Ришелье. Спаситель Франции или коварный интриган? (fb2)


Настройки текста:



«Великий человек! Если бы ты был жив, я дал бы тебе половину своего царства, чтобы ты научил меня благоразумно управлять остальной половиной».

Слова Петра I, сказанные во время пребывания в Париже при виде статуи кардинала де Ришелье


«Лучше стремиться к пониманию того, что он сделал, чем к пустой забаве рассуждений о том, что он должен был сделать».

Габриель Анoтo, французский дипломат и историк

Часть первая НАЧАЛО

Этот человек родился 9 сентября 1585 года, и его звали Арман-Жан дю Плесси-Ришелье. Это известное имя принадлежало к одной из обедневших дворянских семей, представители которой жили в провинциях Пуату и Анжу.

По одной из версий, он появился на свет непосредственно в Париже, по другой — в фамильном замке де Ришелье. Во всяком случае, мадам де Монпансье, посетившая замок в 1663 году, в своих «Мемуарах» пишет так:

«Апартаменты слабо отвечали величию и красоте, царившим снаружи; мне сказали, что это связано с тем, что кардинал хотел, чтобы комнату, в которой он родился, сохранили в первозданном виде».

С другой стороны, парижские историки приводят следующий аргумент: сам кардинал якобы часто говорил парижанам, что он свой и происходит из парижского церковного прихода Святого Евстафия (Saint-Eustache). Впрочем, это ничего не доказывает, ибо кардинал-политик просто мог так льстить парижанам, завоёвывая их сердца.

Отец нашего героя, Франсуа дю Плесси-Ришелье, по словам современника тех событий Жедеона Таллеман де Рео, «был очень достойным человеком». Он служил главным прево, то есть судебным чиновником, при короле Генрихе III, а вот его жена, Сюзанна де ля Порт, представительница старинной бретонской семьи, была настоящей парижанкой по рождению и дочерью адвоката Парижского парламента.

О благородном происхождении будущего кардинала говорит тот факт, что его крёстными отцами стали два маршала Франции (Арман де Гонто-Бирон и Жан д’Омон), а крёстной матерью — его бабка Франсуаза де Ришелье, урождённая де Рошешуар.

Когда нашему герою было всего пять лет, его отец умер, оставив жену одну с шестью детьми на руках (Арман-Жан был четвёртым из них)[1], полуразрушенным поместьем и немалыми долгами. Тяжёлые годы детства сказались на характере будущего владыки Франции, и всю последующую жизнь он стремился восстановить утраченную честь семьи, иметь много денег и окружить себя роскошью, которой был лишён в детстве.

Получив начальное образование в престижнейшем Наваррском коллеже в Париже, где училась одна лишь «золотая молодёжь», в 1600 году Арман-Жан поступил в знаменитую Академию кавалерии и фехтования мессира Антуана де Плювинеля де ля Бома. Конечно же он мечтал о военной карьере и вскоре стал в Академии одним из лучших учеников. Но в 1603 году судьба сделала крутой поворот, и будущий, может быть, храбрейший из воинов вдруг стал священником. Впрочем, почему это «вдруг»? Просто его старший брат Альфонс, которого к тому времени назначили епископом Люсонским, отказался от митры и решил стать простым монахом. Соответственно, Арман-Жан обязан был его заменить, и при этом его собственное мнение по этому вопросу никого не интересовало. Так было принято в аристократических семьях, где подчинение семейной иерархии должно было быть абсолютным. По сути, вопрос стоял так: высокий и почётный сан не должен был уйти к кому-то постороннему, и не важно было, есть ли у младшего брата к этому хоть какая-то склонность.

Как результат шпаги и лошади отошли на второй план, а наш герой отправился в Сорбонну, где принялся изучать философию и теологию. К 1607 году обучение было закончено.

Часть вторая ЕПИСКОП

1

А 17 апреля 1607 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье принял сан епископа Люсонского. Произошло это при следующих обстоятельствах. Наш герой был слишком молод, чтобы принять столь высокое достоинство, и ему требовалось благословение римского папы Павла V (в миру Камилло Боргезе). Отправившись в Рим, он поначалу скрыл от папы свой юный возраст, но после церемонии не выдержал и покаялся. На это папа ответил:

— Будет справедливо, если молодой человек, обнаруживший мудрость, превосходящую его возраст, окажется повышенным досрочно.

Церковная карьера в то время была очень престижной и ценилась выше светской. Однако, став в двадцать два года епископом в Люсоне, Арман-Жан на месте некогда процветавшей епархии нашёл лишь руины — печальную память о бесконечных Религиозных войнах, длившихся уже много лет. Но молодой священник не пал духом.

Сразу же по прибытии в Люсон, что под Пуату, Ришелье начал подготавливать себе благоприятную почву. Собрав всех местных горожан, он обратился к ним с пламенной речью, клятвенно пообещав быть предельно внимательным к нуждам страждущих. Никого не обделил он в своём выступлении — даже гугенотам перепала толика его сиятельной милости.

— Что для нас религиозные распри и вопросы веры? Пустое! Ведь нас всех объединяет безграничная любовь к нашему королю!

На следующий день он отслужил первую мессу в Люсонском кафедральном соборе и был приятно удивлён, увидев, что на службе присутствовало около четырёхсот прихожан.

Таким образом, начало было положено. Арман-Жан дю Плесси-Ришелье почувствовал свою власть над этими людьми и останавливаться на достигнутом не собирался…

В скором времени скромный провинциальный населённый пункт претерпел кое-какие изменения и стал хоть в какой-то мере соответствовать сану своего нового хозяина. Пустой и уже порядком обветшалый епископский дворец, больше походивший скорее на склеп, чем на ставку высокопоставленного религиозного лица, был тщательно отмыт и снова стал радовать глаз.

Уже в середине 1609 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье сообщил мадам де Бурж, жене одного из профессоров Сорбонны, находившейся в дружеских отношениях с семьёй дю Плесси-Ришелье:

«Меня принимают здесь за важного сеньора <…>. Я нищ, как вы знаете, и мне трудно производить впечатление очень обеспеченного человека, и всё же, когда у меня будет серебряная посуда, моё положение значительно улучшится».

Стоит сказать, что к тому времени Люсонская епархия достигла вполне приличных масштабов: она насчитывала 420 церковных приходов, 48 приорств (настоятельских церквей), 13 аббатств (монастырей), 7 капитулов (коллегий священников, состоящих при епископе), 357 часовен и 10 богаделен. При этом она была одной из самых бедных: ежегодный доход епархии (то есть доход самого епископа Люсонского) не превышал 15 000—16 000 ливров[2].

Бедность бедностью, однако сан епископа давал некоторые неоспоримые преимущества, такие как, например, возможность иногда появляться при королевском дворе. Разумеется, наш герой не преминул воспользоваться своим статусом. Писатель XVII века Жедеон Таллеман де Рео с присущей ему язвительностью отмечает:

«Ещё проходя курс в Сорбонне, он отважился выступить с учёным диспутом, обойдя факультетское начальство; свои тезисы он посвятил Генриху IV и, невзирая на крайнюю молодость, в своём обращении к королю обещал оказать ему важные услуги, ежели тот когда-либо привлечёт его к себе на службу. Желание выдвинуться и стремление получить доступ к управлению государственными делами замечались за ним во все времена».

Короче говоря, честолюбивый ум Армана-Жана дю Плесси-Ришелье не желал довольствоваться скромным провинциальным Люсоном. Он полагал (и совершенно резонно), что был достоин большего, а потому «искал подходы», очаровывая всех своим умом, эрудицией и красноречием. В конце концов на него обратили внимание, и произошло это, прежде всего, благодаря его ловкости и хитроумию, проявленным им при налаживании компромиссов между соперничавшими группировками, а также при защите церковных привилегий от посягательств светских властей.

2

Таким образом, епископ Люсонский начал показываться при дворе и понравился там очень многим, обратив на себя внимание фаворитки королевы Марии Медичи Леоноры Дори, более известной как Леонора Галигаи.

Леонора приходилась молочной сестрой Марии Медичи — это значит, что её мать была кормилицей флорентийской принцессы. Они были почти ровесницами (разница составляла четыре года), росли вместе, хорошо ладили. Честолюбивая и хваткая, Леонора пользовалась большим авторитетом у Марии, которая только и думала о том, как бы доставить ей удовольствие. По словам одного из её биографов, это была «маленькая, очень худая, очень смуглая, хорошо сложенная особа с резкими и правильными чертами лица». В 1607 году ей было примерно тридцать шесть лет.

Говорят, что Леонора знала множество разных вещей и, как никто другой, умела развеять вечную тоску Марии Медичи. Что же касается нарядов, украшений и внутреннего обустройства дома, то тут Леонора для Марии вообще была признанным экспертом.

А фаворита Марии Медичи звали Кончино Кончини. Он исполнял при ней обязанности шталмейстера, или придворного «начальника конюшни». По рассказам знавших его людей, он был «тщеславен и хвастлив, гибок и смел, хитёр и честолюбив, беден и жаден». Ему было примерно тридцать два года.

Этот человек родился во Флоренции и был внуком тосканского посла при императоре Максимилиане. А отец его был секретарём Великого герцога Тосканского. По некоторым данным, Кончини обучался в Пизанском университете, а с Леонорой Галигаи они поженились 12 июля 1601 года.

По сути, Кончино Кончини через посредство своей Леоноры начал руководить Марией Медичи. Более того, можно даже утверждать, что этот алчный флорентиец и его жена полностью подчинили королеву своему влиянию.

3

14 мая 1610 года в истории Франции произошло событие, круто поменявшее судьбы очень многих людей: король Генрих IV был убит на улице, прямо в собственной карете, безумным фанатиком Франсуа Равайяком.

После его смерти вся Франция погрузилась в печаль. За исключением двора. Парод боялся возвращения анархии, а вельможи ожидали её в надежде на возобновление полезных им интриг. А Кончино Кончини лучше всех использовал ситуацию для своей выгоды: он сумел выманить у Марии Медичи баснословную сумму денег, а потом купил себе на эти деньги Анкрский маркизат в Пикардии. Затем, став маркизом д’Анкром, он быстро превратился в первого человека в королевских покоях, губернатора нескольких городов и, наконец, в маршала Франции, хотя в своей жизни он и шпаги-то в руках толком не держал.

С этого момента фаворит начал совершенно беззастенчиво командовать не только министрами, но и вдовой-королевой.

Со своей стороны, Мария Медичи, желая увековечить память погибшего короля, решила перенести его тело в Сен-Дени, чтобы там воздать ему последние почести. К тому же она сочла, что и его предшественники на троне должны находиться в той же усыпальнице, и послала за телами Генриха III и его матери — королевы Екатерины Медичи, приказав тоже доставить их в Сен-Дени.


Покушение на Генриха IV. Неизвестный художник


Генрих IV был хорошим человеком, доблестным воином и мудрым правителем, и править он намеревался ещё многие годы. Соответственно, не думая о скорой смерти, он не оставил никакого завещания. Его сыну, будущему Людовику XIII, к моменту гибели отца не исполнилось и девяти лет, и в данной ситуации, как пишет в своих «Мемуарах» наш герой, «все пришли к согласию, что регентство королевы было бы самым лучшим способом предотвратить гибель короля и королевства».

Таким образом, Мария Медичи стала регентом королевства при своём малолетнем сыне, коронованном в октябре 1610 года. Свою власть она базировала на невежестве и слабости юного Людовика. Вместо того чтобы занимать его полезными делами, она словно оставила его в детстве, бесконечно забавляя самыми никчёмными удовольствиями. Она хотела управлять другими. Но, на свою беду, она, как очень скоро выяснилось, не умела употреблять сильные меры там, где у неё не получалось обрести чего-либо хитростью. В результате их с Людовиком дела пошли так плохо (некоторые историки даже утверждают, что регентство Марии Медичи принесло Франции одни лишь неисчислимые бедствия), что уже в 1614 году было решено созвать Генеральные штаты, на которых представители всех сословий дали бы совет правительству, как дальше управлять страной.

Что же касается Армана-Жана дю Плесси-Ришелье, то на него весть об убийстве Генриха IV произвела сильнейшее впечатление. Он был молод, но вполне уже мог оценить значение деятельности короля-реформатора для государства, и он именовал Генриха IV не иначе, как «великим королём». В своих «Мемуарах» он даже отметил, что эта трагическая смерть «одним ударом уничтожила замыслы и усилия всей его жизни, чем не преминули воспользоваться его враги, уже почти побеждённые».

Короче говоря, смерть Генриха IV, похоже, разрушила все его надежды.

О событиях, имевших место в Париже, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье узнавал лишь из писем, а посему он тут же стал думать над тем, как бы поскорее выбраться из своего люсонского уединения. Надо было срочно найти удобный повод, чтобы предстать перед королевой и доказать ей, что он может быть очень даже полезен. Он даже написал Марии Медичи льстивое письмо, заверив её в своей самой искренней преданности, но это письмо ей не было передано. И тогда в последних числах июля 1610 года он лично прибыл из Люсона в Париж, где упомянутая мадам де Бурж сняла для него небольшой дом на улице Блан-Манто, что в нескольких шагах от Лувра. В столице он обратился к старшему брату Анри и с его помощью начал возобновлять старые знакомства и заводить новые. При этом значительная часть времени уходила у него на визиты к разным влиятельным особам, но его почти везде встречали, мягко говоря, прохладно. Это и понятно, никто ничего не понимал, и каждый в тот момент думал о своей собственной судьбе. Короче говоря, амбиции какого-то молодого епископа из Люсона в данный момент совсем не интересовали двор, поглощённый интригами.

В результате в октябре того же 1610 года самолюбивый Арман-Жан дю Плесси-Ришелье покинул Париж. Но он не возвратился в свой Люсон, а поселился в скромном ириор-стве, что находилось недалеко от аббатства Фоптевро. Здесь он чувствовал себя хорошо. Это и в самом деле было место, где можно было отдохнуть, почитать книги и посвятить себя размышлениям…

Лишь через несколько месяцев Арман-Жан дю Плесси-Ришелье вернулся в Люсон, куда, как ему стало известно, должен был приехать королевский эмиссар господин Мери де Вик, которому было поручено урегулировать трения, возникшие между католиками и гугенотами провинции Пуату. Такой шанс упускать было нельзя, и епископ Люсонский отдал себя в полное распоряжение важного столичного чиновника. Одновременно с этим он поспешил вступить в переписку с Полем Фелипо де Поншартреном — государственным секретарём, ведавшим вопросами религии.

В течение лета 1614 года по всей Франции шли выборы делегатов в Генеральные штаты. Для епископа Люсонского это был отличный шанс, который нужно было использовать любой ценой. В результате он грамотно «подготовил почву», и духовенство провинции Пуату единодушно утвердило его делегатом.

4

Генеральные штаты открылись 27 октября 1614 года и продлились до 23 февраля следующего года.

Духовенство прислало в столицу 140 представителей, дворянство — 132, третье сословие — 192. Итак, всего было 464 делегата, и всех их разместили в монастыре Августинцев, расположенном на левом берегу Сены, близ Нового Моста.

С первого же дня на заседаниях стали происходить конфликты, а началось всё со скандала по поводу порядка, в котором делегаты должны были выражать мнение в своих палатах.

Делегаты от третьего сословия спорили с делегатами от дворянства и духовенства. Никто никого не слушал, и шумное упрямство отдельных представителей не позволяло внять голосу разума. Произошло даже несколько дуэлей, и палата духовенства сочла себя обязанной направить к королеве-матери епископа Монпелье, чтобы тот выразил им своё сожаление по поводу того, что кровь французских подданных льётся ради нелепых ссор, что весьма походило на варварский обычай жертвоприношений у язычников.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, естественно, был делегатом от духовенства, и его избрали в качестве того, кто должен был донести до королевы-матери и юного короля (её сына) наказы своего сословия. Он сформулировал эти наказы в следующей речи, которую мы приводим с некоторыми сокращениями (сам наш герой потом в своих «Мемуарах» утверждал, что высказался «кратко и чётко», но это не так, особенно в отношении краткости).


Заседание Генеральных штатов в 1614 г. Гравюра XVII в.


Прежде всего епископ Лкэсонский выразил благодарность «первому из христианских королей», к которому «направлены одни хвалы и благословения», за предоставленную возможность изложить на Генеральных штатах проблемы, волнующие французское духовенство.

Далее он указал на снижение влияния католической церкви, матери всех сирых, обездоленных и скорбящих, на ухудшение материального положения её служителей, на элементарную неграмотность священников. Он отметил также, что главная причина всех бед кроется в продажности должностей («чем больше должностей, тем больше и приток денег, а посему они и размножились как грибы»), что вся эта система «невыносимым грузом ложится на народ, увеличивая навязанное ему бремя, ведь именно ему приходится содержать всех этих чиновников». Из этого он делал вывод, что «чем больше чиновников, освобождённых от податей и сборов, тем меньше подданных, способных их платить», что «богатые фактически избегают налогового бремени, расплачиваясь деньгами, которые им дают их должности».

Епископ Люсонский не без умысла нарисовал мрачную картину положения католической церкви, которая «одновременно лишена почестей, ограблена, пренебрежена, осквернена и настолько унижена, что у неё просто не хватает сил жаловаться». В его речи отчётливо прозвучала мысль о том, что церковь должна более широко привлекаться к участию в государственном управлении.

Коллеги епископа Люсонского с одобрением слушали его слова. Но мало кому тогда могло прийти в голову, что честолюбивый молодой человек имеет в виду не столько представляемое им сословие, сколько себя лично.

А тем временем, ссылаясь на заповеди Иисуса Христа, епископ Люсонский призвал короля и его мать к мудрому правлению, которое только и может дать надежду на изменение к лучшему.

— Зло будет наказано, — говорил он, — добро не останется без вознаграждения. Литература и искусства станут процветать, финансы — истинный нерв государства — будут использоваться экономно, расходы сократятся. Религия вновь познает расцвет. Вернув себе авторитет, имущество и почести, церковь вновь обретёт свой блеск. Всякая дьявольщина, секретность, грязь и пороки будут изгнаны из неё, одна лишь добродетель пребудет в ней. Дворянство вновь обретёт права и почести, адекватные его заслугам.

В выступлении епископа Люсонского нашлось место и для обещаний лучшего будущего простому люду:

— Народ будет освобождён от угнетения, которое он испытывает по вине недобросовестных чиновников, предохранён от оскорблений, которые ему наносят сильные мира сего.

А затем, закончив радужную картину светлого будущего, епископ Люсонский обратился к Людовику XIII с тщательно продуманным панегириком:

— Между нескончаемыми милостями, которыми небо осыпало Ваше Величество, одна из самых больших — мать, которой оно вас одарило. Из всех ваших дел самое достойное и полезное для восстановления вашего государства — передача ей руководства им.

И конечно же епископ не преминул воздать хвалу лично Марии Медичи, которая, несмотря ни на что, «сумела счастливо привести корабль государства среди множества бурь и рифов в гавань мира», за что вся Франция признательна ей и готова оказать «все почести, которые когда-либо оказывались хранителям мира и общественного спокойствия».

Со всей проникновенностью, на какую он был только способен, епископ Люсонский завершил своё обращение к Марии Медичи такими словами:

— Вы много свершили, государыня, но не стоит останавливаться на достигнутом. Не продвигаться и не побеждать на пути чести и славы означает отступать и терпеть поражение. Мы надеемся, что после стольких замечательных успехов вы соблаговолите смело содействовать тому, чтобы Франция пожинала плоды, которых вы ждёте от этой ассамблеи. Примите же бесконечную благодарность и множество благословений по адресу короля за то, что он поручил именно вам вести его дела, а также по вашему адресу — за то, что вы так достойно с этим справились. И мы нижайше и горячо просим Его Величество о продолжении вами этого руководства. Ваши заслуги добавляют венки славы к короне, украшающей вашу главу, а высшей наградой вам будет то, что король добавит к вашему славному званию матери короля не менее прекрасное звание матери его королевства.

А последние слова епископа Люсонского уже вновь были обращены к юному королю. Он выразил желание французского духовенства, чтобы Людовик XIII царствовал «мудро, долго и со славой, будучи законом для своего государства, утешением для своих подданных и устрашением для его врагов».

Конечно же епископ высказывался не от себя лично, а от имени своего сословия, но для него самое важное заключалось в том, что выступить доверили ему, а не кому-то другому. И теперь именно на него были обращены взоры «лучших людей» Франции, а главное — самой Марии Медичи, правившей страной.

На самом деле наш герой отлично знал истинную цену «правления» Марии Медичи, умудрившейся менее чем за пять лет практически свести на нет все финансово-экономические достижения Генриха IV. Но что такое истина, когда на кону стоит карьера? Конечно же епископ Люсонский отдавал себе отчёт в том, что он говорил, но его совершенно не мучили угрызения совести за поистине лакейское угодничество. Более того, его очень даже устраивали «таланты» Марии Медичи в государственных делах, равно как и её слабохарактерность. Ведь бездарность правителя всегда и везде была на руку не одним только авантюристам-временщикам вроде Кончино Кончини, но и сильным людям, умевшим направлять безвольных «властителей». И проблема тут всегда и везде состояла лишь в том, кто окажется у трона — авантюрист или человек подлинного государственного масштаба.


Мария Медичи. Неизвестный художник


Что же касается коллег епископа Люсонского, то они удовлетворённо констатировали, что их представитель как нельзя лучше справился со своей миссией. Доволен был и сам Арман-Жан дю Плесси-Ришелье. Он понимал, что с этого момента стал фигурой общегосударственного масштаба.

Понятно, что выступал не только епископ Люсонский. Аналогичным образом барон де Сеннесэ представил наказы дворянства, а Робер Мирон — третьего сословия. Но, по сути, ничего не изменилось, и эти Генеральные штаты закончились, как и начались.

Закрывая заседания, Людовик XIII заявил делегатам:

— Господа, я благодарю вас за усердный труд. Мы изучим ваши наказы и в скором времени дадим вам ответ.

Ответа не последовало. Соответственно, работа Генеральных штатов оказалась бесплодной, и вся эта многолюдная ассамблея лишь очередной раз подтвердила, как написано в «Мемуарах» Ришелье, «что недостаточно знать болезнь, если отсутствует воля излечить от неё».

5

После закрытия Генеральных штатов Арман-Жан дю Плесси-Ришелье некоторое время (по некоторым данным, до двух месяцев) оставался в Париже. Но потом, не дождавшись желанного вызова в королевский дворец, он возвратился в свою епархию, продолжая день и ночь думать о своём собственном будущем, которое всё ещё оставалось неопределённым.

Естественно, епископу Люсонскому очень хотелось понравиться Марии Медичи, и, надо сказать, он в конечном итоге преуспел в этом. С другой стороны, и молодой Людовик XIII тоже после речи на заседании Генеральных штатов обратил на него внимание.

А 28 ноября 1615 года имело место бракосочетание пятнадцатилетнего Людовика XIII и четырнадцатилетней Анны, дочери короля Испании Филиппа III. Так вот после этого епископ Люсонский был назначен духовником этой молодой женщины и вошёл в узкий круг личных советников королевы-регентши, продолжавшей править Францией, несмотря на то что её сын уже номинально достиг совершеннолетия.

Став духовником Анны Австрийской[3], Арман-Жан дю Плесси-Ришелье вскоре добился и расположения Кончино Кончини, которого теперь все именовали маршалом д’Анкром.

В результате в мае 1616 года наш герой вошёл в Королевский совет и занял там пост государственного секретаря. Столь быстрый взлёт произошёл не случайно и был связан со многими причинами. Но плавной из них было, пожалуй, то, что Мария Медичи решила избавиться от всех советников, доставшихся ей от Генриха IV. На их место она конечно же ставила «своих людей», и вот в их число и ухитрился попасть тридцатилетний епископ Люсонский.

Дальше — больше. В конце ноября 1616 года он уже был министром, ответственным за ведение иностранных и военных дел. Некоторые историки даже называют точную дату этого назначения Армана-Жана дю Плесси-Ришелье — 29 ноября 1616 года. Если это так, то его мать, урождённая Сюзанна де ля Порт, тихо угасла всего за несколько дней до этого, так и не дождавшись триумфа своего любимца. Умерла она в своём старом фамильном замке в возрасте примерно шестидесяти лет.

Вовлечённый в круговерть обрушившихся на него дел, наш герой не смог выехать из Парижа, чтобы проститься с матерью, и мадам дю Плесси-Ришелье похоронили без него, в присутствии простого сельского кюре прихода Брей.

Новое назначение принесло будущему кардиналу 17 000 ливров дохода. К ним следует добавить 2000 ливров, которые он получал как член Королевского совета, а также специальный пенсион в размере 6000 ливров, выплачиваемый вообще не очень понятно за что.

Новый пост потребовал от Армана-Жана дю Плесси-Ришелье активного участия во внешней политике, а он к ней до тех пор не имел ни малейшего отношения.

Первый год Армана-Жана дю Плесси-Ришелье во власти совпал с началом войны между Испанией, которой тогда правила династия Габсбургов, и Венецией, по отношению к которой Франция имела союзнические обязательства. Эта война грозила Франции большими проблемами, ибо Венеция в то время сильно конфликтовала с Ватиканом, не признавая абсолютной власти римского папы.

Многие тогда посчитали тогда назначение Армана-Жана дю Плесси-Ришелье победой испанцев и папы, ведь в их представлении он прочно ассоциировался с прокатолической политикой, но наш герой сразу же дал всем понять, что он беспристрастно относится как к католикам, так и к гугенотам.

Как министр, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье обращал особое внимание на интересы Франции, но в целом он всегда стремился к миру. Он даже предлагал французское посредничество в разрешении всевозможных конфликтов, но те же венецианцы, например, отказались от подобных услуг, не веря в силу и стабильность администрации Кон-чино Кончини. В результате основная деятельность нового министра сводилась лишь к заверениям соседних держав в том, что политика Франции будет оставаться открытой, а также к убеждению иностранных единомышленников французских гугенотов не позволять им вербовать наёмников за границей.

При этом ситуация при дворе складывалась следующая: ещё пока не возникло явных размолвок между юным королём и его матерью, но вот неприязнь Людовика ХIII к Кончино Кончини с каждым днём становилась всё более очевидной.


Мария Медичи и дофин Людовик. Художник III Мартен


Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в принципе был за королеву-мать: она представлялась ему женщиной взрослой и правила страной в любом случае лучше, чем это делал бы Людовик XIII. С другой стороны, с возрастом (а ей в 1616 году было уже сорок два года) она становилась всё более капризной и вздорной. Он находился рядом с её троном и оказывал ей всевозможные знаки уважения, а она часто интересовалась его мнением, и молодому министру это не могло не нравиться.

Что же касается Людовика XIII, то наш герой прекрасно видел личные недостатки этого честолюбивого юноши, не имевшего, к сожалению, ни одной из блистательных черт своего отца.

Конечно же нельзя сказать, чтобы Людовик вообще не имел никаких достоинств. Природа отказала ему в деятельном воображении Генриха IV, но она одарила его способностью легко понимать идеи других. Храбрость его не была выдающейся, да и характер у него выглядел каким-то печальным, что резко контрастировало с весёлым нравом его отца. Он желал действовать и одновременно сам обрекал себя на бездействие. Он тяготился посторонним влиянием, но не мог обойтись без него, в глубине души негодуя на самого себя за свою слабость. Короче говоря, он был законным монархом, но его возраст ещё не позволял «делать на него ставки». В связи с этим Арман-Жан дю Плесси-Ришелье совершенно обоснованно стал искать общества Клода Бар-бена, генерального контролёра финансов, а тот убедил его пока не отказываться от Люсонского прихода, несмотря на назначение министром. А вот Кончино Кончини, напротив, очень рекомендовал ему это сделать, так как эта отставка превратила бы министра в высшей степени зависимого от него самого человека.

Обидчивый и высокомерный маршал д’Анкр не очень-то стремился лично вмешиваться в политические решения, принимаемые в окружении Марии Медичи. Это и понятно, ведь его интересы заключались совсем в другом: они лежали главным образом в области денег и внешних проявлений власти, а не в области практического управления огромной страной, а посему большую часть первой половины 1617 года он провёл вдали от Парижа — в Нормандии.


Кончино Кончини. Неизвестный художник


Конечно же Арман-Жан дю Плесси-Ришелье избегал открытых нападок на Кончино Кончини. Более того, он всячески демонстрировал ему свою преданность, что видно из их корреспонденции.

«Поверьте, монсеньор, — писал он маршалу, — что я всегда буду помнить о своём долге перед вами. Каковы бы ни были обстоятельства моей жизни, я не забуду об услугах, оказанных мне вами и мадам маршальшей».

С другой стороны, «Мемуары» кардинала де Ришелье свидетельствуют о том, что он уже тогда находил постоянные смены настроений избалованного итальянца весьма утомительными. Вот его слова:

«Досадно иметь дело с тем, кто жаждет слышать лишь речи льстецов, как и с тем, кому нельзя служить, не обманывая, и кто предпочитает, чтобы его гладили по шёрстке, нежели говорили правду <…>. В эпоху правления фаворитов у любого, кто поднимается так высоко, непременно закружится голова, и он пожелает превратить слугу в раба, а государственного советника — в заложника собственных страстей; попытается располагать, как своим не только сердцем, но и честью подчинённого».

Со своей стороны, маршал д’Анкр, опасаясь возрастающего влияния епископа Люсонского, не упускал случая нашептать королеве-матери очередной «компромат» на него. А заодно и на Клода Барбена. В конечном итоге эти двое отправились к Марии Медичи и объявили ей о своём желании уйти в отставку. Но королева-мать в ответ выказала вполне искреннее удивление и спросила, что конкретно их не устраивает. Барбен ответил ей, что они оба вызывают явное недовольство Кончино Кончини и его супруги Леоноры Галигаи. Королева успокоила их:

— Я удовлетворена вашей службой, а это — главное.

В «Мемуарах» кардинала де Ришелье читаем:

«Это не помешало ему [Кончино Кончини. — Авт.] и дальше строить нам козни, придумывая для королевы множество оправданий, вплоть до того, что мы — я и Барбен — предаём её, хотим отравить. Вся эта чёрная злоба, которой было заполнено его сердце, делала его беспокойным, и оттого он то и дело переезжал с места на место: из Кана — в Париж и обратно <…>.

Тем не менее на людях он был с нами столь любезен и так скрывал свои чувства, что никому бы и в голову не пришло, как он нас ненавидел. Однако его показная доброта не смогла обмануть меня».

6

Кончино Кончини и не думал хоть как-то скрывать свою связь с Марией Медичи. Напротив, «если он находился рядом с комнатой Её Величества в те часы, когда она спала или была одна, — утверждает в своих „Мемуарах“ историк и дипломат Николя Амело де ля Уссэ, — он делал вид, что завязывает шнурки, чтобы заставить поверить, будто он только что спал с нею».

Безусловно, это свидетельствовало о его неприятном характере и плохом воспитании. И всеобщее недовольство поведением итальянца росло как на дрожжах.

В своих «Мемуарах» Арман-Жан дю Плесси-Ришелье пишет:

«В жестоком преследовании маршалом министров, в использовании им подчас вероломных средств проглядывает хитрость, основанная на честолюбии, которое он не мог одолеть. Королева же, то ли устав от его поступков, которые она более не могла оправдывать, то ли боясь, что с ним что-нибудь случится, настойчиво советовала ему ехать в Италию <…>. Но он никак не мог смириться, заявив кому-то из своих людей, что желает узнать, насколько высоко может подняться человек, делая карьеру <…>.

Так своим нравом и поступками маршал всех настроил против себя. Де Люинь не любил его не оттого, что тот когда-то помог ему стать другом короля, а оттого, что завидовал его состоянию. Это была та самая ненависть, что основана на зависти, — самая страшная из всех. Каждый из поступков маршала он представлял королю в чёрном свете, убеждал короля, что маршал наделён непомерной властью, противостоит воле Его Величества и участвует в борьбе с принцами только для того, чтобы прибрать к рукам их власть и уж тогда располагать короной монарха, не встречая сопротивления ни с чьей стороны; что маршал владеет мыслями королевы-матери, что он втёрся в доверие к брату короля; что он обращался к астрологам и колдунам; что Совет подпал под его влияние и действует только в его интересах; что когда у Совета просят деньги на мелкие удовольствия короля, их обычно не находят».

Герцог де Люинь постоянно нашёптывал молодому Людовику XIII не только о своём недовольстве Кончино Кончини, но и по поводу Марии Медичи, вызывая в нём ревность к её власти.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был человеком умным, и он прекрасно понимал, что герцог де Люинь сейчас является фаворитом и вступать с ним в противоречие бессмысленно. Пока бессмысленно… А раз так, то он делал всё возможное, чтобы хоть как-то сгладить конфликты сына с матерью, а также Кончино Кончини — с герцогом де Люинем. Но при этом он уже ненавидел вероломного де Люиня за его интриги, в результате которых Людовик совершенно перестал доверять матери.


Итак, недовольство действиями новоявленного маршала д'Анкра росло, а он сам, понимая это, проявлял всё большую активность в стремлении раз и навсегда покончить со своими врагами. Короче говоря, при дворе все боялись и ненавидели друг друга. По словам Армана-Жана дю Плесси-Ришелье, «вельможи погрязли в распрях», а юный король был слаб и никак не хотел находить общий язык со своей матерью. Безусловно, долго так продолжаться не могло.

Людовика XIII фаворит матери просто бесил. Однажды, находясь, как всегда, вместе с герцогом де Люинем, король увидел через окно ненавистного итальянца и воскликнул:

— Как же я терпеть не могу этого жалкого авантюриста, явившегося во Францию и распоряжающегося здесь, как у себя дома!

Глаза де Люиня недобро заблестели при этих словах, и он «подлил масла в огонь»:

— Совершенно верно, сир, этот человек ведёт себя абсолютно недопустимо.

— А что я могу поделать, — всплеснул руками молодой король, — если всем тут заправляет моя мать и её итальянские приспешники?

— На всё можно найти управу, сир, — усмехнулся герцог де Люинь. — И, кстати, у меня есть на примете один надёжный человечек…


«Надёжным человечком» оказался Николя де Витри, маркиз де л’Опиталь, капитан королевских гвардейцев.

Надо сказать, что в те непростые времена высокопоставленные лица стремились окружать себя людьми такого склада, как этот де Витри. Дело в том, что многие тогда считались сильными и влиятельными, но мало кто из дворян мог претендовать на определение «надёжный». А вот де Витри мог. Он был из той нечасто встречающейся породы людей, что умеют повиноваться без лишних рассуждений, отличаясь сообразительностью и крепкой хваткой. По сути, капитану недоставало только случая, чтобы проявить себя, и вот такой случай ему представился.

Он это сразу понял, ибо от него требовалось схватить самого Кончино Кончини. При этом у нет возник лишь один вопрос:

— А если он начнёт сопротивляться?

На это герцог де Люинь жёстко ответил:

— Вы должны его убить.


Убийство Кончино Кончини. Художник М. Лелуар


Николя де Витри молча поклонился и щёлкнул каблуками. И это означало, что порученное будет выполнено, чего бы это ни стоило…


Арест был намечен на воскресенье, 23 апреля 1617 года. В тот день, даже не подозревая о нависшей над ним опасности, Кончино Кончини прибыл в Лувр, взяв с собой всего несколько человек свиты. Вдруг словно из-под земли перед ним вырос капитан де Витри и цепко ухватил его за правый локоть. Лицо его было напряжено, а суровый взгляд недвусмысленно выражал угрозу:

— Именем Его Королевского Величества вы арестованы! Кончини в изумлении отшатнулся, а его рука судорожно дёрнулась к ножнам. Однако де Витри и его люди оказались проворнее. Молниеносным движением капитан выхватил пистолет. Кончино Кончини попятился, оглядываясь назад и ища поддержки у своих спутников, однако те застыли в каком-то безмолвном зловещем отрешении. В ту же самую секунду три пистолетных выстрела слились в один оглушительный хлопок. Кончини бросило на землю. Его лоб и щека представляли собой сплошное кровавое месиво. На груди расплывалось большое бордовое пятно. Но людям де Витри этого показалось мачо: Кончини уже давно перестал дышать, а они всё продолжали и продолжали исступлённо пинать его ногами…

Спустя некоторое время господин д'Орнано доложил Людовику XIII о том, что проблема решена. Тогда король, выйдя на балкон, поприветствовал де Витри и его помощников и с нескрываемой радостью поблагодарил за оказанную услугу. После чего Его Величество осенил себя крестным знамением, воздел руки к небу и закричал:

— Наконец-то! Отныне я — настоящий король!

Николя де Витри и его люди учтиво поклонились и громко ответствовали:

— Да здравствует Его Величество, король Людовик XIII!


Узнав об ужасной гибели своего фаворита, Мария Медичи побелела как мел. Едва сдерживая предательскую дрожь в голосе, она спросила, кто совершил столь зверское убийство.

— Это был маркиз де л'Опиталь, и так было угодно Его Величеству.

Как это ни удивительно, но королева-мать вовсе не собиралась лить горьких слёз по любимому итальянцу. Куда сильнее в тот момент её заботила собственная безопасность. Когда же её спросили, каким образом стоит сообщить эту трагическую весть Леоноре Галигаи, она только поморщилась и передёрнула плечами:

— Как будто у меня своих проблем мало! И ни слова больше о Кончини и Галигаи. Видит Бог, я сто раз убеждала их вернуться домой, в Италию!

Причина подобной сухости крылась вовсе не в скверном характере, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, что королевой-матерью двигал острый, всеобъемлющий страх, перед которым меркли и блекли любые, пусть даже самые тёплые чувства. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем именно грозило для неё исчезновение Кончини с политической сцены. Мария Медичи знала: её правлению пришёл конец, власть ускользала от неё, как утекает сквозь пальцы песок, — стремительно и неумолимо. Кто-то скажет, что безвыходных ситуаций не бывает, смятение придаёт сил, а иной, может, вспомнит, что загнанная в угол крыса способна растерзать голодного кота, но на самом деле всё обстояло совершенно иначе. Ужас, невероятный, первобытный ужас, пронизывающий до мозга костей, охватил Марию Медичи. И в этом липком страхе, в этой кошмарной безысходности не осталось места ни для надежды, ни для любви… Полнейшее отчаяние убило в ней веру в счастливый исход событий. Позабыв о друзьях и близких, она лихорадочно пыталась придумать, как ей поступить. В конце концов она решилась обратиться к своему сыну. Однако тот остался глух к её просьбам и лишь передавал через своих камергеров один и тот же ответ: «Его Величество заняты». Словно больной в предсмертной агонии, что мечется в постели, не желая до конца признавать свой скорый конец, королева-мать плакала, умоляла, но всё тщетно.

— Передайте матушке, — говорил Людовик XIII, — что, будь я просто её сыном, я бы, несомненно, уважил её, но теперь я ещё и король, так что сам должен принимать решения в управлении своим государством.

Дух Марии Медичи был окончательно сломлен. В результате она даже передала через камергера следующее послание: «Дорогой сын, если бы я только знала о ваших намерениях, я бы сама отдала вам Кончини, предварительно связав его по рукам и ногам». Напрасно королева-мать полагала, что подобное признание поможет ей улучшить положение: вместо ответа от сына к ней явился небезызвестный капитан де Витри и объявил, что с этого самого дня ей запрещено покидать свою комнату.

Тем временем каменщики работали не покладая рук: они с особым тщанием заложили камнем все двери, оставив лишь одну — входную. Осознание происходящего ударило Марию Медичи с неотвратимостью лезвия гильотины: она стала пленницей в собственном доме…


Тайные похороны Кончини прошли в Сен-Жермен-де-л’Оксерруа, однако, несмотря на все предосторожности, на следующий же день у его могилы собралась толпа. Вид у людей был весьма угрюмый, то и дело слышались гневные выкрики. О произошедших вслед за этим событиях младший брат герцога де Люиня, Оноре д’Альбер, пишет следующее:

«Бесчинство началось с того, что несколько человек из толпы стали плевать на могилу и топтать её ногами. Другие принялись раскапывать землю вокруг могильного холма прямо руками и копали до тех пор, пока не нащупали места стыка каменных плит».

Надгробный камень кое-как вырвали из земли, после чего тело Кончини выволокли за ноги, при этом изуродованная голова болталась из стороны в сторону. Тут толпа словно обезумела, кто-то вооружился палкой, кто-то камнем — труп начали терзать и избивать. К тому времени как мертвеца, подобно мешку с картошкой, протащили до Нового Моста по дорожным булыжникам, тот уже слабо походил на человека.

Тем не менее его привязали к мосту, туго обмотав верёвку вокруг шеи. При этом из толпы доносились победные кличи и радостный гвалт. Складывалось впечатление, что они поймали какое-то большое, страшное животное. Потому тем ярче стала ассоциация, когда некоторые безумцы, а за ними и все, кто находился поблизости, принялись петь и отплясывать вокруг изувеченного тела. Опьянённые полнейшей безнаказанностью, «смельчаки» водили хороводы возле Кончини, когда вдруг какой-то очень рьяный молодчик приблизился к трупу и под дружное улюлюканье толпы отрезал ему нос, затем пальцы и уши…

Оноре д’Альбер свидетельствует:

«В толпе был человек, одетый в красное, и он, видимо, пришёл в такое безумие, что погрузил руку в тело убитого и, вынув её оттуда окровавленную, сразу поднёс ко рту, обсосал кровь и даже проглотил прилипший маленький кусочек. Всё это он проделал на глазах у множества добропорядочных людей, выглядывавших из окон. Другому из одичавшей толпы удалось вырвать из тела сердце, испечь его неподалёку на горящих угольях и при всех съесть его с уксусом!»

Прошло много времени, когда, наконец, жалкие остатки Кончино Кончини, покрытые слюной и грязью, собрали в кучу и подожгли. В воздухе стоял удушливый запах горелой человечины, но толпа как будто этого не замечала. Точно зачарованные, люди продолжали la danse macabre, свою пляску смерти…


Судьба Леоноры Галигаи оборвалась практически сразу же после трагической смерти Кончино Кончини. Несколько дней спустя к ней явился пресловутый Николя де Витри и безапелляционно потребовал:

— Мадам, отныне вы моя пленница. Прошу следовать за мной.

Леонора была далеко не глупа и сразу же всё поняла, однако всё же рискнула спросить:

— Ответьте, что вы сделали с моим мужем?

Капитан оставил её вопрос без ответа и дал знак своим людям. Те взяли рыдающую женщину под руки и потащили за собой.

Между тем несчастную уже заочно признали ведьмой, инкриминировав ей колдовство и сношения с дьяволом. Нетрудно догадаться, что она была обречена. К тому же в ходе показного следствия выискались «свидетели», которые якобы видели, как Леонора потрошила животных, гадая на их внутренностях, а также пользовалась чёрной магией, чтобы изменить будущее в свою пользу. После непродолжительного обсуждения, носившего скорее чисто условный характер, её поместили в Бастилию до окончания процесса. А днём позже Николя де Витри получил звание маршала Франции. Конечно, он был обыкновенным солдатом, так что не в его компетенции было задумываться о последствиях своих свершений. Однако дыма без огня не бывает. Истина такова, что, пока существуют бездумные «пешки», готовые выполнять любые поручения, не исчезнут и те, кто столь же бездумно будет эти поручения отдавать. Так будет и с Николя де Витри: некоторое время спустя он сам окажется в Бастилии по приказу кардинала де Ришелье, а уже после его смерти Людовик XIV выпустит новоявленного маршала на свободу и наградит титулом герцога и пэра Франции.

Но вернёмся к нашим событиям. 9 мая 1617 года Людовиком XIII был подписан указ, ознаменовавший начало официального процесса по делу Леоноры Галигаи, в связи с чем из Бастилии она была конвоирована в тюрьму Консьержери. Сама Леонора предприняла отчаянную попытку подкупить стражников. За своё освобождение она пообещала им двести тысяч дукатов, однако те проигнорировали её предложение. В Консьержери её бросили в крохотную клетушку, а у входа поставили двух дюжих гвардейцев.

На суде Леонора была бледна, но полна решимости. На вопросы судий она отвечала лаконично, по существу, полностью отметая любую вероятность превратного толкования сказанного.

Но всё было бесполезно, и решение суда было предопределено заранее. Вот его подлинный текст:

«Палата объявляет Кончино Кончини, при жизни его маркиза д’Анкра, маршала Франции, и Элеонору Галигаи, вдову его, виновными в оскорблении величества божественного и человеческого, в воздаяние за каковое преступление приговорила и приговаривает память помянутого Кончини к вечному позору, а помянутую Галигаи — к смертной казни обезглавлением на эшафоте, воздвигнутом на Гревской площади, а тело её — к сожжению с обращением в золу; движимое их имущество — к конфискации в пользу короны, все же прочие пожитки — в пользу короля. Сына преступников[4], рождённого ими в брачном сожительстве, палата объявила и объявляет лишённым честного имени и права занимать какие бы то ни было должности; дом, в котором преступники жили, срыть до основания и место его сровнять с землёю».

Казнь происходила на Гревской площади 9 июля 1617 года. Несчастной Леоноре отрубили голову, а потом её тело было брошено в костёр…

Удивительно, но Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в своих «Мемуарах» отзывается об этой женщине весьма положительно. Он, в частности, пишет:

«Прибыв во Францию, Леонора немедленно была признана фавориткой королевы, которой без особого труда удалось добиться согласия на это у короля. Склонность к Кончино, зародившаяся в душе Леоноры ещё во Флоренции, вкупе с недоверчивостью к французам привели к тому, что она вышла замуж за Кончино, ставшего первым метрдотелем королевы; сама же Леонора была её фрейлиной <…>.

Леонора и её супруг взлетели на вершину власти, заняв такие должности, которые до них и не снились чужестранцам.

Она держалась на вершине славы с такой простотой, что не заботилась о том, будут ли считать основным действующим лицом её или её супруга. При этом именно она была главной причиной и основой их удачного продвижения вверх и потому, что именно её любила королева, и потому, что пламя честолюбия её супруга заставляло его поступать столь рьяно и неосторожно по отношению к королеве, что порой маршалу не хватало необходимей ловкости, дабы достичь чего-то желаемого. Она же легко доводила дело до конца; она не сообщала королеве о своих замыслах, не подготовив её заранее, не подослав к ней одного за другим нескольких бывших на её стороне лиц; кроме того, она использовала и министров, что нередко оборачивалось против них самих.

С самых первых своих шагов, скорее по причине низменности своего ума, которая определялась незнатностью её происхождения, чем умеренностью её добродетелей, она более стремилась к богатству, нежели к почестям, и какое-то время сопротивлялась неумеренным аппетитам супруга <…>.

Величие королевы, желавшей, чтобы роль её ставленников в государственных делах была соотносима с её собственным могуществом, а может быть, и злая судьба, устилавшая розами их путь, ведущий к падению, привели к тому, что их желания были полностью удовлетворены и они получили всё, о чём могли мечтать, — богатство, титулы, должности.

Однако росло недовольство ими: принцы, вельможи, министры, народ ненавидели их и завидовали им. Первой лишилась былой смелости и стала подумывать о возвращении в Италию Леонора; её супруг не желал этого <…>.

Разногласия и домашние ссоры с супругом, чьи устремления были противоположны её собственным и пожеланиям окружающих, так подействовали на неё, что она лишилась здоровья. Разум её пошатнулся: ей стало казаться, что все, кто смотрит на неё, желают её сглазить. Она впала в такую тоску, что не только отказывалась беседовать с кем-либо, но и почти не виделась со своей госпожой <…>.

Известие, что супруг решил отделаться от неё и уже подумывает о новой женитьбе на мадемуазель де Вандомм, добила её окончательно. Поначалу маршал скрывал свои намерения, нанося ей краткие визиты по вечерам и одаривая маленькими подарками <…> Однако в конце концов он почти совсем перестал её навещать, тем более что уже не зависел от неё, и оба они воспылали такой ненавистью по отношению друг к другу, что общались не иначе, как взаимными проклятиями, — скрытый знак несчастья, которое должно было свалиться на их головы.

Они были бы счастливы, если бы прожили в согласии и любви, если бы супруг благосклонно внимал советам жены, внушающей ему, что он поднял слишком большой парус для их маленького судёнышка, и был бы способен спуститься с небес, куда взлетел из самых низов <…>.

Однако Господь, узревший в их поступках соблюдение ими собственных интересов вместо службы государыне, пожелал, чтобы эти тщания стали причиной того, что их общее благо оказалось разрушено, а жизнь обоих оборвалась.

Думали, что преследование вдовы маршала должно было завершиться вместе с гибелью несчастной; однако сколь сложно измерить незаконно приобретённую власть, столь же трудно развеять злобу по отношению к той, которая превратилась из служанки в госпожу».

Зададимся вопросом: а была ли Леонора Галигаи полностью невиновной? Конечно же нет. Невинны только младенцы и святые. Но и те, кто желал её смерти и потом обогатился за её счёт, были виновны в ещё большей степени.

Супругу Кончино Кончини приговорили к смерти, обвинив в страшных преступлениях, но она не была преступницей перед законом, и приговор, вынесенный ей, покрыл позором её судей. Она же встретила смерть с удивительным для женщины мужеством. Уже на эшафоте у неё спросили, каким колдовским путём она подчинила себе королеву. На это осуждённая гордо ответила:

— Превосходством, которое существо, сильное духом, всегда имеет над другими…


Лишь после физического устранения Кончино Кончини и Леоноры Галигаи наступило настоящее правление Людовика XIII. При этом он не мог не понимать, что его мать не должна вечно оставаться под домашним арестом в Лувре. Это было опасно, ибо её сторонники (а их ещё оставалось немало) только и ждали сигнала, чтобы приступить к активным ответным действиям, грозившим ввергнуть страну в кровопролитную гражданскую войну.

Как мы уже говорили, много раз королева-мать пыталась встретиться с Людовиком XIII, но каждый раз натыкалась на отказ. Аналогичным образом ей отвечали и по поводу свидания с Анной Австрийской, через которую Мария Медичи надеялась хоть как-то воздействовать на сына-короля.


Людовик XIII. Художник П.П. Рубенс


Герцог де Люинь бдительно следил за тем, чтобы королева-мать не имела никаких контактов с внешним миром.

От юного и мягкотелого короля можно было ждать любой слабости, а посему его фаворит предпринял всё возможное для того, чтобы Марию Медичи удалили из Парижа. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон.

Король охотно согласился с доводами герцога де Люиня и, придя к матери, с порога заявил ей:

— Мадам, я пришёл сюда, чтобы проститься с вами. Я хочу уверить вас, что буду о вас заботиться, как сыну должно заботиться о матери. Но я желал бы избавить вас от заботы и дальше участвовать в моих делах. Таково моё решение. В моём королевстве не будет иных правителей кроме меня…

Спорить было бесполезно. Мария Медичи, с трудом скрывая свой гнев, быстро сошла по лестнице Лувра во двор, где её уже ожидала карета. Вернее, не одна, а целых три, ведь её свита была многочисленна: статс-дамы, фрейлины и т. д. А потом вереница карет тронулась в направлении королевского замка Блуа, воздвигнутого на берегу Луары, примерно в ста сорока километрах к юго-западу от столицы.


Понятно, что для Марии Медичи это была ссылка.

Она оставила Париж 4 мая 1617 года. Как написал потом в своих «Мемуарах» Арман-Жан дю Плесен-Ришелье, она «покинула Париж, чтобы снова быть запертой в другом месте, хотя и более просторном, чем то, которое она занимала в столице».

Вместе с королевой-матерью в Блуа поехали её дочери Кристина и Генриетта-Мария. Первой было одиннадцать лет, второй — неполных восемь.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье впоследствии в своих «Мемуарах» описывал сцену отъезда Марии Медичи так:

«Она вышла из Лувра, одетая просто и в сопровождении всех своих слуг с печатью грусти на лицах; и не было никого, кого бы эта скорбь, сродни похоронной, не потрясла бы. Видеть государыню, незадолго до этого полновластно правившую большим королевством, оставившей трон и следующей среди бела дня — а не ночью, когда темнота могла бы скрыть её несчастье, — через толпу, на виду у всего народа, через сердце её столицы, было поистине удивительно. Однако отвращение, испытываемое народом к её правлению, было столь стойким, что в толпе даже слышались непочтительные слова, и это было солью для её душевных ран».

7

Практически одновременно с решением о ссылке Марии Медичи в Блуа получил отставку и Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, семья которого на тот момент владела лишь небольшим имением с полуразвалившимся замком в провинции Пуату. В результате в конце апреля 1617 года ему пришлось спешно покинуть столицу.

Людовик XIII, прощаясь с ним, сказал:

— Наконец-то мы избавились от вашей тирании.

А потом, чуть смягчив тон, он добавил:

— Я знаю, что вы не давали дурных советов маршалу д’Анкру и что вы меня всегда любили. Поэтому я и принял решение обойтись с вами по-доброму.

Самонадеянный юноша, разумеется, не мог и представить, что худощавый человек с тонкой острой бородкой, стоявший перед ним, впоследствии станет одним из самых знаменитых людей Франции, подлинным хозяином страны, который в мировой истории полностью затмит его своим сиянием.

Но до этого было ещё очень и очень далеко.

А пока же будущий всесильный кардинал стоял, покорно склонив голову, и молчал. И тут слово вдруг взял герцог де Люинь.

— Сир, господин епископ Люсонский часто ссорился с маршалом д’Анкром, — заявил он, обращаясь к королю. — Он много раз просил у королевы-матери разрешения выйти из состава Совета, и всё потому, что он не мог сосуществовать с предателем Кончини.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был крайне удивлён подобными словами де Люиня, но всё же решил высказаться:

— Сир, я никогда не одобрял поведения маршала д’Анкра, что же касается мадам матери, то я могу лишь восхвалять её доброту, и если я и просил у неё отставки, то лишь для того, чтобы избежать подозрении и нападок со стороны маршала д’Анкра. Мой коллега Барбен, кстати, придерживался того же мнения…

— О, Боже! — перебил его герцог де Люинь. Господин епископ, не надо сейчас говорить о Барбене, ведь королю это имя неприятно.

В своих «Мемуарах» Арман-Жан дю Плесси-Ришелье потом написал:

«Я сопровождал королеву на выезде из Парижа, сострадая её печалям, и не мог принять того, чем её враги хотели одарить меня. Мне требовалось письменное разрешение короля ехать вместе с государыней, поскольку я опасался, что завистники сочтут меня виновным в пристрастии к ней, и то, что я сделал по собственной воле, будет свидетельствовать против меня. Я хорошо знал, сколь сложно удержаться от порицаний и зависти окружающих, находясь возле королевы, однако надеялся вести себя искренне и простодушно, дабы рассеять злобу, которую вызвал своим поступком».

Надо сказать, заявление это просто потрясающее, а как «искренне и простодушно» Арман-Жан дю Плесси-Ришелье будет вести себя рядом с Марией Медичи, мы очень скоро увидим.


Пока же будущий кардинал де Ришелье не полностью ушёл с политической сцены, а отважился возглавить Совет при опальной Марии Медичи в Блуа, а также стать её хранителем печати и интендантом. Собственно, «отважился» — это не то слово, ибо назначение это было сделано с одобрения двора. По сути, он стал главным посредником между королевой-матерью и королём, и эта роль была весьма выгодна и перспективна, так как любое смягчение напряжённости в их отношениях с неизбежностью ставило бы под угрозу положение его главного противника — герцога де Люиня.


Кардинал Ришелье. Художник Ф. де Шампань


Возглавив Совет королевы-матери, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье занял ведущее положение при её маленьком дворе. Историк Андре Кастело называет этот двор «кукольным», но в нём всё было как по-настоящему: в него помимо епископа Люсонского вошли первый шталмейстер де Брессьё, личный секретарь де Виллезавен, епископ де Безье и некоторые другие менее влиятельные особы.

Людовик XIII в Париже не скрывал своего торжества и буквально упивался властью. А его мать в замке Блуа вела себя тихо и смиренно. Соответственно, в Париже это было воспринято как полное признание своего поражения. Герцог де Люинь вполне разделял это общее мнение. Единственным же человеком, который очень быстро понял, что на самом деле творится на сердце у мстительной флорентийки, был Арман-Жан дю Плесси-Ришелье.

Думая исключительно о своём собственном положении, предвидя возможные последствия развития событий и помня о странных словах де Люиня при прощании, он принял решение начать тайное сотрудничество с герцогом. В самом деле: а что если тот действительно намекал ему на такую возможность?

Как бы то ни было, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье начал (и это, как говорится, факт исторический) регулярно посылать герцогу де Люиню подробные отчёты о передвижениях и высказываниях Марии Медичи. Можно подумать, что, ведя такую интригу, он фактически шёл по лезвию бритвы, но это не совсем так — наш герой даже рисковать умел благоразумно и осмотрительно, а в данном случае сила была явно на стороне короля и де Люиня. Что же касается Марии Медичи, то он был уверен, что она — простая женщина, а женщина, которую к тому же ещё и хвалят, всегда будет снисходительна.

Сам он потом объяснял этот свой не самый благовидный поступок следующим образом:

«Как только мы добрались до Блуа, я поспешил уверить господина де Люиня, что он не будет иметь поводов для недовольства Её Величеством, и что все её помыслы связаны лишь с благом государя, что случившееся больше не занимает её мысли, и что она совершенно оправилась от потрясения. Позже я время от времени отправлял ему отчёты о поступках королевы, чтобы у него не было никаких сомнений в её лояльности».

Вот, оказывается, как! Чтобы не было «поводов для недовольства Её Величеством», чтобы «не было никаких сомнений в её лояльности»! Право же, под маской лицемерия порок и добродетель могут порой стать настолько похожими, что их и не отличишь друг от друга.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье писал герцогу де Люи-ню каждый день. Он, в частности, докладывал, что королева-мать каждый вечер ходит в один дом, стоящий на окраине Блуа. В этом доме жил некий пожилой господин, и будущий кардинал рекомендовал арестовать этого господина, а заодно и молодого человека, всегда находившегося при нём. Этим господином, как потом выяснилось, был учёный-астролог, с которым Мария Медичи регулярно консультировалась по поводу своего будущего. Есть также версия, что это был господин де Руврэ, её старый парижский приверженец, тайно приехавший в Блуа, чтобы уговорить её совершить побег.

В любом случае, когда люди герцога де Люиня приехали за ним, этого таинственного господина в доме не оказалось. В результате вся злоба была вымещена на Марии Медичи, которой вообще запретили совершать вечерние прогулки. Теперь люди де Люиня стали следить за ней круглосуточно, не оставляя её без внимания ни днём ни ночью.

Право же, деятельность епископа Люсонского выглядит не совсем красивой, но в ней видится определённый политический расчёт: в своих письмах он внушал герцогу де Люиню мысль об отсутствии у королевы-матери каких-либо политических амбиций. Он явно рассчитывал примирить мать и сына. Зачем? Да просто он тут убивал одновременно двух зайцев: если Мария Медичи вернётся в Париж, то он вернётся вместе с ней, и не просто вернётся, но займёт соответствующее положение при дворе.

Естественно, королеве-матери стало известно о «сепаратной деятельности» нашего героя, и она совершенно справедливо, как ей казалось, назвала её «гнусным шпионством». В результате ситуация в Блуа стала столь сложной и опасной, что уже 11 июня 1617 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье предпочёл тайно удалиться.

Этому поступку, кстати, есть и другое объяснение: якобы 10 июня он получил письмо от своего брага с предупреждением о намерении короля выслать его в Люсон, и он решил, что лучше уехать туда самому, нежели быть гуда препровождённым под конвоем.

Согласно официальной версии, у себя в Люсоне Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в течение нескольких месяцев боролся с меланхолией, занимаясь сочинительством и богословием. Именно здесь, в частности, в совершенном уединении он написал два капитальных труда: «Зашита основных положений католической веры» и «Наставления для христиан».

На самом деле всё обстояло несколько иначе.

Как водится, он потом объяснил этот свой поступок весьма интересно:

«Любой ценой они желали удалить меня от государыни: однако их робость и неизобретателыюсть, вызванные страхом, помешали им принять решение приказать мне устами Его Величества оставить государыню. Все их ухищрения прибавили к их недостаткам ещё и дерзость; они решили отправить моему брату гонца, дабы он тут же отписал мне, прося уехать. Так он и поступил. Я поверил ему и рассудил, что лучше будет опередить их, и отпросился у королевы на некоторое время в Курсэ — приход, который был у меня возле Мирбо. Они нашли повод отправить мне туда 15 июня письмо от короля, в котором Его Величество заявлял, что доволен моим решением удалиться в своё епископство, и велел оставаться там до тех пор, пока он снова не призовёт меня».

Как видим, у Армана-Жана дю Плесси-Ришелье во всём были виноваты ОНИ. ОНИ желали, ОНИ решили, ОНИ нашли повод…

У Марии Медичи по этому случаю мнение сложилось совершенно иное. Узнав о бегстве своего председателя Совета, хранителя печати и интенданта, она потребовала его безотлагательного возвращения, но он сказался больным, которому нужно много времени для восстановления здоровья. Очень помогло нашему герою и то, что он получил приказ короля, согласно которому он потерял право покидать своё местопребывание (15 июня 1617 года король написал ему письмо, в котором одобрил его возвращение к пастырским обязанностям и приказал не оставлять пока свою епархию).

И тут последующее объяснение Армана-Жана дю Плесси-Ришелье достойно того, чтобы привести его полностью:

«Когда королева узнала о моём удалении, она отправила к королю епископа Безьерского с поручением передать следующее: она не может смириться с тем, что меня удалили от неё только для того, чтобы сделать ей неприятное, и, вопреки её пожеланиям, удержать меня. Она заявила, что очень удивлена, ибо знала: в течение всего этого времени я не давал повода быть удалённым; что её окружают подозрительные люди, уверенные, будто в мыслях матери есть нечто против её сына; что если Его Величество желает показать, что не доверяет этим наговорам и не стремится умножать их, то она умоляет его не поступаться его собственной славой и вернуть меня к ней; что эта просьба — одна из самых больших, с коими она только могла к нему обратиться: выполнив её, он явит себя послушным сыном, а его враги не смогут оскорбить её, заявив, что она лучше умрёт, нежели станет терпеть, и её разум сможет отдохнуть — а именно отдыха она желает всеми силами, ибо после того, как она правила во всеобщее благо, она более ни в чём не нуждается в этом мире».

Потрясающе! Как говорится, комментарии излишни…

Впрочем, один комментарий мы всё же приведём. Вот, например, что пишет биограф кардинала де Ришелье Франсуа Блюш:

«Королева-мать, что говорит в её пользу, поощряла и поддерживала своих сторонников. Вокруг неё вились всячески угождавшие ей дворяне из её родни, которые позже разделили с ней чёрные дни (ссылку в Блуа, войны матери с сыном и т. п.). Сама Мария также была привязана к вернейшим своим слугам, и епископ Люсонский долгое время был её любимцем. В мае 1617 года в Блуа он уже являлся главой Совета королевы-матери и хранителем её печати; два года спустя (июнь 1619 года) он становится по совместительству сюринтендантом её дворца и финансов <…>. Поступая так, Мария Медичи имеет двойную мотивацию. Она хочет вернуться в правительство через парадный вход и рассчитывает иметь в лице епископа Люсонского безоговорочного союзника. Она — страстная натура, во всех отношениях легковерная и наивная; эмоции она мешает с серьёзными планами; она либо любит, либо ненавидит. И недалёк тот день, когда она возненавидит того, кого так любила и кто предаст её».


Как видим, «предаст» уже практически имело место, а до «возненавидит» пока ещё было далеко.

Мария Медичи отправляла письмо за письмом к Людовику XIII и к герцогу де Люиню. В них она выражала своё возмущение тем, что ей не доверяют, и просила вернуть епископа Люсонского, думая, что тот поможет поправить её дела.

Эти эмоциональные и одновременно полные разумных соображений послания не привели ни к чему: пусть она и не получила прямот отказа, но дело не сдвинулось с мёртвой точки. При этом герцог де Люинь «по секрету» сообщил ей, что королю наговорили про епископа столько всего дурного, что он никак не может допустить его присутствие возле своей матери. И вообще король очень сильно устал, и ему необходимо дать отдохнуть…

Арману-Жану дю Плесси-Ришелье только того и надо было. Мария Медичи торопила его с возвращением, а он, прикрываясь приказом короля, уверял её, что рад бы был, но боится повредить ей, что он хочет «явить пример безусловного повиновения, чтобы заставить поверить всех, что его предыдущие поступки были искренними».

Самое безотрадное в положении Марии Медичи заключалось в том, что большинство людей, на кого она более всего надеялась, осыпая их в период своего могущества деньгами, титулами и почестями, теперь крайне резко выступали против неё. Действовали они так из боязни, что их лишат всего того, чем они были пожалованы. Удивительно, но епископ Люсонский, первый из подобных людей, потом прокомментировал это так:

«Среди людей, низких душой, такое поведение является обычным, однако недостойным истинного мужества».

По всей видимости, сам он считал себя вполне достойным и мужественным. На самом же деле, не обладая ещё реальной властью, но всеми правдами и неправдами стремясь к ней, он вёл себя словно слуга двух господ. Он одновременно прислуживал и «нашим», и «вашим», надеясь, что кто-то рано или поздно победит и он тогда сможет сказать, что только и мечтал об этом и всячески поддерживал именно это.

В конечном итоге Арман-Жан дю Плесси-Ришелье пробыл в Люсоне до 7 апреля 1618 года, а потом получил приказ выехать в ссылку в Авиньон, который тогда ещё не входил в состав Франции, а был под властью римского паны.

Считается, что нашего героя заподозрили в заговоре. Якобы была найдена какая-то тайная переписка между королевой-матерью и Клодом Барбеном, бывшим генеральным контролёром финансов, теперь ожидавшим судебного процесса в Бастилии. И хотя Арман-Жан дю Плесси-Ришелье не имел к ней абсолютно никакою отношения, его тем не менее обвинили в подготовке заговора и приговорили к ссылке.

«Я не был удивлён, получив эту депешу, — вспоминал потом наш герой, — так как низость правителей в любой момент могла преподнести мне любую несправедливость, варварство и неразумное отношение».

В тот же день он написал Людовику XIII письмо следующего содержания:

«Сир, я уезжаю послезавтра в точном соответствии с приказанием, согласно которому Вашему Величеству угодно было отправить меня в Авиньон».

Кто всё это организовал — неизвестно. Но, как бы то ни было, будущий кардинал «поспешно» покинул Люсон и потратил почти месяц на то, чтобы пересечь Францию с запада на восток. От Люсона до Авиньона по прямой — пятьсот пятьдесят километров. Потратить на такую дорогу месяц — это надо было постараться. Впрочем, недаром же древние говорили, что торопиться надо медленно.

Итак, Мария Медичи оставалась в Блуа, а Арман-Жан дю Плесси-Ришелье оказался в Авиньоне. Конечно же не по своей воле… Конечно же его вынудили туда уехать…

По словам биографа кардинала де Ришелье Энтони Леви,

«в начале 1619 года карьера дю Плесси достигла своей низшей точки, пусть даже его опала, как и у королевы-матери, была относительно мягкой. Ему было тридцать четыре года. Двор пренебрежительно называл его „Люсоном“ и считал не более чем провинциальным епископом».

По сути, о нём практически забыли, ибо его опала была вполне реальной. Однако сам Арман-Жан дю Плесси-Ришелье не терял надежды на то, что всё это не продлится вечно.


Между тем молодой Людовик XIII в действительности не имел ни способностей, ни желания для того, чтобы самому заниматься государственными делами.

Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» характеризует его так:

«Король Людовик XIII отличался слабым здоровьем, к тому же преждевременно подорванным чрезмерньш увлечением охотой. Недомогания, которыми он страдал, усиливали в нём мрачное состояние духа и недостатки его характера: он был хмур, недоверчив, нелюдим; он и хотел, чтобы им руководили, и в то же время с трудом переносил это. У него был мелочный ум, направленный исключительно на копание в пустяках, а его познания в военном деле приличествовали скорее простому офицеру, чем королю».

В результате король полностью попал под влияние герцога де Люиня, фактически заменившего собой убитого Кончино Кончини.

По совету герцога де Люиня Людовик XIII вернул старых министров: Николя Брюлара де Сийери, Николя де Вилльруа, Пьера де Жаннена и других.

Со временем герцог де Люинь получил самые высокие титулы и даже задумал породниться с самим королём, женившись на его сводной сестре, на Екатерине-Генриетте, незаконной дочери Генриха IV и Габриель д’Эстре, родившейся в 1596 году.

Но этот бесстыдный брак без любви всё-таки не состоялся, и фавориту в 1617 году пришлось довольствоваться другой женой, которая впоследствии стала весьма известной особой. Это была юная, богатая, изумительно красивая и авантюрная Мария де Роган де Монбазон, дочь герцога де Монбазона, владевшего огромными землями в Бретани и Анжу.

Об этой женщине мы ещё расскажем, а пока же ограничимся следующим замечанием: после смерти герцога де Люиня она выйдет замуж за герцога до Шеврёз, а потом, став главной фрейлиной и ближайшей подругой Анны Австрийской, отдаст много сил борьбе против короля и кардинала де Ришелье.

8

22 февраля 1619 года королева-мать решилась на отчаянный шаг. План побега Мария Медичи вынашивала уже довольно давно, в этом ей помогал один из её ближайших соратников герцог д’Эпернон. В начале того же месяца он выехал из Меца, куда его сослал Людовик, а затем под Ангулемом созвал свои войска и направился к Лошу, откуда до Блуа (места заточения госпожи Медичи) было рукой подать. Вооружившись всеми необходимыми средствами, люди д’Эпернона тайком явились под стены импровизированной тюрьмы, а дальше дело оставалось за малым…

Сам процесс побега напоминает скорее эпизод из приключенческого романа в духе Александра Дюма, чем реальное историческое событие. По словам историка Андре Кастело, всё произошло следующим образом:

«Решительно настроенная Мария, крепко прижимая к себе шкатулку с бриллиантами на сумму сто тысяч золотых экю[5], отважно встала на подоконник и, рискуя сломать себе шею, спустилась по верёвочной лестнице с сорокаметровой высоты на землю».

Стоит отметить, что королева-мать в то время была уже отнюдь не девочкой. Грацией и сноровкой профессиональной эквилибристки там и не пахло, а такие эпитеты, как «полный» и «тучный», явно меркли перед суровым лицом реальности. Короче говоря, для Марии Медичи это был поистине выдающийся поступок, если не сказать подвиг, а её отвага и самоотверженность до сих пор заслуживают самых высоких похвал. Как бы то ни было, лестница не оборвалась, и королева-мать благополучно опустилась в объятия ожидавшего её герцога.

Надо сказать, что Марию Медичи поддерживал не один только д’Эпернон. Были и другие недовольные возвышением герцога де Люиня — в числе прочих даже такие аристократы, как, скажем, герцог де Лонгвилль, выразивший готовность поднять восстание в Нормандии, или герцог де Тремуй, готовый к аналогичным действиям в Бретани.

Подобная поддержка со стороны известных и влиятельных лиц не могла не вдохновить Марию Медичи на восстание. Королева-мать решила действовать незамедлительно: она быстро собрала армию и двинулась на Париж. То была первая война между матерью и сыном, которую историк Франсуа Блюш называет «странным конфликтом», поразившим множество людей, «благочестивых и добрых французов», католиков и протестантов.

Однако её армии оказалось недостаточно, чтобы обеспечить наступление на столицу, так что Марии Медичи пришлось повернуть на юго-запад, в сторону Ангулема, где она в дальнейшем осела практически на целый год. Оттуда повстанцы перебрались в Анжер, где королева-мать взывала к благоразумию французов, побуждая их изгнать герцога де Люиня и прекратить бесчинства, изменившие страну до неузнаваемости.

Королевский двор, ставка которого в то время находилась в Сен-Жермене, был крайне обеспокоен сложившейся ситуацией. Монарх оказался зажат меж трёх фронтов — так называемыми грандами (мятежными представителями высшего дворянства), гугенотами и Испанией, которые вполне могли помочь королеве-матери как с финансовой, так и с военной точки зрения. Опаснее всего было то, что, находясь внутри такого «треугольника», король не мог предугадать, откуда ждать нападения. К тому же возможностью свергнуть правящее лицо могли воспользоваться несколько сторон, если вообще не все три стороны разом. Положение было крайне напряжённым.

Поначалу Людовик планировал силой захватить мать в плен, однако куда более осторожный и дальновидный герцог де Люинь посоветовал ему отказаться от столь радикальных методов и послать гонца за епископом Люсонским с приказом возобновить его деятельность в окружении королевы-матери.

Следует отметить, что 5 сентября 1619 года в замке Кузьер, что близ Тура, состоялась встреча Людовика XIII и Марии Медичи. Там сын с матерью даже обнялись, и последняя, расчувствовавшись, смахнула со щеки набежавшую слезу. В тот же день они вместе поехали в Тур, а вслед за этим последовали обеды, пиры и охоты, сменявшие друг друга в течение нескольких дней. Арман-Жан дю Плесси-Ришелье находился среди почётных гостей. Сам герцог де Люинь вынужден был демонстрировать ему своё расположение, хотя им обоим была прекрасно понятна истинная цена происходившего. Что же касается нашего героя, то он не питал в отношении де Люиня никаких иллюзий. «Свет не видел большего обманщика, чем месье де Люинь, — вспоминал он потом. — Он давал обещания, не только зная, что не будет их выполнять, но и заранее зная, чем это затем оправдает».

16 октября 1619 года Мария Медичи в сопровождении десятитысячного эскорта торжественно въехала в Анжер, и там ей был отведён один из самых красивых дворцов. Между тем новости, поступавшие из Парижа, не радовали: усиление позиций де Люиня, назначение к её младшему сыну Гастону нового воспитателя д’Орнано, человека де Люиня…

Короче говоря, уже к весне 1620 года Франция вновь зажила предчувствием кровавых столкновений, а в окружении королевы-матери всё чаще стали звучать призывы к решению всех проблем самым кардинальным путём.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, уже став кардиналом де Ришелье, потом будет называть это принципом «демонстрации силы» или политикой «с позиции силы». В самом деле, ведь армию вовсе не обязательно приводить в боевую готовность исключительно для ведения военных действий. В определённых ситуациях можно достичь желанной цели и не прибегая к оружию, но для этого нужно показать потенциальному противнику всю свою мощь, а главное — решимость идти до конца. «Продемонстрировать свою силу, чтобы не быть вынужденным прибегнуть к ней» — так звучит основной постулат подобной концепции.


Герцог д’Эперпон. Неизвестный художник


Сейчас же Арман-Жан дю Плесси-Ришелье вновь должен был встретиться с Марией Медичи, и 27 марта 1620 года он уже был у неё. До него у неё уже побывала делегация, состоявшая из графа Филиппа де Бетюна и богослова Пьера де Берюля. В их задачу входило всеми правдами и неправдами отдалить королеву-мать от герцога д’Эпернона, но выполнить задуманное им не удалось. Вместо этого Мария Медичи написала несколько писем своему сыну, оправдывая свой побег и излагая свои взгляды на управление королевством.

При дворе тем не менее сочли возможным трактовать её побег как похищение, совершённое «проклятым д’Эперноном», а это позволяло вести с «жертвой» переговоры.

Когда наш герой прибыл, он прямиком направился к герцогу д’Эпернону, а тот привёл его к королеве-матери, окружение которой смотрело на визитёра с нескрываемым подозрением. Они-то не покинули Марию Медичи в Блуа и вынуждены были сносить все унижения, а посему епископ Люсонский для них был «изменником», «человеком де Люиня» и «представителем противоположного лагеря». Однако (и в этом ему следует отдать должное) он был и единственным среди всех присутствующих дипломатом, то есть человеком, готовым выдать всё, что угодно, кроме своих собственных чувств.

При поддержке красноречивого Пьера де Берюля Арман-Жан дю Плесси-Ришелье быстро достиг соглашения, которое, не задевая лично герцога д’Эпернона, в то же время не лишало королеву-мать надежды со временем вернуться ко двору.

Оно было подписано 30 апреля 1620 года в Ангулеме. По сути, это был мирный договор, но речь тут шла не об отступлении короля, чья армия уже стояла в нескольких километрах от убежища Марии Медичи, а лишь о намерении сына примириться с матерью. Именно Людовик XIII, проявив благоразумие, призвал будущего кардинала де Ришелье, чтобы тот побудил королеву-мать вступить в переговоры. Точнее, это наш герой побудил короля к этому, сделав вид, что его призвали лишь выполнить задуманное. И хитроумный дю Плесси выполнил свою миссию блестяще — так, что обе стороны остались им весьма довольны, искренне веря, что он отстаивает именно их позиции. В благодарность за эффективное посредничество король позволил матери сделать Армана-Жана дю Плесси-Ришелье своим канцлером, а та с готовностью вновь приблизила к себе человека, которого ещё совсем недавно все в её окружении называли «гнусным шпионом».

По словам биографа Ришелье Роберта Кнехта, «ото соглашение широко представлялось как триумф епископа».

Согласно договору, Мария Медичи получила право на так называемые места безопасности, для чего она вынуждена была отказаться от Нормандии и принять на себя губернаторство в Анжере, Шиноне и Пон-де-Се — городах, имевших стратегическое значение благодаря мостам через Луару. При этом наш герой предпочёл бы, чтобы ей дали город Панг, предоставлявший пути возможного отступления по морю.

Биограф кардинала де Ришелье Энтони Леви пишет:

«Дю Плесси приободрил Марию Медичи, завершив меморандум заявлением о том, что, если она, живя без интриг в выданном для неё месте, по-прежнему будет подвергаться гонениям, он первым заявит о том, что власть в государстве подчинена личным интересам, с явным намёком на то, что король в таком случае потеряет свой авторитет. Этот меморандум был важен потому, что, во-первых, успокаивал враждебные чувства в окружении королевы-матери, а во-вторых, свидетельствовал о том, что дю Плесси, который вовсе не был жадным до власти заговорщиком, прежде чем исполнить своё обещание забыть о верности богоданному монарху, должен получить морально веские основания сделать это. Таким основанием могло пять упомянутое незаконное преследование.

Между партией дю Плесси, теперь уверенно главенствовавшей, и старым окружением королевы-матери случались столкновения. Дю Плесси договорился о том, чтобы его брата Анри сделали губернатором Анжера».

Согласиться с утверждением, что Арман-Жан дю Плесси-Ришелье «вовсе не был жадным до власти заговорщиком», трудно. Другой не менее известный биограф кардинала, Франсуа Блюш например, утверждает, что его постоянной заботой было «остаться верным своей благодетельнице, при этом максимально угождая Людовику XIII». У многих подобное принято называть предательством. Да и вообще относиться к Арману-Жану дю Плесси-Ришелье можно по-разному. Но вот то, что он всегда действовал, следуя принципам «цель оправдывает средства», — это бесспорно. С другой стороны, в определённых обстоятельствах (например, когда дурной «капитан» ведёт «государственный корабль» прямо на скалы) и заговоры могут иметь прямое отношение к самому геройскому патриотизму…


А 8 июля 1619 года в жизни Армана-Жана дю Плесси-Ришелье произошла трагедия: упомянутый Анри дю Плесси-Ришелье повздорил с неким гвардейским капитаном Понсом де Лозьером, маркизом де Темином; были обнажены шпаги, и в ходе поединка, больше похожего на уличную драку, старший брат нашего героя был смертельно ранен.

Он был пронзён шпагой точно в грудь, успев лишь прошептать:

— Господи, прости меня…

Со смертью бездетного старшего брата угасла и надежда семейства дю Плесси-Ришелье на прямое продолжение рода.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье тяжело перенёс эту утрату. «Никогда не испытывал я большей скорби, чем при известии о смерти моего любимого брата», — написал он в своём дневнике. И в самом деле, после этого он долгое время не мог ни разговаривать, ни вести переписку.

Кстати сказать, скорее всего, именно это событие породило в будущем кардинале ненависть к выяснению отношений между людьми с помощью уличного кровопролития, что потом выразится в разработанном им законе о запрещении дуэлей[6].

Отметим также, что старший брат не оставил после себя ничего, кроме долгов.

После этого человек, который «вовсе не был жадным до власти заговорщиком», понимая, что отчаянно нуждается в поддержке людей, которым он мог бы доверять, стал «подтягивать» наверх своих родственников и друзей. Например, Шарль-Амадор де ля Порт (брат матери) был назначен губернатором Анжера, маркиз де Врезе (муж младшей сестры Николь) стал капитаном гвардейцев, а позже — маршалом Франции и т. д. Таким образом, наш герой начал играть всё более важную роль при дворе Марии Медичи, создавая политическую базу для того, чтобы диктовать свою волю в её делах, в назначениях на должности и в расходовании материальных средств.

А потом произошло событие, которое повергло двор Марин Медичи в настоящее уныние: король вдруг освободил принца де Конде и снял с него все обвинения. Репутация королевы-матери после этого оказалась запятнанной злоупотреблением властью, поскольку именно она заключила принца, претендовавшего на власть в стране, в тюрьму в сентябре 1616 года.

Принц де Конде тут же стал новым и весьма воинственным союзником герцога де Люиня, и это очень не понравилось королеве-матери, считавшей де Конде своим личным врагом. В знак протеста она решила держать свой двор в Анжере, не возвращаясь в Париж.

С этого момента напряжённость в отношениях между королём и его матерью опять начала расти, и герцог де Люинь поспешил предложить Марии Медичи кое-какие уступки, но, как обычно, они оказались слишком незначительны, а кроме того, сильно запоздали. После этого он также велел своим людям в Анжере взвалить на Армана-Жана дю Плесси-Ришелье вину за отказ от предложенных условий.

Будущий кардинал по-прежнему стремился к полному примирению. Похоже, в данный момент он искренне уговаривал Марию Медичи не противоречить своему сыну. Но всё было безрезультатно, и дело явно шло к вооружённому столкновению, тем более что гугеноты, заинтересованные в беспорядках любого рода, выразили желание принять участие в разгорающемся с новой силой конфликте.


Сам кардинал Жак дю Перрон отправился в Анжер с большой делегацией духовенства с целью предотвратить серьёзные военные столкновения. Но и это не помогло. Установившийся династический мир закончился, и 7 июля 1620 года началась вторая война между матерью и сыном, которую историк Франсуа Блюш характеризует как «одну из самых коротких и наименее кровавых войн в мире».

В самом деле, герцог де Люинь, поддерживаемый старыми советниками Генриха IV, настаивал на переговорах, а принц де Конде — на вооружённом столкновении, но король всё же склонился на сторону военных действий.

В результате 10 июля его войска взяли Руан, 17-го — Кан, а уже 7 августа мятежники, члены оппозиционной группировки знати, недовольной возвращением принца де Конде, были разгромлены королевской армией у переправы через Луару в Пон-де-Се.

В этом (если позволительно будет применить этот термин) сражении Людовик XIII лично командовал своими войсками.

Жедеон Таллеман де Рео по этому поводу пишет:

«Он был немного жесток, как и большинство замкнутых и малодушных людей, ибо правитель наш доблестью не отличался, хотя и желал прослыть отважным».

На стороне Марии Медичи стояли герцог Вандомский (первый сын Генриха IV и его фаворитки Габриэль д’Эстре), а также герцог д’Эпернон, герцог де Рец, герцог Мэнский, герцог Немурский, герцог де Монморанси и граф Суассонский. Королю помогал руководить маршал Шарль де Креки.

К несчастью для Марии Медичи, герцог де Рец изменил ей и со своим отрядом в полторы тысячи человек ушёл с поля боя. Это сократило армию королевы-матери примерно на треть. Увидев это, герцог Вандомский тоже предпочёл скрыться. Дальнейшее для опытного маршала де Креки было, как говорится, «делом техники»: лишённая командования армия Марии Медичи была рассеяна в течение пятнадцати минут.

Жедеон Таллеман де Рео описывает произошедшее следующим образом:

«Затем произошла смехотворная стычка при Пон-де-Се; барон де Фене довольно едко отзывается о ней, да и название, которое дали этому бесподобному походу, достаточно подтверждает, что всё это было пустой затеей. Ботрю командовал пехотным полком, выступившим на стороне королевы-матери; однажды он сказал ей: „Что до пехотинцев, государыня, то людей, твёрдых на ногу, нам хватает, а вот поди поищи таких, кто был бы твёрд и духом“.

Некоторые историки называют стычку при Пон-де-Се „беспорядочной перестрелкой“, некоторые — „шалостью при Пон-де-Се“.

8 августа Людовик XIII торжественно вступил в Анжер, а на следующий день в дело вмешался Арман-Жан дю Плесси-Ришелье и вновь уладил всё полюбовно: король опять помирился с матерью, что и было зафиксировано мирным договором от 10 августа 1620 года.

Кстати сказать, после этого договора позиции нашего героя резко усилились, но он продолжил вести переписку с герцогом де Люинем. Что же касается Марии Медичи, то ей было разрешено вернуться в Париж, где она поселилась в специально построенном для неё по образцу флорентийского дворца Питти Люксембургском дворце.

Дворец, надо сказать, получился удивительно красивым, но что ей теперь было до всего этого великолепия. Правильно же говорят, что тюрьма — это место, где человек находится против своей воли, даже если внешне она выглядит как дворец.

Биограф Марии Медичи Пьер-Викторьен Лоттен де Лаваль по поводу мира, заключённого между матерью и сыном, пишет:

„Ришелье сыграл в этом деле постыдную роль. Королева была вновь предана и вновь вынуждена сдаться на милость своего гонителя <…>. Она вновь стала заложницей своего сына“.

А вот в отношениях с герцогом де Люинем заключённый мир ознаменовал для нашего героя новый поворот: демонстрируя всем „союз, основанный на общности интересов“, они договорились о браке между племянником де Люиня Антуаном де Комбале и племянницей Армана-Жана дю Плесси-Ришелье Марией-Мадлен. Последняя родилась в 1604 году и была дочерью Франсуазы дю Плесси-Ришелье, старшей сестры будущего кардинала[7]. Пышная свадьба была отпразднована в конце ноября месяца в Лувре, и Мария Медичи щедро одарила новобрачную.

Весной 1621 года Королевский совет принял решение начать войну с протестантами, окопавшимися в Беарне, на родине Генриха IV. Дело в том, что Протестантская уния[8], созданная для противостояния католикам, отказалась признать присоединение Беарна к французской короне. Более того, гугеноты на юго-западе Франции взялись за оружие под предводительством герцога де Рогана.

Людовик XIII лично поехал в Беарн, чтобы покончить с происходившими там беспорядками, наладить сбор налогов и возвратить отнятое имущество католическому духовенству.

Герцог де Люинь снова выступил за компромиссное решение вопроса, но его влияние на короля к тому времени уже начало ослабевать. Напротив, влияние принца де Кон-де, всегда готового схватиться за оружие, возрастало. В результате 17 мая Людовик XIII выступил в поход. 18 мая он начал осаду Сен-Жан-д’Анжели, и город сдался ему 24 июня.

17 августа королевская армия начала осаду Монтобана. Удивительно, но осада этого города впервые была поручена герцогу де Люиню, совершенно беспомощному на поле боя.

В результате своими неумелыми действиями он позволил протестантской армии, направленной на помощь Монтобану, войти в город. Герцог де Люинь, полный страхов и сомнений, попытался вести тайные переговоры с осаждёнными, но это стало известно и лишь навлекло на него гнев короля.

15 ноября Людовик XIII приказал снять осаду Монтобана, но остался на юге, чтобы завершить усмирение мятежников.

Часть третья КАРДИНАЛ

1

12 ноября 1621 года герцог де Люинь осадил маленькую гугенотскую крепость Монёр на реке Гаронне, а через месяц он заболел "пурпурной лихорадкой" (вероятнее всего, скарлатиной или чумой, бродившей по армии) и умер буквально через несколько часов.

Считается, что Шарль д’Альбер герцог де Люинь "сошёл со сцены" удивительно вовремя, ибо король уже устал от него и больше не скрывал этого от своих приближённых.

Современники рассказывали, что никто даже не наведался к умиравшему, а после похорон Людовик XIII признался одному из своих приближённых, что смерть де Люиня сделала его свободным. В результате о бывшем фаворите все очень скоро забыли.


В том же 1621 году, после смерти де Люиня, Мария Медичи вновь заняла своё место в Королевском совете.

Смерть герцога открыла путь наверх и Арману-Жану дю Плесси-Ришелье, имевшему все причины недолюбливать герцога и принижать его роль перед потомками. Поначалу он стал простым членом Королевского совета, но потом очень быстро выдвинулся на пост министра. Кроме того, Мария Медичи добилась для него кардинальской сутаны.

Произошло это следующим образом. Весной 1622 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье заступился за королеву-мать на заседании Королевского совета. Влиятельнейшие люди Франции всегда относились к нему более чем с опаской, явственно видя его достоинства и потенциальные возможности, амбиции и непреклонность на пути к поставленной цели. Выступая в Совете, наш герой ещё больше укрепил министров в их беспокойствах. И тогда государственный секретарь маркиз Пьер де Пюизье стал убеждать Марию Медичи отправить своего "протеже" в Рим. План де Пюизье был прост: отдалить дю Плссси-Ришслье от Марии Медичи, лишить её опытного советника, без которого она стала бы не так опасна, и одновременно удалить из Франции самого очевидного кандидата на высшее место рядом с троном. Но наш герой решил переиграть де Пюизье и заявил о своём согласии отправиться в Рим.

А тут очень кстати (13 августа 1622 года) в Париже умер Анри де Гонди, кардинал де Рец. Мария Медичи усилила давление на государственного секретаря де Пюизье. Наконец, в дело вмешался сам Людовик XIII. И в результате этих совместных усилий, 5 сентября 1622 года епископ Люсонский был всё же возведён в кардинальский сан.

В это время ему было тридцать семь лет. В поздравительном письме папа Григорий XV (в миру Алессандро Людовизи) написал ему:

"Твои блестящие успехи настолько известны, что вся Франция должна отметить твои добродетели <…>. Продолжай возвышать престиж церкви в этом королевстве, искореняй ересь".

Как видим, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье (а теперь уже кардинал де Ришелье) в блестящем стиле выиграл эту партию.

Историк Ги Шоссинан-Ногаре пишет о Марии Медичи:

"Она добилась введения в Совет Ришелье, то есть, как она очень наивно полагала, себя самой. Когда Ришелье сделался главой Совета, она расценила это как собственный триумф. Но Ришелье, возвыситься которому помогла королева-мать, ради удовлетворения своих амбиций сделался слугой короля душой и телом".

С известным историком можно согласиться лишь частично. В самом деле, вознесясь на такую высоту, кардинал де Ришелье перестал нуждаться во флорентийке. Однако при этом он не "сделался слугой короля душой и телом". Скорее, напротив, он обратил свой проницательный взгляд на королеву Анну Австрийскую, супругу Людовика.

Другое дело, что двадцатилетний король в силу данных ему от природы качеств просто не мог долгое время обходиться без поводыря, а это значило, что в его окружении тут же началась борьба за место ушедшего в мир иной герцога де Люиня.


Очевидным претендентом считался принц де Конде. Но ведь был ещё и Арман-Жан дю Плесси-Ришелье — отныне и навсегда великий и ужасный кардинал де Ришелье…

Теперь положение кардинала коренным образом изменилось. Он уже не выглядел тем полуссыльным изгоем, каким был ещё совсем недавно. Теперь с ним вынуждены были считаться все, причём не только члены Королевского совета.

Что касается парижского общества, то в нём возвышение епископа Люсонского было встречено вполне благосклонно. В частности, известный придворный поэт Франсуа де Малерб писал одному из своих друзей:

"Вы знаете, что я не льстец и не лжец, но клянусь вам, что в этом кардинале есть нечто такое, что выходит за общепринятые рамки, и если наш корабль всё же справится с бурей, то это произойдёт лишь тогда, когда эта доблестная рука будет держать бразды правления".


Ришелье и Людовик XIII. Художник М. Лелуар


Однако "эта доблестная рука" всё ещё не пользовалась полным расположением короля. Тогдашний венецианский посол, например, докладывал своему правительству следующее:

"Господин кардинал де Ришелье здесь единственный, кто противодействует министрам. Он прилагает все усилия для того, чтобы возвысить себя в глазах короля, внушая ему идею величия и славы короны".

Судя по всему, новоиспечённый кардинал хорошо изучил характер Людовика XIII, сделав упор на его славолюбие и желание во всём походить на своего знаменитого отца. Он упорно внедрял в сознание молодого короля такие понятия, как величие, признание, бессмертие…

Когда же он в кардинальской мантии вошёл в зал Королевского совета, всем сразу стало понятно, кто отныне здесь хозяин. И точно — вскоре ему удалось убедить короля в полной беспомощности и несостоятельности его министров Николя Брюлара де Сийери, Пьера де Пюизье, Шарля де Лавьевилля и других.

Действительно, внутренняя обстановка во Франции тогда была крайне неблагополучной. Повсеместно тлели, готовые в любой момент разгореться, очаги недовольства. Серьёзно был расшатан и международный престиж Франции, отказавшейся от союза с германскими протестантскими княжествами из религиозно-идеологической солидарности с Габсбургами. И всё потому, что на протяжении последних лет как внутренней, так и внешней политикой Франции занимался кто угодно, только не тот, кто был на это способен.

И вот тут-то Людовик XIII увидел в кардинале де Ришелье человека, который должен был, а главное, мог спасти Францию. Он всё чаще стал советоваться с ним, всё чаще начал прислушиваться к его советам и вскоре уже вообще не мог без них обходиться. Более того, однажды после очередной беседы Людовик XIII неожиданно предложил кардиналу де Ришелье возглавить его Совет и самому определить его состав.

После этого, 13 августа 1624 года, суперинтендант финансов маркиз де Лавьевилль был арестован, а Ришелье превратился чуть ли не в самого влиятельного человека в государстве. В самом деле, до этого ареста в Королевский совет, тогдашнее французское правительство, входили Мария Медичи, кардинал Франсуа де Ларошфуко, перешедший в католичество гугенот герцог де Ледигьер, канцлер Этьен д’Алигр и ещё несколько государственных секретарей, которые открывали заседания докладами о текущем состоянии дел в королевстве. В принципе ни одни приказ не вступал в силу, пока его не завизирует король, чью подпись удостоверял соответствующий секретарь. Когда король отсутствовал, его место занимал канцлер.

Короче говоря, кроме королевы-матери и канцлера, никто из членов Совета не имел преимуществ над остальными. Теперь же кардинал де Ришелье благодаря Марии Медичи получил такие полномочия, что стал выше не только старика де Ларошфуко, но и канцлера, который до того считался высшим должностным лицом, возглавлявшим королевскую канцелярию и архив, а также хранившим государственную печать. При этом официальная должность кардинала звучала всего лишь так: государственный секретарь по торговле и морским делам.

Отметим, что во Франции всегда было так: если кого-то назначили кардиналом, то и в Королевский совет его непременно надо было включить. Включили. В ответ на это кардинал тут же изложил королю свою программу, определив наиважнейшие направления внутренней и внешней политики. Он заявил:

— Поскольку Ваше Величество решило открыть мне доступ в Королевский совет, гем самым оказывая мне огромное доверие, я обещаю приложить всю свою ловкость и умение вкупе с полномочиями, которые Ваше Величество соблаговолит мне предоставить, для уничтожения гугенотов, усмирения гордыни аристократов и возвеличивания имени короля Франции до тех высот, на которых ему положено находиться.

Отметим также, что на заседаниях нового Совета кардинал де Ришелье не выставлял свою новую роль. Напротив, он постарался создать впечатление, что отныне и навсегда всеми делами в королевстве будет управлять только король. Он умолял его "не слушать никаких жалоб на того или иного министра в частном порядке, но самому встать во главе Совета". Замысел кардинала был прост: отныне все решения Совета должны быть одобрены лично королём, а раз так, то обвинить министров и прежде всего самого кардинала за допущенные ошибки будет просто невозможно.

Кардинал прекрасно понимал, что Людовик XIII, будучи человеком болезненным и слабым, неспособен к самостоятельным поступкам и тем более к изнурительному каждодневному труду, а это значило, что истинным творцом и проводником политической линии будет он — кардинал де Ришелье. Таким образом, он умело взял бразды правления в свои руки, оставив для короля лишь прекрасную иллюзию, что всё теперь зависит исключительно от его монаршей воли.


Как видим, в течение 1624 года кардинал де Ришелье практически прибрал к рукам власть в государстве. А его первым важным дипломатическим успехом стал брак сестры Людовика XIII Генриетты и принца Уэльского, будущего короля Англии и Шотландии, известного в истории как Карл I Стюарт. Этим он ознаменовал возрождение серьёзной и продуманной внешней политики Франции, практически сошедшей на нет после смерти Генриха IV, которому в своё время первому пришла в голову мысль о необходимости этого брачного союза.


Люксембургский дворец. Современный вид


Брачный контракт был подписан 17 ноября 1624 года. По этому поводу Мария Медичи устроила грандиозный приём в своём любимом Люксембургском дворце.

После приёма Мария Медичи и Анна Австрийская сопровождали Генриетту и приехавшего за ней герцога Бекингэма до Амьена, где красавец англичанин и Анна умудрились остаться наедине и дать повод заговорить об их "романе".

Последствия этой истории, хорошо известной по произведениям Александра Дюма, оказались не самыми благоприятными для французской королевы. Бекингэму же запретили появляться во Франции, и это зародило в душе у Анны глубокую антипатию к кардиналу де Ришелье, который был, как она считала, главным виновником всей этой хорошо продуманной провокации.

Об этом мы ещё подробно поговорим ниже, а пока отметим, что отношения с Англией были установлены, но это явно не предполагало улучшения отношений с Испанией.

В результате кардиналу пришлось тонко лавировать между необходимостью уважать происпанские чувства в окружении Марии Медичи и растущей заинтересованностью в союзе с англичанами. При этом Англия и Испания в то время просто ненавидели друг друга, и, несмотря на всю свою изворотливость, кардиналу так и не удалось примирить две эти противоречащие одна другой цели. В результате отношения Франции с Англией в 1625 году стали ухудшаться (тем более что стало ясно, что брак Генриетты и Карла, что называется, не сложился).

Положение стало совсем неприятным, когда ухудшились отношения и с Испанией, не скрывавшей своего недовольства франко-английским браком.

Обстановка во Франции также начала обостряться. Количество несогласных с правлением кардинала де Ришелье росло, капризная и непредсказуемая Мария Медичи, по обыкновению, поддержала оппозицию, и это вновь стало угрожать единству королевства.

Кардинал де Ришелье чувствовал, что наступил решающий момент его политической карьеры: на него одновременно навалились и груз королевского доверия, и ощущение всё увеличивающегося разрыва между его собственными взглядами и позицией Марии Медичи, уходящей корнями в необузданный католицизм.

Раньше он озвучивал свои идеи голосом Марии Медичи. Теперь он аналогичным образом строил свои взаимоотношения и с королём. А увязать всё это воедино было крайне трудно, тем более что Людовик стремился всегда и во всём отстаивать свою независимость от матери.

Пока суд да дело, кардинал де Ришелье стал ближайшим сподвижником Людовика XIII. Несмотря на хрупкое здоровье (нашему герою было тридцать семь лет, и он переживал в те дни невыносимые физические страдания — его мучали сильнейшие приступы мигрени, ставшие последствиями нервного перенапряжения), он достиг столь высокого положения благодаря сочетанию таких качеств, как терпение, хитрость и бескомпромиссная воля. И эти качества кардинал никогда не перестанет использовать для собственного продвижения. В 1631 году, например, он получит титул герцога, продолжая увеличивать и своё личное состояние. Но ото не было для него самоцелью. В своей политике кардинал де Ришелье, независимо от руководящих им личных мотивов, всегда преследовал следующие главные цели: укрепление государства, его централизацию, обеспечение главенства светской власти над церковью и центра над провинциями, ликвидация могущества и сепаратизма высшей знати и противодействие испано-австрийской гегемонии в Европе. А ещё он очень хотел покончить наконец с беспокойными гугенотами.

Пока же, оказавшись на новом посту, он мог видеть безрадостную картину: внутреннюю разобщённость страны, слабость королевской власти при наличии мощной оппозиции, истощённую казну, непоследовательную и пагубную для интересов Франции внешнюю политику. Как было исправить столь малозавидное положение? На этот счёт у него имелись совершенно определённые мысли…


Итак, кардинал де Ришелье "подмял" под себя короля и постепенно, но очень методично начал расправляться со всеми своими противниками. При этом королевское семейство оставалось к нему враждебным.

Гастон, единственный брат короля, плёл бесчисленные заговоры с целью усиления своего влияния. 25 апреля 1626 года он достиг восемнадцатилетнего возраста. Это был весьма приятный внешне юноша, улыбчивый и элегантный, любимец Марии Медичи, но при этом несдержанный, безалаберный и распущенный, причём с такими же непомерными амбициями, как и у его матери.


Гастон Орлеанский. Гравюра XVII в.


Он также был предполагаемым наследником престола и достаточно взрослым для того, чтобы жениться. Многим уже казалось вполне вероятным, что он сам скоро станет королём Франции. К тому же Анна Австрийская, которой исполнилось двадцать пять, практически не имела супружеских отношений с Людовиком XIII, и к 1626 году надежды на наследника мужского пола по прямой линии уже выглядели несбыточными.

Естественно, в таких условиях вопрос вступлении в брак Гастона приобретал особое политическое значение, ведь, если бы он остался неженатым, трои мог перейти к принцу де Конде из королевского рода Бурбонов или к его наследникам.

Чтобы легче было разобраться во всей сложности ситуации, напомним, что Бурбоны — это младшая ветвь Капетингов, династии французских королей, названной по имени её основателя Гуго Капета. Капотиш правили во Франции с 987 по 1328 год. После смерти короля Карла IV эта линия пресеклась, и корона перешла к Филиппу VI из рода Валуа, которого сам Карл IV, умирая, назначил регентом королевства. После этого представители семейства Валуа правили во Франции вплоть до 1589 года.

Последним Валуа на французском троне был Генрих III, убитый монахом Жаком Клеманом 2 августа 1589 года. Сменивший его Генрих IV, муж Марии Медичи, уже был из семейства Бурбонов (его отец Антуан де Бурбон был королём Наварры).

А вот титул принца де Конде впервые был дан Луи де Бурбону, дяде короля Генриха IV. Нынешний же принц де Конде был потомком Луи де Бурбона, и он вполне мог претендовать на трон.

Да, такая вероятность реально существовала, и она была чревата политической нестабильностью и рядом непродуманных решений, которые легко могли разрушить всё то, к чему кардинал де Ришелье так усиленно стремился.

С одной стороны, младший брат короля Гастон был достаточно честолюбив для того, чтобы захватить власть, но при этом абсолютно лишён каких-либо дарований. Это вполне устраивало кардинала де Ришелье. Он вообще не считал Гастона каким-то уж особенно опасным, так как знал, что этот избалованный и уверенный в своей безнаказанности мальчишка не обладает энергией, необходимой для серьёзной борьбы. Но, с другой стороны, если бы Гастон женился и имел потомство мужского пола, смог бы тогда наш герой сохранить своё положение? Конечно же нет. А раз так, кардинал долго не решался высказаться в пользу брака Гастона.

Но этого очень хотела Мария Медичи. За два года до смерти Генрих IV выбрал в невесты Гастону Марию де Бурбон, герцогиню де Монпансье, одну из богатейших наследниц Франции. Гастон находил Марию де Бурбон малопривлекательной, но вот Мария Медичи была горячей сторонницей именно этого брачного союза. Соответственно, кардиналу де Ришелье ничего не оставалось, как начать действия в этом направлении, но тут же вокруг принца де Конде возникла "партия" противников этого брака, а всеобщее неприязненное отношение к кардиналу ещё более возросло.

В итоге маменькин сынок Гастон всё же женился на герцогине де Монпансье[9], но она вскоре, 29 мая 1627 года, умерла при родах дочери Анны-Марии-Луизы, носившей впоследствии титул мадемуазель де Монпансье и имевшей известный литературный салон, привлекавший многих интеллектуалов того времени.


Итак, в 1626 году до правительства дошли сведения, что зреет большой заговор, в состав которого входили многие видные аристократы, а также незаконные сыновья Генриха IV, всегда испытывавшие неприязнь по отношению к Людовику XIII. Дальше — больше, оппозиционеры наладили контакт с англичанами, в чьих отношениях с кардиналом де Ришелье именно в этот момент наступило резкое охлаждение.


Медаль с изображением Генриха IV и Марии Медичи


Кардинал, естественно, проинформировал обо всём и короля, и его мать. Для большей надёжности он усилил личную охрану.

В конечном итоге заговор был сокрушён. Подробнее об этом заговоре, более известном по имени казнённого графа де Шале, будет рассказано ниже, а пока же нас интересует следующее: всё вроде бы завершилось благополучно, но имевшие место события настолько измучили кардинала де Ришелье, что он предпринял попытку уйти в отставку. Или сделал вид, что предпринял…

Как бы то ни было, его прошение, переданное через Марию Медичи, было отклонено, и он получил от Людовика XIII следующее письмо, датированное 9 июня 1626 года:

"Я питаю к вам полное доверие, и у меня никогда не было никого, кто служил бы мне на благо так, как это делаете вы <…>. Я никогда не откажусь от вас <…>. Будьте уверены, что я не изменю своего мнения, и, кто бы ни выступал против вас, вы можете рассчитывать на меня".

А через несколько дней после этого стало известно, что герцог Бекингэм отдал приказ об отправке в Ла-Рошель флота в составе почти сотни кораблей с примерно десятью тысячами солдат на борту. При этом он заявил, что его главная цель состоит в том, чтобы заставить французского короля уважать права гугенотов — граждан Ла-Рошели. Естественно, французские гугеноты воспряли духом и активизировались.

2

На самом деле цель столь внушительной экспедиции заключалась в другом: Ла-Рошель осталась последним портом, открывавшим англичанам вход во французское королевство. К тому же Англия хотела пресечь намерения французского короля распространить своё господство на Атлантику, владычицей которой британская корона считала себя с незапамятных времён.

Что же касается герцога Бекингэма, то он хоть и ставил превыше всего честь Англии, но стремился к удовлетворению личной мести и хотел вернуться во Францию как завоеватель.

Со своей стороны, кардинал де Ришелье приказал сосредоточить небольшую, но сильную армию в провинции Пуату, нацелив её на Ла-Рошель.

25 июля 1627 года британские корабли появились у берегов Ре, и трёхтысячный гарнизон отого острова оказался осаждён в форте Сен-Мартен.

В это время Людовик XIII также отбыл из Парижа в Пуату, чтобы лично возглавить войска, но в дороге он неожиданно заболел. В такой ситуации кардинал до Ришелье показал себя следующим образом: он выделил из собственных средств полтора миллиона ливров на нужды армии и получил от кредиторов ещё четыре миллиона ливров. Более того, он приказал конфисковать все торговые корабли, оказавшиеся на Атлантическом побережье Франции, вооружить их и отправить в район боевых действий. А ещё он пообещал премию в 30 000 ливров тому отважному капитану, который сумеет доставить осаждённому гарнизону Сен-Мартена необходимое продовольствие. И конечно же он занялся спешным сбором войск для переброски под Ла-Рошель.

Всем этим он в очередной раз доказал, что интересы государства не были для него пустым звуком. Он прекрасно понимал, что в создавшемся критическом положении самое главное — не допустить установления английского контроля над островом Ре.

А тем временем муниципалитет Ла-Рошели, воспользовавшись трудным положением правительства, выдвинул целый ряд невообразимых требований, больше похожих на ультиматум. Однако кардинал де Ришелье отверг все эти претензии, пригрозив решить все проблемы силой. В результате 10 сентября 1627 года гугеноты Ла-Рошели начали боевые действия против королевской армии.

11 сентября в армию прибыл Людовик XIII, оправившийся от болезни. Он тут же приступил к осаде Ла-Рошели, и это затянулось на два с лишним года.

Важнейшим условием успеха операции было изгнание англичан с острова Ре.

К октябрю месяцу численность королевской армии, собранной вокруг Ла-Рошели, возросла до 20 000 человек. На самом деле кардинал де Ришелье планировал сосредоточить здесь ещё более мощные силы, но в это время герцог Анри де Роган организовал мятеж на юге Франции, в Лангедоке. Поэтому пришлось сформировать ещё одну армию, и командовать ею был назначен принц де Конде, непримиримый враг гугенотов.

Осада Ла-Рошели осложнялась ещё и распрями между герцогом Ангулемским, Франсуа де Бассомпьером и братом короля Гастоном, что затрудняло осуществление единого стратегического плана, выработанного Людовиком XIII и его советником, украсившим своё кардинальское облачение военными доспехами. Тем не менее форт Сен-Мартен продолжал сопротивляться, а в армии герцога Бекингэма моральный дух падал буквально с каждым днём. Это и понятно — не хватало продовольствия, росло число заболевших, да и попытки штурма, предпринятые 20 октября и 5 ноября, не удались, принеся лишь серьёзные потери.

В конечном итоге герцог приказал снять осаду форта и эвакуировать потрёпанные войска с острова на корабли. Это стоило англичанам ещё до двух тысяч человек, и это уже была не просто неудача, но крупное поражение с потерей пушек, лошадей и знамён. Герцог Бекингэм бежал, заверив ларошельцев в том, что очень скоро он вернётся с ещё более сильной армией.

С этого момента все силы кардинал де Ришелье нацелил на Ла-Рошель, и положение защитников города стало угрожающим. Стоит отметить, что укрепления города включали двенадцать больших бастионов, на которых были расположены полторы сотни крепостных орудий, а перед мощными крепостными стенами были вырыты двойные рвы. Население города к началу осады составляло примерно 28 000 человек, из которых в активной обороне могло участвовать до 10 000 человек. За всю историю Ла-Рошели не в первый раз приходилось выдерживать осаду, и попытки взять город прямым штурмом всегда терпели неудачу.

Учитывая это, кардинал де Ришелье пришёл к выводу, что осада может принести результат только при условии полной блокады Ла-Рошели как со стороны суши, так и с моря. А ещё он приказал начать строить плотину, которая должна была полностью перекрыть водный путь, ведущий в порт.

Строительство плотины началось 30 ноября 1627 года. Оно осуществлялось силами солдат, каждому из которых за это ежедневно выплачивали дополнительно по двадцать су. Внешняя сторона плотины состояла из затопленных кораблей, торчащие из воды мачты которых походили на частокол, а внутренняя сторона представляла собой груду наваленных камней и мешков с песком. При этом в плотине были предусмотрительно оставлены проёмы для свободной циркуляции воды во время приливов и отливов.

Работы, за которыми наблюдали лично Людовик XIII и кардинал де Ришелье, шли медленно. Но в конечном итоге они были завершены в марте 1628 года: плотина высотой до двадцати метров протянулась примерно на полтора километра, наглухо перекрыв вражеским кораблям доступ в ла-рошельский порт. Таким образом, к началу апреля 1628 года строптивый город оказался в плотном кольце блокады, и всем стало ясно: оплот гугенотов обречён, и его падение — лишь дело времени.

Понятно, что подробное промедление с осадой влекло за собой огромные расходы. Размышляя о дополнительных источниках финансирования, наш герой решил прибегнуть к помощи духовенства. В конце концов, речь шла о войне с еретиками, а посему церковь была просто обязана внести свою лепту. Людовик XIII поддержал эту мысль и созвал 6 февраля 1628 года в Пуатье специальную ассамблею духовенства. Выступая 10 февраля на этой ассамблее, кардинал де Ришелье сказал:


Герцог Бекингэм. Неизвестный художник


— От взятия Ла-Рошели зависят спасение государства, спокойствие Франции, а также благополучие и авторитет короля на будущие времена.

Все принялись аплодировать, но при этом никто не проявил должного энтузиазма при обсуждении вопроса о материальной помощи правительству. В результате работа ассамблеи продлилась до 24 июня 1628 года, что ещё больше затянуло осаду Ла-Рошели. И всё же под сильнейшим давлением кардинала было принято решение о выделении государству чрезвычайной субсидии в размере трёх миллионов ливров. Казалось бы, много, но это была весьма скромная сумма, если учитывать, что церкви в то время принадлежало более четверти всего недвижимого имущества в королевство. Но большего не смог добиться даже всесильный кардинал де Ришелье.

А тем временем болезненный Людовик XIII вернулся в Париж, и командование армией кардинал вынужден был взять на себя — к нескрываемому раздражению молодого Гастона и других принцев крови, чьё чувство собственного достоинства было уязвлено подобной "несправедливостью".

Сам кардинал воспринял отъезд короля с двойственным чувством: с одной стороны, он обрёл под Ла-Рошелью полную свободу действий, с другой — его беспокоила возможность постороннего влияния на короля в Париже. Он ведь хорошо знал, какие умонастроения господствуют при дворе, где многие желали прекращения затянувшейся войны. К тому же лондонская агентура уже успела донести ему о подготовке новой экспедиции герцога Бекингэма.


Обеспокоенный приготовлениями англичан, кардинал де Ришелье решил поторопиться со штурмом Ла-Рошели.

И наступление началось в ночь с 12-го на 13 марта 1628 года. Однако плохая координация действий штурмовых отрядов не позволила развить наметившийся в какое-то время успех, и операция закончилась неудачей.

И теперь кардинал каждый день с тревогой ожидал появления у берегов Франции британского флота.

И вот 8 мая 1628 года из бухты Портсмута вышел английский флот в составе полусотни кораблей. На этот раз флот шёл под вымпелом Вильяма Филдинга, первого графа Денбига. Адмиралу была поставлена задача — прорваться к Ла-Рошели и доставить осаждённым боеприпасы и продовольствие. Другая цель экспедиции графа Денбига заключалась в том, чтобы вынудить Людовика XIII вообще снять осаду Ла-Рошели и заключить мир с гугенотами.

Погода благоприятствовала англичанам, и уже через неделю флот графа Денбига показался вблизи берегов Ла-Рошели. Но тут адмирала ждал пренеприятный сюрприз. Конечно же в Лондоне он слышал о какой-то плотине, которую строили по приказу кардинала де Ришелье, но он и предположить не мог, что всё окажется так серьёзно. Как выяснилось, бессмысленно было даже пытаться пройти сквозь неё, и граф Денбиг принял решение разрушить плотину огнём корабельной артиллерии. Было произведено несколько залпов… Никакого результата… Зато французские батареи, открывшие ответный огонь, серьёзно потревожили непрошеных гостей.

16 мая граф Денбиг попытался взорвать плотину, направив к ней корабль, нагруженный легкогорючими веществами, однако и эта попытка была сорвана метким огнём французской артиллерии. А через два дня английский флот, к изумлению французов и к полному отчаянию защитников Ла-Рошели, вышел в открытое море и взял курс к берегам Англии.

Что там произошло, никто так и не понял. Поговаривали даже, что это был приказ самого герцога Бекингэма, сделанный по просьбе Анны Австрийской. А может быть, граф Денбиг и его офицеры были банально подкуплены агентами кардинала де Ришелье. Так или иначе, но до сих пор мотивы действий британского командующего так и остаются загадкой для историков.

В любом случае в конце июля 1628 года герцог Бекингэм прибыл в Портсмут…

А дальнейшие события хорошо известны, в том числе и по произведениям Александра Дюма: герцог был убит в Портсмуте неким лейтенантом Джоном Фелтоном, нанёсшим ему два удара кинжалом. 30 октября 1628 года войска кардинала де Ришелье вошли в Ла-Рошель, и 20 мая 1629 года был подписан мир с Англией.

В своих "Мемуарах" потом кардинал де Ришелье написал об этом так:

"Этот достойный слёз инцидент со всей очевидностью показывает всю суетность величия".

Из 28-тысячного населения до капитуляции Ла-Рошели дожило немногим более пяти тысяч человек. Город был буквально завален трупами: они лежали повсюду — на площадях, улицах, в домах. Оставшиеся же в живых были до такой степени ослаблены, что не могли даже нормально похоронить умерших…

Удивительно, но взятие Ла-Рошели не сопровождалось, как это бывало во многих других местах, ни грабежами, ни насилием, и это в значительной степени стало результатом усилий кардинала де Ришелье. Более того, никто из защитников города не был предан суду или наказан, а ещё объявили, что протестанты поверженной Ла-Рошели могут свободно исповедовать свою религию. Кроме того, по совету кардинала Людовик XIII приказал доставить хлеб для населения города. Что же случилось? Просто кардинал был убеждён, что в определённых обстоятельствах милосердие — это не менее действенный инструмент власти, чем устрашение.

Впрочем, прежние органы городского самоуправления всё же были уничтожены, а все городские укрепления со стороны суши — разрушены.


Итак, в октябре 1628 года Ла-Рошель капитулировала. Другими словами, эта мощная крепость была отнята у гугенотов, много десятилетий считавших её оплотом своего могущества. Таким образом, был навсегда положен конец сепаратистским устремлениям протестантского меньшинства и его мечтам о создании собственной республики, независимой от французской короны.

Свидетель этих событий Франсуа де Ларошфуко так пишет о кардинале де Ришелье:

"Все, кто не покорялся его желаниям, навлекали на себя его ненависть, а чтобы возвысить своих ставленников и сгубить врагов, любые средства были для него хороши".

И действительно, в борьбе со своими противниками кардинал не брезговал ничем. Прежде всего он прибегал к доносам и шпионству. Но по тем временам это было "нормально", и этим пользовались все. Но кардинал пошёл значительно дальше: грубые подлоги и подкупы — в ход у него пошло всё.

А что оставалось делать? Ведь происходившее на юго-западе Франции — это фактически была гражданская война, которая потребовала отъезда Людовика XIII и кардинала де Ришелье из Парижа. Король, как мы уже говорили, сильно болел. Кардинала и самого мучили бесконечные мигрени, но он день и ночь проводил у постели Людовика, лично ухаживая за ним. Это и понятно, ведь он ни на минуту не забывал о том, что смерть Людовика повлекла бы за собой восшествие на престол его брата Гастона.

Правление в Париже во время отсутствия короля было передано его матери, а посему ситуация для кардинала явно перестала быть предсказуемой и управляемой. Да что там — ситуация стала просто опасной, таившей в себе всё новые и новые проблемы. И точно, пока кардинал находился под Ла-Рошелью, в Париже сформировался "женский заговор" против него.

3

Произошло это следующим образом. Анна Австрийская, видевшая в кардинале злейшего врага своих венских и мадридских родственников, как-то раз пришла на приём к Марии Медичи, и флорентийка сказала ей:

— Мой сын запуган и слаб, и мне очень жаль, что он не уделяет вам должного внимания. Сколько раз я говорила ему об этом. Но, вы же понимаете, он теперь меня совершенно не слушает. Совсем другой голос нашёптывает ему на ухо и днём, и ночью.

Как видим, королева-мать лишь "закинула удочку", и её сноха моментально "клюнула".

— Я в курсе, — с тоской в голосе сказала Анна. — Мы обе понимаем, о ком идёт речь. Этот человек всё шепчет и шепчет, отравляя мозг короля и настраивая его против меня. Он будит в короле всё новые и новые подозрения, придумывает всё новые и новые запреты… И всё для того, чтобы сломить мой дух. Но его не сломить, мадам! Во всяком случае, до тех пор, пока меня поддерживает ваша дружба и привязанность ко мне!

Мария Медичи заботливо погладила её по голове.

— Дорогая моя дочь, поверьте, я ваш друг. Мы оба, я и мой сын Гастон, очень сочувствуем вам. С вами обращаются постыдно, и я разделяю ваше мнение о том, кто является главным виновником всего этого.

— Не могли бы вы заступиться за меня? — прошептала Анна. — Ведь король вам всем обязан. Он просто обязан прислушаться к вам.

Мария Медичи нахмурилась:

— Да, Людовик обязан мне всем, но теперь он забыл об этом. Он даже позволил злодеям убить моего бедного Кончино Кончини. О, тогда он был ещё совсем мальчишкой, но тем не менее он осмелился пойти на это. Впрочем, он никогда не испытывал чувства благодарности ко мне. Поверьте мне, Анна, он очень завидует мне, потому что я знаю, как надо управлять государством, а он — нет. Теперь он меня вообще не слушает, и знаете почему? Во всём виноват Ришелье! Эта змея запустила свой яд в нас обеих!

Мария Медичи решительно встала:

— Клянусь Богом, я уже устала от этого человека! Вы просите меня заступиться за вас перед Людовиком? Но из-за этого дьявола в человеческом обличье он не станет меня и слушать!

— Я ненавижу и презираю это ничтожество! — воскликнула Анна Австрийская. — Этот выскочка должен быть уничтожен!

— Какие громкие слова, — усмехнулась королева-мать, — смотрите, как бы ему их не передали.

— Я уже ничего и никого не боюсь! — продолжала Анна. — Вы, мадам, создали этого человека! Вы возвысили его! А теперь он перешёл на другую сторону и отбросил вас как переставшую быть нужной вещь. Мадам, вы не должны мириться с этим. Мы обе — королевы Франции, и мы должны объединить наши усилия, чтобы свергнуть этого человека. Одна я беспомощна, но вместе мы можем стать непреодолимым препятствием на пути кардинала…

— О да, — сказала Мария Медичи. — Мать и жена — союз достаточно мощный, чтобы при благоприятных обстоятельствах устранить кардинала. Клянусь Богом, дочь моя, мы должны объединиться! У меня есть права настаивать на том, чтобы Людовик примирился с вами.

— Да и я могу быть полезна, — горячо подхватила Анна Австрийская. — Я встречусь с испанским послом и заручусь поддержкой Испании, буду помогать вам всеми доступными мне способами, и мы скинем виновника всех наших несчастий в пропасть.

В ответ Мария Медичи потрепала Анну по щеке и кивнула.

— С этого момента, мадам, — торжественно заявила Анна, — мы с вами — одно целое. И пусть кардинал де Ришелье нас боится…


Казалось бы, гугенотская Ла-Рошель пала, и теперь нашему герою можно было и облегчённо вздохнуть. Но не тут-то было. В Париже партия так называемых политических католиков, пользовавшаяся поддержкой Марии Медичи, вдруг резко выразила своё недовольство по поводу того, что ла-рошельские гугеноты не были строжайшим образом наказаны. Но ещё более Мария Медичи оказалась возмущена тем, что на заседании Совета, состоявшемся 26 декабря 1628 года, кардинал де Ришелье высказал мнение о том, что политические интересы Франции требуют немедленной посылки войск в Италию.

В Италию! На её родину! Да как этот неблагодарный посмел даже подумать об этом!

4

Собственно, тогда Италии в нынешнем понимании этого слова не существовало. На её месте располагалось множество разных королевств, герцогств и графств, в том числе Великое герцогство Тосканское и герцогство Мантуанское. Конечно же кардинал де Ришелье предлагал послать войска не во Флоренцию, а в Мантую, но и там правили представители рода Гонзага, породнившиеся в 1584 году с родом Медичи.

В 1627 году последний из этого славного рода умер бездетным, и эта смерть поставила кардинала де Ришелье, всегда заботившегося о росте влияния Франции в Европе, перед необходимостью принимать быстрые и весьма жёсткие решения.

Дело в том, что на трон в Мантуе теперь претендовали герцог Неверский (ставленник Франции), князь Гуасталлы (ставленник Габсбургов), а также герцог Савойский (с ним Испания имела договор о разделе герцогства Монферрат в Пьемонте). Естественно, Испания хотела, воспользовавшись междоусобицей во Франции, вытеснить её из Северной Италии. Подобные претензии во все времена неизбежно заканчивались одним и тем же — войной.

Посланники из Франции убедили находившегося при смерти герцога Мантуанского подписать завещание, согласно которому подвластные ему территории переходили герцогу Неверскому, то есть к человеку, близкому к французской королевской семье[10].

А тем временем после капитуляции Ла-Рошели руки у кардинала де Ришелье, казалось бы, оказались развязаны. Но он опасался открытой войны с Испанией, которую его страна, не оправившаяся ещё от последних военных проблем, явно была вести не в состоянии. Тем не менее, взвесив все "за" и "против", он всё же посоветовал королю поддержать герцога Неверского.

10 декабря 1628 года он передал Людовику XIII записку следующего содержания:

"Я не пророк, но считаю, что Ваше Величество должны осуществить это намерение [то есть оказать помощь герцогу Неверскому. — Авт.], чтобы принести мир Италии".

А в начале января 1629 года кардинал смог окончательно убедить Людовика XIII в необходимости военной акции против герцога Савойского.

В результате в марте 1629 года французские войска, успешно преодолев горные перевалы, вторглись во владения герцога. При этом Людовик XIII лично возглавлял армию. По совету кардинала де Ришелье он на время своего отсутствия поручил регентство королеве-матери.

6 марта французы захватили город Сузу Удар был настолько неожиданным, что Карл-Эммануил Савойский поспешил запросить перемирия.

Находясь в Сузе почти до конца апреля 1629 года, Людовик XIII и кардинал де Ришелье принимали постов из Рима, Венеции и других итальянских государств.

А 19 апреля в Сузе был подписан договор между Францией, Савойей и Венецией, закрепивший права герцога Неверского на Мантую. Одновременно три договаривающиеся стороны сформировали оборонительный союз, направленный против Испании.

Таким образом, цели, поставленные кардиналом в Северной Италии, казалось бы, были достигнуты.

Пять дней спустя, 24 апреля, в Париже был подписан договор с Англией о возобновлении союза, который опять-таки был направлен против Испании. Согласно этому договору, Карл I Стюарт обязался не вмешиваться больше во внутренние дела Франции. И это стало ещё одним бесспорным успехом дипломатии кардинала де Ришелье.

Но тем временем император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург решил вмешаться в этот конфликт. В результате к началу июня создалась реальная угроза утраты всех преимуществ, которые были получены Францией в Северной Италии.

Чтобы противодействовать этому, осенью 1629 года была сформирована новая мощная армия, командовать которой назначили герцога де Ла Форса. А общее руководство взял на себя кардинал де Ришелье, получив при этом чин королевского генерал-лейтенанта.

29 декабря 1629 года он покинул Париж — верхом, в боевых доспехах и со шпагой на боку, а 18 января следующего года он уже находился в Лионе и там, заручившись согласием короля, отдал приказ о вторжении в Савойю. Заодно он рекомендовал Людовику XIII присоединиться к армии. Вряд ли это ему было нужно по соображениям военного характера, просто кардинал чувствовал себя спокойнее, находясь рядом с непредсказуемым королём и имея возможность контролировать его действия.

Тем временем армия де Ла Форса перешла через Альпы и вторглась на территорию Пьемонта. Официально войну не объявляли, но войска были двинуты на Турин, у стен которого были сосредоточены главные силы герцога Савойского. Очень быстро де Ла Форс захватил Риволи, а потом, 29 марта 1630 года, и крепость Пиньероль, имевшую важное стратегическое значение, ибо через неё шли дороги на Милан, Геную и в Швейцарию.

Потеря Пиньероля вызвала серьёзную озабоченность в Милане, Мадриде и Вене, и вслед за этим начались переговоры между воюющими сторонами. В них, кстати, посредниками выступали папский легат Антонио Барберини (племянник папы), а также молодой аббат Джулио Мазарини (будущий знаменитый первый министр Франции) [11].

Кардинал де Ришелье отдавал себе отчёт в том, что Франция не сможет долго поддерживать своё военное "присутствие" в Северной Италии, ведь финансовая ситуация в стране в тот момент была близка к критической.

10 мая 1630 года в Гренобле состоялось совещание с участием Людовика XIII и кардинала де Ришелье, на котором решалось, что делать дальше. Туда же приехали посол герцога Савойского и Джулио Мазарини, ставший к тому времени официальным папским легатом, то есть личным представителем. Их предложения заключались в следующем: Франция должна была отказаться от поддержки прав герцога Неверского на Мантую и вывести войска из Сузы и Пиньероля, а в обмен на это Испания и Священная Римская империя также брали на себя обязательство отвести свои войска с театра военных действий. Данное предложение никак не могло устроить французскую сторону, и Мазарини пришлось мчаться в Вену, увозя с собой не допускающий возражений отказ. Более того, 12 мая на военном совете в Гренобле было принято решение начать наступление на Савойю с юга. В результате уже на второй день капитулировал город Шамбери, а к концу месяца французы очистили от савойцев альпийские предгорья. Им не удалось захватить лишь Монмельян. А в начале июня лагерь Людовика XIII и кардинала де Ришелье переместился из Гренобля в самое сердце Савойи — в Сен-Жан-де-Морьен.

Столь тяжёлое поражение стало суровым ударом для старого Карла-Эммануила Савойского, и 26 июля 1630 года он скончался, и вслед за этим престол занял его старший сын Виктор-Амадей.

А тем временем резко изменилась ситуация в Пьемонте и Мантуе. 30 мая испанский генерал Дон Амброзио Спинола-Дория замкнул там кольцо окружения вокруг Казале, где стоял французский гарнизон. Город, по существу, был захвачен испанцами, а горстка французов продолжала удерживать лишь мощную городскую цитадель. В довершение ко всему в середине лета генерал Ромбальдо Коллальто захватил Мантую, изгнав оттуда герцога Неверского.

Положение усугублялось ещё и тем, что во французской армии одновременно вспыхнули эпидемии чумы и дизентерии. Люди заболевали и умирали так быстро, что у окружающих не было времени хоть как-то обезопасить себя. Началось массовое дезертирство, и к июлю 1630 года от пятнадцатитысячной армии осталось в строю менее девяти тысяч человек.

Всё это, а также накалившиеся противоречия при дворе, где вновь подняли головы противники кардинала де Ришелье, выступавшие против продолжения губительной войны, побудило Людовика XIII и его фаворита вернуться к идее мирного урегулирования разгоревшегося конфликта. В лагерь короля был вновь приглашён Джулио Мазарини, которому было сказано, что у Франции нет в Северной Италии иных целей кроме обеспечения прав герцога Мантуанского. Соответственно, было заявлено, что если Мадрид и Вена признают эти права, то Людовик XIII выведет свои войска из этого района.

"Если Мазарини вернётся с приемлемыми условиями, — писал кардинал де Ришелье в конце июля 1630 года, — то будет нетрудно заключить хороший мирный договор".


Кардинал Мазарини. Неизвестный художник


Пока же надо было как-то спасать гарнизон, окружённый в цитадели Казале. На помощь ему двинулся сильный отряд во главе с герцогом де Монморанси и маркизом д’Эффиа. В результате военные действия затянулись до осени.

А дальше, к счастью для французов, 25 сентября 1630 года неожиданно умер генерал Спинола-Дория, а его преемник Дон Гонсалво де Кордова оказался человеком, сильно уступавшим Спиноле по части военных талантов. К тому же боеспособность французской армии удалось постепенно восстановить, и это позволило кардиналу де Ришелье начать наступление из Савойи на Пьемонт.

В это время в германском городе Регенсбурге шли очень трудные переговоры о мире. С французской стороны их вели отец Жозеф, о котором будет рассказано чуть ниже, и профессиональный дипломат Шарль Брюлар де Леон. Посредничал на переговорах всё тот же Джулио Мазарини, курсировавший в своём экипаже между Регенсбургом, Веной и Лионом, где находился Людовик XIII. Туда же, в Лион, часто приезжал из действующей армии и кардинал де Ришелье.

В результате 8 сентября удалось достигнуть перемирия сроком на пять недель, что позволило доведённому до крайности осаждённому гарнизону Казале немного передохнуть от едва ли не каждодневных атак испанцев. А потом, за два дня до истечения срока перемирия, французские уполномоченные в Регенсбурге подписали текст предварительного мирного договора, улаживавшего спорные вопросы в Северной Италии.

По условиям этого предварительного договора Франция должна вывести свои войска со всех захваченных ею территорий, исключая Сузу и Пиньероль. Герцога Виктора-Амадея Савойского восстанавливали в правах, а кандидатура герцога Мантуанского должна была в короткий срок получить одобрение императора Фердинанда II Габсбурга.

Должна была… Когда кардинал де Ришелье ознакомился с текстом этого документа, доставленного курьером, он порекомендовал Людовику XIII дезавуировать его, то есть публично выразить недовольство результатами работы отца Жозефа и Брюлара де Леона. По его мнению, подписанный ими проект договора не давал Франции никаких убедительных гарантий в Северной Италии, оставляя Священной Римской империи возможность не признавать права герцога Неверского на Мантую. Король, естественно, поддержал кардинала, и в Регенсбург направили новые, гораздо более жёсткие инструкции.

Тем временем истёк срок перемирия, и кардинал де Ришелье отдал войскам приказ возобновить боевые действия. После этого французское наступление в Пьемонте развернулось с удвоенной силой, а к 26 октября войска маршала де Ла Форса достигли Казале, где продолжал мужественно держаться французский гарнизон. Предстояло нанести последний удар по позициям испанцев. Уже началась перестрелка, и тут вдруг в клубах дорожной пыли появился всадник, размахивающий свитком. Ворвавшись в ряды готовых вступить в рукопашный бой войск, он закричал:

— Мир! Мир! Прекратите стрелять!

Это был Джулио Мазарини, доставивший маршалу де Ла Форсу согласие генерала Гонсалво де Кордова снять осаду цитадели и вывести войска из города без всяких условий. Кроме того, папский легат сообщил о подписании мирного договора в Регенсбурге.

В связи с этим Франсуа де Ларошфуко так отозвался о мужестве Мазарини:

"Мазарини имел более смелости в душе, чем в уме, в противоположность Ришелье, который был одарён умом смелым, но слабой душой".

Прямо скажем, что подобное мнение о малодушии кардинала де Ришелье весьма спорно, но в данном случае нас интересует бесстрашная храбрость того, кто очень скоро придёт к нему на смену. В результате его действий маршал де Ла Форс отдал приказ прекратить огонь, а уведомленный о принятом решении кардинал де Ришелье одобрил произошедшее.

Таким образом, кровопролитие закончилось, и за дело вновь взялись дипломаты. В результате вслед за уточнённым по ряду принципиальных пунктов Регенсбургским договором (октябрь 1630 года) были подписаны мирный договор в Кераско (апрель 1631 года) и секретные Туринские соглашения (июль 1632 года). Это принесло Франции очевидный внешнеполитический успех: были подтверждены права герцога Неверского на владения мантуанских герцогов, французам был отдан город Пиньероль и ведущая к нему военная дорога и т. д.

Таким образом, война за мантуанское наследство закончилась, и практически все задачи, поставленные кардиналом де Ришелье в Северной Италии, были решены. Это значит, что Франция восстановила и даже закрепила своё политическое и военное присутствие в этом районе.

Очевидно, что очень важную роль в мирном завершении противостояния в Северной Италии сыграл Джулио Мазарини, и с того самого времени кардинал де Ришелье начал присматривать за этим честолюбивым итальянцем, проникаясь к своему будущему преемнику всё большей и большей симпатией.

5

После завершения всех дел в Италии кардинал де Ришелье смог вернуться в Париж, где ему предстояло провести решающую битву за сохранение влияния на государственные дела. И там его ожидало одно из самых серьёзных испытаний из всех, какие выпадали ему за всё время его пребывания во власти.

Но пока хотелось бы рассказать вот о чём. Во время войны в Северной Италии рядом с кардиналом стали по-стоянко видеть одного скромно одетого монаха, с которым наш герой не просто консультировался по многим вопросам, но и которому он оказывал высочайшие знаки внимания. Этого монаха звали отец Жозеф, а полное его имя звучало так — Франсуа Леклерк дю Трамбле.

Он родился в Париже 4 ноября 1577 года и был сыном Жана Леклерка дю Трамбле, принадлежавшего к так называемому чиновному дворянству и служившего канцлером при дворе герцога Алансонского, младшего сына короля Генриха 11 и Екатерины Медичи. Кроме того, Жан Леклерк дю Трамбле занимал пост президента Парижского парламента (так назывался высший королевский суд) и выполнял важные дипломатические поручения французской короны.

Что же касается матери будущего отца Жозефа, то её звали Мария Мотье де Лафайетт, и она происходила из родовитой и богатой семьи провинциальных дворян.

Получив приличное образование в коллеже де Бонкур и проявив при этом незаурядные способности, Франсуа Леклерк дю Трамбле рано проникся сильным религиозным чувством. До двадцати лет он путешествовал по Италии, потом служил в армии и даже отметился при осаде Генрихом IV Амьена в 1597 году, ездил с важной миссией в Лондон. Однако в 1599 году он бросил всё и стал монахом ордена капуцинов, образовавшегося в XVI веке и взявшего на себя (как и орден иезуитов) задачу обеспечения торжества католицизма во всём мире.

Став членом ордена и взяв себе имя отца Жозефа, этот человек развил весьма активную деятельность по искоренению протестантов, стоявших в оппозиции к католической церкви. С этой целью, в частности, он при поддержке папы Павла V создал женский монашеский орден дочерей Святого Креста и составил для монахинь специальный молитвенник.

Но более всего его занимала идея нового Крестового похода. Он был в буквальном смысле одержим ею. Естественно, времена Крестовых походов давно прошли, поэтому отца Жозефа можно, пожалуй, назвать последним европейцем, кто серьёзно планировал освободить от неверных Константинополь и Святую землю. Сначала он направлял в страны Леванта, Марокко и Абиссинию миссионеров, но это ни к чему не приводило. А затем он вдруг получил самую активную поддержку со стороны герцога Неверского, ставшего ещё и герцогом Мантуанским, который уже имел опыт боевых действий против турок в Венгрии.

Герцог, обладавший для этого средствами, взял на себя подготовку армии и флота. Он основал новый духовнорыцарский орден Воинства Христова, а отец Жозеф занялся агитационно-дипломатической работой. Проще говоря, он сам начал объезжать католических правителей, пытаясь склонить их к участию в готовящейся экспедиции. Так, он побывал в Италии, Германии, но наибольшие надежды он всё же возлагал на Францию и Испанию. В результате он заручился поддержкой Мадрида, но в 1618 году началась Тридцатилетняя общеевропейская война, и она смешала отцу Жозефу все карты.

С Арманом-Жаном дю Плесси-Ришелье отец Жозеф познакомился в 1610 году. Тот не входил тогда в Королевский совет, а был обычным епископом и занимался исключительно церковными делами. Без всякого сомнения, эти два человека произвели друг на друга впечатление, иначе невозможно было бы их более позднее сближение, произошедшее через четырнадцать лет, когда наш герой, пользуясь полным доверием Людовика XIII, уже занимал в Королевском совете главенствующее положение. Именно в это время он и пригласил отца Жозефа к себе на службу. Будучи прекрасно осведомлённым об опыте монаха, приобретённом во время подготовки Крестового похода, кардинал сделал сферой его деятельности внешнюю политику и дипломатию.

В скором времени имя этого человека, ставшего "тенью" великого кардинала, стали произносить не иначе, как шёпотом, а ещё его все начали называть "Серым Преосвященством" и "Серым Кардиналом".

Короче говоря, отец Жозеф — это была одна из самых таинственных личностей той эпохи. Во-первых, никакого кардинальского сана он не имел, а был простым монахом, носившим скромную серую рясу с капюшоном. Во-вторых, степень его влияния при французском дворе возросла до такой степени, что он превратился в первого сотрудника кардинала, проводившего его политику в самых наиважнейших миссиях.

О дипломатических переговорах отца Жозефа известно немного, и это неудивительно, ведь они не протоколировались, и мы знаем в лучшем случае только их конечные результаты. Первые важные переговоры, которые он провёл по поручению кардинала де Ришелье вскоре после того, как тот пригласил его к себе на службу, были переговоры в Риме в 1624 году. Не вдаваясь в детали сложной политической игры, которая там велась, отметим, что кардинал добивался контроля над альпийскими перевалами и, соответственно, над теми североитальянскими землями, где они пролегали. Переговоры завершились для Франции в целом успешно, и это произошло во многом благодаря искусству энергичного и хитрого отца Жозефа.

В своих "Мемуарах" Арман-Жан дю Плесси-Ришелье выражает полное удовлетворение итогами переговоров, хотя и не упоминает при этом имени отца Жозефа. Так, впрочем, было всегда — имя отца Жозефа, колесившего по Европе, практически не афишировалось. Но при всём при этом именно его в 1630 году отправили на переговоры в Регенсбург. Туда, кстати сказать, был направлен и официальный посол Франции, но именно отцу Жозефу, стоявшему в тени и как бы поодаль, кардинал дал все необходимые инструкции и наставления. Собирая сейм, император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург, в частности, очень хотел добиться от курфюрстов, князей-выборщиков, избрания своего сына Римским королём[12], после чего тот стал бы законным наследником. И конечно же одно из наставлений, данных кардиналом де Ришелье своему агенту-капуцину, заключалось в том, чтобы всеми силами помешать этому избранию.

По словам Жана Беренжера, автора книги "История империи Габсбургов", "деятельность отца Жозефа, агента Ришелье, принесла богатые плоды". Поручение кардинала было успешно выполнено. Избрание не состоялось, ибо шесть курфюрстов (князей-выборщиков) из семи проголосовали против[13]. Император по этому поводу якобы сказал, что "нищий капуцин со своими чётками его разоружил" и что "в свой тощий капюшон он сумел запихнуть шесть курфюршьих шляп".

Но самое невероятное заключалось в том, что при всей своей преданности кардиналу отец Жозеф во внешней политике мог иметь и имел свою точку зрения, которую он прямо и порой в весьма резкой форме высказывал своему господину.

По сути, он был гораздо более убеждённым католиком и противником протестантизма, нежели сам кардинал, и потому сильнее склонялся к союзу с Испанией. Это особенно явно проявилось, когда вступивший в Тридцатилетнюю войну в 1630 году шведский король Густав II Адольф предложил кардиналу де Ришелье захватить расположенные на западных рубежах Франции испанские владения Франш-Конте, Артуа и другие в обмен на его согласие, что Швеция захватит епископства Трирское, Майнцкое и Кёльнское в Германии. Предложение было очень соблазнительное, и кардинал был склонен его принять, но передача Швеции епископств означала бы проведение там реформации, и именно против этого решительно выступил отец Жозеф. По этому поводу они якобы даже сильно разругались с кардиналом. Это выглядит удивительно, но "великий и ужасный Ришелье", поразмыслив ночью, утром склонился к мнению своего "Серого Кардинала" и отказался от предложения Густава II Адольфа.

Но, когда война с Испанией всё же началась, отец Жозеф, проникшись патриотическими чувствами, уже стал желать победы французскому оружию, забыв при этом о христианской любви и милосердии. Однажды, когда он в качестве неофициального посланника кардинала находился в районе боевых действий и служил походную мессу к нему подбежал капитан, командовавший одним из отрядов, и спросил, какие будут дальнейшие распоряжения. В ответ отец Жозеф, не прерывая службы, спокойно сказал:

— Убивайте всех.

Такую же непримиримость он проявлял и к внутренним врагам, а также к политическим противникам своего господина. Как отмечают некоторые историки, он был, наверное, единственным во Франции человеком, который испытывал к кардиналу де Ришелье чувство настоящей привязанности и даже дружбы. И кардинал, скорее всего, платил ему тем же (в рамках того, конечно, на что было способно его сердце, и того, что он мог себе позволить в те непростые времена).

Надев серую сутану монаха-капуцина, отец Жозеф формально не занимал никаких постов, но он и не нуждался в публичной власти. Не нужна ему была и видимая слава — он тихо наслаждался тем, что делал, а делал он следующее: он руководил всеми тайными службами кардинала де Ришелье, он был избранным, и между ними не существовало секретов. При этом его родной брат — Шарль Леклерк дю Трамбле — занимал пост коменданта Бастилии, один взгляд на которую приводил в ужас французов независимо от происхождения и материального достатка.

Будучи начальником тайной канцелярии Ришелье, отец Жозеф исполнял самые секретные поручения кардинала и в нечистоплотности средств явно превосходил своего руководителя. Буквально каждый день он обсуждал с кардиналом полученную шпионскую информацию, вместе они составляли инструкции своим агентам. По сути, именно организация, созданная отцом Жозефом, давала нашему герою возможность своевременно узнавать обо всех готовившихся заговорах. При этом следует подчеркнуть, что конечные цели "Серого Кардинала" имели гораздо более идейный характер, чем у его начальника — прагматика в красной мантии.

Отец Жозеф был настоящим фанатиком своего дела. Он питался лишь хлебом и водой, был сер и незаметен, но при одном упоминании его имени люди вздрагивали и боязливо оглядывались. Соответственно, кардинал де Ришелье безоговорочно доверял отцу Жозефу. Поговаривали даже, что знаменитое "Политическое завещание" кардинала, не издававшееся до 1688 года, было написано не нашим героем, а отцом Жозефом. Впрочем, ряд серьёзных историков, в том числе и Франсуа Блюш, считают, что подобное заявление относительно приписываемого авторства делается "вопреки всякой очевидности".

Не было числа врагам всесильного кардинала, не счесть было и попыток покушений на него. Но за его спиной всегда стоял тот, кому была доверена его жизнь и фактически безопасность всей страны.

Забегая вперёд, скажем, что кардинал де Ришелье даже прочил отца Жозефа себе в преемники и многие годы добивался для него кардинальского сана. По словам историка Франсуа Блюша, "кардинал дю Трамбле был бы совершенен в качестве Ришелье-второго". Но так уж получилось, что отец Жозеф умер от апоплексического удара 18 декабря 1638 года.

6

Итак, отца Жозефа не стало в конце 1638 года, а ровно за десять лет до этого обозначился окончательный разрыв между Марией Медичи и кардиналом де Ришелье. Делом же свершённым он стал после того, как Людовик XIII, вняв совету кардинала, решил заняться ситуацией в Италии и лично возглавил армию. Он назначил свою мать регентшей и во главе армии выдвинулся из Парижа. Отбыл с ним и наш герой, а когда в сентябре 1629 года он вернулся обратно, королева-мать уже была с ним оскорбительно холодна.

В самом деле, в своё время она возвысила кардинала де Ришелье, а теперь чувствовала себя одураченной и хотела только одного: добиться его смещения. Не улучшала положения кардинала и усилившаяся антипатия младшего сына Марии Медичи Гастона. И это, не говоря о том, что Анна Австрийская тоже терпеть не могла умного и ироничного министра, лишившего её какого-либо влияния на государственные дела.

Как отмечает историк Жан-Кристиан Птифис, "число врагов кардинала росло с каждым днём".


Увидев своими противниками сразу двух королев, кардинал де Ришелье на некоторое время даже растерялся. Обе они по своему положению находились за пределами его власти, и это означало, что по отношению к ним он должен был найти и применить совершенно иное оружие.

Следует отметить, что женщины в жизни Людовика ХЇІІ никогда не играли особой роли. Более того, согласно утверждению его биографа Пьера Шевалье, он "имел глубокие гомосексуальные наклонности", которые сдерживала лишь его набожность. С матерью он открыто враждовал, а его жена Анна Австрийская уже давно поняла, что её брак не будет счастливым. И это действительно было так: супружество двух подростков, оформленное против их воли и из чисто политических соображений, просто не имело шансов быть счастливым.

Юная королева, ехавшая в Париж с надеждой на весёлую и радостную жизнь, вместо этого нашла лишь смертную тоску, однообразие и печальное одиночество. Король открыто игнорировал её, и некоторое время казалось, что у них так и не будет наследника.

Наблюдательный литератор XVII века Жедеон Таллеман де Рео пишет:

"До того как она забеременела Людовиком XIV, король спал с ней очень редко".

Он же так уточняет свой рассказ:


Анна Австрийская. Неизвестный художник


"Когда королю сообщили, что королева беременна, он сказал: "Должно быть, это ещё с той ночи". Из-за каждого пустяка он принимал подкрепляющее, и ему часто пускали кровь; это никак не улучшало сто здоровья".

Но произошло почти что чудо, и 5 сентября 1638 года Анна Австрийская вдруг произвела на свет дофина Людовика (будущего короля Людовика XIV). А два года спустя, 21 сентября 1640 года, она родила ещё одного сына — Филиппа. И тут, пожалуй, следует заметить, что многие историки сомневаются, что отцом обоих детей был Людовик XIII. По свидетельству Франсуа де Ларошфуко, король "отличался слабым здоровьем, к тому же преждевременно подорванным чрезмерным увлечением охотой". Всё это не могло не сказаться на детородной функции. В результате на роль отца было предложено множество кандидатур, включая и самого кардинала де Ришелье, якобы влюблённого в молодую королеву[14]. Ниже мы рассмотрим кое-какие подробности этой истории, а пока заметим лишь одно: а кто из мужчин при дворе не был влюблён в прекрасную испанку…

7

А теперь, как мы и обещали, разберём в деталях историю о так называемом романе кардинала де Ришелье и Анны Австрийской.

Прибыв во Францию, родившаяся в Вальядолиде Анна с трудом привыкала к своей новой жизни. Тем не менее среди окружавших её людей быстро выделился человек, назначенный её духовником. Это, как мы понимаем, был Арман-Жан дю Плесси-Ришелье. И некоторые считают, что он вдруг всерьёз увлёкся прекрасной Анной, но та вступать в отношения с мужчиной, который был на шестнадцать лет старше её, не желала ни в коем случае.

Существует даже легенда о том, что кардинал де Ришелье любил Анну Австрийскую всю жизнь. Например, автор множества исторических романов Рафаэль Сабатини пишет так:

"Вскоре после того, как Анна стала королевой Франции, её всей душой полюбил кардинал Ришелье. С девичьей беспечностью она поощряла его ухаживания, дразнила, а потом выставила воздыхателя на посмешище. Этого гордый дух кардинала простить не смог. Ришелье возненавидел Анну и мстительно преследовал её. Какова бы ни была причина, сам этот факт не подлежит сомнению".

А вот мнение Александра Дюма, изложенное в его "Трёх мушкетёрах":

"Ришелье, как всем известно, был влюблён в королеву; была ли для него эта любовь простым политическим расчётом, или же она действительно была той глубокой страстью, какую Анна Австрийская внушала всем окружавшим её людям, этого мы не знаем…"

Как всем известно? И кому это "всем"? Вопрос без ответа…

На самом деле это была борьба противоположностей, ни о каком же единстве здесь не могло быть и речи. Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был человеком ледяного расчёта, совершенным прагматиком, а Анна — неудовлетворённой жизнью женщиной со всеми свойственными таким особам глубоко спрятанными внутрь чувствами и страстями. Даже политическими интригами, которые ей довелось плести, она, прежде всего, вымещала свою досаду на незаладившуюся не по её вине личную жизнь…

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье попытался заняться "воспитанием чувств" юной королевы. Он, как говорят, явно не чуждался женщин, и парижские сплетники тут же принялись злословить о том, что он надеется сделать то, что даже не приходило в голову Людовику XIII, а именно зачать наследника и возвести его на трон Франции.

Признанный специалист по амурным хитросплетениям французского двора Ги Бретон прямо так и пишет:

"Он хорошо знал о её драме и решил сыграть в её жизни ран", от которой так оскорбительно уклонился Людовик XIII".

Это мнение полностью совпадает с мнением современника тех событий Жедеона Таллеман де Рео, который утверждает:

"Кардинал ненавидел Его Величество и одновременно опасался, что король из-за своего слабого здоровья не сможет удержать корону. И тогда он вознамерился завоевать сердце королевы и помочь ей произвести на свет дофина. Чтобы добиться этой цели, он рассорил её с королём и с королевой-матерью, но так, что ей и в голову не приходило, откуда всё это идёт. Потом через мадам дю Фаржи, даму из свиты королевы, он передал, что, если королева пожелает, он избавит её от того жалкого состояния, в котором она живёт. Королева, не подозревавшая, что своим мучительным положением обязана именно ему, подумала сначала, что он предлагает ей свою помощь из сострадания, позволила написать ей и даже сама ответила, потому что не могла вообразить, чем всё это для неё обернётся".

Анна Австрийская якобы быстро поняла, что совершила серьёзную ошибку, позволив кардиналу ухаживать за ней. И мадам дю Фаржи была уполномочена сообщить фавориту короля о том, что отныне королева отвергает все его притязания.

Ничем не выказав своего сожаления, кардинал де Ришелье только поклонился.

— Передайте королеве, что я очень разочарован, — якобы сказал он.

В такой "расклад" если и верится, то с большим трудом. Более вероятен вариант, что кардинал просто хотел держать королеву "под колпаком", предполагая, что через неё можно будет при необходимости оказывать давление на короля. Впрочем, нельзя исключить и того, что сорокалетний мужчина просто увлёкся юной полудевушкой-полуженщиной, красота которой достигла самого расцвета. Её же не мог не покорить ум кардинала и его красноречие, но мужские чары "старика" явно оставляли её равнодушной. Возможно, одну из главных ролей здесь сыграло её католическое воспитание — Анна прост не могла видеть мужчину в служителе Господа.

Конец "домогательствам" кардинала положила шутка, которую сыграла с ним королева, в один недобрый час согласившаяся на подстрекательства герцогини де Шеврёз. Когда он в очередной раз спросил, что может сделать для неё, королева ответила:

— Я тоскую по родине. Не могли бы вы одеться в испанский костюм и станцевать для меня сарабанду?

Эта история упомянута в "Мемуарах" Анри-Огюста де Ломени, графа де Бриенна, опубликованных в 1838 году. Называя интриганку Шеврёз "наперсницей", граф пишет:

"Однажды, когда они беседовали вдвоём, а вся беседа сводилась к шуточкам и смешкам по адресу влюблённого кардинала, наперсница сказала:

— Мадам, он страстно влюблён, и я не знаю, есть ли что-нибудь такое, чего бы он не сделал, чтобы понравиться Вашему Величеству. Хотите, я как-нибудь вечером пришлю его в вашу комнату переодетым в скомороха, заставлю его протанцевать в таком виде сарабанду, хотите? Он придёт.

— Какое безумие! — воскликнула королева.

Но она была молода, она была женщиной живой и весёлой; мысль о таком спектакле показалась ей забавной. Она поймала подругу на слове, и та немедленно отправилась за кардиналом. Этот великий министр, державший в голове все государственные дела, не позволил своему сердцу в ту же минуту поддаться чувству. Он согласился на это странное свидание, потому что уже видел себя властелином своего драгоценного завоевания. Но всё случилось иначе. Пригласили Боко, который <…> прекрасно играл на скрипке. Ему доверили секрет, но кто же хранит подобные секреты?

Он и разболтал всем эту тайну. Ришелье был одет в зелёные бархатные панталоны, к подвязкам были прицеплены серебряные колокольчики, в руках он держал кастаньеты и танцевал сарабанду под музыку, которую исполнял Боко. Зрительницы <…> спрятались за ширмой, из-за которой им были видны жесты танцора. Все громко смеялись, да и кто мог от этого удержаться, если я сам спустя пятьдесят лет всё ещё смеюсь над этим, стоит только вспомнить?"

Говорят, что больше всего кардинала разозлил именно хохот герцогини де Шеврёз, прятавшейся за ширмой. Весь красный от стыда и гнева он выбежал вон. Судьба королевы была решена: она не оценила его любви, выставила на посмешище… Ну что же… Отныне зоркие глаза осведомителей кардинала будут следить за Анной Австрийской везде и повсюду. А эта отвратительная де Шеврёз заплатит ему ещё дороже…


В самом деле, разведка кардинала де Ришелье работала очень эффективно и неустанно следила за каждым движением королевы и герцогини де Шеврёз. При этом совершенно очевидно, что сопротивление Анны кардиналу имело вовсе не политические, а чисто личностные мотивы. Ей просто было обидно, просто в ней накопилось слишком много непонимания и досады. А ещё ей было очень одиноко, а одиночество — как моральное, так и физическое — никак не способствует позитивному взгляду на вещи и добродетелям.

Тяжело Анне было и в бытовом плане: если этикет испанского двора излишне изолировал венценосную персону, то французский этикет, напротив, выставлял короля и королеву напоказ всему двору. От пробуждения до отхода ко сну высочайшие особы находились здесь в поле зрения многочисленных придворных, которые все теперь были в той или иной степени осведомителями всесильного кардинала.

Долго жить в таком напряжении невозможно, и роковой час для Анны пробил в мае 1625 года, когда на свадьбу английского короля Карла I и сестры Людовика XIII принцессы Генриетты-Марии, как мы уже рассказывали, прибыл из Англии герцог Бекингэм — первый красавец и донжуан своего времени. Красавица-королева просто не могла оказаться вне его внимания. Со своей стороны, как пишет Ги Бретон, "королева также не осталась нечувствительной к обаянию этого дворянина атлетического сложения, который, казалось, был наделён всеми качествами, которых был лишён Людовик XIII". Короче говоря, обстоятельства сложились таким образом, что возникли все основания для вспышки взаимного чувства…


Пожалуй, многие помнят колоритный персонаж Александра Дюма Джорджа Вильсрса, герцога Бекингэма, в которого без памяти влюбилась французская королева Анна Австрийская? Однако куда менее известен тот факт, что герцог был убит офицером Джоном Фелтоном в 1628 году. А о том, что этот блистательный, романтический образ на поверку не слишком соответствует суровой действительности, знают и вовсе единицы. Давайте же разберёмся поподробнее, каким человеком на самом деле был этот герцог Бекингэм.

Первенец дворянина Джорджа Вильерса и Мэри Бомон появился на свет 28 августа 1592 года в Лестершире. Злые языки называют его "отпрыском бедного провинциального дворянина и горничной". Подтвердить или опровергнуть этот факт представляется задачей довольно сложной, однако, как бы то ни было, родителей не выбирают.

В качестве наследства от своих родителей Джордж-младший получил разве что необыкновенно приятную внешность, и то данный плюс является слабым утешением, поскольку ни денег, ни фамильного поместья, ни благородного происхождения ему не досталось. Впрочем, стоит отметить, что юноша был прекрасно образован и даже собирался стать придворным слугой. Для этого после смерти отца он отправился во Францию, дабы обучиться соответствующим правилам этикета и французскому языку. Как того требовали обычаи его круга, он пробыл во Франции три года, после чего в августе 1614 года его представили королю Иакову I, сыну казнённой Марии Стюарт. Молодой благовоспитанный Джордж сразу же приглянулся королю и был зачислен в придворный штат в качестве виночерпия, благо это место тогда пустовало.

Биограф герцога Бекингэма Мишель Дюшен отмечает:

"Король Иаков I Стюарт был весьма противоречивой личностью. Подданные с трудом понимали его, историки также расходятся во мнениях на его счёт. Ему приписывают такие достоинства и недостатки, которые трудно назвать совместимыми: он был умён (и это — правда), но временами до странности наивен <…>, он был расточителем и скупцом; порой он проявлял картинное великодушие, порой — исключительную мелочность <…>.

Кроме того, у этого человека была ещё одна слабость: гомосексуализм. Современники Иакова I не питали иллюзий на этот счёт. Моральные установки того времени запрещали называть подобные вещи своими именами, однако никто не сомневался <…>, что государь проявлял интерес к лицам, одарённым красотой".

Помимо того, что Джордж Вильерс был весьма хорош собой, он ещё и великолепно танцевал. Добавить к этому выдающиеся способности к музыке — и мы получим целый ряд неоспоримых достоинств, благодаря которым он получил огромное влияние при дворе Иакова I. Поговаривали даже, что король полюбил его больше, чем собственного сына Карла (к нему он относился с какой-то необъяснимой неприязнью).

Современники многозначительно посмеивались:

— Королём была Елизавета Тюдор, а теперь королева — Иаков.

Как известно, обычаи того времени требовали при королевском дворе обязательного наличия фаворита. У Иакова таковым являлся молодой шотландец по имени Роберт Карр. Внезапное появление Джорджа Вильерса и его головокружительное восхождение по "карьерной" лестнице, разумеется, сильно обеспокоили Роберта. В сложившейся ситуации его даже не слишком утешал внушительный статус своей персоны: милостью короля шотландец стал первым графом Сомерсетом. Слухи о том, что слава бывшего королевского любимчика стремительно затухает, распространялись быстро. Тут же выискались давние противники или же просто недоброжелатели графа Сомерсета, вознамерившиеся заменить его новым протеже. Так граф был устранён по обвинению в заговоре и приговорён к смерти. Правда, позднее король, не испытывавший больше нужды в старом фаворите, смягчился и заменил смертный приговор тюремным заключением. О дальнейшей судьбе шотландца ничего не известно.

С тех пор король больше ни разу не вспоминал о Роберте Карре: его мысли полностью захватил предприимчивый Джордж Вильерс. В январе 1616 года он стал королевским шталмейстером (господином над лошадьми), а это была должность, требовавшая каждодневного общения с королём. О лучшем исходе событий Вильерс не мог и мечтать… Спустя некоторое время он получил орден Подвязки, а позднее — титул виконта, приличествующие данному титулу земельные наделы, а также членство в палате лордов.

Достигнув таких невероятных привилегий при королевском дворе, Джордж вовсе не собирался с ними расставаться. Он неумолимо расправлялся с любой, пусть даже самой крошечной, угрозой. Малейший жест, способный хоть сколько-нибудь подорвать его авторитет в глазах короля, Вильерс расценивал чуть ли не как личное оскорбление, не оставляя своим соперникам-придворным ни единого шанса. В то же самое время перед королём он пресмыкался, как последний фигляр.

— Ты шут? — спрашивал его король. — Ты мой паяц?

— Нет, Ваше Величество, — отвечал Джордж, лобызая его ноги, — я ваша собачка.

И в подтверждение этих слов он тявкал и прыгал перед королём на корточках. Об остальных "услугах", которые эта "собачка" оказывала своему повелителю, говорили разное. Но дело, наверное, того стоило…

Роджер Локиер, биограф герцога Бекингэма, весьма категоричен в своих выводах. Он приводит отрывок из письма Иакова I Бекингэму, в котором король упоминает "времена Фарнхэма", которые он якобы никогда не забудет, "ведь тогда подушка не отделяла пса от его хозяина". Поясним, что Фарнхэм — это замок, где двор сделал остановку во время поездки короля по стране в 1615 году. Роджер Локиер делает из этого следующий вывод:

"Стало быть, именно в замке Фарнхэм юный Джордж физически уступил Иакову".

Мишель Дюшен, другой биограф герцога, с этим не согласен. Он пишет:

"Позволяет ли отсутствие подушки между псом и его хозяином однозначно сделать вывод о существовании сексуальной связи? Это, разумеется, возможно, но не очевидно".

По его мнению, очевидны три вещи. Во-первых, то, что влечение короля к юному Джорджу Вильерсу в 1615–1616 годах, несомненно, имело "чувственную природу". Во-вторых, точно известно, что Джордж не был гомосексуалистом (для этого он слишком увлекался женщинами). В-третьих, как пишет Мишель Дюшен, "даже если поначалу, возможно, существовала физическая связь между сорокалетним королём и юным фаворитом, то она продлилась недолго".

А вот историк Ален Деко чётко указывает на то, что короля и его фаворита "связывала любовь". Он констатирует:

"Король не просто любил, он обожал Бекингэма, и страсть его не знала границ".

В своих письмах Иаков I писал о "нерасторжимости их уз", называл красавчика Джорджа "нежной супругой" и подписывался как "любящий пана и муж".

Мишель Дюшен с этим опять не согласен:

"То была эпоха гипербол и экстравагантных метафор. Когда Иаков пишет Бекингэму, что тот является его "супругом" (husband), то это не более точное указание, нежели когда он называет себя его "папой" (dad). А в одном письме от декабря 1624 года (или 1623 — датировка неточна) <…> упоминается "новый брак": здесь мы снова имеем дело с цветистым языком эпохи".

Как бы то ни было, в 1617 году "собачка" получила титул графа Бекингэма, а чуть позже стала герцогом. К этому времени Джордж превратился в одну из самых влиятельных фигур при дворе Иакова I. Он осуществлял покровительство нужным ему людям, посредничал при назначении на должности при дворе, разумеется, не бесплатно, и это неплохо обогатило его. Как-то незаметно все его основные конкуренты лишились своих постов, а новоявленный герцог Бе-кингэм стал лорд-адмиралом, то есть главнокомандующим английским флотом, а фактически — ключевой фигурой в правительстве, обладавшей огромным влиянием на стареющего короля, а позднее и на его наследника, принца Карла.

Лорд-канцлер Эдвард Кларендон написал об этом так:

"Его восхождение напоминало скорее взлёт; фортуна оказалась к нему настолько благосклонной, что он достиг вершины славы раньше, чем его успели разглядеть у её подножия".

Без всякого преувеличения можно сказать, что в неполные тридцать лет Бекингэм фактически был некоронованным королём Англии и Шотландии. По сути, его вполне можно было бы окрестить английским Ришелье, с той лишь разницей, что последний очень много работал на благо государства, а Вильерс "рвал жилы" исключительно ради самого себя.


Поначалу ещё "неоперившийся" в политическом смысле Бекингэм попросту соглашался со всеми решениями Иакова I. Однако волна военного настроения, захлестнувшая страну с началом Тридцатилетней войны (1618 год), не могла обойти молодого герцога стороной. В связи с этим он стал всё активнее выступать за вмешательство Англии в войну на стороне протестантов. В этом он был полностью солидарен с принцем Карлом, и они вместе не раз выступали в парламенте с требованием военных субсидий. Фаворит короля и наследник престола — это мощная сила, которая в конечном итоге одержала верх.

С другой стороны, герцог Бекингэм поддерживал курс короля Иакова I на сближение с католической Испанией: он был сторонником брака принца Карла с испанской инфантой. К примирению с католиками толкали Бекингэма и личные обстоятельства: во-первых, в католицизм обратилась его мать, а, во-вторых, в 1620 году он сам женился на католичке Кэтрин Мэннерс.

Впрочем, этому ходу было и вполне прозаическое объяснение: отец девушки, граф Рутлэнд, был самым богатым человеком в Лестершире, а его замок Бельвуар считался одним из красивейших во всей Англии. Кроме того, его связывали родственные узы с самыми знатными семействами. По при этом он был убеждённым католиком и не хотел выдавать свою единственную наследницу за протестанта.

Так что герцогу Бекингэму пришлось постараться, а вскоре у них с Кэтрин уже было пятеро премилых детей.


Летом 1623 года герцог Бекингэм и принц Карл инкогнито отправились в Мадрид, считая, что их личное присутствие там ускорит ход переговоров по поводу заключения брачного союза. Однако испанское правительство выдвинуло в качестве обязательных условий гарантии веротерпимости для английских католиков и воспитание будущих детей Карла в католической вере. Эти требования выглядели заведомо неприемлемыми, и переговоры были прерваны.

Вернувшись на родину, разозлённый герцог Бекингэм начал настаивать на начале военных действий против Испании и её союзников. Но король Иаков I и его советники высказались категорически против. Тогда герцог обратился за поддержкой к парламенту, не одобрявшему непопулярный в стране брак наследника престола с католичкой. В результате под давлением парламента король был вынужден в 1624 году свернуть все переговоры с Испанией и начать подготовку к войне.

В самый разгар военных приготовлений, 21 марта 1625 гола, Иаков I Стюарт умер, и его место на престоле занял его сын, ставший королём Карлом I.

Мишель Дюшен характеризует его так:

"Карл был робким, замкнутым подростком, полной противоположностью очаровательному Джорджу Вильерсу. До двенадцати лет он пребывал в тени старшего брата, принца Генри, которого любил и которым восхищался. Смерть Генри в 1612 году превратила Карла в наследника трона, но он по-прежнему оставался скованным, некомфортно чувствовал себя среди придворных, и те считали его заносчивым и неприступным. Добавим к этому, что Карл придерживался строгих моральных правил, чем весьма отличался от окружения отца".

Поэтому принц, мягко говоря, недолюбливал герцога Бекингэма, если не сказать больше, — он, в сущности, ненавидел его. Сам же Бекингэм без особого труда затмил своим великолепием робкого и застенчивого Карла и очень скоро стал пользоваться почти безграничным авторитетом и властью. К тому же пикантности ситуации добавлял тот факт, что король Иаков, которому Бекингэм был обязан всем, будучи уже на смертном одре, "завещал" герцога своему наследнику в качестве основного советника и наставника в государственных делах.

Как ни странно, при новом целомудренном короле герцог сохранил все свои посты. Более того, Карл I Стюарт защитил его от выдвинутых парламентом обвинений в коррупции и подготовке заговора с целью обратить страну в католицизм. Впрочем, популярность Бекингэма в стране всё равно резко упала, и связано это было с неудачными военными действиями на континенте и полным провалом экспедиции в испанский порт Кадис, откуда вернулись лишь жалкие остатки британского флота с голодными алыми людьми на борту.

Как видим, политический "расклад" полностью поменялся, и теперь Англии для укрепления своих анти-испанских позиций следовало вступить в союз с давним врагом Испании — то есть с Францией. Однако французское правительство во главе с кардиналом де Ришелье не спешило оказывать поддержку Англии в войне на континенте. И тогда желание вынудить союзников выполнять свои обязательства привело к заключению брака между королём Карлом I и Генриеттой-Марией, сестрой короля Людовика XIII. Для этого, собственно, в мае 1625 года в Париж и прибыл герцог Бекингэм, что и дало толчок его получившими скандальную известность отношениям с королевой Анной Австрийской.


На первом же балу, данном по случаю свадьбы сестры французского короля, блестящий герцог Бекингэм обратил на себя всеобщее внимание к восторгу французских дам и бешеной зависти их кавалеров. Высокий ростом, с пышными рыжими волосами, лихими закрученными кверху усами и сверкающими чёрными глазами, герцог мог бы вскружить не одну женскую головку, явись он хоть в крестьянских лохмотьях. Но этот красавец был одет в серый атласный костюм, расшитый перламутром, и с крупными жемчужинами, заменявшими пуговицы.

Но и это ещё было не всё. В уши герцога были вдеты бесценные жемчужные серьги. Кстати сказать, добрую половину драгоценностей герцог рассыпал по залам дворца во время танцев: жемчужины оказались плохо пришитыми. Подбирать же их с пола англичанин счёл ниже своего достоинства.

— Ах, не утруждайтесь такой мелочью, — отмахивался он от тех, кто пытался вернуть ему драгоценности. — Оставьте себе эту безделицу на память.

Короче говоря, герцог имел в Париже полный триумф и ощущал себя полубогом, никак не иначе.


В самый разгар свадебных торжеств герцог увидел королеву Франции… Что уж произошло в его голове, никто точно не знает, но факт остаётся фактом: встреча эта оказалась роковой. Недаром Мишель Дюшен называет отношения Бекингэма с Анной Австрийской "самым романтическим эпизодом в карьере блистательного фаворита".

Как утверждают, даже государственными делами он вдруг начал заниматься лишь постольку, поскольку это могло помочь ему встречаться с любимой женщиной.

Этот роман развивался на глазах сотен гостей. Роман авантюрный. Роман блистательный. Роман столь же великолепный, сколь и безнадёжный. Роман, которого не должно было быть…

Не должно? Но это, как сказать…

Герцог Бекингэм прибыл в Париж 24 мая 1625 года, и остановился он в особняке герцогини де Шеврёз, а уж та-то точно сделала всё возможное, чтобы создать условия для того, чтобы французская королева влюбилась в красавца-англичанина без памяти.

Франсуа де Ларошфуко по этому поводу пишет:

"Во Францию прибыл граф Холланд, чрезвычайный посол Англии <…>. Граф был молод, очень красив, и он понравился госпоже де Шеврёз. Во славу своей страсти они вознамерились сблизить и даже толкнуть на любовную связь королеву и герцога Бекингэма, хотя те никогда друг друга не видели. Осуществить подобную затею было нелегко, но трудности не останавливали тех, кому предстояло играть в ней главную роль".

Аналогичную версию развивает и Ги Бретон, который утверждает, что герцог Бекингэм "сблизился с мадам до Шеврёз, которая целый год была любовницей некоего британца, графа Холланда. Герцог Бекингзм очень быстро вошёл в круг её ближайших друзей. От неё он и узнал, что молодая королева скучает и в глубине души мечтает о прекрасном принце".

Зачем это было нужно герцогине де Шеврёз? Просто она питала стойкую антипатию к кардиналу де Ришелье, и попытка свести королеву с Бекингэмом стала для неё местью женщины, отчаявшейся бороться за своё положение при дворе.

Чтобы суть вышесказанного стала более понятной, следует, пожалуй, рассказать об этой даме, уже не раз упоминавшейся в нашей книге, поподробнее. Звали её Мария де Роган, и была она на год старше королевы Анны. Не отцом был Эркюль де Роган, герцог де Монбазон, а это значит, что она принадлежала к одному из самых знаменитых семейств Франции, владевшему огромными землями в Бретани и Анжу.

11 сентября 1617 года она вышла замуж за тогдашнего фаворита Людовика XIII Шарля д’Альбера, герцога де Люиня. Поначалу всё складывалось просто замечательно: муж многому научил её, она стала первой придворной дамой королевы, сам король стал крестным отцом их сына Луи-Шарля, родившегося в 1620 году. К сожалению, всё рухнуло, когда в декабре 1621 года герцог де Люинь умер, и это открыло путь к власти будущему кардиналу де Ришелье.

Став вдовой в двадцать один год, Мария 21 апреля 1622 года повторно вышла замуж за Клода Лотарингского, герцога де Шеврёз. Но отношения с новым фаворитом короля у неё явно не сложились, а это не могло не вызвать охлаждения и в отношениях с королём. Простить такое новоявленная герцогиня де Шеврёз не могла.

Очень ёмкую характеристику герцогини даёт нам хорошо знавший её Франсуа де Ларошфуко:

"Госпожа де Шеврёз была очень умна, очень честолюбива и хороша собой; она была любезна, деятельна, смела, предприимчива. Она умело пользовалась всеми своими чарами для достижения своих целей и почти всегда приносила несчастье тем, кого привлекала к осуществлению их. Её полюбил герцог Лотарингский, и всякому хорошо известно, что в ней — первейшая причина несчастий, которые столь долго претерпевали и этот государь, и его владения. Но если дружба госпожи де Шеврёз оказалась опасной для герцога Лотарингского, то близость с нею подвергла не меньшей опасности впоследствии и королеву".

Как видим, подруга королевы была "та ещё штучка", от которых во все времена рекомендовалось держаться по возможности подальше. Но их, по словам того же Франсуа де Ларошфуко, "связывало всё то, что сближает два существа одного возраста и одинакового образа мыслей", и эта близость повлекла за собой события очень большого значения — как для обеих дам, так и для всей Франции.


Конечно, возможности измены королю были сведены практически к нулю: королева Анна всё время оставалась под присмотром своей свиты. Чисто теоретически возможное уединение, почти случайное, могло произойти лишь во время одной из прогулок, в аллее, и вряд ли оно продолжалось больше трёх-пяти минут. Но, вероятно, взгляды влюблённых были красноречивее всяких действий…


Герцогиня де Шеврёз. Неизвестный художник


31 мая 1625 года герцог Бекингэм покинул Париж. Связано это было с тем, что свадебные торжества в Париже подошли к концу, и принцесса Генриетта-Мария отправилась на свою новую родину. До морского порта её сопровождали брат (французский король), невестка (французская королева) и, разумеется, красавец Бекингэм. Считается, что в дороге ловкая герцогиня де Шеврёз всё же нашла возможность устроить интимное свидание королевы с предметом её грёз.

Ги Бретон по этому поводу пишет:

"В Амьене будущая королева Англии должна была распрощаться с семьёй. По этому случаю было организовано несколько праздников, и в один из вечеров мадам де Шеврёз, которой горько было видеть лишённую любви королеву, с удовольствием взялась ради счастья подруги за ремесло сводницы и устроила небольшую прогулку в парк. Июньская ночь была тиха и нежна, и вскоре благодаря герцогине Анна Австрийская осталась наедине с Бекингэмом".

В Амьене действительно произошло событие, однозначного объяснения которому историки так до сих нор и не нашли. Королева и герцог якобы уединились, а по прошествии некоторого времени раздался крик Анны. Сбежались придворные и застали королеву в слезах, а герцога — в великом смущении.

Почему закричала королева? Некоторые полагают, что этот крик послужил доказательством её "добродетели и целомудрия", на которые якобы покусился герцог. Другие утверждают, что в Амьене королева невольно закричала от физического упоения. Приведём лишь некоторые из многочисленных мнений по этому поводу.

Историк Ален Деко ссылается на воспоминания некоего Лапорта, очевидца произошедшего:

"После довольно продолжительной прогулки королева присела перевести дух, её примеру последовали и другие дамы. Потом она поднялась и направилась к тому месту, где аллея сворачивает в сторону; дамы двинулись за нею не сразу. Герцог Бекингэм, заметив, что они остались вдвоём под покровом сгущающихся сумерек, гнавших прочь последние проблески света, весьма дерзко приблизился к королеве и попытался заключить её в объятия, но королева в тот же миг вскрикнула, и все устремились к ним <…>. Герцог спешно удалился. Тогда было решено по возможности замять эту неприятность".

Сам Ален Деко уверен, что "дело не могло зайти так далеко".

А вот рассказ Франсуа де Ларошфуко, ещё одного современника тех событий:

"Однажды вечером, когда двор находился в Амьене, а королева одна прогуливалась в саду, он вместе с графом Холландом проник за ограду и затем вошёл в павильон, где она прилегла отдохнуть. Они оказались с глазу на глаз. Герцог Бекингэм был смел и предприимчив. Случай ему благоприятствовал, и он попытался его использовать, выказав столь мало почтительности по отношению к королеве, что ей пришлось позвать своих дам, которые не могли не заметить некоторое её смущение и даже беспорядок, в каком оказался её туалет".

Как видим, герцог де Ларошфуко приукрашивает оту историю, поместив описываемую встречу наедине в некий "павильон", что явно должно свидетельствовать о соучастии самой Анны Австрийской.

Жан-Франсуа-Поль де Гонди, кардинал де Рец идёт в своих "Мемуарах" ещё дальше:

"Мадам де Шеврёз, единственная, кто был рядом с ней, услышала шум, будто два человека боролись. Подойдя к королеве, она увидела, что та очень взволнована, а Бекингзм стоит перед ней на коленях. Королева, которая в тот вечер, поднимаясь в свои апартаменты, сказала ей только, что все мужчины грубы и наглы, на следующее утро велела спросить у Бекингэма, уверен ли он в том, что ей не грозит опасность оказаться беременной".

Ги Бретон, как всегда, многословен и буквально фонтанирует пикантными деталями, создающими впечатление, что всё описываемое он видел своими глазами:

"Утром Анна вызвала мадам де Шеврёз, чтобы поделиться с ней своим беспокойством. Она опасалась, как бы, вопреки всем приказам, король не узнал о случившемся инциденте, и страшилась его ревности. При этом она снова и снова возмущалась герцогом, но как-то так, что наперснице было понятно: Анна винила Бекингэма в неловкости. Вместо того чтобы устроить тайное свидание, во время которого она бы с восторгом восприняла некоторый недостаток уважения, он заставил её отбиваться и кричать, к тому же он подверг её риску оказаться застигнутой другими в не совсем удобной позе, и за всё это она была очень зла на него <…>.

— Я больше никогда не смогу остаться с ним наедине, — сказала она. — И лучше всего, чтобы он уехал, не пытаясь больше меня увидеть.

Но при этой мысли она не смогла сдержать слёз".


Вышеописанная встреча состоялась 7 июня 1627 года. И что же, необдуманный поступок герцога безнадёжно погубил их любовь? Вовсе нет. Просто проницательный кардинал де Ришелье не мог позволить этой страсти развиться до такой степени, чтобы влюблённые совсем потеряли контроль над ситуацией.

А вскоре, как мы уже знаем, французские королевские войска осадили гугенотскую крепость Ла-Рошель, а английское правительство оказало поддержку гугенотам. И герцог Бекингэм лично готовил британский флот, направившийся к Ла-Рошели…

Александр Дюма, например, вообще уверен, "что истинной ставкой в этой партии, которую два могущественнейших королевства разыгрывали по прихоти двух влюблённых, служил один благосклонный взгляд Анны Австрийской".

Заявление, прямо скажем, слишком смелое и ничем серьёзно не мотивированное. При этом факт остаётся фактом: поражение под Ла-Рошелью лишило Бекингэма остатков популярности у себя на родине. Однако, вопреки всем аргументам оппозиции, король Карл I поставил герцога во главе новой военной экспедиции, которая должна была отправиться из Портсмута летом 1628 года. В разгар приготовлений к отплытию герцог и был пронзён кинжалом Джона Фелтона. Произошло это 23 августа 1628 года.

Так за пять дней до тридцатишестилетия оборвалась жизнь одного из самых харизматичных авантюристов XVII века, фаворита двух английских королей, любовника бесчисленного множества женщин самого разного происхождения, включая (возможно) и французскую королеву. Так погиб герцог Бекингэм. Он был похоронен в Вестминстере, в капелле Генриха VII Тюдора.

Многие потом считали, что Джон Фелтон был шпионом кардинала де Ришелье, однако доказательств этому так и не нашлось. Впрочем, смерть англичанина явно не огорчила кардинала, что дало повод Франсуа де Ларошфуко написать:

"Кардинал с жестокосердною прямотой выражал свою радость по случаю его гибели; он позволил себе язвительные слова о скорби королевы".


Конечно же по итогам поездки в Амьен между Анной и Людовиком XIII состоялся неприятный для королевы разговор. Болес того, "неподобающее поведение королевы" было даже вынесено на обсуждение Королевского совета, и этот день (17 сентября 1626 года), вероятно, стал самым тяжким воспоминанием для Анны. После этого муж практически бросил её на длительный срок — почти на двенадцать лет.

Впрочем, справедливости ради следует заметить, что подоплёкой всего этого были не только дела амурные. Как раз в 1626 году младший брат короля Гастон был объявлен дофином (наследником престола), ибо у королевской четы всё ещё не появилось детей. У врагов кардинала де Ришелье тут же возник план его убийства, а также отстранения бездетного Людовика XIII от власти. Заговорщики прочили на престол Гастона и хотели добиться от римского папы развода Анны с Людовиком с тем, чтобы выдать её за нового короля. Однако планам заговорщиков не суждено было сбыться (та же герцогиня де Шеврёз, например, за это была отправлена в ссылку в город Тур, который она смогла покинуть лишь в 1637 году, переодевшись в мужчину).

Естественно, Анна Австрийская мечтала отомстить кардиналу, и не было, казалось, ни одного заговора против него, в котором прямо или косвенно она бы не участвовала. В частности, в 30-е годы она сошлась с герцогом Генрихом де Монморанси, поднявшим мятеж против Ришелье, но и тот был казнён в Тулузе 30 октября 1632 года.

Забегая вперёд, скажем, что в 1637 году, на гребне успехов австро-испанской армии в Тридцатилетней войне, Анна Австрийская активно готовилась низвергнуть ненавистного ей кардинала де Ришелье. Она даже пыталась подбить на это Людовика XIII, но явно переоценила свои возможности. Обо всей этой истории мы ещё расскажем, а пока ограничимся лишь тем, что отметим: кукловодом в ней, как всегда, оказался наш герой.


Что касается знаменитой истории с бриллиантовыми подвесками, то это не была целиком и полностью фантазия Александра Дюма. Впервые эту историю рассказал друг королевы Франсуа де Ларошфуко. В своих "Мемуарах" он пишет:

"Герцогиня де Шеврёз вскоре покинула двор английского короля и вместе со своим мужем герцогом вернулась во Францию; она была встречена кардиналом как лицо, преданное королеве и герцогу Бекингэму. Тем не менее он пытался привлечь её на свою сторону и заставить служить ему, шпионя за королевой. Больше того, на какое-то время он даже поверил, что госпожа де Шеврёз благосклонна к нему, но при всём этом, не очень полагаясь на её обещания, принял и другие меры предосторожности. Он захотел принять их также и в отношении герцога Бекингэма; и, зная, что у того существует в Англии давняя связь с графиней Карлейль, кардинал, разъяснив графине, что их чувства сходны и что у них общие интересы, сумел так искусно овладеть надменной и ревнивой душой этой женщины, что она сделалась самым опасным его соглядатаем при герцоге Бекингэме. Из жажды отомстить ему за неверность и желание стать необходимой кардиналу, она не пожалела усилий, чтобы добыть для него бесспорные доказательства в подтверждение его подозрений относительно королевы. Герцог Бекингэм, как я сказал выше, был щёголем и любил великолепие: он прилагал много стараний, чтобы появляться в собраниях отменно одетым. Графиня Карлейль, которой было так важно следить за ним, вскоре заметила, что с некоторых пор он стал носить ранее неизвестные ей бриллиантовые подвески. Она нисколько не сомневалась, что их подарила ему королева, но, чтобы окончательно убедиться в этом, как-то на балу улучила момент поговорить с герцогом Бекингэмом наедине и срезать у него эти подвески, чтобы послать их кардиналу. Герцог Бекингэм в тот же вечер обнаружил пропажу и, рассудив, что подвески похитила графиня Карлейль, устрашился последствий её ревности и стал опасаться, как бы она не оказалась способной переправить их кардиналу и тем самым не погубила королевы. Чтобы отвести эту опасность, он немедленно разослал приказ закрыть все гавани Англии и распорядился никого ни под каким видом не выпускать из страны впредь до обозначенного им срока. Тем временем по его повелению были спешно изготовлены другие подвески, точно такие же, как похищенные, и он отправил их королеве, сообщив обо всём происшедшем. Эта предосторожность с закрытием гаваней помешала графине Карлейль осуществить задуманное, и она поняла, что у герцога Бекингэма достаточно времени, чтобы предупредить выполнение её коварного замысла. Королева, таким образом, избегла мщения этой рассвирепевшей женщины, а кардинал лишился верного способа уличить королеву и подтвердить одолевавшие короля сомнения: ведь тот хорошо знал эти подвески, так как сам подарил их королеве".

Вот и вся история, и в ней нет места каким бы то ни было мушкетёрам. Впрочем, и без них она достаточно спорна, неясна и противоречива.

Есть мнение, что королева действительно подарила герцогу Бекингэму бриллиантовые подвески. Но не в Париже, как утверждает Александр Дюма, а в Булони, где отъезжавшим в Англию предстояло подняться на борт корабля. Королева плакала, Бекингэм плакал, а шпионы кардинала де Ришелье поспешили донести своему начальнику, что потерявшая от любви голову Анна преподнесла своему любовнику аксельбант с двенадцатью подвесками — подарок её венценосного супруга. Подобное "художество" можно объяснить лишь тем, что испытанное наконец-то Анной блаженство совершенно лишило её осторожности, ведь было очевидно, что блистательный герцог не спрячет подвески в шкатулку, чтобы тайком ими любоваться, а станет их носить.

Впрочем, недаром французский философ Дени Дидро говорил, что "любовь часто отнимает разум у того, кто его имеет". При этом, правда, он добавлял, что любовь даёт разум тем, у кого его нет, но последнее в данном случае не про Анну с Бекингэмом…

Поступок этот действительно выглядит по-ребячески легкомысленным и неосторожным. Ну почему бы, скажем, не подарить любимому какой-нибудь перстень, серьги или браслет? В общем, любую дорогую вещь, но не такую уникальную? По всей видимости, потому и подарила, что испытала уникальные (для себя, разумеется) ощущения. В таких случаях королевы мало чем отличаются от простых смертных, и творят они порой ничуть не меньшие глупости.

Франсуа де Ларошфуко никак не объясняет, как выросшая при знаменитом своими интригами испанском дворе королева Анна могла до такой степени потерять бдительность, что рискнула расстаться с драгоценностью, подаренной ей самим королём, вместо того чтобы ограничиться любой другой вещью меньшей значимости.

Неудивительно, что возвращение Анны Австрийской в Париж было сильно омрачено грубой холодностью со стороны её законного супруга. Ему явно сообщили обо всём, что произошло в Амьене, и, как утверждают многие, к раздуванию королевского гнева приложил руку кардинал де Ришелье. Во всяком случае, как отмечает Мишель Дюшен, он "явно не делал ничего, чтобы уладить это дело". Да и зачем ему было здесь что-то улаживать. Напротив, хитроумный кардинал всегда умел из всего извлекать выгоду — даже из чужих заблуждений страсти и ума.

Мишель Дюшен уверен, что кардинал де Ришелье, чьи гордыню и самолюбие явно задели, был о герцоге Бекингэме "дурного мнения". Он считал его человеком "не особенно благородным по рождению, но ещё менее благородным по духу", человеком "дурного происхождения и ещё более дурного воспитания". Он и в самом деле считал, что король Англии напрасно доверил управление государством этому выскочке и пустозвону, слабо представлявшему себе политический и экономический контекст происходивших в Европе событий. Сам же кардинал де Ришелье разбирался в этом самым доскональным образом.


Когда кардинал де Ришелье умер, он так и унёс с собой тайну: на самом ли деле была история с подвесками и правда ли, что он сам был влюблён в Анну Австрийскую?

И вот тут-то мы подошли к необходимости рассказать историю, в которой якобы главную роль сыграла графиня Люси Карлейль, дочь графа Генри Нортумберлендского. По некоторым версиям, именно она стала прототипом знаменитой Миледи, рождённой фантазией Александра Дюма.

Жан-Кристиан Птифис, в частности, пишет:

"Некоторые исследователи полагают, что образ Миледи не был полностью вымышлен. В ней хотели видеть некую леди Карлейль, дочь графа Генри Нортумберлендского. Эта молодая дама много раз приезжала во Францию после смерти своего супруга лорда Хея, графа Карлейля".

Дело в том, что графиня Карлейль была любовницей, точнее, одной из лондонских любовниц герцога Бекингэма. А кардинал де Ришелье ещё во время пребывания бесподобного герцога во французской столице связался с ней и поведал о его новом увлечении. Взбешённая "Миледи" всё поняла с первого слова:

— Конечно же Его Преосвященству известно, — заявила она посланцу кардинала, — что нынче происходят страшные религиозные распри между католиками и протестантами? Но вопрос религиозный — это только ширма, за которой скрываются пучина политических амбиций и стремление захватить власть. Покуда этот мятеж тлеет, беспокоиться не о чем, но если из искры раздуть пожар, его отсветы быстро заставят Бекингэма позабыть о его глупых романах.

Подобные высказывания не должны вводить в заблуждение: сигналом к раздуванию пожара послужили вовсе не политические соображения, а банальная ревность. Англичанка отнюдь не была исчадием ада, и уж тем более — хитроумным политиком, она была просто любящей и страдающей женщиной.

После отъезда герцога Бекингэма из Франции и возвращения королевы Анны в Париж кардинал направил графине Карлейль письмо следующего содержания:

"Так как благодаря вашему содействию цель наша достигнута и герцог вернулся в Англию, то не сомневаюсь, что он сблизится с вами по-прежнему Мне доподлинно известно, что королева Анна подарила герцогу на память голубой аксельбант с двенадцатью бриллиантовыми подвесками. При первом же удобном случае постарайтесь отрезать две или три из них и доставить их немедленно ко мне: я найду им достойное применение. Этим вы навеки рассорите королеву с вашим вероломным возлюбленным, мне же дадите возможность уронить его окончательно во мнении Людовика XIII, а может быть, даже и самого Его Величества, короля Карла I".

Кардинал де Ришелье был уверен, что герцог обязательно будет носить воистину королевское украшение. И тот действительно надел его на первый же придворный маскарад. Однако очень трудно себе представить, чтобы даже обладающая навыками гипноза шпионка могла заморочить голову герцогу Бекингэму настолько, чтобы суметь срезать у него подвески прямо во время бала. Эта деликатная роль могла быть доверена только лицу, примелькавшемуся во дворце и вряд ли вызвавшему бы подозрения. По версии Франсуа де Ларошфуко, работу Миледи сделала любовница герцога графиня Люси Карлейль, супруга английского посла в Париже. В ловкости этой дамы сомневаться не приходится — кардинал де Ришелье всегда отличался тем, что умел подбирать квалифицированные кадры.

Итак, графиня Карлейль раздобыла подвески, но положение спас камердинер герцога. Помогая своему господину раздеться после маскарада, он обнаружил пропажу. А дальше герцог Бекингэм действовал уже самостоятельно. Он мгновенно "вычислил" и воровку, и причины кражи, а затем принял все необходимые меры…

А во Франции события тем временем приняли прямо-таки драматический оборот. Кардинал де Ришелье под предлогом необходимого примирения венценосных супругов предложил королю дать большой бал во дворце, пригласив на него королеву.

Вечером того же дня королева получила письмо от короля:

"Государыня и возлюбленная супруга, с удовольствием и от всего сердца сознаёмся в неосновательности подозрений, дерзких и несправедливых, которые пробудили в нас некоторые события в Амьене. Мы желали бы публично заявить вам, сколь глубоко были мы тронуты явной несправедливостью, пусть и невольной. Посему завтра приглашаем вас в замок Сен-Жермен, а если вы желаете доказать и ваше незлопамятство, то потрудитесь надеть аксельбант, подаренный вам в начале прошедшего года. Этим вы совершенно нас порадуете и успокоите".

Это милое письмо привело Анну в не поддающийся описанию ужас. Всё висело буквально на волоске: честь, корона и, возможно, сама её жизнь. Герцогиня де Шеврёз — её излюбленная советчица — предложила королеве притвориться на несколько дней больной и послать гонца в Лондон. Однако опытный в подобного рода делах кардинал предусмотрел и это: королева в одночасье была лишена почти всех преданных ей слуг, во всяком случае, таких, чьё отсутствие могло остаться незамеченным.

Впрочем, кардинал упустил из виду только одно: герцог Бекингэм был фактическим правителем Англии, и он мог организовать всё, что ему было угодно.

Перед самым балом кардинал нашептал королю, что нужно обязательно проследить, наденет ли королева его бриллиантовые подвески. А дальше всё якобы было, как у Дюма. Король всё время спрашивал:

— Где же подвески, дорогая? Что-то я их не вижу. А мне так хочется ещё раз убедиться, что они вам к лицу.

А королева отвечала:

— Их сейчас принесут, Ваше Величество.

Король, в число достоинств которого отнюдь не входило умение владеть собой, уже готов был прилюдно наградить королеву пощёчиной. Но тут прибежала герцогиня де Шеврез и протянула Анне Австрийской футляр. Королева была спасена — это герцог Бекингэм прислал курьера с подвесками и письмом, в котором говорилось:

"Заметив пропажу подвесок и догадываясь о злом умысле против королевы, моей владычицы, я в ту же ночь приказал закрыть все порты Англии, оправдывая это распоряжение мерой политической. Король одобрил мои распоряжения. Пользуясь случаем, я приказал изготовить новые подвески и с болью в сердце возвращаю моей повелительнице то, что ей угодно было мне подарить".

Итак, королева предъявила мужу подвески "в целости и сохранности". Король ничего не понял, но сразу успокоился, а кардинал был посрамлён, оконфужен, дискредитирован (можно выбрать любое слово по желанию).

Имела ли на самом деле место подобная интрига с подвесками, никто точно сказать не сможет.

Биограф кардинала Франсуа Блюш, например, уверен, что "история с подвесками совершенно абсурдна". Обосновывая своё мнение, этот известный историк задаётся следующим вопросом:

"Как в 1625 году, через год после своего вхождения в Королевский совет, только лишь терпимый королём, но ещё не любимый им министр мог бы из мести королеве обвинить её перед супругом?"

Однако, если вся эта история и происходила, упрямые факты говорят о том, что события просто не могли выстроиться так, как мы привыкли думать после прочтения "Трёх мушкетёров". Хотя бы по той простой причине, что, отправься четверо друзей в Англию, в тех условиях живыми бы им точно не вернуться.


А что же наш герой? Говоря о его так называемом романе с Анной Австрийской, историк Франсуа Блюш совершенно справедливо отмечает, что кардинал был "слишком поглощён публичными делами, слишком озабочен своим долгом, слишком ревнив к своей власти, чтобы рисковать положением ради любовных интрижек".

Он же утверждает:

"Если красота Анны Австрийской и волновала его, его отношения с ней чаще всего заключались в том, чтобы умаслить её в попытках шпионить за ней, в постоянном стремлении отвлечь её от тоски по испанскому прошлому и сделать большей француженкой. То есть в основном это была политика".

А вот Франсуа де Ларошфуко в своих "Мемуарах" пишет про то, как развивались отношения могущественного кардинала с Анной Австрийской, следующее:

"Все, кто не покорялся его желаниям, навлекали на себя его ненависть, а чтобы возвысить своих ставлен ті ков и сгубить врагов, любые средства были для него хороши. Страсть, которая издавна влекла его к королеве, превратилась в озлобленность против неё. Королева чувствовала к нему отвращение, а ему казалось, что у неё были другие привязанности. Король был от природы ревнив, и его ревности, поддерживаемой ревностью кардинала, было бы совершенно достаточно, чтобы восстановить его против королевы".

8

Итак, кардинал де Ришелье плёл интриги вокруг Анны Австрийской, а Анна Австрийская с её уязвлённой гордостью и неудавшейся любовью терпеть не могла кардинала де Ришелье. С другой стороны, Людовик XIII с каждым днём всё больше и больше привязывался к кардиналу. Тот же Франсуа Блюш называет этот почти сформировавшийся политический тандем "согласием, которое среди бесконечных случайностей способствовало единству суверена и его министра".

Кончилось же всё тем, что многие историки квалифицируют как "двоевластие".

Луи де Рувруа де Сен-Симон, великий поклонник Людовика XIII, сделавшего его отца герцогом, по этому поводу пишет:

"Любое из великих деяний, которые свершались тогда, происходило только после того, как было обсуждено королём с де Ришелье в самой глубокой тайне".

А великий французский философ и писатель Вольтер, отмечая всемогущество кардинала, даже сделал такое заключение:

"Ему не хватало только короны".

Что же касается Анны Австрийской, то, по сути, кардинал просто "стравил" её с Людовиком XIII и очень умело свёл "на нет" всё её влияние.

Конечно, Анна Австрийская жаждала мести и готова была ввязаться в любую интригу, направленную на свержение кардинала. В частности, она имела прямое отношение к заговору герцогини де Шеврёз и маркиза де Шале.


Заговор Анри де Талейран-Перигора (он же граф де Шале) имел место в 1626 году, и это была первая серьёзная попытка устранения кардинала де Ришелье его политическими противниками. Более того, этот заговор стал важнейшей частью ещё более широкого замысла по низложению Людовика XIII и возведению на трон его младшего брата Гастона.

Элегантный и беззаботный Гастон, как мы уже знаем, разительно отличался от своего старшего брата. Он был любимцем Марии Медичи и двора, больше походившего на кипящий котёл, где соперничали брожение умов и распутство. И именно его многие считали самым подходящим кандидатом в преемники Людовика XIII. А раз так, думали эти "многие", то почему было бы не ускорить его восшествие на трон, тем более что существовавший король, как им казалось, мало соответствовал своему высокому предназначению.

Активную роль в заговоре играли герцогиня де Шеврёз и воспитатель Гастона маршал д’Орнано. Они считали необходимым после устранения Людовика XIII устроить брак Гастона и Анны Австрийской. Другие же, в частности принц де Конде, сами вполне могли претендовать на престол.

Кардинал де Ришелье очень скоро заподозрил неладное и через сеть своих тайных агентов выяснил, что на Гастона оказывает дурное влияние его воспитатель. Кардинал приказал немедленно арестовать маршала и начать следствие по его делу. Заговорщики (а в их число входили ещё и сводные братья короля де Вандоммы, его кузены Конде и Суассон, а также Анна Австрийская) всполошились и решили поторопиться с ликвидацией кардинала. Нужен был только исполнитель, и его нашла всё та же герцогиня де Шеврёз в числе своих многочисленных поклонников. Им оказался двадцатисемилетний граф де Шале[15], человек из окружения Гастона.

О том, что граф де Шале был влюблён в герцогиню де Шеврёз, рассказывает нам в своих "Мемуарах" мадам де Мотвилль. По её словам, будучи профессиональной интриганкой, герцогиня могла "лепить" из молодого графа всё, что ей было угодно. К тому же он оказался весьма близким другом Гастона, которому в 1626 году исполнилось восемнадцать лет и его официально объявили дофином[16].

Мадам де Шеврёз пригласила графа к себе и сказала тоном капризной маленькой девочки:

— Вы говорите, что любите меня, но ни разу не подумали доставить мне хоть какое-нибудь удовольствие.

У графа при этом от изумления округлились глаза.

— Мадам, просите у меня что угодно, — лишь сумел пролепетать он.

И тут герцогиня рассказала ему о плане заговорщиков свергнуть вознёсшегося до небес кардинала.

— Если вам это удастся, вознаграждение не заставит себя долго ждать.

Влюблённый граф де Шале тут же согласился убить кардинала. Было решено, что это произойдёт в его летней резиденции Флёри-ан-Бьер, около Фонтенбло, во время визита туда брата короля Гастона.

В конечном итоге всё дело погубил сам "исполнитель", отличавшийся, как и все молодые люди, чрезмерной болтливостью. Он неосмотрительно посвятил в заговор своего крестного, господина де Валансэ, а тот, испугавшись, поспешил сообщить обо всём кардиналу де Ришелье.

По другой версии, донос кардиналу написал один из друзей графа де Шале — Роже де Граммон, граф де Луви-ньи. По словам современников тех событий, они были "как братья", но потом между ними произошла серьёзная ссора. В результате граф де Лувиньи направил кардиналу письменный донос, в котором не только сообщил о переписке де Шале с другими заговорщиками, но и утверждал, что де Шале обязался убить короля, а брат короля со своими сообщниками взялся при этом стоять у дверей спальни в качестве прикрытия.

Акция была назначена на 11 мая 1626 года. Накануне граф де Шале в сопровождении группы единомышленников прибыл во Флёри-ан-Бьер, чтобы уведомить кардинала о скором приезде Гастона. Заодно он должен был изучить обстановку, в которой ему предстояло действовать. Прибывшие были явно озадачены, когда кардинал де Ришелье принял их в окружении усиленной охраны. Обескураженный граф и его люди покинули Флёри-ан-Бьер.

Не медля ни минуты, кардинал де Ришелье в сопровождении вооружённого отряда отправился в Фонтенбло с визитом к Гастону, который в то время ещё находился в постели. Кардинал сразу же дал ему понять, что заговор раскрыт. Затем он стал говорить о необходимости укрепления единства в королевском доме и об опасностях, которые подстерегают государство в случае распрей среди членов королевской семьи. Он призывал Гастона образумиться и немедленно выдать имена заговорщиков. Перепуганный насмерть Гастон так и сделал, безропотно подписав все бумаги, предложенные ему кардиналом де Ришелье.

Получив подробные сведения о заговорщиках, кардинал сообщил обо всём Людовику XIII. Одновременно с этим он подал королю прошение об отставке, сославшись на ухудшившееся состояние здоровья. Хитрый кардинал сознательно пошёл на такое обострение ситуации, понимая, что в столь критический момент Людовик XIII, как никогда, будет нуждаться в нём. Нашему же герою был нужен новый мандат с ещё более широкими полномочиями. И он конечно же получил его.

9 июня 1626 года королевский курьер вручил кардиналу письмо, в котором среди прочего говорилось:

"Я знаю все причины, по которым вы хотите уйти на покой. Я желаю вам быть здоровым даже больше, чем вы сами этого хотите… Благодаря Господу всё идёт хорошо с тех пор, как вы здесь. Я питаю к вам полное доверие, и у меня никогда не было никого, кто служил бы мне на благо так, как это делаете вы. Это побуждает меня просить вас не уходить в отставку, ибо в этом случае дела мои пошли бы плохо… Не обращайте никакого внимания на то, что о вас говорят. Я разоблачу любую клевету на вас и заставлю любого <…> считаться с вами. Будьте уверены, я не изменю своего мнения. Кто бы ни выступил против вас, вы можете рассчитывать на меня".

Следует отметить, что Людовик XIII написал это письмо собственноручно, что свидетельствовало о его искреннем и полном доверии к кардиналу. Это особенно важно подчеркнуть в связи с тем, что в исторической литературе бытует мнение, будто кардинал постоянно тиранил слабовольного короля, а тот в глубине души ненавидел своего притеснителя.

Узнав о заговоре, король хотел немедленно расправиться с графом де Шале, а также отдать под суд королеву и своего младшего брата. Однако расчётливый кардинал позволил себе поиграть с заговорщиками в кошки-мышки, установив за каждым тайное наблюдение. Скорее всего, он хотел выявить ещё каких-то новых участников заговора. И лишь убедившись, что таковых нет, он приказал арестовать графа де Шале.

В тот день, 8 июля 1626 года, наивный граф, далёкий от мысли, что опутан сетью агентов кардинала, имел свидания с Анной Австрийской и Гастоном, а также довольно долго оставался у мадам де Шеврёз.

Узнав об аресте графа, все придворные страшно испугались, ибо тут же началось следствие по этому делу, а далеко не у всех совесть была чиста. Королева, например, совсем сникла. Только мадам де Шеврёз сохранила присутствие духа и деятельно искала союзников в борьбе за освобождение заключённого. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах союзников ей найти не удалось… Тогда она вызвала на помощь мать графа де Шале.

Следствие тем временем не спеша катилось к неизбежному финалу. Граф де Шале признавал всё, пункт за пунктом, кроме запланированных убийства короля и женитьбы Гастона на Анне Австрийской, которая была на восемь лет старше.

Следует понимать, что если бы дело было только в графе, то предъявленных доказательств вполне хватило бы для его казни, но тут были замешаны королева и младший брат короля. И как бы ни был доверчив король, какие бы чувства он ни испытывал к своей жене и брату, но даже ему требовались более веские доказательства.

Все эти события очень беспокоили Людовика XIII и пагубно сказывались на его здоровье. Видя это, кардинал до Ришелье решил действовать более жёстко. Однажды вечером он лично вошёл в камеру к графу де Шале и в течение получаса оставался там наедине с ним. Выйдя из тюрьмы, он направился прямо к королю и, несмотря на поздний час, добился, чтобы король его принял. Войдя к королю, он протянул ему лист бумаги с полными и подробными признаниями графа.

На этот раз де Шале признался не только в том, что он в действительности готовился совершить, но он также обвинял королеву и Гастона. После прочтения такого ужасного по своему содержанию документа король назвал кардинала своим лучшим и единственным другом.

Утром следующего дня весь двор уже знал об убийственных признаниях арестованного графа. Гастон явился к королю и попросил у него позволения отправиться в дальнее морское путешествие. Король принял его вполне любезно, однако сказал, что не видит никаких препятствий к такому путешествию, но окончательно этот вопрос надо будет согласовать с кардиналом. Однако у кардинала беседа о морском путешествии быстро сошла на нет, практически и не начавшись, ибо тот показал Гастону письмо с полным признанием графа де Шале. Брат короля прочитал письмо, побледнел, как полотно, и безоговорочно капитулировал. При этом он попытался заикнуться о помиловании графа де Шале, но кардинал решительно заявил, что тот будет осуждён. Однако он намекнул, что король может его помиловать. Как бы то ни было, позднее Гастон, умевший при любых обстоятельствах выходить сухим из воды, утверждал, что кардинал определённо обещал ему, что сохранит жизнь графу, а кардинал категорически это отрицал.

Маршал д’Орнано был арестован и препровождён в тюрьму Венсеннского замка. Братья де Вандоммы (сводные братья короля) были арестованы и посажены в замок Амбуаз, использовавшийся в качестве тюрьмы для важных политических фигур. Что касается герцогини де Шеврёз, то ей было предписано отправиться в ссылку в провинцию Пуату, неблагоприятный климат которой хорошо был известен кардиналу по личным ощущениям.

После этого, как уже говорилось, Гастона вопреки его желанию обвенчали с герцогиней де Монпансье. Церковную службу в кафедральном соборе Нанта вёл сам кардинал де Ришелье. Этим нежеланным браком он, согласовав всё с королём, надеялся умерить претензии Гастона. С другой стороны, герцогиня была сказочно богата, да ещё в ознаменование этого события король объявил о передаче Гастону герцогства Орлеанского. Отныне этот никчёмный мальчишка стал ещё и герцогом Орлеанским.

А потом королевский суд продолжил свои приостановленные на время свадьбы заседания. Тщетно мать графа де Шале добивалась аудиенции у короля. Людовик XIII только пообещал ей, что смягчит казнь осуждённого. Тогда бедная женщина попыталась подкупить палачей, но у неё ничего не вышло.

Бедняга де Шале тем временем отказался от всех своих показаний, утверждая, что он сделал их кардиналу при условии дарования ему жизни. Потом он потребовал очной ставки с графом де Лувиньи, во время которой последний отказался от большей части своих свидетельств, но всё было бесполезно, так как решение о казни графа уже было принято на самом высоком уровне.


Граф де Шале по дороге на казнь. Художник М. Лелуар


В конечном итоге граф де Шале был обезглавлен. Произошло это 19 августа 1626 года. Узнав о казни, Гастон, игравший в тот момент в карты, невозмутимо продолжил своё занятие — как будто всё это не имело к нему ни малейшего отношения.

Таким образом, вполне заурядный молодой граф оказался практически единственным, кто жестоко поплатился за участие в заговоре, представлявшем собой попытку придворной знати, окончательно оттеснённой кардиналом от участия в государственных делах, расправиться с виновником своего "бесправного положения", а заодно и с Людовиком XIII путём замены его на безвольного и легкомысленного Гастона.

9

После раскрытия этого заговора кардинал де Ришелье получил право завести для охраны собственных гвардейцев (сначала это было 50 мушкетёров[17], а потом их число было увеличено до 150).

Что касается Анны Австрийской, то она едва упросила мужа не отправлять её в монастырь.

С Марией Медичи дело обстояло гораздо сложнее. Дело в том, что, отдалившись от жены, Людовик XIII вновь сблизился с матерью, влияние которой на дела государства продолжало оставаться значительным.

Её биограф Мишель Кармона совершенно справедливо называет динамику её отношений с кардиналом де Ришелье "великим разрывом".

Сам кардинал писал:

"Я — её ставленник. Это она возвысила меня, открыла путь к власти, даровала мне аббатства и бенефиции, благодаря которым из бедности я шагнул в богатство. Она убеждена, что всем я обязан ей, что она вправе требовать от меня абс олютного повиновения и что у меня не может быть иной воли кроме её собственной. Она не в состоянии понять, что с того самого дня, когда она поставила меня у штурвала корабля, я стал ответствен только перед Господом Богом и королём… Душой и умом она тяготеет исключительно к католической политике. Для неё безразлично, что Франция была бы унижена. Она не может примириться с тем, что, сражаясь с протестантизмом внутри страны, я в то же время поддерживаю союз с ним за её пределами… У неё претензии женщины и матери: я помешал ей передать Монсеньору (Гастону Орлеанскому), который, увы, возможно, унаследует трон, право на управление Бургундией и Шампанью. Я не могу допустить, чтобы охрана наших границ попала в столь слабые руки. Она считает меня врагом её дочерей на том основании, что одну из них я выдал замуж за протестантского государя (Карла I Английского), а с мужьями двух других — королём Испании и герцогом Савойским — нахожусь в состоянии войны. Всё разделяет нас, и это навсегда. Будущее зависит только от воли короля".

В двух последних фразах заключён главный смысл происходившего. С одной, впрочем, оговоркой: всю свою жизнь кардинал будет заботиться о том, чтобы его собственная воля выглядела как королевская воля, "от которой зависит будущее".

И как, интересно, могла относиться ко всему этому сама Мария Медичи?

Историк Ги Шоссинан-Ногаре отвечает на этот вопрос так:

"Мария чувствовала себя одураченной и хотела только одного: добиться смещения де Ришелье".

Франсуа де Ларошфуко в своих "Мемуарах" пишет:

"Уже тогда говорили о размолвке между королевой-матерью и кардиналом де Ришелье и предугадывали, что она должна повести к весьма значительным последствиям, но предугадать, чем это всё завершится, было ещё нелегко. Королева-мать поставила короля в известность, что кардинал влюблён в королеву, его супругу. Это сообщение возымело действие, и король был им чувствительно задет. Больше того, казалось, что он расположен прогнать кардинала и даже спросил королеву-мать, кого можно было бы поставить вместо него во главе правительства; она, однако, заколебалась и никого не решилась назвать, то ли опасаясь, как бы её ставленники не оказались королю неприятны, то ли потому, что не успела договориться с тем, кого хотела возвысить. Этот промах со стороны королевы-матери явился причиной её опалы и спас кардинала. Король, ленивый и робкий, страшился бремени государственных дел и не желал потерять человека, способного снять с него этот груз".

Кардинал же, получив в своё распоряжение достаточно времени и все необходимые средства, сумел рассеять ревность короля и оградить себя от происков королевы-матери. При этом, по словам Франсуа де Ларошфуко, "ещё не чувствуя себя в силах сломить её, он не упустил ничего, что могло бы поколебать её положение. Она же, со своей стороны, сделала вид, что искренно помирилась с ним, но ненависть к нему затаила навсегда".

Шанс для решительного отмщения представился кардиналу де Ришелье в 1630 году, когда король едва не умер от дизентерии. По свидетельству всё того же Франсуа де Ларошфуко, Людовик XIII тогда занемог "настолько опасно, что все сочли его болезнь безнадёжной".

В самом деле, 22 сентября у короля поднялась температура, и он был уложен в постель. Жар усиливался, и ежедневные кровопускания ничего не могли с этим поделать.

Болезнь протекала в крайне тяжёлой форме. Организм короля был истощён до предела, и растерянные доктора уже не оставляли никаких надежд на благополучный исход. Людовик XIII исповедался и принял причастие.

А 29-го числа Людовику стало ещё хуже, и он, готовясь к скорой смерти, помирился с матерью и попросил передать своим подданным, что просит у них прощения. Было видно, что он доживёт до следующего дня…

Все вокруг только и говорили, что во всём виноват кардинал де Ришелье, что это он подверг опасности жизнь короля, настояв на экспедиции в Северную Италию. Все гадали, каким будет состав Совета после смерти короля и восшествия на престол Гастона Орлеанского. А ещё всех интересовал вопрос, выйдет ли Анна Австрийская за него замуж, чтобы тем самым узаконить права Гастона на престол. Что же касается кардинала де Ришелье, то ему отводили лишь три возможности: ссылку, заточение в тюрьму или казнь…

На его счастье, у Людовика вдруг началось стремительное выздоровление.

"Не знаю, жив я или мёртв, — писал в те дни кардинал графу де Шомбергу. — Признаюсь вам, что некоторые заявления докторов внушили мне столь невыносимый страх, что я до сих пор не могу от него избавиться".

Понятно, что Людовик XIII долгое время ещё был очень слаб, но всем стало понятно, что он выжил, а значит, выжил и кардинал де Ришелье.


Когда королю стало существенно лучше, Мария Медичи попыталась поговорить с ним.

Для поддержки она взяла с собой Гастона, предварительно "накачав" его назиданиями типа: "Будь твёрд, дорогой мой мальчик" или "Мы знаем, чего хотим, и, клянусь Богом, мы добьёмся своего".

Однако Людовик XIII, хотя и чувствовал себя неважно, сразу же предложил матери усмирить своё воинственное настроение. Он, не скрывая раздражения, сказал:

— Я по вашему лицу, мадам, вижу, как вы озлоблены. Вижу, как дуется Гастон. Клянусь Богом, я сыт по горло всеми этими вашими сценами!

— Ваш брат несчастен, — объявила Мария Медичи. — Я тоже…

Людовик удивился:

— Мой брат, герцог Орлеанский, владеет многочисленными городами и поместьями, у него огромное состояние. Он может делать всё, что ему вздумается. С чего бы ему быть несчастным?

— Меня женили на мадемуазель де Монпансье, а я хотел бы жениться на Маргарите Лотарингской, сестре герцога Карла Лотарингского, — заявил Гастон. — Я хотел бы иметь право сам делать выбор.

— Ах вот как? — хмыкнул король. — Может быть, вы ещё потребуете и мою корону в придачу, дорогой брат? Ведь на самом деле вы этого добиваетесь?

После этого Людовик XIII вдруг вскочил с места и закричал:

— Мой ответ — нет! Нет и ещё раз нет!

— Подождите! — воскликнула Мария Медичи. — Ваш брат верен вам. Его требования — это одно, но есть вещь не менее важная. Ришелье по-прежнему при должности. Я ждала… Долго ждала… Но теперь я заявляю, что вы просто обязаны избавиться от него! Иначе мира между нами не будет!

— Ах вот как?! — закричал в ответ Людовик. — Никого не заботят моё спокойствие духа и здоровье… Вы не отстаёте от меня ни днём, ни ночью, требуя устранить лучшего из моих слуг… Вы оскорбляете и высмеиваете его… Вы не даёте мне покоя, но я отвергаю ваши требования! Абсолютно все ваши требования! Ришелье останется при мне…

— Ваш кардинал — предатель! — заявил Гастон. — Если вы не прогоните его, то лично я знаю, как себя защитить.

— Неблагодарный сын! — поддержала его мать. — Пообещайте, что завтра этот дьявол будет заточён в Бастилию! Если нет, я оставлю вас! Я покину вас и двор раз и навсегда!

В ответ Людовик сказал как отрезал:

— Ришелье останется. Это моё окончательное решение.

Потом он резко развернулся и вышел.

Мария Медичи грязно выругалась по-итальянски и шепнула Гастону:

— Нас не заставят свернуть с выбранного пути, сын мой. Мы осуществим наш план в этой игре. Возможно, кровавой игре — не исключено и такое… Они ещё увидят… Этот его любимый кардинал… Мы с ними покончим, а Людовик ещё не один раз пожалеет, что встал на его сторону…


Исходя из вышеизложенного, можно с уверенностью утверждать, что Людовик целиком и полностью поддерживал кардинала де Ришелье как с личностной, так и с политической точки зрения.

Однако, по словам современников, полнейшим антиподом короля была его мать, Мария Медичи, которая всячески выказывала своё крайнее неодобрение действиями кардинала и в течение долгих лет собиралась отправить его в отставку. Более того, Его Высокопреосвященству грозило тюремное заключение: прекрасно понимая, в каком плачевном состоянии находится король, Мария Медичи приняла твёрдое решение дождаться смерти сына, а затем заточить ненавистного кардинала в лионскую тюрьму Пьер-Ансиз и приставить к нему надзирателя в лице коменданта города Лиона господина д’Аленкура.

Увы, все её планы по устранению де Ришелье, равно как и попытки склонить короля на свою сторону, с треском провалились. Видя, как один за другим рушатся её воздушные замки, она решила взять реванш и поговорить с сыном с глазу на глаз. И вот она снова предстала перед Людовиком, на этот раз уверяя, что любит его и никоим образом не намерена вступать с ним в открытую борьбу. При этом Мария Медичи отметила, что если он её тоже любит, то ему придётся сделать окончательный и бесповоротный выбор — мать или кардинал.

Обстановка накалялась; оба родственника заметно нервничали и говорили на повышенных тонах. И в тот самый момент, когда беседа достигла своего эмоционального апогея, в комнату неожиданно вошёл… конечно же вездесущий кардинал де Ришелье.

— Я знаю, — с порога сказал он. — Вы говорили обо мне. Не так ли, мадам?

Это внезапное вмешательство ввело Марию Медичи в кратковременный ступор. Дыхание её пресеклось, и ей потребовалось несколько мучительно долгих секунд, чтобы взять себя в руки. Гордо подняв голову, она отрывисто произнесла:

— Вовсе нет.

Но вдруг волна жгучей ненависти, смешанная с горечью от собственной растерянности, захлестнула её. Она резко повернулась к кардиналу и заговорила, чувствуя, как всё её лицо покрывает испарина:

— Вообще-то… Да… Мы говорили о вас, причём говорили как о человеке самого низкого и неблагородного достоинства.

Слова срывались с её губ сами собой, как извержение вулкана, как неудержимая снежная лавина, сель, камнепад…

Она чувствовала, как всё то, что угнетало и терзало её неё это время, выплёскивается наружу, притом не в самой пристойной форме. Она не замечала ничего вокруг, выкрикивая оскорбления в адрес Ришелье, обвиняя его во всех мыслимых и немыслимых грехах: якобы он задумал покушение на короля, он распространяет слухи, будто Людовик XIII — незаконный сын Генриха IV и потому занимает престол не по праву, он…

Между гем сам Людовик XIII сидел, стиснув зубы, бледный, как полотно, а лицо его выражало гремучую смесь страха и негодования.

Весьма несладко приходилось и Ришелье. Он крепко стиснул зубы и сжал кулаки, не замечая капелек пота, обильно выступивших у него на лбу. Решалась его судьба: в одно мгновение он мог быть низвергнут и растоптан, а мог и вознестись до невероятных высот.

Некоторые историки утверждают, что, повинуясь некоему внезапному эмоциональному порыву, он якобы даже "упал на колени перед своей бывшей благодетельницей" и "умолял не верить возводимой на него клевете". Особенно падкие до эмоций авторы отмечали, что при этом кардинал плакал и молил о пощаде.

Франсуа де Ларошфуко в своих "Мемуарах" так и пишет:

"Он пал к её ногам и пытался смягчить её своей покорностью и слезами. Но всё было тщетно, и она осталась непреклонной в своей решимости".

Однако полностью и безоговорочно доверять мемуаристам — дело неблагодарное и пустое. С другой стороны, сразу несколько человек сообщают нам, что в ходе той беседы кардинал де Ришелье попросил отставки.

В конце концов Людовик сумел утихомирить мать и, будучи при этом весьма сконфуженным, приказал кардиналу удалиться. Казалось, Мария Медичи одержала бескомпромиссную победу, а когда прошёл слух о том, что кардинал в расстроенных чувствах собирается покинуть Париж, сторонники королевы-матери и вовсе стали втайне потирать руки. На поверку же всё обстояло несколько иначе, если не сказать — с точностью до наоборот.

Измождённый стычками с матерью и внутренним разладом в стране, Людовик в конечном итоге вновь вызвал к себе кардинала. Тот нашёл Его Величество в состоянии полнейшего смятения: король сидел у камина, обхватив голову руками; его лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Услышав, как в комнату вошёл Ришелье, он вздрогнул и устремил на него пустой, ничего не выражающий взгляд.

— Как мне быть? — голос его был глухой и звучал едва слышно. — Ведь она моя мать. Ришелье, помогите мне, дайте совет, что мне делать?

— Сир, — осторожно начал кардинал, и голос его был исполнен жалости. — Подумайте прежде всего о себе: ваш брат ненавидит вас. Ваш трон и ваша власть в опасности.

Король отнял ладони от лица и заговорил быстро, с лёгкой ноткой истерики, словно сам не до конца верил в правдивость своих слов.

— Я знаю, знаю. Но вы ведь давно знакомы с моей матерью. Она же не станет, в самом деле, помогать заговорщикам в борьбе против нас.

— Увы, — сокрушённо ответил кардинал. — Позволено ли мне будет ненадолго вернуться к прошлому?

— Если это необходимо, я как король обязан вас выслушать.

Людовик кивнул и внимательно взглянул на кардинала. Тот, заложив руки за спину, тихо произнёс:

— Когда Гастон женился на герцогине де Монпансье, он получил за невестой огромное приданое. И где оно теперь? Королева-мать продала всё, а деньги были отправлены на покупку оружия.

Плечи короля дрогнули и опустились. Он весь подался вперёд; казалось, что его сейчас стошнит. Какой кошмар! Родная мать раздобыла деньги на восстание против своего собственного сына! Теперь все её попытки устранить кардинала казались весьма логичными, ведь в этом случае лишённый поддержки король стал бы для неё лёгкой добычей. А тогда одному Богу известно, что бы с ним сотворили мать и этот негодяй Гастон. Яд, кинжал… Да мало ли способов убрать неугодного человека! Не стоило забывать: на родине Марии Медичи, во Флоренции, подобного рода "решения проблем" давно стали традицией, неотъемлемой частью существования в обществе, так что ей убить кого-то было всё равно что муху прихлопнуть. С этим нужно было покончить… Во что бы то ни стало, немедленно, сию же секунду…

Людовик встал. Неровный свет камина бросал на его лицо рваные янтарные отсветы, отчего оно казалось тёмным и угрюмым. Глаза, очерченные болезненного вида красной каймой, предательски блестели.

— Ришелье!

— Да, сир?

— Я понимаю. Мою мать нельзя оставлять на свободе. Как это сделать?

Кардинал посмотрел на короля с некоторой смесью удивления и одобрения. Можно было даже подумать, что губы его тронула едва заметная улыбка, впрочем, вероятно, то была всего лишь причудливая игра света и тени. Немного поразмыслив, он ответил:


Лувр при Людовике XIII. Неизвестный художник


— Прикажите её двору отправиться в Компьень. Там всё будет организовано. Детали оставьте мне, вам же сейчас требуется отдых. Я поступлю с Её Величеством так, как если бы сам был её сыном.

— Да будет так, — пробормотал король.

И создалось впечатление, что эти слова — печать, скрепившая некий незримый договор.

— Но только пусть всё произойдёт побыстрее. Ожидание гложет меня изнутри.

— Поверьте, сир, через неделю всё закончится, и вы станете в значительно большей степени королём Франции, чем сейчас.

С этим кардинал изобразил почтительный намёк на поклон и неслышно покинул комнату. Опустошённый король же остался стоять у камина, один на один с самим собой, в очередной раз вверив свою жизнь и судьбу государства в чужие руки.

Итак, ситуация переменилась коренным образом. Как всё было на самом деле, утверждать трудно, однако факт остаётся фактом — Людовик XIII призвал к себе кардинала де Ришелье и прямо заявил: он бесконечно признателен ему за всё, что кардинал сделал для его матери и для Франции, он решительно настроен защитить Ришелье от врагов, находящихся под покровительством Марии Медичи, и он намерен и впредь пользоваться его услугами.

Дальше — больше. Король открыто признал, что советы Ришелье более ценны для Франции, чем советы королевы-матери, заявив при этом, что сама Мария Медичи вовсе не является противником номер один. Все беды — от её окружения, и вот с ним-то он и намерен разделаться. После этого король пригласил к себе министров и государственных секретарей. В результате самые ярые сторонники Марии Медичи были сняты со своих постов…

10

Тот день вошёл в историю как "День Одураченных".

Тогда, осенью 1630 года, вряд ли кто-то из участников событий мог бы представить себе, какие изменения ожидают каждого из них в самом скором будущем.

Собственно, непосредственно в "День Одураченных", то есть 10 ноября 1630 года, Мария Медичи публично оскорбила Марию-Мадлен де Комбале, племянницу (дочь сестры) кардинала де Ришелье и свою фрейлину. Она открыто обвинила её в шпионаже в пользу кардинала, что, возможно, и не было лишено основании.

Тогда всем казалось, что с кардиналом покончено, и Мария Медичи совсем позабыла об осторожности. В тот же день она объявила о передаче руководства делами Королевского совета канцлеру Мишелю де Марийяку. Одновременно она заявила, что все родственники, друзья и помощники кардинала де Ришелье подлежат немедленной высылке из Парижа.

И, надо сказать, что молва об опале кардинала распространилась с такой быстротой, что придворные толпой устремились к королеве-матери, чтобы разделить с ней её торжество.

В ответ кардинал де Ришелье избрал неожиданную для своих противников тактику. Он и в самом деле написал Марии Медичи письмо с извещением о своём решении уйти в отставку и покинуть Париж вместе с мадам де Комбале: и он сам, и его племянница якобы не желают терпеть возводимых на них незаслуженных обвинений. Разумеется, хитрый кардинал постарался, чтобы содержание этого письма стало известно и Людовику XIII. Он даже сделал вид, что спешно собирается в Гавр, откуда можно было выехать из Франции.

Реакция Людовика XIII на этот ход кардинала спутала карты противников последнего. Король вдруг впал в ипохондрию, сопровождавшуюся приступами продолжительных и безутешных рыданий, а потом заявил, что обязан государству больше, чем матери. А государству нужен такой человек, как кардинал де Ришелье.

Кардиналу же он сказал:

— В вашем лице я имею самого верного и самого любящего слугу, которого когда-либо знал мир. Что же касается моей матери, то она оказалась во власти интриганов, но я сумею положить этому конец.

Людовику XIII важно было, чтобы народ считал его королём справедливым, и он пригласил к себе королеву-мать, Гастона Орлеанского и кардинала де Ришелье, потребовав у них немедленного примирения. Все трое вынуждены были заверить короля и друг друга во взаимном расположении, обязавшись совместно действовать исключительно во благо Франции и её правителя. Это произошло 21 ноября 1629 года. В тот же день Людовик XIII подписал указ о возведении кардинала Ришелье в ранг главного министра королевства (этот указ узаконил те функции главы Королевского совета, которые Ришелье уже выполнял в течение пяти с лишним лет).

Конечно, подобное решение возникло в голове у короля не само по себе. Это наш герой ловко воспользовался положением дел и, овладев волей короля, заставил принять решение, выгодное лишь ему самому.

Ну а потом на противников кардинала посыпались кары, одна другой страшнее.

В частности, Маргарита Лотарингская, принцесса де Конти, дочь герцога Генриха де Гиза, организатора убийств гугенотов в Варфоломеевскую ночь, и Карл IV Лотарингский, герцог де Гиз, её брат, были изгнаны из Франции. Франсуа де Бассомпьер, отличившийся при осаде Ла-Рошели и ставший маршалом, был отправлен в Бастилию. Маршалу Луи де Марийяку, объявленному изменником, отрубили голову на Гревской площади. Канцлер Мишель до Марийяк, его брат, был заключён в тюрьму, где оставался до самой смерти…

Этот скорбный список можно было бы продолжать ещё очень и очень долго. За многими в нём не было никакой вины, кроме близости к Марии Медичи. Например, Мишель де Марийяк был её ближайшим советником, и он настойчиво требовал заключения мира с Испанией и Священной Римской империей на любых условиях. А Луи де Марийяк, маршал де Бассомпьер и герцог де Гиз, подыгрывая ей, пытались склонить короля к необходимости отставки кардинала.

Аресты ближайших сподвижников буквально раздавили Марию Медичи. Несчастная женщина переживала глубочайшее душевное потрясение. Между тем двор её опустел. Все, кто ещё вчера всеми правдами и неправдами искал её расположения, заискивал перед ней, клялся в верности, вдруг куда-то исчезли…

Франсуа де Ларошфуко, отец которого тоже пострадал, в своих "Мемуарах" констатирует:

"Все вельможи королевства, видя себя поверженными, считали, что после былой свободы они впали в рабство".

На самом деле, утверждает историк Виктор-Люсен Та-пье, "совершают грубую ошибку те, кто принимает борьбу Ришелье с грандами за его враждебность по отношению к дворянству в целом. Он никогда не забывал, что оно [дворянство. — Авт.] было нервом государства <…>. Напротив, он считал дворянство необходимой пружиной общества. Но нужно, чтобы оно перестало быть недисциплинированным и праздным".

То есть вельможи королевства не "впали в рабство". Просто кардинал де Ришелье со свойственной ему прагматичностью отдавал явное предпочтение служилому дворянству, а не кучке аристократов крови, совершенно бесполезных и даже обременительных для государства. Недаром в своём "Политическом завещании" кардинал советовал королю "по достоинству оценивать услуги дворян, не забывая и о строгости, когда они пренебрегают своим долгом".

Естественно, аристократы, со своей стороны, откровенно возненавидели кардинала за попрание их "исконных" прав. Они с трудом, но мирились с притеснениями короля: в конце концов король — первый из дворян, и сто "исторические права" стали чем-то привычным. Другое дело — власть какого-то выскочки, которая в глазах знати не имела ни юридических, ни моральных оснований.

Сопротивление грандов росло, и первым их предупреждением "зарвавшемуся" кардиналу был заговор графа де Шале. С ним кардинал успешно расправился, а теперь он нанёс второй, гораздо более сильный, контрудар. В результате Марии Медичи было велено удалиться из Парижа в Компьень, что в семидесяти километрах к северо-востоку от Парижа.

В целом же можно сказать, что поражение "одураченных" значительно упрочило позиции кардинала де Ришелье. Свидетельством этого стало, в частности, решение короля, принятое в сентябре 1631 года, о возведении фамильного удела Ришелье в герцогство и пэрство. Это значило, что с этого момента кардинал и главный министр королевства стал ещё и герцогом, а также пэром Франции. Он победителем вышел из опаснейшего испытания. Отныне он превратился в подлинного правителя Франции — на все оставшиеся ему одиннадцать лет жизни.

Часть четвёртая ГЛАВНЫЙ МИНИСТР

1

Но до этого произошло ещё множество разных событий.

Например, такое. 23 февраля 1631 года Марии Медичи, находившейся в Компьеньском замке, вдруг объявили, что прибыл кардинал де Ришелье.

Отметим, что в Компьене к ней относились плохо. Как пишет Андре Кастело, "её всячески притесняли, унижали, строго следили за каждым шагом, так что ей было всё труднее выносить такую враждебную атмосферу подозрительности и неприязни".

Сказать, что Мария Медичи была удивлена, увидев кардинала, — это ничего не сказать. Соответственно, и взаимные приветствия дались им обоим с видимым трудом. А потом кардинал заявил, что изгнаннице следует уехать ещё дальше от Парижа и что это необходимо прежде всего для её же безопасности, а также для безопасности других лиц, судьба которых ей небезразлична.

— Каких других лиц? — удивилась бывшая королева. — Все остальные и так уже либо истреблены, либо находятся…

— Вам необходимо принять эти условия, мадам, — грубо перебил её кардинал.

— Исчадие ада, да будь ты проклят! — ещё раз крикнула изгнанница, понимая, что возражения бесполезны.


Конечно же кардинал имел в виду Гастона Орлеанского, младшего сына Марии Медичи и покойного короля Генриха IV, считавшегося престолонаследником до рождения будущего Людовика XIV, а теперь именовавшегося просто "Месье". Понятно, что у Гастона были весьма сложные отношения с венценосным братом. Понятно также, что его судьба не могла быть безразлична его матери. Как видим, кардинал де Ришелье всегда бил точно в цель.

С Гастоном ситуация выглядела следующим образом. В 1630 году ему было двадцать два года. Он был красивым молодым человеком, легкомысленным, коварным, малодушным, но весьма любезным. Всем было ясно, что его видимое примирение с братом Людовиком не могло продлиться долго. Он и сам прекрасно понимал, что его шансы унаследовать трон с каждым днём всё возрастают и возрастают. И действительно, тогда многим казалось более чем вероятным, что он унаследует трон старшего брата. В его власти было начать ради этого настоящую гражданскую войну. И при этом он мог рассчитывать на поддержку со стороны старой родовитой аристократии, и всё, что бы он ни сделал благодаря статусу наследника Людовика, всё равно оставило бы его безнаказанным.

В результате 30 января 1631 года Гастон незаметно исчез из Парижа и отправился в Орлеан. А через несколько месяцев он перебрался в Безансон, находившийся тогда под управлением испанцев. А там, заручившись обещанием помощи от Мадрида, он начал формировать армию для похода на Париж.

Кардинал де Ришелье, естественно, поднял тревогу и доложил обо всём королю.

Что же касается Марии Медичи, то новым местом ссылки ей был предложен небольшой городок Мулен.

Оскар Егер в своей "Всемирной истории" пишет:

"Людовик XIII, робкий, сознававший свою умственную зависимость, слабый и телом и духом, далеко не речистый, понимал, однако, достоинство своего сана, чувству я в то же время потребность опоры в человеке сильном, который был бы способен один нести бремя правления, опираясь на свой ум и силу воли. Согласившись с мнением своего министра, Людовик предложил своей матери переехать в Мулен. Попытки примирить её с сыном были тщетными. Вместе с ней покинул двор и герцог Орлеанский".

Она согласилась отправиться туда, но попросила, чтобы ей позволили на некоторое время задержаться, — пока Мулен не будет очищен от свирепствовавшей там эпидемии, а местный замок не отремонтируют должным образом. Такое разрешение ей было дано.

20 марта 1631 года Людовик XIII написал ей, что Мулен полностью готов к её приёму, но она опять нашла массу отговорок для того, чтобы в очередной раз отсрочить свой отъезд. После этого кардинал де Ришелье стал нашёптывать королю, что всё это неспроста, что его мать, возможно, готовит побег.


По большому счёту это было в её стиле.

Мария Медичи находилась в отчаянном положении. Старания хоть как-то воздействовать на Людовика ни к чему не приводили. Почему? Да потому, что каждый раз на пути королевы-матери возникал кардинал де Ришелье, и это раз за разом становилось непреодолимым барьером между ней и сыном.

Иногда в приступах ярости она начинала проклинать саму себя за бессилие. Иногда, забывая, что она лишь слабая женщина, она буквально выла от осознания того, что упустила момент, когда можно было тривиально проткнуть этого гадкого Ришелье кинжалом, как это испокон веков было принято в её родной Флоренции. Но Мария Медичи слишком ненавидела кардинала, а, как известно, чем ненависть бессильнее, тем она упорнее и опаснее. Её может победить только прощение, но тут ни о каком прощении не могло быть и речи.

Вечером 18 июля 1631 года она всё же покинула Компьень. Местная охрана прозевала это событие, но, как потом выяснилось, королева-мать действительно сбежала. Пока она намеревалась остаться во Франции, в приграничном городке Ла-Капелль, у друга её любимого сына Гастона маркиза де Варда, который пообещал открыть перед ней обитые железом ворота.

Естественно, кардинал де Ришелье узнал про этот план и успел сорвать попытку Марии Медичи войти в Ла-Капелль.

После этого, опасаясь возможного преследования, она была вынуждена двигаться дальше и пересечь границу. Так она прибыла в Авен, ближайший город на принадлежавшей испанцам территории. Произошло это вечером 20 июля, а потом она отправилась в испанские Нидерланды — сначала в Моне, а затем в Брюссель. Как пишет в своей "Всемирной истории" Оскар Егер, "завязалась новая испанская интрига".

Людовика XIII известие о бегстве матери привело в ужас. Он, как водится, сразу же пал духом и решил, что раз мать вновь на свободе, то она обязательно найдёт способ отомстить ему. Уж он-то знал, на что она была способна, когда её загоняли в угол…

Пока происходили эти события, проснулись надежды врагов кардинала де Ришелье. Сам же кардинал, казалось, остался совершенно безразличным к сообщению о побеге королевы-матери. Если он и проявил какие-то эмоции, которые хоть как-то можно было трактовать как опасение, то лишь потому, что Гастон Орлеанский вновь выступил против своего брата-короля, получив поддержку нескольких герцогов, собравших свои отряды в Лангедоке и готовых к походу на Париж.

А тем временем Мария Медичи, находясь в Брюсселе, писала своему сыну Людовику гневные послания, обвиняя кардинала де Ришелье во всех мыслимых и немыслимых грехах. Она даже обратилась в Парижский парламент с призывом признать кардинала виновным в незаконной узурпации власти в стране. В результате Людовик XIII был вынужден выступить перед судьями и опровергнуть доводы своей матери.

По определению биографа кардинала де Ришелье Энтони Леви, "с этого момента жизнь Марии Медичи превратилась в печальную повесть об утраченных иллюзиях, бесславном угасании и нищете. Нигде ей не были готовы предоставить приют надолго — ни в Нидерландах, ни в Англии, ни в Германии. Людовик XIII урезал расходы на её содержание и так и не позволил ей вернуться во Францию, даже когда она оказалась в стеснённых финансовых обстоятельствах в Кёльне; такое решение было одобрено Королевским советом в 1639 году".

2

Гастон Орлеанский тем временем набрал армию и, обретя союзников, в том числе в лице герцога де Монморанси[18], знаменитого своей неустрашимостью и многочисленными победами, выступил против войск короля и кардинала де Ришелье. Но на деле отряды Гастона, столь расхваливаемые за их якобы прекрасную подготовку и немалую численность, оказались всего лишь пёстрым сборищем испанцев, валлонов и французских дезертиров. С характерными для него проблемами со здравым смыслом и дисциплиной Гастон двинул это воинство вперёд на три дня раньше, чем было договорено с опытным де Монморанси.

Испанские войска сосредоточились на границе с Францией, но не пошли вперёд, пока не обозначится хоть какой-нибудь успех французского восстания. В конечном итоге уверенность кардинала де Ришелье в успехе оправдалась: как бы французы ни досадовали на суровое правление главного министра и на обращение короля с Марией Медичи, им ещё меньше нравился союз королевы-матери с младшим сыном, грозивший вторжением в страну орды иностранных наёмников.

Две армии встретились 1 сентября 1632 года в районе Кастельнодари. Королевской армией командовали маршалы Анри де Шомберг и Жак де Ла Форс, бунтовщиками — герцог де Монморанси и Гастон Орлеанский.

Перед сражением, во время военного совета, Гастон сказал:

— Господа, всем известно, скольких усилий нам стоило собрать войско. Следовательно, вам легко понять, что если мы проиграем сражение, то наверняка погибнем. Что же касается кардинала, то он всегда найдёт возможность выкрутиться. Мы должны беречь свои войска. Нам нужна осторожность, прежде всего, и благоразумие.

В свою очередь, герцог де Монморанси заявил, что не думает о последствиях поражения по той простой причине, что решил, если всё сложится плохо, умереть прямо на поле сражения.

Когда начался бой, войска короля тут же стали теснить людей "Месье", и тот бежал с поля боя, даже не попытавшись привести в порядок свои ряды. Наверное, если бы всё пошло по заранее подготовленному плану, то Гастон сохранил бы лицо, а тот запас храбрости, с которым он проснулся утром, непременно поддержал бы его до конца сражения. Но, к сожалению, всё сразу пошло не так, и солдаты начали разбегаться…

В результате Гастон впал в такую депрессию, какого устыдилась бы даже женщина: он спрятался и всё время говорил какие-то невнятные слова, словно страдая от лихорадки.

Герцог де Монморанси был взят в плен, и кампания закончилась полной победой Людовика XIII и его главного министра.

Тем, кому в этот раз удалось спастись и кто ещё мог поддаться искушению вновь собраться под знамёнами неумелого и мнительного Гастона, был преподнесён урок в виде публичной казни герцога де Монморанси.

Это был один из самых родовитых и знатных дворян Франции. Он не принадлежал к ярым противникам кардинала де Ришелье, но, на свою беду, находился под сильным влиянием своей жены, а вот та была активной сторонницей Марии Медичи и Гастона Орлеанского[19].

Когда истекающий кровью (во время сражения он получил семнадцать ран) герцог был взят в плен, во французском обществе надеялись, что, учитывая его высокое происхождение, он будет помилован. К Людовику XIII и к кардиналу де Ришелье стали пачками поступать соответствующие ходатайства. Но на это кардинал заявил:

— Нынешнее положение дел таково, что диктует потребность в большом уроке.

"Большой урок" был преподнесён 30 октября 1632 года в Тулузе. В тот день герцог де Монморанси в испачканной кровью одежде и ещё не оправившийся от ран взошёл на эшафот.

Перед казнью он сказал своему палачу:

— Давай, бей смелее…

Отметим, что эта казнь вызвала глубокое потрясение во французском обществе, ведь речь шла о человеке, чья родословная насчитывала более семисот лет, о первом дворянине королевства, следовавшем сразу после принцев крови. Он был молод (всего тридцать шесть лет), знатен, популярен и даже любим, но всегда такой нерешительный король здесь вдруг проявил полную солидарность со своим главным министром. А заступникам за жизнь мятежного герцога он заявил:

— Я не был бы королём, если бы позволил себе иметь личные чувства.

Вслед за этим полетело немало и других голов. Двери тюремных камер захлопывались за самыми родовитыми персонами Франции. Те же, кому Людовик и кардинал де Ришелье не смогли предъявить реальных обвинений в измене, были устранены с помощью наводивших настоящий ужас королевских указов, по которым без суда и без права апелляции заключали в тюрьму на любое количество лет по усмотрению победителей.

Охваченный паникой Гастон Орлеанский сбежал — сначала в испанский Франш-Конте, а затем в Лотарингию.

Когда Мария Медичи, находившаяся в то время в Брюсселе, серьёзно заболела, она потребовала выслать к ней Франсуа Вотье, своего бывшего врача и хорошего специалиста, которого кардинал де Ришелье бросил в Бастилию. В этом ей, естественно, было отказано в самой жёсткой форме.

Несчастная женщина уже готова была наложить на себя руки от бессилия.

Тогда она конечно же не могла знать, что её старший сын сосредоточится теперь на нейтрализации Гастона Орлеанского, находившегося в Лотарингии. Не могла она знать и о том, что с политической карьерой "Месье" также уже всё было покончено. Он женится на Маргарите Лотарингской (графине де Водемон), сестре местного герцога Карла IV, и умрёт 2 февраля 1660 года в возрасте пятидесяти одного года, когда во Франции уже вовсю будет править сын Людовика XIII и Анны Австрийской[20].

Но это будет позже. А пока же Гастон приехал к матери в Брюссель. Местных начальников, давших ей приют, очень сильно раздражали бесконечные ссоры и жалобы в среде тех, кто, оказавшись в изгнании, присоединился к Марии Медичи. Со своей стороны, старая королева занималась сочинением бесконечных писем, изобилующих перечислением нанесённых ей обид и оскорблений, которые она направляла разным своим родственникам и всем посольствам в Европе. Конечно же немало грязи в этих письмах было вылито на голову кардинала де Ришелье, да и её старшему сыну тоже доставалось. Этим властолюбивой флорентийке удалось в какой-то мере утолить жажду мести, но она уже не могла влиять ни на что. Из Франции она бежала, а посему с ней уже никто особо не считался.

Что же касается кардинала де Ришелье, то он, обычно такой находчивый по части охраны заключённых в тюрьмах, сознательно пренебрёг охраной королевы-матери. В самом деле, она уже не представляла для него никакой серьёзной угрозы. И та лишь сыграла ему на руку, сбежав из Компьеня, чтобы влачить жалкое существование в провинциальном Брюсселе в качестве содержанки испанского правительства.

Оказавшись в столь безнадёжных обстоятельствах рядом с матерью, Гастон быстро зачах. Он со вздохами возвращался в воспоминаниях к блеску своей жизни при французском дворе, к своим схваткам с кардиналом (ему они в общем-то легко сходили с рук), а также к роскоши положения наследника престола. Теперь же ему явно недоставало денег, и не было никакой надежды на то, что любящая мать сможет удовлетворить его нужды. К тому же она очень скоро начала серьёзно действовать ему на нервы. Полный раздражения, неблагодарный Гастон пришёл к выводу, что его бедственное положение — целиком и полностью вина матери.

А что? Он же не изменил старшему брату-королю, а всего лишь был введён в заблуждение теми, кто хотел их поссорить. Именно в таком духе он и послал письмо Людовику, прося у него прощения и разрешения вернуться на родину.

После этого Гастон получил огромную сумму в полмиллиона ливров для уплаты долгов и гарантии того, что он прощён и его ждут при дворе. В результате в сентябре 1632 года Гастон постыдно сбежал из Брюсселя, даже не простившись с матерью, и помчался в Сен-Жермен, где буквально бросился к ногам Людовика.

При этом Людовик XIII назидательно сказал ему:

— Брат мой, я прошу вас любить господина кардинала.

— Я буду любить его, как самого себя, — охотно поспешил заверить брата Гастон. — Я буду всегда и во всём следовать его советам.

Естественно, мало кто из участников и свидетелей этого спектакля поверил в искренность главных действующих лиц. Но факт остаётся фактом: главная цель была достигнута, и "Месье", возвращённый на родину, был выведен из-под влияния врагов Франции.

Со своей стороны, Анна Австрийская при встрече назвала Гастона предателем и, повернувшись к нему спиной, гордо удалилась.

3

Между тем в ноябре 1631 года войска маршала де Ла Форса совершили неожиданный марш-бросок и оказались у стен Седана, где прятался Фредерик-Морис де Ла Тур д'Овернь, 2-й герцог Буйонский, находившийся в тайном сговоре с Марией Медичи.

Город был быстро взят и присягнул на верность Людовику XIII. Потом маршал де Ла Форс двинулся к Вердену и там соединился с другой армией, которой командовал сам Людовик XIII. Вскоре обе армии сосредоточились у германских границ.

Это стало не просто строгим внушением герцогу Лотарингскому, предоставившему в своё время убежище сбежавшему Гастону и многим другим злейшим врагам Людовика XIII и кардинала де Ришелье, но и положило начало присоединению к Франции этого независимого герцогства, географически разделявшего Францию и Германию и находившегося под формальной опекой Священной Римской империи.

Укрепив позиции Франции в Лотарингии, кардинал начал подумывать о походе в соседний Эльзас, но тут он не встретил понимания со стороны своего ближайшего помощника отца Жозефа. Тот утверждал, что в первую очередь следовало бы помешать захватническим устремлениям шведского короля Густава II Адольфа в западной части Германии. К тому же, полагал отец Жозеф, "христианнейший" король был просто обязан выполнить своё обещание, данное католическим князьям Германии, — защищать их от шведского завоевания.

В результате, кардинал де Ришелье счёл аргументы своего помощника вескими и отказался от похода в Эльзас, а в Майнц, где в тот момент находился лагерь Густава II Адольфа, было направлено специальное посольство во главе с бароном Эркюлем де Шарпасе — одним из лучших дипломатов школы Ришелье. Его заместителем был назначен Урбэн дс Майе, маркиз де Брезе, шурин (муж младшей сестры) кардинала. У послов имелись чёткие предписания: всеми средствами склонить короля Швеции повернуть оружие против Фердинанда II Габсбурга в его наследственных землях, то есть в Австрии и Чехии. Кроме того, нужно было получить от Густава II Адольфа обещание не посягать на территории католических княжеств Германии, находившихся под покровительством Людовика XIII.

Переговоры шли тяжело, но в конечном итоге они завершились тем, что протестантская Швеция стала активным союзником католической Франции и немецких государств, восставших против императора Священной Римской империи Фердинанда II Габсбурга. Таким образом, политика Франции окончательно вошла в конфликт с интересами Испании. В течение двух лет король Швеции показал себя величайшим полководцем в Европе, а император Фердинанд потерпел серию таких жестоких поражений, что война загремела уже на границах Эльзаса.

К сожалению, отважный Густав II Адольф, один стоивший целой армии, погиб в битве при Лютцене 16 ноября 1632 года.

Кардинал де Ришелье написал тогда Людовику XIII:

"Если бы шведский король догадался умереть хотя бы на полгода позднее, то дела Вашего Величества, совершенно очевидно, находились бы куда в лучшем состоянии".

Тем не менее, чтобы спасти Священную Римскую империю от распада, теперь требовалось немедленное вмешательство испанских Габсбургов.

Со своей стороны, политика кардинала де Ришелье была направлена на возвышение Франции, на установление равновесия в Европе и на подрыв могущества Испании и Священной Римской империи, то есть на ликвидацию гегемонии правивших и там, и там Габсбургов.

А поддержка Испанией Марии Медичи и жалкого восстания Гастона Орлеанского настолько взбесила Людовика XIII, что он в июне 1635 года подписал обращение к населению испанских Нидерландов с призывом к национальному восстанию.

В ответ на это Испания объявила Франции войну, и её войска вторглись в Пикардию.

Так начался так называемый франко-шведский период знаменитой Тридцатилетней войны в Европе, длившейся, то разгораясь, то утихая, уже с 1618 года.

Соответственно, Франция объявила войну Испании. Потом в конфликт были вовлечены герцогство Савойское, герцогство Мантуанское и Венецианская республика… Потом Швеция перебросила дополнительные войска в Германию… И пошло-поехало…

Одновременно с этим Людовик XIII задумал разрешить и свои семейные проблемы, то есть развестись с Анной Австрийской. Он об этом постоянно думал все последние годы, и формальный предлог у него был — за двадцать лет супружеской жизни королева так и не сподобилась подарить Франции наследника. Но для развода требовалось согласие римского папы, и Людовик XIII даже распорядился о снаряжении специальной делегации в Ватикан. Однако приготовления пришлось отложить. Война была важнее. Тем более что с 1638 года в ней обозначился явный перелом в пользу антигабсбурской коалиции.

На следующий год шведы вторглись в Богемию, а голландский адмирал Мартин ван Тромп уничтожил испанский флот у Гравелина и в проливе Ла-Манш. Осенью 1640 года соединённая франко-шведская армия совершила успешный поход в Баварию…

Эта отвратительная война, которую историк Франсуа Блюш называет "чередованием практически одинаковых периодов успехов и поражений, надежд и разочарований", известная даже фактами каннибализма, вызванными страшным голодом, это страшное кровопролитие, граничащее со зверством, будет продолжаться до октября 1648 года, то есть до того момента, когда будет подписан Вестфальский мир. Этот мир положит конец Тридцатилетней войне. Согласно его условиям, Франция получит Южный Эльзас и лотарингские епископства Мец, Туль и Верден. Швеция — Западную Померанию и герцогство Бремен, Саксония — Лузацию, Бавария — Верхний Пфальц, а Бранденбург — Восточную Померанию, архиепископство Магдебург и епископство Минден. Будет признана независимость Нидерландов.

А вот война же между Францией и Испанией, не пожелавшей заключать мир без удовлетворения требований Марии Медичи и без отстранения от власти кардинала де Ришелье, продолжится ещё одиннадцать лет и закончится Пиренейским миром 1659 года.

Итогом всего этого станет завершение эпохи господства Габсбургов в Европе. Ведущая роль в европейской политике, как и мечтал кардинал де Ришелье, перейдёт к Франции. Но это всё будет ещё очень и очень не скоро…


Мария Медичи в это время перебралась из Брюсселя в Кёльн, где местный курфюрст выразил желание оказать ей приём. Там она и умерла 3 июля 1642 года, всеми во Франции забытая и практически в полной нищете (курфюрст оказался человеком весьма прижимистым). Через неполных два месяца ей должно было исполниться шестьдесят девять. Она была ещё достаточно крепкой, но совсем заплывшей жиром. Её точно налитое свинцом лицо выглядело ещё крупнее из-за двойного подбородка, который имелся у неё уже и в двадцать семь лет, когда она выходила замуж за Генриха IV. Довершали её портрет голубые глаза навыкате, вьющиеся седые волосы, уложенные наверх по флорентийской моде, узкий лоб и характерный для всех Медичи упрямый изгиб губ. В длительном изгнании число жемчугов и бриллиантов, к которым она всегда питала страсть, свелось к нулю, зато особая набожность, всегда её отличавшая, достигла ни с чем не сравнимых масштабов.

Некоторые утверждают, что перед смертью Мария Медичи простила кардинала де Ришелье. Как говорится, не факт. Во всяком случае, когда папский нунций, отправлявший её в последний путь, предложил ей в знак примирения отправить кардиналу браслет с её портретом, который она носила на руке, бывшая королева ответила:

— Это уж слишком…

Что касается кардинала до Ришелье, то он, узнан о её смерти, лишь презрительно усмехнулся. Впрочем, надо отдать ему должное: он позаботился о том, чтобы честь Франции была соблюдена, лично передан сто тысяч ливров на оплату её долгов и подготовив всё для возвращения её тела в Париж (она была похоронена в Сен-Дени, рядом с мужем-королём и его предшественниками). Тогда он и предположить не мог, что ему самому оставалось жить всего каких-то пять месяцев.

4

Но вернёмся пока во Францию, в 30-е годы.

В то время кардинал де Ришелье отвечал на все бросаемые ему вызовы мастерски, то есть он жестоко и беспощадно их подавлял.

Множество блестящих представителей французской аристократии кончили в те годы жизнь на эшафоте пли в тюремной камере, и все их мольбы перед королём о помиловании остались без ответа. В их числе погибших можно назвать маршала Жана-Батиста д’Орнано (умер в тюрьме в 1626 году), Александра де Бурбона, шевалье де Вандомма (умер в тюрьме в 1629 году), маршала Луи дс Марийяка (обезглавлен в 1632 году), его брата, Мишеля де Марийяка, советника парламента (умер в тюрьме в 1632 году) и многих-многих других.

Это дало повод всё тому же Франсуа де Ларошфуко сделать вывод:

"Столько пролитой крови и столько исковерканных судеб сделали правление кардинала Ришелье ненавистным для всех".

Биограф Ришелье Франсуа Блюш категорически не согласен с таким толкованием и объясняет подобное отношение к кардиналу следующим образом:

"Воспоминание о государственных узниках тянет за собой вопрос о взаимном влиянии и ответственности короля и кардинала, кардинала и короля. Были ведь и королевские узники, осуждённые (и ожидавшие помилования) или сосланные, но в глазах современников все они были жертвами ужасного Ришелье".

Историк Луи Баттифоль уверен, что происходило так отнюдь не случайно, и это была сознательная тактика Людовика XIII, который "делал вид или заставлял верить в то, что единственным виновником был Ришелье".


Военные потрясения 1635–1636 годов весьма негативно сказались на хозяйственном положении Франции. Пикардия и Бургундия — две богатейшие её провинции — были буквально опустошены. Отражение иностранных вторжений потребовало необычайного напряжения всех ресурсов — как людских, так и материальных. Военные издержки в 1636 году достигли невиданного прежде уровня — 60 миллионов ливров, а сбор основного налога не превысил по всей стране 50 миллионов ливров.

Нехватающие суммы выколачивались всеми правдами и неправдами, вызывая массовое разорение и без того нуждающегося населения и как следствие крестьянские и городские восстания.

Особо простые французы были недовольны введением налога на соль (gabelle), а также косвенными налогами на вино, мясо, рыбу и некоторые другие продовольственные товары (aides).

По сути, народные волнения имели место во все годы правления кардинала до Ришелье, но пик их активности пришёлся на вторую половину 30-х годов, когда огромные военные расходы вызвали просто катастрофическое ухудшение положения населения в целом ряде регионов королевства.

В 1635–1636 годах волна бурных крестьянских возмущений прокатилась по юго-западу Франции, охватив провинции Перигор и Ангумуа. Там толпы сельских жителей, предводительствуемые местными кюре, собирались и оказывали открытое сопротивление сборщикам палого". Власти пытались утвердить волю короля силой, но недовольные в ответ тоже взялись за оружие.

В июле 1636 года аналогичное восстание вспыхнуло в Пуату, Лимузене и в ряде других провинций. Восставшие называли себя "кроканами"[21].

Зимой из-за сильных морозов восстания пошли на убыль, но с наступлением весны они разгорелись с новой силой, охватив уже почти всё королевство. Их подавление требовало постоянного отзыва войск с театров военных действий, а старания договориться с руководителями кроканов в большинстве случаев ни к чему не приводили.

Самое крупное восстание началось в 1637 году в Пери-горе. Там кроканы сформировали настоящую народную армию[22], во главе которой стоял местный дворянин Антуан дю Пюи де ля Мотт. Окопавшись в Бержераке, главном городе провинции, де ля Мотт приказал отменить выплату всех "незаконных", как он считал, налогов[23] и призвал все соседние города последовать этому примеру.

Естественно, отвлечение сил на борьбу с собственным народом не входило в планы правительства, вынужденного вести войну сразу с двумя мощными внешними противниками — с Испанией и со Священной Римской империей. На фронтах же победы Франции сменялись поражениями. В конечном итоге уже в 1636 году Франция не выполнила своих финансовых обязательств перед солдатами и офицерами. Как следствие начались дезертирство и переходы на сторону противника.

7 октября 1637 года в довершение всех несчастий Франция потеряла своего союзника в Северной Италии — герцога Виктора-Амадея Савойского, незадолго до этого победившего испанцев в сражении при Момбальдоне. Регентшей была объявлена его вдова Кристина (дочь Генриха IV и Марии Медичи), но её права сразу же начали оспаривать братья покойного герцога — принц Томас Кариньянский, сражавшийся в рядах имперской армии, и кардинал Мориц Савойский, убеждённый сторонник испанского короля Филиппа IV.

Таким образом, Пьемонт, служивший надёжным тылом для французских войск, оказался под угрозой.

Значительно успешнее складывались дела в районе Пиренеев, где испанцы вынуждены были оставить Сен-Жан-де-Люз. Наступление испанцев на Лангедок захлебнулось, и они с потерями отступили к Перпиньяну.

Достаточно неплохо складывалась обстановка и на севере, на границе с испанскими Нидерландами. Там французам удалось потеснить противника и осадить крепость Ландреси. Осада обещала быть трудной и весьма продолжительной, но французам удалось соорудить подкоп и заложить мощный пороховой заряд под крепостную стену. В результате взрыва в ней образовалась брешь, в которую и устремились солдаты Луи де Ногаре д’Эпернона де Ла Валетта. Ожесточённые бои развернулись на улицах города, но силы были неравны, и испанцы вскоре выкинули белый флаг. 26 июня 1637 года крепость полностью перешла в руки генерала, заслужившего поощрение короля и выражение "особенной радости" от кардинала де Ришелье.

На германском фронте военная активность Франции ограничивалась главным образом Эльзасом и Лотарингией, где действовал знаменитый генерал Бернгард Саксен-Веймарский, служивший королю Швеции. В связи с явным превосходством здесь австрийцев и испанцев, располагавших опорными базами в соседнем Франш-Конте, герцог Саксен-Веймарский, у которого было всего около пяти тысяч солдат, которых он содержал на французские деньги, вынужден был ограничиваться оборонительными действиями. С наступлением зимы он отступил в Бургундию, чем прикрыл эту провинцию от готовившегося испанского наступления из Франш-Конте.

Гораздо хуже развивались события в Северной и Восточной Германии, где действовали союзные Франции шведские войска: они не смогли взять Лейпциг и дважды потерпели поражение.

В результате, Франция даже не смогла воспользоваться смертью императора Фердинанда II, наступившей 15 февраля 1637 года, и на престол Священной Римской империи без каких-либо затруднений взошёл его сын Фердинанд III, известный своей победой над шведами при Нёрдлингене.

В самой Франции нашему герою в это время пришлось пережить очередной заговор, в центре которого стояла Анна Австрийская, начавшая тайную переписку со своими родственниками в Мадриде и Брюсселе. Её цель заключалась в том, чтобы склонить Людовика XIII к невыгодному для Франции миру с Габсбургами, предварительно добившись нейтрализации кардинала де Ришелье.

Естественно, кардиналу стало известно о намерениях супруги короля, но он тщательно скрывал это от неё, желая получить как можно больше информации. В переписке со своими шпионами он для конспирации даже именовал королеву вымышленным именем "месье де Генелль".

Ничего не подозревавшая королева сообщала своим братьям, в том числе и Филиппу IV Испанскому, о заговоре и заверяла их в том, что война скоро закончится. Все письма Анны Австрийской направлялись в Брюссель на имя маркиза де Мирабеля, бывшего посла Испании в Париже. Наивная женщина и не подозревала, что некоторые из её самых доверенных слуг, которым она поручала доставку писем, были завербованы кардиналом де Ришелье.

Так, некоторые из писем королевы стали добычей кардинала. А потом, опасаясь, что Анна Австрийская успеет уничтожить остальные компрометирующие бумаги, он добился разрешения короля произвести обыск в её апартаментах. Обыск почти ничего не дал, но Людовик XIII приказал канцлеру Пьеру Сегье лично провести допрос королевы.

Первый допрос состоялся 14 августа 1637 года. И, надо сказать, Сегье с самого начала повёл дело весьма неумело, что дало возможность королеве всё начисто отрицать. Уже на следующий день Анна Австрийская обратилась с письмом к самому кардиналу де Ришелье. В нём она заверяла его в том, что её оговорили, что она в своих письмах к маркизу де Мирабелю лишь осведомлялась о состоянии здоровья членов испанской королевской семьи, что она никогда и не помышляла о какой бы то ни было антигосударственной деятельности.

С кардиналом подобные комедии никогда не проходили, и Анна Австрийская быстро поняла, что у него имеется достаточное количество неопровержимых доказательств её тайных связей с врагами Франции. Королева была явно смущена и решила пойти на примирение с ненавистным ей кардиналом. Она подумала, что лучше всего будет лично встретиться с ним, и пригласила его к себе. В своих "Мемуарах" он потом подробно описал эту встречу Увы, ого единственный источник информации, который невозможно перепроверить.

При встрече кардинал чётко дал понять Анне Австрийской, что ему известно всё, вплоть до мельчайших подробностей. Она попыталась выразить своё сомнение, и тогда он сообщил ей некоторые детали. В конечном итоге своими вопросами кардинал довёл королеву до полного изнурения, требуя называть фамилии, даты и т. д. И королева слалась, сообразив, что её теперь ожидает: в лучшем случае — заточение в монастырь, а то и постыдное судебное разбирательство с гораздо более жёсткими последствиями.

После этого, забыв о гордости, она упала на колени и попыталась целовать руки кардинала. Заливаясь слезами, она умоляла заступиться за неё перед супругом. Кардинал, по его собственному признанию, поспешил поднять её, а потом засвидетельствовал ей своё полное понимание и сочувствие. Затем он привёл её к Людовику XIII, заставил во всём признаться, а потом в два счёта доказал королю, что в данном случае семейные счёты должны отодвинуться на второй план, ибо интересы государства — превыше всего этого.

— Расторжение брака, — сказал он, — вызовет скандал во всей Европе, и, скорее всего, римский папа не санкционирует его. К тому же, сир, всё это крайне несвоевременно в условиях войны, и я считаю, что Ваше Величество поступит мудро, если простит королеву Ведь она раскаялась, а дальше, Бог даст, решится вопрос с наследником…

И тут возникает вполне резонный вопрос: а зачем кардиналу нужно было защищать интересы женщины, которая и не думала скрывать свою ненависть к нему? Ответ на него прост. Конечно же он не был влюблён в королеву, как это пытаются доказать некоторые авторы. И в этом деле он руководствовался исключительно государственными соображениями. Да, он не любил Анну Австрийскую, но ему необходимо было её сотрудничество.

И он своего добился. В конечном итоге ему удалось убедить Людовика XIII примириться с супругой. Но произошло это лишь после того, как Анна Австрийская под диктовку кардинала написала письменное раскаяние и обязательство в дальнейшем быть безупречно преданной королю и Франции и кардиналу.


Однако испытания, ожидавшие нашего героя в таком тяжёлом для него 1637 году, с возвращением мира в королевскую семью и не думали заканчиваться. Ему предстояло выдержать ещё одно сражение — на этот раз с духовником Людовика XIII отцом Николя Коссеном.

В конце года придворные стали свидетелями внезапного охлаждения короля к главному министру королевства, что было приписано влиянию девятнадцатилетней Луизы де Лафайетт, занявшей место в королевском сердце в 1636 году. А ещё раньше внимание короля привлекла другая фрейлина — Мария де Отфор, прозванная при дворе "божественной Авророй". Период фавора последней, как говорят, начался примерно в 1630 году, когда белокурой Марии было всего четырнадцать. Но она была вытеснена темноволосой красавицей Луизой, принадлежавшей к католической партии, питавшей антипатию к кардиналу де Ришелье.

Удивительно, но порекомендовал королю Луизу сам кардинал де Ришелье, который решил таким образом углубить размолвку, произошедшую между Людовиком и Марией де Отфор. При этом он говорил о том, что надо выбивать клин клином, и хорошенькая девица де Лафайетт для этого — наилучшее средство. Интрига эта, однако, чуть не привела к последствиям, прямо противоположным тому, что планировал кардинал. Кроткая и скромніш Луиза не стала кардинальской шпионкой. Напротив, она пришлась очень по вкусу Людовику XIII и сама почувствовала к нему сильное сердечное влечение. Болес того, она начала трогательно рассказывать королю о страданиях его народа и о его обязательствах по отношению к матери и жене. Людовик, похоже, тоже серьёзно увлёкся Луизой и задумал сделать её своей официальной любовницей, но та, будучи чрезвычайно религиозной и нравственной, испугалась такой перспективы и объявила о своём желании уйти в монастырь.

Подобное решение вполне устраивало кардинала де Ришелье, и он стал всячески поощрять принятие пострига. В результате 19 мая 1637 года Луиза присоединилась к сёстрам-визитандинкам[24], монастырь которых располагался на улице Сент-Антуан. Говорят, что король рыдал, когда она уходила.

Впрочем, уже очень скоро он вновь переключился на Марию де Отфор. Кардинал де Ришелье, в свою очередь, опасаясь, что она обретёт слишком большое влияние на короля, посоветовал ему "ради спасения души" отправить очаровательную фрейлину недельки на две из Парижа. Король признал благоразумие подобного совета и, отдавая отчёт в собственной слабохарактерности, запретил допускать молодую женщину в свои апартаменты. Но ей тем не менее удалось туда проникнуть. Увидев декрет о своей высылке из Парижа, она спросила Людовика XIII:

— Неужели, Ваше Величество, вы сами подписали это?

Король принялся оправдываться, ссылаясь на необходимость временной разлуки.

— Боюсь, что разлука эта будет вечной, — возразила Мария де Отфор.

И действительно, она отправилась в замок де Ла-Флотт и с тех пор никогда уже не виделась с Людовиком XIII (вернуться ко двору ей доведётся лишь в 1653 году, то есть уже после его смерти).

После всего этого между королём и кардиналом де Ришелье всё чаще стали возникать разногласия по самым разным вопросам. Страшно огорчённый король порой даже не скрывал своих сомнений в правильности политической линии, проводимой кардиналом, возлагая на него ответственность за всё, включая военные неудачи и внутренние проблемы страны.

Противники и завистники нашего героя, учуяв смену настроений короля, резко активизировались, и им удалось провести на должность духовника Людовика XIII своего человека — отца Коссена. Этот монах, родившийся в 1583 году в Труа и слепо преданный идеалам католицизма, продолжил работу по очернению кардинала, искренне считая главной причиной всех неудач его гордыню и нежелание наконец прозреть. Король, казалось, с пониманием выслушивал разглагольствования своего духовника, позволяя себе в ряде случаев даже соглашаться с ним. И отец Косен, точнее, те, кто за ним стоял, решил, что настал момент для решительной атаки.

8 декабря 1637 года отец Коссен спровоцировал Людовика XIIЇ на откровенный разговор. Прежде всего, он осудил короля за союз с еретиками.

— Это вы призвали шведов в Германию! — обличал он. — И именно вы будете держать ответ перед Господом за все жестокости, насилия и беспорядки, которые они там учиняют!

Затем он воскликнул:

— Сир, на Страшном суде вы ответите за льющуюся повсюду кровь!

Набожный король в ужасе закивал головой (потом он, как утверждают очевидцы, провёл три ночи без сна, думая над тем, что его спасение может стать исключительно результатом отказа от всего личного, от королевских амбиций и тому подобных проявлений душевного эгоизма).

Поощрённый, как ему казалось, пониманием Людовика XIII, отец Коссен продолжил сыпать обвинениями. Он говорил о тяжёлой жизни народа и о неладах в королевской семье. Ведь именно кардинал де Ришелье, утверждал духовник, перессорил всех её членов — сына с матерью и братом, мужа с женой…

Понятно, что главной целью этой нотации было не положение французского народа и не отношения в королевской семье, а стремление подорвать доверие короля к политике кардинала, которого отец Коссен предлагал заменить герцогом Ангулемским.

Людовик XIII был подавлен всем услышанным и обещал подумать.

Понятно также, что не прошло и двух часов после того, как монах произнёс свою обвинительную речь, как кардинал де Ришелье уже дословно знал её содержание.

Отец Коссен думал, что победа уже одержана. Однако кардинал де Ришелье нанёс ответный удар. На следующее утро король, явно обеспокоенный речами своего духовника, сказал ему, что обедает с кардиналом в Рюэле и хочет, чтобы отец Коссен лично изложил ему свои мысли. Духовник прибыл первым, его проводили в приёмную, но там заставили ждать, не позволив увидеться с королём до тех пор, пока тот не переговорит со своим главным министром.

Естественно, при встрече с Людовиком XIII кардинал с убийственной логикой камня на камне не оставил от возведённых на него отцом Коссеном обвинений. Он, в частности, легко доказал, что война против Габсбургов — это справедливая война, завещанная королю Франции его великим отцом, что она ведётся во имя интересов Франции и всей Европы, изнемогающей под гнётом Австрийского дома. Затем кардинал сказал, что Людовик XIII всегда был исключительно лоялен по отношению к своей матери, младшему брату и жене и не его вина в том, что они постоянно попадают под дурное влияние тех или иных врагов Франции. Что же касается самого кардинала, то он позволил себе напомнить, что именно он всегда мирил короля с членами его беспокойного семейства, ставя его благополучие на один уровень с государственными интересами…

Короче говоря, уже через полчаса Людовик XIII находился целиком и полностью под гипнотическим влиянием своего главного министра, и подстрекатель Коссен был немедленно арестован, а 10 декабря его отправили в ссылку в провинциальный город Ренн.

Таким образом, очередная попытка устранить нашего героя потерпела неудачу.

Биограф кардинала Филипп Эрланже по этому поводу пишет:

"Ришелье боролся с первой державой мира и должен был остерегаться королевской семьи, фаворитов, духовников и заговорщиков, собранных в Седане, Брюсселе и Лондоне".

Слабый физически, он тем не менее уверенно правил государственным кораблём под названием "Франция", умело выбирая попутные ветра и обходя подводные рифы. И некому было послужить ему поддержкой в трудную минуту. Дело в том, что кардинал не очень-то доверял людям, поэтому и верных помощников у него было немного. Не говоря уж о друзьях — таковых, похоже, не было вообще. И в личной жизни он был удивительно одинок, впрочем, он любил одиночество. К тому же одиночество — это понятие относительное. Например, нахождение в толпе людей, которые тебя не понимают, — это ведь тоже одиночество. Да и вообще, это глупые люди ищут, как избавиться от одиночества, а умные умеют наслаждаться им…

Считается, что единственным человеком, которого кардинал по-настоящему любил, была его племянница Мария-Мадлен де Комбале — дочь его старшей сестры Франсуазы и Рене де Виньеро, сеньора де Понкурле (в некоторых источниках — Пон-де-Курле). История этой девушки стоит того, чтобы рассказать о ней особо.


Когда мадемуазель де Понкурле прибыла ко двору, она выглядела почти ребёнком. Выйдя в шестнадцать лет замуж за племянника герцога де Люиня, она стаза Марией-Мадлен де Комбале. Её муж, Антуан де Комбазе, что называется, звёзд с неба не хватал, но брак этот был нужен карднназу де Ришелье.

Жедеон Таллеман де Рео тогда не без иронии написал, что свадьба эта была устроена, "дабы скрепить дружбу между господами де Атонием и де Люсоном", а поэт и государственный советник Гийом Ботрю определил это так: "Пушки на стороне короля грохочут "Комбалс", а на стороне королевы-матери — "Пон-де-Курле".

Во всяком случае, брак этот был нужен до тех пор, пока герцог де Люинь был в фаворе у Людовика XIII. 15 декабря 1621 года, как мы уже говорили, герцога не стало.

Анри Форнерон, посвятивший личной жизни кардинала целую книгу, утверждает, что тот был "влюблён в свою племянницу сверх всякой меры". Соответственно, после смерти герцога де Люиня он сделал всё, чтобы разрушить её "политический" брак с человеком, которого презирал.

Со своей стороны Мария Медичи сделала мадам де Ком-бале своей придворной дамой, ведающей туалетом королевы, к огромной зависти мадам дю Фаржи, долгое время мечтавшей об этом месте. При этом королева-мать сказала:

— Мадам де Комбале явно заслуживает лучшего мужа. А с вашей стороны непростительно было сделать её жертвой ваших игр с герцогом де Люинем.

Потом она много раз говорила о том же самом и самой Марии-Мадлен, но та каждый раз отвечала, что маркиз де Комбале — её муж и она должна закрывать глаза на его недостатки. А Мария Медичи каждый раз говорила, что чем больше она его видит, тем меньше уважает. Молодая женщина при этом глубоко и печально вздыхала.

Так продолжалось до 1622 года, ибо именно в этом году, как уже говорилось, маркиз Антуан де Комбале был убит при осаде Монпелье. И проблема сама собой разрешилась…

После этого, как уверяет Анри Форнерон, кардинал де Ришелье стал регулярно появляться в доме своей племянницы, и она принимала его "в неглиже, полном великолепия и кокетства". А потом она и вовсе перебралась жить к своему дяде, во дворец на улице Вожирар, 17. И там ома открыла салон, быстро ставший знаменитым, ибо его посещали все, кто надеялся лично увидеть кардинала. Вывали там многие известные люди, в том числе драматург Пьер Корнель и математик-философ Блез Паскаль.

Говорят, что кардинал совсем потерял голову и начал писать своей племяннице любовные стихи, и некоторые из них даже попали в руки Марии Медичи. Королева-мать тогда спросила:

— Что это? Неужели господин кардинал завёл любовную интрижку? Посмотрите, вы узнаёте этот почерк? И кому, интересно, всё это адресовано?

Мадам де Комбале не растерялась и ответила:

— Это адресовано мне. Господин кардинал написал эту безделицу вчера, чтобы посмешить меня и поупражняться в поиске рифм. А сам он разве не рассказал Вашему Величеству об этом?

Как компрометирующие кардинала стихи оказались у королевы-матери? Это так и осталось неизвестным. Хотя почти наверняка тут не обошлось без мадам дю Фаржи, сделавшей попытку указать Марии Медичи на то, что между кардиналом и Марией-Мадлен складываются отношения, далёкие от обычной дружбы дяди и благодарной племянницы…

В тот раз скандала удалось избежать, и кардинал продолжил тайно встречаться со своей племянницей. Никто так ничего и не смог доказать, но примерно в 1630 году Мария Медичи упрекала кардинала в этой постыдной связи перед лицом Людовика XIII.

Что же касается мадам дю Фаржи, то её, как рассказывает Жедеон Таллеман де Рео, "прогнали из-за её интриг <…>.

Некоторое время она скрывалась в окрестностях Парижа, но вскоре её обнаружили, и ей пришлось уехать подальше"[25].


А ещё кардинал очень ценил отца Жозефа, но этого человека вряд ли можно было назвать его другом. По сути, единственными живыми существами, искренне привязанными к кардиналу де Ришелье, были многочисленные кошки, населявшие кардинальский дворец. Самой любимой была белоснежная кошка по имени Мириам. Ещё одной любимицей считалась Сумиз (Soumise), что в переводе означает "покорная" или "послушная". Трёхцветную кошку в честь своего детища — газеты с названием Gazette de France — кардинал так и назвал — Газетта. Людовиску кардиналу пристали в подарок из Польши. А ещё были Мими-Пайон, Фелимар, Приам, Тисба, Серполетта, Ракан, Перрюк (Парик) и Рюбис. Но, пожалуй, самым видным котом кардинала был чёрный, как смоль, Люцифер.

В целом 1637 год был для нашего героя годом серьёзных испытаний, потребовавших от него чудовищного напряжения физических и душевных сил. Тем не менее и на этот раз из всех проблемных ситуаций он вышел победителем. Король, пытаясь искупить свою вину перед кардиналом, в последний день уходившего 1637 года преподнёс ему подарок: его любимой племяннице Марии-Мадлен де Комбале, о которой злые языки трезвонили, что она якобы для него "больше чем племянница", были пожалованы владения в Эгийоне, принадлежавшие умершему в июле 1635 года сеньору де Пюилорану. Конечно же кардинал вынужден был приплатить за это некоторую сумму денег, но его племянница стала отныне именоваться герцогиней д’Эгийон.


В подавляющем большинстве ситуаций кардинал подчинял свои чувства рассудку, и это давало ему возможность крепко держать в своих руках бразды правления, с поразительной прозорливостью замечать грозившие ему опасности и устранять их последствия.

За время нахождения у власти он провёл ряд административных реформ, активно боролся с привилегиями знати, к которой сам же и принадлежал, реорганизовал почтовую службу королевства. Он активизировал строительство военно-морского флота, что укрепило положение Франции на море и способствовало колониальной экспансии (напомним, что в мае 1642 года, то есть при Ришелье, был основан город Монреаль). Он крепко держал в своих руках двор и французскую столицу. Он покончил с полномасштабной гражданской войной, шедшей по всей стране. Он содействовал развитию культуры, по его инициативе прошла реконструкция Сорбонны, а в 1635 году был подготовлен первый королевский эдикт о создании Французской академии, главной целью которой стала разработка французского языка (она была образована по указанию кардинала из кружка литераторов, читавших друг другу свои произведения). По его почину и при его поддержке с мая 1631 года начала издаваться упомянутая первая газета Gazette de France (она выходила еженедельно по пятницам, и среди её сотрудников состоял сам король).

По словам кардинала де Реца, "все его пороки были пороками, с лёгкостью заслонёнными его великой судьбой, поскольку они являлись пороками, которые могут лишь служить орудием великих добродетелей".

В своих "Мемуарах" Франсуа де Ларошфуко пишет о кардинале де Ришелье:

"У него был широкий и проницательный ум, нрав крутой и трудный; он был щедр и смел в своих замыслах".

Если вспомнить произведения Александра Дюма, то в них кардинал де Ришелье выглядит чуть ли не врагом короля. Конечно же наш герой им не был, и по большому счёту именно он сделал для блага французской короны гораздо больше, чем многие из официально провозглашённых монархов. Как видим, и здесь опять имеет место достаточно вольное обращение Дюма с историей, которую он называл гвоздём, на который он вешает свои романы.

Но кардинал был не только героем французского масштаба, он оказал сильнейшее влияние на ход всей европейской истории. Как пишет в своей "Всемирной истории" Оскар Егер, "Ришелье победил всех своих врагов, пользуясь для своих действий в Италии — враждой к испанскому преобладанию, в Германии — религиозными неурядицами, в Испании — стремлением областей к обособлению". Повсюду его идеи торжествовали, ничто не ускользало от его внимания, и всё покорялось его воле.

5

1638 год был ознаменован важнейшим для Франции событием: 5 сентября появился на свет долгожданный сын Людовика XIII. Он родился в 11 часов 30 минут, и его назвали "Людовиком, Богом данным". Как мы понимаем, это был будущий "король-солнце" Людовик XIV.

Данное событие означало, что отныне трону Людовика XIII ничего больше не угрожает и что позиции его младшего брата Гастона и тех, кто делал на него ставку, сразу же ослабли. Счастливый король тут же обратился к папе Урбану VIII с просьбой быть крестным отцом новорождённого. Папа согласился и направил в Париж для участия в обряде крещения дофина своего специального представителя. Это был Джулио Мазарини.


Анна Австрийская и юный Людовик XIV. Неизвестный художник


А 18 декабря 1638 года, как уже говорилось, умер от апоплексического удара отец Жозеф.

Кардинал де Ришелье, занятый борьбой с заговорами и активной дипломатической деятельностью, был совершенно убит горем. Известно, что после этого печального события он всегда такой сдержанный и даже холодный, вдруг расчувствовался и сказал:

— Я потерял единственное своё утешение, единственную свою поддержку, моего доверенного человека и мою опору.

Очевидцы прощания кардинала с отцом Жозефом рассказывают, что "железный Ришелье" не мог справиться с собой и рыдал над гробом монаха.

Известно также, что вскоре после смерти отца Жозефа фаворитом кардинала де Ришелье стал будущий кардинал Джулио Мазарини.

В целом можно сказать, что отец Жозеф стал при кардинале де Ришелье некоей символической фигурой, и понятие "серый кардинал" благодаря ему начало употребляться для обозначения лица, которое, оставаясь за кулисами, как кукольник за ширмой, заправляет важными делами.

Характеризуя же тандем "кардинал де Ришелье — отец Жозеф", следует отметить, что у каждого "серого кардинала" всё равно непременно должен быть свой "красный кардинал"[26], официально облечённый большой властью. И эти "красные кардиналы" всегда нуждаются в "серых", которым можно поручить самые неблаговидные дела и которых при необходимости можно дезавуировать, то есть обвинить в превышении полномочий, сохраняя своё собственное лицо. Кстати, кардинал де Ришелье, бывало, дезавуировал своих послов, при которых состоял отец Жозеф, но при этом доверия к последнему он никогда не утрачивал. Таким образом, можно утверждать, что отец Жозеф был, по сути, проводником французской политики и необходимым звеном организованной кардиналом системы абсолютной власти. Более того, он, наверное, был единственным если tie другом, то действительно близким человеком кардинала.

И всё же, несмотря на столь серьёзную потерю, можно констатировать, что к началу 1640 года кардиналу де Ришелье удалось укрепить позиции правительства и стабилизировать обстановку внутри страны.


Парадный портрет кардинала Ришелье. Художник Ф. де Шампань


Долгие годы, день за днём, этот удивительный человек, окружённый завистниками и врагами, желавшими его смерти, твёрдой рукой направлял государственный корабль Франции. И, пожалуй, только он один знает, сколько лет жизни отняла у него эта борьба.

6

Последней попыткой свергнуть кардинала де Ришелье был заговор Анри Куаффье де Рюзе, маркиза де Сен-Мара.

В своё время наш герой сам обратил внимание короля на этого молодого красавца, второго сына маршала Франции Антуана д’Эффиа, бывшего, кстати, близким другом кардинала, с которым они вместе осаждали Ла-Рошель. Маркиз де Сен-Мар в качестве доверенного лица короля сменил придворную даму Марию де Отфор, так как кардинал считал, что она плетёт интриги против него.

Жедеон Таллеман де Рео пишет об этой истории так:

"Он [кардинал. — Авт.] заметил, что король уже питает некоторую склонность к молодому сеньору, который был красив и хорошо сложен, и решил, что, будучи сыном его ставленника, тот станет послушнее ему, нежели кто-либо другой. Сен-Мар противился этому возвышению целых полтора года; он любил удовольствия и достаточно хорошо знал короля: в конце концов он покорился своей судьбе. Король никогда никого не любил так горячо. Король называл его "любезным другом". При осаде Арраса, когда Сен-Мар находился там с маршалом де л’Ониталем <…>, ему пришлось писать королю по два раза на дню; и однажды государь даже заплакал, долго не получая от него вестей. Кардиналу хотелось, чтобы Сен-Мар докладывал ему обо всём до самых мелочей".

Но новый фаворит, став главным шталмейстером короля, не захотел быть послушной марионеткой в руках кардинала де Ришелье, на что тот очень рассчитывал.

Дело в том, что молодой маркиз собирался жениться на княгине Луизе де Гонзаг-Невер, опытной, честолюбивой придворной кокетке, которая поставила ему условие — чтобы он получил титул герцога или коннетабля Франции. И конечно же де Сен-Мар обратился за помощью к кардиналу де Ришелье, но тот ледяным тоном ответил:

— Не забывайте, месье, что вы лишь простой дворянин, возвышенный милостью короля, и мне непонятно, как вы имели дерзость рассчитывать на такой брак. Я думаю, что княгиня не унизит себя столь незначительной партиен. А если она действительно думает о таком замужестве, то она ещё более безумна, чем вы.

Ничего не ответив, маркиз де Сен-Мар покинул кабинет кардинала. Он был взбешён и дал себе клятву отомстить могущественному правителю страны за подобные слова.


Опытные заговорщики Гастон Орлеанский и герцог Буйонский — с готовностью откликнулись на инициативу де Сен-Мара. Они вместе составили проект соглашения с Испанией; точнее, оба герцога с важным видом диктовали, а де Сен-Мар собственноручно писал этот крайне компрометировавший его документ. Согласно атому соглашению, король Испании Филипп IV Габсбург должен был выставить 12 000 человек пехоты и 15 000 кавалерии, а также обеспечить руководителей заговора деньгами. Гастон Орлеанский намеревался в случае удачи заговора заня ть престол, де Сен-Мар — место кардинала де Ришелье, а испанцы — получить выгодный мир, которого они давно и тщетно добивались, воюя с французами.

Одним из наиболее оборотистых участников заговора был друг де Сен-Мара Луи д'Астарак, виконт де Фонтрай. Это был калека с двумя горбами. Однажды он вместе с несколькими молодыми дворянами осмеял спектакль, поставленный, как потом выяснилось, по распоряжению кардинала де Ришелье. Кардинал не забывал подобных выходок. Встретив через несколько дней виконта в приёмном зале своего дворца в минуту, когда докладывали о прибытии иностранного посла, он громко произнёс:

— Посторонитесь, господин де Фонтрай. А лучше не показывайтесь вовсе. Посол прибыл во Францию не для того, чтобы рассматривать уродов.

После этого оскорблённый де Фонтрай стал смертельным врагом кардинала, превратившись в энергичного и инициативного участника заговора. В частности, именно он, переодетый монахом-капуцином, ездил в Мадрид для встречи с главой испанского правительства Гаспаром де Гузманом, графом Оливаресом. Этот человек, которого все называли "испанским Ришелье", долго тянул с подписанием бумаг и решился лишь после того, как узнал, что кардинал вместе с Людовиком XIII двинулся во главе сильной армии на юг, чтобы перенести военные действия на территорию Каталонии.

По-видимому, заговорщики не сумели сохранить свои замыслы в тайне. По крайней мере Луиза де Гонзаг-Невер, непримиримая противница кардинала де Ришелье и в недалёком прошлом любовница Гастона Орлеанского, писала де Сен-Мару, что о "его деле" много болтают в Париже. Молодой маркиз и в самом деле был окружён шпионами кардинала, и последнему было прекрасно известно о том, что заговорщики решили осуществить очередное покушение на него. Более того, кардинал даже получил от своих агентов копию соглашения, заключённого заговорщиками с Испанией, и настоял на аресте виновников.

Виконт де Фонтрай первым смекнул, что игра проиграна, и бежал за границу.

В романе Альфреда де Виньи о Сен-Маре утверждается, что тот решил умереть, узнав, что Луиза де Гонзаг-Невер обручилась с королём Польши Владиславом IV Ваза. Что он якобы отказался возглавить многотысячное войско, собранное заговорщиками, и сам благородно отдал свою шпагу Людовику XIII.

Действительность была много проще. Обручение Луизы де Гонзаг-Невер произошло в 1646 году, то есть уже после ареста де Сен-Мара. А тот не только не вручил шпагу королю, а ещё до подписания приказа об аресте пытался бежать. Его нашли скрывавшимся в бедной лачуге на одной из столичных окраин: городские ворота были закрыты, и беглец просто не имел возможности покинуть Париж.


После ареста первым, как обычно, предал своих сообщников Гастон Орлеанский. Он выдал всех просто за то, чтобы его избавили от утомительных очных ставок и допросов. Так же поступил вскоре и герцог Буйонский. Взамен они оба получили помилование.

Граф Суассонский, активно сотрудничавший с герцогом Буйонским, в июле 1641 года нал от руки неизвестного убийцы. Смерть его была какая-то странная, ведь он был окружён верными людьми. Некоторые даже утверждают, будто бы граф случайно застрелился сам, поднимая дулом пистолета забрало своего шлема. Якобы у него была такая привычка, и его не раз предупреждали, что это может быть опасно… В любом случае нуля, сразившая этого принца крови, нанесла смертельный удар по заговору.

Историк Антуан Жэ в связи с этим пишет:

"Победа открывала графу Суассонскому дорогу на Париж и давала ему возможность свергнуть Ришелье. Смерть этого принца была необходима министру, и почему бы не подумать, что именно он всё это и организовал?"

А вот несчастный маркиз де Сен-Мар 12 сентября 1642 года взошёл на эшафот. Ему было тогда всего двадцать два года.

Главным сподвижником де Сен-Мара в задуманном им предприятии по устранению "тирана-кардинала" был его лучший друг тридцатипятилетний Франсуа-Огюст де Ту, у которого тоже были свои сугубо личные мотивы для ненависти к Ришелье. Этот человек был обезглавлен в тот же день[27].

Говорят, что, уже стоя перед палачом, господин де Ту спросил маркиза де Сен-Мара:

— Кто же из нас умрёт первым?

— Будет так, как вы сочтёте нужным, — последовал ответ.

И тут отец Малавалетт, исповедник де Сен-Мара, спросил, указав на господина де Ту:

— Вы — старший?

— Да, — ответил тот, а потом продолжил, обратившись к де Сен-Мару: — Но вы отважнее меня, так, может быть, вы и покажете мне путь к славе?

— Увы, я открыл вам путь в бездну, — вздохнул де Сен-Мар, — и я пойду первым.

По свидетельствам очевидцев, палач был настолько стар и неловок, что ему потребовалось двенадцать ударов, чтобы отрубить голову несчастного де Сен-Мара. Народ, наблюдавший за казнью, рыдал…

Часть пятая КОНЕЦ

А тем временем состояние здоровья кардинала и главного министра королевства резко ухудшилось, и он принял решение продиктовать завещание. В нём он просил похоронить его в новой, отстроенной по его распоряжению церкви Сорбонны. Практически все свои наличные средства[28] он завещал герцогине д’Эгийон (своей любимой племяннице Марии-Мадлен де Комбале). Герцогство и титул де Ришелье он решил передать своему внучатому племяннику Арману-Жану де Виньеро, внуку своей сестры Франсуазы. Он также подтвердил передачу принадлежащего ему кардинальского дворца в дар Людовику XIII. Всего завещание кардинала де Ришелье, соответствующим образом заверенное, составило шестнадцать с половиной страниц.

Осенью 1642 года он посетил лечебные воды в Бурбон-Ланси, и там, будучи уже совсем немощным от мучившей его болезни, он до последнего вздоха по нескольку часов в день диктовал секретарям всевозможные дипломатические наставления, распоряжения губернаторам провинций и даже приказы по армиям.

28 ноября наступило резкое ухудшение. В те дни кардинал признался в одном из писем:

"Этой ночью я жестоко страдал от ревматических болей. Врачи считают необходимым пустить кровь, правда, опасаются перерезать вены. Я в руках Господа…"

Как известно, кровопускание — это один из древнейших методов лечения, который был известен ещё до нашей эры. Смысл его заключается в том, что, выпуская некоторую часть крови из организма, врачи заставляли его вырабатывать новую кровь, то есть включать внутренние резервновосстановительные механизмы, что нередко улучшало общее состояние человека. Но в данном случае кровопускание не дало результата, а лишь до предела ослабило больного. Кардинал начал терять сознание, но каждый раз, приходя в себя, ещё пытался работать.

2 декабря умирающего навестил Людовик XIII, и они совещались о чём-то в течение нескольких часов.

— Сир, — слабым голосом сказал кардинал, — вот мы и прощаемся. Покидая Ваше Величество, я утешаю себя тем, что оставляю ваше королевство более могущественным, чем оно когда-либо было, в то время как все ваши враги повержены. Единственное, о чём я осмеливаюсь просить Ваше Величество за мои труды и мою службу — это продолжать удостаивать вашей благосклонностью и вашей защитой моих племянников и родных. Я дам им своё благословение лишь при условии, что они останутся преданы вам до конца.

Людовик XIII пообещал выполнить все просьбы умирающего и покинул его. По свидетельству Жедеона Таллеман де Рео, король вышел от кардинала "заметно повеселевшим".

После этого наш герой попросил честно сказать, сколько ему ещё осталось. Врачи отвечали уклончиво, и лишь один из них осмеливается сказать:


Памятник Людовику XIII в Париже


— Монсеньор, думаю, что в течение суток вы либо умрёте, либо встанете на ноги.

— Хорошо сказано… — прошептал кардинал и впал в забытье.

Ранним утром 4 декабря он принял последних посетителей — посланцев Анны Австрийской и Гастона Орлеанского, которые решили так заверить кардинала в своих якобы самых лучших чувствах. Появившаяся вслед за ними племянница Мари-Мадлен де Комбале, которой кардинал в 1638 году фактически купил герцогство д’Эгийон, со слезами на глазах стала рассказывать, что одной её знакомой монахине было видение, что он будет спасён рукой Всевышнего.

— Полноте, дорогая племянница, — ответил ей умирающий, — всё это смешно…

В тот же день, 4 декабря 1642 года, кардинал де Ришелье скончался.

Жедеон Таллеман де Рео констатирует:

"Говорят, что смерть он встретил весьма мужественно. Но Буаробер[29] утверждает, будто за два последних года своей жизни кардинал сделался донельзя щепетильным и не выносил ни малейшего двусмысленного слова. Он добавляет, что кюре церкви Святого Евстафия, с которым он об этом беседовал, отнюдь не говорил ему, что кардинал умер столь мужественно, как то растрезвонили. Жак Леско, епископ Шартрский, не раз повторял, что не знает за кардиналом ни малейшего греха. Клянусь, кто этому верит, может поверить и многому другому".

На другой день после смерти главного министра королевства король вызвал к себе Джулио Мазарини и известил его о том, что отныне он назначается главой Королевского совета. Губернаторам провинций и местным парламентам было разослано специальное уведомление, в котором говорилось:

"Богу угодно было призвать к себе кардинала де Ришелье. Я принял решение сохранять и поддерживать все установления его министерства, продолжать все проекты, выработанные при его участии, как во внешних, так и во внутренних делах, не внося в них никаких изменений. Я сохранил в моём Совете тех же людей, которые мне там уже служили, и пригласил к себе на службу кардинала Мазарини, в способностях и верности которого я имел возможность убедиться".

А ровно через пять месяцев умер и сам Людовик XIII, и королём стал маленький четырёхлетний мальчик, известный теперь как Людовик XIV. Реально же править во Франции начала Анна Австрийская, провозглашённая регентшей. Мечты её юности исполнились, и она теперь была совершенно свободна… Впрочем, рядом с ней уже находился Джулио Мазарини, тень кардинала де Ришелье, про которого наш герой частенько говорил, что, если бы ему нужно было обмануть дьявола, он прибегнул бы именно к его талантам.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1 СРАВНЕНИЕ Ришелье С НАПОЛЕОНОМ БОНАПАРТОМ

Кардинала де Ришелье по праву считают выдающимся государственным деятелем. Во всяком случае, среди франкофонов с ним мог бы сравниться разве что император Наполеон I, захвативший власть в стране и на много лет поколебавший равновесие во всей Европе.

Этих двух людей нередко сравнивают, и в этом смысле весьма интересными могут быть рассуждения британского историка XIX века Генри-Томаса Бокля, изложенные в его книге "История цивилизации в Англии".

Он, в частности, пишет:

"С одной весьма важной точки зрения Ришелье стоял гораздо выше Наполеона. Жизнь Наполеона представляет собой непрерывное усилие подавить свободу человечества; его беспримерные способности истощались на борьбу с тенденциями его великого времени. Ришелье также был деспот, но деспотизм сто принял более благородное направление. Он доказал, чего никогда не было у Наполеона, способность к верной опёнке духа своего времени. Впрочем, и он в одном весьма важном предмете ошибся. Усилия его подавить могущество французской аристократии оказались совершенно тщетными, ибо благодаря долгому ряду событий авторитет этого надменного сословия был так глубоко укоренён в понятиях народа, что потребовались усилия ещё одного столетия на то, чтобы уничтожить это старинное влияние. Но, хотя Ришелье не мог уменьшить социальной и нравственной силы французских аристократов, он обрезал, однако, их политические привилегии и наказывал преступления их с такой строгостью, которая должна была, хотя на время, смирить прежнее их своеволие. Впрочем, так бесполезны усилия даже самого даровитого государственного мужа, когда ему не содействует общее настроение того времени, в котором он живёт <…>.

Хотя в этом отношении Ришелье не достиг своей цели, но в других делах он имел значительный успех. Это произошло потому, что <…> этот замечательный человек хотя и был епископом и кардиналом, никогда не позволял интересам своего сословия заслонить высшие интересы отечества. Он знал — а это слишком часто забывается, — что правитель народа должен смотреть на дела исключительно с политической точки зрения и не должен обращать внимания ни на притязания какой-либо секты, ни на распространение каких-нибудь мнений, иначе как в отношении к настоящему, практическому благосостоянию нации. Вследствие этого управление его представляло беспримерное зрелище — сосредоточение всей государственной власти в руках духовного лица, нисколько не радеющего об усилении духовного сословия. Более того, он даже нередко проявлял в отношении к духовным такую строгость, которая тогда казалась беспримерной. Так, королевские духовники, по важности их обязанностей, всегда пользовались особенным уважением; их считали людьми безукоризненного благочестия, и до того времени они всегда имели огромное влияние, так что даже самые могущественные из государственных людей вообще считали полезным оказывать им уважение, соответствующее их высокому положению. Но Ришелье был слишком хорошо знаком со всеми хитростями, свойственными тому сословию, к которому он сам принадлежал, чтобы чувствовать большое уважение к этим блюстителям королевской совести. Коссен, духовник Людовика XIII, по-видимому, последовал было примеру своих предшественников и попытался внушить духовному сыну свои собственные воззрения на политические дела. Но Ришелье, как только узнал об этом, удалил его от должности и послал в изгнание, сказав с презрением, что "батюшке Коссену" не следует вмешиваться в дела правительственные, так как он принадлежит к людям, "воспитанным в невинности чисто религиозной жизни". Коссену наследовал знаменитый Сирмон[30], но Ришелье до тех пор не дозволил новому духовнику вступить в отправление своих обязанностей, пока он торжественно не обещал никогда не вмешиваться в государственные дела <…>.

Всё доказывает нам, что Ришелье имел сознание великой борьбы, происходившей между прежней духовной и новой светской системами управления, и что в нём была решимость ниспровергнуть старую систему и поддерживать новую. Не только в его внутренней администрации, но и во внешней политике его мы видим то же беспримерное дотоле пренебрежение к теологическим интересам <…>. Ришелье сделал великий шаг к приданию светского характера всей системе европейской политики <…>.

Уже по одним этим делам следовало бы признать правление Ришелье великой эпохой в истории человеческой цивилизации".

Приложение 2 РИШЕЛЬЕ И БУРЖУАЗИЯ

А вот не менее интересное мнение о кардинале де Ришелье социолога и публициста XIX века Н.К. Михайловского:

"Этот непреклонный человек, находивший, что продажность должностей имеет ту хорошую сторону, что устраняет людей низкого происхождения, всегда <…> предпочитавший при равенстве других условий дворянина недворянину; сравнивавший народ с мулами, которые портятся от бездействия; человек, следовательно, лично далеко нерасположенный к буржуазии, всей своей деятельностью только расчищал путь для её триумфального шествия в истории. Преследуя феодализм ради чисто государственного интереса, он только временно оказывал услугу абсолютизму. В конце концов, плоды его энергической работы <…> достались буржуазии. Да и при жизни его буржуазия не могла не рукоплескать падению феодального дворянства, стеснявшего её мирные занятия своим диким военным произволом и возмущавшего её своей надменностью. На общем собрании сословий 1614 года дворянство объявило, что между ним и третьим сословием существует такая же разница, как между господином и слугой. Ришелье, сбивая спесь с этого господина, тем самым уже поднимав значение слуги. Политические и военные соображения побудили Ришелье заботиться о флоте. Но флот вызвал колонии, колонии — торговлю, торговля — рост буржуазии. Даже слабости Ришелье шли на благо грядущему принципу индивидуализма. Страшный кардинал был литератором и считал себя талантом. Отсюда его покровительство науке и литературе <…>. Ришелье основал первую французскую политическую газету. Это была газета правительственная, долженствовавшая служить новым орудием абсолютизму: но впоследствии это орудие обратилось на службу буржуазии и против монархии. Ришелье, несмотря на свою кардинальскую шапку, можно сказать, не имел религиозных интересов. Дома он преследовал протестантов из видов государственно-полицейских, а за границей из таких же мирских соображений, таких же мятежных протестантов поддерживал и деньгами и оружием. Это было также на руку принципу индивидуализма".

Приложение 3 РИШЕЛЬЕ И ЛЮДОВИК XIV

Биограф кардинала де Ришелье Антуан Жэ пишет:


Кардинал Ришелье. Скульптор А. Аллуар


"Он оставил Францию в состоянии роста величия и процветания, и её отдельные куски были собраны гением Ришелье. Она стала владычицей Эльзаса, Лотарингии, перевалов в Альпах, Руссильона. Её флот стали уважать, а её армиями начали командовать генералы, способные и привыкшие к победам. В период правления Людовика XIII сформкропались замечательные люди, и они были готовы к славной карьере. Промышленность, торговля, искусства — всё заметно прогрессировало. Нация в целом, поднимаясь, вынудила Людовика XIV подняться вместе с ней <…>. Этот монарх унаследовал достижения Ришелье, и он ещё больше расширил это наследство. Он имел счастье содействовать развитию национального гения, и его имя заблистало для последующих поколений всей славой великого века".

Приложение 4 АКТУАЛЬНЫЕ И ПОНЫНЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ КАРДИНАЛА ДЕ Ришелье

Разум должен быть универсальным правилом и руководством: всё следует делать согласно разуму, не поддаваясь влиянию эмоций.

Распоряжения и законы <…> совершенно бесполезны, если они не сопровождаются приведением их в исполнение.

Чтобы управлять государством, нужно поменьше говорить и побольше слушать.

Чтобы ввести в заблуждение противника, обман позволителен; всякий вправе использовать против своих врагов любые средства.

Непорядки <…> должны реформироваться лишь постепенно. Нужно медленно подводить к этому умы и никоим образом не переходить от одной крайности к другой.

Дайте мне шесть строчек, написанных рукой самого честного человека, и я найду в них что-нибудь, за что его можно повесить.

Кто уклоняется от игры, тот её проигрывает.

Точно так же, как безобразным стало бы человеческое тело, снабжённое глазами на всех его частях, так и государство обезобразилось бы, если бы все жители стали образованны, ибо вместо послушания они преисполнились бы гордостью и тщеславием. Всеобщее образование привело бы к тому, что число сеющих сомнения намного превысило бы число способных их развеять.

Кто покупает правосудие оптом, торгует им в розницу.

Короли не обязаны разъяснять решения, которые принимают; в сей привилегии и заключается их величие.

Умение скрывать — наука королей.

Если можно, используя все честные способы, сохранить скромность и искренность между обычными людьми, то как сделать это посреди разгула пороков, когда перед испорченностью и алчностью распахнуты двери, когда самым высоким уважением пользуются те, кто продавал свою верность по самой высокой цене?

Предательство — это всего лишь вопрос времени.

Безопасность — это категория неизмеримо более высокая, чем величие.

Вы называете это коварством? Я бы скорее именовал это кратчайшим путём.

Если бы Господь хотел запретить пить вино, то зачем нужно было делать его столь вкусным?

Купить верность, раздавая направо-налево должности и деньги, — неплохое средство обеспечить себе спокойствие.

Финансовые дельцы <…> представляют собой особый класс, вредный для государства, но тем не менее необходимый. Этот род чиновников есть зло, без которого нельзя обойтись, но который должен быть введён в границы терпимого.

Если бы народ слишком благоденствовал, его нельзя было бы удержать в границах его обязанностей <…>. Его следует сравнивать с мулом, который, привыкнув к тяжести, портится от продолжительного отдыха сильнее, чем от работы.

Я ставлю наказание на первое место сравнительно с наградой потому, что, если бы пришлось лишиться одного из них, скорее можно было бы обойтись без последней, чем без первого.

Люди легко теряют память о благодеяниях <…>. Когда они осыпаны ими, желание иметь их ещё больше делает их и честолюбивыми, и неблагодарными.

Бич, который является символом правосудия, никогда не должен оставаться без применения.

ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ

BAILLY, Auguste. Richelieu. Paris, 1934.

BATTIFOL, Louis. Richelieu et le roi Louis XIII. Paris, 1934.

BATTIFOL, Louis. Autour de Richelieu. Paris, 1937.

BÉRENGER, Jean. Histoire de l’Empirc des Habsbourg (1273–1918). Paris, 1990.

CANU, Jean. Louis XIII et Richelieu. Paris, 1945.

CAPEFIGUE, Jean-Baptiste-FIonoré. Le Cardinal de Richelieu. Paris, 1865.

CARMONA, Michel. Marie de Médicis. Paris, 1981.

CARMONA, Michel. La France de Richelieu. Paris, 1984.

CARMONA, Michel. Richelieu: l’ambition et le pouvoir. Paris, 1983.

CHEVALLIER, Pierre. Louis XIII, roi cornélien. Paris, 1979.

CRAVERI, Benedetta. Reines et favorites. Le pouvoir des femmes. Paris, 2007.

DELOCHE, Maximin. Le Cardinal de Richelieu et les femmes. Paris, 1931.

DELORME, Philippe. Anne d’Autriche. Histoire des reines de France. Paris, 2000.

DELORME, Philippe. Marie de Médicis, épouse de Henri IV, mère de Louis XIII. Paris, 1998.

DULONG, Claude. Anne d’Autriche, mère de Louis XIV. Paris, 1980.

ERLANGER, Philippe. Richelieu. Paris, 1967–1970. - 3 vol.

ERLANGER, Philippe. L’étrange mort de Henri IV. Paris, 1957.

FAGNIEZ, Gustave. Le Père Joseph et Richelieu (1577 1638). Paris, 1894.- 2 vol.

FORNERON, Henri. Les amours du cardinal de Richelieu. Paris, 1870.

GRENTE, Georges. L’éminence grise. Paris, 1941.

JAY, Antoine. I Iistoire du ministère du cardinal de Richelieu. Paris, 1816. - 2 vol.

LOMÉNÏE, Henri-Auguste de. Mémoires contenant les évènements les plus remarquables du règne de Louis XIII et de celui de Louis XIV jusqu’à la mort du cardinal Mazarin. Paris, 1838.

LOTTIN DE LAVAL, Pierre-Victorien. Marie de Médicis. Histoire de règne de Louis XIII d’après des manuscrits Inédits du cardinal de Richelieu. Paris, 1834. - 2 vol.

MONGRÉDIEN, Georges. Léonora Galigaï. Un procès de sorcellerie sous Louis XIII. Paris, 1968.

PETITFILS, Jean-Christian. Louis XIII. Paris, 2008.

RETZ, cardinal de. Mémoires. Paris, 1984.

RIPERT, Pierre. Richelieu et Mazarin, le temps des cardinaux. Paris, 2002.

RICHELIEU, Armand-Jean du Plessis de. Mémoires du cardinal de Richelieu. Paris, 1837. — 7 vol.

SAINT-SIMON, Louis de Rouvroy, duc de. Mémoires. Paris, 1988.-8 vol.

TAPIÉ, Victor-Lucien. La France de Louis XIII et de Richelieu. Paris, 1993.

Testament politique du Cardinal de Richelieu. Edition critique publiée avec une Introduction et des notes par Louis André. Paris, 1947.

TOPIN, Marius. Louis XIII et Richelieu: étude historique. Paris, 1876.

БИРКИН, Кондратий. Временщики и фаворитки XVI, XVII и XVIII столетий (в 3-х книгах). Москва, 1992.

БЛЮШ, Франсуа. Ришелье. ЖЗЛ. Москва, 2006.

БОКЛЬ, Генри-Томас. История цивилизации в Англии. Том I. Санкт-Петербург, 1863.

БРЕТОН, Ги. В кругу королев и фавориток // Истории любви в истории Франции. Книга 2-я. Москва, 1993.

ДЕКО, Ален. Великие загадки истории. Москва, 2007.

ДЮШЕН, Мишель. Герцог Бекингэм. Москва, 2007.

ЕГЕР, Оскар. Всемирная история (в 4-х томах). Санкт-Петербург, 1997–1999.

КАСТЕЛО, Андре. Драмы и трагедии истории. Москва, 2008.

ЛЕВИ, Энтони. Кардинал Ришелье и становление Франции. Москва, 2007.

КНЕХТ, Роберт. Ришелье. Москва, 1997.

ЛАРОШФУКО, Франсуа де. Мемуары. Максимы. Москва, 1993.

МИХАЙЛОВСКИЙ Н.К. Философия истории Луи Блана // Отечественные записки № 8.1871.

ПЛЕССИ, Арман-Жан дю. Мемуары кардинала де Ришелье. Москва, 2008.

ПТИФИС, Жан-Кристиан. Людовик XIV. Слава и испытания. Санкт-Петербург, 2008.

РАНЦОВ В.Л. Ришелье, его жизнь и политическая деятельность. Санкт-Петербург, 1893.

ТАЛЛЕМАН ДЕ РЕО, Жедеон. Занимательные истории. Ленинград, 1974.

ЧЕРКАСОВ П.П. Кардинал Ришелье. Москва, 1990.

ШОССИНАН-НОГАРЕ, Ги. Повседневная жизнь жён и возлюбленных французских королей. Москва, 2003.

ЭНТОНИ, Эвелин. Анна Австрийская. Москва, 2007.

Примечания

1

Старшего брата звали Анри (он родился в 1578 году). Затем шли Изабелла (1581), Альфонс (1582), а за нашим героем — Франсуаза (1586) и Николь (1587). О сёстрах мы больше говорить не будем, а посему ограничимся следующей информацией: Изабелла в 1613 году вышла замуж за Луи-Николя Пиду де ля Мадюэра; Франсуаза в первом браке была замужем за Жаном-Батистом де Бово, а во втором — за Рене де Виньеро, сеньором дю Пон-Курлэ; Николь вышла замуж за Урбэна де Майе, маркиза де Брезе, ставшего в 1632 году маршалом Франции.

(обратно)

2

Для сравнения: некоторые епископы имели доходы со своей епархии в размере 52 000 ливров в год. А вот доход, например, капитана королевских мушкетёров составлял примерно 10 000 экю (30 000 ливров) в год.

(обратно)

3

Её так прозвали из-за того, что она была из династии Габсбургов.

(обратно)

4

У Кончино Кончини и Леоноры Галигаи было двое детей: сын Арриго, родившийся в 1603 году, и дочь Камилла, родившаяся в 1608 году. Но Камилла к тому времени уже умерла. А Арриго умрёт в 1631 году в возрасте всего двадцати восьми лет.

(обратно)

5

Экю — средневековые золотые и серебряные монеты Франции. Первая французская золотая монета была выпущена в 1266 году — это был золотой денье. На ней был изображён щит (символ объединённого королевства), а посему она получила название "экю". Монеты чеканили практически из чистого золота. Их вес составлял 3,375 г, диаметр — 24 мм. В XVI веке, при короле Франциске I, был выпущен первый пробный серебряный экю, приравненный по стоимости к золотому экю. Одновременно продолжилась чеканка золотых экю. В период правления Людовика XIII новой основной золотой монетой стал луидор, а всё экю стали выпускать из серебра 917-й пробы.

(обратно)

6

Хорошо известен такой факт: 22 июня 1627 года по приказу кардинала де Ришелье были казнены граф Франсуа де Монморанси-Бутвилль и его кузен граф де Шапелль за то, что они оба дрались на дуэли прямо на многолюдной площади и в ходе неё был убит маркиз де Бюсси д’Амбуаз.

(обратно)

7

Франсуаза дю Плесси-Ришелье умерла в 1620 году, а маркиз Антуан де Комбале был убит при осаде Монпелье в 1622 году.

(обратно)

8

Протестантская уния — союз германских протестантов, созданный в 1608 году для борьбы с католиками. В состав унии вошли князья Пфальца, Анхальта, Вюртемберга, а также имперские города Страсбург, Ульм и Нюрнберг. Возглавил унию курфюрст Пфальца. Позднее к унии присоединились Бранденбург и Гессен. Протестантская уния имела общие войско и финансы для его содержания. Она противостояла Католической лиге, созданной в 1609 году.

(обратно)

9

Мария де Бурбон, герцогиня де Монпансье (1605–1627), дочь герцога Генриха де Монпансье и герцогини де Жуайёз.

(обратно)

10

Его мать, Генриетта Клевская, была дочерью известного придворного короля Франции Франциска I. Сын этого короля, будущий король Генрих II, был её крестным отцом.

(обратно)

1

Считается, что его первая встреча с кардиналом де Ришелье состоялась 29 января 1630 года в Лионе. "Мой инстинкт подсказал мне, что передо мной гений", — написал потом наш герои в своих "Мемуарах".

(обратно)

12

Римский король (Rex Romanorum) — так назывался титул избранного, но ещё не коронованного римским папой главы Священной Римской империи. Соответственно, чтобы обеспечить переход власти от отца к сыну, каждый император пытался организовать выборы Римского короля ещё при своей жизни.

(обратно)

13

Фердинанд III при жизни отца стал лишь королём Венгрии и Чехии.

(обратно)

14

Историк Жан-Кристиан Птифис по этому поводу пишет: "На самом деле это всего лишь легенда, выдуманная в XVIII веке, поскольку день рождения дофина не соответствует времени его зачатия Очевидно, что Людовик XIV не был сыном кардинала де Ришелье (абсурд!), как и не был он сыном Мазарини, отсутствовавшего во Франции, или же ребёнком, прижитым от мифического любовника".

(обратно)

15

Он был дальним родственником ставшему знаменитым в XIX веке Шарлю-Морису де Талейран-Перигору, влиятельному министру императора Наполеона.

(обратно)

16

У Людовика XIII всё ещё не было наследника, и Гастон должен был им считаться до тех пор, пока в королевской семье не родится мальчик.

(обратно)

17

В отличие от королевских мушкетёров, одетых в голубые плащи с серебряными крестами и королевскими лилиями, гвардейцы кардинала носили красные плащи (под цвет кардинальской мантии) с серебряными крестами без королевских лилий.

(обратно)

18

Генрих II де Монморанси (1595–1632) был крестником короля Генриха IV. В семнадцать лет он стал адмиралом Франции и губернатором Лангедока.

(обратно)

19

Герцогиня де Монморанси (урождённая Фелиция Орсини) была итальянкой, и один из её предков был женат на Изабелле Медичи. Соответственно, теперь она была одной из самых непримиримых противниц кардинала. Именно она толкнула мужа на путь государственной измены.

(обратно)

20

От своего сына Гастона Мария Медичи будет иметь несколько внуков и внучек: одну — от герцогини де Монпансье, пятерых — от Маргариты Лотарингской, одного — от Луизы Роже деля Марбельер.

(обратно)

21

Термин "кроканы" (croquants) произошёл от призыва "На грызунов!" (Aux croquants!) — так восставшие называли дворянство, духовенство и королевских чиновников. По другой версии, термин произошёл от округа Крок (провинция Марш), где в своё время началось это движение.

(обратно)

22

Силы восставших в Пери горе доходили до 60 000 человек.

(обратно)

23

Больше всего народ возмущал налог на вино, который правительство ввело, когда Франция стала особенно нуждаться в средствах на содержание армии. Налог этот очень сильно ударил по виноделам.

(обратно)

24

Сёстры-визитандинки — монахини ордена, основанного святым Франциском Сальским и баронессой де Шанталь в 1610 году.

(обратно)

25

По требованию кардинала де Ришелье мадам дю Фаржи была приговорена к смерти в 1631 году за участие в заговоре Гастона Орлеанского, но бежала вместе с мужем, графом дю Фаржи, в Испанские Нидерланды. По тогдашнему обычаю, у позорного столба предали казни изображающее её чучело.

(обратно)

26

Красный — это цвет кардинальской шёлковой сутаны и шапки.

(обратно)

27

Отец Франсуа-Огюста де Ту был писателем-историком. Говорят, что кардиналу де Ришелье принадлежит следующая фраза: "Де Ту вставил моё имя в свою историю, а я вставляю имя его сына в свою".

(обратно)

28

По некоторым данным, состояние кардинала де Ришелье оценивалось в двадцать миллионов ливров, что эквивалентно пятнадцати тоннам золота.

(обратно)

29

Франсуа Ле Мегель де Буаробер — французский поэт и драматург XVII века, автор восемнадцати пьес.

(обратно)

30

Жак Сирмон (1559–1651) — священник, теолог, духовник короля Людовика ХШ, сменивший отца Коссена. Один из главных эрудитов своего времени.

(обратно)

Оглавление

  • Часть первая НАЧАЛО
  • Часть вторая ЕПИСКОП
  • Часть третья КАРДИНАЛ
  • Часть четвёртая ГЛАВНЫЙ МИНИСТР
  • Часть пятая КОНЕЦ
  • ПРИЛОЖЕНИЯ
  •   Приложение 1 СРАВНЕНИЕ Ришелье С НАПОЛЕОНОМ БОНАПАРТОМ
  •   Приложение 2 РИШЕЛЬЕ И БУРЖУАЗИЯ
  •   Приложение 3 РИШЕЛЬЕ И ЛЮДОВИК XIV
  •   Приложение 4 АКТУАЛЬНЫЕ И ПОНЫНЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ КАРДИНАЛА ДЕ Ришелье
  • ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ