стукнет, то там, а сам разливается соловьем. Следом за ним со своего конца стола разливаюсь соловьем и я, но не так громко и напористо, смягчая его слова, умеряя пыл — и из-за этого Мвангаза видит во мне если и не активного противника, то по крайней мере человека, которого следует переубедить.

Мвангаза обрывает словесный поток, я, соответственно, тоже. Он таращится на меня, используя известный шарлатанский прием: напряженно щурится, чтобы сложилось впечатление, будто его взгляд пронзает насквозь. Даже и не в глаза мне смотрит, а изучает оттенки моей кожи — лицо, потом руки (вдруг они другого цвета?).

— Вот вы, уважаемый переводчик!

— Да, Мвангаза…

— А ну-ка выйди сюда, сын мой.

Для публичной порки тростью? Исповедоваться перед одноклассниками в своих прегрешениях? Пока я обхожу стол, все смотрят на меня, а когда встаю перед Мвангазой, оказывается, что я на целую голову выше его.

— Итак, сын мой, скажи: кто же ты? — в шутливом тоне интересуется он, указывая сначала на Макси с Филипом, а потом на трех чернокожих делегатов. — Один из них или один из нас?

Хоть он и застал меня врасплох, в риторических навыках я ему не уступаю.

— Я — один для всех, Мвангаза! — восклицаю на суахили.

Он заливается смехом, повторяя мои слова по-французски. С обеих сторон стола раздаются аплодисменты, однако зычный голос Мвангазы легко их перекрывает:

— Господа! Этот славный юноша идеально символизирует наш Путь золотой середины! Так последуем его примеру, будем принимать всех в свой круг, будем учитывать все интересы. Нет-нет, не уходи, сынок, постой со мной еще, будь добр.

Мвангаза вроде как оказывает мне честь, но я отнюдь не польщен. Назвав меня “славным юношей”, оставив рядом с собой, он и дальше тычет в карту своей тростью, расхваливая запасы полезных ископаемых в Восточном Конго, и мне не остается ничего иного, как, сцепив руки за спиной, переводить слова учителя, не прибегая к помощи блокнота, — что, впрочем, демонстрирует участникам конференции мою прекрасную память.

— Вот здесь, в Мвенга, друзья мои, золото! А вот тут, в Камитуга, — и золото, и уран, и касситерит, и колтан, и — только, ш-ш-ш, никому ни слова! — алмазы. В Кабамбаре — золото, касситерит и колтан. — Мвангаза намеренно повторяет одно и то же. — Здесь тоже колтан и касситерит, а вот тут, друзья мои, — его трость несколько неуверенно продвигается в сторону озера Альберт, — нефть. Никем еще не измеренные и, возможно, неизмеримые запасы бесценной нефти! И знаете, что еще? Есть в нашем регионе настоящее чудо природы, причем малоизвестное, хотя заполучить его желали бы многие. Встречается оно столь редко, что алмазы в сравнении с ним — уличные булыжники. А называется оно, друзья мои, камитугаит и состоит почти на пятьдесят семь процентов из урана! Кому и для чего это может понадобиться, вы, случайно, не знаете?

Мвангаза выжидает, пока стихнет безрадостный смех.

— А теперь скажите мне: кому достанутся прибыли от всех этих природных богатств нашего края?

Он вновь умолкает, улыбаясь мне и дожидаясь, пока я не задам тот же вопрос слушателям. Я улыбаюсь ему в ответ согласно своей новой роли — любимчика строгого учителя.

— Ну, тузы-воротилы из Киншасы, конечно, получат свою мзду, это точно! Они от своих тридцати руандийских сребреников не откажутся, никак нет! Только не потратят они их на школы, на дороги или на больницы в Восточном Конго, о-о, никак нет! Вот в роскошных универмагах или бутиках где-нибудь в Иоханнесбурге, Найроби, Кейптауне они, пожалуй, осядут, но только не здесь, не в Киву… Никак нет!

Снова пауза. Улыбка, адресованная на сей раз не мне, а трем делегатам. И опять вопрос:

— Разве жители Киву становятся богаче, когда очередной грузовик с колтановой рудой пересекает границы нашей страны?

Магическая трость неумолимо движется на восток, через озеро Киву.

— А когда нефть потечет в Уганду, станут от этого богаче жители Киву? Нет, друзья мои, нефть уйдет за пределы страны, и они обеднеют еще больше. Но ведь это же наши рудники, друзья, это наша нефть, наше богатство, Господь даровал его нам, чтобы мы берегли его и не знали нужды! Это ведь не колодец, который после сезона дождей вновь наполняется водой. Все, что эти проходимцы и воры отберут у нас сегодня, после не восполнится — ни завтра, ни послезавтра.

Мвангаза качает головой, бормоча под нос: “О нет, нет, никак нет!”, будто сетуя на вопиющую несправедливость.

— Кто же, хотел бы я знать, продает все эти похищенные богатства, получая баснословные прибыли и не делясь ни центом с их законными владельцами? Всем вам, друзья мои, известен ответ! Это бандиты из Руанды! Это дельцы-спекулянты из Уганды и Бурунди! Это наше продажное правительство во главе с говорливыми воротилами из Киншасы, которые перепродали чужеземцам наше исконное достояние и в придачу обложили нас безумными налогами. Спасибо, сынок. Молодец! Можешь сесть на место.

Я сажусь и размышляю о колтане. То есть вообще-то я продолжаю без умолку переводить выступление Мвангазы, а прочие мысли бегут на периферии сознания, как новостная строка на экране во время фильма. Что такое колтан? Это весьма ценная металлическая руда, которую некогда добывали исключительно в Восточном Конго, достаточно спросить об этом любого из моих клиентов, торгующих сырьевыми ресурсами. Если вам хватит дури разобрать на детали мобильник, в нем найдется крошечный кусочек этого вещества. США, например, не одно десятилетие накапливали его стратегические запасы, о чем мои клиенты узнали, лишь понеся огромные убытки, когда Пентагон в одночасье выбросил на мировые рынки тонны колтана.

Но почему еще колтан занял почетное место в моей памяти? Вернемся к Рождеству Христову 2000 года. Вспомним, как игровая приставка “Плейстейшн-2”, обязательный подарок для каждого ребенка из мало-мальски состоятельной британской семьи, практически исчезла из магазинов. Родители руки ломали от отчаяния, так что Пенелопа даже придумала броский заголовок на первой странице своей великой газеты: “К ПОЗОРНОМУ СТОЛБУ ТЕХ, КТО УКРАЛ У НАС РОЖДЕСТВО!” Однако ее гнев был направлен не по адресу. Ведь нехватка приставок объяснялась отнюдь не некомпетентностью или просчетом изготовителей, а грандиозной волной геноцида, которая прокатилась тогда по Восточному Конго, — это и вызвало временные перебои в поставках колтана.

А ты знаешь, Сальво, что Мвангаза — профессор нашей истории, современной истории Конго? Он наизусть знает все детали нашей трагедии. Ему известно, кто кого убивал, сколько человек погибло, в какой день это случилось, и он не боится говорить правду — в отличие от малодушного большинства.

Я тоже принадлежу к “малодушному большинству”, однако за этим столом с зеленым сукном никуда не денешься. О чем бы ни дерзнул заговорить Мвангаза, я обязан повторять то же самое, пропуская через себя каждое слово. Две минуты назад он говорил о промышленности. А сейчас ведет речь о геноциде и опять по памяти называет цифру за цифрой: сколько деревень уничтожено, сколько жителей распято и четвертовано, сколько сожжено подозреваемых в колдовстве, сколько групповых изнасилований — все детали бесконечного междоусобного кровопролития в Восточном Конго. А подстрекалось все извне, чужеземцами, пока международное сообщество спорило о том, как же поступить, и в результате я просто выключал телевизор — если меня не опережала Пенелопа. А ведь смертоубийство продолжается и сейчас, когда Мвангаза говорит о нем, а я перевожу. Каждый месяц тридцать восемь тысяч конголезцев погибают от фатальных последствий этих всеми забытых военных конфликтов.

— Тысяча двести смертей в день, друзья мои, притом без выходных! Это означает: сегодня, завтра, каждый день на следующей неделе…

Я украдкой посматриваю на наших делегатов. Все трое выглядят пристыженными. Возможно, это они сейчас на автопилоте, а вовсе не я. Кто догадается, о чем их мысли, если уж они вообще согласились над чем-то задуматься всерьез? Ведь это всего лишь трое африканцев, сидящие на обочине в жаркий полдень, и никто на свете не способен проникнуть в их сознание, возможно, даже они сами. Но зачем Мвангаза твердит об очевидном, если время не ждет? Чтобы сломить нас? Нет. Наоборот — чтобы поднять боевой дух.

— Вот почему, друзья мои, мы в своем праве. Дважды в своем праве, трижды! Ни одна страна на свете не пережила больших ужасов, чем наше родное Киву. Нигде в мире нет столь отчаянной потребности в возрождении. Ни у одного народа нет более законного права стать хозяином собственных богатств и бросить их к ногам своих мучеников со словами: “Отныне это все не принадлежит чужакам. Это, несчастные мои соотечественники, — nous misérables de Kivu![30] — теперь все наше!”

Громкий повелительный голос Мвангазы мог бы, наверное, заполнить собой Альберт-Холл, однако у всех нас в душе остается невыясненным один вопрос: если природные богатства Киву попали не в те руки, если историческая несправедливость дает нам основания вернуть их обратно, если Киншаса — шаткая опора, а из Киву и без того все вывозится через восточную границу, как мы можем исправить положение?

— Приглядитесь повнимательнее, друзья мои, к политическим деятелям и покровителям нашей великой страны — что же вы увидите? Новые политические тенденции? Ну да, конечно, — совершенно новые, вы правы. Чистые и целомудренные. А заодно появляются и новые политические партии, которые исповедуют их. Причем у всех этих партий очень поэтичные названия! А в нашей продажной столице, в Киншасе, — cette ville de putains![31] — так много новой демократии, что я нынче и днем-то боюсь ходить по бульвару Тридцатого июня[32], пусть даже в старых ботинках! А сколько там понастроили новых политических платформ, причем из лучших сортов дерева, и опять за наш счет. А сколько там прекрасно отпечатанных, на десятках страниц, политических манифестов, которые обещают нам и мир, и деньги, и медицину вкупе со всеобщим образованием, и, заметьте, самое позднее — к полуночи на следующей неделе. А сколько там принято антикоррупционных законов, волей-неволей задаешься вопросом: кому же это дали такую взятку, что они с таким знанием дела написали такие хорошие законы?

Первым смеется гладкокожий Дельфин, за ним суровый Табизи, последними — Филип с Макси. Просветитель со строгим выражением лица выжидает, пока смех утихнет. Куда же он ведет нас? Сам-то он знает, куда именно? У отца Андре, например, никогда не было программы действий. Но у Мвангазы, как я, пусть и с опозданием, начинаю понимать, программа действий имелась с самого начала.

— Пожалуйста, приглядитесь ко всем этим новоявленным политикам, друзья мои. Приподнимите края их шляп. Пусть лучи африканского солнца хоть немного осветят их “мерседесы” за сто тысяч долларов — загляните внутрь и скажите мне: что вы там видите? Может, новые лица, исполненные оптимизма? Молодых выпускников университетов, юные умы, готовые отказаться от карьеры ради служения родине? Нет, друзья, ничего подобного. Вы видите старые знакомые лица все тех же старых знакомых мошенников.

Что, хотя бы однажды, сделала Киншаса для Киву, спрашивает Мвангаза своих слушателей. Ответ: ничего! Где тот мир, который они проповедуют, где процветание и гармония? Где их всеобъемлющая любовь к своей родине, своим соседям, своим согражданам? Он, Мвангаза, объездил весь регион Киву, однако не смог обнаружить даже самых скромных доказательств в пользу этого. Он, Мвангаза, выслушивал бесконечные стенания людей, истории их мучений: да, говорили они ему, мы хотим вступить на Путь золотой середины! Мы молимся ему! Мы поем ради него! Мы танцуем ради него! Но только как, скажи нам, достичь его? В самом деле — как? И Мвангаза изображает стенания народа. А я, в свою очередь, перевожу его слова:

— Кто защитит нас, когда наши враги направят сюда свои отряды? Ты ведь человек мира, Мвангаза. Ты уже не тот великий воин, каким был когда-то. Кто же поведет нас за собой, кто будет биться на нашей стороне, кто сплотит нас, чтобы отразить удар?

Неужели я и впрямь последним в этой комнате понял, что ответ на мольбы народа перед нами? Именно он сидит, развалившись, во главе стола в потертых замшевых штиблетах. Пожалуй, так оно и есть — следующие слова Мвангазы выводят меня из мечтательного состояния, да так резко, что Хадж даже оборачивается, вглядываясь в меня своими шутовскими глазами навыкате.

— Безымянный, друзья мои? — возмущенно восклицает Мвангаза, будто ругая нас за что-то. — Как это понимать? Чтобы какой-то странный Синдикат, который уволок нас сюда, в такую даль, был еще и безымянным? О ужас! Куда же они задевали свое имя? Все это как-то чересчур подозрительно, загадочно! Может, нам надо надеть очки да помочь им найти его? Отчего же честные люди вдруг стали скрывать свои имена? Что на самом деле они хотят скрыть? Отчего бы им не признаться честно, кто они такие и что им нужно?

Ну, отец Андре, поспешай не торопясь… Начинай на низкой передаче, медленно. Впереди еще длинный путь. Но Мвангаза большой знаток своего дела.

— Ну так что же, друзья мои драгоценные? — говорит он особенным, доверительным тоном, но будто обессилев, отчего тут же возникает желание помочь ему преодолеть преграду. — Поговорил я с этими самыми безымянными джентльменами, долго говорил, и непростой у нас вышел разговор, скажу я вам. — Мвангаза тычет пальцем в сторону Филипа, даже не обернувшись к нему. — О да, что было, то было. Долгие, трудные беседы мы вели. С заката, так сказать, до рассвета. Напряженно, жестко, без обиняков говорили, как и полагается в таких случаях. Ты скажи нам, что тебе нужно, Мвангаза, просят безымянные. Скажи все, как есть, без прикрас, без утайки. А потом мы тебе расскажем, что нам нужно. И тогда уже поймем, можем ли мы друг с другом дело иметь или останется только пожать руки, извиниться да распрощаться, как подобает цивилизованным людям. Тогда и я им отплатил той же монетой…

Мвангаза рассеянно трогает свой золотой ошейник раба, будто напоминая нам, что он неподкупен.

— Джентльмены, сказал я им, всем хорошо известно, что мне нужно. Мне нужны мир, процветание и дружное сосуществование всех групп населения Киву. Свободные выборы тоже нужны, но только тогда, когда ситуация на нашей земле станет стабильной. Только мир, джентльмены, что опять же хорошо всем известно, не приходит сам собой, как не сваливается с неба свобода. У мира есть враги. Его приходится завоевывать мечом. Чтобы мир стал реальностью, надо скоординировать наши силы, восстановить власть над нашими рудниками и шахтами, над нашими городами, надо выдворить иноземцев за пределы Киву, а затем создать временное правительство региона, которое и заложит основы истинного демократического государства всеобщего благоденствия. Только как же нам сделать это самим, джентльмены? Нас же раздирают распри. Наши враги сильнее нас, к тому же они коварны и хитры.

Суровым взором он окидывает Франко и Дьедонне, будто призывает их придвинуться поближе друг к другу, пока он продолжает торговаться с безымянными джентльменами.

— Для победы правого дела, сказал я им, нам нужна ваша организация, джентльмены. Нам нужны ваша помощь и ваш опыт. Иначе мир на территории моего любимого Киву останется иллюзией навсегда. Вот что я им сказал. Именно этими словами. А безымянные слушали меня внимательно, как вы догадываетесь. И в конце концов от имени всех выступил один джентльмен, я и сегодня не имею права сообщить, кто это был, но уверяю вас, в этой комнате его нет, хотя он давний и верный друг нашей страны. И вот что он ответил мне: “Все, что вы, Мвангаза, предлагаете, это прекрасно. Пусть мы и коммерсанты, однако и у нас есть душа. Риск тут велик, как велики и затраты. Если мы поддержим ваши устремления, то каковы гарантии, что в конце концов мы не останемся у разбитого корыта?” Я же на это сказал: “Каждый, кто присоединится к сему великому начинанию, разделит с нами радость вознаграждения”.

Его голос звучит еще тише, впрочем, он может себе это позволить. Мой, соответственно, тоже. Но даже если бы я шептал, прикрыв рот ладонью, никто не пропустил бы ни слова.

— У дьявола, как говорится, множество имен, друзья мои, и нам, конголезцам, увы, известно большинство из них. Но у этого Синдиката нет имени. Он не называется ни Бельгийской империей, ни Испанской империей, ни Португальской империей, ни Британской империей, ни Французской империей, ни голландской или американской, ни даже китайской. Этот Синдикат называется Ничто. Ничто, Инкорпорейтед. Если нет у него имени, то нет и флага. Безымянный Синдикат поможет нам разбогатеть и объединиться, однако он не поработит нас, не подчинит себе наши народы. Благодаря безымянному Синдикату Киву впервые обретет независимость. И на заре этого дня мы отправимся к воротилам из Киншасы с приветствием: “Доброе утро, воротилы. Как самочувствие? Небось, как обычно, после вчерашнего мучаетесь похмельем?”

Ни смешка, ни улыбки. Мвангаза безраздельно владеет нашим вниманием.

— “Ну вот что, воротилы, скажем мы, у нас для вас хорошие новости. Киву освободилось от иноземных захватчиков и эксплуататоров. Лучшие люди Букаву и Гомы восстали против своих угнетателей и встретили нас с распростертыми объятиями. Руандийские отряды бежали восвояси, а за ними вслед и палачи-убийцы. Киву вернуло в свою собственность рудники и шахты — теперь они принадлежат всему населению, как это и должно быть. Наши средства производства, распределения и снабжения все отныне под одним флагом и принадлежат народу. Мы более не экспортируем наши богатства на восток. Мы нашли альтернативные рынки сбыта. Но кроме того, мы патриоты своей страны и верим в единство Демократической Республики Конго в законодательных рамках нашей конституции. Поэтому, воротилы, вот вам наши условия — одно, второе, третье, вы можете принять их или не принимать. Вы нам впредь не понадобитесь, воротилы. Это мы нужны вам!”

Мвангаза садится на свое место и закрывает глаза. Отец Андре поступал точно так же, чтобы произведенное впечатление сохранялось дольше. Завершив перевод, я позволяю себе осторожно оценить реакцию делегатов. Эффектные речи нередко влекут за собой сопротивление. Чем дальше оратор увлек слушателей своим выступлением, тем упорнее они стараются потом выбраться на спасительный берег. Непоседа Хадж перестал ерзать в кресле, но гримасничать продолжает. Тощий Дьедонне приложил кончики пальцев к вискам и погрузился в размышления. Вокруг его бородки выступили бусинки пота. Старый Франко, сидящий рядом с ним, уставился на что-то, лежащее у него на коленях, — наверное, фетиш.

Филип нарушает воцарившуюся тишину:

— Ну хорошо, кто же окажет нам честь и выскажется первым? — И многозначительно поглядывает на настенные часы, деликатно напоминая, что времени мало.

Все глаза устремлены на Франко, старшего из делегатов. Он хмуро рассматривает свои гигантские ручищи. Поднимает голову.

— Когда власть Мобуту ослабла, именно воины маи-маи приняли на себя всю силу удара, преградили дорогу врагу, защитили нашу благословенную землю своими ножами-панга, стрелами и копьями, — медленно произносит он на суахили. Обводит взглядом присутствующих, будто проверяя, не пожелает ли кто-нибудь оспорить его слова. Нет, никто. Тогда он продолжает: — Маи-маи видели, как все было. Теперь посмотрим, как будет дальше. Бог защитит нас.

Далее, по старшинству, очередь Дьедонне.

— Нам, баньямуленге, чтобы выжить, нужно придерживаться идеи федерального устройства государства, — заявляет он, обращаясь непосредственно к своему соседу, Франко. — Когда вы сжигаете наш урожай, мы гибнем. Когда вы забиваете наших овец, мы гибнем. Когда вы похищаете наших женщин, мы гибнем. И когда вы отнимаете у нас наши земли, мы тоже гибнем. Почему нам нельзя быть хозяевами нагорий, где мы обитаем, где трудимся в поте лица своего, где молимся богу? Отчего нам нельзя жить под началом своих собственных вождей? Почему нашей судьбой должны управлять вожди дальних племен, которые притесняют нас и помыкают нами? — И, повернувшись к Мвангазе: — Баньямуленге точно так же желают мира, как и вы. Но мы никогда не откажемся от нашей территории.

Глаза Мвангазы по-прежнему прикрыты, на незаданный вопрос за него отвечает лоснящийся Дельфин:

— Мвангаза тоже выступает за федеральное устройство, — негромко говорит он. — Мвангаза не настаивает на интеграции. Согласно предлагаемой им конституции, за народом баньямуленге будет признано право на его земли, а также право самостоятельно избирать своих вождей.

— А нагорья Муленге будут объявлены особой административной территорией?

— Да.

— В прошлом Киншаса не раз отказывала нам именно в таком справедливом решении проблемы, ссылаясь на закон.

— Но Мвангаза не в прошлом, он — человек будущего. Поэтому вы добьетесь справедливости по новому закону, — заверяет хитроумный Дельфин.

Старина Франко громко фыркает, словно в насмешку, хотя не исключено, что он просто откашливается. Одновременно Хадж, точь-в-точь как чертик из табакерки, вскакивает со своего места, выпучив глаза.

— Так это, значит, переворот?! — вопрошает он по-французски, визгливым, надменным тоном, типичным для парижского сноба. — Мир, процветание, гармония… То есть, если отбросить лирическую чушь, мы намерены захватить власть. Сегодня в Букаву, завтра в Томе, руандийцев — вон, ООН может катиться к чертям собачьим, а Киншаса пусть целует нас в задницу.

Вновь окинув стол взглядом исподтишка, я убеждаюсь, что участники конференции испытывают культурный шок. Как если бы кардиналы торжественно собрались на тайный конклав, а к ним с улицы ворвался какой-то еретик, требуя объяснить, что за пургу они тут гонят.

— Я хочу сказать: нам разве это нужно? — не унимается Хадж, театральным жестом выставляя перед собой раскрытые ладони. — В Гоме проблем навалом, спросите хотя бы у отца. В Гоме есть товар, а у руандийцев — деньги и военная сила. Круто. Но Букаву — это вам не Гома. С тех пор, как солдаты взбунтовались в прошлом году, руандийцы в Букаву притихли. А наше городское начальство ненавидит руандийцев больше, чем кто бы то ни было. — И он вновь выбрасывает руки перед собой ладонями вверх, типичным галльским жестом, означающим “я тут ни при чем”. — Я просто так спрашиваю, вот и все.

Только спрашивает он не Мвангазу. Нет, он спрашивает меня. Пусть он и обводит своими беспокойными глазами весь стол или же почтительно взирает на великого просветителя, однако стоит мне начать переводить его слова, как Хадж уже снова таращится на меня, словно гипнотизируя, пока не затихает последний отзвук моего голоса. Я жду, что вызов примет Мвангаза или на худой конец Дельфин. Однако положение в очередной раз спасает Филип.

— Это так сегодня, Хадж, — поясняет он со снисходительностью мудрого старца. — Вчера было иначе. И если на историю вообще стоит ссылаться, завтра тоже будет иначе, правда? Разве должен Путь золотой середины дожидаться хаоса после выборов и нового военного вторжения из Руанды, чтобы создать условия для прочного и долговременного мира? Или все-таки пусть лучше Мвангаза сам выберет время и место для своего появления, как справедливо считает ваш уважаемый отец?

Хадж пожимает плечами, ухмыляется, недоуменно качает головой. Филип делает паузу, как бы давая ему возможность возразить, но до того крошечную, что воспользоваться ею никак невозможно. Филип уже поднимает свой колокольчик и легонько встряхивает им, объявляя краткий перерыв, чтобы делегаты обдумали свои позиции.

Глава 9

Никогда бы не подумал, что, спускаясь в первый раз в бойлерную, под ватерлинию, буду так воодушевлен. Земля буквально уходила из-под ног. Если не обращать внимания на грубость Хаджа, все пока что складывалось наилучшим образом. Разве звучал когда-нибудь прежде над озерами и джунглями возлюбленного нашего Конго подобный голос разума и умеренности? Встречались ли когда-либо два столь талантливых профессионала, как неутомимый организатор Макси и виртуозный дипломат Филип, ради блага страждущего народа? Это какого же пинка истории мы дадим! Даже закоренелый скептик Паук, по его собственному признанию, не понявший ни слова из того, что записывал (как, подозреваю, не понимал и всех тонкостей мероприятия), пребывал в приподнятом настроении по итогам первого заседания.

— С ними наконец-то говорят начистоту, если хочешь знать мое мнение, — по-валлийски напевно рассуждал он, пока надевал мне на голову наушники, проверял, работает ли микрофон, и усаживал меня на “электрический стул”. — Постучать их лбами друг о дружку — глядишь, чего-нибудь путное и выскочит.

Меня, конечно, очень интересовало, когда же объявится Сэм, мой координатор, который укажет, на каких микрофонах сосредоточиться, даст оперативные задания и проведет разбор полетов. Может, я с ним уже знаком? Может, он тоже слухач-мазурик, из бывших обитателей Говорильни, и вот-вот выйдет из тени, дабы продемонстрировать мне свои особые навыки? Каково же было мое изумление, когда в наушниках раздался женский голос, да еще с материнскими интонациями.

Как себя чувствуешь, Брайан, дорогой?

Все в порядке? Лучше не бывает, Сэм. А вы?

Ты прекрасно поработал. От тебя все в полном восторге.

Верно ли я расслышал, что это поощрение было выражено с легким, почти незаметным шотландским акцентом?

А вы сами, Сэм, откуда? Где ваш дом? — спросил я чересчур бодро: сказывалось неутихающее возбуждение от работы наверху, выше ватерлинии.

Если я скажу — Уондсуорт, тебя это очень шокирует?

Шокирует? Меня? Что вы! Бог ты мой, да мы же с вами соседи! Я половину своих покупок у вас там делаю.[33]

Воцарилось неловкое молчание. Ох, опять я слишком поздно спохватился, забыл, что по легенде живу в почтовом ящике.

Что ж, это лишь значит, дорогой Брайан, что мы с тобой как-нибудь вечерком провезем друг мимо друга наши тележки в супермаркете, — чопорно откликнулась Сэм. — Давай-ка начнем с семерок, если ты не против. А то объекты уже на подходе.

Семерки — это апартаменты для гостей. На “схеме метро” нашего Паука я слежу за продвижением делегатов по коридору, жду, пока один из них вынет ключ и отопрет дверь в номер — молодец, Филип, прекрасная идея: выдать им ключи, чтобы создать ощущение, будто они в полной безопасности! Потом раздаются гулкие шаги по каменному полу, водопад спускаемой воды в уборных, журчание водопроводных кранов. Треск, шорох и так далее. Наконец все перемещаются в гостиную, наливают себе прохладительные напитки: звякает стекло бокалов, кто-то потягивается и вздыхает, кто-то нервно зевает.

Эти апартаменты и по сей день памятны мне не меньше, чем мрачные стены бойлерной, хотя я ни разу не бывал в них и вряд ли когда буду, как не видел ни внутреннего убранства “королевских покоев” Мвангазы, ни центра управления Сэм, где находился ее спутниковый телефон, шифрованный канал связи с Синдикатом и другими безымянными собеседниками. О последнем мне успел сообщить Паук, пока мы с ним обменивались торопливыми репликами: подобно многим слухачам (и всем валлийцам), он очень словоохотлив. Когда я спросил его, какие задания он выполнял, работая для Говорильни, Паук заметил, что он вообще не уховертка — то бишь лингвист-расшифровщик, а простой честный “жучок” — техник-установщик потайных устройств для пущей радости мистера Андерсона. Самому Пауку, по его словам, больше всего нравилось находиться в эпицентре какой-нибудь заварушки.

— С этим ничто не сравнится, Брайан…. Ты даже не представляешь себе, как я счастлив, когда приходится лежать мордой в грязь, а отовсюду палят из всех стволов и мне в задницу вот-вот вломит минометная мина шестидесятимиллиметрового калибра.

Звук в наушниках четкий, громкий, я даже слышу, как потрескивают кубики льда в стаканах, а кофейный автомат, тот вообще урчит такими басами, каких от симфонического оркестра не услышишь. Паук, хоть ему и не впервой, напряжен не меньше моего, ожидая какой-нибудь накладки, однако все идет без сучка без задоринки: ничего не взрывается, не плавится и не испускает дух в последний момент, ни одна из систем не выходит из строя.

Вот только мы уже некоторое время прослушиваем гостиную в апартаментах для гостей, а там никто до сих пор не проронил ни слова. Фон звуковой есть, а больше — ничего. Да, кто-то вздохнул, кто-то что-то буркнул, но никаких разговоров. Стук, чих, скрип. Потом, в отдалении, неразборчивое бормотание. Но чье? Кому на ухо? Определить невозможно. А нет голоса — нечего и подслушивать. Неужто от красноречия Мвангазы у них языки отнялись?

Я даже дыхание затаил. Вижу, что и Паук тоже. Сам-то я мысленно лежу тихо как мышка в постели Ханны, притворяясь, что меня там нет, пока ее подруга Грейс стучит в дверь, удивляясь, отчего это Ханна не явилась на спортплощадку, где та ее учит играть в теннис, а Ханна, которая ненавидит врать, симулирует головную боль.

Может, они там молятся, Сэм?

Но кому, Брайан?

Сэм, наверное, не очень понимает, что такое Африка, ведь ответ лежит на поверхности: христианскому Богу, точнее, своим о Нем представлениям. Баньямуленге, столь любезные сердцу моего дорогого отца, знамениты, например, тем, что постоянно общаются с богом: либо напрямую, либо через своих жрецов. Не сомневаюсь, что Дьедонне молится в любой момент, едва ощутит в этом потребность. А вот маи-маи обращаются к богу лишь с одной целью — чтобы защитил в бою, так что Франко, пожалуй, станет раздумывать об одном: где тут выгода? Тем более что шаман наверняка обмазал его соком из толченых листьев дерева теке, чтобы воин вобрал в себя всю силу дерева. Кому молится Хадж, трудно сказать. Может быть, Люку, своему хворающему отцу.

Но почему же никто по-прежнему не произнес ни слова? И отчего на фоне естественных в подобной обстановке звуков — скрипов, шарканья ног, побрякивания стекла, я ощущаю некое возрастающее напряжение в комнате, как будто там кто-то держит на прицеле всех троих?

Да говорите же, хоть кто-нибудь, бога ради!

Я мысленно увещеваю их, умоляю даже. Слушайте, все в порядке. Я могу вас понять. Там, в переговорной, вас сковал благоговейный страх, чудилось, что к вам относятся снисходительно, вас раздражали белые лица за столом. Мвангаза, конечно, говорил с вами свысока, но что поделаешь, он ведь привык вещать с кафедры, проповедники все такие. Согласен, вам нельзя забывать и об ответственности перед женами, перед кланами, перед племенами, духами предков, жрецами, шаманами, да мало ли еще перед кем или чем — что мы, европейцы, вообще в этом понимаем? Только прошу, ради вашей же Коалиции, ради моей Ханны, ради всех нас — говорите!

Брайан?

Да, Сэм.

Я уже начинаю думать, может, это нам не помешало бы помолиться?

Да, эта страшная мысль уже приходила мне на ум: нас просекли. Один из делегатов — подозреваю, хитрый мерзавец Хадж, — прижав палец к губам, указывает на стены, или на телефонный аппарат, или на телевизор, или пучит глазищи на люстру. Всем своим видом он говорит: “Ребята, я не лыком шит, я знаю, как устроен этот подлый мир, уж поверьте мне — нас прослушивают!” И если это действительно так, события могут развиваться по-разному, в зависимости от характера объектов — или мишеней, как выражается Макси, — и от того, чувствуют ли они себя заговорщиками или жертвами заговора. Лучший вариант, если они решат: “А-а, пошло оно все, давайте разговаривать нормально”. Такова реакция обычного, рационально мыслящего человека, потому что у него нет ни времени, ни терпения соображать, подслушивают его в данный момент или нет. Однако ситуация далеко не обычная. И меня и Сэм с ума сводит, что трое наших делегатов никак не могут понять главного — именно сейчас они располагают прекрасной возможностью повлиять на дальнейший ход событий, для чего я и восседаю на своем “электрическом стуле” в ожидании, пока они ею воспользуются.

Неужели, Брайан, тебе не хочется прикрикнуть на них?

Хочется, Сэм, ваша правда, но только как раз сейчас меня прошиб холодный пот от жуткого открытия. Просекли они не микрофоны Паука, нет, это я, Сальво, прокололся. Выходит, своевременное вмешательство Филипа все-таки меня не спасло. Ведь когда Франко набросился не на того человека со своей заготовленной пылкой тирадой не на том языке, Хадж сразу заметил, что я откликаюсь на нее, потому и пялился на меня постоянно. Он видел, что я, как дурак, открыл было рот, чтобы ответить Франко, но осекся, неумело притворившись, будто ничегошеньки не понял.

Я все еще терзаюсь подобными размышлениями, как вдруг, долгожданной вестью об искуплении грехов, раздается низкий голос старины Франко, причем говорит он не на родном бембе, а на освоенном в тюрьме киньяруанда. И мне наконец позволено понимать его, не выставляя себя идиотом.

*

Результаты прослушивания, как не уставал напоминать своим подчиненным мистер Андерсон, по определению представляют собой бессвязную и весьма раздражающую чушь. Даже терпения Иова, считает мистер Андерсон, не хватило бы для того, чтобы выудить изредка попадающиеся жемчужинки из кучи отбросов. В этом смысле начальные реплики наших трех делегатов не составляют исключения — ожидаемая смесь нецензурных выражений облегчения и крайне сдержанной пристрелки перед боем.

ФРАНКО (язвительно цитирует конголезскую пословицу): Красивыми словами корову не накормишь.

ДЬЕДОННЕ (откликаясь другой пословицей): Рот улыбается, сердце молчит.

ХАДЖ: Вот черт!.. Предупреждал меня отец, что старикан — тяжелый случай, но чтобы до такой степени… Ой-ой-ой… А чего это он на суахили говорит, как танзаниец с папайей в заднице? Я-то думал, что он из наших, ши.

Никто не дает себе труда отозваться, как всегда и бывает, когда в одном помещении оказываются трое мужчин. Самый болтливый перехватывает инициативу, а остальные двое, как раз те, кого как раз хотелось бы послушать, умолкают.

ХАДЖ (продолжает): А что это за красавчик-зебра? (Недоуменное молчание — я, впрочем, тоже не понял.) Ну, переводчик этот, в пиджаке из линолеума. Что за хрен такой?

Так Хадж меня — зеброй?.. Как меня только не обзывали в жизни! В школе при миссии величали по-всякому: “метис”, “кофе с молоком”, “бритая свинья”. В приюте же фантазии вообще не было предела: от “курчашки” до “черномаза”. Но “зебра”?.. Совершенно новое оскорбление — по-видимому, Хадж его только что сам придумал.

ХАДЖ (продолжает): Я когда-то знал одного такого же. Может, они и родственники. Тот был бухгалтером, у отца моего в конторе над счетами корпел. Всех баб у нас в городе перетрахал, пока кто-то из мужей в ярости не пристрелил его к чертям собачьим. Ба-бах! Не я, правда, стрелял-то. Я ведь не женат, да и не убиваю никого. Мы и так уже стольких своих постреляли. Мудаки… Хватит уже. Покурим?

У Хаджа золотой портсигар. Я его заметил еще наверху, на фоне шелковой подкладки модного костюма. Щелчок — это Хадж раскрыл его. Франко закуривает и тут же заходится чахоточным кашлем.

О чем это они, Брайан?

Обсуждают мою этническую принадлежность.

Это нормально?

В общем-то да.

Дьедонне, сначала отказавшийся от сигареты, голосом фаталиста бурчит: “А-а, чему быть…” — и тоже закуривает.

ХАДЖ: Ты болен, что ли, или как?

ДЬЕДОННЕ: Или как.

Стоят они или сидят? Если вслушаться, можно услышать, как неравномерно скрипят кроссовки хромого Франко, как Хадж вышагивает туда-сюда по каменному полу в своих ботинках из крокодиловой кожи. Тихий стон боли, проминаются подушки — это Дьедонне опускается в кресло. Вот как мистер Андерсон дрессирует своих слухачей-мазуриков.

ХАДЖ: Для начала одно тебе скажу, приятель.

ДЬЕДОННЕ (подозрительно, не доверяя столь дружескому обращению): Что же?

ХАДЖ: Население Киву куда больше заинтересовано в достижении мира и согласия, чем эти говнюки из Киншасы. (Изображая выкрики подстрекателя): Мочите их! Вырвите их руандийские глаза! Мы вас поддержим, ребята. Мы рядом. Всего-то две тысячи километров через джунгли. (Похоже, ждет реакции, но не дожидается. Шарканье ботинок возобновляется.) И старикан туда же… (Подражая Мвангазе, и, надо сказать, очень неплохо): Пора очистить нашу прекрасную, зеленую родину, друзья мои, от вредоносных тараканов, о да! Пора вернуть землю нашим дорогим соотечественникам! Согласен, согласен. А что, кто-то против? (Ждет реакции. Молчание.) Принято единогласно! Пора их вытурить вон, кому говорю! Ба-бах! Пошли все нах… (По-прежнему молчание.) Только без насилия… (Опять шарканье туда-сюда.) Непонятно, правда, где остановиться? То есть — что, например, делать с теми беднягами, которые бежали к нам в девяносто четвертом? Их что, тоже вышвырнуть? Может, и нашего Дьедонне тоже? Типа: детишек забирайте, коров оставьте?

Как я и опасался еще наверху, Хадж оказался саботажником. Как бы невзначай он умудрился за несколько минут коварно подвести разговор к самой серьезной, самой конфликтной проблеме — неопределенному статусу баньямуленге в Конго и вопросу о целесообразности выбора Дьедонне в качестве союзника.

ФРАНКО (очередная пословица, на этот раз с вызовом): Бревно хоть десять лет в воде проваляется, да крокодилом не станет!

ДЬЕДОННЕ: Франко!..

И в наушниках у меня заскрежетало так, что я чуть было не слетел со своего “электрического стула”. Это Дьедонне в гневе резко двинул кресло по каменному полу. Я живо представляю себе его руки, вцепившиеся в подлокотники, покрытый испариной лоб, лицо, обращенное к Франко в страстном призыве.

ДЬЕДОННЕ: Когда же все это наконец закончится, Франко? Вы против нас? Пусть баньямуленге и тутси, но мы не руандийцы! (Задыхается, но не сдается.) Мы конголезцы, Франко, такие же, как и маи-маи! Да! (Повышает голос в ответ на язвительный смех Франко.) Это и Мвангаза прекрасно понимает, а иногда даже и сами маи-маи! (И по-французски, для большей убедительности): Nous sommes tous Zaïrois![34] Помнишь, нас всех учили петь это в школе, во времена Мобуту? Почему же мы и теперь не можем петь то же самое, а? Nous sommes tous Congolais![35]

Нет, Дьедонне, мысленно поправляю я его, не все мы. Я тоже учил в школе эту песенку, с теми же самыми словами, пока однажды одноклассники не стали тыкать пальцами в меня, незаконнорожденного, и кричать: “Pas Salvo, pas le métis! Pas le cochon rasé![36]

ДЬЕДОННЕ (продолжая свою тираду): Во время восстания в шестьдесят четвертом мой отец, муньямуленге, сражался рядом с твоим отцом, симба (хрипит, ему явно не хватает воздуха), а ты сам, еще совсем молодой парень, ты же воевал вместе с ними! Разве ты не стал после этого нашим союзником? (Снова хрип.) Нашим другом? (Опять.) Нет, не стал. (Зло, на французском): C'était une alliance contre la nature![37] И симба продолжали убивать нас, угонять наш скот для нужд своих отрядов — точь-в-точь как сегодня маи-маи убивают нас и угоняют наш скот. Когда мы мстим, вы называете нас подонками баньямуленге, когда сдерживаемся — трусами баньямуленге… (Захлебывается слюной.) Но если мы все объединимся под руководством этого… (Хрип.) …прекратим убивать и ненавидеть… (Хрип.) …прекратим мстить за наших погибших, за искалеченных… Если сможем заставить себя все это прекратить… и объединиться… под руководством этого лидера или любого другого…

Он поневоле умолкает. Его свистящее дыхание напоминает мне Жан-Пьера в больнице, только трубок не хватает. Ерзая на краешке “электрического стула”, я жду отповеди Франко, но вместо этого вынужден бессильно выслушивать очередное словоизвержение Хаджа.

ХАДЖ: Союзником в чем, черт подери? Чтобы добиться чего? Объединения Киву? Севера и юга? Друзья мои, давайте захватим наши природные богатства и будем сами распоряжаться своей судьбой. Фу ты ну ты! Да они уже давно захвачены, придурок! Кучкой вооруженных до зубов руандийских психов, которые в свободное время насилуют наших женщин! Мерзавцы интерахамве[38] так прочно окопались, что ваша гребаная ООН не смеет даже пролететь над ними, не испросив разрешения.

ДЬЕДОННЕ (презрительно смеясь): ООН? Да если мы будем ждать, пока ООН восстановит мир, успеем и детей похоронить, и внуков.

ФРАНКО: Так забирайте своих детей с внуками да катитесь обратно в Руанду, а нас оставьте в покое!

ХАДЖ (быстро вмешивается по-французски, пресекая ссору): Нас? Ты сказал — нас?! Я не ослышался? (Барабанная дробь его шагов, затем гробовая тишина.) Ты что, серьезно думаешь, кому-то есть дело до нас?! Да старику не мы нужны, ему власть нужна! Он желает занять почетное место в истории, пока не сдох, и ради этого готов продать нас со всеми потрохами этому вонючему Синдикату, а там — хоть трава не расти!

Едва я успеваю завершить перевод его кощунственных высказываний, как колокольчик Филипа призывает нас на второй раунд переговоров.

*

Здесь следует рассказать о происшествии, которое тогда не особенно впечатлило мой воспаленный мозг, однако в свете последующих событий вполне достойно ближайшего рассмотрения. Итак, Филип звонит в свой колокольчик, я снимаю наушники с микрофоном, встаю, Паук мне подмигивает, я ему тоже. Поднимаюсь по подвальной лестнице. Наверху подаю условный сигнал, трижды коротко постучав в железную дверь, Антон тут же приоткрывает ее, чтобы я смог быстро выскользнуть, но захлопывает чересчур сильно, с грохотом. Не обменявшись со мной ни словом, Антон ведет меня за угол дома, к восточному крылу крытой галереи, и оставляет неподалеку от входа в покерную — в общем, все согласно плану. Все, да не совсем: никто не принимал в расчет ослепительное солнце — а оно светит мне прямо в глаза.

Только я делаю шаг вперед, опустив голову, чтобы избежать ярких лучей, как слышу приближающиеся шаги и раскатистый африканский смех — навстречу мне из противоположного конца галереи идут трое делегатов. Столкновение в дверях неминуемо. А значит, мне срочно необходима убедительная причина, по которой я появился не с той стороны, с которой должен был. А вдруг они видели, как Антон сопровождал меня? А вдруг слышали, как лязгнула железная дверь?

По счастью, я приучен соображать на ходу благодаря однодневным семинарам по вопросам личной безопасности, которые обязаны посещать даже внештатные сотрудники Говорильни. Так как же я проводил драгоценные минуты отдыха, пока наши делегаты предавались частным беседам? Ответ: точно так же, как и всякий раз, когда объявляют перерыв в заседании, — наслаждался покоем в укромном уголке. Морально готовый к вопросам, я подхожу к покерной и останавливаюсь у двери. Они тоже подходят и останавливаются. Точнее, останавливается проворный Хадж, обогнавший на несколько шагов Франко и Дьедонне. Пока они подтягиваются, человек, пару минут назад обозвавший меня “зеброй”, обращается ко мне с преувеличенной учтивостью:

— Итак, уважаемый переводчик, хорошо ли вы отдохнули? Готовы к новой битве?

Конечно, вполне безобидные вопросы и заданы безобидным тоном. Только вот говорил он на киньяруанда. На этот раз, правда, обошлось без Филипа и его предупредительных сигналов: я лишь смущенно улыбнулся в ответ, выражая легкое сожаление. Когда это не произвело на Хаджа никакого впечатления, пришлось изобразить более внятную реакцию: я пожал плечами и покачал головой в знак того, что ничего не понял. Тут Хадж осознал допущенную оплошность — или сделал вид — и, громко рассмеявшись, хлопнул меня по плечу. Неужели пытался подловить меня? Да нет — во всяком случае, так я убеждал себя тогда. Хадж просто оговорился, как порой случается со всяким, кто в совершенстве знает несколько языков. Весь перерыв протрепался на киньяруанда в апартаментах для гостей, вот и не успел сменить пластинку. С кем не бывает. Наплевать и забыть.

Глава 10

— А теперь, господа, слово полковнику!

Макси смотрится перед доской весьма внушительно: руки в боки, водянистые голубые глаза сверкают воинственным азартом, еще три года — и наступит его Бородино. Пиджак он снял, а галстук оставил. Возможно, он так редко его надевает, что просто-напросто забыл о нем. Наши ряды несколько поредели: Мвангаза, в прошлом ветеран баррикадных боев, а ныне провозвестник мира, удалился в королевские покои, уведя за собой своего лоснящегося приверженца с поросячьим хвостиком. На их стороне стола лишь Табизи — боксерские плечи ссутулены, тяжелые веки полуопущены, крашеные черные волосы тщательно зачесаны назад, чтобы скрыть лысину на макушке. Остался, дабы убедиться, что игра ведется честно.

Но я вижу перед собой не Макси, не Табизи, не делегатов. Прямо на меня смотрит мое детство. На крупномасштабной военной карте изображен Букаву, жемчужина Центральной Африки (иные говорят — и всего континента), город на южном берегу самого высокогорного, а значит, и самого прохладного из Великих озер. Озеро Киву, окутанное туманами в колыбели окрестных гор, — волшебное, спросите моего покойного батюшку. Или рыбаков, с которыми он часами судачил возле доков, пока те выбирали из своих сетей мелкую самбазу[39] и швыряли в желтые пластмассовые ведра, где рыбки часами трепыхались в надежде, что кто-нибудь жалостливый (вроде меня) их выпустит. Расспросите рыбаков про мамба-муту — полукрокодила-полуженщину, про злодеев, что по ночам подползают к берегу озера и с помощью колдовства продают души своих ничего не подозревающих друзей в обмен на всяческие блага в этом мире — пусть и под угрозой страшной кары в мире ином. Вот почему говорят: озеро Киву — заколдованное, проклятое, а рыбаков то и дело утаскивает под воду мамба-муту, пожирающая человеческий мозг. Во всяком случае, так уверяли моего дражайшего отца сами рыбаки, а ему хватало ума не поднимать на смех их верования.

Вдоль главной улицы города выстроились дома в классическом колониальном стиле с закругленными углами и прямоугольными окнами, вокруг буйно цветут тюльпанные деревья, жакаранда, бугенвиллеи. На окрестных холмах раскинулись бесчисленные банановые рощи и чайные плантации. Глядя вниз со склонов, можно насчитать пять полуостровов, на которых расположился город. Самый большой называется Ла-Ботт, то есть “сапог”, вон он на карте Макси: он действительно похож на очертания Италии и застроен красивыми домами, чьи ухоженные сады спускаются прямо к воде, — сам маршал Мобуту соблаговолил построить здесь виллу. Полуостров дерзко вклинивается в озеро, но когда вы уже мысленно продлили его на север, на Гому, он вдруг резко переламывается вправо, будто пытаясь пнуть Руанду на восточном берегу.

Бумажные стрелки Макси выполняют стратегическую функцию. Они указывают на дом губернатора провинции, на радио- и телевизионные станции, на штаб войск ООН и на армейские казармы. Но ни одна не направлена на придорожный рынок, куда папа водил меня в день рождения угощать козлятиной на вертеле; не указывает стрелка и на собор с зеленой крышей, который построен как будто из двух перевернутых, перпендикулярно составленных остовов кораблей, выброшенных штормом на берег, — там мы молились за мою бессмертную душу. Нет стрелки и в сторону мрачного каменного здания католического университета, где я, при условии отличной успеваемости в школе, мог бы получить высшее образование. Не обозначена и миссия ордена Белых сестер, где монахини кормили меня, незаконнорожденного, сахарными печеньями, приговаривая: до чего же у тебя добрый и славный дядюшка…

Макси стоит к нам спиной. Филип сидит рядом, выражение его лица меняется так быстро, что ни единой эмоции уловить не успеваешь. Только заметишь, взглянешь еще раз — а ее уже и след простыл. Наши делегаты сидят на прежних местах, Франко посередине. Дьедонне как-то посуровел. У Франко напряжены мощные мышцы шеи. Лишь один Хадж выказывает демонстративное пренебрежение к заседанию. Опершись локтями о стол, он делает вид, будто пейзаж за окном ему куда интереснее, чем родные края на карте. Неужто ему все безразлично? Любит ли он Букаву так же, как люблю этот город я, пусть и только по памяти? Что-то не верится.

Входит Антон с бильярдным кием. Его появление меня удивляет. Отчего он здесь, а не на месте, со своими наблюдателями? Потом до меня доходит, что пока наши делегаты сидят в переговорной, следить ему не за кем. А это лишний раз доказывает, что когда переводчик целиком настроен на максимальную отдачу, здравый смысл у него отключается и котелок варит медленно.

— Ну, старик, сейчас пойдут армейские разговорчики, — еле слышно предупреждает меня Макси. — Справишься?

Что значит “справишься”, Шкипер? Ты ведь уже спрашивал меня, осилю ли я военную терминологию, и я ответил — да. Антон передает Макси бильярдный кий — заменитель волшебной трости Мвангазы. Передает отработанным движением, как рядовой офицеру. Макси берет кий точно за центр равновесия. Говорит он ясно, отрывисто. Простым слогом, с удобными паузами. Вот, судите сами. Я слушаю и стараюсь переводить как можно лучше.

— Первым делом, господа, самое важное. Не будет никакой — повторяю: никакой! — вооруженной интервенции со стороны неконголезских формирований в провинции Киву. Чтоб вот это все поняли, громко и разборчиво, ладно?

Скрывая изумление, я выполняю его просьбу. Хадж бросает издевательски-восторженное “ах!”, хихикает, недоверчиво качает головой. Корявая физиономия Франко выражает недоумение. Дьедонне задумчиво опускает глаза.

— Восстание должно выглядеть спонтанной локальной вспышкой в рамках традиционных междоусобиц племенных групп, — невозмутимо продолжает Макси. — Это произойдет без — повторяю: без! — какого бы то ни было видимого участия неконголезских сил будь то в Гоме, Букаву или где-либо еще. Хаджу потрудись внушить особо. Его отец под этим подписался. Так ему и скажи.

Я говорю. Хадж отворачивается к окну, за которым кипит воздушный бой между эскадрильями ворон и чаек.

— Хрупкое равновесие сил на внутренней политической арене временно нарушится, — возвращается к теме Макси. — Никакая внешняя организация, ни правительственная, ни наемная, не станет раздувать конфликт. Для международного сообщества все должно выглядеть как обычные передряги внутри Конго. Вдолби им это как следует за меня, старик.

И я вдалбливаю за Шкипера. Вороны Хаджа отступают — чайки задавили их числом.

— В штабе ООН в Букаву полнейший срач, — горячится Макси. Я, впрочем, благоразумно употребляю выражение помягче. — Одна мотострелковая рота на бронетранспортерах с противоминной защитой, одна караульная рота из Уругвая, китайское инженерно-техническое подразделение. Представители руандийских отрядов и формирований маи-маи трутся плечами в коридорах, а заправляет всем этот подполковник из Непала, которому до отставки рукой подать. Какая ерунда ни стрясется, они кидаются к трубке спутниковой связи и вопят благим матом, требуя инструкций сверху. Нам ли не знать, Филип вон прослушивал их разговорчики, верно?

Филип раскланивается под веселый смех, как только я заканчиваю перевод. Вольнонаемный консультант, прослушивающий штаб ООН? В глубине души я потрясен, однако виду не подаю.

— Полагая, что это опять конголезцы грызутся между собой, силы ООН — в Букаву, Гоме или где бы то ни было — ограничатся нытьем-жалобами и, эвакуировав гражданских лиц, отступят под защиту собственных укреплений, чтобы переждать, пока баламуты угомонятся. Но — будь так добр, старик, изобрази им это охеренное НО — если только ООН или еще кто-нибудь заподозрит, что ручки тянутся из-за границы, мы окажемся в глубокой жопе.

Поскольку суахили располагает богатым запасом бранной лексики, я не считаю себя вправе корректировать вольности Шкипера. Но если у Франко мой перевод вызывает очередной взрыв одобрительного гогота, а у Дьедонне — вымученную улыбку, то Хадж удостаивает нас лишь шутовским боевым кличем.

— Это еще что за хрень? — зло цедит Макси, почти не разжимая губ, как будто это лично я, а не Хадж, оскорбил его.

— Просто он в хорошем настроении, Шкипер.

— Я не тебя спрашиваю, а его.

Я перевожу вопрос Хаджу, точнее, его спине, обтянутой шикарным пиджаком.

— А может, в тот день никому не захочется бузить, — лениво пожимает он плечами. — Может, дождик будет.

Филип, неизменно бдительный, деликатно вмешивается:

— Полковник имеет в виду всего лишь несколько разбитых витрин, Хадж. Ладно, еще немного пограбят, постреляют. Спалят пару машин, но никто вас не просит поджигать весь город. Ваш отец решительно настроен свести ущерб в Гоме к абсолютному минимуму, и вы, не сомневаюсь, желаете того же для Букаву. Все, что нам нужно, — это хороший фейерверк, общее ощущение беспорядка, чтобы создать ситуацию, когда харизматичный и популярный лидер под правильным лозунгом сможет торжественно водворить мир — в данном случае это будет Мвангаза, старый друг вашего отца. Люк, кстати, подал недурную идею, как можно все устроить в Гоме: митинг протеста как бы случайно выходит из берегов, а дальше пиво делает свое дело. Рекомендую взять его план на вооружение и в Букаву.

Однако даже дипломатическое искусство Филипа не способно положить конец выходкам Хаджа. Более того, оно производит обратный эффект. Хадж уморительно трясет руками над головой, словно отмахиваясь от всего сказанного, чем провоцирует Феликса Табизи. Его по-арабски гортанная французская речь гремит на всю комнату:

— Порядок действий следующий, — монотонно рокочет он, словно отчитывая оплошавшего слугу. — В благоприятный момент Мвангаза с советниками покидает свое тайное убежище за пределами страны и прибывает в аэропорт Букаву. Мятежная толпа, организованная твоим отцом и тобой лично, встречает его на ура и с почестями провожает в город. Ясно? Как только Мвангаза ступит в Букаву, все боевые действия должны немедленно прекратиться. Ваши люди складывают оружие, перестают грабить, стрелять и присоединяются к празднику. Все, кто помогал Мвангазе в его великом начинании, будут вознаграждены, начиная с твоего отца. Остальным повезет меньше. Жаль, Люка здесь нет. Надеюсь, он скоро поправится. Он любит Мвангазу. Двадцать лет они оказывали друг другу услуги, теперь рассчитаются сполна. Тебе тоже достанется.

Хадж больше не смотрит в окно; опершись локтями о стол, он задумчиво теребит крупную золотую запонку.

— Значит, маленькая война, — наконец заключает он.

— Да полно вам, Хадж, и не война вовсе, — принимается увещевать его Филип. — Одно название. А мир совсем рядом, буквально за углом.

— Ну да, он по жизни там прячется, — кивает Хадж, вроде бы соглашаясь с этой логикой. — Да и наплевать: подумаешь, маленькая война, — развивает он свою мысль по-французски. — В самом деле, что такое немножко смертей? Тьфу, даже не заметишь. Все равно что быть немножко беременной.

Для пущей наглядности он изображает звуки пальбы, каких я уже наслушался под ватерлинией: “Бах! Та-ра-рах! Тра-та-та-та!” А потом падает на стол, лицом вниз, будто мертвый, раскинув руки, и тут же вскакивает как ни в чем не бывало.

*

Макси намерен захватить аэропорт Букаву, а кто вздумает встать на его пути, может катиться ко всем чертям. Аэропорт называется Кавуму, находится в тридцати пяти километрах к северу от города и представляет собой ключ к успеху нашего предприятия. Вот его аэрофотоснимок на доске. Был ли в Букаву аэропорт двадцать лет назад? У меня в памяти лишь неровное, заросшее травой поле, где пасутся козы, да серебристый биплан, которым управлял бородатый польский священник отец Ян.

— После захвата аэропорта все Южное Киву — как на блюдечке. Взлетно-посадочная полоса два километра. Можно забрасывать что хочешь, кого хочешь, когда хочешь. Плюс таким образом у вас блокирован единственный аэродром, куда Киншаса могла бы прислать серьезное подкрепление. — Бильярдный кий Макси отщелкивает нужную информацию. — Из Кавуму можно экспортировать товары на восток в Найроби, — щелк! — на юг в Йоханнесбург, — щелк! — на север в Каир и дальше. Или можно вообще забыть про Африку южнее Сахары и рвануть напрямую на европейские рынки. “Боинг-767” долетает без посадок с сорока тоннами груза на борту. Элементарно утрете нос руандийцам, танзанийцам и угандийцам. Примите к сведению.

Я перевожу, все принимают к сведению, особенно старательно — Хадж. Обхватив голову руками, устремив беспокойный взгляд на Макси, он невольно принял точно такую же позу, как погруженный в размышления Дьедонне.

— Никаких вам посредников, бандитов, рэкета, ни таможни, ни военных, которым тоже надо отстегивать, — заверяет Макси, а вслед за ним и я. — Обслуживать свои рудники можете на месте, а руду направлять прямиком покупателям, так что даже Киншасе кусок пирога не достанется. Громко и четко, по слогам, старик, — давай!

Что ж, по слогам так по слогам. Слушатели под впечатлением — все, кроме Хаджа, который встревает с очередным дурацким возражением:

— Но в Гоме полоса длиннее, — перечит он, выбрасывая руку вперед.

— Там один конец покрыт лавой. — Макси пощелкивает кием по целой группе вулканов.

— Но у нее же два конца, так? — не унимается Хадж. — Как у любой взлетно-посадочной полосы.

Хохот Франко напоминает собачий лай. Дьедонне в кои-то веки позволяет себе нормально улыбнуться. Макси переводит дух, я тоже. Как бы мне хотелось пять минут поговорить с Хаджем на его родном ши, как мужчина с мужчиной! Чтобы популярно объяснить ему, какой опасности подвергают всю операцию его мелочные придирки.

Макси решительно произносит:

— Нам нужен Кавуму, и точка. — И резко вытирает губы сжатым кулаком, прежде чем продолжить. Боюсь, Хадж не на шутку его достал. — Теперь я хочу услышать их мнение, пусть говорят по очереди. Они с нами или нет? Как поступаем — с налету захватываем Кавуму или тратим время на полумеры, позволяя конкурентам перехватить инициативу, и теряем реальный шанс на прогресс для Восточного Конго, первый за хрен знает сколько лет? Начнем с Франко.

И я начинаю с Франко. Как обычно, он отзывается не сразу. Буравит хмурым взглядом меня, потом карту, потом Макси. Но больше всех достается его несчастному соседу Дьедонне.

— Мнение моего генерала таково: господин полковник высказался разумно, — сквозь зубы цедит он.

— Нет, так не пойдет, мне нужен прямой ответ. И я обращаюсь ко всем присутствующим. Будем захватывать аэропорт Кавуму до того, как двинемся на города и рудники? Прошу дать конкретный ответ на конкретный вопрос. Спроси его еще раз.

Спрашиваю еще раз. Франко разжимает кулак, долго разглядывает свою ладонь, потом снова сжимает.

— Мой генерал исполнен решимости. Сначала надо взять аэропорт, затем рудники и города.

— Как коалиция? — не унимается Макси. — Плечом к плечу с баньямуленге? Как братья по оружию, забыв многолетние распри?

Я гипнотизирую бутылку “Перье”, чувствуя, как обжигающий взгляд Хаджа мечется туда-сюда и в итоге останавливается на мне.

— Договорились.

Дьедонне, по-видимому, не верит своим ушам.

— Даже с нами? — тихо уточняет он. — Вы примете баньямуленге как равноправных партнеров?

— Надо — значит, примем.

— А после, когда мы победим? Будем совместно поддерживать мир? Мы действительно об этом сейчас договариваемся?

— Мой генерал сказал — с вами, значит, с вами, — рычит Франко. И, чтобы отрезать все пути назад, извлекает из своего неистощимого запаса очередную пословицу: — Друзья моих друзей — мои друзья.

Теперь черед Дьедонне. Он дышит с трудом, судорожно ловя воздух ртом, и смотрит только на Франко.

— Если твой генерал сдержит слово… И ты сдержишь свое… И Мвангаза — тоже… Тогда баньямуленге будут участвовать в этом начинании, — еле выговаривает он.

Все взоры — в том числе и мой — обращаются к Хаджу. Понимая, что очутился в центре внимания, он сует руку во внутренний карман пиджака, наполовину вытаскивает золотой портсигар. Заметив предупредительную надпись “Не курить!”, досадливо кривится, бросает портсигар назад, пожимает плечами. Тут Макси не выдерживает.

— Передай-ка кое-что от меня Хаджу, старик.

К твоим услугам, Шкипер.

— Не слишком мне нравится вся эта херня: с одной стороны, с другой стороны… Мы здесь собрались, чтобы создать коалицию, а не сидеть на долбаном заборе свесив ноги. Если парень замещает отца, пусть и выполняет его волю, вместо того чтобы раскачивать нам лодку. Сумеешь донести в не слишком хамской форме?

Существует, однако, предел тому, насколько даже самый ловкий переводчик способен смягчить удар, особенно когда его наносит такой резкий человек, как Макси. Я стараюсь изо всех сил, но, достаточно познакомившись с истерическим характером Хаджа как над ватерлинией, так и под ней, готовлюсь к неизбежному взрыву. Представьте же мое изумление, когда выясняется, что переводить мне надлежит ряд идеально выстроенных и продуманных контраргументов блестящего выпускника Сорбонны. Его речь продолжается добрых пять минут, но не припоминаю, чтобы он хоть раз помедлил или повторился. Да, в его словах звучит вызов, но вызов бесстрастный, хладнокровный. В них нет и намека на то, что он обсуждает судьбу своего (и моего!) любимого города. Ниже привожу краткое содержание:

Разработка месторождений не может осуществляться без согласия местного населения.

Военных сил как таковых недостаточно. Для любого долгосрочного решения проблем требуется продолжительный период времени без войны — то, что принято называть мирной жизнью.

Поэтому проблема, стоящая перед делегатами, заключается не в том, чтобы определить, даст ли план полковника оптимальные возможности для добычи и экспорта руды; нет, главный вопрос в том, сможет ли Мвангаза со своим Путем золотой середины выполнить данные людям обещания и достичь общественного согласия. Проблема доступа. Хадж имеет в виду не только физический доступ к рудникам, но и юридический. Разумеется, предполагаемая новая администрация Киву во главе с Мвангазой предоставит Синдикату все необходимые разрешения, права и полномочия, какие требуются по местным законам.

Однако как быть с законами Конго? Пусть Киншаса и на расстоянии двух тысяч километров от Киву, но так или иначе это столица. На международном уровне она выступает от имени всей Демократической Республики Конго, и ее юрисдикция в отношении восточных провинций освящена конституцией. В долгосрочной перспективе Киншаса остается ключевым звеном.

Хадж обращает свои глаза навыкате в сторону Филипа.

— Мой вопрос, мзе Филип, заключается в следующем: как ваш Синдикат предлагает обойти власть Киншасы? Мвангаза говорит о Киншасе в издевательском тоне. Полковник только что сообщил нам, что Киншаса не получит никакой финансовой выгоды от переворота. Но когда пыль уляжется, последнее слово будет за Киншасой, а не за Мвангазой.

Филип внимательно выслушал Хаджа, и, если только его восторженная улыбка о чем-то может свидетельствовать, выступление ему очень понравилось. Легким жестом он как бы приглаживает свою волнистую седую шевелюру, умудряясь, однако, до нее при этом не дотронуться.

— Для этого понадобятся сильные люди с железной волей, Хадж, — с улыбкой поясняет он. — Такие, как Мвангаза или ваш уважаемый отец. На это уйдет какое-то время, как же иначе. С определенными этапами процесса переговоров разбираться нужно только по мере их достижения. И с Киншасой разберемся своевременно.

Хадж прикидывается потрясенным. На мой взгляд, он даже переигрывает. Но зачем?

— Вы хотите сказать: никаких побочных предварительных договоренностей с воротилами из Киншасы? Вы уверены?

— Именно так.

— И вы не собираетесь подкупать их сейчас, пока они еще продаются по дешевке?

— Разумеется, нет! — смеется воплощенная добродетель в лице Филипа.

— Да вы что, рехнулись? Если ждать, пока они вам понадобятся, они с вас потом десять шкур сдерут.

Однако Филип стоит на своем, чем вызывает мое восхищение.

— Нет, Хадж, увы, никаких предварительных переговоров с Киншасой, никаких сделок на стороне, никаких откатов, никаких кусков пирога. Может, позже нам это и аукнется, однако подобные махинации противоречат всему, за что мы боремся.

Тут Макси вскакивает, будто к нему внезапно вернулись силы. Кий указывает на Гому, затем спускается вниз, вдоль дороги, ведущей на юг, по западному берегу озера Киву.

— Мзе Франко, я слышал, что время от времени отдельные группы ваших выдающихся вооруженных сил устраивают засады вдоль этого шоссе.

— Что ж, и такое говорят, — осторожно отвечает Франко.

— Мы просим на рассвете назначенного дня устроить на ней побольше засад, чтобы полностью перекрыть движение транспорта в обоих направлениях.

Протестующий вопль Хаджа:

— А как же грузовики моего отца? Наши грузовики с пивом, следующие на север?

— Придется вашим клиентам пару дней пострадать от жажды, — парирует Макси и возвращается к Франко: — Я также слышал, что ваш досточтимый генерал поддерживает связь с крупными отрядами маи-маи, находящимися вот здесь — между Физи и Барака.

— Возможно и такое, — неохотно признает Франко.

— И еще на севере, близ Валикале, силы маи-маи велики.

— Это военная тайна.

— Я прошу, чтобы в назначенный день отряды маи-маи сошлись в Букаву. У вас также есть формирования вокруг Увиры. Они должны тоже подойти на помощь.

И снова Хаджу неймется. Уж не пытается ли он подорвать авторитет Макси? Или это случайно так выходит? Боюсь, что первое.

— Прошу прощения, но я хотел бы знать, каков в точности план полковника по захвату аэропорта Кавуму. Хорошо, допустим, правительственные солдаты вконец одурели от пьянки и наркотиков. Они недовольны, им не платят жалованья. Но у них есть оружие, и им нравится стрелять по людям.

Макси отвечает ровным голосом, без тени раздражения:

— Я предполагаю использовать небольшую группу наемников-профессионалов, одетых так, чтобы не привлекать внимания. Они достаточно опытны и дисциплинированны, чтобы обманом проникнуть куда нужно без единого выстрела. Пока все понятно?

Хадж кивает своим налакированным завитком. Подперев подбородок, он подается вперед, изображая преувеличенное внимание.

— Они либо войдут в аэропорт утром вместе с обслуживающим персоналом, либо же подкатят вечером в субботу под видом футбольной команды, которая ищет, с кем бы сыграть. Там два футбольных поля, бесплатное пиво потечет рекой, из окружающих поселков набегут девицы, так что обстановка будет неформальная. Это тоже ясно?

Хадж опять кивает.

— Очутившись у цели, ребята никуда не бегут, не торопятся, держатся непринужденно, оружия не показывают. Улыбаются, машут руками. Но через десять минут в наших руках и диспетчерская вышка, и взлетно-посадочная полоса, и склад боеприпасов. А дальше мы всем раздаем сигареты, пиво, деньги, всех гладим по шерстке, договариваемся с администрацией, уточняем детали сделки. С точки зрения местных начальников ничего особенного не происходит: мы просто негласно берем аэропорт в аренду, чтобы завезти несколько партий горного оборудования, не побеспокоив таможню.

Тон Хаджа делается неестественно подобострастным:

— При всем уважении к стратегическому таланту господина полковника хотелось бы все же знать, кто именно войдет в эту команду профессиональных наемников?

— Специалисты высшей категории, прошедшие подготовку в Южной Африке, в отрядах специального назначения. Каждый будет отобран индивидуально.

— Разрешите уточнить, они чернокожие, господин полковник?

— Да, зулусы и овамбо, их привезут из Анголы. Все ветераны, ни одного новичка. Лучшие бойцы в мире.

— Сколько же их будет, господин полковник?

— Не более пятидесяти, не менее сорока, во всяком случае, пока так.

— А кто поведет в бой этот замечательный отряд?

— Я поведу. Лично. Сам. А ты думал? — Макси рубит фразы все короче. — Плюс Антон. Плюс пара надежных товарищей.

— Но господин полковник, я очень извиняюсь, белый.

Макси засучивает правый рукав, секунду мне и впрямь кажется, что он сейчас врежет Хаджу. Но он всего лишь рассматривает свою руку.

— Черт подери, и в самом деле! — восклицает он, вызвав смех облегчения за столом переговоров, причем Хадж веселится как-то чересчур бурно.

— А ваши надежные товарищи, господин полковник? Они тоже белые?

— Как снег.

— Тогда не соблаговолите ли объяснить нам, каким же образом небольшая группа белоснежных иностранцев сумеет организовать внезапное нападение на аэропорт Букаву, не привлекая к себе лишнего внимания тех, кому меньше повезло с цветом кожи?

На этот раз никто не смеется. Слышны лишь крики чаек, вороний грай да шорох теплого ветра в траве.

— Элементарно. В назначенный день, — похоже, этот ярлык Макси намертво приклеил к дате начала переворота, — некая швейцарская машиностроительная компания, которая специализируется на системах управления воздушным движением, будет проводить в аэропорту натурное обследование, намереваясь впоследствии по собственной инициативе подать заявку на контракт по поставкам оборудования.

Тишину нарушает только мой перевод.

— Самолет компании с техническим оборудованием неустановленного назначения на борту, — я тщательно воспроизвожу ударение на нужных словах, — будет отбуксирован на стоянку поблизости от диспетчерской башни аэропорта. Швейцарские инженеры, разумеется, белые. Среди них я, Антон и Бенни, которого вы мельком видели. По моему сигналу команда отборных наемников, к тому моменту проникшая в аэропорт через главный вход, взойдет на борт самолета, где получит крупнокалиберные пулеметы, ручные противотанковые гранатометы, люминесцентные опознавательные браслеты, паек и более чем достаточное количество боеприпасов. Если по ним откроют огонь, они будут стрелять прицельно, чтобы свести жертвы к минимуму.

Дальнейшие действия Филипа в моих глазах совершенно логичны. В конце концов, на чьей же стороне Хадж? Долго еще мы будем терпеть его мелочные придирки? А ведь его лично никто сюда и не приглашал. Он всего лишь заменил в последний момент больного отца. Пора уже поставить зарвавшегося юнца на место.

— Господин Хадж, — вкрадчиво начинает Филип, подражая тону, каким Хадж произносил “господин полковник”. — Хадж, дорогой мой мальчик. При всем уважении к вашему любезному батюшке, которого нам здесь так не хватает… Какая досада, что до сих пор мы уделяли столь мало внимания, точнее, не уделяли вовсе вашему личному бесценному вкладу в поддержку кампании Мвангазы. Как вы намерены подготовиться к великому Пришествию в Букаву, являющемся, по сути, вашей вотчиной? Не кажется ли вам, что сейчас самое время просветить нас на этот счет?

В первый момент Хадж как будто не слышит ни вопроса Филипа, ни моего перевода. Потом шепчет несколько слов на языке ши, до странности напоминающих грубую версию боевой мантры тщедушного джентльмена в траттории в Баттерси: “Господи, помоги достойно ответить этому мешку дерьма…” — и так далее. Не подавая вида, что понял его, я усердно рисую какие-то невинные каракули у себя в блокноте.

А дальше Хадж, кажется, окончательно сходит с ума. Вскакивает с кресла, делает несколько па, щелкает пальцами, дергает головой. И, слово за слово, на ходу сочиняет ритмический ответ на вопрос Филипа. А поскольку слова — моя единственная музыка и в отношении эстрады Конго я полный невежда, то даже сегодня не могу сказать вам, какого исполнителя, какую группу или хотя бы какой жанр он пародировал.

Зато остальные могли бы. Кроме меня и Макси, в котором я сразу почуял такую же музыкальную бездарность, все нашли исполнение Хаджа виртуозным, мгновенно узнаваемым и невероятно забавным. Суровый Дьедонне смеется до упаду и восторженно хлопает в такт, могучий торс Франко раскачивается в экстазе. А ваш покорный слуга, обученный работать в любых экстремальных условиях, тем временем на автопилоте продолжает переводить то на французский, то (повинуясь требовательному взгляду Макси) на английский. Вот текст, очень неуклюже и приблизительно восстановленный по моей лихорадочной стенограмме:

Солдат — купим,
Учителей и врачей — купим,
Начальника гарнизона в Букаву — купим,
и шефа полиции,
и его заместителя.
Ворота тюрьмы вышибем и на каждом гребаном перекрестке
грузовик халявного пива поставим
да накатим сверху “Семтекса”[40] для кайфа.
Свистнем тем руандийцам, кто против Руанды,
и подарим им новые клевые пушки,
у кого еще нет — подходи, не стесняйся.
Раздолбаям и психам, кто налево-направо
по прохожим палит, чья не нравится рожа,
и пивка мы нальем, и стволы дадим тоже.
А католикам набожным в том же Букаву,
преподобным отцам да невестам Христовым,
кто не хочет бузить и вообще не умеет —
без того, мол, приличных людей не хватает, —
им мы скажем: уж скачет в Нью-Иерусалим
славный Князь Нищеты на вонючем осле!
Так налей себе, детка, еще, не жалей,
дядя Молотов, сделай нам новый коктейль,
бей витрины и старые счеты своди,
потому как, гляди-ка, вон там впереди
полыхает геенна, копыта-рога —
это Рай для Народа грядет — бу-га-га!

Вот уже и Филип смеется, изумленно качая головой, и звонит в колокольчик, объявляя второй перерыв. Я тем временем исподтишка разглядываю Табизи. Его лицо — застывшая маска еле скрываемого бешенства. Черные как ночь глаза, точно два ружейных ствола, целятся из-под тяжелых век прямо в лоб Хаджу, напоминая мне о том, что многие арабы глубоко презирают своих чернокожих соседей по континенту.

Глава 11

Сэм, куда они все подевались? У меня в наушниках гробовая тишина.

Сейчас проверю, дорогой. Потерпи немного.

Я и так терплю. В наушниках по-прежнему лишь громкие помехи, пока Сэм консультируется с Антоном, а затем с Филипом.

Так, Франко нашелся.

Где?

В королевских покоях. Они там с Мвангазой закладывают за воротник.

Ну что, туда? — с излишним рвением спрашиваю я.

Ни в коем случае, Брайан, спасибо. Они чудненько посидят без тебя.

Тут в наушниках слышится шарканье ботинок из крокодиловой кожи по тропинке, сопровождаемое еще чьими-то шагами, — по-моему, это Дьедонне. Сэм незамедлительно подтверждает мою догадку: наблюдатели сообщили, что Хадж, схватив Дьедонне под руку, буквально тащит его за собой вверх по холму. Еще интереснее, что Хадж прижимает палец к губам, требуя от Дьедонне молчания, пока они не отойдут подальше от дома. Я в полном восторге. Нет большего счастья для слухача-мазурика, чем фразочки вроде “Давай куда-нибудь выйдем, где нас никто не услышит” или “Подожди, сейчас найду телефон-автомат”.

Правда, несмотря на свой профессиональный восторг, я все же испытываю прилив сочувствия к Дьедонне, которого только что грандиозный план Макси увлекал в одну сторону, а теперь оторва Хадж тянет в другую.

Когда они достигают ступеней, ведущих к беседке, и начинают подъем, Хадж принимается танцевать. Одновременно он что-то говорит, отрывисто, в неровном ритме — рэп под чечетку. Слух у мазуриков Говорильни не хуже, чем у слепых, но порой они и видят точно так же, внутренним взором. Именно это и происходит сейчас со мной: я вижу все четко, в красках. Болотные штиблеты Хаджа легко скользят по каменным ступеням: шлеп-щелк, шлеп-щелк. Подскакивает локон на лбу, тонкое тело выгнулось назад, а руки, как два шелковых шарфа, взлетают на фоне прозрачной лазури неба. Он старается заглушить свои слова стуком крокодиловых ботинок. И если тело его дергается в дикой пляске, то голос звучит твердо, уверенно, и чем тише он говорит, тем громче выстукивает чечетку по ступенькам, тем резче вертит головой, дробя каждое предложение, по кусочку скармливая невнятицу маленьким хищным микрофонам.

На каком языке он говорит? На родном ши, которым по удачному стечению обстоятельств владеет и Дьедонне. Так вот что он задумал: помогая себе жестами и время от времени вставляя французские словечки, объясниться на языке, которого совершенно точно не поймет подслушивающий. Но я-то его понимаю.

И я двигаюсь вместе с ним. Я слежу за ним так настойчиво, что, когда закрываю глаза, отчетливо вижу его перед собой. Все время, пока Хадж скачет по ступенькам, а Дьедонне едва поспевает за ним, отплевываясь и хрипя, ас-переводчик Сальво незримо присутствует рядом с ними, в наушниках и с блокнотом. Когда Хадж замирает и Дьедонне стоит недвижно, я отдыхаю. Еще одна ступенька — и Хадж уже прыгает по траве, и я вместе с ним. Он знает, что я рядом. И я знаю, что он знает. Он приглашает меня поиграть в угадайку, и я принимаю его правила. Он ведет зебру в безумном танце, и зебра не отстает ни на шаг — со ступеньки на ступеньку, подскок-поворот и так далее.

Не учитывает он одного — какое примитивное у нас оборудование. Он ведь современный человек и, готов спорить, помешан на технике. Он-то думает, у нас тут полный арсенал суперсовременных игрушек из Говорильни: микрофоны направленного действия, лазерные и спутниковые технологии и тому подобное. И ошибается. Здесь тебе не Говорильня, Хадж. Микрофоны Паука стационарные, а его старая добрая замкнутая система не допускает никаких утечек, поэтому зебра от нее в восторге.

Здесь у нас все по-честному. Хадж против Сальво, один на один, и Дьедонне — случайный свидетель. Здесь, с одной стороны, — язык ши, приправленный чечеткой Хаджа, с другой — звериные слух и чутье Сальво. Штиблеты Хаджа гремят не тише деревянных башмаков по булыжнику. Он делает пируэты, повороты, его голос то тише, то громче; фраза начинается на ши, заканчивается на киньяруанда плюс французские жаргонные вкрапления, чтоб сверх меры усложнить слухачу задачу. Я слушаю сразу с трех микрофонов, по три раза переключаюсь с языка на язык на протяжении одного предложения — прием такой же бешеный, как сам объект. И я мысленно танцую вместе с ним. Я там, наверху, на каменной лестнице, мы с Хаджем — два дуэлянта со шпагами, и всякий раз, когда он позволяет мне перевести дыхание, я спешно выдаю информацию Сэм, левой рукой прижимая блокнот к подлокотнику кресла, а правой, в которой зажат карандаш, безостановочно черкаю по страницам в заданном Хаджем ритме.

Не обязательно так кричать, Брайан, дорогой. Мы тебя прекрасно слышим.

Запись длится всего девять минут, то есть две трети перерыва. И за эти девять минут зебра ставит рекорд своей жизни.

*

ХАДЖ: И что, ты сильно болен? (Ботинки выбивают дробь: вверх на пару ступенек, вниз на три, потом тишина — остановился.) Совсем беда? (Ответа нет. Новый залп чечетки.) И жены тоже? И дети? (Дьедонне кивает в ответ? Видимо, так.) Мать твою! Сколько ж тебе осталось? (Ответа нет.) На ком поймал-то?

ДЬЕДОННЕ: На ком, на ком… На девчонке, а ты что подумал?

ХАДЖ: А когда?

ДЬЕДОННЕ: В девяносто восьмом.

ХАДЖ: На войне?

ДЬЕДОННЕ: Где ж еще?

ХАДЖ: Пока дрался с руандийцами? (Опять незримый кивок.) Мочил руандийцев и трахался во имя единой и неделимой Демократической Республики Конго?! Мама родная! Тебя за это хоть кто-нибудь поблагодарил?

ДЬЕДОННЕ: За что? За то, что чуму подхватил?

ХАДЖ: За то, что сражался в очередной бессмысленной войне. (Снова вверх-вниз по ступенькам.) Вот черт… Тьфу! (Дальше непечатные ругательства.) Этот Синдикат без имени мечтает вас поиметь, понимаешь? (Неразборчиво.) У баньямуленге лучшие воины, прекрасная дисциплина, мотивация и лучшие запасы полезных ископаемых… золото и колтан на плоскогорье… и вы их даже не добываете… слишком любите своих долбаных коров!

ДЬЕДОННЕ (непрерывно кашляя, хладнокровно): Тогда диктовать условия будем мы. Придем к Мвангазе и скажем: сначала дай нам все, что обещал, иначе не станем за тебя воевать, а выступим против тебя. Так и скажем.

ХАДЖ: К Мвангазе?.. Ты в самом деле думаешь, что тут всем Мвангаза заправляет? Вот уж герой так герой! Мирового уровня… про-све-титель! Бескорыстный друг обездоленных, мать его! Да у него самая захудалая на свете вилла в Испании за десять миллионов долларов. Уж мой папа знает… В каждой уборной по плазме… (Яростный перестук штиблет, речь становится невнятнойу потом опять слышно хорошо. Неожиданно ласково): Дьедонне… Послушай меня внимательно. Ты хороший человек. Ты мне нравишься.

ДЬЕДОННЕ: (неразборчиво).

ХАДЖ: Не умрешь. Я не хочу, чтобы ты умер. Договорились? По рукам? Ни ты, ни кто-либо еще из баньямуленге. Хватит уже. Ни из-за войны, ни от голода, ни от последствий войны, ни от СПИДа. Если непременно желаешь отбросить коньки, лопни от пива. Обещаешь?

ДЬЕДОННЕ (мрачно смеется): От пива и антиретровирусных препаратов.

ХАДЖ: Понимаешь, не хочу я, чтобы в Конго люди помирали. Хочу, чтобы все жили долго-долго, а если какому-нибудь ханурику уж очень приспичит, то пусть… тихо-мирно… от пива… С тебя пот льет, как со шлюхи при исполнении. Сядь-ка.

Теперь лучше слышно. Антон сообщил через Сэм, что Дьедонне устроился на каменной скамье под буком, чуть ниже беседки. Хадж вьется вокруг него, в радиусе двух-трех метров. Я по-прежнему там, с ними.

ХАДЖ: …руандийцы сильнее нас, ты ведь знаешь, да? сильнее, чем… баньямуленге, сильнее громил маи-маи. (Пыхтит и ревет, изображая гориллу.) Да они куда сильнее, чем всё… Киву, вместе взятое… Так ведь? Согласись.

ДЬЕДОННЕ: Может, и так.

ХАДЖ: Так, так, и ты прекрасно это понимаешь. Послушай… (Наклоняется к Дьедонне, шепчет ему на ухо — прием стопроцентный, наверное, от микрофона, закрепленного на нижних ветках бука.) …Люблю отца своего, как подобает африканцу. Почитаю его. У тебя отец жив еще? Ну, значит, ты почитаешь его дух. Ты разговариваешь с его духом, повинуешься ему, он тебя ведет по жизни. Мой-то жив еще, так? Три жены у него и шлюх сколько влезет… Владеет добрым куском Гомы, и пятьдесят один процент моего бизнеса принадлежит ему, а руандийцы воруют у него сделки, во всяком случае, он так считает.

Антон опять сообщает через Сэм, что Хадж то пропадает позади бука, то появляется. Это подтверждает и звук в моих наушниках: то слышно, то нет.

ХАДЖ: Значит, вызывает он меня к себе пару месяцев назад… По торжественному поводу, кхе-кхе… в офис, не домой… не хочет, чтоб жены подслушивали у замочной скважины… И сообщает про этот замечательный “Новый курс” для Конго, на который он тоже подписался… и что еще до выборов, от которых нечего ждать, кроме гражданской войны, его давний приятель Мвангаза влезет на престол, выкинет всех, кто ему неугоден, а любимчикам набьет кошельки. Народ наш тоже разбогатеет, потому что за Мвангазой стоит этот распрекрасный бескорыстный Синдикат и у них куча денег, благие намерения, оружие и боеприпасы. Звучит заманчиво, отвечаю я. Точь-в-точь то же самое говорил король Леопольд, когда впервые объявился в Конго. Папа, естественно, давай орать… Ну, я подождал, пока он отойдет немного… уже на следующий день… (Звук прерывается, потом восстанавливается.) …тем временем плохи. Хуже некуда… Я проконсультировался с парочкой весьма темных личностей… в Киншасе… Знал бы папа, что я с ними якшаюсь, прибил бы на месте… с такими лучше быть повежливее, если не хочешь утром на том свете проснуться… (Снова очень неразборчиво.) …что они сказали, эти парни? Взяв с меня клятву молчать как рыба о страшной тайне, которую я сейчас тебе солью? Киншаса — в курсе. В доле. Киншаса свое получит, и мало никому не покажется…

Слышимость безупречная. Сэм докладывает, что Хадж и Дьедонне сидят рядом на скамейке, микрофон на высоте двух метров над ними и на улице ни ветерка — никаких помех.

ХАДЖ: Так вот, возвращаюсь я к нему и говорю: отец, я тебя люблю и благодарен за то, что ты оплатил мне возможность вырастить в голове кучу долбаных мозгов, и уважаю твои добрые побуждения относительно Мвангазы и Восточного Конго. Поэтому позволь на основании моего профессионального опыта сказать тебе, что в данном случае ты дважды осел, да еще какой. Во-первых, продавшись этому бесхвостому Синдикату, ты и твой приятель Мвангаза продешевили примерно на тысячу процентов. А во-вторых, уж прости мою дерзость, но кому нужна очередная блядская война? Наш с тобой бизнес полностью зависит от Руанды. Руандийцы вывозят наши товары и отправляют их по всему миру. Кто угодно, кроме конголезцев, увидел бы в этом прочную основу для прибыльного и дружеского торгового союза. А не поводом убивать жен и детей друг друга или водружать в кресло правителя дряхлого, неопытного в политике лидера, который к тому же, как бы хорошо мы с тобой к нему ни относились, торжественно обещает вышвырнуть вон из Конго все и вся, что только пахнет Руандой. И что, дальше я рассказываю ему про своих нехороших друзей из Киншасы? Хрена лысого. Зато рассказываю про моего хорошего друга Мариуса, жирную голландскую задницу, делившую со мной университетскую скамью в Париже.

Звук временно пропадает. Ребята Сэм сообщают, что объекты медленно прохаживаются за беседкой. Звук возвращается, но очень плохой.

ХАДЖ: …сорок лет… (две секунды неразборчиво) …куча денег от разных организаций… африканский [?] вице-президент… (семь секунд неразборчиво) …И сказал отцу… (четыре секунды неразборчиво) …выслушал меня… кричал, что я его самая большая ошибка в жизни… опозорил наших предков… потом спросил, где бы встретиться с этим Мариусом, чтобы… объяснить, что, только перекрыв границу Конго с Руандой, можно разумно уладить все мировые проблемы… Так папа выражается, когда не хочет, чтобы ты сообразил, что он готов пересмотреть свое решение.

Металлический скрежет, скрип подушек, четкость звучания восстановилась. Сэм сообщает, что они уселись в беседке, лицом к морю. Хадж говорит с горячей настойчивостью.

ХАДЖ: В общем, садится папа в свой частный самолет и отправляется в Найроби повидать Мариуса. Люк обожает Найроби. У него там роскошная телка. И Мариус ему симпатичен. Выкуривают они вместе пару сигар. Симпатия взаимна, поэтому Мариус популярно разъясняет отцу, в какую он сел лужу. Вас, говорит, совершенно точно описал ваш непутевый сын. Вы мудрый и тонкий человек. Так зачем же вы со своим Мвангазой собираетесь изгонять руандийцев из вашего Киву? Чтобы они больше не могли вас эксплуатировать? Прекрасная идея, если бы не одно обстоятельство. Вы что же, всерьез полагаете, они не заявятся снова, чтобы вытрясти из вас душу и с процентами вернуть все, что вы у них отобрали? Разве не так они всякий раз поступают? Так отчего бы не сделать по-настоящему умный ход? Почему бы не совершить немыслимое в кои-то веки? Вместо того чтобы вышвыривать руандийцев вон, посмотритесь в зеркало, улыбнитесь во весь рот и изобразите дружелюбие. Вы же все равно с ними дела ведете, нравится вам это или нет, — так пусть лучше нравится! Тогда, возможно, моя компания выкупит у вас долю, а то и все предприятие целиком. Посадим в совет директоров молодых смышленых ребят вроде вашего непутевого сыночка, с Киншасой договоримся полюбовно и, вместо того чтобы посылать на смерть еще три миллиона человек, наладим хоть какую-то мирную жизнь.

ДЬЕДОННЕ (после долгого раздумья): И твой отец заключил союз с этим человеком?

ХАДЖ: Это же Люк, мать его так. Он лучший в Гоме игрок в покер. Но знаешь что? Жирная голландская задница права. Когда руандийцы таки вернутся, что они с собой принесут? Правильно: полный абзац. Как в последний раз, только гораздо хуже. С ними из Анголы, Зимбабве и хрен знает откуда еще припрется куча народу, все, кто мечтает выпустить нам кишки и захапать наше достояние. И вот тогда-то можно забыть и о примирении, и о помощи международного сообщества, и о выборах, потому что твои несчастные раздолбаи баньямуленге будут умирать как мухи — у вас это отлично получается. Мне-то что, я в Париж уеду и там буду помирать, но только со смеху.

Оставайся на месте, Брайан, дорогой. Помощь подходит.

*

— Это у тебя питмановская, что ли, система?[41] Какой-то рулон колючей проволоки.

Надо мной в позе Буки склонился Макси: опираясь руками о подлокотники моего “электрического стула”, он разглядывает мои конспекты, которые мистер Андерсон изволит называть “вавилонской клинописью”. Паука нет, Макси его отослал куда-то. Филип в розовой рубашке и красных подтяжках маячит на пороге. Непонятно отчего, я чувствую себя так, будто вывалялся в грязи. Все равно что занялся любовью с Пенелопой после ее возвращения с очередного “семинара выходного дня”.

— Мой домашний рецепт, Шкипер, — отвечаю я. — Немного скорописи, немного классической стенографии, но в основном значки собственного изобретения.

Я всегда так говорю клиентам: жизнь научила, что ни в коем случае они не должны думать, будто у переводчика в блокноте протокол переговоров, иначе по судам затаскают… в лучшем случае.

— А ну-ка прочти нам еще раз, старик.

Я снова зачитываю, как приказано, все, что успел зафиксировать на бумаге. По-английски, не упуская ни единой, даже мельчайшей детали и так далее. Макси с Филипом меня раздражают, хотя я тщательно скрываю это. Я уже сказал им, что без хитроумного усилителя из арсенала мистера Андерсона мы можем всю ночь здесь проторчать, однако это их ничуть не смутило. Теперь им нужно прослушать собственно звук у меня в наушниках, что представляется мне абсолютным бредом, поскольку ни тот ни другой не знают ни слова на моих языках ниже ватерлинии. Кусочек, который они упорно пытаются разобрать, — это те самые семь секунд невнятного бормотания после первого упоминания толстяка-голландца, который курит сигары. Но, помилуйте, если даже я ни черта не понял, с какой стати Филип и Макси решили, будто им это удастся?

Я протягиваю Филипу гарнитуру, полагая, что каждый возьмет себе по наушнику, однако Филип хватает оба и трижды прослушивает запись, всякий раз многозначительно кивая Макси. Потом отдает наушники ему, приказав мне снова воспроизвести нужный кусочек, и наконец Макси тоже понимающе кивает, чем лишь подтверждает мои подозрения: они совершенно точно знают, что им нужно, а мне не сказали. А ведь ничто не ставит переводчика экстра-класса в такое глупое положение, ничто не заставляет его почувствовать себя более бесполезным, чем утаивание нанимателем важных инструкций. Более того, это моя пленка, а не их. Мой трофей. Это я вырвал победу у Хаджа, не они. Я сражался с Хаджем, это был наш с ним поединок.

— Молодчина, старик, — хвалит меня Макси.

— Рад стараться, Шкипер, — отзываюсь я, исключительно из вежливости. А сам думаю: нечего похлопывать меня по спине, благодарю покорно, не нуждаюсь — даже от вас с Филипом.

— Просто блеск, — мурлычет Филип.

И вот оба уже ушли, хотя по лестнице, насколько я слышу, поднимается только один человек. Филип ведь у нас совершенно бесшумный консультант — меня бы не удивило, если бы он и тени не отбрасывал.

*

После их ухода я долгое, как мне показалось, время бездействовал. Снял наушники, отер лицо носовым платком, надел их обратно, посидел немного, подперев подбородок рукой, а потом принялся снова и снова воспроизводить семисекундный кусочек записи. Что же такого расслышали в нем Макси с Филипом, чего не могли доверить мне? Я замедлял воспроизведение, ускорял, но так ничего нового и не обнаружил: какое-то длинное слово, потом еще длиннее, на “г”, трехсложное с “ий” на конце, еще несколько слогов и в финале четкое резкое “ёр”, дающее безграничный простор для фантазии: сапёр? Жонглёр? Бузотёр?

Наконец я в который раз снял наушники и, закрыв лицо руками, зашептал что-то во тьму. Что именно, сейчас и не вспомню. Не могу сказать, что у меня уже возникло ощущение предательства. Максимум, что признаю, — заползавшую в душу тревогу, причины которой я решительно отказывался извлекать на свет. Тем более что после изнурительной звуковой дуэли с Хаджем я чувствовал себя медузой, выброшенной на песок. Мне даже стало казаться, будто поединок — лишь плод моего воспаленного воображения, но тут я вспомнил, как Хадж опасался прослушивания еще в апартаментах для гостей. Однако я вовсе не “уходил в несознанку”, в чем так любила обвинять меня Пола, закадычная подружка Пенелопы. Даже еще не разобрался, чего именно мне не хотелось осознавать. Если я кого-то и подвел, то только самого себя, мысленно объяснял я Ханне. Мне до сих пор кажется, что это был самый паршивый момент того судьбоносного дня.

Сэм? Это я, Брайан. Как делишки?

Никак. Сэм нет на посту. Я-то рассчитывал получить хоть капельку женского сочувствия, однако в наушниках слышна лишь мужская болтовня на заднем плане. Она даже не потрудилась отключить свой микрофон, что, на мой взгляд, довольно рискованно и безответственно. Я посматриваю на часы тетушки Имельды. Перерыв что-то затягивается. Похоже, невразумительный рассказ Хаджа о шашнях его отца с конкурирующей организацией, которой руководит толстый любитель сигар из Голландии, произвел нешуточный переполох. Так ему и надо, нечего было меня зеброй обзывать. Паук куда-то запропал. Слишком многое от меня скрывают в отношении местной топографии. Например, я не представляю, откуда со мной связывается Сэм. С каких точек группа Антона ведет наблюдение. Где прячется Джаспер. Где шляется Бенни. Но мне этого знать не положено, верно? Я ведь всего лишь переводчик. Всем надо знать, и только мне — ни к чему.

Я разглядываю “схему метро”. Хадж и Дьедонне уже расстались. Бедняга Дьедонне сидит один в апартаментах для гостей. Может, решил покамест быстренько помолиться. Хадж вернулся в беседку, где одержал свою мнимую победу. Ох, если б он только знал! Представляю, как он таращится в морскую даль, радуясь про себя, что столь удачно подложил свинью Мвангазе. Лампочки, обозначающие местонахождение Франко, все еще потушены. Заседает с Мвангазой в королевских покоях, надо полагать. Вне игры. Только для архива.

Мне нужны звуки. Не нравятся мне обличительные голоса, зудящие у меня в голове, и прежде всего голос Ханны. Я сюда приехал не для того, чтобы меня критиковали. Я лишь старался как можно лучше выполнить свою работу. А как, по-вашему, я должен был поступить? Притвориться, будто не слышал того, что сказал Хадж? Утаить? Но ведь я приехал сюда, чтобы заработать деньги. Наличными. Пусть даже это мелочи в сравнении с тем, что платят Джасперу. Я — синхронист. Они говорят — я перевожу. Я не умолкаю, если люди говорят что-то не то. Я ничего не перевираю, не редактирую, не выкидываю и не добавляю от себя, как поступают некоторые мои коллеги. Я воспроизвожу все, как слышу, иначе не ходил бы в любимчиках у мистера Андерсона и не был бы виртуозом в своем деле. Юридическая тематика или коммерческая, гражданская или военная — я перевожу четко и беспристрастно, всех одинаково, независимо от цвета кожи, расы и вероисповедания. Я всего лишь канал связи. Мост. Аминь.

Я снова пытаюсь вызвать Сэм. Она еще не вернулась. Мужские разговорчики в центре управления смолкли. Вместо них благодаря неосторожности Сэм я слышу Филипа. Более того, он говорит вполне громко и внятно. Его голос отражается по меньшей мере от одной стены, прежде чем попасть в микрофон Сэм, однако это мне ничуть не мешает. После поединка с Хаджем у меня настолько обострен слух, что, чихни в микрофон муха, я бы с ходу определил ее возраст и пол. Удивительно другое: Филип сейчас до того вышел из привычного мне великосветского образа, что поначалу я даже не уверен, он ли это. Собеседника зовут Марк, и, судя по властному тону Филипа, это его подчиненный.

ФИЛИП: Мне надо знать, кто его врач, мне нужен диагноз, какое лечение назначено и назначено ли вообще, если его собираются выписывать, то когда, кто его навещает, кто вхож к нему помимо жен, любовниц и телохранителей… Нет, я не знаю, в какой именно он больнице, Марк, выяснять — твоя работа, за это тебе и платят, зря ты, что ли, там торчишь. Да что, в Кейптауне много кардиологических клиник, черт возьми?

Отбой. Нештатные консультанты экстра-класса — слишком важные птицы, чтобы прощаться. Теперь Филипу надо поговорить с Пэт. Во всяком случае, набрав еще один номер, он просит к телефону Пэт.

ФИЛИП: Зовут Мариус, голландец, толстый, лет сорок, курит сигары. Недавно был в Найроби и, насколько мне известно, до сих пор там. Учился в бизнес-школе в Париже, сейчас является представителем наших давних знакомых — Объединения горнодобывающих компаний Великих озер. Что еще о нем есть? (Пауза минуты на полторы, Филип время от времени хмыкает, давая понять, что он слушает и записывает — как и я. И наконец): Спасибо большое, Пэт. Великолепно. Именно то, чего я опасался, только хуже. Как раз то, что мы хотели — то есть совсем не хотели — знать. Я вам очень признателен. До свидания.

Ну вот, теперь все встало на свои места. Никаких саперов-жонглеров — Великие озера. Хадж назвал горнодобывающий консорциум, представителем которого в странах Африки является толстяк-голландец. Тут я замечаю Паука — он стоит у своего пульта, проверяет работу механизмов, заменяет пленки, надписывает новые. Я приподнимаю наушники и улыбаюсь ему из товарищеской солидарности.

— Видать, набегаемся в обеденный перерыв по твоей милости, Брайан. — Валлийская мелодия его интонаций звучит загадочно. — Столько всякого-разного запланировано…

— Например?

— Ага, так я тебе и сказал! Помнишь завет мистера Андерсона? Никогда не меняйся секретами, не то обязательно прогоришь на сделке.

Я вновь надеваю наушники, не сводя глаз со “схемы метро”. Сиреневая лампочка, обозначающая местонахождение Мвангазы, манит меня, словно вывеска борделя. Ну же, Сальво? Что тебя останавливает? Школьная мораль? Запретная зона, пока Филип лично не даст иных указаний. Только для архива, не для использования. Мы записываем, но не слушаем. То есть переводчики-зебры не слушают. Но если мне запрещен доступ к этим записям, то кому он разрешен? Мистеру Андерсону, который вообще не говорит ни на одном языке, кроме своего северного провинциального английского? Или бесхвостому Синдикату, как выразился Хадж? Им-то зачем? Может, в качестве развлечения за портвейном и сигарами в своей цитадели на Нормандских островах.

Куда это текут мои мысли? Неужели, сам того не заметив, я проникся вредительской агитацией Хаджа? Может, мое африканское сердце бьется куда громче, чем кажется? Или это сердце Ханны? Иначе отчего моя правая рука тянется к тумблеру так же решительно, как вышвыривала в мусоропровод приготовленный для Пенелопы ужин? И медлю я вовсе не от угрызений совести, проснувшихся в последний момент. Вдруг, если перекинуть тумблер, по всему дому завоют сирены? Или сиреневая лампочка начнет отчаянно мигать, подавая сигналы бедствия? Или Антоновы парни в “алясках” ворвутся сюда по мою душу?

Но я все равно переключаю тумблер и оказываюсь в гостиной королевских покоев, куда мне вход воспрещен. Франко говорит на суахили. Звук идеальный, ни помех, ни шумов. Я представляю себе пушистые ковры, шторы, мягкую мебель. Франко держится непринужденно. Может, ему налили виски. Но почему именно виски? Просто такой, как Франко, должен любить виски. Беседует он с Дельфином. Пока ничто не свидетельствует о присутствии Мвангазы, хотя что-то в их интонациях дает мне понять: он неподалеку.

ФРАНКО: Мы слышали, для этой войны понадобится много самолетов.

ДЕЛЬФИН: Верно.

ФРАНКО: У меня есть брат. У меня много братьев.

ДЕЛЬФИН: Благословил господь твою семью.

ФРАНКО: Мой любимый брат — прекрасный воин, но у него, увы, рождаются одни лишь дочери. Пять дочерей от четырех жен.

ДЕЛЬФИН (приводит пословицу): Сколько ни длится ночь, день все равно настанет.

ФРАНКО: У старшей дочери киста на шее, из-за этого ее никак не выдадут замуж. (Напряженное кряхтение поначалу сбивает меня с толку, но потом я догадываюсь: Франко показывает расположение кисты на своем изуродованном теле.) Если бы Мвангаза помог вывезти мою племянницу в Йоханнесбург на анонимное лечение, брат принял бы близко к сердцу Пути золотой середины.

ДЕЛЬФИН: Наш Просветитель — преданный муж и отец множества детей. Транспорт будет.

Звон бокалов скрепляет обещание. Следуют взаимные заверения в почтении.

ФРАНКО: Этот мой брат — достойнейший человек, все его любят и уважают. Когда Мвангаза станет правителем Южного Киву, благоразумие велит ему назначить моего брата начальником полиции всего региона.

ДЕЛЬФИН: При новом демократическом строе все назначения будут осуществляться путем открытого голосования.

ФРАНКО: Мой брат заплатит сто коров и пятьдесят тысяч долларов наличными за то, чтобы на три года получить этот пост.

ДЕЛЬФИН: Предложение будет рассмотрено в демократическом духе.

Паук пялится на меня с другой стороны своей стойки, удивленно задрав брови. Я стягиваю наушники.

— Что-то не так? — спрашиваю.

— По мне все так, сынок.

— А чего ты на меня так смотришь?

— А того, что колокольчик уже прозвонил. А ты и не слышал, увлекся прослушкой.

Глава 12

— Три базы, джентльмены! Каждая из них близ открытого, но минимально разработанного карьера и каждая — ключевая составляющая возрождения Киву.

Макси, стоя во главе стола с бильярдным кием в руках, снова толкает речь. Аэропорт взят, Мвангаза пришел к власти. В скором времени Синдикат возьмет под контроль рудники и шахты всего Южного Киву, но до той поры надо заняться вот этими тремя. Они находятся в глухомани, концессии на разработку официально никому не выданы, так что с этой стороны проблем нет.

У меня складывается впечатление, будто участники заседания сменили театральные костюмы. Хадж и Дьедонне, всего несколько минут назад обсуждавшие весьма щекотливые темы, теперь ведут себя так, словно даже не знакомы. Хадж что-то тихонько напевает, самодовольно ухмыляясь и глядя куда-то вдаль. Дьедонне задумчиво теребит бороду тонкими пальцами. Исполин Франко застыл между ними, его шишковатая физиономия — воплощение порядочности. Кто бы мог подумать, что он только что пытался подкупить блаженного Дельфина? И уж конечно Филип никак не мог гневно рычать на подчиненных по спутниковому телефону. Пухлые руки сцеплены на груди, взор праведника исполнен безмятежности. Интересно, он расчесывает свою волнистую седую шевелюру между заседаниями? Поправляет завитки-рожки за ушами? Лишь один Табизи, похоже, не способен притворяться, сдерживать обуревающую его ярость. В целом кое-как он с собой справляется, но мстительный блеск угольно-черных глаз выдает его с головой.

Карта, по которой ориентирует нас Макси, настолько велика, что Антону пришлось расстелить ее на столе, как скатерть. По примеру Шкипера он тоже снял пиджак. Руки его от запястья до локтя покрыты татуировками: голова бизона, двуглавый орел, сжимающий в когтях земной шар, череп на фоне звезды — символ вертолетного десанта, эскадрона смерти в Никарагуа. Он держит перед собой поднос с пластмассовыми фигурками: тут и тяжеловооруженные вертолеты с погнутыми винтами, и двухмоторные самолеты с отломанными пропеллерами, и гаубицы с прицепами для перевозки боеприпасов, и пехотинцы — одни бегут в атаку с примкнутыми штыками, другие, более осторожные, ползут вперед по-пластунски.

Макси, с кием на изготовку, вышагивает вдоль стола. Я стараюсь не встречаться глазами с Хаджем. Но всякий раз, как Макси указывает кием точку на карте, я отрываюсь от блокнота и натыкаюсь на его настойчивый взгляд. Что он пытается мне сказать? Что я его предал? Что никакого поединка не было? Что мы закадычные приятели?

— Вот здесь крошечный поселок под названием Лулингу. — Наконечник, кия норовит проткнуть бумагу. Макси обращается к Франко: — В самом сердце территории маи-маи. Le cœur du MaïMaï. Oui? D'accord?[42] Ну, молодцом. — Поворачивается ко мне. — Допустим, я попрошу его отрядить сюда триста лучших бойцов — окажет он мне такую услугу?

Пока Франко размышляет над вопросом, Макси уже метнулся к Дьедонне. Не для того ли, чтобы посоветовать ему проглотить упаковку аспирина? Дескать, нечего тащиться позади стада, все равно вот-вот сыграешь в ящик?

— Тут ваша территория, так? Ваши люди. Ваши пастбища. Ваш скот. Ваше нагорье.

Кий движется вниз, вдоль южного берега озера Танганьика, на полпути останавливается, отклоняется влево и вновь замирает.

— Да, это наша территория, — кивает Дьедонне.

— А сможете мне вот тут поддерживать укрепленную базу?

Лицо Дьедонне омрачается.

— Тебе?

— Себе! Ради вас, баньямуленге. Ради объединения Киву. Ради мира, справедливости и процветания всех его жителей. — Похоже, Макси неплохо усвоил мантры Мвангазы.

— Кто обеспечит снабжение?

— Мы. По воздуху. Будем сбрасывать вам все, что понадобится, и столько раз, сколько нужно.

Дьедонне смотрит на Хаджа — умоляюще? — потом прижимает к лицу длинные тонкие пальцы и на некоторое время застывает в этой позе. На долю секунды я присоединяюсь к нему во тьме. Переубедил ли его Хадж? Если так, то переубедил ли он меня? Дьедонне поднимает голову. Лицо его выражает решимость, однако на что именно он решился, остается лишь догадываться. Четко, лаконично он выстраивает свои аргументы:

— Нас приглашали присоединиться к армии Киншасы. Но только затем, чтобы нас нейтрализовать. Нам предлагали посты, которые дают лишь иллюзию власти, а на самом деле ничего не стоят. Если состоятся выборы, Киншаса так очертит границы, чтобы баньямуленге не имели голоса в парламенте. Если нас начнут истреблять, Киншаса пальцем не пошевелит, чтобы помочь. Но руандийцы поднимутся на защиту. Что обернется очередной катастрофой для Конго. — И сквозь свои сплетенные пальцы Дьедонне заключает: — Мой народ не может позволить себе пренебречь таким шансом. Мы будем сражаться на стороне Мвангазы.

Хадж изумленно таращится на него во все глаза и издает короткий, визгливый смешок. А Макси уже постукивает кончиком кия по предгорьям к юго-западу от Букаву.

— Вот этот замечательный рудник принадлежит тебе, Хадж? Верно? Тебе и Люку?

— Номинально, — соглашается Хадж, пожимая плечами в своей раздражающей манере.

— Если он не ваш, то чей же тогда?

Тон у Макси отчасти шутливый, отчасти вызывающий, и я даже не пытаюсь смягчить его при переводе.

— Наша компания передала его субподрядчику.

— Какому?

— Есть у отца деловые знакомства, — уходит от ответа Хадж. Интересно, кто еще, кроме меня, расслышал бунтарскую нотку в его голосе.

— Руандийцы?

— Да, но эти руандийцы любят Конго. Так тоже бывает.

— И, надо думать, они верны Люку?

— В большинстве случаев. В каких-то обстоятельствах они верны только себе, и это нормально.

— А если мы утроим добычу руды и будем выплачивать им долю, пожелают ли они хранить верность нам?

— Кому это — нам?

— Синдикату. Если, конечно, они хорошо вооружены и у них достаточно боеприпасов, чтобы отразить любое нападение. Твой отец говорил, что они готовы сражаться за нас до последнего солдата.

— Что отец говорит, то и следует считать истиной.

Макси изливает свою досаду на Филипа:

— Я думал, это все согласовано заранее.

— Ну конечно согласовано, Макси, — успокаивает его Филип. — Вопрос решен, сделка состоялась по всем правилам. Люк давным-давно на это подписался.

Поскольку обсуждение ведется на английском и носит приватный характер, я не перевожу, однако это ничуть не мешает Хаджу мотать головой с придурковатой ухмылкой. Тихое бешенство Феликса Табизи едва не выходит из берегов.

— Итак, три лидера, три независимых анклава, — кует железо Макси, обращаясь уже ко всем. — В каждом есть собственная взлетно-посадочная полоса, которая не используется, используется частично или же целиком. Снабжение производится по воздуху из Букаву. Одним ударом разрешаются все проблемы доступа, добычи и транспортировки. Базы невозможно обнаружить, и они, если враг не задействует авиацию, неприступны.

Враг задействует авиацию? Какой именно враг? Интересно, Хадж задается тем же вопросом, что и я?

— Вы только подумайте, уникальная военная операция, позволяющая платить солдатам буквально из земли, на которой они несут службу, — настаивает Макси, как будто ему кто-то возражает. — Да еще испытывать удовлетворение от того, что заодно вы и стране своей помогаете. Скажи им, старик, ладно? Дави на социальные выгоды. Каждый гарнизон будет сотрудничать с дружественными нам местными вождями, соответственно, каждому вождю перепадет от щедрот. А почему бы и нет? При условии, конечно, что он поделится со своим кланом или племенем. В долгосрочной перспективе базы способны отлично функционировать как населенные пункты на полном самообеспечении. Школы, магазины, дороги, медицинские центры — все, что угодно.

Все отвлекаются, следя, как Антон устанавливает пластмассовую модель транспортного самолета на базу Франко в джунглях. Это “Антонов-12”, поясняет Макси. У него на борту экскаваторы, самосвалы, грузоподъемники, инженеры и техники. Длины взлетной полосы хватит с запасом. Кому бы что ни понадобилось, “Ан-12” все в лучшем виде доставит. И снова его на полном скаку осаживает Хадж. На этот раз он, как послушный ученик, благочинно поднимает руку и ждет, пока ему дадут слово.

— Месье Филипп?

— Да, Хадж?

— Верно ли мое впечатление, что, согласно предлагаемому договору, военизированные отряды должны будут занимать базы как минимум на протяжении шести месяцев?

— Совершенно верно.

— А что по прошествии этого времени?

— Мвангаза займет свой пост как народный избранник, и начнется создание мирного объединенного Киву.

— Но эти полгода, до того, как рудники перейдут в руки народа, кто будет их контролировать?

— Синдикат, кто же еще?

— И Синдикат будет самостоятельно добывать руду?

— Надо думать. Собственноручно. — Шутка.

— И вывозить ее?

— Разумеется. Мы все это уже объясняли Люку.

— А будет ли Синдикат также продавать руду?

— Вы хотите сказать — находить для нее рынки сбыта?

— Я сказал — продавать.

— А я сказал — находить рынки сбыта, — парирует Филип с блаженной улыбкой: дескать, ничего нет лучше дружеского спора.

— И все барыши Синдикат оставит целиком себе?

На другом конце стола Табизи, кажется, готов взорваться от негодования, но проныра Филип, как всегда, начеку.

— Барыши, Хадж, — хотя я бы употребил более уместное слово “доходы” — в первые шесть месяцев, как вы верно подметили, пойдут на покрытие предварительных издержек Синдиката. К ним относятся, кстати, и весьма солидные затраты на поддержку Мвангазы на пути к власти.

Все присутствующие наблюдают, как Хадж переваривает информацию.

— А вот эти рудники, три базы, которые выбрал ваш Синдикат, — по одному для каждого из нас…

— Так, и что с ними?

— Это же не просто какие-то старые рудники, выбранные наобум, правильно? Может, с виду по ним и не скажешь, но они представляют собой объекты особого назначения.

— Боюсь, Хадж, тут вы обращаетесь не по адресу. В технических тонкостях я совсем не разбираюсь.

— Там и золото есть, и алмазы, не так ли?

— О, я очень на это надеюсь! В противном случае мы совершаем ужасную ошибку.

— А еще там огромные отвалы.

— В самом деле?

— В самом деле. Их сплошь окружают терриконы колтановой руды. Руду добывали, ссыпали в накопительные отвалы, а потом забросили: наши были по уши заняты вымиранием, так вывезти руки и не дошли. А сейчас достаточно провести первичную переработку на месте, чтобы уменьшить вес, да организовать транспорт — вот вам и золотая жила. На это и полугода не нужно. Двух месяцев вполне хватит.

Краем глаза я замечаю, как Табизи кончиками унизанных кольцами пальцев бережно ощупывает оспины у себя на подбородке. По-моему, у него руки чешутся свернуть челюсть Хаджу.

— Что ж, спасибо за предоставленные сведения, Хадж, — невозмутимо отвечает Филип. — Не думаю, чтобы это ускользнуло от внимания наших экспертов, однако передам непременно. Вообще-то колтан уже не тот чудо-минерал, каким считался раньше, но это, разумеется, и без меня всем известно.

*

— Что такое “роумер”, Шкипер?

Я поднимаю руку, прося разъяснений. Макси раздраженно их дает. Ну откуда мне было знать, что это средства радиосвязи, которые так быстро изменяют частоту приема-передачи, что не только в Букаву, но и по всей Африке не найдется оборудования, способного их засечь?

— Какие еще гуси, Шкипер?

— Дикие, твою мать! Наемники! По-твоему, у нас тут урок зоологии? Говорил же, что знаешь военную лексику.

Не проходит и двух минут:

— А ЧВК, Шкипер?

— Частная военная компания. Ты, Синклер, вчера, что ли, родился?

Я извиняюсь — а этого переводчик экстра-класса делать не должен. Никогда.

— Кордоны. Сечешь, старик? Французское словечко, справишься. Закрепившись на базе, устанавливаем вокруг кордоны. Радиус — пятнадцать миль, никто не входит и не выходит без нашего разрешения. Снабжение всего предприятия осуществляется по воздуху, вертолетами. Вертолеты наши, пилоты наши, база — ваша.

Антон водружает на каждую точку по игрушечному вертолетику. Стараясь не встречаться взглядом с Хаджем, я не сразу замечаю, что Филип перехватил инициативу.

— Эти вертолеты, господа… — Любитель театральных эффектов, он умолкает, дожидаясь полной тишины, и когда она наступает, начинает снова: — Эти вертолеты, господа, жизненно важные для нашей операции, будут выкрашены в белый цвет. Так их проще опознать. В качестве меры предосторожности, чтобы обеспечить им свободу передвижения, мы также предлагаем нанести на них опознавательные знаки сил ООН, — добавляет он как бы невзначай.

Я по мере сил воспроизвожу его непринужденный тон, а сам тем временем гипнотизирую бутылку с минералкой и старательно игнорирую возмущенные возгласы Ханны, все громче звучащие в моем сознании.

Макси опять берет слово. Особым его расположением пользуются шестидесятимиллиметровые минометы, непременный атрибут столь любезных Пауку заварушек. Пару добрых слов находит Макси и для реактивных гранат, бьющих на расстояние около километра и способных разнести в клочья целый взвод, разорвавшись по приземлении. Но сердце его принадлежит шестидесятимиллиметровке. Переводя, я как будто бреду по длинному узкому туннелю, и собственный голос эхом доносится до меня из темноты:

В первую очередь завозим горючее, потом боеприпасы.

Каждому бойцу будет выдан “Калашников” чешского производства. Лучшего полуавтоматического оружия на всем свете не сыщешь.

Каждая база получит по три пулемета российского производства калибра семь шестьдесят два, по десять тысяч патронов и по одному белому вертолету для транспортировки войск и грузов.

На каждом белом вертолете в носовом обтекателе будет установлен пулемет Гатлинга, способный делать четыре тысячи выстрелов в минуту патронами калибра двенадцать и семь десятых.

Необходимо выделить как можно больше времени для боевых упражнений. Тренировка никогда не бывает лишней.

Давай, старик, выдай им все это.

И я выдаю.

Колокольчик молчит, но стрелка настенных часов не стоит на месте, а для нас, людей военных, режим — это все. Двойные двери в библиотеку распахиваются. Позабытые нами дамы стоят навытяжку в клетчатых фартуках у роскошно сервированной буфетной стойки. Из какого-то нематериального далека я рассматриваю омаров на льду, лосося с огурчиками, ассорти холодных мясных закусок, сырную доску, в том числе мягкий “бри”, счастливо избежавший мусородробилки, бутылки белого вина в запотевших серебряных ведерках, пирамиду свежих фруктов и — ни дать ни взять бриллиант в короне — двухъярусный торт, украшенный флажками Киву и Демократической Республики Конго. Как по сигналу, с улицы входят в строгом порядке, по старшинству, Мвангаза, его прилизанный секретарь Дельфин и, в качестве замыкающего, Антон.

— Перерыв на ланч, господа! — игриво провозглашает Филип, когда мы послушно встаем. — Прошу не стесняться!

Белые вертолеты с опознавательными знаками ООН, повторяю я про себя. Палящие из пулеметов Гатлинга в носовом обтекателе со скоростью четыре тысячи выстрелов в минуту в интересах мира, справедливости и процветания Киву.

*

Скажу прямо: за все годы работы переводчиком я ни разу не оказывался в подобной ситуации. Обычно клиенты радушно приглашали меня присоединиться к любого рода угощениям-развлечениям, запланированным в рамках мероприятия, будь то полноценный банкет по всем правилам светского этикета или скромный коктейль с закусками в баре, чтобы отметить окончание трудового дня. Однако приказ Шкипера был недвусмысленным. К тому же неясные дурные предчувствия, все назойливее дававшие о себе знать, напрочь отбили аппетит, хотя в бойлерной, вопреки разговорам Макси о галетах, меня встретил поднос, до отвала нагруженный бутербродами.

— Полный штиль, парень, — сообщает мне Паук, одной рукой отправляя в рот кусок сыра с корнишоном, а другой безнадежно махнув в сторону своих магнитофонов. — Прослушивай столики время от времени, а так отдыхай до новых указаний.

— Кто сказал?

— Филип.

Безмятежность Паука вовсе не успокаивает мою тревогу — скорее наоборот. То он обещал мне суматошный перерыв, а теперь вот с точно такой же заговорщицкой ухмылкой заявляет, что делать ничего не надо. Я надеваю наушники, но в них стоит тишина. На сей раз Сэм не забыла выключить микрофон. Паук вроде бы продолжает изучать потрепанный журнал о военной технике и энергично жевать, однако это еще не значит, что он за мной не следит. Я выбираю кнопку “Библиотека” на своем пульте и слышу, как и следовало ожидать, позвякивание тарелок и столовых приборов. Глэдис — или это Дженет? — спрашивает кого-то на удивительно правильном суахили: “Отрезать вам кусочек, сэр?” Библиотека, временно превращенная в столовую, так и стоит у меня перед глазами. Самообслуживание с ненавязчивой помощью наших женщин, отдельные столики — два двухместных и один на четыре персоны. Каждый из них, согласно моему пульту, снабжен отдельным же микрофоном. Стеклянные двери покерной распахнуты для желающих пообедать на воздухе. К их услугам столики в саду, также снабженные микрофонами. Филип играет в метрдотеля:

— Месье Дьедонне, не хотите ли вот сюда присесть? Как бы нам поудобнее устроить вашу ногу, мзе Франко?

Что я ожидаю услышать? И почему я настороже? Переключившись на один из столов, я ловлю беседу Франко с Мвангазой и Дельфином. Он пересказывает им свой сон. Тайное дитя в свое время не дремало, когда прислуга в миссии принималась точить лясы, так что африканские сновидения ему не в новинку. Сон Франко ничуть меня не удивляет, как, впрочем, и его притянутое за уши толкование оного:

— Захожу я к соседу во двор и вижу: прямо в грязи, ничком, лежит труп. Я его перевернул, а на меня мои же собственные глаза и смотрят… Тут я понял: пора исполнить приказ моего генерала и добиться достойных условий для маи-маи в будущем великом сражении.

Дельфин пищит что-то одобрительное. Мвангаза остается безучастным. Но я весь обратился в слух исключительно ради того, чего как раз и не слышно, — шарканья болотно-зеленых ботинок по плитам пола да визгливых издевательских смешков. Я переключаюсь на первый столик на двоих: Филип с Дьедонне на смеси суахили и французского обсуждают традиции пастухов баньямуленге. Второй столик: тишина. А где же Макси? Где Табизи? Впрочем, им я не нянька. Мне нужен Хадж, куда же он делся? Вновь переключаюсь на большой стол в слабой надежде, что Хадж просто прикусил язык из уважения к дружбе, связывающей великого Просветителя с его отцом Люком. Но вместо голосов в наушниках стук и шорох. Мвангаза тоже молчит. Постепенно я догадываюсь, что происходит. Франко извлек мешочек с амулетами из недр своего коричневого пиджака и доверчиво показывает новому вождю ее содержимое: сустав пальца обезьяны, коробочку мази, доставшуюся ему от деда, кусок базальта из затерянного в джунглях древнего города. Мвангаза и Дельфин вежливо хвалят его сокровища. Если Табизи с ними, то ничем не выдает своего присутствия. Хадж нигде не обнаруживается, как я ни напрягаю слух.

Возвращаюсь к столику Филипа и Дьедонне — к ним, оказывается, присоединился Макси: на своем чудовищном французском он вносит вклад в дискуссию о пастушеских обрядах. И тогда я делаю то, что надо было сделать еще пять минут назад: переключаюсь на гостиную в апартаментах Мвангазы — и слышу истошный вопль Хаджа.

*

Ну хорошо: в первый момент я мог лишь предположить, что кричал Хадж. Из богатого ассортимента знакомых мне интонаций в этом вопле не содержалось ни единой. Зато было в нем много другого: ужас, мучительная боль, мольбы о пощаде, постепенно стихавшие до еле различимого поскуливания, из которого мне кое-как удалось вычленить отдельные слова и удостовериться таким образом в правильности своей догадки. Могу лишь примерно передать их смысл, но повторить в точности не берусь. Потому что впервые в жизни мой карандаш, занесенный над блокнотом, так и не коснулся бумаги. Да и слова были банальные, что-то вроде “нет, нет, не надо”, или “ради бога”, или “хва-а-а-тит”… Еще Хадж поминал Марию, но взывал ли он к Святой Деве, к любовнице или к маме, так и осталось тайной.

В первый момент вопль показался мне оглушительным, только позже я осознал, что это лишь субъективное впечатление — будто между наушниками внутри моей головы натянут раскаленный провод. Прямо не верилось, что Паук ничего не слышал. Однако когда я набрался смелости украдкой глянуть на него, он спокойно сидел на месте, в той же позе, все еще жуя бутерброд с сыром и корнишоном, по-прежнему не то читал, не то просто разглядывал журнал и все так же лучился самодовольным превосходством, которое мне и раньше порядком действовало на нервы.

От греха подальше я переключился на библиотеку, пытаясь прийти в себя. Окопавшись за своим столом, Мвангаза предлагал напечатать подборку его высказываний об африканской демократии. За другим столиком Филип, Макси и Дьедонне разглагольствовали о проблемах орошения почвы. На несколько мгновений я до того обезумел, что пытался убедить себя, будто вопль мне почудился. Похоже, не убедил — ибо сам не заметил, как вновь очутился в гостиной Мвангазы.

Позволю себе немного забежать вперед, поскольку еще какое-то время пришлось послушать крики, прежде чем я смог установить весь список действующих лиц. Например, я довольно быстро сообразил, что крокодиловые ботинки не принимают участия в происходящем. По жесткому полу деловито сновали туда-сюда две пары прорезиненных подошв, еще кто-то передвигался в легкой кожаной обуви — первым делом вспоминалась кошачья походка Табизи. Отсюда следовал вывод, что Хадж либо босиком, либо каким-то образом подвешен. И лишь несколько последовательных реплик, которыми обменялись друг с другом Хадж и его мучители, позволили мне более или менее точно предположить, что он связан и — по крайней мере от пояса и ниже — раздет.

Крики, хотя и раздавались где-то поблизости от микрофона, звучали не так громко, как мне показалось поначалу, и скорее напоминали поросячий визг, заглушенный полотенцем или чем-то в этом роде. Кляп вынимали, если Хадж подавал знак, что готов сказать нечто осмысленное, а когда он не оправдывал ожиданий — запихивали обратно. Было также очевидно, что, с точки зрения экзекуторов, он злоупотреблял этим приемом: сперва я узнал голос Бенни (“Еще один такой фокус, и выжгу яйца на хрен”), а вслед за ним и Антона, обещающего Хаджу “заехать вот этим в жопу по самые помидоры”.

Чем — этим?

В наше время дискуссии о пытках ведутся без умолку, мы спорим, можно ли считать орудиями таковых капюшон, безэховую камеру или воду, так что простора для фантазии практически не остается. Вскоре стало ясно, что это — электрическая штука. То Антон угрожал повысить напряжение, то Бенни грубо обругал Табизи, споткнувшегося о “гребаный шнур”. Может, это — электропогонялка для скота? Или пара электродов? Если так, откуда они это взяли? Привезли с собой вместе с прочим оборудованием? На всякий пожарный, как нормальный человек прихватывает на работу зонтик в пасмурную погоду? Или сварганили это прямо здесь из подручного материала: кусок кабеля, трансформатор, реостат или просто прибор для выжигания по дереву нашелся среди старого хлама — и все дела?

А в этом случае к какому гению технической мысли они непременно должны были обратиться за помощью? Вот почему, невзирая на охватившее меня смятение, я не поленился освежить в памяти улыбочку Паука. Пожалуй, в ней и впрямь читалась гордость изобретателя. Уж не этим ли он занимался, когда его отозвали из бойлерной? Мастерил им самопальную электропогонялку из своего “конструктора для мальчиков”? Применял свой знаменитый талант рукодельника, способный без труда покорить ум и сердце самого упрямого пленника? Если это в самом деле так, выполненное задание нисколько не испортило ему аппетит: он увлеченно дожевывал бутерброд.

Не стану и пытаться приводить здесь нечто большее, чем простую последовательность вопросов Табизи и тщетных протестов Хаджа, к счастью, очень быстро сменявшихся признаниями. Оставлю на волю воображения гортанные угрозы и проклятья с одной стороны, визг, рыдания и мольбы — с другой. Табизи был явно не новичок в пыточных делах. Его лаконичные угрозы, истеричные крики и время от времени вкрадчивые увещевания свидетельствовали о солидных практических навыках. К тому же Хадж, несмотря на показную браваду в первые минуты, стоицизмом не отличался. Думаю, он бы и обыкновенной порки долго не выдержал.

Также важно отметить, что Табизи даже не пытался скрыть источник информации, то есть меня. Он пользовался сведениями, извлеченными из поединка на лестнице, и не прибегал к словесной акробатике вроде “по словам надежного свидетеля” или “на основании технического материала”, как поступают подчиненные мистера Андерсона, чтобы худо-бедно утаить точное расположение “жучков”. Только следователь, чьей жертве не суждено пережить допрос, может столь откровенно пренебрегать соображениями безопасности.

Для начала Табизи на своем резком французском справляется у Хаджа о самочувствии его отца.

Плох. Очень плох. При смерти.

Где он?

В клинике.

Где клиника?

В Кейптауне.

Как называется?

Хадж отвечает осторожно, и на то есть причина. Он лжет. Ему дали отведать погонялки, но еще не обрабатывают по полной программе. Табизи повторяет вопрос: в какой именно клинике Кейптауна? Его шаги не затихают ни на минуту. Так и вижу, как он нарезает круги вокруг Хаджа, выплевывая вопрос за вопросом, — порой и рукам волю дает, хотя в целом полагается на своих помощников.

ТАБИЗИ: Люк не ложился ни в какую клинику, так?.. Отвечай: так?.. Да?.. А-а, значит, вранье… Кто врет? Люк?.. Ты, мать твою, сам… Ну и где сейчас Люк?.. Где он?.. Где Люк?.. Где Люк, тебе говорят!.. Ага, в Кейптауне. В следующий раз колись быстрее, тебе ж дешевле выйдет. Люк в Кейптауне, но не в клинике. Чем же он там занимается? Говори!.. Гольф?.. Отлично. С кем играет? С жирным голландцем?.. Ах, с братом?.. С чьим?.. С братом жирного голландца или с собственным братом?.. С собственным… прекрасно… а как этого брата зовут?.. Этьен… значит, с твоим дядей Этьеном… он старше Люка или младше?.. Ах, младше… А как зовут голландца?.. Я сказал: голландца!.. Я сказал: жирдяя-голландца!.. Я сказал: жирдяя-голландца, о котором только что говорили… Того, с кем твой отец сегодня не играет в гольф… Того, с кем ты учился в Париже… который сигары курит… помнишь его?.. помнишь?.. Жирного голландца, с которым отец встречался в Найроби по твоему совету, говнюк!.. Еще хочешь получить?.. Чтоб ребята врубили на полную да расширили тебе кругозор?.. Мариус… Его зовут Мариус… Мистер Мариус, а дальше?.. Дайте ему малость передохнуть… пусть говорит… стоп, никаких передышек, вставьте ему, чтоб мало не… ван Тонге… значит, Мариус ван Тонге его зовут. И кто наш Мариус ван Тонге по профессии?.. Венчурные инвестиции… один из пяти партнеров… вот теперь мило беседуем, продолжай в том же духе, только лапшу мне не вешай, и сделаем похолоднее… Чуть-чуть, а то забудешь, отчего запел… Значит, это Мариус послал тебя шпионить за нами… ты шпион Мариуса… шпионишь на жирную голландскую задницу, которая платит тебе кучу денег, чтобы ты сообщал ему все, о чем мы тут договариваемся?.. Да?.. Да?.. Да? НЕТ! Значит, нет. Допустим, нет. Если ты шпионишь не для Мариуса, значит, для Люка, а? Ты шпион Люка и по приезде домой расскажешь все папочке, чтобы он связался с Мариусом и продался ему подороже… Неправда… Неправда… Неправда? И так неправда?.. И вот так?.. И даже вот так неправда?.. Ну-ка, не засыпать!.. Тут тебе никто не даст выспаться… А ну открыл глаза… Если через пятнадцать секунд не откроешь, мы тебя так разбудим, как тебя еще в жизни не будили… Лучше… Так-то лучше… Ага, значит, ты здесь по собственной инициативе… Вольный наемник… А папочка согласился притвориться больным, чтоб ты смог приехать к нам по собственной воле… Чего не хочешь?.. Войны?.. Еще одной войны не хочешь… ах, ты веришь в примирение с Руандой… хочешь торгового соглашения с Руандой… когда? В следующем тысячелетии? (Дружный смех.) Хочешь общий рынок для всех народов Великих озер? … И Мариус его организует… ты искренне веришь в это… ну-ну, поздравляю… (Переходит на английский.) Дай ему вода… Ну а теперь расскажи-ка нам подробнее про своих нехороших приятелей из Киншасы, которые Мвангазу грязью поливали… Ах, у тебя нету нехороших приятелей… и вообще нет знакомых в Киншасе… И в Киншасе никто с тобой не разговаривал… из тех, кому нахамишь и утром не проснешься?.. так что лучше СЕЙЧАС ДАВАЙ ПРОСЫПАЙСЯ, ГОВНЮК… (Снова на ломаном английском.) Дай ему полный, Бенни… Как я ненавижу этот ниггер… Ненавижу… Ненавижу…

До сих пор ответы Хаджа звучали едва слышно, оттого Табизи и повторял их в полный голос — наверное, для полноты архивных записей через микрофоны, к которым мне запрещен доступ, а также для кого-то, кто, возможно, слушает по отдельному каналу — подозреваю, что это не кто иной, как Филип. Однако при упоминании Киншасы атмосфера в гостиной резко меняется. Преображается и Хадж. Он словно оживает. Боль и унижение уступают место гневу, голос его обретает силу, дикция становится четкой, и чудесным образом возрождается прежний дерзкий Хадж. Больше никакого скулежа, никаких признаний под пыткой. Вместо этого свободным потоком льется яростная обвинительная речь, канонада убийственно точных ядовитых тезисов.

ХАДЖ: Хочешь знать, кто они, эти мудрецы из Киншасы, к которым я обращался? Ваши гребаные дружки! Гребаные дружки Мвангазы! Тузы-воротилы, те, с кем он не желает знаться, пока не построит Иерусалим в Киву! Знаешь, как они себя называют, эти слуги народа, эти альтруисты, что сосут пиво, девок трахают да решают, какой бы еще “мерс” им купить? “Клуб тридцати процентов”. Тридцати процентов от чего? Тридцать процентов — это Доля Народа, которую они намерены захапать в обмен на благосклонность к Пути золотой середины. Доля Народа — ваша грязная уловка, чтобы убедить лохов вроде моего батюшки, что на эти деньги они наконец-то понастроят школы с больницами да проложат дороги, только сначала пусть вывернут карманы. И что же воротилам нужно сделать, чтобы разжиться Долей Народа? А то самое, что они больше всего любят: ни-че-го! Отвернуться на минутку. Приказать своим войскам несколько дней посидеть в казармах, вместо того чтобы гнобить местных жителей.

Хадж имитирует зазывные интонации жуликоватого уличного торговца. Дали бы ему возможность жестикулировать, он был бы, наверное, совсем счастлив.

ХАДЖ: Без проблем, мзе Мвангаза! Желаете инсценировать беспорядки в Букаву и Гоме, стать правителем еще до выборов, дать под зад руандийцам и начать небольшую заварушку типа войны? Без проблем! Хотите захватить аэропорт Кавуму, поучаствовать в разработках минерального сырья, украсть запасы добытой руды, перевезти их в Европу и сбить цены на рынках, сыграв на понижение? Вперед! Только маленькое примечание: распределяете Долю Народа не вы, а мы. А как мы ее распределим, это уж наше собачье дело. Хотите Мвангазу губернатором Южного Киву? Полностью и безоговорочно поддерживаем. Потому что с каждого гребаного строительного контракта, который он выдаст, с каждой дороги, которую он собрался проложить, с каждого цветка, который он посадит вдоль авеню Патриса Лумумбы, мы будем взимать свою треть. А если вы нас объегорите, мы вас тут же прихлопнем конституцией да вышвырнем вон из страны в одних засранных подштанниках. Благодарим за внимание.

Обличительную тираду Хаджа прерывает — подумать только! — телефонный звонок, причем меня он изумляет вдвойне: я-то полагал, что единственный работающий здесь телефон — спутниковый в центре управления. На звонок отвечает Антон, бросает в трубку “Здесь” и передает ее Табизи, который, выслушав собеседника, возмущенно протестует на своем ужасном английском:

— Я только что расколоть скотина! Иметь право! Однако его протест явно не возымел никакого действия, потому что, едва положив трубку, он обращается к Хаджу по-французски с прощальным словом:

— Ладно, все, мне пора. Но если ты мне еще раз попадешься, я тебя лично прикончу. Только не сразу. Прежде я прикончу всех твоих баб, детей, твоих братьев и сестер, а еще твоего сволочного папашу и всех, кто якобы любит тебя. И только после убью тебя. Займет несколько дней. А то и недель, если повезет. Снимайте ублюдка.

Дверь с грохотом захлопывается за ним. Голос Антона — доверительный, почти ласковый:

— Ты как там, парень? Мы ведь делаем, что прикажут, да, Бенни? Мы ж просто рядовые.

Бенни подхватывает таким же примирительным тоном:

— Ну-ка давай почистим тебя немножко. Без обид, приятель, ладно? В следующий раз будем играть за одну команду.

Благоразумие подсказывает вернуться обратно в библиотеку, но я не нахожу в себе сил оторваться от мучений Хаджа. У меня затекли плечи, пот струится по спине, на ладонях красные отметины — там, где ногти глубоко вонзились в кожу. Проверяю, что поделывает Паук: он увлеченно пожирает кусок творожного пирога с лимоном, орудуя пластиковой ложкой и продолжая читать свой журнал — или притворяться, будто читает. Интересно, Антон с Бенни дадут ему “отзыв пользователя”? Мол, отличная погонялочка, Паук, объект нутром изошел в два счета.

Услышав шум спускаемой воды в уборной королевских апартаментов, я переключаюсь с кнопки “Гостиная” на кнопку “Ванная” — там Бенни с Антоном как раз отпускают похабные шуточки, обтирая мокрой губкой свой объект. Я уже уговариваю себя, что, хочешь не хочешь, надо оставить беднягу приходить в себя без свидетелей, как вдруг до меня доносится легкий двойной щелчок: кто-то открыл и закрыл входную дверь в номер люкс. А поскольку никаких шагов не слышно, я догадываюсь, что вкрадчивый Филип пришел занять место чересчур темпераментного Табизи.

ФИЛИП: Спасибо, мальчики.

Он не благодарит их, а отсылает прочь. Снова открывается и закрывается входная дверь, и Филип остается один. Я слышу, как вдали звякнули бокалы, — Филип переставляет поудобнее поднос со спиртными напитками. Он садится то ли на диван, то ли на мягкое кресло, потом пересаживается. В этот момент раздается медленное шарканье болотно-зеленых крокодиловых ботинок.

ФИЛИП: Сидеть-то можешь?

Хадж опускается в кресло (или на диван), чертыхается.

ФИЛИП: Ты ланч пропустил. Вот, принес тебе салата с тунцом. Не будешь? Жаль. Хороший салатик. Тогда, может, виски с содовой? (Не дожидаясь ответа, он наливает: чуть-чуть виски, щедрая порция содовой, два кусочка льда.)

Тон безразличный, словно произошедшее не имеет к нему ни малейшего отношения.

ФИЛИП: Да, насчет Мариуса. Твоего блистательного друга и соученика по Сорбонне. Правильно? Он один из восьми энергичных молодых партнеров в мультинациональном венчурном предприятии под названием “Объединение горнодобывающих компаний Великих озер”. Их второе лицо в Йоханнесбурге, с особым вниманием присматривается к Восточному Конго.

Шорох разворачиваемой бумаги.

ХАДЖ (по-английски, возможно, это одна из немногих известных ему фраз): Иди в жопу.

ФИЛИП: Объединение горнодобывающих компаний Великих озер — мультинациональная корпорация, на сто процентов принадлежащая некому голландскому консорциуму, зарегистрированному на Антильских островах? Хорошо. А консорциум этот называется… как?

ХАДЖ (невнятное ворчание): “Хоген” [?]

ФИЛИП: И какой же политики они придерживаются?

ХАДЖ: Не воевать, а торговать.

ФИЛИП: Да, но кто владельцы “Хогена”? Ты ведь не докапывался. А он принадлежит одному фонду из Лихтенштейна, и по идее на этом след должен обрываться. Однако благодаря удачному стечению обстоятельств мы можем предоставить тебе полный список действующих лиц.

Имена, которые он перечисляет, мне ничего не говорят, как, подозреваю, и Хаджу. Но когда Филип начинает зачитывать круг их служебных обязанностей, у меня сводит желудок.

ФИЛИП: Брокер с Уолл-стрит и бывший помощник президента… Глава нефтяной компании “Пан-Атлантик Ойл” из Денвера, штат Колорадо… Бывший член Совета национальной безопасности США, он же вице-президент золотодобывающей корпорации “Амер-майн” из Далласа, штат Техас… Старший советник Пентагона по вопросам закупок и накопления запасов стратегического минерального сырья… Вице-президент компании “Грейсон-Хэллибёртон Комьюникейшнс”…

Когда Филип добирается до конца списка, у меня в блокноте девять имен. Если он не врет, то, вместе взятые, эти люди представляют собой сливки политической и корпоративной власти в Америке, тесно связанные с правительством, — последнее он подчеркивает с особым удовольствием.

ФИЛИП: Все до единого — смелые, решительные люди, мыслящие прогрессивно. Элита неоконсерваторов, геополитики крупнейшего масштаба. Из тех, кто, встречаясь на горнолыжных курортах, вершит судьбы мира. Их помыслы не в первый раз обращаются к Восточному Конго — и что они там обнаруживают? Приближаются выборы, предвещающие в результате полную анархию. Китайские охотники за ресурсами уже топчутся на пороге. Что же предпринять? В Конго американцев не любят, и это взаимно. Руандийцы презирают конголезцев, и у них железная дисциплина. А главное — они работают эффективно. Поэтому американцы решают так построить игру: поддерживать политическое и экономическое влияние Руанды в Восточном Конго до тех пор, пока оно основательно не пустит корни. Фактически они нацелились на бескровную аннексию, ну и ЦРУ, если что, пособит по-товарищески. На сцену выходит твой дружок Мариус.

Если уж у меня голова идет кругом, то у Хаджа, наверное, и вовсе вот-вот взорвется.

ФИЛИП: Ладно, допустим, Мвангаза заключил грязную сделку с Киншасой. Но разве он первый из политиков в Конго, кто прикрывает свою задницу? (Хихикает.) И все же он, бесспорно, более приемлемый вариант, нежели руандийское господство. (Пауза. Боюсь, для того, чтобы Хадж успел кивнуть в знак согласия.) Хотя бы потому, что он стремится создать независимое Киву, а не американскую колонию. Если Киншаса получит обещанную мзду, то и вмешиваться не станет. Киву же останется в рамках федерации, где ему и место. (Журчание, позвякивание льда — похоже, доливает Хаджу виски.) Если разобраться, дедуля недурно стартует. По-моему, ты чересчур к нему придираешься, Хадж, честное слово. Он человек наивный, но для идеалиста это нормально. И он ведь искренне желает творить добро, пусть у него и не очень получается. (Резкая перемена тона.) Что ты хочешь сказать? Что тебе надо? Твой пиджак. Вот он. Тебе холодно. Не можешь говорить. У тебя есть ручка. Что еще дать? Бумагу. Вот тебе бумага. (Вырывает откуда-то листок.)

Господи, что же такое случилось с неуемным языком Хаджа? Может, виски в голову ударил? Или электропогонялка? Скрип, царапанье — Хадж яростно строчит что-то на бумаге одним из своих “паркеров”. Кому он составляет послание? О чем? Еще один поединок. Мы снова в апартаментах для гостей, когда Хадж предостерегающе прижимает палец к губам. Мы на каменной лестнице, где Хадж пытается перехитрить микрофоны — и меня. Только сейчас он швыряет Филипу записку.

ФИЛИП: Это что, глупая шутка?!

ХАДЖ (очень тихо, почти неслышно): Умная.

ФИЛИП: Мне не смешно.

ХАДЖ (также тихо): А нам с папой нравится.

ФИЛИП: Ты с ума сошел!

ХАДЖ: Ты, мать твою, молчи и делай! Вопрос не обсуждается.

Не обсуждается при мне? Он не желает ничего произносить вслух, потому что я все слышу? Это он хочет сказать Филипу? Шуршание бумаги, которую передают из рук в руки. В голосе Филипа звенит металл.

ФИЛИП: Прекрасно понимаю, почему ты играешь в молчанку. Ты что, всерьез рассчитываешь выудить у нас еще три миллиона, просто выписав счет?

ХАДЖ (неожиданно орет): Это — наша цена, сволочь! Наличными, понял?

ФИЛИП: В день, когда Киншаса назначит Мвангазу губернатором Южного Киву, само собой.

ХАДЖ: Нет! Сейчас, твою мать! Сегодня!

ФИЛИП: В субботу?

ХАДЖ: К вечеру понедельника. Или в задницу уговор! На папин банковский счет в Болгарии или где он там хранит свои бабки. Понял?

Он снова понижает голос. Разъяренный конголезец уступает место желчному выпускнику Сорбонны.

ХАДЖ: Папа продешевил. Недооценил свое влияние, и я предлагаю исправить эту ошибку. Цена после перерасчета — три миллиона долларов США сверху, или мы расходимся. Один миллион для Букаву, один для Гомы и один — за то, что подвесили меня как обезьяну и пытали до потери пульса. Так что звони давай своему бесхвостому Синдикату и проси к телефону того, кто скажет “да”.

Филип пытается поторговаться, чтобы сохранить лицо: мол, на тот маловероятный случай, если Синдикат рассмотрит предложение Хаджа, как насчет двух с половиной и не сейчас, а по завершении операции? Хадж второй раз посылает Филипа в жопу и заодно к такой-то матери, если она у него вообще была.

Извини, Брайан, дорогой, я тебя совсем забросила. Как дела?

Голос Сэм доносится из другого мира, но я реагирую спокойно.

В общем, ничего нового, Сэм. Когда я ем, я глух и нем. Наверх-то еще не пора?

Вот-вот начнут, дорогой. Филип вынужден отлучиться, куда и король пешком…

Дверь закрывается, оставляя Хаджа в одиночестве бродить по комнате. Что он сейчас делает? Смотрится в зеркало, пытаясь разглядеть, изменилось ли в нем что-нибудь после того, как он продался за три миллиона долларов к вечеру понедельника — если, конечно, покупатели согласны? Тут он начинает напевать себе под нос. Я этого никогда не делаю. У меня нет слуха. Мне даже в полном одиночестве петь стыдно. Но у Хаджа хороший слух, и он напевает, чтобы приободрить себя. А может, и меня заодно. Песней он гонит прочь свой позор — и мой. Он тяжело топает по комнате в ритм мелодии: шлеп-шлеп-шлеп. А выбрал он нечто совершенно противоположное сложившемуся у меня представлению о его музыкальных вкусах — старую религиозную детскую песенку, живо напоминающую мне о занудных уроках в воскресной школе. Вот мы стоим по линеечке в голубых формах, хлопаем в ладоши и притоптываем — топ-топ, — горланя очередную нравоучительную историю. Песенка Хаджа — про маленькую девочку, которая обещала Господу сохранить свою добродетель, кто бы на нее ни покушался — топ! И за это Господь всегда помогал ей. Каждый раз, когда девочка подвергалась соблазну, Он протягивал десницу свою и возвращал ее на путь истинный — топ! А когда она предпочла умереть, лишь бы избежать домогательств порочного дядюшки, Господь послал сонмы ангелов приветствовать ее у Врат Небесных. Топ-топ!

Колокольчик Филипа звонит, объявляя следующее заседание. Хадж слышит. Я тоже смутно слышу его через микрофон, но перед Пауком не подаю виду. Так и сижу в наушниках, с невинным видом делая пометки в блокноте. Хадж, протопав к двери из номера, распахивает ее и с мелодией на устах направляется к свету. И все время, пока он идет к апартаментам для гостей, расставленные по галерее микрофоны ловят приторную заунывную песенку о торжестве добродетели.

Глава 13

Даже сегодня мне очень трудно описать бурю противоречивых чувств, охвативших меня, когда я выбрался наверх после заключения в подземелье и присоединился к группе единоверцев, входивших в покерную на завершающее заседание конференции. Там, в бойлерной, я не видел надежды для человечества, но, пока плелся по галерее, внушил себе, что нас осеняет божья благодать. Оглядываясь вокруг, я обнаружил, что за время моего отсутствия летняя гроза очистила воздух, украсив сияющими капельками каждый листик и каждую травинку. В лучах предзакатного солнца беседка казалась древнегреческим храмом. Я воображал, будто свершилось чудо: нам с Хаджем удалось выжить.

Вторая иллюзия, которой я себя тешил, была не умнее первой: дескать, из-за частых погружений под ватерлинию моя психика несколько пошатнулась и я стал грезить наяву. Вся цепочка событий, начиная с вопля Хаджа и заканчивая его дурацкой песенкой, — это самая настоящая галлюцинация от перенапряжения; аудиопоединок на каменной лестнице — тоже, как и прочие мрачные фантазии о записках и взятках.

Надеясь на подтверждение этой удобной гипотезы, я занял свое место за покрытым зеленым сукном игорным столом и пробежался взглядом по всем актерам моей воображаемой драмы. Антон, нагруженный кипой светло-коричневых папок, двигаясь в своей излюбленной манере, как на военном параде, раскладывал их по одной для каждого делегата. Ни его одежда, ни внешний вид не носили следов недавней физической нагрузки. Разве что костяшки пальцев покраснели, однако ссадин никаких не наблюдалось. Мыски ботинок сверкали, стрелка на брюках — что лезвие кинжала. Бенни еще не появился, подпитывая тем самым надежду, что он провел обеденный перерыв в обществе своего подопечного Джаспера.

Поскольку ни Филип, ни Хадж тоже пока до нас не добрались, я обратил свое внимание на Табизи. Да, он явно нервничал, но как же иначе, ведь стрелки настенных часов уже показывали двадцать минут пятого — настало время подводить итоги. Рядом с ним восседал его босс Мвангаза. Солнечный свет отражался в его рабском ошейнике и превращал седые волосы в подобие нимба, так что наш Просветитель представал живым воплощением мечтаний моей Ханны. Разве мог он и вправду быть тем, кто в моей галлюцинации выторговал молчаливое попустительство воротил из Киншасы за Долю Народа? По другую руку от него прилизанный Дельфин сиял своей бодрой улыбочкой. Что же касается Макси, небрежно развалившегося подле пустующего кресла Филипа, одного взгляда на него хватало, чтобы окончательно увериться: это у меня раскол сознания, а всем остальным в этой комнате двуличие глубоко чуждо.

Тут, словно в подтверждение этих моих мыслей, в дверях возникает мой спаситель Филип. Дьедонне и Франко удостаиваются приветственного жеста. Проходя мимо Табизи, он останавливается, чтобы шепнуть что-то ему на ухо. Тот равнодушно кивает. Задерживается Филип и возле места Хаджа: извлекает из внутреннего кармана пиджака запечатанный конверт, подсовывает его, точно чаевые в счет, в кожаную папку, которая поджидает нашего запаздывающего делегата, и только потом садится. К этому моменту я, как выразилась бы Пола, “выхожу из несознанки”. Мне очевидно, что Филип звонил в Лондон и совещался с человеком, сказавшим “да”. Злобная гримаса Табизи не оставляет сомнений — Хадж точно угадал слабое место Синдиката: их приготовления зашли слишком далеко, а цена вопроса слишком велика, чтобы отступать сейчас. В проект вложены такие огромные суммы, что проще немного добавить, чем пойти на попятный и еще лет двадцать ждать следующего шанса.

И снова, уже в свете беспощадной реальности, я рассматриваю Мвангазу. Ореол седых волос — вероятно, работа парикмахера. А держится он так прямо из-за тугого корсета? Может, он, как Сид[43], мертвым привязан к седлу? Ханне он виделся в розовом свете ее идеалов, однако я, прозрев, читаю всю историю его жизни на изборожденном морщинами лице. Наш Просветитель — банкрот. Да, он проявлял мужество — взгляните на его прошлые заслуги. Он всегда был мудрым, усердным, верным и находчивым. Он всегда поступал правильно, но корона вечно доставалась кому-то другому. И все потому, что он оказывался недостаточно жестоким, или недостаточно продажным, или недостаточно двуличным. Но уж теперь-то он исправится. Будет играть по их правилам, хотя клялся никогда этого не делать. И вот уже корона, как ему кажется, совсем рядом, только руку протянуть. Так, да не так. Если ему вообще доведется носить ее, она все равно останется собственностью тех, кому он продался на пути к вершине. Все светлые мечты Мвангазы десять раз заложены и перезаложены. В том числе и иллюзия, что, когда он дорвется до власти, ему не придется платить по счетам.

Хадж опаздывает всего на пару минут, но для меня ожидание тянется целую вечность. Участники совещания открывают свои кожаные папки, и я следую их примеру. Внутри документ, который кажется мне знакомым. Ну конечно, когда-то в прошлой жизни я сам переводил его с французского на суахили. Вот они, оба варианта. Плюс десятка полтора страниц, заполненных впечатляющими цифрами и расчетами, отражающими, насколько я могу судить, далекое будущее: ожидаемые темпы добычи руды, затраты на транспортировку и складирование, валовые продажи, валовая прибыль, валовый обман.

Изучая содержимое папки, краем глаза я вижу, как Филип поднимает свою ухоженную седую голову. Он улыбается кому-то позади меня теплой, участливой, доверительной улыбкой. Крокодиловые ботинки шаркают по каменным плитам пола медленнее обычного, и мне становится дурно. Хадж входит неторопливо, пиджак расстегнут, видна горчичного цвета подкладка, все паркеровские ручки на месте, нафабренный локон более-менее восстановлен в прежнем виде. Негласное правило приюта требовало после порки являться к товарищам как ни в чем не бывало. Хадж явно руководствуется тем же принципом: руки в брюки, походка от бедра. Но я-то знаю, что каждый шаг причиняет ему невыносимую боль. На полпути к своему креслу он на мгновение останавливается и, поймав мой взгляд, ухмыляется. Передо мной лежит раскрытая папка, так что в принципе я мог бы рассеянно улыбнуться в ответ и вернуться к чтению. Но нет. Я смотрю на него в упор.

Какое-то время мы не сводим друг с друга глаз — понятия не имею, сколько это длилось на самом деле. Вряд ли секундная стрелка настенных часов перескочила больше чем на одно-два деления. Но он успел понять, что я все знаю, в чем наверняка и так не сомневался, я успел понять, что он знает, что я знаю, — и так далее. А если кому-то довелось наблюдать за нами, этот кто-то успел понять, что либо мы гомосексуалисты, охваченные взаимным влечением, либо нам обоим известно много лишнего, и тогда вопрос: откуда? Искры в его взоре заметно поугасли — неудивительно, если учесть, что ему пришлось вынести. Может, он хотел сказать мне: “Ты меня предал, сволочь”? Или, может, я упрекал его за то, что он предал себя и Конго? Сегодня, по прошествии стольких дней и ночей, которых с лихвой хватило для размышлений, я склонен считать это моментом осторожного обоюдного признания. Мы ведь оба зебры: я по крови, а он в силу образования. Мы оба слишком далеко ушли от своей родины, но так и не смогли стать частью другого общества.

Садясь на свое место, Хадж поморщился и тут же увидел белый конверт, выглядывавший из его папки. Он вытянул его двумя пальцами, понюхал, а затем вскрыл у всех на виду. Вынув из конверта листочек белой бумаги размером с почтовую открытку, явно распечатку какого-то текста, он быстро пробежал его глазами — не больше двух строчек, которые, надо полагать, в тщательно подобранных выражениях подтверждали согласие на его условия. Я думал, Хадж едва заметно кивнет Филипу, однако он не пожелал утруждаться. Просто скомкал листок и швырнул — с изумительной точностью, учитывая его состояние, — в фарфоровую урну, стоявшую в углу комнаты.

— В яблочко! — воскликнул он по-французски, и все снисходительно засмеялись.

Не буду подробно пересказывать дальнейшие утомительные переговоры, эти бесконечные банальности, с помощью которых делегаты любого уровня неизменно стремятся убедить самих себя, что они хитроумно защищают интересы своей компании (или своего племени), что они проницательнее собеседников. Работая на автопилоте, я тем временем приводил в порядок мысли и эмоции, а также всеми доступными способами — например, демонстрируя полное безразличие в отношении каких бы то ни было высказываний Хаджа, — предотвращал возможные подозрения в нашей с ним “моральной солидарности”, если употребить излюбленный термин инструкторов на однодневных семинарах. В глубине души меня терзало опасение, что Хадж страдает от внутренних повреждений, кровотечения или чего-то в таком роде. Впрочем, когда был поднят щекотливый вопрос об официальном окладе Мвангазы, я несколько успокоился на сей счет.

— Но мзе! — возражает Хадж по-французски, опять поднимая руку, как в школе. — При всем уважении, мзе, позвольте… — Я нарочно воспроизвожу его слова на суахили самым бесстрастным тоном, обращаясь к бутылке “Перье”. — Это же просто смешная сумма! Я хочу сказать, черт побери… — Он взывает к Франко и Дьедонне, как бы ища у них поддержки. — Неужели можно допустить, чтобы наш Искупитель жил в подобных условиях?! Как же вы будете есть, мзе? Кто будет оплачивать аренду вашего дома, счета за бензин, ваши перелеты, светские мероприятия? Подобные расходы должны покрываться из общественных фондов, а не с вашего счета в швейцарском банке!

Если Хадж и задел кого-то, показывать это было бы неприлично. Табизи и так сидит с каменным лицом, улыбка Филипа не меркнет, а у Дельфина и ответ от имени своего господина уже наготове:

— Пока наш любимый Мвангаза остается избранником народа, он будет жить по-прежнему, то есть на свою зарплату преподавателя, а также за счет скромных поступлений от продажи его книг. Но он признателен тебе за заботу.

Феликс Табизи, точно великан-людоед, превратившийся в мальчика из церковного хора, бесшумно обходит стол. Правда, раздает он не текст гимна, а шпаргалку, которую сам называет notre petite aide-mémoire[44], — таблицу соответствий, составленную для удобства читателей. Она поясняет, что подразумевается в реальном мире под понятиями “лопата”, “мастерок”, “киркомотыга”, “тяжелые и легкие тачки” и т.п. А поскольку данные приведены и на французском и на суахили, я могу передохнуть, пока переговорщики заняты философскими сравнениями.

Я и по сей день не знаю, что с чем соотносилось. Вот, например, какого черта могли означать “самые лучшие легкие тачки болгарского производства”? Ракеты для установки в носовых обтекателях белых вертолетов? Спросите меня, что такое “серп”, или “трактор”, или “комбайн”, и я буду точно так же теряться в догадках. Не посетило ли меня тогда желание встать и выразить протест, как тот расхрабрившийся тщедушный коротышка в лондонской траттории? Ударить по столу своей кожаной папкой: “Нет, это мой долг. Хотя бы из уважения к себе. И я его выполню”? Если и так, я все еще пребывал в нерешительности, когда внутренняя дверь открылась и вошел наш досточтимый нотариус месье Джаспер Альбен в сопровождении Бенни, своего добросовестного телохранителя.

Джаспер распушил хвост. А ведь только утром он чуть ли не хвастался тем, что ему нечего предложить, кроме собственной продажности. Помню, меня еще удивило, почему это столь смелое и щедро финансируемое предприятие обслуживает такой сомнительный юрист. Но теперь перед нами предстал Джаспер, прекрасно вжившийся в свою роль. А дальше последовал спектакль, или, точнее, пантомима, поскольку звуковое сопровождение исторического момента, к счастью, почти целиком стерлось из моей памяти.

В лучах вечернего солнца, озаряющих покерную через французские окна, танцуют пылинки, когда Джаспер вынимает из своего объемистого портфеля две внушительные кожаные папки. На обеих начертано по-французски одно-единственное слово — договор. Кончиками пальцев он по очереди раскрывает их и, отступив на шаг, дает нам полюбоваться оригиналом. Уникальный, лишенный исковой силы документ прошит тесьмой и представлен в двух вариантах: творение Джаспера на французском и мой перевод на суахили.

Затем, как фокусник из мешка, Джаспер достает из портфеля старомодный станочек для печатей зерненого серого металла. Я снова наблюдаю за происходящим из какой-то параллельной реальности, поэтому станочек кажется мне соковыжималкой для апельсинов из буфета тетушки Имельды. За ним следует лист вощеной бумаги, на котором красуются восемь наклеек в виде красных звезд, как на гербе Советского Союза, только у этих лучей больше. По сигналу Филипа я встаю и подхожу к Джасперу, чтобы переводить его обращение к делегатам. Речь его невыразительна. Ему сообщили, заявляет он, что договаривающиеся стороны достигли согласия. Поскольку он не принимал участия в дебатах, а сложные сельскохозяйственные вопросы выходят за рамки его компетенции, он вынужден сложить с себя ответственность за техническую терминологию договора, каковую в случае разночтений должен будет прояснять суд. Я исхитряюсь ни разу не встретиться глазами с Хаджем, пока Джаспер излагает свою позицию.

Филип приглашает подписывающиеся стороны встать. Точно прихожане, идущие на причастие во время мессы, делегаты во главе с Франко образуют очередь. Мвангаза, как лицо слишком важное, чтобы стоять в очереди, маячит чуть поодаль вместе со своими приспешниками. Хадж, которого я по-прежнему упорно игнорирую, замыкает процессию. Франко, склонившись над моим текстом на суахили, начинает подписывать и вдруг отшатывается. Может, обнаружил что-то неподобающее, дурное предзнаменование? А если нет, отчего в его глазах вдруг блеснули слезы? Приволакивая раненую ногу, он разворачивается к Дьедонне, своему заклятому врагу, а отныне, на неопределенное время, — собрату по оружию. Его огромные кулачищи поднимаются на высоту плеч. Уж не собирается ли он разорвать новоиспеченного друга в клочья?

— Tu veux? — рычит он по-французски: ты хочешь, чтобы мы это сделали?

Je veux bien, Franco[45], — робко отзывается тот, после чего двое мужчин сжимают друг друга в объятиях, да с такой силой, что я опасаюсь за ребра Дьедонне. Дальше начинается балаган. Заливаясь слезами, Франко подписывает договор. Дьедонне отпихивает его в сторону и наклоняется к документу, но Франко удерживает союзника за руку и снова лезет обниматься. Наконец Дьедонне ставит свою подпись. Хадж отказывается от предложенной ему авторучки и выхватывает из внутреннего кармана пиджака свой “паркер”. Даже не притворяясь, будто читает текст, он лихо подмахивает оба варианта — на суахили и на французском. Первым аплодирует Филип, затем к нему присоединяется и лагерь Мвангазы. Я честно хлопаю в ладоши вместе со всеми.

Наши дамы вносят шампанское. Все чокаются, Филип произносит несколько прочувствованных фраз от имени Синдиката, Мвангаза с достоинством отвечает в том же духе, я вдохновенно перевожу обоих. Меня благодарят, хоть и не слишком горячо. Во двор, к самому дому, подъезжает джип. Табизи с Дельфином уводят Мвангазу. Франко с Дьедонне застряли у дверей, переплетя руки на африканский манер и продолжая валять дурака, в то время как Филип пытается выдворить их и поторопить к джипу. А Хадж протягивает руку мне. Я пожимаю ее осторожно, боясь сделать ему больно и не понимая толком, что означает этот жест.

— Визитку не дашь? — спрашивает он. — Я подумываю открыть филиал в Лондоне. Может, найму тебя.

Порывшись в карманах пропитанного потом твидового пиджака, я вынимаю карточку: Брайан Синклер, аккредитованный переводчик, проживающий в брикстонском почтовом ящике. Хадж изучает ее, потом поднимает глаза на меня и смеется, но тихонько, ничего общего с привычным нам гиеньим хохотом. Слишком поздно до меня доходит, что он обратился ко мне на языке ши, на котором распинался перед Дьедонне на каменной лестнице у беседки.

— Если соберешься когда-нибудь в Букаву, черкни мейл, — как ни в чем не бывало добавляет он уже по-французски и выуживает платиновую визитницу из недр своего “Зеньи”.

Сейчас, когда я пишу эти строки, карточка Хаджа все еще стоит у меня перед глазами, пусть не физически, но она намертво запечатлелась в моей памяти. С золотым обрезом, размером сантиметров семь с половиной на пять. По внутреннему краю обреза изображены животные Киву из прошлого и настоящего: горилла, лев, гепард и слон, целая армия змей, сплетенных в веселом танце, — и ни одной зебры. Фоном служат алые горы с розовым небом над ними, а на обороте — силуэт девушки, танцующей канкан с бокалом шампанского в руке. Под полным именем Хаджа с королевской пышностью перечислены его специальности: сначала по-французски, потом на английском и на суахили. Ниже идут рабочие и домашние адреса в Париже и Букаву, еще ниже целая лесенка телефонных номеров. А на обратной стороне, рядом с танцовщицей, наспех нацарапан от руки адрес электронной почты.

*

Возвращаясь в бойлерную знакомым путем по крытому переходу, я с удовольствием отметил, что в традиционной спешке, свойственной заключительным моментам любой конференции, Паук с помощниками уже рассыпались по парку, демонтируя свои игрушки. Паук в кепке и стеганой жилетке, широко расставив ноги и насвистывая, сматывал электрический кабель на ступенях имени Хаджа. В беседке два типа в “алясках” торчали на стремянках. Третий стоял на коленях перед каменной скамьей. В бойлерной “схема метро” была повернута лицом к стене, провода смотаны и подвязаны. Магнитофоны уже спрятались в предназначенном для них черном ящике.

Посреди стола Паука стоял большой бумажный мешок для мусора, наполовину заполненный. Пустые ящики были выдвинуты, в точном соответствии с правилами Говорильни. Всякий, кто прошел школу мистера Андерсона, делается рабом его правил личной безопасности, начинающихся с того, что разрешается и не разрешается поверять близким, и заканчивающихся запретом бросать огрызки яблока в пакет с мусором (а то вдруг из-за них секретные материалы не сгорят полностью), — и Паук не исключение. Его кассеты были аккуратнейшим образом помечены, пронумерованы и вставлены в пазы соответствующих лотков. Рядом лежала тетрадка, где он регистрировал записи. Неиспользованные пленки в футлярах примостились на полочке над столом.

Сверившись с тетрадкой, я отобрал самое важное. На первой странице в списке, составленном от руки, перечислялись пленки, уже мне известные: апартаменты для гостей, королевские покои и так далее. Я взял себе четыре. Но что это за список, тоже от руки, в конце тетрадки? Кого — или что? — обозначала буква “С”? Что она делала в колонке, где должно стоять расположение микрофона? Может, “С” — это “Сэм”? Или “Синдикат”? Или “Синклер”? Или — тоже мысль! — “спутниковый телефон”? Возможно ли, что Филип, или Макси, или Сэм, или лорд Бринкли, или кто-то из его безымянных партнеров, или же все вместе решили записывать собственные телефонные переговоры — для протокола, для архива или в качестве дополнительной меры предосторожности? Не исключено, сказал себе я. Три пленки были помечены буквой “С”, шариковой ручкой. Схватив три чистые кассеты с полки, я накорябал на них точно такую же “С” и прикарманил оригиналы.

Следующая задача — спрятать их на себе. Во второй раз я возблагодарил небо за твидовый пиджак, который надевал с такой неохотой. Его бездонные внутренние карманы как будто специально создавались для подобных трюков. Пояс серых фланелевых брюк тоже годился для тайника, однако мои блокноты в жестких обложках, скрепленные металлическими кольцами, из-под него торчали. Я как раз задумался, куда бы их деть, когда послышался голос Филипа — его елейная светская версия.

— Брайан, дорогой, вот ты где. Мне так хотелось лично тебя поблагодарить, затем и пришел.

Он стоял на пороге в своей розовой рубашке, одной рукой опираясь на дверной косяк и непринужденно скрестив ноги в ботинках без шнуровки. Я чуть было не рассыпался в любезностях, но в последнюю секунду сообразил, что после такого напряженного дня переводчик-виртуоз должен бы казаться усталым и раздражительным.

— Рад, что понравилось, — бросил я.

— Прибираешь за собой?

— Угу.

И в доказательство я швырнул один из моих блокнотов в бумажный мешок на столе. А обернувшись, обнаружил, что Филип уже стоит рядом со мной. Может, заметил, что у меня на поясе что-то топорщится? Он протянул вперед руку, и я было решил, что попался, но он лишь достал блокнот из мешка.

— Вот это да! — восхитился он, послюнявив палец и пролистывая исчерканные карандашом страницы. — Смешно жаловаться, что для меня это все — китайская грамота. Потому как китаец в ней тоже ни черта не разберет.

— Мистер Андерсон называет это моей “вавилонской клинописью”, — заметил я.

— А вот эти значки на полях, они зачем?

— Так, пометки для себя.

— Но о чем они?

— О стиле высказывания. О подтексте. О том, на что надо обратить внимание, когда начну переводить этот пассаж.

— Например?

— Утверждение в форме вопроса. Или шутка, на самом деле таковой не являющаяся. Или сарказм. Впрочем, с сарказмом особо не размахнешься. В переводе он обычно не воспринимается.

— Просто потрясающе. Сколько же ты всего запоминаешь!

— Вовсе нет. Потому и записываю.

Филип вел себя прямо как таможенник в аэропорту Хитроу, который вытаскивает тебя из очереди прибывших, потому что ты зебра. Таможенник не спрашивает, куда ты запрятал кокаин или не проходил ли ты подготовку в тренировочном лагере Аль-Каиды. Он желает знать, где ты провел отпуск и понравилась ли тебе гостиница, а сам тем временем считывает с тебя сигналы — жесты, частоту моргания, ждет, не выдадут ли тебя нервные интонации.

— Ну что ж, я очень доволен. Ты справился великолепно: и наверху, и внизу — повсюду, — пропел Филип, возвращая блокнот в мешок. — Ты ведь женат. На известной журналистке, если не ошибаюсь.

— Верно.

— Она, говорят, красавица.

— Многие так считают.

— Вы, надо думать, чудесная пара.

— Да.

— Хорошо. Только помни: чрезмерная разговорчивость в постели порой обходится очень дорого.

И он ушел. Чтобы убедиться в этом, я на цыпочках взбежал по подвальной лестнице и еще успел увидеть, как он заворачивает за угол. Паук и его подручные все еще трудились на холме. Я вернулся в бойлерную, вынул блокнот из мешка, забрал и три остальных. Потом взял четыре новых блокнота из стопки, как следует потер обложки, пронумеровал так же, как использованные, и швырнул вместо них в мешок для мусора. Пиджак был забит до отказа, брюки чуть не лопнули, когда я запихнул два блокнота под ремень сзади и по одному в каждый карман. Несколько неуклюже я выбрался из подвала и по крытой галерее направился в относительно безопасное место — в свою комнату.

*

Ну вот, наконец-то летим домой! Под нами три тысячи футов, в салоне празднуют вовсю — а почему бы и нет? Мы снова стали сами собой, мы снова дружная команда, сутки назад покинувшая Лутон на том же самом безымянном самолете, и мы возвращаемся: хвост пистолетом, договор в кармане, мотивация на высоте, до победы рукой подать! Филипа с нами нет. Куда он делся, я не знаю, да мне это и неинтересно. Надеюсь, укатился обратно в преисподнюю. По проходу семенит Паук в импровизированном поварском колпаке, он раздает пластиковые тарелки, стаканчики, ножи и вилки. Следом Антон, повязавший вместо передника полотенце, тащит корзину из шикарного магазина “Фортнэм энд Мейсон” на Пикадилли, подаренную нам безымянным спонсором. За ним по пятам легко ступает здоровяк Бенни, наш кроткий великан, с полуторалитровой бутылкой почти холодного шампанского. Даже великий юрист Джаспер, на пути домой уединившийся все в том же последнем отсеке, не в силах противиться праздничному настроению. Нет, сначала он, разумеется, демонстративно от всего отказывается, но после резкого замечания Бенни и ознакомления с этикеткой на бутылке принимается уплетать за обе щеки, как, впрочем, и я: переводчик экстра-класса, блистательно исполнивший свою роль, никогда не станет портить другим удовольствие. Моя ледериновая сумка валяется в сетке у меня над головой.

— Ну как они тебе, старик? — интересуется Макси, плюхаясь рядом со мной со стаканом в руке. Он опять в образе Лоуренса Аравийского. Так приятно видеть, что наш Шкипер наконец-то пьет что-то стоящее, а не одну малвернскую водицу. Приятно видеть его раскрасневшимся, довольным и гордым.

— В смысле, делегаты, Шкипер? — предусмотрительно уточняю я. — Как они — мне?

— Думаешь, не подведут? Хадж, по-моему, слабое звено. Те двое вроде вполне надежны. Но справятся ли они за две недели?

Я обхожу вопрос о ненадежности Хаджа, обращаясь к запасу папиных афоризмов.

— Буду с тобой откровенен, Шкипер: с конголезцами самое важное — это знать, сколько ты про них не знаешь. Раньше я не мог этого сказать вслух, а вот теперь говорю.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Шкипер, я твердо уверен, что по прошествии двух недель они придут под твои знамена, как обещали, — без обиняков отвечаю я. Ничего не могу с собой поделать — так хочется его подбодрить.

— Эй, парни! — орет Макси на весь салон. — Ну-ка выпьем за Синклера! Мы его вконец загоняли, а он и глазом не моргнул!

Под одобрительные выкрики стаканчики поднимаются в мою честь. Меня захлестывают волны чувств: вины, гордости, солидарности, признательности. Когда навернувшиеся слезы отступают, Макси сует мне белый конверт, такой же, какой выглядывал из папки Хаджа.

— Пять штук, старик, штатских. Тебе ведь Андерсон столько обещал?

Точно, киваю я.

— Вот, выбил тебе семь. На мой взгляд, и этого мало, но больше не получилось.

Я принимаюсь благодарить его, но от смущения низко опускаю голову, так что не уверен, слышит ли он мои слова. Пуленепробиваемая рука в последний раз хлопает меня по плечу. Когда я поднимаю глаза, Макси уже в другом конце самолета, а Бенни громогласно велит всем поберечь задницу, потому что мы идем на посадку. Я послушно достаю свою сумку и готовлюсь беречь задницу, но поздно — мы уже приземлились.

Я не видел, как они покидали самолет. Наверное, не хотел видеть. Да и что могли бы мы сказать друг другу на прощание? У меня перед глазами картинка собственного изобретения: с вещмешками через плечо, насвистывая “Марш полковника Боуги”[46], они строем маршируют к выходу из зеленого ангара и вверх по небольшому пандусу, к безымянному автобусу.

Женщина-охранник провожает меня по бесконечным коридорам аэровокзала. Сумка висит у меня на плече. Я останавливаюсь перед толстяком, сидящим за столом. Опускаю сумку на пол. На столе стоит другая сумка — красная, спортивная.

— Вам надлежит проверить содержимое и опознать свои вещи, — бубнит толстяк, даже не взглянув на меня.

Я расстегиваю спортивную сумку и опознаю: один смокинг темно-вишневый с брюками в тон; одна парадная белая рубашка, один широкий шелковый пояс — все это плотным комом намотано на мои лакированные ботинки. В конверте с мягкой подложкой мой паспорт, бумажник, записная книжка, разные мелочи. Черные шелковые носки засунуты в левый ботинок. Вытащив их, я обнаруживаю свой мобильный телефон.

На заднем сиденье черной “вольво эстейт” я еду на казнь. Ведет машину та же самая охранница. На ней форменная фуражка с козырьком. В зеркальце заднего вида я разглядываю ее вздернутый носик. Ледериновая сумка зажата у меня между колен. Спортивная лежит на сиденье рядом. Мобильный телефон во внутреннем кармане, поближе к сердцу.

Смеркается. Мы минуем унылое нагромождение ангаров, механических мастерских, кирпичных контор. На нас надвигаются освещенные прожекторами железные ворота с колючей проволокой. Вооруженные охранники в дутых куртках и жокейских шлемах расхаживают взад-вперед. Охранница направляет автомобиль прямо в закрытые ворота и жмет на газ. Ворота разъезжаются. Мы пересекаем залитую гудроном площадку и подъезжаем к островку безопасности, обсаженному красными и желтыми цветами.

Щелкает замок на дверцах “вольво”. Свободен все-таки. На часах в зале прилета — двадцать минут десятого. На дворе жаркий летний субботний вечер. Я вернулся в Англию, из которой не уезжал, и теперь мне нужно поменять доллары.

— Хорошего воскресенья, — от души желаю я женщине за рулем. Что в переводе означает: спасибо, что помогли мне протащить пленки и блокноты мимо таможни Лутонского аэропорта.

Автобус-экспресс до вокзала Виктория стоит пустой, внутри еще выключен свет. Несколько водителей курят и болтают у передней двери. Сбежавший из темницы узник занимает место в самом конце салона и снова зажимает кожаную сумку ногами, забросив спортивную на багажную полку. Включает мобильник. Экранчик загорается, аппарат вибрирует. Беглец набирает “121”. Суровый женский голос предупреждает: у него пять новых сообщений.

ПЕНЕЛОПА, ПЯТНИЦА, 19:15: Сальво, ты совсем рехнулся, зараза? Где тебя черти носят? Мы тебя обыскались. Сначала ты опоздал, потом несколько человек видели, как ты посреди вечеринки свалил через боковую дверь. Зачем? Фергюс обошел все бары внизу, все туалеты, потом ребята по улице бегали, тебя звали… (Приглушенно: “Да, дорогой, я знаю”.) Мы сейчас в лимузине, Сальво, едем на ужин к сэру Мэтью. У Фергюса есть адрес, если ты вдруг потерял. Как не стыдно, Сальво?!

ПОРНО-ТОРН, ПЯТНИЦА, 19:20 (шотландский выговор с лондонскими наслоениями): Сальво, послушай, мы страшно беспокоимся, где ты, старик? Если не проявишься на этом свете в течение часа, я предложу, чтобы мои ребята прошли с бреднем по окрестным речкам. Так, у тебя есть чем писать? А бумага? Что-что? (Неразборчиво, взрыв хохота.) Пенелопа говорит, ты записываешь самое важное прямо на руке. Может, и еще на чем, а? (Диктует адрес в Белгравии.)

ПЕНЕЛОПА, ПЯТНИЦА, 20:30: Я у сэра Мэтью, Сальво. Очень красивый дом. Получила твое сообщение, спасибо. Мне плевать, что у тебя там за клиент такой-разэтакий, самый старый и самый надежный. Ты не имеешь права так меня унижать, понял? Минутку, Фергюс… Ты, может, не в курсе, Сальво, но сэр Мэтью ужасно суеверен. И вот из-за тебя нас за столом тринадцать человек в пятницу! В общем, пока я тут тебе названиваю, Фергюс отчаянно пытается хоть кого-нибудь… о, нашел! Кого раскопал, Фергюс? (Прикрывает трубку рукой.) Так, он договорился с Джелликоу. Желе заткнет течь. У него нету смокинга, но Фергюс велел ему протрезветь и приезжать в чем есть. В общем, делай что хочешь, Сальво, но сюда являться не вздумай. Продолжай копаться в чем ты там копаешься. Стол сэра Мэтью на пятнадцать человек не рассчитан, а я уже достаточно позора натерпелась по твоей милости.

ПЕНЕЛОПА, СУББОТА, 09:50: Это Я, Дорогой. Извини, если я вчера погорячилась. Просто ужасно за тебя беспокоилась. Не могу сказать, что уже не сержусь, но если ты мне все-все объяснишь, я, может, и пойму. Ужин, кстати, получился довольно занятным для великосветского банкета. Желе лыка не вязал, но Фергюс за ним приглядел, не дал опозориться. Будешь смеяться, сейчас расскажу, что еще приключилось. Я не смогла попасть домой! Сменила сумочку на работе, а ключи переложить забыла. Я-то думала, мой благоверный будет на месте, меня заберет и проводит… Пола где-то шлялась, то есть взять ключ у нее я тоже не смогла. В общем, в результате провела ночь в гостинице — надеюсь, за счет газеты. А сегодня — нудятина, конечно, но лучше бы съездить, раз уж ты все равно от меня сбежал — я согласилась побыть примерным товарищем, так что отправляюсь слушать, как Фергюс будет выступать перед компанией очень важных рекламодателей в каком-то роскошном загородном особняке в Сассексе. Потом вроде бы намечается пьянка, с крупными шишками в рекламном деле, так что я подумала, мне это может оказаться полезно. Я имею в виду, встретиться с ними в неформальной обстановке. Сэр Мэтью тоже едет, так что отличная дуэнья мне обеспечена. В общем, я сейчас в офис — за вещами и быстренько переодеться. Так что до скорого, милый. Либо вечером увидимся, либо уж завтра. Я, естественно, все еще на тебя страшно зла. Поэтому с тебя бурррные извинения. И, пожалуйста, не слишком казни себя за вчерашнее: я все понимаю, честно, хоть и прикидываюсь врединой. Чао! Да, вот еще что: я там буду без связи — никаких мобильников, сам понимаешь. В случае чего звони Поле. Пока-пока!

ХАННА, СУББОТА, 10:14: Сальво? Сальво? (У телефона явно кончается зарядка.) Что же ты не… (Разряженная батарейка пищит, пока она в отчаянии переходит с английского на суахили.) Ты же обещал, Сальво. Боже ты мой… о нет! (Зарядке конец.)

Если бы я находился в Говорильне или в бойлерной на острове, то сказал бы, что либо микрофон испорчен, либо объект специально говорит почти беззвучно, опасаясь прослушки. Но Ханна остается на линии. В трубке какой-то невнятный посторонний шум, шаги, голоса в коридоре за дверью ее комнаты — и все. Напрашивается вывод, что еще пятьдесят три секунды Ханна плачет навзрыд, бессильно уронив руку с телефоном, пока не догадывается его выключить. Я набираю ее номер, попадаю на автоответчик. Звоню в больницу. Незнакомый голос сообщает, что сотрудникам запрещено отвечать на личные телефонные звонки в ночную смену. Автобус наполняется пассажирами. Две женщины с рюкзаками разглядывают сначала меня, потом красную спортивную сумку на полке надо мной. И проходят вперед, от греха подальше.

Глава 14

Не желая тревожить сон соседей, я поднимался по лестнице тихо-тихо, прижимая красную сумку к груди, как младенца, чтобы нечаянно не задеть ею перила. Летом ночи с субботы на воскресенье на улице Принца Уэльского непредсказуемы. Иногда далеко за полночь у кого-нибудь такая гулянка, что Пенелопа, если она дома, звонит в полицию и орет в трубку, угрожая пропесочить их в своей газете за недостаток патрулей. С другой стороны, школьники на каникулах, Лондон запуган терактами, да и жилье у многих нынче не одно, поэтому иной раз, подходя к “Норфолк Мэншнс”, слышишь только собственные шаги да уханье сов в парке Баттерси. Но в данный момент лишь один звук не давал мне покоя — голос убитой горем Ханны, сдавленный, обвиняющий.

Замок на входной двери, как всегда, меня отверг, и сегодня мне это показалось символичным. Как обычно, пришлось вынуть ключ, снова вставить его в замочную скважину, поднажать. В прихожей я почувствовал себя призраком. После моей смерти ничего не изменилось. Свет горел, как и следовало ожидать. Я ведь забыл его выключить, забежав наспех переодеться в смокинг, а Пенелопа с тех пор дома не появлялась. Сбросив отвратительные ботинки, я почему-то как завороженный уставился на гравюру замка Тинтагель — она пять лет провисела в темном углу прихожей, где никто ее не замечал. Ее нам на свадьбу подарила сестра Пенелопы. Сестры друг друга терпеть не могут. С замком ни ту ни другую ничто не связывало. Они никогда там не были и не собирались туда ехать. Иногда подарки на удивление красноречивы.

В спальне я сорвал с себя тюремные лохмотья и с чувством омерзения и облегчения швырнул их в корзину для грязного белья. Заодно отправил туда, не разворачивая, свой скомканный смокинг. Глядишь, Порно-Торн ради него и на диету сядет. Забирая бритвенный прибор из ванной, я с извращенным удовлетворением отметил, что на полке, как всегда, отсутствует синяя косметичка с изображенным на ней плюшевым мишкой — Пенелопа игриво называла ее “мой пресс-кит”. Там хранилось все, что только может понадобиться девушке, проводящей уикенд с группой очень важных рекламодателей в Сассексе.

Вернувшись в спальню, я вывалил на кровать свою незаконную добычу, то есть пленки и блокноты, а потом, поскольку ужасно люблю порядок, некоторое время раздумывал, как же быть с сумкой от мистера Андерсона, пока не вспомнил про мусорный бак на кухне. Я собирался отправить следом за ней и визитные карточки на имя Брайана Синклера, но потом зачем-то решил сохранить их — как говорила тетушка Имельда, “про черный день”. Затем оделся по-человечески: джинсы, кроссовки, кожаная куртка, купленная после первого курса, еще до появления Пенелопы в моей жизни. А в довершение сего славного образа гордо натянул синюю вязаную шапочку с помпоном, которую жена запрещала мне носить — мол, чересчур “африканский” стиль.

Я описываю свои действия в таких подробностях, потому что сознательно выполнял их как некий ритуал. Каждое движение было шагом на пути к Ханне в отчаянной надежде, что она меня примет, хотя твердо на это рассчитывать я не мог. Придирчиво выбирая из комода одежду, я составлял походный гардероб, которому предстояло сопровождать меня в новую жизнь. Из прихожей я забрал небольшой чемодан фирмы “Энтлер” — на колесиках, с кодовым замком и выдвижной ручкой, — до сих пор служивший не более чем дорогим украшением моего бессмысленного существования. Первым делом туда были уложены пленки и блокноты, я завернул их в старую рубашку и упрятал поглубже. Методично продвигаясь по квартире и подавляя в зародыше легкие приступы ностальгии, я сгреб в чемодан свой ноутбук с разными принадлежностями (только принтер оставил — слишком громоздкий); два магнитофона, один карманный, другой настольный, оба в жестких футлярах; еще две пары наушников и портативный транзисторный радиоприемник. К этому я добавил потрепанный отцовский требник, назидательные предсмертные письма брата Майкла, золотой медальон с локоном из непокорной седой гривы тетушки Имельды, папку с личной корреспонденцией, включая письмо лорда Бринкли и его рождественские открытки, а также прочную полотняную сумку, в которой некогда принес из магазина все необходимое для приготовления цыпленка в красном вине.

Из ящика письменного стола в эркере я вынул конверт с надписью “Копия Бруно”. В нем хранился брачный контракт, составленный дальновидным отцом Пенелопы именно на такой случай. Я всегда признавал, что тесть оценивает наш брак куда более объективно, чем мы сами. Торжественным жестом, точно возлагая венок к военному мемориалу, я опустил договор с двумя нашими подписями на подушку Пенелопы, снял обручальное кольцо и пристроил его ровно на середину документа. Этим кольцом развенчаюсь с тобою. Если я что-то и испытывал, то не горечь и не злость, а чувство выполненного долга. Пробуждение, начавшееся задолго до протеста тщедушного джентльмена в траттории, пришло к единственно возможному финалу. Я женился на женщине, которой Пенелопа не хотела быть, — на бесстрашной поборнице идеалов нашей великой британской прессы, на верной и постоянной возлюбленной, презревшей ради меня всех прочих мужчин, на моей мудрой наставнице и матери наших будущих детей, способной в трудный момент заменить мать и мне самому. Пенелопа, со своей стороны, пленилась моей экзотичностью, а получила в мужья конформиста, что наверняка обернулось для нее глубоким разочарованием. Тут она могла рассчитывать на мое искреннее сочувствие. Записки я не оставил.

Захлопнув чемодан и даже не оглядевшись напоследок, я двинулся к входной двери навстречу свободе. И услышал, как в замке без традиционной заминки повернулся ключ. В прихожей раздались легкие шаги. На секунду мне стало страшно. Нет, не столкнуться лицом к лицу с Пенелопой — между нами так или иначе все было кончено. Страшно было выразить в словах все то, что я уже выразил действиями. Страшно задержаться и тратить драгоценное время на пререкания. Страшно, вдруг ее роман с Торном накрылся и теперь она спешит домой за утешением, а вместо этого ее ждет еще одно унизительное поражение, притом от человека, которого она считала совершенно безобидным — от меня. Поэтому я вздохнул с облегчением, когда передо мной оказалась не разгневанная Пенелопа, а наша соседка и консультант-психолог Пола, одетая в плащ, под которым, насколько я мог судить, больше ничего не было.

— А Ганнибал почуял тебя, Сальво, — пропела она.

В интонациях Полы среднеатлантическая монотонность, признак этакой непреходящей хандры. Ганнибал — ее драгоценный грейхаунд.

— Когда красивые мальчики крадутся на цыпочках, пытаясь не шуметь, Ганнибал их отлично слышит, — мрачно продолжала она. — Куда поперся на ночь глядя? Видок у тебя дикий.

— На работу, — брякнул я. — Срочный вызов. Извини, Пола, ужасно спешу.

— В таком-то прикиде? Да брось. Тебе просто нужно выпить. Есть бутылочка?

— Только не у меня.

— Ну, может, сегодня как раз у меня найдется. И кроватка тоже, если ты за этим намылился. Ты небось думал, я вообще не трахаюсь? Только и знаю, что греть задницу у вашего камина? Пенелопа ведь больше не живет здесь, Сальво. Здесь живет другая женщина, только внешне похожая на Пенелопу.

— Пола, извини, мне некогда.

— Настоящая Пенелопа — не уверенная в себе стерва, всеми силами забивающая собственные комплексы. Психопатка, одержимая навязчивыми идеями, и вдобавок моя лучшая подруга. Почему бы тебе не записаться ко мне в группу? Мы часто обсуждаем таких, как Пенелопа. Ты мог бы выйти на более высокий уровень восприятия. А что за работа?

— В больнице.

— А чемодан зачем? В Гонконге, что ли, твоя больница?

— Пола, я страшно спешу, правда.

— Может, сначала потрахаемся, а потом полетишь в свою больницу?

— Нет-нет, извини.

— Тогда сначала больница, потом секс? — не отставала она. — Пенелопа говорит, ты бесподобен в койке.

— Спасибо, нет.

Она отошла в сторону, и я благодарно проскользнул мимо нее вниз по лестнице. В любой другой день я бы подивился тому, как запросто наша домашняя энциклопедия жизненных истин, потребительница бессчетных бутылок моей риохи, в одночасье перевоплотилась из гуру в нимфоманку. Но только не сегодня.

*

Я занял наблюдательный пост на скамье в парке напротив главного входа в больницу около семи утра по часам тетушки Имельды, хотя в регистратуре на мои тактичные вопросы ответили, что ночная смена освобождается не раньше половины девятого. Аккурат между мною и зданием возвышалась жуткого вида современная скульптура, которая не загораживала мне обзор, но позволяла оставаться незамеченным. Стеклянные двери караулили два охранника в форме — сотрудники одного из частных охранных предприятий, в немыслимом количестве расплодившихся по всей Великобритании. “Зулусы и овамбо, — гордо говорил Макси. — Лучшие бойцы в мире”. Под навесом на уровне цокольного этажа целая процессия белых машин “скорой помощи” разгружала раненых. Рядом со мной на скамье лежала полотняная сумка, куда я переложил пленки и блокноты. Не особо доверяя самому себе, я обмотал ее длинную лямку вокруг запястья.

Я был абсолютно бодр и в то же время полудремал. После терактов найти комнату среди ночи — не самая простая задачка для зебры с набитым чемоданом. Поэтому я счел, что мне несказанно повезло, когда дружелюбный полицейский, остановив свою патрульную машину и внимательно оглядев меня, посоветовал добраться до пансиона в освещенном прожекторами псевдоготическом здании неподалеку от Килберн-хай-роуд. По словам владельца, мистера Хакима, большого любителя крикета, его двери открыты для представителей любой расы в любое время суток, при условии соблюдения правил. Заплатив вперед наличными — долларами Макси, переведенными в фунты, — я мгновенно получил в свое распоряжение “номер люкс”, то есть просторную комнату в конце коридора с кухонным уголком и застекленным эркером, из которого открывался вид на крошечный садик.

Был уже четвертый час утра, однако тому, кто решительно настроен воссоединиться с женщиной своей мечты, обычно не до сна. Пышнотелая супруга мистера Хакима едва успела закрыть за собой дверь, как я уже метался по номеру в наушниках с магнитофоном в руках. “С” действительно означало “спутниковый телефон”. И Филип не стеснялся им пользоваться. Он поговорил с человеком, уполномоченным сказать “да”. К моему огорчению, “да” сказал не кто иной, как мой давний кумир и бич Пенелопиной великой газеты, лорд Бринкли из Сэндс, хотя праведный гнев в его голосе несколько меня обнадежил. Сначала лорд Бринкли ушам своим не верил:

— Филип, это точно вы? Знай я вас чуть хуже, заподозрил бы аферу в духе Тэбби.

А когда Филип объяснил, что иначе сделка не состоится:

— В жизни не слыхал ничего более безнравственного. Мы же пожали друг другу руки! Чего ради? Говорите, не согласен даже на часть сейчас и остальное после? Согласится, куда он денется. Уломайте его.

Когда же Филип поклялся, что уже уламывали всеми доступными способами, лорд Бринкли, к моему облегчению, ответствовал тоном оскорбленной невинности:

— Мальчик совершенно спятил. Я поговорю с его отцом. Хорошо, дайте ему сколько просит. Исключительно в счет будущих доходов, и мы будем активно стремиться к возмещению этой траты с первого же дня. Прошу вас, Филип, так ему и передайте. Честно говоря, я в вас разочарован. И в нем тоже. Знай я вас чуть хуже, усомнился бы, кто тут на чьей стороне.

*

В семнадцать минут девятого по ступеням больничного крыльца быстро сбежал молодой человек в белом халате. За ним проследовали две монахини в серых одеяниях. В двадцать минут девятого из дверей выпорхнула стайка медсестер, в основном темнокожих. Но отчего-то я знал, что Ханна, при всей своей общительности, сегодня не расположена присоединяться к какой-либо компании. В восемь тридцать три на волю вырвалась еще одна группа сотрудников. Эти весело смеялись, и Ханна прекрасно бы смотрелась среди них. Но только не сегодня. В восемь сорок она вышла одна, неуверенной походкой, свойственной людям, слушающим сообщения голосовой почты. Она была в форме, но без шапочки. До сих пор я видел ее только в форме либо обнаженной. Она сосредоточенно хмурилась, точно как когда проверяла пульс Жан-Пьера или занималась со мной любовью. На нижней ступеньке она остановилась как вкопанная, не обращая внимания на людей, вынужденных обходить ее, что довольно странно для женщины, столь чуткой к нуждам окружающих, — но я нисколько не удивился.

Ханна стояла неподвижно, с гневным упреком глядя на свой мобильник. Я уж было решил, что она его сейчас встряхнет, а то и брезгливо отшвырнет прочь. Но в конце концов она снова прижала аппарат к уху, изящно выгнув лебединую шею, и я понял, что она слушает последнее из восьми моих сообщений, оставленных сегодня на рассвете. Когда я добежал до нее, она уже смеялась, а когда сгреб ее в охапку, смех перешел в слезы. В такси Ханна еще немного поплакала, потом посмеялась — то же самое творилось и со мной всю дорогу до пансиона мистера Хакима. Правда, по приезде, как и полагается серьезно настроенным любовникам, мы оба проявили сдержанность — разомкнули объятия и порознь прошли через выложенный гравием двор. Мы знали, что без объяснений не обойтись и что наше воссоединение должно быть продуманным шагом. Поэтому, распахнув дверь комнаты, я отошел в сторону, приглашая Ханну войти по собственной воле, а не по моему настоянию, — и после секундного колебания она все же вошла. Я проследовал за ней, запер дверь на щеколду, однако, заметив, что руки ее упрямо прижаты к бокам, устоял перед искушением снова привлечь к себе любимую.

Добавлю, что взгляды наши при этом не расставались ни на миг. В глазах Ханны не читалось ни обвинения, ни враждебности. Скорее она пристально изучала меня, и я гадал, насколько ей очевидно мое смятение. Ведь она целыми днями ухаживает за страдающими людьми, наверняка лица для нее — открытая книга. Завершив осмотр, она взяла меня за руку и повела по комнате, как бы устанавливая связь между мной и моими вещами: медальоном тетушки Имельды, отцовским требником и так далее, а еще (ведь дипломированная медсестра не упустит ни единой мелочи в состоянии пациента) со светлым ободком на пальце моей левой руки. Затем, повинуясь безошибочному чутью, взяла один из четырех моих блокнотов — номер три, с планами военных операций Макси — и, точь-в-точь как Филип за шестнадцать часов до того, потребовала объяснить, что там написано. Я заколебался, поскольку моя стратегия переубеждения Ханны требовала тщательной подготовки по всем правилам конторы.

— А это что? — настойчиво спрашивала она, тыча пальцем в один из моих самых сложных иероглифов.

— Киву.

— Ты там говорил о Киву?

— Всю субботу. Точнее, не я, а мои клиенты.

— В положительном ключе?

— Ну, скажем так, в творческом.

Я заронил в ее душу нужные семена, пусть и неумело. Помолчав, Ханна грустно улыбнулась:

— Разве кто-то еще способен придумать что-нибудь новое в отношении Киву? Вряд ли. Правда, если верить Батисту, раны потихоньку затягиваются. Если так пойдет и дальше, в Конго когда-нибудь родятся дети, незнакомые с войной. Киншаса даже наконец всерьез заговорила о проведении выборов.

— Что еще за Батист?

В первый момент она даже не услышала меня, настолько ее заворожила моя клинопись.

— Батист — неофициальный представитель Мвангазы в Лондоне, — очнулась Ханна, отдавая мне блокнот.

Я все еще размышлял о существовании какого-то Батиста в ее жизни, когда она испуганно вскрикнула — первый и последний раз на моей памяти. В руках у нее был конверт Макси с шестью тысячами долларов, которые я еще не обменял на фунты. На ее лице явственно читалось обвинение.

— Ханна, они не краденые. Я их честно заработал.

— Честно?

— Ну, во всяком случае, законным путем. Эти деньги я получил от… — я чуть было не сказал “от британского правительства”, однако ради мистера Андерсона придержал язык, — клиентов, с которыми работал в выходные.

Ее едва улегшиеся подозрения вспыхнули с новой силой при виде визитных карточек на имя Брайана Синклера, лежавших на каминной доске.

— Брайан — мой приятель, — глупо слукавил я. — Ты, собственно, его тоже знаешь. Позже я тебе все о нем расскажу.

Я сразу понял, что это ее не убедило, и уже почти был готов выложить все как на духу: про мистера Андерсона, про остров, про Филипа, Макси, Хаджа, Антона, Бенни, Паука и еще десять раз про Хаджа, — но Ханну вдруг одолела такая усталость, как будто для одного разговора она узнала более чем достаточно. И вместо того чтобы бомбардировать меня вопросами, усталая медсестра прилегла, не раздеваясь, на мою кровать и тотчас задремала. И, самое удивительное, во сне по ее губам блуждала улыбка. Я пристроился рядом, гадая, смогу ли когда-нибудь объяснить ей, что, сам того не желая, способствовал подготовке вооруженного переворота на ее родине. Ну как, как такое объяснишь? Значит, Батист, повторил я про себя. Я как-то не предполагал, что ее благоговение перед Мвангазой распространяется и на других членов его организации. Однако, несмотря на мое подавленное состояние, природа, похоже, надо мной сжалилась: когда я проснулся, на мне все еще были джинсы и рубашка, но Ханна лежала в моих объятиях обнаженной.

*

Как и брат Майкл, я не любитель интимных откровений. Любовь, считал он, должна оставаться личным делом каждого, как и молитва. А потому не буду останавливаться на восторгах нашего бурного физического воссоединения, что состоялось в потоках утреннего света, заливавшего сквозь эркерное окно многоцветное покрывало кровати миссис Хаким.

Ханна умеет слушать. Я к подобным вещам не привык. И зря я нервничал, опасаясь, что она не поверит мне или начнет язвить, поднимет на смех. Так поступила бы Пенелопа — но не Ханна. Что и говорить, когда я вынужден был развеять ее иллюзии в отношении Мвангазы, несколько слезинок скатились по ее щекам и упали на небесно-голубую наволочку миссис Хаким, но сочувствие ко мне и беспокойство за мою дальнейшую судьбу не покидали ее ни на миг. Всего два дня назад я восхищался тактом, с каким она сообщила больному, что он умирает, и теперь сам собирался последовать ее примеру, однако мне не хватало ее опыта и самообладания. Едва открыв рот, я поддался неодолимому желанию рассказать Ханне абсолютно все. Узнав, что я, пусть и эпизодически, работал на всесильную британскую секретную службу, она была потрясена до глубины души.

— Ты в самом деле предан этим людям, Сальво?

Я говорил по-английски, и она, соответственно, тоже.

— Ханна, я всегда старался быть верным. Буду стараться и впредь, — ответил я, и даже это она, кажется, поняла.

Свернувшись клубочком, как сонный ребенок, она затаив дыхание слушала мое повествование о сказочном перемещении из мансарды на Саут-Одли-стрит в раззолоченный дворец на Беркли-сквер, о вертолете и о таинственном рейсе на безымянный северный остров. Описывая Ханне наших делегатов, я наблюдал, как на ее лице за три минуты трижды сменялись чувства: ярость при упоминании хитрого хромого вояки Франко уступила место состраданию к погибающему от СПИДа Дьедонне. И лишь когда я набросал ей предварительный портрет неуправляемого Хаджа — выпускника Сорбонны, некоронованного принца Букаву и владельца ночных клубов, — передо мной предстала воспитанница миссии пятидесятников, не замедлившая прочесть мне нотацию:

— Сальво, все владельцы ночных клубов — жулики, и твой Хадж наверняка тоже. Он торгует пивом и рудой, а значит, скорее всего, и наркотиками и женщинами. Сейчас золотая молодежь Киву только так и живет. Гоняют в черных очках на навороченных джипах да смотрят порнуху с приятелями. Кстати, Люк, его отец, пользуется весьма дурной славой в Гоме. Он крупная шишка и политикой забавляется ради наживы, а вовсе не ради народа. — Тут Ханна, нахмурившись, неохотно подправила собственный вердикт: — Сегодня, правда, в Конго невозможно быть богатым и честным одновременно. По крайней мере, его деловая хватка заслуживает уважения.

Заметив выражение моего лица, она осеклась и снова принялась задумчиво меня разглядывать. А когда Ханна так поступает, очень трудно выполнять правила личной безопасности.

— Когда ты про этого Хаджа говоришь, у тебя даже голос меняется. Ты что, как-то по-особенному к нему относишься?

— Да я по-особенному к ним ко всем относился, — уклончиво ответил я.

— Тогда чем Хадж от них отличается? Западным образованием?

— Я его предал.

— Каким образом, Сальво? Не верю. Может, ты в чем-то изменил себе, но это не одно и то же.

— Они пытали его.

— Кого, Хаджа?

— Электропогонялкой для скота. Он кричал. Выложил им все, что они хотели знать. А потом продался им.

Ханна ненадолго прикрыла глаза.

— А ты слушал?

— Мне запретили. Но я слушал.

— И все записал?

— Они сами записывали.

— Во время пыток?

— Это архивная пленка. Не для использования.

— И она здесь, у нас? — Ханна вскочила с кровати и направилась к столу в эркере. — Вот эта?

— Нет.

— Эта?

Взглянув на мое лицо, она спокойно положила кассету на место, вернулась к кровати и села рядом со мной:

— Нам надо перекусить. А после еды поставим пленку. Ладно?

— Ладно, — согласился я.

Но сначала ей требовалась нормальная одежда, и Ханна отправилась за ней в общежитие, так что целый час я валялся на кровати наедине со своими мыслями. Она не вернется. Решила, что я сумасшедший, и правильно решила. Она ушла к Батисту. Ага, шаги по лестнице — но это не Ханна, это миссис Хаким идет. Правда, миссис Хаким весит почти центнер, а Ханна — сильфида…

*

Она рассказывает о своем сыне Ноа. Мы едим пиццу, умудряясь держаться за руки, а она все говорит и говорит на суахили о своем мальчике. Тогда, в первый раз, она поведала о нем с робостью. Зато сейчас ей нужно рассказать мне все-все: как он родился и сколько он для нее значит. Ноа — внебрачное дитя любви, только поверь, Сальво, никакой любви там не было, вообще никакой.

— Когда отец отправил меня в Уганду на курсы медсестер, мне понравился один студент, тоже медик. Но когда я забеременела, он сообщил мне, что женат. А еще одной девушке, которую тоже соблазнил, сказал, что предпочитает мужчин.

Ей было тогда шестнадцать, и вместо того чтобы прибавлять в весе, она таяла на глазах, так что в конце концов собралась с духом и сдала анализ на СПИД. Результат был отрицательный. Ханна родила, и тетка помогала ухаживать за ребенком, пока она заканчивала учебу. Сокурсники и молодые врачи постоянно норовили затащить ее в постель, но до меня она ни с кем больше не связывалась.

Тут она заливается смехом:

— И опять наступила на те же грабли! Ты ведь тоже женат!

Уже нет, отвечаю.

Но она смеется и качает головой, отпивая красного вина, которое мы единогласно объявили самым дрянным пойлом на свете. Даже хуже того, чем нас потчуют на рождественских вечеринках для больничного персонала, добавляет она, а это, поверь, Сальво, железный показатель. Но не хуже термоядерного кьянти у Джанкарло, возражаю я и отвлекаюсь на историю про храброго маленького джентльмена в траттории “Белла Виста” на Баттерси-Парк-роуд.

Через два года после рождения Ноа Ханна закончила учебу. Дослужилась до старшей медсестры, самостоятельно зубрила английский, ходила три раза в неделю в церковь. А сейчас ходишь, Ханна? Иногда. Молодые врачи твердят, что Бог несовместим с наукой, и в отделении, если честно, она почти не ощущает Его присутствия. Однако это не мешает ей молиться за сына, за своих близких и за Киву, как не мешает и помогать детям, посещающим воскресную школу при церкви в Северном Лондоне, куда она ездит на богослужения, пусть уже и не слишком верует.

Ханна гордится тем, что она из племени нанде, и у нее на это есть все основания: нанде славятся своей предприимчивостью. Она приехала в Англию в двадцать три года, через агентство, рассказывает она за кофе и еще одним бокалом отвратительного красного вина. Это она уже говорила мне раньше, но в той игре, которую мы сейчас ведем, полагается после размолвки начинать все с самого начала. Англичане относились к ней неплохо, а вот в агентстве с ней обращались как с последним дерьмом — я впервые слышу от Ханны бранное слово. Сына она оставила с теткой в Уганде, и разлука убивает ее, но гадалка в Энтеббе помогла ей выбрать правильный путь: расширять свои познания в западной медицине и посылать домой деньги для Ноа. А когда она как следует выучится и скопит нужную сумму, вернется вместе с ним в Киву.

В Англии Ханна первое время каждую ночь видела сына во сне. От телефонных разговоров с ним она только еще больше расстраивалась, поэтому решила звонить ему раз в неделю, в часы, когда самый дешевый тариф. Агентство между тем не известило ее заранее, что ей придется ходить в обязательную платную “школу адаптации”, а на это ушли все ее сбережения. О том, что в Англии придется начинать профессиональную карьеру заново с самого низа, ее тоже не предупредили. Нигерийки, ее соседки по квартире, не платили за аренду до тех пор, пока в один прекрасный день их всех без разбора не выставили на улицу. И Ханну тоже. Чтобы продвинуться по службе, ей приходилось работать вдвое больше и вдвое лучше белых медсестер. Однако с божьей помощью — а точнее, как я подозреваю, за счет ее собственных героических усилий — Ханна все преодолела. Теперь она дважды в неделю посещает занятия по простым хирургическим процедурам в условиях бедных стран. Сегодня вечером тоже надо бы пойти, но ничего, она потом нагонит. Она поставила себе условие — освоить весь курс, прежде чем воссоединиться с сыном.

Самое важное Ханна приберегла напоследок. Она уговорила главную медсестру дать ей дополнительный неоплачиваемый отпуск, который, помимо прочего, позволит ей съездить на два дня к морю со своими подопечными из воскресной школы.

— Ты только ради детей взяла отпуск? — с надеждой допытываюсь я.

Она насмешливо фыркает. Брать отпуск на всякий случай, вдруг некий залетный переводчик сдержит свои обещания? Что за глупости!

Мы допили кофе и оплатили счет из конверта Макси. Еще немного, и пора отправляться домой, то бишь к мистеру Хакиму. Ханна берет мою руку и разглядывает ладонь, задумчиво водя ногтем по линиям.

— Мне суждено жить вечно? — спрашиваю.

Она рассеянно качает головой, продолжая внимательно изучать плененную конечность. Их было пятеро, бормочет она на суахили. Они ей не племянницы, а кузины. Но она до сих пор к ним относится как к племянницам. Дочки той самой тети, что помогала ей в Уганде и сейчас воспитывает ее сына. Других детей у тети не было. Ни одного сына. Младшей девочке было шесть, старшей — шестнадцать. Ханна перечисляет их имена, все библейские. Глаза ее опущены, монотонным голосом она обращается к моей руке. Они шли домой. Дядя и его дочери в нарядных платьях. Возвращались из церкви, их мысли еще были заняты проповедью. А тетя тогда приболела, вот и осталась дома. По дороге к ним привязались какие-то парни. Интерахамве, с той стороны границы, из Руанды, обкуренные в хлам и жаждущие поразвлечься. Они обозвали дядю шпионом-тутси, подрезали девочкам сухожилия, изнасиловали их, бросили в реку и орали “масло! масло!”, пока те тонули. Имея в виду, что из всех тутси сделают масло.

— А что с дядей? — спрашиваю я, глядя на ее макушку.

Привязали к дереву. Заставили смотреть. Оставили в живых, чтобы рассказал обо всем в деревне.

Чтобы как-то ответить на ее откровенность, я рассказываю Ханне о том, как отца избивали плетью. Раньше я никому об этом не говорил, кроме брата Майкла. Потом мы идем домой слушать, как пытают Хаджа.

*

Она сидит выпрямившись в противоположном углу комнаты, как можно дальше от меня. Лицо сосредоточенное, замкнутое — лицо профессиональной медсестры. Хадж кричит, Табизи орет на него и угрожает, Бенни с Антоном творят немыслимые мерзости с помощью любезно предоставленной им самоделки Паука, но Ханна остается бесстрастной, как судья, ни на кого не обращает внимания, а на меня и подавно. Хадж умоляет о пощаде — она невозмутима. Хадж изливает свое презрение на Табизи и Мвангазу за грязную сделку с Киншасой — ее черты высечены в камне. Антон и Бенни моют Хаджа под душем — она тихо ахает, но на лице ее отвращение никак не отражается. И только когда на сцене появляется Филип и начинает умасливать Хаджа, я осознаю, что она переживала вместе с ним каждое мучительное мгновение, как если бы хлопотала в больнице у его койки. Когда же Хадж требует три миллиона долларов за свое согласие продать родину, я жду от нее как минимум возмущения, однако она лишь опускает глаза и сочувственно качает головой.

— Бедный хвастунишка, — вздыхает она. — Они сломили его дух.

Тут я, желая уберечь ее от издевательского финального аккорда, пытаюсь выключить магнитофон, но Ханна удерживает мою руку.

— Он дальше просто что-то напевает, — ласково объясняю я. — Делает вид, будто ему все нипочем. Неубедительно.

И все же по ее настоянию я прокручиваю пленку до конца, с того места, как Хадж обходит гостиную Мвангазы, и до того, как ботинки из крокодиловой кожи шаркают по крытой галерее.

— Еще раз, — приказывает Ханна.

Я проигрываю то же самое еще раз, после чего она долго сидит не шелохнувшись.

— Он подволакивает ногу, ты слышал? Возможно, они повредили ему сердце.

Нет, Ханна, я не заметил, чтобы он подволакивал ногу. Я выключаю запись, но она не двигается с места.

— А ты знаешь эту песню? — строго спрашивает она.

— Она похожа на все песенки, что мы распевали в миссии.

— Почему же он выбрал именно ее?

— Наверное, чтобы подбодрить себя.

— А может, это он тебя подбадривал.

— Может, и так, — соглашаюсь я.

*

Ханна отличается практичностью. Когда перед ней встает проблема, она зрит в корень и оттуда начинает поиски решения. У меня был брат Майкл, у нее — сестра Иможен. В миссионерской школе сестра Иможен научила Ханну всему, что знала сама. Когда Ханна вынашивала ребенка в Уганде, Иможен посылала ей утешительные письма. Закон Иможен, о котором, по мнению Ханны, никогда нельзя забывать, гласит: ни одна проблема не существует сама по себе, поэтому первым делом необходимо свести ее к основным составляющим и по очереди разобраться с каждой. Только после методичного анализа, никак не раньше, Господь укажет нам верный путь. Если учесть, что Ханна руководствовалась этим принципом как на работе, так и в любых жизненных ситуациях, я не мог возражать против довольно бесцеремонного допроса, которому она подвергла меня со свойственной ей мягкостью, время от времени поощряя ласками. Для пущей ясности язык она выбрала французский.

— Сальво, как и когда ты украл эти пленки и блокноты?

Я описываю свой последний визит в бойлерную, неожиданное появление Филипа и как я чуть не попался.

— А во время обратного перелета на тебя никто не смотрел с подозрением? Никто не спрашивал, что у тебя в сумке?

Нет, никто.

— Ты уверен?

Совершенно уверен.

— А кто сейчас уже знает, что ты украл пленки?

Я медлю с ответом. Если Филип вернулся в бойлерную после нашего отъезда и еще раз покопался в мусорном мешке, то они знают. Если Паук по возвращении в Англию проверил свои записи перед тем, как передать их в архив, то они знают. Если кто-то, кто принял у него пленки, решил их прослушать — они знают. Сам не понимаю, отчего я с этого момента вдруг взял снисходительный тон. Скорее всего, в целях самозащиты.

— Так или иначе, — провозглашаю я, подражая многоречивым адвокатам, коих мне иногда приходится переводить, — независимо от того, знают они или нет, формально я, вне всяких сомнений, серьезно нарушаю Закон о государственной тайне. Впрочем, так ли это? Я хочу сказать: насколько государственные эти тайны? Если меня официально не существует, тогда, получается, и тайн тоже. Как можно обвинить несуществующего переводчика в краже несуществующих секретных материалов во время работы на безымянный Синдикат, который сам всячески подчеркивает, что его нет в природе?

Мог бы и догадаться, что Ханну мое ораторское искусство нисколько не впечатлит.

— Сальво, ты стащил у влиятельных работодателей нечто очень для них ценное. Вопрос стоит так: узнают ли они об этом и что с тобой сделают, когда поймают? Ты говоришь, они собираются напасть на Букаву через две недели? Откуда такая уверенность?

— Мне Макси сказал. В самолете, по дороге домой. Им главное захватить аэропорт. В субботу проводятся футбольные матчи. Белые наемники прилетят на швейцарском самолете, а черные будут изображать приезжую футбольную команду.

— Значит, у нас уже не две недели, а тринадцать дней.

— Да.

— И тебя уже разыскивают. Не факт, но вполне возможно.

— Пожалуй, так.

— Тогда надо ехать к Батисту.

Она обнимает меня, и на некоторое время мы забываем обо всем на свете, кроме друг друга.

*

Лежим на спине, разглядываем потолок, она рассказывает мне о Батисте. Он патриот Конго, выступает за объединение Киву, недавно вернулся из Вашингтона, где участвовал в форуме по вопросам африканского самосознания. Руандийцы уже не раз посылали своих головорезов выследить и убить его, но смекалистому Батисту всегда удается их перехитрить. Ему известны все организации конголезцев, в том числе и те, что встали на дурной путь. В Европе, в Америке и в Киншасе.

— В Киншасе сидят тузы-воротилы, — напоминаю я.

— Верно, Сальво. Но кроме них, там есть и немало хороших, серьезных людей вроде Батиста, тех, кому небезразлична судьба Восточного Конго и кто готов пойти на риск, чтобы защитить нас от врагов и эксплуататоров.

Мне хочется безоговорочно соглашаться с каждым ее словом. Мне хочется быть таким же настоящим конголезцем, как она. Но крыса ревности, как выражался брат Майкл, грызет мне нутро.

— Значит, даже несмотря на то, что Мвангаза заключил грязную сделку с Киншасой, — осторожно начинаю я, — или за него это сделал Табизи или его подчиненные, по-твоему, ничего страшного, если мы явимся к представителю Мвангазы в Лондоне и обо всем ему доложим? Ты ему настолько доверяешь?

Ханна поворачивается на бок и, приподнявшись на локте, пристально смотрит на меня.

— Да, Сальво. Настолько я ему доверяю. Если Батист узнает все, что мы знаем, и решит, что Мвангаза запятнал себя, в чем я все-таки до конца еще не убеждена, тогда он, человек честный, мечтающий о мире для Киву не меньше нас с тобой, сможет предупредить кого надо, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу.

Она снова ложится на спину, и мы продолжаем изучать потолок миссис Хаким. И я задаю неизбежный вопрос: а как она познакомилась с Батистом?

— Его группа как раз организовала ту поездку в Бирмингем. Он из племени ши, как и Мвангаза, поэтому, естественно, видит в нем будущего лидера. Но это не означает, что он закрывает глаза на недостатки Мвангазы.

Нет-нет, конечно, не означает, заверяю я.

— А в последний момент перед отъездом он совершенно неожиданно ворвался в наш автобус и произнес зажигательную речь о перспективах достижения мира, гармонии и справедливости для единого Киву.

— Лично перед тобой? — ехидно уточняю я.

— Да, Сальво. Лично передо мной. В автобусе сидело тридцать шесть человек, а он обращался ко мне одной. И я, разумеется, была голая.

*

Против моего кумира лорда Бринкли Ханна поначалу возражала столь категорически, что я словно воочию увидел перед собой непреклонную сестру Иможен.

— Но, Сальво, если эти мерзавцы вовлекают нас в войну и расхищают наши природные богатства, как же среди них могут быть более виновные и менее виновные? Уж конечно, все они одним миром мазаны — общее ведь дело делают.

— Но Бринкли не такой, как другие, — терпеливо объяснил я. — Он символическая фигура, как и Мвангаза. Он из тех, за чьей спиной обычно прячутся всякие охотники за наживой.

— Но ведь именно он смог сказать “да”.

— Правильно. Но он же, если помнишь, был шокирован и выразил негодование, а заодно чуть ли не прямым текстом обвинил Филипа в двойной игре. — И я пустил в ход последний довод: — А если он мог снять трубку и сказать “да”, точно так же может позвонить и сказать “нет”!

Чтобы закрепить свою позицию, я стал приводить примеры, основываясь на богатом опыте работы с корпоративными клиентами. Как часто, говорил я, мне доводилось сталкиваться с ситуациями, когда люди на самом верху представления не имеют о том, что делается от их имени, — они слишком заняты привлечением капиталов и наблюдением за рынком. Ханна постепенно начала соглашаться с моими аргументами, понимая, что в некоторых вещах я разбираюсь лучше ее. Для полноты картины я напомнил ей о моей краткой беседе с Бринкли в доме на Беркли-сквер:

— А как он отреагировал, когда я назвал ему имя мистера Андерсона? Он никогда не слыхал о таком человеке!

Я замолчал, ожидая ее ответа и искренне надеясь, что в нем не прозвучат новые хвалы в адрес Батиста. Напоследок я показал ей письмо Бринкли, в котором он благодарил меня за поддержку. “Дорогой Бруно”, — начиналось оно, а в конце стояла его личная подпись под словами “Всегда Ваш, Джек”. Но даже после этого она не сдалась до конца:

— Если Синдикат анонимный, как же он может считать Бринкли своим номинальным лидером?

У меня не нашлось на это достойного возражения, и она продолжила:

— Если тебе так уж нужно поговорить с кем-то из своих, пойди хотя бы к мистеру Андерсону, которому ты доверяешь. Расскажи все ему и положись на его милость.

Но мне вновь удалось одержать верх, на этот раз благодаря своей осведомленности в мире секретных служб:

— Андерсон умыл руки в отношении меня еще до того, как я покинул его явочную квартиру. Официально ему ничего не известно ни об операции, ни о моем в ней участии. Ты что же, думаешь, он не открестится от меня, если я вдруг появлюсь перед ним и сообщу, что все мероприятие оказалось профанацией?

Усевшись перед моим ноутбуком, мы принялись за дело. На интернет-сайте лорда Бринкли не был указан его домашний адрес. Письма рекомендовалось отправлять на адрес палаты лордов. Тут и пригодились мои газетные вырезки статей о лорде Бринкли. В некоторых упоминалось, что Джек женат на некоей леди Китти, аристократке, наследнице крупного состояния, известной своей благотворительной деятельностью в пользу нуждающихся сограждан, что, разумеется, вызвало симпатию Ханны. И у леди Китти имелся собственный сайт. Помимо списка благотворительных организаций, пользующихся ее покровительством, и адреса, по которому желающие могли присылать чеки, на сайте висело уведомление о встрече в ближайший четверг у нее дома за утренним кофе, куда спонсоры приглашались только по предварительной договоренности. Дом находился в Найтсбридже, в самом сердце лондонского “золотого треугольника”.

*

Прошел еще час. Сон не идет ко мне, голова кристально ясная. Ханна, приученная отключаться, как только предоставляется возможность, спит как убитая. Я бесшумно натягиваю рубашку и брюки, беру мобильник и спускаюсь в гостиную, где миссис Хаким убирает со стола. После стандартного обмена любезностями мне удается выскользнуть в садик, окруженный высокими коричневыми стенами соседних зданий. Я могу в точности предугадать сегодняшний, как сказали бы наши инструкторы, “деловой маршрут” Пенелопы. После бурного уикенда с Торном она наверняка объявилась сегодня утром в “Норфолк Мэншнс”, чтобы привести себя в божеский вид перед началом трудовой недели. Больше всего она любит звонить из такси, которое ей оплачивает газета: Как подобает уважающему себя журналисту, она тщательно продумала вводную фразу:

И тебя туда же, Сальво, лапушка! Выждал бы еще недельку, и я бы сама тебя от хлопот избавила. Не хочу даже знать, где ты шлялся все выходные после того, как сделал меня посмешищем в глазах владельца газеты! Надеюсь только, что она того стоит, Сальво. Или, может, он? А то Фергюс говорил, что стесняется с тобой в сортир ходить.

Возвращаюсь в номер. Ханна лежит в той же позе, в какой я ее оставил. Жарко, и ее прикрывает лишь простыня, будто специально наброшенная художником на одну грудь и между бедер.

— Ты где был?

— В саду. Разводился.

Глава 15

Ханна с присущей ей твердостью убедила меня не брать с собой пленки и блокноты в дом Бринкли. А поскольку она не менее решительно настроилась проводить меня до входа и дождаться моего возвращения, мы в результате достигли компромисса: она посидит с похищенными мною уликами в кафе на углу, а я позвоню ей с мобильного, когда сочту момент подходящим, после чего она незаметно подбросит сумку на крыльцо, а сама вернется в кафе и будет там поджидать меня.

В начале шестого мы покинули владения мистера Хакима и, соблюдая надлежащие меры предосторожности, сели на автобус до станции метро “Финчли-роуд”. В начале седьмого мы уже изучали изысканные особняки Найтсбриджа, а в шесть двадцать я усадил Ханну за столик у окна в кафе. Пока мы ехали в автобусе, она успела растерять запал, тогда как я, напротив, преисполнился оптимизма.

— Через пару часов все наши беды останутся позади, — заверил я Ханну, массируя ей спину, чтобы успокоить, но она ответила только, что будет молиться за меня.

Подойдя к нужному дому, я оказался перед выбором — спуститься к черному ходу в полуподвальное помещение или подняться к парадной входной двери с колоннами по бокам, украшенной старомодным колокольчиком со шнурком. Я выбрал последнее. Открыла круглолицая горничная-латиноамериканка в черном платье с белым воротничком и передничке.

— Будьте любезны, милочка, мне нужен лорд Бринкли, — заявил я, подражая повелительному тону своих клиентов из высшего общества.

— Он работа.

— А леди Китти? — спросил я, одной рукой придерживая дверь, а другой вынимая из кармана визитную карточку Брайана Синклера. Под псевдонимом я заранее написал “Бруно Сальвадор”. А на обороте добавил “Переводчик Синдиката”.

— Не ходи, — отрезала горничная и на этот раз, следуя своим изначальным намерениям, ухитрилась захлопнуть дверь у меня перед носом, однако в следующий же миг дверь отворилась, и открыла ее для меня сама леди Китти.

Возраст не угадаешь, как у всех великосветских дам. Короткая юбка с поясом от “Гуччи”. Волосы прямые, пепельного оттенка. Среди нескольких ярусов тончайшей бижутерии на ее запястьях я углядел миниатюрные часики “Картье” из белого и желтого золота. Белые холеные ноги обуты в элегантные итальянские туфельки. Голубые глаза испуганно распахнуты, словно им постоянно видится нечто жуткое.

— Вам нужен Бринкли, — констатировала она. Ее взгляд нервно метался с визитной карточки на мое лицо и обратно, как будто она писала мой портрет.

— Я для него на выходных выполнял важную работу… — начал было я, но осекся, не зная, насколько жена посвящена в его дела.

— На этих выходных?

— Мне нужно переговорить с ним. По личному вопросу.

— А позвонить вы не могли? — осведомилась она, еще шире распахивая глаза.

— Увы, нет. — Я ухватился за Закон о государственной тайне. — Это было бы неблагоразумно… э-э-э, неконфиденциально, — прозрачно намекнул я. — По телефону не полагается. Нам нельзя.

— Кому это — вам?

— Тем, кто выполнял задание лорда Бринкли.

Мы поднялись в длинную гостиную с высоким потолком, красными стенами и зеркалами в позолоченных рамах, где пахло, как у тетушки Имельды в Виллоубруке, — сухими цветочными лепестками и медом.

— Располагайтесь, — сказала она, провожая меня в гостиную поменьше, точную копию первой. — Он вот-вот придет. Принести что-нибудь выпить? Не надо так не надо. Тогда газету, что ли, почитайте.

Она оставила меня одного, и я принялся осторожно оглядываться. У стены стоял старинный секретер с изогнутыми стенками. Запертый. На нем — фотографии сыновей Бринкли, выпускников Итона, и лидеров стран Центральной Африки. Маршал Мобуту в парадной форме: “Pour Jacques, mon ami fidèle[47], 1980”. Дверь открылась. Леди Китти прошествовала к серванту, вынула серебряный шейкер для коктейлей и бокал.

— Эта его секретарша такая нахалка, — пожаловалась она, изображая просторечный выговор. — “Джек на совещании, Китти!” Боже, как они мне надоели! Какой смысл быть лордом, если тебя всякий может назвать Джеком? А поставишь их на место — по судам затаскают. — Она аккуратно устроилась на подлокотнике дивана, положив ногу на ногу. — Я ей сказала, что это аврал. Так ведь?

— Если успеем, все обойдется, — утешил я ее.

— Успеем непременно. Бринкли мастер на эти штуки. Всегда все успевает вовремя. А кто такой Макси?

В жизни нештатного тайного агента порой без откровенной лжи не обойтись.

— Никогда не слышал этого имени.

— Слышали-слышали, иначе не стали бы так смешно хмуриться. А я вот, знакомы вы там или нет, на него последнюю рубашку поставила. — Леди Китти задумчиво потрепала свою дизайнерскую блузку. — Как есть, бедняга… Вы женаты, Бруно?

Снова все отрицать? Или же придерживаться правды, насколько позволяют соображения безопасности?

— Женат.

На Ханне, не на Пенелопе.

— Выводок очаровательных деток?

— К сожалению, пока нет.

За исключением Ноа.

— Будут, еще будут. Дайте срок. Вы же, наверное, день и ночь стараетесь. А жена работает?

— О да.

— Работа тяжелая?

— Очень.

— Бедненькая. Ей хоть удалось выбраться с вами на выходные куда вы там ездили ишачить на Бринкли?

— Что вы, это же не светское мероприятие, — ответил я, прогоняя из головы образ обнаженной Ханны, сидящей рядом со мной в бойлерной.

— И Филип был с вами?

— Филип?

— Да, Филип. Не валяйте дурака.

— Боюсь, Филипа никакого не знаю.

— Еще как знаете. Он ведь у вас там самый главный. Бринкли пляшет под его дудку.

Вот-вот, в том-то и проблема, подумал я, по-своему благодарный, что мои опасения подтвердились.

— Филип, когда звонит, ни за что не оставит сообщения. Как и все ваши. “Просто передайте, что звонил Филип” — вот и все! Как будто на свете один-единственный Филип. Ну, опять скажете, что не знаете его?

— Я уже говорил.

— Говорить говорил, а сам-то покраснел, ах, как это мило. Он, наверное, приставал к вам, да? Бринкли зовет его “Африканский киса”. А с каких языков вы переводите?

— Прошу прощения, не имею права разглашать эти сведения.

Тут взгляд леди Китти остановился на моей сумке, которую я поставил рядом с собой на пол.

— Ой, а что это у вас там, кстати? Бринкли говорит, надо всех обыскивать, кто в дом приходит. Он над парадной дверью установил целую батарею видеокамер, так что самому приходится девок таскать через черный ход, чтобы не попасться.

— Там только магнитофон, — отчитался я и предъявил его.

— А зачем?

— На случай, если у вас нет.

— Дорогой, мы ту-ут!

Она раньше меня услышала, что вернулся муж. Быстро вскочив с места, леди Китти мигом убрала в сервант свой бокал и шейкер, попрыскала чем-то себе в рот из ингалятора, оказавшегося у нее в кармане блузки, и с видом провинившейся школьницы подлетела к двери в большую гостиную.

— Его зовут Бруно, — жизнерадостно доложила она приближающимся шагам. — Он знает Макси и Филипа, но притворяется, будто не знаком с ними, женат на женщине, которая трудится в поте лица, хочет детишек, но пока не получается, и у него с собой магнитофон на случай, если вдруг у нас нету.

*

Момент истины приближался. Леди Китти исчезла, а передо мной вырос ее супруг, одетый в приталенный темно-синий двубортный костюм в тонкую полоску по моде конца тридцатых годов. Всего метрах в ста отсюда Ханна ждала моего сигнала. Я заранее набрал ее номер на мобильном. Всего через несколько минут, если все пойдет по плану, я представлю Джеку Бринкли доказательства того, что вопреки своим благородным намерениям он вот-вот сведет на нет все добрые дела, которые совершал для Африки на протяжении многих лет. Его взгляд скользнул по мне, потом внимательно изучил комнату, потом снова задержался на моей особе.

— Это ваша? — Он держал мою визитную карточку за самый уголок, словно она мокрая.

— Да, сэр.

— Так как же вас все-таки зовут?

— Синклер, сэр. Но это для официальных целей. Под этим псевдонимом я работал на выходных. Вам, наверное, лучше знакомо мое настоящее имя — Бруно Сальвадор. Мы с вами переписывались.

Я решил не упоминать о рождественских открытках, ведь они были не личного свойства, но не сомневался, что он помнит мое письмо в поддержку его деятельности. Очевидно, и впрямь помнил, так как поднял голову и с высоты своего немалого роста оценивающе уставился на меня поверх очков в роговой оправе, ни дать ни взять судья с трибуны: ну-ка, что мы тут имеем?

— Ну хорошо, Сальвадор, давайте-ка первым делом избавимся от этой штуковины.

Лорд Бринкли забрал у меня магнитофон, убедился, что пленки в нем нет, и вернул его; помнится, это и заменило нам рукопожатие.

Он отпер ключом пузатенький секретер, уселся перед ним боком и принялся изучать свое письмо ко мне, с постскриптумом от руки, где он выражал надежду когда-нибудь со мной встретиться и сожаление, что я не проживаю в его избирательном округе (он тогда был членом палаты общин). В конце стояли два восклицательных знака, что меня особенно умиляло. Лорд Бринкли читал письмо с таким добродушным выражением лица, словно сам получил его и несказанно этому рад. Дочитав, он, по-прежнему улыбаясь, положил его на стол перед собой, как бы давая мне понять, что намерен еще вернуться к нему позже.

— Так что же у вас за проблема, Сальвадор?

— Прошу прощения, сэр, но это скорее ваша проблема. Я всего лишь переводил.

— Правда? А что переводили?

— Да все, что требовалось, сэр. Для Макси, само собой. Он ведь ни одного языка не знает, ну, кроме английского. А у Филипа суахили слабенький. Так что я угодил, так сказать, под перекрестный огонь. Изворачивался как мог. И над ватерлинией, и под ней.

Тут я виновато улыбнулся. Признаться, я рассчитывал, что лорду уже доложили о моих подвигах в его честь, каковые в целом безусловно заслуживали внимания, пусть и вышло так, что я совершал их не по ту сторону баррикад. Это я и собирался объяснить ему, чтобы хоть отчасти восстановить свое доброе имя в его глазах.

— Ватерлиния? Какая еще ватерлиния?

— Вообще-то это выражение Макси, сэр, не мое. “Под ватерлинией” я сидел в бойлерной. Прослушивал разговоры делегатов во время перерывов. У Макси есть один подчиненный по кличке Паук… — Тут я сделал паузу, чтобы проверить реакцию собеседника, но, похоже, он слышал об этом впервые. — Паук — профессиональный слухач. У него куча допотопного оборудования, которое он наспех смонтировал перед отъездом. Прямо набор “Сделай сам”. Но вы, полагаю, и об этом ничего не знали.

— О чем конкретно?

Пришлось начать заново. Утаивать что-либо было бессмысленно. Дело обстояло куда хуже, чем я опасался. Филип скрыл от лорда Бринкли все что только можно.

— Сэр, весь остров был утыкан жучками. Даже беседка на холме. Когда, по расчетам Филипа, переговоры достигали переломного момента, он объявлял перерыв, и я мчался в бойлерную подслушивать, а потом пересказывал основное Сэм, чтобы Филип и Макси держали ситуацию под контролем к началу нового заседания. По мере необходимости они консультировались по спутниковому телефону с Синдикатом и с друзьями Филипа. Вот почему мы в результате занялись Хаджем. То есть не мы, а Филип. С помощью Табизи, надо думать. А я невольно послужил орудием…

— А кто такой Хадж, позвольте спросить?

Невероятно, но факт! Как я и предполагал, даже будучи единственным человеком, уполномоченным сказать роковое “да”, лорд Бринкли не имел ни малейшего представления о том, что творилось под его эгидой.

— Хадж — один из делегатов, сэр, — объяснил я как можно мягче. — Всего их было трое. Два командира вооруженных формирований — полководцы, если угодно — и Хадж. Это он вытянул из вас еще три миллиона долларов, — напомнил я с сочувственной улыбкой, причем Бринкли, кажется, понимающе улыбнулся в ответ, что неудивительно — ведь по телефону он так возмущался.

— И что же за командиры такие? — пожелал уточнить он, все еще недоумевая.

— Франко, представитель маи-маи, и Дьедонне из племени баньямуленге. У Хаджа вооруженных отрядов как таковых нет, однако он способен в любой момент собрать хоть целую армию. В Букаву он владеет конторой, продающей минеральное сырье, еще ему принадлежит пивной завод, несколько гостиниц и ночных клубов, а его отец, Люк, — крупный предприниматель в Гоме. Ну, это-то вам и без меня известно, правда?

Бринкли с улыбкой кивал, давая понять, что мы наконец говорим на одном языке. По-хорошему он должен был бы уже нажать кнопку связи и вызывать к себе того незадачливого исполнителя, по чьей вине произошло все это безобразие, но поскольку он явно ничего подобного делать не собирался, а, наоборот, оперся подбородком о сложенные ладони, настроившись выслушать долгую историю, я рассказал все с самого начала, как Ханне, только гораздо более сжато, да и чувства высокопоставленного слушателя беспокоили меня куда меньше. А зря, с ужасом понял я, когда мы подошли к болезненному моменту истины, то есть к применению пытки.

— Ну и что же, по-вашему, следует предпринять? — спросил Бринкли, все так же доверительно улыбаясь. — Каковы ваши выводы, Сальвадор? Обратимся лично к премьер-министру? Или к президенту США? Или к членам Африканского союза? Или ко всем сразу?

Я позволил себе утешительную улыбку.

— Нет, сэр, не думаю, что это необходимо. Честно говоря, мне кажется, нам вообще не нужно куда-либо обращаться.

— Ну что ж, вы меня успокоили.

— По-моему, достаточно немедленно скомандовать отбой и на сто процентов удостовериться, что операция не состоится. У нас еще есть полных двенадцать дней, прежде чем исполнители приступят к делу. Хватит времени и отменить военные действия, и отказать в поддержке Мвангазе, пока он не найдет себе добросовестных, честных союзников, — таких, как вы, сэр, — и аннулировать договор…

— А что, разве есть и договор?

— И еще какой! Весьма темный, если можно так выразиться, сэр. Составил его месье Джаспер Альбен из Безансона — вы ведь в прошлом пользовались его услугами, и ваши люди, видимо, решили привлечь его снова, — а на суахили перевел не кто иной, как ваш покорный слуга.

Меня уже немного заносило на поворотах. Наверное, предвкушение нормальной, без игры в прятки, жизни с Ханной вскружило голову.

— А у вас, случайно, нет экземпляра этого договора?

— Нет, но я его, разумеется, видел. И целые пассажи запомнил наизусть, у меня это… вроде безусловного рефлекса, если честно.

— А почему вы решили, что договор “темный”?

— Он фиктивный. Видите ли, я худо-бедно в договорах разбираюсь. Он гипотетический. Как бы о сельском хозяйстве, а на самом деле о поставках оружия и боеприпасов для развязывания локальной войны. Но когда это в Конго бывали локальные войны? Это все равно что немножко забеременеть, — отважился я процитировать Хаджа и был вознагражден поощрительной улыбкой собеседника. — А доходы от рудников, так называемая Доля Народа, вообще чистая липа, — продолжал я. — Мошенничество, прямо скажем. Населению не достанется ни гроша. Не будет ни Доли Народа, ни прибылей — ни для кого, кроме вашего Синдиката, Мвангазы и его прихлебателей.

— Какой ужас, — пробормотал лорд Бринкли, скорбно качая головой.

— Только поймите меня правильно, сэр. Мвангаза — во многих отношениях великий человек. Но он уже стар. То есть стар для такого поста, прошу прощения. Он уже сейчас похож на марионетку. И до такой степени себя скомпрометировал, что лично я не понимаю, как ему удастся выйти сухим из воды. Мне очень жаль, сэр, но это правда.

— Да уж, обычное дело, издавна повелось…

Мы вспомнили еще нескольких африканских лидеров, которые поначалу казались даром божьим, но всего через несколько лет превращались в черт знает что, хотя мне, например, не очень-то верится, что Мобуту, чей портрет красовался на секретере, когда-либо вообще подавал надежды. Зато у меня мелькнула мысль, что если лорд Бринкли сочтет уместным вознаградить меня за своевременное вмешательство, а заодно, раз уж на то пошло, и оставить меня при себе, предложение о работе в его организации как нельзя лучше устроило бы нас обоих: должен же кто-то, видит бог, вычищать для них авгиевы конюшни!

Поэтому его следующий вопрос совершенно огорошил меня:

— И вы вполне уверены, что видели меня в тот вечер?

— В какой вечер, сэр?

— Ну как вы там говорили… В пятницу вечером, не так ли? Я что-то запутался. Вы видели меня в пятницу вечером в каком-то доме на Беркли-сквер.

— Да.

— А не помните, во что я был одет?

— Элегантно, но без претензий: бежевые брюки, замшевый пиджак и легкие кожаные туфли.

— А дом помните — что-нибудь, кроме номера, который вы не то не заметили, не то забыли?

— Конечно. Все помню.

— Опишите, пожалуйста. Своими словами.

Я приступил к описанию, но голова шла кругом, и трудно было выбрать наиболее характерные детали.

— Там был огромный вестибюль, с раздвоенной лестницей…

— Раздвоенной?

— …и орлы над дверями…

— Живые орлы?

— И множество других людей, кроме вас. Прошу, не делайте вид, будто вас там не было, сэр! Я ведь подходил к вам. Благодарил за вашу позицию в отношении Африки.

— Можете назвать какие-либо имена?

И я назвал, пусть и без свойственной мне самоуверенности. Я уже закипал, а когда я закипаю, то плохо владею собой. Извольте: корпоративный рейдер, прозванный Адмиралом Нельсоном за черную повязку на глазу. Знаменитый телеведущий. Молодой пэр, скупивший кучу недвижимости в аристократическом Вест-Энде. Живущий в изгнании бывший министр финансов одной из африканских стран. Индиец-мультимиллиардер. Владелец крупной сети супермаркетов, который недавно приобрел одну из наших великих общенациональных ежедневных газет “в качестве хобби”. У меня уже не хватало сил на все это, но я держался до последнего.

— И еще тот, кого вы назвали Марселем, сэр! — выкрикнул я. — Африканец, который был вам нужен во время телефонной конференции…

— А Киса там был?

— Вы имеете в виду Филипа? Вы же его называете Африканским кисой? Нет, его там не было. Приходил Макси. А Филип появился только на острове.

Я не собирался повышать голос, это получилось само собой, и в ответ лорд Бринкли заговорил тише.

— Что это вы все про какого-то Филипа да про какого-то Макси, словно это мои друзья-приятели, — пожаловался он. — Я не знаком с ними. Никогда не слышал о них. Понятия не имею, о ком вы толкуете.

— Так спросили бы у жены своей придурочной!

Да, я сорвался. Невозможно описать слепую ярость тому, кто сам ее не испытывал. Она сопровождается физическими симптомами: покалывает губы, кружится голова, мутнеет в глазах, накатывает тошнота, теряется способность различать цвета и находящиеся рядом предметы. И вдобавок вы не уверены, что именно высказали вслух, а что только вертелось на языке, но наружу не вылетело.

— Китти! — заорал лорд Бринкли, распахнув дверь. — Мне нужно кое-что спросить у своей придурочной жены. Ты не присоединишься к нам на минуточку?

*

Леди Китти стояла недвижно, как часовой, и молчала. Ее синие глаза, лишенные всякого блеска, в упор смотрели на мужа.

— Китти, дорогая моя. Блицопрос. Два имени. Я тебе их сейчас назову, а ты сразу, не раздумывая, скажешь, какие у тебя с ними ассоциации. Макси!

— Никогда о таком не слышала. Ни разу. Последний Макс, которого я знала, умер давным-давно. Да и то его только в лавке звали Макси.

— Филип. Наш юный друг утверждает, будто я прозвал его Африканским кисой, что, как мне кажется, для нас обоих весьма оскорбительно.

Она нахмурилась и приложила указательный палец к губам.

— М-м, извини, и Филипа не знаю. Есть Филиппа Перри-Онслоу, но она женщина. Во всяком случае, так она всегда говорила.

— И еще, дорогая, раз уж ты все равно здесь… В прошлую пятницу… В котором часу, вы сказали?..

— Как раз в это время, — ответил я.

— Да, ровно трое суток назад, чтобы быть точным… По пятницам, помнится, мы с тобой обычно на природу выезжаем, но пока об этом забудь, не хочу давать тебе подсказок. Так вот, скажи мне, где мы тогда были? — И лорд Бринкли демонстративно взглянул на часы. — В семь часов десять минут вечера. Подумай хорошенько, будь добра.

— Ехали в Мальборо, конечно.

— А с какой целью?

— Отдыхать, зачем же еще!

— И ты, если понадобится, готова подтвердить это в суде под присягой? Просто вот этот молодой человек — очень одаренный и обаятельный, исходящий, не сомневаюсь, из самых лучших побуждений, — упорствует в весьма серьезных, весьма опасных для всех нас заблуждениях.

— Конечно, милый. Что за глупости!

— А как мы ехали в Мальборо, дорогая? На чем?

— На машине, разумеется. Бринкли, ты к чему вообще клонишь?

— За рулем сидел Генри?

— Нет, машину вел ты. У Генри был выходной.

— В котором же часу, по-твоему, мы выехали?

— Господи, дорогой мой, да что с тобой?! Знаешь ведь прекрасно: я все собрала и была полностью готова еще к трем, но ты, как всегда, задержался на деловой встрече, и мы вляпались в совершенно немыслимую пробку, вот и доехали только к девяти, так что ужин был испорчен.

— А кто составил нам компанию на уикенд?

— Гас и Тара конечно же. Они любят за наш счет отдохнуть. Пора бы им уже пригласить нас в “Уилтонс”[48]. Вечно они обещают, а воз и ныне там, — объяснила леди Китти, обращаясь ко мне, словно рассчитывала на мое сочувствие.

Я несколько поостыл к тому моменту, однако, встретив ее ничего не выражающий взгляд, тут же вновь взбеленился.

— Но вы же там были! — выпалил я лорду. И, повернувшись к его жене, добавил: — Я же, черт подери, поздоровался с ним за руку! С вашим мужем! И Макси там тоже был! Он считает, будто способен помочь Киву, да только ничего подобного! Макси вояка, а не интриган. Они заседали на острове, планируя войну чужими руками, чтобы Синдикат смог захватить рынок колтана и сыграть на понижение. Они пытали Хаджа! Погонялкой для скота, которую для них соорудил Паук. У меня есть доказательства!

Слова вырвались, я не мог запихнуть их обратно, но, по крайней мере, у меня хватило ума закрыть рот.

— Какие же, интересно знать? — насторожился Бринкли.

— Записи.

— Какого рода записи?

Вспомнив о Ханне, я дал задний ход.

— Сразу по возвращении с острова я сделал записи, по памяти, — соврал я. — У меня профессиональная фотографическая память. Держится недолго. Но если приступаю быстро, не теряя времени, я могу дословно записать сказанное. Вот и записал.

— Где? Когда?

— По приезде. У себя дома. Первое, что сделал.

— Дома — это где? — Тут его взгляд упал на письмо, лежавшее перед ним на столе: “Дорогой Бруно…” — А-а, в Баттерси. Сел, значит, и записал все, что запомнил, слово в слово. Поразительно.

— Именно так.

— С какого места?

— Начиная с разговора с мистером Андерсоном.

— А дальше?..

— Беркли-сквер. Электростанция Баттерси. Лутонский аэропорт. Остров. Обратный перелет.

— Следовательно, это ваше повествование о том, что вы видели и слышали на вашем острове и смогли вспомнить в тиши, у себя дома в Баттерси, по прошествии нескольких часов.

— Да.

— Я не сомневаюсь в вашем уме, и тем не менее все это, боюсь, невозможно считать доказательствами или уликами. Я, между прочим, юрист по образованию. А эти записки у вас с собой?

— Нет.

— Дома остались?

— Может быть.

— Может быть. Но они, разумеется, у вас под рукой на случай, если вам вдруг придет в голову меня шантажировать или продать свою смехотворную историю какой-нибудь газетенке. — Он тяжело вздохнул, как порядочный человек, пришедший к неутешительному выводу. — М-да, такие вот дела… Мне вас очень жаль. Вы красиво излагаете и, похоже, свято верите в собственные слова. Но должен предупредить: сто раз подумайте, прежде чем повторять свои голословные утверждения вне этих стен. Далеко не все будут к вам столь снисходительны, как мы с Китти. Вы либо опытный мошенник, либо душевнобольной. Возможно, и то и другое.

— Он женат, дорогой, — с готовностью вставила свое слово леди Китти.

— Жене что-нибудь рассказывали?

Кажется, я ответил “нет”.

— А ты спроси его, зачем он принес с собой магнитофон.

— Да, в самом деле…

— У меня он всегда при себе. Некоторые носят с собой компьютеры. А я — переводчик-синхронист, поэтому у меня магнитофон.

— Притом без пленки, — опять встряла леди Китти.

— Я их вместе не держу, — парировал я.

В какой-то момент мне почудилось, что лорд Бринкли сейчас велит мне вывернуть карманы, и в этом случае я бы уже не отвечал за свои поступки, но, по-видимому, у него все же не хватило духу. Проходя под видеокамерами наружного наблюдения, я испытывал желание повернуть направо, а не налево или вовсе броситься под колеса проезжающего автомобиля, лишь бы не признаваться любимой, как глупо я себя вел, как меня разозлили и унизили, однако ноги мои оказались умнее головы. Я собирался зайти в кафе, но она, завидев меня издали, выбежала навстречу. По выражению моего лица она мигом все поняла. Я забрал у нее пленки и блокноты. Обеими руками она подхватила меня под локоть и осторожно повела по тротуару прочь, как жертву аварии с места происшествия.

*

В первом попавшемся супермаркете мы купили лазанью и рыбный пирог, салат, фрукты, хлеб, сыр, молоко, шесть банок сардин, пачку чая и две бутылки риохи. В такси я не только сумел вспомнить адрес мистера Хакима, но и сообразил назвать водителю номер дома за пару кварталов до нашего. Беспокоился я не столько о себе, сколько о Ханне. В приступе чрезмерной заботливости я даже предложил ей снова ночевать в общежитии.

— Хорошая мысль, Сальво. Найду себе молоденького красавчика-врача, а тебя оставлю спасать Киву в одиночку.

Правда, когда мы уселись за первую в нашей жизни совместно приготовленную трапезу, настроение у нее заметно улучшилось.

— Знаешь что, Сальво?

— Сомневаюсь…

— Этот твой лорд Бринкли, он, по-моему, из какого-то очень плохого племени, — заявила Ханна, качая головой и смеясь до того заразительно, что в конце концов расхохотался и я.

*

Часы тетушки Имельды показывали четыре пятнадцать утра, когда Ханна разбудила меня: на стеклянной поверхности стола, стоявшего в эркере, вибрировал мой мобильник. Я включил его перед встречей с лордом Бринкли, а вернувшись домой, забыл выключить. В общем, когда я добрался до телефона, звонивший уже оставил сообщение.

ПЕНЕЛОПА: Твою мать, Сальво! Моя квартира! Это ты из нее свалил, не я. И ты еще имел наглость, бесстыжая твоя душонка… Да знаешь, что я с тобой за это сделаю? Заявление подам, чтобы к тебе применили санкции за антиобщественное поведение![49] Все мои шкафы… И папин письменный стол… твой, черт тебя дери, стол, который он тебе подарил… все замки поломаны… все твои бумаги по квартире разбросаны… (Судорожный вздох.) А моя одежда, извращенец сраный, на полу по всей спальне… (Еще один судорожный вздох.) Так. Фергюс сюда уже едет. Берегись. Хоть он и не слесарь, но сделает все, что нужно, чтоб ты больше никогда — никогда, понял?! — не открыл эту дверь моим ключом! А потом он из-под земли тебя достанет. И я бы на твоем месте, Сальво, рвала когти хоть на край света. Потому что у Фергюса много знакомых, и не все они душки. И если ты задумаешь хоть на минуту…

Мы с Ханной лежали на кровати, восстанавливая цепочку событий от конца к началу. Итак, я выбежал из дома Бринкли в семь двадцать. Секунд через тридцать он уже звонил Филипу или кому-то еще в том же духе. К половине восьмого либо Филип, либо этот кто-то уже установили, что Пенелопа отправилась в вечерний загул по коктейль-барам. Тогда же они разобрались — если не знали раньше, — что в мусорном мешке Паука лежат чистые блокноты, надписанные как рабочие. И что в его архиве несколько пленок заменены болванками. Где же еще искать их, как не в супружеском гнездышке?

*

— Сальво?

Вот уже час мы молча лежим в полудреме.

— Сальво, почему человек, которого только что пытали, поет детскую песенку? Мои пациенты не поют при болях.

— Может, он был рад покаяться и снять грех с души? — предполагает Сальво, набожный католик.

Не в состоянии заснуть, я на цыпочках прокрадываюсь в ванную с транзисторным радиоприемником, чтобы послушать в наушниках новости Би-би-си. В Ираке взорвался автомобиль, начиненный взрывчаткой. Где-то мятежники убили десятки мирных жителей. Но пока что ни слова о подавшемся в бега переводчике экстра-класса, внештатном агенте британских секретных служб.

Глава 16

— Значит, уйдешь на всю вторую половину дня, чтобы с кем-то там встретиться?! — протестую я, разыгрывая из себя ревнивца, а на самом деле желая лишь отдалить момент ухода Ханны. — Чем же ты будешь с ним заниматься, когда найдешь?

— Сальво, ну что за глупости ты опять несешь! Батист не из тех, кому можно просто позвонить и договориться о встрече. Руандийцы невероятно хитры. Ему приходится без конца заметать следы, даже от друзей скрываться. А теперь отпусти меня, пожалуйста. Мне через сорок минут нужно быть в церкви.

Церковь — пятидесятническая, Вифанийской миссии, где-то у черта на куличках в Северном Лондоне.

— А там ты с кем встречаешься?

— Ты же сам прекрасно знаешь… С моей подругой Грейс и с дамами из благотворительного общества, которые оплачивают поездку и организуют проживание детей из воскресной школы. Ну пусти же, мне пора.

На ней хорошенькая шляпка-“таблетка” и длинное синее платье с шелковым болеро. Мне не нужно ничего объяснять, все и так понятно: в какой-то особый день, может быть, на Рождество или в свой день рождения, оплатив квартиру и отправив тетке ежемесячную сумму на содержание сына, Ханна купила себе в подарок новый наряд. С тех пор она его сто раз стирала и гладила, и дни его сочтены.

— У вас там, видно, молодой красавец-пастор? — сурово допытываюсь я.

— Пятьдесят пять лет, женат на цербере.

Я урываю последний поцелуй, молю о прощении и получаю в награду еще один. Несколько секунд — и она спешит прочь от дома, метя подолом тротуар, а я гляжу ей вслед из окна. Всю ночь мы держали военнолюбовный совет. Иные пары, пожалуй, за целую жизнь не проходят таких испытаний, каким подверглись наши с Ханной отношения всего за четыре дня. Она не поддавалась ни на какие мои увещевания, даже слышать не хотела о том, чтобы покинуть меня, бежать куда глаза глядят, пока еще не поздно, избавиться от обузы в моем лице ради собственного будущего, ради сына, карьеры и так далее. Ее судьба — быть рядом со мной. Все предопределено Богом, гадалкой из Энтеббе и ее сыном Ноа.

— Как это — Ноа? — расхохотался я.

— Я сказала, что нашла ему нового папу, и он ужасно обрадовался.

Иногда я, на ее вкус, слишком сдержан и уклончив, слишком привержен английским традициям. Но порой и она становится недосягаемой, африканка на чужбине, погруженная в собственные воспоминания. После обыска в “Норфолк Мэншнс” я предложил немедленно съехать отсюда, переселиться в другой район. Но Ханна была против, здраво рассудив, что если меня уже объявили в розыск, лишняя суета только привлечет к нам внимание. Лучше остаться на месте и вести себя естественно, сказала она. Я согласился с ее доводами, и мы неспешно и с удовольствием позавтракали в обществе постояльцев мистера Хакима, вместо того чтобы прятаться в комнате. После завтрака Ханна отправила меня наверх, заявив, что ей нужно с глазу на глаз переговорить с хозяином пансиона — этот лоснящийся самовлюбленный колобок был неравнодушен к женским чарам.

— Что же ты ему наплела? — спросил я, когда она вернулась, весело смеясь.

— Правду, Сальво. Правду и ничего, кроме правды. Просто не всю.

Я потребовал чистосердечного признания. По-английски.

— Сказала ему, что мы любовники и скрываемся от погони. Разгневанные родственники хотят разлучить нас и потому распространяют о нас бредовые слухи. Так что мы рассчитываем на его поддержку. Либо ищем другой пансион.

— А он что?

— Комната, говорит, наша как минимум на месяц и он жизнь положит, чтобы защитить нас.

— Да ладно!

— За дополнительные пятьдесят фунтов в неделю из твоих тридцати сребреников он станет храбрым как лев. Тут выскочила его жена и поклялась защищать нас даром. Ах, если бы ей в молодости кто-нибудь предложил защиту, восклицала она, ни за что бы не вышла за мистера Хакима! Оба хохотали до упаду.

Потом мы обсудили щекотливый вопрос связи: в Говорильне я твердо усвоил, что это ахиллесова пята подпольного деятеля. В заведении мистера Хакима не было телефона-автомата. Единственный стационарный телефон находился на кухне. Мобильник же — смертельная западня, поделился я с Ханной профессиональными познаниями. Ведь современная техника позволяет в считаные секунды обнаружить местонахождение включенного мобильного телефона в любой точке планеты. Я видел, как это делается, Ханна, набивал я себе цену, если бы ты только знала, о чем нам рассказывали на семинарах по повышению квалификации! Увлекшись темой, я принялся описывать процесс наведения управляемого снаряда непосредственно по радиолучу нужного мобильника, чтобы снести голову абоненту.

— Ладно, мой-то у тебя в руках не взорвется, — отмахнулась она, вынимая из своей бездонной сумки аппаратик, переливающийся всеми цветами радуги.

Так, одним движением ее руки, была установлена наша тайная система связи. Мне надлежало пользоваться мобильным Ханны, а она будет брать телефон у Грейс. И если мне понадобится позвонить Ханне, пока она в церкви, достаточно набрать номер ее подруги.

— Хорошо, а после церкви? — не унимался я. — Когда ты начнешь гоняться за этим своим Батистом, как мне позвонить тебе?

Лицо ее сделалось отчужденным, и я понял, что в очередной раз наткнулся на водораздел между нашими культурами. Пусть Ханна не посвящена в темные искусства Говорильни, но, с другой стороны, что известно Сальво о лондонском сообществе выходцев из Конго и о тайных убежищах его идейных руководителей?

— Батист всего неделю назад вернулся из США. Теперь у него новый адрес и, возможно, новое имя. Поэтому сначала мне нужно повидать Луи.

Луи, объяснила Ханна, неофициальный заместитель Батиста, возглавляющего европейское представительство Пути золотой середины. Еще он близкий друг Саломеи, приятельницы сестры Батиста Розы, которая живет в Брюсселе. Однако сейчас Луи тоже на нелегальном положении, так что все зависит от того, вернулась ли уже Роза со свадьбы своего племянника в Киншасе. Если еще нет, тогда можно попытаться поговорить с Бьен-Эме, любовником Розы, но только если его жены нет в городе.

Я поспешно капитулировал.

*

Я брошен в одиночестве до самого вечера. Чтобы воспользоваться мобильным телефоном, согласно строжайшим правилам безопасности, которые я установил после взлома квартиры в “Норфолк Мэншнс”, мне следует пройти целую милю от дома мистера Хакима по обсаженной деревьями улице до безлюдной автобусной остановки. Бреду я медленно, убивая время. Устроившись на пустой скамейке, проверяю голосовую почту. Единственное сообщение — от Барни, колоритного адъютанта мистера Андерсона, доморощенного донжуана Говорильни. Из своего орлиного гнезда на балконе Барни надзирает за каждым отсеком нашего аудиоулья и пялится в каждое заслуживающее внимания дамское декольте. Дело у него ко мне рутинное. Было бы странно, если б он не позвонил. Я прослушиваю сообщение дважды.

БАРНИ: Привет, Сальв! Где тебя черти носят? Звонил тебе домой, в Баттерси, получил по ушам от Пенелопы. У нас тут есть кое-что для тебя, обычная фигня. Особо не горит, но все же звякни, как только получишь это сообщение, и дай знать, когда сможешь забежать. Чао!

Звучит вполне безобидно, но во мне пробуждаются самые нехорошие подозрения. Барни всегда держится непринужденно, однако сегодня он непринужден до такой степени, что я не верю ни одному его слову. Как только получишь это сообщение. К чему спешить, если речь об “обычной фигне”? Или ему дано распоряжение заманить меня в Говорильню, где будет поджидать Филип со своими парнями, чтобы испробовать на мне погонялку Хаджа? Боюсь, что так.

Я двигаюсь дальше, уже бодрым шагом. Мне до смерти хочется отыграться и вновь обрести уважение Ханны после унизительного поражения в доме Бринкли. Бездну позора неожиданно озаряет лучик вдохновения.

Разве не советовала мне Ханна идти к Андерсону, а не к его светлости? Вот я и пойду! Только на собственных условиях, а не на тех, что продиктуют мне Андерсон или Барни. Не они, а я сам выберу время, место и оружие. А Ханне расскажу о своем плане, когда все утрясется, но никак не раньше.

Первым делом технические детали. В мини-маркете я покупаю “Гардиан”, чтобы разменять крупную купюру. Гуляю дальше, пока мое внимание не привлекает уединенная телефонная будка. Стеклянные стены дают полный обзор, аппарат принимает монеты. Пристраиваю сумку у ноги, откашливаюсь, разминаю плечи, чтобы снять напряжение, и перезваниваю Барни, как он и просил.

— О, Сальв! Получил мое сообщение? Молоток. Может, возьмешь сегодня вечернюю смену, а потом по пивку?

Барни еще ни разу не приглашал меня выпить пива, ни до смены, ни после, однако я ему на это не указываю. Я совершенно спокоен, как и он.

— Сегодня я в запарке, Барни. Трудный заказ, юридический текст. Скучища, конечно, зато кучу денег платят. Завтра я еще мог бы заскочить, если понадобится. Только лучше вечером, где-нибудь с четырех до восьми.

Я прощупываю почву, как того требует мой блистательный план. Впрочем, Барни тоже. Разница в том, что он про меня не догадывается. С ответом он медлит. Будто кто-то стоит у него за спиной.

— Твою мать, ну почему не сегодня? — Перестает прикидываться душкой, и правильно, это абсолютно не его стиль. — Плюнь ты на этих своих мудаков. Потерпят пару часиков, не развалятся. Мы тебе платим за право первой ночи или нет? Ты, кстати, где сейчас?

А то он не знает, где я. У него на экране уже высветилась точка, так зачем спрашивать? Наверное, тянет время, пока его снабжают полезными советами.

— В телефонной будке, — весело жалуюсь я. — У меня мобильник сдох.

Опять пауза. Барни тормозит.

— Ну, такси возьми. Спишем на транспортные расходы. Шеф тут жаждет прижать тебя к груди. Ты, говорит, в прошлый уикенд родину спасал, а от чего и каким образом — не колется.

Тут мое сердце делает двойное сальто. Барни забил в свои ворота! Но я сохраняю хладнокровие. Не даю воли эмоциям. Мистер Андерсон мной бы гордился.

— Барни, самое раннее — завтра к вечеру, — говорю я невозмутимо. — Тогда пусть шеф меня и прижимает к груди.

На сей раз реакция не заставляет себя ждать.

— Парень, ты с дуба рухнул? Завтра же среда! У него репетиция “Святой ночи”![50]

Сердце выкидывает еще пару акробатических трюков, однако я тщательно скрываю свое ликование.

— Значит, либо в четверг, либо никак. Без вариантов, раз уж это не горит, как ты сам сказал. Извини, ничего не попишешь.

Вешаю трубку. Извиняться, конечно, было не за что. Завтра репетиция “Святой ночи”, а в исторических анналах записано, что мистер Андерсон за последние двадцать лет не пропустил ни одной! Пусть Филип со своими людьми ломится к нему в дверь, пусть жизненно важные блокноты не уничтожены, пусть пропали кассеты с уликами. Но в среду вечером репетиция “Святой ночи”, а мистер Андерсон — первый баритон в хоровом обществе Севеноукса!

Полдела сделано. Подавив желание позвонить Ханне по номеру Грейс и сообщить ей о своем гениальном озарении, я набираю номер телефонной справочной, и через несколько секунд меня соединяют с корреспонденткой отдела искусств местной газетки “Севеноукс-Аргус”. Мой дядя, изобретательно вру я, поет в местном хоровом обществе, ведущий баритон, и завтра у него день рождения. Можно узнать, где и в какие часы проходят в среду вечером встречи хорового общества Севеноукса?

Так, все ясно. Ну что же. Можно, но не совсем. Имею ли я какое-то представление о том, легализован мой дядя или нет?

Нет, признаюсь, ни малейшего.

Она довольна ответом. Дело в том, объясняет она, что в Севеноуксе необычная ситуация: здесь два хоровых общества. До общебританского хорового конкурса в Альберт-Холле всего три недели. Оба хоровых общества подали заявки на участие, и оба активно претендендуют на первое место.

А нельзя ли узнать, в чем между ними разница?

Можно, конечно, только просьба на нее не ссылаться. Легализованный хор прикреплен к солидной церкви: предпочтительно к англиканской, хотя, конечно, не обязательно. Это также означает, что репетиции ведут опытные преподаватели и дирижеры, но не профессионалы, потому что денег на них нет. Туда привлекают только местные таланты и никогда не приглашают певцов со стороны.

А нелегализованный?

Нелегализованный хор — только опять же, не надо на нее ссылаться — не принадлежит ни к одной церкви, во всяком случае, насколько им известно. Также это означает: спонсорская поддержка нуворишей, привлечение любыми средствами за любые деньги певцов со стороны, не проживающих в Севеноуксе, и фактически отношение к хору как к профессиональной футбольной команде. Она достаточно ясно выражается?

Яснее некуда. Мистер Андерсон в жизни не делал ничего нелегализованного.

Вернувшись в пансион мистера Хакима путем, как сказал бы Макси, тактического передвижения, я тут же звоню Ханне, спеша поделиться с ней моими текущими достижениями. На звонок отвечает Грейс, у нее неприятные новости.

— Ханна ужасно расстроена, Сальво. У этих теток-благотворительниц кругом одни проблемы, прямо непонятно, как они вообще этой самой благотворительностью занимаются!

Потом трубку берет Ханна, и я с трудом узнаю ее голос. Говорит она по-английски:

— Ох, Сальво, будь у нас кожа хоть чуточку посветлее… Будь в нас хоть капля белой крови, хоть какое-то оправдание… Ты не в счет, ты свой. А вот мы — мы ужасны. Мы ведь черные-пречерные. И ничем нас не забелить… — Голос срывается, но она, справившись с собой, продолжает: — Из нашей группы троим детям выпало жить у некоей миссис Лемон. Они ее ни разу не видели, но уже полюбили, понимаешь?

— Понимаю.

— Две ночи в ее пансионе на берегу моря для них — сказочная мечта.

— Ясное дело.

Снова пауза, ей нужно взять себя в руки.

— Ну вот, эта миссис Лемон, она же христианка, а потому вызвалась приютить наших детей бесплатно. И Амелия, одна из моих подопечных в воскресной школе, даже нарисовала картинку: над морем светит солнце, похожее на большой улыбающийся лимон, понимаешь?

— Понимаю.

— И тут выясняется, что у миссис Лемон со здоровьем нелады. — Ханна в гневе повышает голос, изображая миссис Лемон: — “Просто у меня слабое сердце, голубушка. Мне нельзя волноваться. А я ведь понятия не имела, что… Ну, я думала, это просто дети из бедных семей”.

Трубку перехватывает Грейс, негодующая не меньше Ханны:

— А еще это симпатичное кафе на полпути к Богнору[51]. С надписью “Приглашаем экскурсионные автобусы”. Мы с Ханной замечательно там договорились. Тридцать куриных ножек плюс бесплатные порции для сопровождающих и для водителя. И каждому по прохладительному напитку. За все вместе сто фунтов. Все по-честному, так?

— Очень даже, Грейс. Звучит вполне разумно.

— Наш водитель лет пятнадцать возит экскурсионные группы в это симпатичное кафе. Школьников, самых разных детишек. Правда, белых. И когда владелец понял, что наши — чернокожие, сразу вдруг вспомнил, что у него новые правила. Понимаете, говорит, вся проблема в пенсионерах. Они ведь к нам ходят, чтобы поесть спокойно. Вот почему мы не позволяем детям у нас питаться. Ну, кроме белых детей.

— Знаешь что, Сальво? — Это опять Ханна, уже в боевом настроении.

— Что, милая?

— Может, Конго объявит войну Богнору и захватит его, а?

Мы дружно смеемся. Изложить ей мой гениальный план, рискуя дать дополнительный повод для беспокойства, или оставить на потом? Лучше на потом, решаю я. Ей еще Батиста разыскивать, забот и без меня хватает.

Гениальный план требует обстоятельной подготовки.

На протяжении пяти часов, перекусив остатками холодной лазаньи, я тружусь за ноутбуком. С помощью переведенных на английский отрывков записей с пленок и из моих блокнотов, а также подборки дословных цитат из разговоров Филипа по спутниковому телефону я составляю убедительное разоблачение заговора, который, как заверял меня мистер Андерсон, должен был послужить интересам нашей родины. Отбросив традиционное “Уважаемый мистер Андерсон”, я открываю огонь так: “Зная Вас как человека честного и принципиального…” Но, кроме того, я знаю, что читает он медленно, вдумчиво и не любит навороченных фраз, поэтому ограничиваю свое повествование двадцатью тщательно скомпонованными страницами текста, добавив в качестве посткриптума описание незаконного взлома квартиры в “Норфолк Мэншнс”. Заключительным аккордом называю свой опус “Я обвиняю!”, как пылкое письмо Эмиля Золя в защиту полковника Дрейфуса, которое брат Майкл почитал непревзойденным примером моральной стойкости. Сохранив файл на дискету, я бегу вниз, чтобы распечатать документ у миссис Хаким, поклонницы современной оргтехники. Наконец, после того как вернул украденные пленки и блокноты в укромное место за шатким гардеробом, отправил туда же мой экземпляр “Я обвиняю!”, а дискету из соображений безопасности разломал и выкинул в мусорный ящик на кухне, я включаю шестичасовые новости и с удовольствием убеждаюсь в том, что в них по-прежнему нет никаких будоражащих сообщений о сумасшедшей зебре в бегах.

*

Сама по себе организация нашей конспиративной встречи с Батистом не произвела на меня особого впечатления, впрочем, иного я и не ожидал. Поскольку он отказался сообщить свой нынешний адрес, они с Ханной договорились, что она приведет меня в кофейню “Рико” на Флит-стрит в десять тридцать вечера. Оттуда его безымянный соратник доставит нас на безымянное место встречи. Первое, о чем я подумал, — мои пленки и блокноты: надо ли их взять с собой или же лучше оставить в тайнике? Я, конечно, и в мыслях не держал передавать их Батисту при первой же встрече, но понимал, что из преданности Ханне обязан взять их с собой.

Учитывая ее утренние неприятности и хлопоты во второй половине дня, я предполагал, что найду Ханну в дурном настроении, однако, к моему облегчению, вышло совсем наоборот. Всего час назад у нее состоялся долгий телефонный разговор с Ноа, что и привело ее в прекрасное расположение духа. Как обычно, сначала она осведомилась у тети, нет ли каких тревожных новостей, но та отмахнулась: “Пусть сам тебе все расскажет” — и передала трубку мальчику.

— Представляешь, Сальво, он в классе третий по успеваемости! — рассказывала мне Ханна, сияя от гордости. — Я поговорила с ним по-английски, чтобы проверить, как он усваивает язык, и была просто потрясена его успехами. А вчера их школьная команда выиграла детский кубок Кампалы, и Ноа чуть не забил гол!

Я полностью разделял ее радость, но тут на улице взвизгнули тормоза и перед кафе остановилась сиреневая “БМВ”. Из открытых окон гремел рэп. Водитель в темных очках носил остроконечную бородку, как Дьедонне. Дюжий африканец на пассажирском сиденье чем-то напоминал Франко. Едва мы сели в машину, водитель со всей дури нажал на газ. Петляя туда-сюда, он мчался на юг, практически не обращая внимания на сигналы светофоров и то и дело заезжая на полосу, предназначенную для автобусов. Мы на полном ходу проскочили через пустырь, отведенный под свалку для автопокрышек, потом еле увернулись от вылетевшей из-за поворота инвалидной коляски — на ней, раскинув руки, точно акробаты, балансировали трое подростков. Наконец машина резко затормозила, водитель выкрикнул “Тут!”, лихо развернулся в три приема и укатил прочь, оставив нас в вонючем переулке, вымощенном булыжником. Над викторианскими печными трубами вздымались подъемные краны, подобно гигантским жирафам они уставились на нас с оранжевого вечернего неба. К нам вразвалочку подошли два африканца. Тот, что повыше, был затянут в шелковый фрак и обвешан золотыми украшениями.

— Этот, что ли, твой парень без имени? — спросил он у Ханны на конголезском суахили.

“Ты говоришь только по-английски, — заранее предупредила она меня. — Любой, кто владеет нашими языками, вызывает нездоровый интерес”. Я же в свою очередь договорился с ней, что для посторонних мы просто знакомые, а не любовники. Ханна впуталась во все это по моей милости, и я твердо намеревался по возможности ограничить ее участие в событиях.

— А в сумке что? — спросил тот, что пониже, тоже на суахили.

— Это лично для Батиста, — отрезала Ханна.

Первый подошел ко мне и тонкими пальцами прощупал содержимое сумки, прикинул ее на вес, но не открыл. Вслед за ним мы поднялись на каменное крыльцо. Его коренастый товарищ замыкал шествие. Внутри нас встретил новый шквал рэпа. В освещенном неоновыми лампами кафе пожилые африканцы в шляпах не сводили глаз с огромного плазменного экрана, где рвали глотки какие-то рэперы из Конго. Мужчины пили пиво, женщины — сок. За отдельными столиками, склонив головы в капюшонах, тихонько переговаривались между собой молодые ребята. Мы прошли вверх по лестнице и оказались в небольшой гостиной с обитыми ситцем диванами, тиснеными обоями и синтетическими коврами леопардовой расцветки. На стене висела фотография африканской семьи в воскресных нарядах. В центре мать и отец, семеро детей выстроились по росту по обе стороны от них. Мы сели: Ханна на диван, я — на стул напротив. Высокий замер у двери, притопывая ногой в ритме доносившейся снизу музыки.

— Тебе попить чего-нибудь? Может, колы?

Я покачал головой.

— А ей?

С улицы послышался звук подъезжающей машины. Открылась и закрылась дверца дорогого авто, затем на лестнице раздались шаги. Батист оказался лишенной изящества копией Хаджа — холеный, худощавый, с длинными руками и ногами. Все на нем было от лучших дизайнеров, начиная от солнечных очков “Рэй-Бэн”, ультрамодного пиджака, золотых украшений и заканчивая техасскими ковбойскими сапогами с вышитыми на них ковбойскими шляпами. Он вообще выглядел как-то неестественно, будто не только одежду, но и тело новое себе купил. На правой руке сверкнули золотые часы “Ролекс”. Завидев его, Ханна радостно вскочила, воскликнув: “Батист!” Не отвечая, он стянул пиджак, бросил его на стул и буркнул “Дуй!” нашему провожатому, который тут же умчался вниз по лестнице. Затем, расставив ноги, выпятил живот и раскинул руки, приглашая Ханну обнять его. После минутного замешательства она так и сделала, потом расхохоталась.

— Что это с тобой Америка сотворила, Батист? — удивленно спросила она, на английском, как мы и договаривались. — Ты стал такой… — она запнулась, подбирая слово, — такой вдруг богатый…

В ответ на это он, по-прежнему молча, чересчур нахально, как мне показалось, поцеловал Ханну сначала в левую щеку, потом в правую, потом опять в левую — а сам тем временем смерил меня оценивающим взглядом.

*

Ханна снова устроилась на диване. Я сидел напротив нее, моя сумка лежала рядом. Батист, куда более спокойный, чем мы, тяжко рухнул в обитое плюшем кресло и вытянул ноги в сторону Ханны, будто норовя обхватить ее коленями.

— Ну так из-за чего сыр-бор? — требовательно осведомился он, засунув оба больших пальца за пояс от “Гуччи”, как Буш с Блэром на известной фотографии.

Я начал осторожно, убежденный, что сперва должен подготовить его к шокирующим известиям. Как можно мягче — и, задним числом вынужден отметить, с известной долей занудства мистера Андерсона — я предупредил, что мои сведения, по всей вероятности, разрушат некоторые его привязанности и ожидания, связанные с уважаемым и популярным среди конголезцев политическим деятелем.

— Ты про Мвангазу, что ли?

— Боюсь, что да, — грустно кивнул я.

Мне неприятно, сказал я, приносить дурные вести, однако я дал обещание своему знакомому, чье имя называть не стану, и должен его выполнить. Этого вымышленного персонажа мы с Ханной после долгих споров решили ввести в игру. Кстати, меня невыносимо раздражают собеседники в темных очках. В исключительных случаях я даже от своих клиентов требовал снимать очки во время переговоров, чтобы не снижать мои коммуникативные способности. Но ради Ханны я велел себе не связываться с ним и потерпеть.

— Что еще за знакомый? Мужик? Баба? — спросил Батист.

— Этого я, к сожалению, открыть не могу, — ответил я, довольный возможностью сразу укрепить свои позиции. И примирительно добавил: — Давайте для простоты говорить о нем в мужском роде. Словом, этот мой друг, честнейший человек и достойный, как я считаю, полного доверия, выполняет сугубо конфиденциальные задания правительства.

— Британского, что ли, мать его, правительства?

За презрительное ударение на слове “британского” вкупе с темными очками и американским акцентом он бы у меня получил на орехи, если б Ханна не ценила его так высоко.

— Так вот, обязанности моего друга, — продолжил я, — обеспечивают ему регулярный доступ к секретной связи между странами Африки и определенными европейскими структурами.

— Что за структуры? Ты про правительства или про что?

— Нет, не обязательно, Батист. Не все структуры — правительства. Многие из них обладают куда большей властью и свободой. А также располагают куда большими средствами.

Я взглянул на Ханну в поисках поддержки, но она сидела с закрытыми глазами, будто молилась.

— Мой друг рассказал мне строго по секрету, после мучительных сомнений, — я решил без обиняков переходить к сути, — что недавно на одном острове в Северном море произошла тайная встреча, — я сделал паузу, чтобы до него дошло как следует, — в которой принимал участие ваш Мвангаза и, как ни прискорбно мне это сообщать, представители некоторых вооруженных формирований из Восточного Конго.

Я внимательно следил за выражением нижней половины лица Батиста на предмет каких-либо признаков ужасающего озарения, но у него лишь чуточку сжались губы.

— А также представители некоего офшорного анонимного синдиката зарубежных инвесторов. И на этой встрече была достигнута договоренность, что все вместе они, с помощью западных и африканских наемников, совершат военный переворот в Киву.

Я опять замолчал, ожидая хоть какой-то реакции. Напрасно.

— Тайный переворот. Неофициальный. В нем будут задействованы местные боевики, с которыми заключена сделка. С одной стороны отряды маи-маи, с другой — воины баньямуленге.

Что-то заставило меня умолчать о причастности Люка и Хаджа. Я еще раз взглянул на Батиста, желая все-таки понять, как он воспринимает мои слова. Насколько я мог судить, через свои очки он пялился на грудь Ханны.

— Предлогом для проведения этой операции, — я настойчиво повысил голос, — является создание справедливого демократичного Киву, объединяющего все племена, и на юге и на севере. Однако истинная цель несколько иная. На самом деле Синдикат стремится выдоить из Восточного Конго все полезные ископаемые, на какие только сможет наложить лапу, в том числе огромные запасы колтана. Это принесет баснословную прибыль инвесторам, но населению Киву не даст вообще ничего.

Он не шелохнулся, не изменилось и направление, куда были обращены его темные очки.

— Местных жителей ограбят. До нитки, как обычно, — горячился я, уже понимая, что говорю сам с собой. — Как повелось с незапамятных времен. Политическая авантюра, иными словами. — Главный козырь я придержал напоследок: — Киншаса участвует в заговоре. Она закроет глаза на происходящее, если получит свое, то есть в данном случае — Долю Народа. Всю целиком.

Где-то наверху заплакал ребенок, но его тут же утихомирили. Ханна рассеянно улыбнулась, однако улыбка предназначалась ребенку, а не мне. Непробиваемое лицо Батиста никак не изменилось, и его равнодушие отбивало у меня всякое желание говорить дальше.

— И когда вся эта фигня якобы случилась?

— В смысле, когда я разговаривал с другом?

— Да эта твоя встреча на гребаном острове, парень. Когда именно?

— Я же сказал: недавно.

— “Недавно” — это пустой звук. Как недавно? Когда — недавно?

— На прошлой неделе, — ответил я. Когда не знаешь, что сказать, держись ближе к истине.

— А он сам-то был на этой встрече, твой безымянный приятель? Он что, сидел там с ними на гребаном острове, своими ушами слышал, как они договаривались?

— Он читал бумаги. Отчеты. Я уже говорил.

— Читал бумаги, значит. Подумал: что ж это, мать твою, творится — и прямиком к тебе.

— Да.

— Но почему?

— У него есть совесть. Он осознал масштабы обмана. Ему небезразлична судьба Конго. Он против того, чтобы кто-то ради собственной прибыли развязывал войну в чужой стране. Разве этого мало?

Судя по всему — мало.

— Но почему именно к тебе, а? Он что, какой-нибудь белый либерал и чернее твоей рожи не нашел?

— Он обратился ко мне потому, что ему не плевать на нашу страну. Вот и все, что вам нужно знать. Мы старые друзья, как так вышло — не важно. Он знал, что у меня есть кое-какие связи с сообществом и что сердце мое принадлежит Конго.

— Да иди ты. Врешь небось.

Батист вскочил и зашагал по комнате, ковбойские сапоги утопали в длинном ворсе золотого ковра. Нарезав пару кругов, он остановился перед Ханной.

— Допустим, я поверил этому мудаку, — сказал он ей, кивая на меня. — Ну или типа поверил. Может, ты и правильно сделала, что привела его ко мне. А его черная половина, часом, не руандийская? По-моему, так и есть. По-моему, в этом и ключ к его россказням.

— Батист, — прошептала Ханна, но он и бровью не повел.

— Ладно, не отвечай. Ограничимся фактами. Факты следующие: этот твой приятель тебя трахает, так? А приятель твоего приятеля знает, что он тебя трахает, вот и пришел к нему. И рассказал твоему приятелю байку, которую тот пересказал тебе в койке. Ты, разумеется, из-за этой байки всполошилась, поэтому привела своего кобеля ко мне, чтобы он здесь, передо мной, ее повторил. Именно на это и рассчитывал приятель твоего приятеля. Мы называем такие фокусы дезинформацией. Руандийцы на ней собаку съели. У них есть специальные люди, которые ничем другим не занимаются, только дезу толкают. Объясняю популярно, о’кей?

Он все еще стоял перед Ханной. Непроницаемые очки повернулись ко мне, потом обратно к ней.

— Вот как это работает. Великий человек, поистине великий — я имею в виду моего Мвангазу — несет моей родине послание надежды. Мир, процветание, справедливость, единство. Но великий человек не друг руандийцам. Он знает, что его мечта не сбудется, пока руандийцы на нашей земле ведут свои грязные войны, паразитируют на нашей экономике, эксплуатируют наш народ и рассылают отряды убийц, чтобы нас уничтожить. Вот он и ненавидит мерзавцев. А они ненавидят его. Меня, кстати, тоже. Знаешь, сколько раз эти гады пытались вывести меня из игры? А теперь пытаются вывести из игры Мвангазу. Как? Распространяя ложь среди его соратников. В чем ложь? Ты только что слышала. Ее произнес твой приятель, который тебя трахает: “Мвангаза продался белым! Мвангаза заложил наше исконное достояние воротилам из Киншасы!”

Не обращая более внимания на Ханну, он развернулся ко мне. Музыка, доносившаяся снизу, сквозь золотой ковер, вынудила его повысить голос.

— Тебе вообще известно, что даже маленькая спичка, брошенная в Киву, может вызвать грандиозный пожар во всем, мать его, регионе? Доступна эта информация твоим мозгам?

Я, кажется, кивнул: да, мол, известно.

— Так вот, ты и есть эта гребаная спичка, понял? Даже если ты ничего такого не хочешь и действуешь из лучших побуждений. А этот твой приятель без имени, который так любит Конго и желает защитить его от белых захватчиков, — подлый руандийский таракан. Ты не думай, что он один такой, нас штук двадцать разных источников кормят этой байкой, наперебой утверждая, что Мвангаза — мерзавец, наипервейший антихрист всех времен. Ты, случайно, не играешь в гольф? Как тебе досуг благородных людей? Вы, бля, увлекаетесь гольфом, сэр?

Я помотал головой.

— Не играет он, — пробормотала за меня Ханна.

— Говоришь, эта судьбоносная встреча состоялась на прошлой неделе? Так?

Я кивнул: да, так.

— А ты знаешь, где был Мвангаза всю прошлую неделю? Каждый божий день, без единого исключения, с утра до вечера? Проверь его квитанции за использование поля для гольфа. Он отдыхал в Марбелле, на юге Испании, играл в гольф, перед тем как вернуться в Конго, чтобы продолжить свою героическую борьбу за мир. А ты знаешь, где я был всю прошлую неделю, каждый долбаный день до вчерашнего вечера? Проверь мои квитанции. В Марбелле, играл в гольф с Мвангазой и его самыми преданными, самыми близкими соратниками. Так что изволь, если, конечно, тебе не трудно, передать своему другу-приятелю, чтоб засунул себе в жопу свой остров и все свои грязные измышления заодно.

Все время, пока Батист говорил, его часы, с браслетом в восемнадцать карат и фазами луны на циферблате, как будто подмигивали мне. И чем дальше, тем настырнее и наглее.

— Тебя подвезти куда-нибудь? Или такси заказать? — спросил он Ханну на суахили.

— Спасибо, мы сами, — отказалась она.

— А в сумке у твоего кобеля есть что-нибудь для меня? Клеветническая писанина? Кокаин?

— Нет.

— Когда он тебе надоест, свистни.

Я вышел следом за Ханной через кафе на улицу. Напротив входа во втором ряду был припаркован новенький черный лимузин, за рулем сидел шофер. Чернокожая девушка в платье с глубоким вырезом и белой меховой накидке испуганно глядела из заднего окна машины, словно опасалась за свою жизнь.

Глава 17

Ханна не относится к плаксам. Глядя, как она в час ночи сидит на краю кровати в своей монашеской ночной рубашке и, спрятав лицо в ладонях, заливается горючими слезами, я не находил себе места — никогда в жизни у меня ни за кого так не болела душа.

— Нет нам спасения, Сальво, — всхлипывая, уверяла она меня, когда я лаской и уговорами более-менее привел ее в чувство. — А ведь какая чудесная мечта была у нас! Мир. Единство. Прогресс. Но мы — конголезцы. Всякий раз, как у нас появляется мечта, мы мечемся по замкнутому кругу. И завтра никогда не наступает.

Сделав все, что было в моих силах, чтобы хоть как-то ее утешить, я принялся сооружать омлет, подсушивать тосты и заваривать чай, а сам без умолку болтал о том, как у меня прошел день. Теперь уже я твердо решил не усугублять ее горе и потому тщательно избегал упоминаний о некоторых телефонных звонках, а также о некоем секретном документе под названием “Я обвиняю!”, спрятанном позади платяного шкафа. Всего через двенадцать часов она отправится в Богнор. Лучше подождать до ее возвращения — к тому времени я успею осуществить свой план и все окончательно разрешится. Но когда я предложил лечь спать, Ханна рассеянно покачала головой и сказала, что ей нужно еще раз послушать песенку.

— Песенку Хаджа. Которую он пел после пыток.

— Прямо сейчас?

— Да.

Готовый на все, лишь бы угодить ей, я вытащил кассету из тайника.

— А визитная карточка, которую он тебе дал?

Я принес ей и карточку. Ханна внимательно ее изучила, даже улыбнулась, раглядывая изображения животных. Потом перевернула и, нахмурившись, осмотрела оборотную сторону. Наконец надела наушники, включила магнитофон и погрузилась в загадочное молчание, а я терпеливо ждал.

— Ты уважал своего отца, Сальво? — спросила Ханна, дважды прослушав пленку.

— Разумеется. Очень уважал. Как и ты своего, я полагаю.

— Вот и Хадж такой же. Он почитает своего отца, как всякий конголезец. Почитает его и слушается во всем. Разве может он прийти к отцу и заявить: “Отец, твой давний друг и политический союзник Мвангаза — лжец!” — без каких-либо весомых доказательств? Ведь если его пытали со знанием дела, следов на теле не осталось.

— Ханна, дорогая, прошу тебя… Ты ужасно устала, у тебя был трудный день. Ложись, надо выспаться.

Я положил руку ей на плечо, но она мягко отвела ее.

— Сальво, это ведь он для тебя пел.

Я признался, что и у меня сложилось такое впечатление.

— Что же, по-твоему, он пытался тебе сказать?

— Что он выжил, а мы все можем катиться к чертовой матери.

— Но зачем он дал тебе свой электронный адрес? Да еще смотри, каким неровным почерком. Значит, писал после пытки, а не до. Почему?

В ответ я неуклюже пошутил:

— Небось заманить в свой ночной клуб рассчитывал.

— Хадж просит тебя связаться с ним, Сальво. Ему нужна твоя помощь. Он говорит: помоги мне, пришли свои записи, пришли свидетельства того, что они со мной творили. Ему нужны доказательства. Он хочет, чтобы ты их ему предоставил.

Что это было — слабость или лукавство? Я ведь считал Хаджа плейбоем, а не рыцарем в сияющих доспехах. Французский прагматизм и сладкая жизнь сильно испортили его. Три миллиона долларов к вечеру понедельника служили тому наглядным подтверждением. Стоило ли разбивать иллюзии Ханны? Или лучше заключить с ней уговор, который, как я был убежден, мне все равно не придется выполнять?

— Ты права, — сказал я. — Ему нужны доказательства. Мы пошлем ему записи. Иначе нельзя.

— Но как? — недоверчиво спросила она.

Проще простого, заверил я ее. Нужно лишь обратиться к кому-то, у кого есть соответствующее оборудование, — к звукооператору или в музыкальный магазин. Они запишут с кассет аудиофайлы, а мы отправим их Хаджу. И дело в шляпе.

— Нет, Сальво, не в шляпе! — нахмурилась Ханна. Она явно пыталась дать задний ход: точь-в-точь как я за минуту до этого.

— Это почему же?

— Потому что мы говорим о серьезном преступлении. Ведь Хадж — гражданин Конго, а у тебя на руках британские секретные материалы. А ты в душе британец. Так что лучше не надо.

Я взял календарь. До запланированного переворота под общим руководством Макси остается одиннадцать дней, заметил я, встав на колени рядом с нею. А значит, время терпит, не так ли?

Наверное, с сомнением в голосе отозвалась Ханна. Но чем раньше мы предупредим Хаджа, тем лучше.

Ну, еще день-другой мы можем потерпеть, изворачивался я. И добавил, что даже если выждать еще неделю, вреда не будет, про себя вспоминая, с какой тягучей неторопливостью мистер Андерсон вершит свои чудеса.

— Неделю? Но к чему выжидать целую неделю? — вновь нахмурилась она.

— А вдруг к тому времени нам уже и не придется ничего отправлять? Может, они еще сдрейфят. Им ведь известно, что мы у них на хвосте. Может, они отменят переворот.

— А как же мы узнаем, отменили его или нет?

На это ответа у меня не было, так что последовала минута неловкого молчания. Положив голову мне на плечо, Ханна о чем-то задумалась.

— Через месяц у Ноа день рождения, — внезапно объявила она.

— Верно, мы же с тобой собирались вместе искать ему подарок.

— Он мечтает навестить своих двоюродных братьев и сестер в Гоме. А я не хочу, чтобы он ехал в зону военных действий.

— Ничего там не будет. Просто давай выждем немного. На случай, если вдруг что-то произойдет.

— Что, например, Сальво?

— Ну, ведь не все они — чудовища. Может, разум и возьмет верх в данном случае, — продолжал настаивать я.

Ханна села в постели и посмотрела на меня, как на пациента, которого подозревает в сокрытии симптомов заболевания.

— Пять дней, — взмолился я. — На шестой мы все отправим Хаджу. Так ему времени вполне хватит.

После этого, насколько помню, у нас состоялся еще только один разговор, имевший определенные последствия. Мы лежали, обнявшись и, казалось, позабыв на время все наши тревоги, когда Ханна ни с того ни с сего заговорила про Войтека, чокнутого поляка, любовника Грейс.

— Знаешь, где он работает? В центре звукозаписи в Сохо, где записываются всякие рок-группы. Он там целыми ночами крутится, домой является только под утро, до одури накачанный наркотиками, и они потом весь день занимаются любовью.

— Ты это к чему?

— К тому, что я могла бы пойти к нему и договориться насчет приемлемой цены.

Теперь уже я подскочил в кровати и сел.

— Ханна, я не хочу, чтобы ты в это ввязывалась. Если кто и будет посылать пленки Хаджу, то только я сам.

Она ничего не ответила, и я воспринял ее молчание как знак согласия.

Утром мы проспали, так что сборы проходили в суете. По просьбе Ханны я сбегал вниз и заказал микротакси[52] у мистера Хакима. Когда я вернулся в комнату, она стояла около шкафа, держа в руках мою сумку: та, по-видимому, вывалилась из тайника, пока мы впопыхах паковали вещи. Слава богу, мой драгоценный экземпляр “Я обвиняю!” с собой не утянула.

— Дай-ка лучше я.

Благодаря высокому росту я легко засунул сумку на место.

— Ох, Сальво… — выдохнула Ханна, что я перевел для себя как “спасибо”.

И поскольку она до сих пор была полуодета, пришлось ей все-таки повременить с отъездом.

*

В расписании автобуса-экспресса от вокзала Виктория до Севеноукса после взрывов появились дополнительные рейсы: многие из тех, кто раньше ездил на поезде, предпочитали теперь добираться по шоссе. Я был в некотором напряжении, когда подошел к очереди на автобус, понимая, какое впечатление производят моя шапочка с помпоном и цвет кожи. Сюда я добрался частично пешком, частично на автобусах, дважды выпрыгнув из них перед самым отправлением, чтобы уйти от возможной слежки. Профессиональная паранойя разыгралась не на шутку. К тому моменту, когда охранник на автобусной станции обыскал и меня, я уже почти желал, чтобы он меня вычислил и на этом все и закончилось. Однако он не нашел ничего предосудительного в коричневом конверте с надписью “Я обвиняю!”, который я свернул и запихнул во внутренний карман кожаной куртки. Когда я позвонил Грейс из телефонной будки в Севеноуксе, она безудержно хохотала. Их поездка на автобусе в Богнор не обошлась без приключений:

— Наша Амелия, ее так тошнило по дороге, Сальво… Ты не поверишь, она и весь автобус уделала, и свое новое платье, и ботинки. Мы с Ханной стоим тут со швабрами и не знаем, откуда начать!

— Сальво?

— Я люблю тебя, Ханна.

— Я тебя тоже, Сальво.

Получив свое отпущение, я мог приступить к выполнению задуманного.

*

Школа святого Родерика для мальчиков и девочек расположена на зеленой окраине старинного Севеноукса. Здесь, среди дорогих домов, перед которыми на выложенных гравием подъездных аллеях красовались новехонькие автомобили, высился двойник моего приюта: те же башенки и зубчатые стены с бойницами, и даже зловещие башенные часы. Отдельный “Зал памяти” из стекла и кирпича был построен на средства благодарных родителей и бывших учеников. Внутри светящаяся стрелка направляла посетителей вверх по выложенной плитками лестнице. Проследовав за полными дамами, я попал на деревянную галерею и оказался рядом с пожилым священником, с такой же идеальной седой шевелюрой, как у Филипа. Прямо под нами, образуя три стороны каре, выстроилось хоровое общество Севеноукса, все шестьдесят его легализованных членов. С высоты кафедры дирижер в бархатном пиджаке и галстуке-бабочке распинался перед ними о негодовании.

— Одно дело испытывать негодование и совсем другое — перелить его в звук. Вдумайтесь сами, хоть на минутку. Меновщики поставили свои столы в доме Божьем — что может быть хуже? Не удивительно, что мы в гневе. Как же иначе? Так что негодуем, господа, негодуем! И поаккуратнее со звуком “с”, особенно теноры. Поехали!

И они поехали. Мистер Андерсон выпятил грудь, выражая безграничное негодование, раскрыл рот — и увидел меня. Он смотрел так, что можно было подумать, будто я один не только на галерее, но и во всем зале. Не издав ни звука, он закрыл рот. Хор уже пел, дирижер на кафедре исступленно размахивал бархатными ручками, даже не замечая, что мистер Андерсон, весь красный от смущения, нарушил строй и топчется рядом с ним. Правда, хор не мог этого не заметить, так что пение постепенно затихло. Что сказали друг другу мистер Андерсон и дирижер, мне знать не дано, поскольку я к тому времени уже спустился по лестнице вниз и встал около дверей в главный зал. Вскоре туда же вышла женщина средних лет в восточной тунике и коренастая девочка-подросток, которая, если не считать зеленых волос и колечек в бровях, была точной копией своего выдающегося отца. Через несколько секунд и сам мистер Андерсон протиснул свои объемные телеса в дверь и, глядя мимо меня, словно меня здесь и не было, в командном тоне обратился к женщинам:

— Мэри, тебя, надеюсь, не затруднит незамедлительно отправиться домой и ожидать там моего возвращения. Джинет, нечего делать такую мину. Бозьми машину, Мэри. Я доберусь сам, как освобожусь.

Подведенные карандашом глаза Джинет обратились ко мне с мольбой, как бы приглашая в свидетели родительской несправедливости, затем она позволила матери увести себя на улицу. И лишь после этого мистер Андерсон удостоил меня вниманием.

— Сальво! Ты самолично явился сюда, чтобы прервать репетицию нашего хора…

Я подготовил речь. В ней говорилось о моем глубочайшем уважении к нему, о моем восхищении его твердыми моральными принципами. Я собирался напомнить, как часто он советовал мне делиться с ним своими переживаниями, не держать все в себе. Но момент явно не располагал к подобному вступлению.

— Я насчет переворота, сэр. Моего задания на выходные. Наши государственные интересы тут ни при чем. Цель переворота — разграбить Конго.

Стены коридора, выложенные зеленой плиткой, были увешаны рисунками школьников. Первые две двери заперты, третья открыта. На другом конце классной комнаты две парты стояли друг напротив друга. С доски не стерто задание по алгебре, моему самому ненавистному предмету.

*

Мистер Андерсон выслушал меня внимательно.

Зная, что он больше любит говорить, чем слушать, я был краток. Опираясь локтями о парту, сложив руки под гранитным подбородком, он не сводил с меня глаз, даже когда я дошел до коварного морального лабиринта, который он считал своей епархией: совесть индивидуума против высшего блага. Мой экзе