Арбалетчики князя Всеслава (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Безбашенный Арбалетчики князя Всеслава

1. Попадание

— Нет, это всё, млять, долбаный коллайдер! — упрямо твердил Серёга, и я махнул рукой, оставив бесплодные попытки переубедить его. Надо оно мне, если разобраться непредвзято? Версия как версия, не лучше других, но и не хуже. И хотя я её не разделяю, доказать ему как дважды два его неправоту не могу, да и не особо-то хочу. Он свободный человек и имеет право на собственное мнение, пускай даже и ошибочное на мой взгляд. И пока его неправота мне ничем не вредит, я ничего против неё не имею. Не сношает меня ни разу вопрос «кто виноват», гораздо важнее второй извечный вопрос — «что делать». Вся закавыка в том, что ответить на него можно, лишь разобравшись в третьем вопросе — «что за хрень». Этим мы и пытаемся заняться.

Мы — это Максим Канатов, то бишь я, Серёга Игнатьев, мой упрямый оппонент и Юлька Сосновская, его подружка. Все трое, как несложно догадаться, «руссо туристо». Четвёртый — Хулио Васкес, местный полицейский, приставший к нам как банный лист из-за нашего «облико морале». Собственно, пристал-то он к Серёге, на которого всё-же настучали соседи-фрицы. Настучали не на то, что слушал музыку на полную громкость в час ночи, а на то, что фашистами их обозвал. Они тогда возмутились шумом, указав ему на часы, а он заявил им в ответ, что они, фашисты проклятые, вообще в четыре часа ночи на нас напали, и нехрен теперь после этого выступать. Мы с Юлькой евонной чуть со смеху тогда не упали. Утром, правда, подумав, посоветовали ему извиниться, но куда там — это ж Серёга! У фрицев по его мнению такой комплекс вины за ту войну воспитан, что ткни их в него — и твори, что левой ноге захотелось, хрен пикнут. Они и не пикнули, они просто настучали, в результате чего нам пришлось познакомиться с представителем испанских правоохранительных органов.

Вот и сейчас этот испанский мент снова норовит вернуться к исполнению служебных обязанностей:

— Сеньор Игнаттифф! Зашем ви… эээ… ударить сеньор Шварцкопф? — Васкес, конечно, не великий знаток русского языка, но говорит понятно — видимо, давненько уже его ведомству приходится иметь дело с «руссо туристо».

— Слушай, ты, сеньор Хренио Васькин, шёл бы ты на хрен! — с максимально вежливой и беззлобной интонацией послал его Серёга, — Ведь задолбал ты меня уже в натуре! Русским же языком тебе разжевал, что нехрен этому фрицу было на меня стучать!

— Стучьять? Он вас не стучьять! — похоже, учат испанских ментов литературному языку, и в нашем разговорном сленге они явно плавают, — Это вы его стучьять… эээ… по лицо!

— Он настучал на меня вам, а я за это настучал ему по морде лица, — разжевал ему набравшийся терпения Серёга, — Стукачей у нас не любят и всегда бьют им морду.

Юлька прыскает в кулачок как от серёгиной логики, так и от усилий испанца понять, что ему втолковывают. Легкомысленной бабе это простительно, но Серега ведь, как всегда, под мухой, и если заведётся, запросто может глупостей наделать, и надо это как-то прекращать…

— Сеньор Васкес! Мы не в том положении, чтобы спорить о пустяках! — для доходчивости я обвёл рукой окружающую нас картину маслом, от которой оба спорщика как-то отвлеклись. А картина ведь в высшей степени сюрреалистическая. Куда-то исчез усеянный пластиковыми топчанами белый песчаный пляж, а вместо него нарисовался поросший кустарником каменистый обрыв, за которым, как мне что-то подсказывает, бесполезно искать наш отель-троечку. Складывается впечатление, что зашвырнуло нас как-то резко, но незаметно, в какую-то другую местность. Причём, у всех складывается, не у одного только меня. Ладно Серёга, он под хорошим градусом, ладно Юлька, которая тоже слегка того, но я-то сегодня не более пары стаканчиков лёгкого вина употребил, которое давно уж из меня выветрилось! Да и мент наш, который сеньор, он ведь вообще «при исполнении», и на раздолбая вроде наших он как-то не похож! А посему версию всеобщего глюка отметаем как несерьёзную и рассматриваем версию спонтанной телепортации куда-то «туда, не знаю куда». Но вот куда именно — хрен его знает. И сотовые ни у кого не работают — это выяснили первым делом.


— Говорю же, всё коллайдер долбаный! — снова нудит Серёга, — Перестрелял бы этих долбаных яйцеголовых!

Всё, зациклился парень на идее-фикс, и конструктива от него в таком состоянии ждать бессмысленно. Юлька тем временем сгребла свои тоже не вполне трезвые мысли в кучку и выдала вдруг гениальнейшую для своего состояния идею:

— Макс, звездани его по другой скуле!

— А смысл? Разобрались же!

— А чтоб снова тряхануло!

— Ну, если ради этого — давай! — соглашается Серёга и дурашливо подставляет мне другую скулу, после чего мы оба хохочем.

— Не, мужики, ну я серьёзно! Тогда ж получилось!

Тут расхохотался и испанец, до которого тоже наконец-то дошло.

Дело тут вот в чём. Пока нагрузившийся в хлам Серёга дрых в номере без задних ног, Юлька заскучала и решила, что с тем же успехом может получить своё и от меня. Она такая, без тормозов. Я вообще-то собирался на пляж и никаких подобного рода интрижек не планировал, но… Незадолго до отпуска у меня вышла размолвка с моей основной подружкой, а у запасных отпуск не совпадал с моим. В результате я поехал отдыхать в гордом одиночестве, а пресловутые курортные романы на практике куда трудноосуществимее, чем в теории — если, конечно, вас не устраивают молодящиеся старушки с комплекцией средних размеров гиппопотама. Меня такие однозначно не устраивают, а Юлька, хоть и не вполне в моём вкусе, не суперкрасавица, но вполне себе сексапильна. Особенно, если учесть, что после нескольких дней жестокого сухостоя я был уже морально готов снять профессионалку, которых тут хватает.


И тут вдруг такая же нарисовалась, ничем их не хуже, да ещё и бесплатно готова дать, потому как ей и самой хочется не меньше моего, и прелюдий никаких куртуазных ей от меня не надо, а надо сразу в койку. В общем, мои планы как-то сами собой поменялись, и жалеть мне об этом не пришлось. Тем более, что опосля постельного мероприятия ничто уже не мешало мне вернуться к первоначальному замыслу искупаться и позагорать всласть. А для чего ещё, спрашивается, переться в средиземноморские страны, схлопотав очередной отпуск осенью вместо лета? Вся беда в том, что Юльке засвербело в одном месте тоже искупаться и позагорать со мной за компанию. Забугорные пляжи, в отличие от наших, телесами отдыхающих не переполнены, а эта стерва в натуре без тормозов и купаться, как и загорать, предпочитает нагишом. И ладно бы просто нудизмом занималась, так она ж ещё и не только нудизмом, оторва эдакая…


Именно такую картину маслом и застал проснувшийся наконец и разыскивающий её Серёга. Поскольку за действительно предосудительным занятием он нас не застукал, а на пляже мы ничем предосудительным не занимались, полученный от него фингал под глаз я посчитал несправедливым и отплатил ему той же монетой. И надо ж было случиться, что как раз в этот момент и тряхануло! Не сильно, для сейсмически активного Средиземноморья дело обычное, но для нас, жителей Русской равнины, несколько чрезмерно. На это мы и списали охвативший нас мандраж и специфические неприятные ощущения, а поскольку у нас оставался ещё нерешённый вопрос — Серёга пер дуром, я отмахивался, Юлька пыталась нас разнять, а тут ещё и по горячим серёгиным следам на наши головы свалился испанский мент Васькин, который сеньор Хренио — в общем, сиюминутных заморочек нам хватило за глаза, и изменившуюся после пустяковенького землетрясеньица окружающую обстановку мы заметили далеко не сразу…

Море, собственно говоря, никуда не исчезло — вон оно, плещется в двух шагах. А вот широченный курортный пляж, явно окультуренный, испарился начисто — тот десяток шагов песчаной полосы, изобиловавшей камнями и усеянной выброшенными прибоем водорослями, ну никак не тянул на его остатки. От края «дикого» пляжика поднимался довольно круто каменистый склон, поросший травой и кустарником, и эта растительность даже отдалённо не походила на декоративные зелёные насаждения нашего курорта. Но главное — так было повсюду. Насколько мог охватить глаз — мой, по крайней мере, а я на зрение не жалуюсь — вокруг не просматривалось ни единого признака присутствия людей! Естественно, не считая нашей компании.

Компания у меня, надо заметить, подобралась достаточно свежая. Васкеса этого, который Хулио, я вообще наблюдал второй раз в жизни и без особого восторга. Не то, чтобы я что-то имел против него лично, парень как парень, но профессия… Не зря ведь у нас говорят «хороший мент — мёртвый мент». Да и с этой парочкой соотечественников познакомился уже тут, на курорте. Я ведь чего Косту дэ ла Луз выбрал? Не очень-то фешенебельный это курорт — ну, по сравнению с более известными, и шумные тусовщики его не любят. Прибой им здесь, видите ли, силён, да вода холодна! Ну да, прибой океанский, а вода — ну, смотря для кого. Открыть купальный сезон в Подмосковье в середине апреля для меня ни разу не проблема, если вода жидкая, берег сухой, и солнце не ныкается за проклятыми тучами. Так что для меня эта вода — что доктор прописал, а если большинство народу изнежено и даже этой океанской воды боится — так и скатертью им дорога. В результате имеем отличные здоровенные пляжи с минимумом размещённых на них человекообразных, что мне, собственно, и требовалось для полноценного отдыха. Меньше народа — больше кислорода. Ведь как вспомнишь эти пляжи отечественных курортов, усеянные дражайшими соотечественниками так, что и ступить-то надо место выбирать — это же ужас! Ага, долгожданный летний отпуск называется! На хрен, на хрен!


Коррид там всяческих со всеми прочими карнавалами я не любитель. Собственно, меня и озеро в шести километрах от дома вполне устраивало, и пока удавалось получить отпуск летом, ни в какие загрантуры я не рвался. Но офонаревшее начальство в конце концов зашухерило мне эту привычную малину, отпустив меня в этот раз лишь осенью, так что за бугор я фактически сбежал от постылых осенних туч, дождей и грязи, на которые так щедра в этот сезон горячо любимая родина. Ну а поскольку прямо посреди сией Косты дэ ла Луз расположен Кадис, который считается одним из древнейших городов Европы, в единственный непогожий день, выдавшийся таки среди тёплых и солнечных, я решил поразнообразить свою культурную программу отдыха экскурсией в его исторический музей.

Сам музей меня, откровенно говоря, разочаровал. Точнее — его содержимое. Я-то по своей наивности надеялся увидеть в музее старейшего из городов грандиозную коллекцию «древнего и средневекового металлолома» — так выразилась о моих вкусах Юлька, увлечённо разглядывавшая финикийские и римские каменюки с черепками и бижутерией и заставлявшая делать то же самое откровенно скучавшего Серёгу.


Как раз с обмена мнениями об экспонатах и началось моё знакомство с этой парочкой. Увлечённая каменюками и побрякушками деваха, продолжая обниматься со своим спутником, зачем-то вздумала одновременно строить глазки и мне, сразу же напомнив повадки сексуально озабоченных студенток московского пединститута. Мне стоило немалого труда сдержать смех, когда выяснилось, что она как раз оттуда и оказалась — исторический факультет, специализация на античности. Серёга же, геолог по образованию, реально трудился среди офисного планктона какой-то жутко крутой московской фирмы, даже отдалённо не связанной с его специальностью. Если я увлекался историей в порядке хобби, то Серёга всё больше в качестве любителя художественной исторической и альтернативно-исторической литературы, так что оба мы обманулись одинаково, не найдя на витринах музея ни иберийских фалькат, ни римских гладиусов, не говоря уж об их испанских прототипах, ни даже знаменитых толедских шпаг гораздо более поздних времён…

— Так где мы всё-таки? — вопросила Юлька, ещё раз окинув взглядом радикально изменившийся ландшафт после очередной бесплодной попытки добиться хоть какого-то толку от своего навороченного сотового телефона.

— А хрен его знает, — честно ответил ей Серёга.

— Каррамба! Это есть… эээ… чьёрт побирай, — перевёл нам своё проклятие испанец — неточно, как я понимаю, но достаточно близко по смыслу. Сам же я прокомментировал ситуёвину коротким русским словом, буквально означающим шлюху, но в данном случае — досадную оплошность. Для нашего Хренио, который Васькин, успевшего уже за последние годы достаточно плотно пообщаться с «руссо туристо», переводить его не понадобилось.

Неизвестно, сколько бы мы ещё разбирались с вопросом «что за хрень», если бы нам неожиданно не помогли. Слева, если повернуться лицом к морю, раздались какие-то неразборчивые за дальностью крики, но явно человеческие, и мы здраво рассудили, что с помощью туземцев мы решим проблему всяко скорее, чем собственными силами. Даже если они вдруг окажутся местной непутёвой шпаной — нас ведь трое здоровых мужиков, один из которых вдобавок «мент при исполнении». Переглянувшись и обменявшись кивками, мы похватали свои немногочисленные шмотки и всей компанией устремились в сторону многообещающих звуков. Но когда мы перевалили через отделяющую нас от цели каменистую гряду, увиденное нас озадачило. Судя по буйному поведению, мы действительно нарвались на шпану, но весьма экзотическую…

— Ой как здорово! Киношники! — радостно завизжала Юлька.

— Не, исторические реконструкторы, — поправил её Серёга, и на мой взгляд он был явно ближе к истине. Если это киносъёмки, то где оператор с камерой?


По сравнению с этими реконструкторами не в пример сюрреалистичнее выглядел их противник — в плавках, сдвинутой на лоб подводной маске с трубкой и туристической лопаткой в руке, которой он как раз в этот момент отбивал в сторону брошенный в него камень. Сделал он это так ловко, что мы и в самом деле приняли бы их занятия за тренировку реконструкторов, но тут стоящая за его спиной эффектная блондинка в ярко-красном бикини, завидев нас, вдруг завизжала на чистейшем русском языке:

— Помогите!

Тут и хулиганистые реконструкторы обратили на нас внимание. Пока один из них с маленьким щитом и длинным кривым тесаком, здорово напоминающим большой непальский кукри, направился в сторону ловкого ныряльщика с лопатой, двое других обернулись в нашу сторону и принялись раскручивать пращи. Не понявший юмора Васкес прокричал им что-то по-испански, но ни грозный окрик, ни продемонстрированный им резиновый полицейский «демократизатор» впечатления на хулиганов не произвели. Обкуренные они, что ли? Вообще-то обычно исторические реконструкторы — ребята серьёзные и подобной хренью не страдают, но мало ли…

От первого просвистевшего камня я удачно уклонился, но воздушная волна от него взъерошила мне волосы на башке. Второй камень с сочным шлепком приголубил Серёгу по мясистой ляжке, отчего тот с воплем согнулся, а мент Хренио заорал что-то возмущённое и снова угрожающе затряс «демократизатором».

— Васькин, засунь свой фаллоимитатор себе в задницу! — рявкнул я ему, — Пушку доставай!

— Пьюшка? — озадаченно переспросил этот нерусский тормоз.

— Пистолет, дурья башка! — разжевал я ему.

Пока мент тормозил, новый камень первого пращника задел ему по касательной плечо, а второй заставил меня снова отшатнуться, воспрепятствовав моей попытке подобрать с земли увесистую корягу. Но тут наконец-то рассерженный сопротивлением представителю власти полицейский достал таки из кобуры своё табельное оружие и принялся трясти уже им.

— Стреляй, кретин! — я уже понял, что половинчатые меры этих отморозков не остановят. Но этот долбаный законник явно решил скрупулёзно выполнять все пункты идиотской служебной инструкции.

— Ты идиот или где? — очередной камень, едва не впечатавшийся ему в лобешню, оказался весомее моих слов, и Васкес наконец-то шмальнул. Ага, в воздух! Впрочем, грохот выстрела всё-же слегка встревожил хулиганов — хотя, как мне показалось, скорее озадачил, чем напугал. Но тут взвизгнула Юлька, увидев кровь на ноге у Серёги, и эти реконструкторы-отморозки заметили наконец сексапильную брюнетку — кстати, так и не соизволившую толком одеться. Оба, проорав чего-то, ломанулись к ней, явно не воспринимая всерьёз преграду из нас, троих мужиков, а когда мы обиделись на такое пренебрежение и заступили им дорогу, один из них выхватил из чехла кривой тесак, похожий на оружие их третьего товарища со щитом. И даже теперь тормознутый испанский мент, уже наведя пушку атакующему в лобешню, всё ещё пытался урезонить его окриком. Ну не дебил ли? Ведь срубит же его сейчас этот обкуренный — и звиздец тогда нам всем! Мы-то ведь безоружны! Я уже распластался в прыжке за присмотренной ранее корягой — не бог весть что против стального клинка, но на безрыбье ведь и сам раком станешь — когда Хренио наконец перебздел и выключил тупильник. Пистолет снова грохнул, и пуля вошла точно в переносицу психу с тесаком, уложив того наповал. Второй, ошарашенный, промедлил пару мгновений, за которые я успел завладеть корягой. К счастью, у этого вместо массивного тесака оказался просто длинный нож, для которого моя дубина оказалась слишком крепкой, что и спасло мне жизнь, пока Васкес боролся со своим профессиональным законопослушанием. Но когда его резиновый «демократизатор» под ударом ножа укоротился вдвое, а противник, отскочив к убитому подельнику, подхватил уже ненужный мёртвому тесак, дурной мент уложил наконец третьим выстрелом и его.

Их третий подельник тем временем, парировав щитом удар туристической лопаты, схлопотал от её обладателя ногой по причинному месту, что и позволило нашему естественному союзнику продержаться до нашего подхода. Всё-таки отморозок владел своим тесаком мастерски и даже в скорченном от острой боли состоянии оставался весьма опасным. Подбегая, мы убедились в этом, когда последний хулиган, вопя что-то на своей непонятной тарабарщине, резким выпадом едва не срубил противника, споткнувшегося и выронившего от неожиданности свою лопату. Мы катастрофически не успевали, и Васкес уже поднимал пистолет, намереваясь с толком потратить четвёртый патрон, когда из обращённой к нам спины этого урода вдруг брызнула кровь и показалось остриё гарпуна — блондинка за спиной своего парня, оказывается, успела зарядить не замеченное нами подводное ружьё…

Теперь, когда можно было расслабиться, мы узнали наших товарищей по несчастью. Ими оказались Володя Смирнов и его подруга Наташка Галкина, тоже отдыхавшие в нашем отеле. Мы не общались с ними очень уж тесно, поскольку русский за бугор обычно выезжает отдохнуть от горячо любимой родины, а значит — и от дражайших соотечественников. Но сейчас ситуёвина такова, что лучше держаться вместе.

— Это есть браконьерство, — машинально констатировал наш горе-полицейский, указывая на подводное ружьё.

— Ага, оно самое, сеньор офицер! — покладисто согласился Володя, — Арестовывать меня за это будете? Я ни разу не против!

— Я, кстати, тоже, — прохрипел доковылявший до нас Серёга, — Уж лучше в вашей кутузке погостить, чем тут с этими сдвинутыми на истории психами! — мы все дружно расхохотались.

— Думаете, это эти, толкиенутые? — спросила Наташка.

— Реконструкторы, — поправил её Серёга, но уверенным его тон не выглядел.

— Сдаётся мне, что хрен там, — заявил я, показывая трофейный тесак, прихваченный у убитого пращника по пути. Его лезвие имело остро отточенную режущую кромку, что было строжайше запрещено правилами всех без исключения исторических клубов.

— Маньяки какие-то! — сдавленно проговорила Юлька.

— Причём, фанатичные — взгляните на их ноги, — я указал на их босые мозолистые ступни, явно привычные обходиться без обуви.

— И видок у них какой-то бомжеватый, — добавила Наташка, указывая на их замызганные туники и грязные засаленные космы волос.

— А ещё я первый раз вижу реконструкторов, у которых есть деньги на весьма натуральную экипировку — дорогое, кстати, удовольствие — но нет на стоматолога, — Володя указал на щербатый рот последнего из убитых отморозков.

— И что из всего этого следует? — подозрительно поинтересовался Серёга.

— Мыылять! — дружно вырвалось у нас хором после того, как мы переглянулись и поняли, что думаем об одном и том же.

— Каррамба! — поддержал нас испанец, — Мы только появляться там, — он указал на гребень гряды, — Они кричать, я немножко понимать.

— Разве они говорили по-испански? — усомнилась Юлька.

— Нет, язык не испанос. Я есть не кастилец, я есть баск Их слова похожий на язык баск, я немножко понимать.

— Так нас чего, в Страну басков закинуло? — не понял Серёга.

— Нет, — мрачно ответил Васкес, — Они показывать на сеньорита Наташа и кричать про деньги и Малаку. Малака — это сейчас Малага, старый название.

— Финикийское, — уточнила Юлька, — А баски считаются прямыми потомками испанских иберов.

— Мыылять! — снова дружно вырвалось у нас у всех, — Вот это попали!

— В общем, они хотели продать тебя этим долбаным финикийцам за хорошие деньги, — разжевал Володя Наташке.

— А мне показалось, что они меня по кругу пустить хотят!

— Сперва по кругу, а потом продать, — уточнил Володя.

— А почему?

— Ну, они ж тут все чёрные, а ты блондинка, штучный товар.

— Так себе бы оставили, раз штучный товар!

— Себе не получится — увидит вождь, позарится, придётся подарить, — разжевал я, — Вождю ж разве откажешь? А какую он награду даст — хрен его знает. Может и ничего не дать или дать жалкие гроши. А финикийцы заплатят настоящую цену, у них ведь административного ресурса нет.

— Вы только-только попали, а уже рассуждаете, как настоящие рабовладельцы! — обиженно надула губки Наташка.

— Такова се ля ви! — пояснил Серёга, и мы опять дружно расхохотались.

Смех немного разрядил обстановку, подняв настроение, но если серьёзно, то попали-то ведь мы капитально. Явная древность, рабовладельческие времена, да ещё и достаточно архаичные — иберы местные ещё не романизированы, раз на собственной тарабарщине шпрехают. Стало быть, римского имперского порядка нет ещё и в помине, и творится тут полный беспредел — если, конечно, за тобой не стоит могущественный род, который сурово спросит с твоего обидчика. Короче — Кавказ в чистом виде. О том, чтобы скрытно пробраться в более благополучные места, оставшись не замеченными аборигенами, не стоит и мечтать. Это нас, современных городских жителей, несложно вокруг пальца обвести, а туземцы тутошние все поголовно охотники и следопыты, и не нам с ними в этом тягаться. Так что легализовываться нам так или иначе придётся, просто желательно несколько оттянуть этот неизбежный момент, дабы успеть к нему хоть как-то более-менее подготовиться. Ну и, само собой, не отбросить за это время копыта от голода и жажды.

Обсудив расклад, мы пришли к выводу, что отсюда, где мы наследили, надо один хрен рвать когти, а раз так — нам нужно найти место, не просто укромное, а ещё и с пресной водой. Голод и несколько дней на крайняк перетерпеть можно, а вот без питьевой воды мы и за один день ослабеем так, что бери нас голыми руками. Осознав это, мы собрали все свои манатки и трофеи и направились вглубь суши в поисках родника или ручейка — большие водоёмы вроде рек и озёр нам пока категорически противопоказаны по причине их населённости или частой посещаемости местными братьями по разуму. Все настолько прониклись задачей поскорее слинять, что я едва убедил народ сперва разыскать стреляные гильзы нашего мента Хренио. Мир-то вокруг нас архаичный, и любой кусочек металла в нём — ценность, что при нашем катастрофическом отсутствии местной валюты весьма немаловажно.

Ручеёк мы обнаружили, углубившись в лес, и до его истока шли по его дну, дабы замести следы. Сперва хотели расположиться прямо у родника, но в зарослях на нас тут же накинулись полчища комаров, и в конце концов мы вернулись на пройденную ранее небольшую полянку несколько ниже по течению, где проклятых кровососов было гораздо меньше. Утолив жажду и передохнув, устроили смотр нашим наличным ресурсам.

Прежде всего, конечно, проверили оружие. Основу нашей огневой мощи составил, конечно, табельный пистолет нашего испанского мента — «STAR 28 PK» под патрон 9 Парабеллум, 15-зарядный. Две полных обоймы за вычетом трёх израсходованных патронов оставляли нам двадцать семь добротных мощных выстрелов. Кому-то может показаться, что этого мало? Ну разумеется, будь моя воля, я бы предпочёл АК-74, с которым служил срочную — естественно, с полным подсумком, то бишь с четырьмя 30-зарядными рожками. Судя по характерному тоскливому вздоху Володи, его предпочтения едва ли отличались от моих, да и Серёга, пускай и не служивший, но школьный курс НВП таки отбывший, явно тоже мечтал о калаше. Эх, мечты, мечты… Если смотреть с этого боку, то повезло нам, как утопленникам. Но с другой стороны, попади мы при аналогичных обстоятельствах где-нибудь на просторах горячо любимой родины, что бы мы тогда имели? Ментовского «макарку» с двумя 8-зарядными обоймами! Отбрасываем три патрона для честного сравнения и сосём лапу с тринадцатью выстрелами, и не мощными парабеллумовскими, а жалкими макаровскими. Ментовский патрон, кстати, послабже армейского, и я не от одного человека слыхал о случаях, когда на дистанции в 50 метров макаровская пуля не пробивала даже ватного зимнего бушлата. По сравнению с этим мы живём просто шикарно!


Вторым нашим метательным оружием оказалось подводное ружьё Володи — пневматическое, мощное и достаточно компактное — эдакий «кулацкий» обрез. Гарпунов у него имелось пять, и их действие по незащищённой тушке на воздухе мы уже имели случай понаблюдать. Вставил гарпун тупым концом в дуло, резко вдавил до защёлкивания — и оружие заряжено. Радиус действия, конечно, маловат, но дарёному коню в зубы не смотрят.

Судя по страдальческому виду Серёги, нога которого всё ещё болела, две трофейных пращи представлялись ему тоже весьма грозным оружием — ага, в руках аборигенов. Никто из нас обращаться с пращой не умел, и, по правде говоря, я бы предпочёл мощную рогатку вроде той, что делал себе в счастливом детстве. Увы, как и следовало ожидать, резинового медицинского жгута ни у кого не оказалось, так что раскатанную губу мне пришлось закатывать обратно.

Негусто у нас оказалось и с холодным оружием. Две трофейных кривых фалькаты выглядели устрашающе. Почти в руку длиной, массивные, башку отмахнуть — нехрен делать.


Та, которой завладел я, по справедливости должна была бы достаться нашему испанцу, честно и благородно пристрелившему её прежнего владельца. Но при наличии пистолета таскать ещё и этот архаичный ятаган нашему досточтимому сеньору Хренио показалось несколько излишним, и он великодушно уступил мне свою законную добычу. Вторую фалькату Володя, служивший срочную в армейском спецназе и научившийся там в совершенстве владеть малой пехотной лопаткой, так же великодушно уступил безоружному Серёге. Вместе со щитом, кстати, дабы было чем укрываться от шальных каменюк местных пращников. Юмор володин наш страдалец не оценил, но фалькате явно обрадовался. Выглядела она пошикарнее и поновее моей — её покойный владелец был предводителем уконтрапупленной нами троицы аборигенов. Юлька тут же процитировала нам на память Диодора Сицилийского, который иберийские мечи считал непревзойдёнными по качеству стали. Серёга аж глазки закатил от восторга и был жестоко сконфужен, когда Володя указал ему вмятину на лезвии там, где хвалёный клинок встретился со стальным черенком володиной лопаты. Отметина на самом черенке, что характерно, оказалась едва заметной. В утешение я рассказал о своём давнем разговоре со знакомым торговцем ножами. Его родственник был кузнецом и подрабатывал изготовлением штучных клинков на заказ. Работа это серьёзная, и мужик обзавёлся прибором для замера твёрдости по Роквеллу. И вот как-то раз принесли ему и попросили замерить твёрдость клинка старинной булатной сабли. Замерили, оказалось 38 единиц — это при том, что автомобильная рессора закаливается до 50 единиц, а клинки хороших современных ножей уж всяко не меньше. В общем, дерьмо этот хвалёный булат по современным меркам. И если таким было тогдашнее элитное оружие, то можно себе представить, каким был тогдашний ширпотреб.

В качестве поощрительного приза за знание исторической литературы Юльке был единогласно присуждён шикарно выглядевший кинжал главного бандита.

Кстати, при ближайшем рассмотрении он оказался бронзовым, что несколько удивило народец, а саму Юльку привело в восторг. Помозговав над этим парадоксом — на дворе ведь давно уже железный век — я припомнил вычитанный где-то факт, что и римские легионеры охотно пользовались трофейными бронзовыми кинжалами и топорами. Выходит, не так уж и плоха бронза по сравнению с местным железом? Длинный нож второго пращника, вполне железный, достался Наташке. Мелкие ножики в чехлах, прикреплённых к ножнам фалькат, так там и остались, поскольку на них никто не позарился. Васкес аж скривился, после чего продемонстрировал извлечённую из кармана великолепную складную наваху.


После осмотра оружия мы плавно перешли к осмотру инструментов. Естественно, самое внушительное орудие труда было у Володи. Его лопата оказалась ещё и топором, который имелся в её комплекте в качестве сменной насадки. Мой дорогой швейцарский мультитул, впрочем, тоже произвёл фурор, но совсем не тот, на который я надеялся. Народ хохотал до слёз, пытаясь понять, за каким хреном я таскал его в своём намотнике, как мы называем поясные сумки. А что тут непонятного? Под дождь с сильным ветром попадать никому не случалось? Порыв ветра зонт наизнанку ни у кого не выворачивал? Заклёпочки эти рахитичные на спицах ни у кого при этом не срывало? То-то же! Как раз для таких случаев у меня и моточек медной проволоки подходящей толщины припасён. Отогнул кончик полукольцом, откусил, продел в оставшиеся без заклёпки отверстия в спицах, аккуратно сжал плоскогубцами — и зонт снова исправен.


Серёга, впрочем, угорал над обилием явно лишних в наших условиях отвёрток и шестигранных насадок, девчат развеселил столь же неуместный штопор, а Володя ухмыльнулся при виде коротеньких и страшно неудобных ножевого лезвия и пилки, после чего с гордостью показал собственный туристический нож-пилу. Я не стал с ними спорить. Конечно, любой универсальный инструмент ублюдочен по сравнению с нормальным. Например, какой идиот станет пользоваться входящими в мультитул ножницами, когда у девчат есть нормальные для маникюра? Шило же, стамеска и напильник должны ещё понадобиться, прежде чем хоть кто-то сообразит, как хреново порой без них. А нож меня и мой складной «Викинг» вполне устраивает. Короткий, но массивный и с надёжным фиксатором — хоть деревяшку обстругать, хоть лишнюю дырку в чьём-нибудь не в меру настырном недружественном организме проделать.


Хуже всего обстояло дело со жратвой, состоящей из пары забраконьеренных Володей перед самым попаданием рыбин, которых мы запекли на костре. Без хлеба и без соли рыба ну никак не тянула на деликатес, но выбирать особо не приходилось. Погода стояла тёплая, дождя не ожидалось, и для ночлега в принципе вполне хватило бы и подстилки из нарезанного лапника. Увы, только в принципе — бабы есть бабы. Не знаю, каковы они у аборигенов, а наши едва не закатили истерику. Наташка, как оказалось, боится не только мышей, но и всевозможных букашек, которые для неё все тараканы, а Юлька, избавленная от наташкиных фобий, впала в ступор при виде мирно переползавшего тропинку ужа, наотрез отказавшись замечать его отличия от действительно опасной гадюки. В результате нам пришлось в сгущающихся сумерках заморочиться постройкой приличных размеров шалаша, стенки которого могли служить лишь чисто символической защитой от ползучей мелюзги, но бабы, заняв нас строительным авралом, успокоились. Ну, относительно — периодические поторапливания и сравнения с косорукими обезьянами нам приходилось стойко переносить. Дело затягивалось из-за того, что гарпунный линь Володи в нашем положении был чрезвычайно ценен, и мы хотели сберечь его для целей поважнее этой временной халабуды, а её каркас вязали виноградной и вьюнковой лозой — обильной, но неудобной.


— Им не шалаш этот долбаный нужен, им нас задолбать этой хренью захотелось! — ворчал Серёга, когда мы водружали на перекрестья связанных лозой попарно опор коньковую жердь, — Ну не стервы ли?

— Скажи спасибо, что удовольствовались шалашом, а не потребовали землянку-блиндаж! — подколол его Володя.

— Ага, с последующим евроремонтом! — добавил я для пущего драматизма. Переговаривались мы, конечно, вполголоса — нехрен подсказывать бабам столь элементарные способы задрочить нас всерьёз и надолго…

Как и следовало ожидать, построенный нами в конце концов шалаш показался нашим мучительницам слишком тесным, в результате чего нам было безяпелляционно предложено разместиться снаружи. Потом им оказалось жёстко спать на хвойном лапнике, и пришлось — нам, естественно — искать и рвать в полной темноте охапки папоротника. Жалобы на комаров мы где-то минут пять тупо игнорировали, но последовала истерика, и я посоветовал им нарвать той же лозы — дикого винограда и обыкновенного вьюнка в этом лесу хватало — и сплести себе противомоскитную сетку. Только самим, поскольку мы, мужики — косорукие обезьяны и ни шить, ни вязать, ни плести не умеем. А что я, неправду сказал? Лично мне правда в глаза как-то ни разу не колет, гы-гы! Поняв, что на сей раз спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и как-то передумав спасаться самостоятельно, они наконец заткнулись и дали нам заснуть — так нам показалось по нашей наивности…

Сплю я обычно крепко, и когда меня среди ночи разбудили самым бесцеремонным образом, своё отношение к происходящему я сформулировал тоже в весьма крепких выражениях. А как прикажете выражаться, когда ты мирно спишь, никого не трогаешь, а на тебя вдруг с пронзительным визгом налетает некое растрёпанное человекообразное, спотыкается, наворачивается сразмаху, и при этом ухитряется попасть тебе коленкой по гениталиям? А затем с таким же визгом требует помочь, спасти и вообще «ну сделать же что-нибудь» и матерится при этом похлеще тебя самого! Вы бы на моём месте не перебздели?

Спросонья я не сразу въехал, что эти визжащие человекообразные — наши шалавы… тьфу, прекрасные дамы, поскольку сперва мне требовалось разобраться в двух куда более глобальных вопросах — кто я и где я. А разобравшись — не мог уразуметь, что за хрень заставила наших баб подкинуться как наскипидаренные и ломануться из халабуды наружу… гм… ага, так и знал — прямо сквозь стенку. Чего? Какое в сраку чудовище?

Отдалённый, но мощный и раскатистый рык какого-то хищника прояснил наконец ситуёвину. Для волка или рыси чересчур, для медведя… Гм… в тёплый сезон медведи, вроде, миролюбивы… Помозговав, я вдруг заподозрил, кто бы это мог быть, но решил оставить пока свои подозрения при себе — перспектива длительной бабьей истерики не очень-то стыковалась с моим желанием наконец-то выспаться.

2. Милитаризация по-попаданчески

Наше утреннее пробуждение ознаменовалось синхронным урчанием пустых желудков. Почесав полученные за ночь ушибы и комариные укусы, напившись, умывшись и прогулявшись до ветра, мы упёрлись в извечный вопрос о хлебе насущном. Собирательство даров леса в виде грибов, ягод и орехов возложили, естественно, на баб, для охраны которых с ними оставлялся Серёга. Васкес, обучавшийся в юности на скаута и умевший мастерить силки, отправился вместе с Володей на промысел чего-нибудь посущественнее. На самый крайний случай они предполагали вернуться на морской берег, где Володя снова набраконьерил бы рыбы, но в идеале рассчитывали добыть кролика, а то и парочку. Мне стоило немалого труда уломать их обойтись малым количеством силков. Дело в том, что моток нейлоновой бечевы, который у Володи был в качестве запасного линя для гарпуна, сподвиг меня на наполеоновские планы по нашему вооружению.

Не будь у меня моего мультитула с его кучей прибамбасов, я бы и мечтать не смел об арбалете, и на повестке дня стояли бы простые деревянные луки. Наверняка гораздо худшие, чем у аборигенов, которые свои делают умеючи и всяко не второпях, да и стреляют из них всяко получше нас. Нам же нужно что-то эдакое, чего у аборигенов нет, дабы иметь перед ними хоть какое-то преимущество, а заодно и соответствующий имидж — ведь при неизбежной встрече с туземцами нам будет позарез необходимо выглядеть людьми, достойными дружбы, а не рабского ошейника. Пересчитав мысленно свои оставшиеся патроны к пистолету и не сумев ответить на мой заданный самым невинным тоном вопрос об адресе ближайшего оружейного магазина, наш испанский мент убрал с морды лица саркастическую ухмылку и призадумался. Володя же, сравнивший дальнобойность своего подводного ружья с известной ему дальнобойностью спортивного лука, в восторг от сравнения не пришёл и согласился со моими доводами сразу же — правда, сомневаясь в осуществимости проекта.

Мне пришлось разжевать нашим крутым орлам, что делать полноценный классический средневековый арбалет — ага, Левшу лесковского нашли — я не собираюсь. Да и стал он таковым далеко не сразу, а эволюционировал постепенно из примитивной грубятины, изобретённой ещё римлянами — правда, уже в позднеимперские времена.

Лук у него был простой деревянный, но тугой, поскольку натягивался обеими руками, а спусковой механизм — штырьковым. И штырь, отжимающий взведённую тетиву вверх до её срыва с упора, и ось спускового рычага вполне могли быть и деревянными, так что самым сложным было пробуравить в деревяшках достаточно ровные отверстия. Ну-ка, кто там смеялся над моими отвёрточными насадками? В результате — по принципу «инициатива наказуема исполнением» — я был сходу произведён в главные оружейники.

Бабы, впрочем, моё назначение попытались тут же оспорить — типа, одного Серёги им для охраны мало. Ага, знаем мы эту «охрану»! Нас припашут всякую хрень собирать, а сами будут лясы точить «о своём, о женском»! А хрен им — не мясо? Пришлось напомнить прекрасному полу о слышанном ночью отдалённом рыке какого-то хищника, перепугавшем их так, что нас они — своим визгом — перепугали спросонья ещё хлеще. Теперь, когда перспектива бабьей истерики была не столь катастрофична, я наконец озвучил свою гипотезу. Фотку микенских Львиных ворот все видели? Львы там изображены стилизованные, конечно, но видок характерный, ни с кем другим не спутаешь. Правда, известный ниспровергатель исторических мифов Скляров считает, что плита с львиным барельефом была привезена микенцами откуда-то с Ближнего Востока. Если он прав, то Львиные ворота — ещё не доказательство. Поэтому — ладно, хрен с ними, с Микенами. Про двенадцать подвигов Геракла все слыхали? Подвигом нумер один за ним, если кто не в курсе, числилось удушение голыми руками Немейского льва. И происходило это не в Африке, не в Индии и не на Ближнем Востоке, а исключительно в Греции. То есть, в Греции, если кто туго соображает, свои местные львы в то время водились, и большинство историков с этим согласно. Потомки плейстоценового пещерного или пришедших позднее южных или гибридные между ними — вопрос спорный, но нам, татарам, всё равно. На нас, современных «детей асфальта», любого из них за глаза хватит. Климат Испании ничуть не хуже греческого, так что и тут львам обитать никакая религия не запрещает. Кто-нибудь из нас Геракл? Лично я — ни разу, так что душить льва — хоть Немейского, хоть обыкновенного — голыми руками однозначно не возьмусь. Между тем, как считают многие историки, европейский лев окончательно исчез только в римские времена, поскольку беспощадно вылавливался для цирковых забав римской черни, обожавшей скармливать львам христиан, иудеев и всяких прочих государственных преступников. Нам же тут, судя по ещё не романизированным иберам, до тех римских времён ещё как раком до Луны. Ферштейн? Андестенд? Поняли, кошёлки?


И с воображением, и с мнительностью у обеих всё было в полном ажуре, так что за неимением знакомого Геракла они всё и ферштейн, и андестенд, и просто поняли. Поэтому собирать за них грибы с ягодами пришлось одному Серёге, а я занялся поисками «стратегического сырья». Вопрос это не такой уж и простой. Североамериканские индейцы обычно делали свои луки из кедровой сосны, и я не сомневаюсь, что за неимением кедровой вполне сгодилась бы и обычная. Казахи — те, кто победнее — зачастую довольствовались берёзовым луком. Из орешника — лещины — я и сам в детстве делал. Вся эта растительность тут имеется, но вот ведь засада — между детским игрушечным луком и луком профессиональным немалая разница. Для настоящего лука дерево должно быть хорошо просушено — случалось, что и годами его выдерживали. Нет у нас тех лет, нет и месяцев. Боюсь, что и недель нет. Нужна такая древесина, которая достаточно упруга и в сыром виде. Тис? Да, англичане, вроде, делали луки из него. И вроде, в Испании его тоже до хренища. Да только много ли мне от того пользы, если я его живьём ни разу в жизни не видел? Может, он и рядом, может, в двух шагах, но кто покажет мне его пальцем? А посему — остаётся можжевельник, целый куст которого я наблюдал собственными глазами среди декоративных насаждений возле места работы. В лесу, признаюсь честно, не видел ни разу.

С можжевельником мне повезло — хвала богам, в Средиземноморье его куда больше, чем в нашей Средней полосе. Найдя здоровенный куст, я спилил пилкой своего мультитула жердину в руку толщиной — пришлось попыхтеть. Это необразованные древние пращуры делали свои луки из кругляка, а мы механику с сопроматом изучали и свой лук будем делать плоским и широким. Затем, и тоже не без труда, срезал ножом ветки и отнёс очищенную жердь к нашему лагерю. Проблему собственно лука для своей будущей «вундервафли» я таким образом решил. На ложу в идеале напрашивался вяз, но с ним у меня та же проблема, что и с тисом — кто бы мне его показал? А посему — из чего там ружейные ложи делают? Вообще-то классикой считается орех — грецкий, не лещина. Климат велит им тут произрастать в изобилии, но — опять же, та же история, что с тисом и вязом — ну не знаю я, как он выглядит. Вот яблоня — другое дело. Дичок, конечно, но яблоня — она и в Африке яблоня. Древесина у неё тоже крепкая и не колкая, а что кривая — так мне из неё не корабельные мачты вытёсывать, а на арбалетную ложу подходящую деревяху всяко подыщу. Так и вышло. Подобранный кусок не блистал идеальной прямизной, но в дело вполне годился. Отпиливать его короткой пилкой мультитула я затрахался, топором вышло бы в разы быстрее и легче, но топор был у Володи, и приходилось довольствоваться подручными средствами. Самый толстый из сучьев от своего полена я отпиливать пока не стал — он явно напрашивался на спусковой рычаг. Запомнив место — надо будет потом направить сюда Серегу с бабами за яблоками — я приступил к поискам орешника-лещины. А найдя его, нарезал побольше прутьев толщиной с большой палец — на спусковой штырь, на ось рычага и на стрелы. Запомнил и это место — орехи тоже не помешают. Теперь у меня было всё, что требовалось для начала работы над деталями арбалета.


Вернувшись в лагерь, разгрузившись, попив воды из ручья и сходив в кусты до ветра, я спокойно и методично приступил к незаконному изготовлению оружия — благо, в седой древности Уголовный кодекс РФ не действует, да и территория не та, так что «три гуся», то бишь статья 222, мне не грозили.

— Держим в банко миллионо

И плеванто на законо! — напевал я себе под нос песенку гангстеров из детского мультсериала «Приключения капитана Врунгеля», размечая остриём ножа заготовки будущих деталей. Обстругивать твёрдое дерево ножиком — удовольствие ниже среднего, и удаление основной массы лишней древесины я отложил до возвращения Володи с его топором. Прежде всего я обстругал середину будущего лука под квадрат с плавными переходами к оставшемуся кругляку. Получив таким образом размер выемки под лук в передней части ложи, я сподвигся наконец отпилить от яблоневого полена сук и повертел полено в руках. Его бывший нижний торец выглядел покрепче, да и был потолще. Бочины я позже обтешу топором, а пока я состругал обозначающие их два скоса к торцу и разметил ширину выемки и её глубину. Запиливался, оставляя немножко «мяса» под дальнейшее остругивание, которое уплотнит и упрочнит поверхность древесины. Середину выемки, куда не доставала пила, пришлось выбирать стамеской и припиливать напильником, после которого снова уплотнять ножом. Подумав, заморочился и канавками в углах, дабы освободить их от нагрузки — концентраторы напряжений нам никчему. Примерив к выемке середину лука, я окончательно подогнал её размеры и снял фаски по острым углам, не поленившись вообще скруглить их. После этого разметил отверстие, через которое будем привязывать лук к ложе. Шило мультитула, исходно не предназначенное для таких работ, было слишком коротким, и насквозь я им полено не пробуравил, но я и не задавался столь несбыточной целью. Мне просто требовалось направление, по которому пойдёт другой инструмент…

Я как раз раздумывал, какой именно, когда вернулись наши бабы, погонявшие навьюченного дарами леса Серёгу. Завидев весьма малый объём снятой мной стружки, они дружно пришли к выводу, что я просто-напросто отлыниваю от работы и остались контролировать и надзирать — как за работой, в которой ни хрена не понимали, так и за тем, чтобы я не сожрал принесённых припасов, которые они «собирали в поте лица». Поэтому в следующую ходку за съедобной растительностью Серёге пришлось отправляться одному, что его, скажем прямо, как-то не опечалило. Особенно, когда я подсказал ему, где найти яблоки и орехи. Он понимающе ухмыльнулся, а я тут же схлопотал от баб обвинение в том, что не только бездельничал, но ещё и жрал втихаря от пуза, пока они самоотверженно заботились обо всём коллективе. Ага, у кого что болит, судя по пятнам ягодного сока на ихних губах и щеках!

Наиболее подходящей в качестве сверла по дереву мне показалась имевшаяся в наборе сменных насадок большая крестообразная отвёртка, которой я и воспользовался. Засверлился, насколько смог — после обтёсывания бочин заход отверстия останется, и я углублю его дальше без особого труда, да и навстречу ему шилом пробуравлюсь. Приостановив на этом сверлильные работы, я снова вооружился ножом и обстругал верхнюю плоскость ложи. Подровняв напильником, снова уплотнил её поверхность ножом и разметил на ней желобок для стрелы. Стамеска у меня имелась только плоская, так что полукруглым профилем я не заморачивался, а прорезал трапециедальный. Но выступающие углы я скруглил и заправил напильником старательно — об них будет тереться тетива из дефицитной нейлоновой бечевы, которую следует поберечь. Дальше, если делать всё по уму, требовались топор и бечева, и я отложил ложу, взявшись за будущий спусковой рычаг. Естественно, тут же схлопотал от баб обвинение в том, что мы, мужики, никогда не в состоянии доделать начатое дело до конца. К счастью, рычаг топора не требовал, так что его почти полностью выстругал ножом. Почти — оттого, что требовалось ещё отверстие под ось, которое должно быть согласовано с ложей.

Дальше без топора и бечевы делать было нечего, и меня ожидал нешуточный бабий разнос за очередное отлынивание от работы, когда они тут в поте лица… ага, лясы точат! Пока они отыскивали аргументы, вернулся Серёга — один он управился раза в три быстрее, чем с ними — с грузом яблок и орехов, и праведный женский гнев обратился на него — мало принёс, наверняка сожрал половину по дороге.


Отбрыкивался он довольно вяло, поскольку и в самом деле немного подегустировал — тоже ведь нежрамши с самого утра. Пока шла эта разборка, я объявил перекур — и тут же был обвинён в бездумном транжирстве невозобновимых запасов табака. Это Юлька таки вспомнила, что табак завезён из Америки, до открытия которой ещё много столетий, а смолили обе похлеще иных мужиков. То, что мои сигариллы «Монте-Кристо» один хрен слишком крепки для них, на их логику никак не повлияло. Впрочем, я давно заметил, что при полном отсутствии цивильного курева с фильтром большинство курящих баб не отказывается и от «Примы». Пока они вставляли в зубы свои тоненькие «Море» с ментолом и щёлкали зажигалками, я достал из намотника линзу и сфокусировал солнечные лучи на кончике своей сигариллы. Мне и под слабеньким подмосковным солнцем удавалось прикуривать таким манером, так что добротным средиземноморским грех было не воспользоваться. Привычка к такому прикуриванию у меня ещё армейская, приобретённая в период острого дефицита спичек. Прикурив, я затем поджёг от бычка тоненькую стружку, от неё тонкие ветки, а там и развёл настоящий костёр. А вылупившим круглые глаза бабам пояснил, что сжиженный газ в наших зажигалках — ещё более невозобновимый ресурс. Пока они хватали ртом воздух, я понаслаждался крепким сигарным табаком, дал дёрнуть пару тяг Серёге — ему этого хватило — понаслаждался ещё примерно до половины сигариллы и не без сожаления забычковал остаток — курево в самом деле следовало беречь. Бросать курить после его исчерпания я не собирался, поскольку кое-какие соображения на сей счёт у меня имелись, но они не для баб. Сухой рябиновый лист — горлодёр ещё хуже деревенского самосада…

Вернувшиеся охотники принесли двух кроликов. Одного испанец поймал в силки, второй в последний момент заподозрил неладное и в петлю не вступил, но пока он изображал собственное скульптурное изваяние, Володя шмальнул в него наудачу гарпуном — и попал. Для первой охоты это был редкостный успех, но прекрасный пол возмутила мизерность добычи. По их мнению два здоровых мужика должны были завалить как минимум оленя. Поэтому рассказывать им обо всех обстоятельствах охоты Хренио с Володей не стали, сообразив, что их едва ли поймут правильно. На меня это опасение не распространялось, и мне Володя тихонько поведал о неудачной попытке добыть третьего кролика, ограбив опередившую их в этом деле рысь.


Но грозных окриков большая кошка не испугалась, а тратить без крайней необходимости драгоценный пистолетный патрон Васкес посчитал неприемлемым. Поэтому рысь беспрепятственно удалилась со своей законной добычей, а люди удовольствовались своей.

Испанский мент занялся разделкой добытых кроликов, едва не прихватив в качестве вертелов мои заготовки стрел — я лишь в последний момент пресёк эту попытку и послал Серёгу за подходящими прутьями в кусты. Володя же присоединился ко мне. Мужик он рукастый, и грубую работёнку — там, где тяп-ляп вполне годится, лишь бы держалось — делает быстрее и ловчее меня. Поколебавшись, я доверил ему обтёсывание бочин на заготовке ложи, с чем он справился в считанные минуты. Но обтёсывать лук я ему не доверил, отобрав топор, а ему, показав на мультитуле шило и отвёртку, поручил углублять и доводить до конца начатое отверстие.

— Слушай, а прожечь разве не проще? — предложил он, прикинув предстоящий секс.

— И чем ты собрался прожигать?

— Ну, шило вот это на огне раскалю…

— Я тебе раскалю! — взвился я от такого неслыханного святотатства, — Я тебе в жопу его тогда раскалённым воткну!

— Да ладно тебе кипятиться-то! Жаба давит — так и скажи, я тогда свой нож раскалю.

— Нож твой, и этого я тебе запретить не могу, но тоже дружески не советую. Если мы все не съехали дружно и синхронно с катушек, и нас в натуре зашвырнуло в лохматые времена, то такой инструмент, как наш, тут не купить ни за какие деньги. Так нахрена ж его портить, спрашивается?

— А чего портить-то? Чего с ним сделается?

— Ты как калить собрался, докрасна? Так хорошей закалённой стали и этого не надо. Чуть только цвета побежалости появились — ну, потемнела, если по-простому — уже, считай, отпустилась. Звиздец её закалке, если совсем просто. Станет мягче, будет быстро тупиться — оно тебе надо?

— Понял! На хрен, на хрен! А как насчёт трофейных ножиков? Ты, вроде, сам говорил, что у них сталь сырая…

— Этого я не говорил. Хреново закалена по сравнению с нашей современной — это да, но всё-таки хоть слегка, но подкалена — уж всяко потвёрже гвоздя или там китайского шурупа, у которого шлицы отвёрткой сворачиваются на хрен. Их, конечно, не так жалко, как наши, но тоже ведь не лишние. Ты уверен, что мы скоро разживёмся новыми? Если разживёмся — можешь при всех назвать меня долботрахом, и я с тобой охотно соглашусь. А пока — считай меня долботрахом молча, гы-гы!

— Понял. Ну, раз так — будем заниматься бурным и продолжительным сексом…

Пока я аккуратно — орднунг юбер аллес — стёсывал кругляк на концах лука и ещё более аккуратно достругивал его плечики до толщины в полтора пальца с плавным переходом от квадрата с трёхпальцевой стороной, он провертел в ложе дыру насквозь и сам додумался аналогичным манером расширить её стамеской. К тому моменту, как я доделал утолщенные кончики с канавками для тетивы, отверстие у Володи тоже было готово. Когда мы прикинули длину его мотка бечевы и поняли необходимость экономии, он придумал вколотить в отверстие толстый ореховый прут с надрезами на концах, к которым и вязать лук. Так и в самом деле получилось экономнее и не в ущерб качеству. Для тетивы пришлось свивать бечёвку в несколько слоёв, но и после этого её толщина не впечатляла. Впрочем, это ведь нейлон.

Поставив полуфабрикат арбалета вертикально, я встал ногами на плечики лука у ложи и обеими руками растянул его — настолько, насколько у меня получалось, не рискуя надорвать пупок. Володя царапнул кончиком ножа отметку, я плавно вернул тетиву на место, стараясь не тереть её об ложу, и аккуратно надпилил нацарапанную отметку. Это будет упор, за который мы будем цеплять взведённую тетиву. Состругав ножом часть древесины сразу за надпилом, я разметил наконец окончательный контур ложи и отдал Володе стёсывать лишнее. Сам тем временем занялся отверстием под ось в спусковом рычаге. Когда мы закончили, поджаривающиеся на костре кроличьи тушки уже доводили нас своим дразнящим ароматом до исступления…

Сытный обед на тощий желудок — что может быть прекраснее? Впрочем, насладиться крольчатиной без помех сеньор Васькин нам не дал, начав наше обучение языку басков. Показывая на какой-то предмет или показывая жестом какое-то действие, он сперва называл его по-русски, а затем по-баскски, после чего заставлял нас повторять по нескольку раз. И надо сказать, что наш баскский веселил его куда больше, чем нас — его русский. Бабы вскоре взбунтовались, и с этим галантный испанец ничего поделать не сумел, но на нас он оторвался по полной программе. А когда — при всём нашем понимании его правоты — на грани бунта оказались уже мы, он проявив недюжинный дипломатический талант, тут же научил нас самым грязным баскским ругательствам и весело хохотал, когда мы его же ими и облаяли. Отсмеявшись, Хренио констатировал, что хотя гибралтарские макаки гораздо смышлёнее нас, мы всё-таки не безнадёжны, и научить нас в конце концов говорить по человечески он, пожалуй, сумеет. Типа, похвалил.

Перекурив, мы с Володей вернулись к арбалету. Теперь, когда его контуры уже вырисовывались, нам не требовалось сушить мозги над последовательностью работ. Я прорезал стамеской паз под рычаг внизу ложи — с упором, не позволяющим рычагу свисать вниз — и провертел в образовавшихся «ушах» отверстие под ось, которую Володя тут же подогнал по месту. Сменяя друг друга, разметили и пробуравили в ложе отверстие под спусковой штырь, который тут же вырезали и подогнали, после чего вчерне арбалет был готов. Чтобы драгоценная тетива не перетиралась об ложу, мы конфисковали из юлькиной аптечки кусок лейкопластыря и туго обмотали им середину тетивы, заодно и утолстив её для лучшего взаимодействия со спусковым штырём.

На приготовление нормальных арбалетных болтов терпения нам уже не хватило. Взяв один из нарезанных ранее более-менее прямых ореховых прутьев, я обрезал его до примерно полуметровой длины, вырезал пазик под тетиву на тонком конце и наскоро заострил толстый, после чего взвёл арбалет, осторожно уложил в желобок ложи свою эрзац-стрелу и прицелился в ствол стоящего в двадцати шагах от нас толстенного дерева. Попал я примерно на пол-ладони ниже и на ладонь левее, чем метил, но от древесной коры полетели ошмётки, а от несчастной стрелы — щепки. Представив себе, что будет с угодившим под такой выстрел человеком, народец присвистнул и впечатлился. А что до точности боя — главное стрелы сделать по возможности одинаковыми, дабы обеспечить хорошую кучность стрельбы, а уж целиться однообразно и брать поправки при прицеливании как-нибудь научимся.

— Слушай, Макс, а ты уверен, что у местных дикарей ничего подобного нет? — спросил Володя, когда мы наслаждались заслуженным отдыхом.

— Почти, — ответил я ему, — Точного времени мы не знаем, но иберы не романизированы, так что до имперских времён явно далеко. А арбалет вроде нашего появился у римлян уже только в позднеимперские времена, где-то третий или даже четвёртый век — нашей эры, естественно. До него была только ручная катапульта вроде стационарных осадных — громоздкая и тяжёлая. И кажется, тоже уже в имперские времена.

— А греческий гастрафет? — вмешалась Юлька, — Он же чуть ли не в пятом веке до нашей эры изобретён!


— Да, я в курсе. Но это очень сложный и дорогой агрегат. Сам лук композитный вроде скифского — склеенные вместе дерево и рог, длинный продольный затвор в пазу типа «ласточкин хвост», фиксация по металлическим зубчатым рейкам — ножом и топором его точно не сделать, уж поверь мне как технарю-производственнику.

— Но ведь делали же как-то!

— Да, греки с их достаточно развитой цивилизацией. Но вот ты, Юля, у нас самый главный эксперт по древности. Так скажи нам, где и у кого упомянуты ОТРЯДЫ гастрафетчиков из сотен или хотя бы десятков стрелков?

— Ну, я так сходу не помню, — Юлька наморщила лоб.

— Да не напрягайся — и не вспомнишь. Я ведь тоже интересовался в своё время — не было у греков никаких «гастрафетных рот». Были только отдельные стрелки, скорее всего единичные.

— А чего так? — не понял Володя, — Ведь классная же вещь!

— Всё упирается в производство. Один экземпляр с индивидуальной подгонкой деталей — как мы с тобой корячились — можно сделать и на коленке. Несколько экземпляров — сквозь зубовный скрежет и трёхэтажный мат, которые нас ещё ожидают — тоже можно. Но наладить массовое поточное производство с полной взаимозаменяемостью деталей от разных комплектов — забудь и думать. Это шаблоны, лекала, прочий мерительный инструмент, которого в этих временах нет и долго ещё не предвидится. Поставить массовое производство — это и в наши-то времена секс ещё тот, а уж в античные…

Остаток дня мы посвятили заготовке полноценных арбалетных болтов — практически одинаковых, ровных, оперённых и с обожжённым на огне для твёрдости остриём — и уже настоящей пристрелке нашей зверь-машины. Как я и ожидал, нормальными одинаковыми боеприпасами она стала мазать однообразно, на малой дистанции практически в одну и ту же точку, так что приноровиться брать поправку мне удалось без особого труда. На состоявшемся в тот же вечер импровизированном военном совете образец был — за неимением лучшего — одобрен и рекомендован к принятию на вооружение.

Поужинали мы остатками крольчатины, которая иначе протухла бы безо всякой пользы, оставив яблоки с орехами на завтрак. Перед сном Васкес немного поистязал нас ещё одним уроком баскской тарабарщины, которую сам он почему-то считал нормальным человеческим языком. Поскольку точно таким же заблуждением наверняка страдали и местные иберы, с учётом их многолюдья — а попробуй только их не учти — мы, русские, оказывались в явном меньшинстве. А меньшинство всегда и во все времена вынуждено приспосабливаться к большинству. Кто не приспосабливался — наживал себе нехилые проблемы. Оно нам надо?

Так как никаких признаков близкого человеческого жилья мы так и не обнаружили, а все трое напавших на нас местных хулиганов были нами благополучно помножены на ноль и прикопаны в песке, вероятность нашего обнаружения аборигенами мы оценили как малую. С учётом нашей столь же малой боеготовности, утомляться несением ночного караула смысла не было. Поэтому ограничились тем, что соорудили для нашего испанского мента удобное гнездо на дереве, где тот уже в сумерках и расположился втихаря на ночлег со своей пушкой. В качестве эдакого «засадного полка». Если на нас всё-таки нападут ночью, то ради захвата живыми в качестве рабов, а значит, резать нас молча спящими никто не будет, будут вязать, и шумная возня при этом гарантирована. А дальше любителей дармового рабского труда ожидает весьма неприятный сюрприз в виде многозарядного автоматического пистолета и человека, умеющего с ним обращаться.

Хотя бабы и в этот раз подтвердили, что полностью им угодить едва ли возможно в принципе — и подстилка жёсткая, и одеял нет, и от насекомых никакой защиты, и вообще мужики ни на что путное неспособны — переночевать более-менее спокойно нам всё-же удалось. Впрочем, не сразу. Судя по доносившимся из шалаша довольно долгим шорохам, ахам и вздохам, эти стервы явно решили попрессовать нам психику — типа, это мы без женского расположения долго не протянем, а они без мужского обойдутся запросто…

3. Подготовка к легализации

Ура! У нас праздник — наконец-то есть чем позавтракать! Яблоки, правда, микроскопических размеров, а для раскалывания ореховой скорлупы пришлось предоставить бабам мой мультитул, в котором имелись и пассатижи — а то камнями они себе пальчик ушибут или, о ужас, свой маникюр попортят — но это уже пережить можно. На охоту с сеньором Хренио на сей раз отправился я, дабы заодно и опробовать арбалет в стрельбе по реальному мясу, а Володя, в процессе изготовления первого образца въехавший в суть, получил задание заготовить «стратегическое сырьё» ещё на пять комплектов и по возможности обтесать заготовки начерно. Вооружать арбалетами и баб мы не планировали — толку-то от них — но ведь и металлические заготовки на современном производстве попадаются иной раз со скрытыми дефектами, а тут дерево, которому это тем более простительно. А производственного брака, который подведёт в самый ответственный момент, нам не надо. Четыре исправных агрегата, считая и мой, нам нужны позарез.

По дороге проклятый Васькин опять устроил мне занятие по баскскому языку. Он вообще с утра объявил нам, что самый лучший способ научить плавать — это бросить в воду. Но поскольку он не такой изверг, он будет обучать нас гуманнее. Теперь он будет реагировать на все наши просьбы и пожелания лишь в том случае, если они будут произнесены на «нормальном человеческом языке». Другое дело, что нужные слова он нам подсказывал, но заставлял произносить их без ошибок, так что удовольствие это было ниже среднего. Я и в аглицком-то не силён, а тут вообще язык в своей основе не индоевропейский, а какой-то архаичный. Вот и сейчас он поправлял меня практически на каждом слове, заставляя повторять по нескольку раз. Смягчился он немного лишь тогда, когда я рассказал ему бородатый анекдот про грузинского учителя русского языка, который проработал по специальности двадцать лет, но так и не понял сам, почему слова «сол», «фасол» и «вермишел» пишутся и читаются с мягким знаком, а «вилька» и «тарелька» без оного. Въехав и посмеявшись, испанец признал, что понять наше издевательство над баскскими словами можно, если поднапрячь мозги.

Напрасно я надеялся, что на этом мои мучения окончены. Хренио вздумал теперь учить меня правильно строить фразу, со всеми этими долбаными временами, склонениями и спряжениями, от которых мои несчастные мозговые извилины начали выпрямляться. В конце концов я обозвал его инквизитором — и, судя по его довольной ухмылке, только польстил этому скоту — а затем процитировал ему несколько «русских» выражений в исполнении среднеазиатских урюков, с которыми мне довелось мыкаться в армии — «буду сделать», «так больше не скажи», «спи сюда», «два неделя», «возьми другой шинел» и тому подобные. Кое-что до него всё-таки дошло и снова его позабавило. Разговорившись уже на том языке, который я сам считал «нормальным человеческим», мы пришли к выводу, что натуральных басков в сжатые сроки ему из нас один хрен не сделать, а раз прикинуться иберами нам в любом случае не светит, то владения языком на уровне «моя твоя понимай» в принципе достаточно. В глухих баскских деревушках народ и в наше время простой, и побить чужака могут запросто — чтоб «знал наших». Но — важный нюанс — если этот явный чужак не только ведёт себя прилично, но и говорит по-баскски, вероятность пострадать при встрече с местными для него резко снижается. Срабатывает комплекс малого народа, чувствительного к уважению. Правильной речи от чужеземца и не ждут, так что ошибки простительны, а вот сам факт хоть какого-то знания им местного языка уже располагает к нему доброжелательно.

Обсудив расклад, мы решили, что местным при встрече представимся чужеземцами издалека — например, с берегов Балтики. Кельтов из себя корчить не будем — и не похожи, и есть тут настоящие кельты. Германцев, пожалуй, тоже — кельты с ними соседствуют и знают о них немало. Забредёт ненароком какой-нибудь знакомый кельт к иберам, окажется вдруг знатоком окрестных стран и народов — и мигом разоблачит нас, как американского шпиона-негра на Украине. Оно нам надо? А раз так, то будем мы, пожалуй, самими собой. Ну, почти самими собой — не современными русскими, конечно, которых ещё в природе не существует, а какими-нибудь древними праславянами. Венедами, например. Правда, славянство венедов, строго говоря, не доказано, но нам не один ли хрен? Главное, что по местным меркам живут эти венеды вообще где-то у чёрта на куличиках, и о них тут никто толком ни хрена не знает. Какими мы их перед аборигенами изобразим — такими и сойдут для сельской местности.

Сам Васкес тоже выдать себя за местного не мог. Во-первых, современный баскский язык и современные баскские обычаи — это именно современные, а не древнеиберийские. А во-вторых, если ты местный, то кто твои родственники и кто из местных знает тебя лично? Это же архаичный мир, и первый вопрос, который тебе зададут — чей ты. И если явного чужака могут обидеть, раз никто за него не спросит, но могут и отнестись доброжелательно, если повезёт, то разоблачённому самозванцу в любом случае придётся несладко. Помозговав, я предложил Хренио быть нашим, только не венедом неизвестного здесь племени «русы», а «лицом кавказской национальности», то бишь кавказским ивером. Есть у историков гипотеза о родстве кавказских иверов с испанскими иберами. Степень её достоверности нас, опять же, ни разу не сношает, нам надо просто правдоподобно залегендировать знание нашим переводчиком языка, явно родственного местному. Заодно и доброжелательнее к нему отнесутся — хоть и не соплеменник, но всё-таки что-то вроде того. С этими доводами испанец, поразмыслив, согласился. Остальные нюансы решили обсудить позже, вместе со всеми.

Арбалет показал себя в деле очень даже недурно. Как это часто бывает, кролик обнаружил нас раньше, чем мы его. Видимо, мы удачно отрезали длинноухого от его норы, поскольку, вместо того, чтоб юркнуть под землю, где его ищи свищи, он задал от нас стрекача совершенно по-заячьи — петляя и стараясь скрыться из вида. Подвела его аналогичная заячья повадка — остановиться и замереть на безопасном расстоянии. Для современного зайца это около восьмидесяти метров, с которых из охотничьей гладкостволки попасть в него практически нереально даже пулей, а дробь разлетится так, что вероятность попадания хотя бы одной дробины тоже ноль целых, хрен десятых. Но у древних иберов огнестрельного оружия не водилось, а праща и даже лук — оружие не очень-то прицельное. Замерев и изобразив бесплотного духа метрах в сорока от нас, кролик решил, что этого достаточно. В принципе, он был не так уж и неправ — цель он представлял из себя мелкую, а желобок-направляющая арбалета — далеко не ружейный ствол. Будь у меня фирменная дорогая стрела, которая неминуемо испортилась бы в случае промаха — меня бы жаба задавила рисковать ей ради какого-то кролика. Но длинноухому фатально не повезло — простенькой самоделки мне было не жаль, и я рискнул ей без колебаний. Целился, конечно, тщательно, и результаты вчерашней пристрелки не замедлили сказаться — ореховый болт пронизал зверька навылет, так что тот даже заверещать толком не успел.

Его сородичей мы, впрочем, успели спугнуть, так что в ближайшие часы подстрелить или поймать в силки ещё одного здесь нам уже не светило, а перспектива потратить полдня, изображая собственные статуи, да ещё и с непредсказуемым результатом — однозначно не вдохновляла. Подобрав подстреленного зверька и болт, мы отправились на поиски нового кроличьего пастбища с ещё не распуганными обитателями. Треск в зарослях заставил нас насторожиться и замереть — всё-таки нашей задачей было добыть мяса, а не совершать героические подвиги а-ля Геракл. Через некоторое время треск возобновился, а затем на тропу с шумным фырканьем вышел кабан. Не особенно крупный, но по осеннему упитанный, и у нас невольно потекли слюнки. Васкес даже многозначительно положил руку на кобуру, давая понять, что подстрахует, если что. Но я, прикинув хрен к носу, отрицательно мотнул башкой, ещё многозначительнее указав на его кармашек с запасной обоймой — адреса ближайшего оружейного магазина, торгующего за евро, мы по прежнему не знали. В нашем положении даже лев, если только нам не грозит его нападение непосредственно, не стоит потраченного патрона. А кабан — тоже зверь стремительный и стойкий на рану, эдакий маленький носорог, а раненый он обязательно нападёт, и одного патрона на него может запросто не хватить. Ну и стоит ли игра свеч? На хрен, на хрен, только не такой ценой! Не без досады мент кивнул, признавая мою правоту, и вместо выстрела мы шумнули, спугивая несостоявшуюся добычу с дороги. Кабан тоже не стал дурить, фыркнул в нашу сторону и ломанулся обратно в заросли.


Найдя другую обширную поляну, мы тихонько засели в кустах и принялись наблюдать. Хренио уже совсем было собрался выдвинуться для установки силков, но замер, увидев то же, что и я — шевельнувшиеся ветки кустарника по ту сторону поляны. Ещё понятия не имея, кого там принесло, я аккуратно, стараясь не шуметь, взвёл арбалет. И не зря — ветки снова шевельнулись, и на поляну вышла косуля. Эта уж точно в атаку не ринется, и такой подарок судьбы упускать было бы попросту глупо. Дистанция была поболе, чем до того давешнего кролика, но и сама цель гораздо крупнее. Подняв свой агрегат и осторожно уложив в желобок болт, я встал поустойчивее, старательно прицелился, затаил дыхание и плавно прижал пальцами рычаг. Навылет болт на сей раз не прошёл — вошёл по оперение, да и косуля, получив пернатый гостинец, подпрыгнула и даже попыталась сбежать — пару десятков шагов, после чего ноги нашей добычи подломились, и она рухнула. Ну как тут было удержаться от торжествующего вопля? Конечно, мы распугали им на хрен всех кроликов, но нисколько об этом не жалели — в нашей косуле мяса было на добрых полдесятка! Хрен с ними, пусть пока поживут, нам и в будущем свежее мясо понадобится.

Предоставив длинноухим грызунам радоваться своему везению, мы распределили меж собой груз — Васкес передал мне плетёный из лозы колчан с болтами, который нёс до сих пор и к которому был приторочен кролик, а косулю взвалил себе на плечи — и направились обратно к лагерю. По дороге спугнули лису и двух тетеревов, что нас тоже совершенно не расстроило. Мяса и так было больше, чем достаточно, за день точно не съедим, да и за два тоже, и наши мысли волей-неволей обратились к вопросу об его сохранности. Засолить нам его нечем — нет у нас соли. Выпаривать морскую воду? А как? Лично мне приходило на ум опускать в воду какую-нибудь тряпку, сушить и сметать кристаллики соли — но сколько её так выпаришь? Лишних тряпок у нас нет — мы ведь попали, будучи экипированными по-пляжному, даже переодеться не во что, и нужного количества — хоть нагишом разденься — к нужному сроку однозначно не добыть. Зола от костра? В принципе соль в ней есть, но сколько там её и какой именно? Нарезать мясо тонкими ломтями и завялить? Так это в Африке хорошо, где лето круглый год, а тут осень, и солнце соответствующее. Нет, в принципе-то должно получиться, но мух от мяса отгонять затрахаемся. Разве только дымом от костра закоптить? Поскольку никакой лучшей идеи не придумывалось, мы остановились на ней.

Володя к нашему возвращению уже закончил черновую обработку арбалетных заготовок и даже начал чистовую — благо, мультитул я ему на всякий случай оставил. Я сразу же присоединился к нему помогать — и не прогадал, поскольку Хренио с Серёгой, которым достались свежевание и разделка добычи, попали заодно и под бабий пресс под видом помощи. К чему свелась их помощь, я что-то не разглядел, но вот наехали они капитально. Им, видите ли, совершенно нечего надеть! И кто в этом виноват? Правильно, мужики! Как будто бы и не они сами настояли на «немедленном прекращении гнусного мародёрства», когда мы собирали трофеи с убитых иберов! В результате нам достались только их оружие и пояса с дорожными сумками, а три поношенные и замызганные, вдобавок — продырявленные и окровавленные, но крепкие туники остались на трупах и были закопаны в песок вместе с ними.

Так или иначе, проблема была налицо. Если вдруг испортится погода, что для осеннего времени вполне вероятно, эти немощные порождения современного мегаполиса могут запросто подцепить либо гриппер, либо простудифилис — и что тогда с ними делать? Это во-первых. А во-вторых — легализация в местном социуме. Если наши футболки и безрукавки ещё более-менее похожи фасоном на местные туники — отличия всегда можно списать на разницу в обычаях, а брюки — форменные у Васкеса и джинсы у нас — отдалённо напоминают штаны кельтов, то коротенькие мини-юбки наших девчат по местным меркам не лезли ни в какие ворота. Даже у греков, как я сильно подозреваю, а Юлька подтвердила, голыми ляжками сверкали только шлюхи, то бишь гетеры, а порядочным женщинам и девицам полагалось прикрывать их длинной юбкой. В смысле — купаться-то в водоёме нагишом можно и порядочной, это в захолустье вроде Иберии никого не шокирует, а вот в приличном месте шляться неодетой — моветон-с даже для захолустья. Цивилизация, млять!

Своими наездами не по делу наши стервы достали даже галантного испанца. Для начала он вспомнил о своей угрозе и потребовал, чтобы все претезии в его адрес озвучивались исключительно по-баскски. А когда это не помогло — предложил им самим озаботиться своими обновами из шкур добытой нами живности. Тут уж у всех нас увяли уши от наташкиного визгливого трёхэтажного мата — Юлька-то, хоть и оторва первостатейная, всё-же посовестливее её оказалась и заткнулась первой. И когда мы, поразмыслив, предложили им в качестве временной меры сплести себе что-нибудь из травы на манер папуасов, она даже показала Наташке пример. Видимо, усмотрела в этом некий игровой элемент исторической реконструкции.

Направив скандальную энергию баб в более-менее конструктивное русло, мы сосредоточились наконец снова на серьёзных делах. Мясо уже поджаривалось на костре, и за этим процессом сеньор Васькин мог следить и в одиночку, так что высвободившегося Серёгу он откомандировал к нам в помощь. Помочь он нам, правда, мог только на уровне «принеси и подай», но и этого было уже немало. Поднатаскавшись вчера на первом экземпляре арбалета, мы теперь работали гораздо осмысленнее и сноровистее — к моменту готовности обеда три экземпляра были практически закончены. Две последних заготовки лож оказались, как я и опасался, с дефектами, и их мы доделывать не стали.

После обеда, перекура и урока баскского языка Васкес с Серёгой заморочились сооружением из прутьев и коры примитивной коптильни — нарезать оставшееся мясо тонкими ломтями мы им помогли — и начали коптить. От дыма обкашлялись все, пока не приноровились. Наладив им коптильное хозяйство, мы с Володей окончательно довели до ума арбалеты и занялись болтами к ним. Прежде, чем задолбались, успели сделать по полтора десятка на арбалет и решили, что пока достаточно — большего количества один хрен без хорошего колчана стрелку не унести. В качестве разминки провели пробные стрельбы, после которых Володя занялся уже настоящей пристрелкой выбранного для себя агрегата, да и я потренировался дополнительно из своего. Потом он сменил мента у коптильни, давая мне возможность провести арбалетный ликбез и для сеньора Васькина. После испанца настала очередь Серёги, при обучении которого я умаялся окончательно.

Отдыхая у костра — попытавшегося снова задрочить нас баскским языком Хренио мы по-баскски же и послали далеко и надолго — обсудили подробности нашей будущей легенды перед аборигенами. Итак, мы — праславяне-венеды из далёкой страны на востоке, под которой мы договорились понимать нашу Русскую равнину. От Балтики, прикинув хрен к носу, решили отказаться по двум соображениям. Во-первых, морское побережье — место оживлённое и куда более известное, чем глухие медвежьи углы внутренних районов материка, и был некоторый риск, что о настоящих прибалтийских венедах местные хоть немного, но наслышаны — янтарь, например, прибалтийский, ещё с бронзового века в Средиземноморье поступал. Во-вторых, кое-кто из местных мог быть наслышан от купцов и о Кавказе, с которого по нашей легенде был родом Васкес, и чтобы его появление среди нас выглядело поправдоподобнее, нам самим следовало обитать к нему поближе, чем Прибалтика. Мы бы и в Скифии «прописались», но это было чревато разоблачением от наслышанных о скифах греков, которые в Испании тоже имелись. Поэтому и выбрали Русскую равнину в качестве эдакого компромисса.


Разобравшись с вопросом «кто мы и откуда», перешли к вопросу «какого хрена нас сюда занесло». А такого — разведчики мы. Не шпионы, военные секреты выведывающие, а разведчики торговых путей. Разве не могли, допустим, заподозрить наши вожди-князья, что торговые посредники бессовестно их надувают, кладя себе в мошну львиную долю доходов от торговли нашими товарами? И разве не естественно в таком случае желание разведать пути и торговать самим? Иберам устранение лишних посредников хоть раз во вред? Однозначно нет — им самим выгоднее поменьше переплачивать за чужие товары и подороже продавать свои, а военная опасность от нашего «шпионажа» пренебрежимо мала по причине отдалённости «наших» земель. Следовательно, в качестве торговых лазутчиков из далёкой-предалёкой страны мы местным ни разу не враги. И пожалуй, нас даже и нежелательно обижать — ведь если торговый контакт наладится, то выгода от него многократно превысит нашу цену как рабов. Какая-никакая, а всё-таки дополнительная подстраховка, в нашем положении совсем не лишняя.

Следующий вопрос, который с неизбежностью напрашивался — «каким образом мы сюда попали». Естественно, морем. Сушей мы пришли бы с востока страны, а слухи в варварской среде расходятся быстро, и о нас бы знали загодя. Раз этого не произошло, появиться мы могли только с моря. Просто потерпели крушение, отчего и пребываем в состоянии «гол как сокол» и выживаем как придётся. Помозговав, присочинили и «подробности». Сперва мы отправились из своего материкового медвежьего угла в Прибалтику. Наш князь догадывается, что «солнечный камень» — янтарь — весьма дорого ценится в южных странах. Но вот беда — нам самим он достаётся через посредников, и мы хотели бы получать его напрямую, дабы подешевле. Кроме того, именно с балтийских берегов в нашу страну попадает олово, без которого не выплавить хорошей бронзы, и достаётся оно нам тоже весьма недёшево. Ясно, что и тут не обходится без длинной цепи посредников, которую нашему князю совершенно естественно хочется подсократить. Вот с этой миссией мы в Прибалтику и двинулись. Логично?

Среди этих посредников — германцы. Континентальные, если таковые уже есть, или скандинавские — нам один хрен. Ни те, ни другие ну никак не жаждут потерять доходы от посреднической спекуляции, и их интерес сорвать нашу миссию очевиден. А самый надёжный способ достичь этого — уконтрапупить нас на хрен. А значит, постановляем — просочиться через ихние засады в Британию с помощью богов Авося с Небосем и такой-то матери мы как-то ухитрились, а вот обратный путь через германские земли и моря нам заказан. При попытке обойти их через Галлию, которая на территории современной Франции, мы пострадали от жадности галльских беспредельщиков — то ли они по жизни такие, то ли германцы их настропалили, нам о том никто не доложил, да нам и по барабану. Бандитов отмороженных во всех племенах хватает, и их никто не любит, так что если среди наших слушателей и затешется какой случайный кельт — сильно обидеться, вроде, не должен. Остался южный морской путь — через Средиземноморье, в самом начале которого мы и потерпели крушение, и в результате его лишились тех остатков имущества, на которые не позарились галлы. Сами едва спаслись на обломках судна — и на том хвала Авосю.

Тем более, что в плане своей бедности мы не сильно-то и соврём, о чём спохватились как раз в ходе обсуждения. Ну, сперва-то мы считали, что кое-что таки имеем, поскольку в наших кошельках мелодично позванивала полученная в кадисских магазинах и забегаловках сдача — испанские евромонеты. Ну, мелодично — это я, конечно, ради красного словца сказанул, но вообще — приятно так позвякивали. Звонкая монета — она ведь и в Африке звонкая монета, в отличие от бумажной банкноты обладающая вполне реальной собственной ценностью — ценностью металла, из которого она изготовлена. А если при этом она ещё и редкая — так тем более. Коллекционеры редких монет и в древности, надо полагать, существовали, а наших современных монет в античном мире, сильно подозреваю, водится куда меньше, чем античных монет — в нашем.


Смущали разве только надписи на латинице, пока ещё ни разу не международной, но я тут же выдал вполне правдоподобную отмазку о римском эмигранте, наладившем у нашего князя чеканку звонкой монеты вместо прежних куньих и беличьих шкурок и был страшно горд своей находчивостью. Современная «арабская» цифирь в этом плане была не так опасна — мало ли какие цифры могут быть в ходу у малоизвестных здесь народов?

— Макс, мне кажется, это уже слишком, — засомневалась вдруг Юлька.

— А что в моей идее не так?

— Ты тут в дебри какие-то с буквами и цифрами лезешь, а на саму монету в целом взглянул?

— А чего на неё глядеть? Монета как монета…

— Ты в музее с нами был?

— Ну, был. И чего?

— Монеты римские видел? Хотя бы тот денарий серебряный республиканский?

— Млять! Ты права! Я — дурак на букву «м»! — признал я очевидное, поняв наконец её намёк… Ведь даже жалкий бронзовый десятицентовик — ровненький правильный кружочек без малейшего дефекта, с чёткой окантовкой и рифлением по краю — выглядел просто божественным шедевром чеканки по сравнению с солидной серебряной римской монетой. А она ведь была периода поздней Республики, то бишь римляне успели уже перенять основные технические достижения греков и работали в общем и целом не хуже их. Медяки же, само собой, чеканились в античном мире ещё небрежнее. Ну и какой идиот поверит, что в глухом медвежьем углу, о котором здесь и не знает-то никто — только от нас и узнают, чеканятся ТАКИЕ монеты?


Ясно, что показывать их местным нельзя ни при каких обстоятельствах, и это значит, что мы — нищие. В натуре как после кораблекрушения, гы-гы!

Вроде бы, в целом получалось складно и правдоподобно, да вот беда — какого хрена с нами делают наши бабы? Какой идиот додумался взять эту беспомощную обузу в дальнее и опасное путешествие? Так в эти простые и суровые времена никто не делает, и в этом слабое место нашей легенды. Обмозговав ситуёвину и так, и эдак, решили совсем уж сумасбродных для этого мира обычаев «своим» венедам не придумывать, а появление среди нас баб замотивировать «неизбежными на море случайностями». Короче — не брали мы их с собой и брать не собирались. А попались они нам уже по пути через германские воды и земли, где похитители-германцы продавали их на одном из местных рынков, куда нас совершенно случайно занесло в тот момент отовариться провизией, и пришлось нам потрясти мошной заодно и на их выкуп — они оказались из видных и влиятельных семей в нашем племени, что прекрасно видно и по их капризности, так что деваться было некуда. А миссию нашу тоже никто не отменял, и оказии отправить их домой не представилось, вот и вынудили нас обстоятельства двигаться дальше с ними. А как иначе? Вернуться, не выполнив княжьего повеления, никак не можно, если голову на плечах таскать не надоело. Крутой у нас князь, и никакие объективные обстоятельства его не сношают, и решений своих он никогда не меняет. Сказал «не то голова с плеч» — значит, так тому и быть.

Последнее обстоятельство — с князем-долботрахом — вызвало было довольно-таки резкие возражения Володи с Серёгой, оказавшихся вдруг урря-патриотами и не пожелавшими «оплёвывать родину перед иностранцами». А Наташка, тоже оказавшаяся вдруг патриотически озабоченной «встающей с колен», даже целую истерику по этому поводу закатила. Я затрахался разжёвывать им элементарные, казалось бы, соображения. На той территории, которой в будущем предстоит стать Россией, сейчас праславянами запросто может и не пахнуть. Ну и оно нам надо — переться через кучу опасностей через всё Средиземноморье, дабы «вернуться» в этот заснеженный зимой и дождливый летом холодильник, в котором нас никто и не ждёт? Со временем, разобравшись в обстановке, «мы будем посмотреть», а пока надо натурализовываться тут — хотя бы для того, чтобы выиграть это драгоценное время. А для этого желательно, чтобы кто-нибудь из сильных мира сего предложил нам поступить к нему на службу — естественно, почётную и хорошо оплачиваемую. Шантрапы, готовой служить любому, тут хватает, и таких никто не ценит. А вот люди, прибывшие издалека по воле своего повелителя и преодолевшие по пути немало трудностей и опасностей — не в пример желаннее. Преданность — она как раз ценится. Князь-долботрах, о котором мы не будем рассказывать направо и налево, а «проговоримся случайно», как раз и подскажет потенциальному нанимателю, что переманить нас, хоть и нелегко, но от такого долбанутого правителя всё-же можно…

Так и не решив пока ничего с тряпками для баб, постановили, что для начала надо бы постираться. В собирательской экспедиции по лесу наши заросшие грязью дамы обнаружили ниже по течению ручья на лесной опушке небольшое озерцо, где и решили устроить купание и стирку. Причём, момент своего «озарения» Юлька с Наташкой подгадали так, что Володя с Серёгой оказались занятыми у коптильни, а значит — охранять их предстояло нам с Васькиным. И если испанца, Дольника с Протопоповым и Новосёловым не читавшего, эта перспектива воодушевила, то меня, с их трудами знакомого — как-то не слишком. После вчерашнего ночного давления на нашу психику через ухи я отчего-то сильно заподозрил, что теперь нам её будут прессовать через зрение. Увы, в многом знании много печали, поскольку так оно и вышло. Как я и ожидал, начали эти стервы с купания и уж поиграли на наших нервах всласть — старательно делая вид, будто и не подозревают, что мы за ними наблюдаем…

Юлька есть Юлька — плескаясь, устроила целое эротическое шоу, оказавшееся для нас с Хренио нешуточным испытанием. Но и Наташка выступила в том же духе — то ли Юлька её настропалила, то ли она и сама оторва ещё та…


Поскольку блондинки не в моём вкусе, мне её выдержать было легче, а вот испанский мент едва не пропал. Заметили они это или просто рассудили, что в южных странах светлые блондинки в дефиците, но после представления — кроме спинок они друг дружке ещё и прочие части тела помыли, отчего Васкес аж застонал — сориентировались они грамотно. Выйдя, отряхнувшись и изобразив красочное смущение оттого, что мы наблюдаем их в стиле «ню», обе стервы подхватили свои тряпки и направились стирать их — правильно, в разные стороны, за кустики. При этом Наташка, нарочито покачивая бёдрами, как бы невзначай задела плечом испанца, а Юлька таким же манером — меня. То, что для этого обеим пришлось сделать крюк, поменявшись местами, их нисколько не затруднило. Задев нас, обе снова изобразили смущение, но ожгли нас жаркими взглядами и закачали бёдрами ещё энергичнее. Естественно, Хренио купился и покорно поплёлся за Наташкой, не оставив мне ничего иного, как последовать за Юлькой…

Что нас собираются развести как лохов и продинамить, я сообразил сходу, так что дара речи от юлькиного фортеля не потерял.

— Макс, тут ведь нет ни стиральной машины, ни порошка!

— Вижу. Электрической розетки тут тоже нет. И что с того?

— Ну, я же вот так, без ничего, не умею! Помог бы, а?

— А я, значит, умею?

— Ну, ты же мужчина!

— А почему бы тебе не попросить об этом Серёгу? Тебе не кажется, что это было бы логичнее?

— Да толку от него! Он же мальчик домашний, от армии отмазавшийся, а ты служил.

— И чего?

— Ну, умеешь выкручиваться из безвыходных положений…

— Хорошо, я тебе покажу, как это делается, — мне тоже следовало постираться, так что кое-какой резон в ейных доводах был, — А ты пока бери-ка арбалет и покарауль!

Чтобы добраться до донного песка, мне пришлось отгрести в сторону покрывавший его ил, после чего подождать, пока осядет муть, но при отсутствии мыла иной альтернативы не было. На вид после стирки с песком мои шмотки, когда высохнут едва ли будут выглядеть намного чище, чем выглядели до того, но хоть не будут так засалены, а это важнее с точки зрения практичности. Закончив, я отжал свои тряпки от воды и развесил их на ветках кустов, после чего, «не поняв» намёка в виде красноречиво протянутых мне юлькиных тряпок, бултыхнулся в воду сам и с удовольствием выкупался. Выйдя и отфыркнувшись, забрал у неё арбалет и с наслаждением уселся на травке.

— А мои?

— Ты видела, как это делается? Приступай. А я буду караулить.

— Сволочь! Эгоист! Самец!

— Ага! Да ещё какой! — и по собственному опыту, и по труду Новосёлова я прекрасно знал, что позволить бабе вить из себя верёвки — самый верный способ быть продинамленным на поощрение. А нахрена тебя, спрашивается, поощрять, когда ты и так под каблуком? Вместо глупости, на которую меня столь настойчиво подбивали, я погрузился в медитацию — зря, что ли, биоэнергетикой в своё время увлёкся? Раздуть собственную эфирку до размеров слона и накачать её энергией под завязку — элементарные азы ДЭИРовской «единички», зато на подсознательном уровне это воспринимается приматами как признак высочайшего ранга в иерархии обезьяньего стада.

— Макс! Ну мне же сил не хватит!

— Отжать — так и быть, помогу. Если ты не будешь тянуть резину до вечера.

— Ну у тебя же быстрее получится!

— Вот как раз и потренируешься, чтоб у тебя тоже быстро получалось.

Её шипение вряд ли сильно отличалось от шипения королевской кобры, но этим меня не проймёшь. Мы, биоэнергетики ДЭИРовского толка — народ толстокожий. Медитируя и накачивая помимо плотной эфирки ещё и частичную невесомость — полная левитация, конечно, так и осталась для меня несбыточной мечтой — я не забывал и лапать занявшуюся ремеслом древней прачки и продолжающую яростно шипеть Юльку за её выпуклости — эфирными руками, конечно. Поняла она, что происходит или нет — хрен её знает, но ощущает что-то эдакое явно — вон как спина напряглась! Понятно, что и её «динамо-машина» включена на полную мощность, и сегодня точно ничего не светит, но урок я ей преподал.

Предоставив ей шипеть и кипеть самостоятельно, я вернулся на прежнее место и застал там уже вернувшихся раньше меня Васкеса и Наташку — нестиранных и сверлящих друг друга яростными взглядами. Этого я тоже ожидал — не владеющий моими знаниями по этологии мент был оскорблён в лучших чувствах, но и стервозная блондинка недооценила горячего южного мачо, не позволившего использовать себя в качестве прачки. Зато, судя по следу пятерни на щеке, он явно попытался позволить кое-что себе…

Я указал ему на воду, дав понять, что сам уже искупался, и испанец с удовольствием последовал моему примеру, а Наташка, поняв, что ей грозит так и остаться нестиранной, направилась к Юльке. Вот и прекрасно — как раз и выкрутить тряпки друг дружке помогут. Когда Васькин выкупался, я подсказал ему идею насчёт песка под донным илом, и он тоже кое-как привёл в относительный порядок своё полицейское обмундирование, после чего сменил меня на карауле. Я как раз придумал к этому времени, как сделать курительную трубку, чем привёл его в восторг, поскольку он тоже был заядлым курильщиком, а курево у нас катастрофически заканчивалось. В свою очередь испанец подсказал мне лучшую замену табаку, чем рябиновые листья, указав мне на прибрежные ивы. В самом деле, североамериканские индейцы курили ведь ивовые листья — я вспомнил читанных в детстве «Сыновей Большой Медведицы». Придя в благодушное настроение, я даже позволил Хренио помучить меня очередным уроком баскского языка, на котором мы и пообсуждали «этих стерв», резонно рассудив, что они сейчас заняты абсолютно тем же самым в отношении нас на трёхэтажном русском.

После того, как бабы закончили свои постирушки, мы подверглись их изощрённой мести. Обе снова устроили прямо у нас на глазах эротическое купание, а затем разместились нагишом на берегу — ага, с понтом обсыхать. Но к этому мы были уже морально готовы, и ожидаемого эффекта им добиться не удалось, что их изрядно обескуражило. Зато я снова дал волю эфирным конечностям, энергетически полапав обеих без всяких куртуазных церемоний. Кажется, обе чего-то почувствовали, поскольку зыркнули недовольно, затем переглянулись и стали принимать позы ещё эротичнее. А когда и это не помогло, они с яростным раскачиванием бёдрами и колыханием верхних выпуклостей вышли к самой кромке берега, где трава доходила до самой воды и уселись там рядышком, изображая страстно увлечённых друг дружкой. И пожалуй, довольно убедительно — не знай мы, что они нормальные, так могли бы на это и купиться.


Ничего не подозревавшие о кипевших на озерце шекспировских страстях Володя с Серёгой как раз к нашему возвращению закончили шашлык, так что за ужином мы могли пожалеть разве что об отсутствии соли с перцем, да бутылочки хорошего красного вина — увы, не бывает в реальной жизни полного идеала. Впрочем, недовольны этим оказались только всё те же, что и раньше, а нам, мужикам, и так шашлык пошёл за милую душу.

4. Легализация поневоле

Следующие пять дней прошли для нас спокойнее и размереннее, поскольку в три арбалета мы таки рискнули добыть и небольшого кабанчика, которого тоже прикоптили над костром, так что сиюминутные заботы о желудке от нас временно приотстали. Мы тренировались в стрельбе из арбалетов и в фехтовании на деревянных подобиях мечей — кое-какие уроки нам преподал и Васкес, обученный обращению с полицейским «демократизатором», а Володя как бывший спецназер натаскивал нас по ножевому бою. Не то, чтобы нас так уж тянуло меряться воинским мастерством с аборигенами, но жизнь ведь не всегда спрашивает наши желания, да и положение обязывает. Мы посланцы нашего князя или где? А раз так — люди мы не совсем простые — таким никто серьёзной миссии не доверит — и хоть какие-то боевые навыки должны иметь просто по определению. Естественно, Хренио не забывал учить нас и баскскому языку, и на уровне «моя твоя понимай» у нас уже начинало кое-что получаться. А куда денешься, когда время от времени этот изверг включает «моя твоя не понимай» по-русски?

С грехом пополам решили и проблему временной замены бабьих длинных юбок. Наши большие пляжные полотенца оказались для этой цели узковаты, но Юлька додумалась подшить их к нижним краям их мини-юбок, удлинив их таким образом. Другое дело, что ни иголок, ни ниток не оказалось ни у той, ни у другой, а уж у нас — тем более. Проблему с нитками решили, расплетя на них остаток володиного линя — после использования на арбалеты его осталось около метра, что дало нам три метровых примерно куска толстой нейлоновой нити, а вот над иголкой пришлось поломать голову. В конце концов я вспомнил свои детские эксперименты — как-то раз я делал иглу наподобие большой «цыганской» из медной проволоки, а её у меня немного имелось. Откусив кусок в мизинец длиной, я расплющил один конец гладким камнем на другом камне и провертел в нём отверстие шилом, после чего аккуратно припилил кончик за ним напильником и скруглил углы. Затем ещё аккуратнее, дабы не переборщить, подплющил ушко с ребра, обеспечив ему вытянутую форму, как у настоящей швейной иглы. После этого обколотил тем же камнем другой конец — холодная ковка упрочняет металл, что для мягкой меди совсем не лишнее — и заточил острие напильником.

Юлька пришла от моего изделия в восторг и тут же пожелала превращения в такие же иголки всего остатка моей проволоки, но у меня на неё были другие планы. Пока бабы подшивали полотенца к своим юбкам — сперва, конечно, попытавшись припахать к этому нас, но безуспешно — я занялся трубкой. Чубук у меня уже был готов — он короткий, и высверлить в нём нужные отверстия было делом техники, а вот как прикажете делать длинное тонкое отверстие в мундштучной части? Вот для этого мне и понадобилась моя проволока. У молодых побегов того же орешника и других кустарниковых мягкая сердцевина, которую я и высверлил расплющенным и заточенным наподобие перового сверла концом проволоки, длины которой вполне хватило. Склеил я обе части сосновой смолой Поскольку деревянные трубки быстро прогорают, да и не один я заядлый курильщик — ясно, что их понадобится немало, и инструмент для их изготовления требовалось сохранить. Поэтому, выдержав уже привычное бабье обвинение в эгоизме, я ограничил их одной иголкой, которую мне пришлось дважды выпрямлять, когда они её погнули. Ладно, спасибо хоть — не потеряли…

Сориентировались мы с тряпками вовремя — осень и в Испании нежаркая. Не то, чтоб очень уж похолодало, но в пасмурные дни и ночами наши пляжные шмотки оставляли желать лучшего. Наташка то и дело куталась в форменную рубашку нашего испанского мента, чем изрядно нервировала Володю, а Юлька всё время выпрашивала у меня моё пляжное полотенце, и от этого не был в восторге Серёга. Я тоже, поскольку мне спать в результате приходилось на моей безрукавке и ничем не укрытым. А неуютно было всем — ведь в довершение всех неудобств нас охватила ещё и изрядная сексуальная озабоченность. Одно дело просто съездить без бабы в отпуск на пару недель, и совершенно другое — попасть хрен знает куда, да ещё и, по всей видимости, насовсем. А бабы и вовсе остервенели, периодически лаская друг дружку, но держа даже собственных парней на голодном сексуальном пайке. Мы же с Васкесом уже были готовы взбеситься и при всём страхе неопределённости мечтали о том дне, когда наконец-то выйдем из «подполья» и легализуемся в местном социуме, а значит — доберёмся и до местных шлюх. А пока…

Нет, эта Юлька дохлого достанет! Навязалась на мою голову! Серёгу своего спровадила с Хренио на берег моря — попытаться выпарить хоть немного морской соли — а в лес по яблоки с орехами и ягодами её, стало быть, мне сопровождать. Володя-то доволен — остался один со своей Наташкой, и у него неплохие шансы всё-же раскрутить её на выпуск накопившегося пара, а каково мне? У меня и так-то ширинка на штанах, того и гляди, лопнет, а эта оторва мозолит мне глаза своими туго обтянутыми чисто символической одёжкой выпуклостями! И ладно бы молча свои ягоды искала — ага, хрен там! Поболтать ей охота! Просто так, ни о чём — типа, что вижу, о том и говорю. Интересно ей, видите ли, чего это я вдруг вздумал пух с одуванчиков на полянке собирать. Ну неужели так трудно было за последние дни въехать, что я зря ничего не делаю!

Набрав наконец достаточно пуха, я скомкал его поплотнее, получив некое грубое подобие ваты…

— Макс, ты гений! Нам с Наташкой как раз ватные тампоны нужны!

— Ну так и насобирай на себя и на Наташку.

— Так а тебе-то вата на что?

— Всё тебе расскажи…

Естественно, суррогатная вата требовалась мне уж всяко не на бабьи тампоны. Осень в самом разгаре, не за горами зима — пусть и испанская, но всё-же зима — без огня коньки отбросим. А как его прикажете добывать, тот огонь, если солнце на небе отсутствует по причине облачности или тёмного времени суток, и от моей линзы толку ноль целых, хрен десятых? А зажигалки наши уже дышат на ладан. Деревяшки тереть или каменюками искры высекать — занятие сугубо на любителя, коим я никогда не был. Придётся, конечно, никуда мы от этого не денемся, но и в этом случае нужен трут, то есть что-то легко воспламеняемое. Например, предварительно обожжённая вата, что я в своё время, начитавшись «Академии выживания» Воловича, проверил лично. Карандаша с кремнями для зажигалок по его совету городить не стал, поленился, а вместо этого снял с пустой зажигалки жестяной ограничитель искр и чиркнул по обожжённой и притушенной вате. Полыхнула сразу! Пустая зажигалка у меня уже есть, скоро и ещё одна будет, да и остальных я предупредил, чтоб свои по исчерпании газа не выкидывали. Разжевал ей в общих чертах — вроде, дошло.

— А тебе волю дай — всё себе туда запихнёшь, — я показал пальцем, куда именно. Юлька захихикала и показала мне язык, я сделал ей пальцами «козу», она кинула в меня орех и попала в лоб, я подобрал его для адекватного ответа. Эта оторва, хихикая, ретировалась лёгкой рысцой, и я метнул орех вдогонку, попав ей в туго обтянутый мини-юбкой зад. Она ойкнула, швырнула в меня ещё пару орехов и продолжила ретираду, так что мне для ответного обстрела пришлось двинуться следом. Как-то незаметно мы очутились возле давешнего озерца.

— Хватит, Макс, синяки мне наколотишь! Пошли лучше купаться!


Юлька есть Юлька — разделась без малейшего стеснения и полезла в воду в чём мать родила. Я полез следом, и эта безбашенная тут же окатила меня брызгами. Я окатил в ответ её, она подобралась поближе и плеснула мне прямо в морду, я сделал то же самое, и как-то само собой вышло так, что мы сошлись врукопашную, вскоре ставшую весьма увлекательной. Потом, ощутив не только мои руки на своих верхних выпуклостях, но и моё закаменевшее естество в ложбинке между нижними, Юлька вспомнила о том, что вода не стерильная, и мы перебрались на берег, где о дальнейшем времяпрепровождении разногласий у нас как-то не возникло…


— А ты не хотел бы, чтобы мы с тобой были вместе постоянно? — огорошила она меня, когда мы закончили свои дела и отдыхали. Ну вот, начинается! Как и все пединститутские, Юлька озабочена не только сексуально, но и матримониально. А оно мне надо?

— Юля, по-твоему это ко времени?

— Ну, я же не тяну тебя прямо сейчас в ЗАГС расписываться. Я говорю о стабильных отношениях. Так как?

— Ага, стабильные! А между нами, мужиками? Ты понимаешь, что предлагаешь мне отбить тебя у Серёги?

— А ты разве не справишься с ним?

— А надо? Нас четверо — я имею в виду мужиков, вооружённых и способных хоть как-то этим оружием воспользоваться. А туземцев вокруг сотни и тысячи. И ты хочешь, чтобы при таком раскладе мы ещё и вдрызг рассорились меж собой? Извини, но такого подарка местным отморозкам я делать уж точно не собираюсь!

На это ей возразить было нечего, но губки она обиженно надула. Ничего, переживём! Собрав ещё яблок с ягодами и орехами, дабы не вызывать ненужных подозрений, мы вернулись к нашему лагерю.

Моё предвкушение сытного обеда было обмануто самым бесцеремонным образом. Я едва успел выкурить трубочку, когда на поляну внеслись как угорелые Хренио с Серёгой.

— Мы видели в море парус! У самого горизонта, но он направляется к берегу!

Легализовываться прямо сейчас мы не собирались — явно ведь ещё не готовы, но понаблюдать за местными в разведывательно-познавательных целях смысл имелся. Похватав на всякий случай свои манатки, мы устремились к берегу моря. И успели вовремя.


Прямо к тому месту, где мы притаились в зарослях, приближался довольно приличных размеров корабль — судя по пузатости и отсутствию тарана на носу это был «купец», то есть грузовой транспортник. Но он был не один — его преследовали две небольшие ладьи. Примитивного по сравнению с ним вида, но гораздо быстроходнее за счёт узкого обтекаемого корпуса и большего числа вёсел. Несмотря на меньшие размеры, людей там явно хватало, и их намерения сомнений не вызывали. Но и на «купце» моряки не даром ели свой хлеб — прямо у нас на глазах с него выстрелили тяжёлым дротиком из какого-то стационарного механизма и, похоже, попали — на идущей ему наперерез ладье раздался вопль, и с неё полетели в ответ стрелы и камни. Рано, ещё не сблизились достаточно, так что всё ушло в недолёт, а торгаши уже снова взвели свой агрегат и заряжали в него новый дротик…

Пиратам это явно не понравилось, и первая ладья резко ускорила сближение, а вторая устремилась к корме. Но на «купце» тоже нашлось несколько луков и пращей, а его более высокие борта обеспечивали экипажу немалое преимущество при перестрелке. Тяжёлый стреломёт торгаши развернули против второй ладьи и долбанули по ней горящим дротиком, да так удачно, что на ней загорелся парус. Её команда была вынуждена отвлечься на тушение пожара, что на мачте, да ещё и в условиях качки на волнах, оказалось задачей нетривиальной. Кто-то там, как мне показалось, даже за борт свалился, и им пришлось озаботиться ещё и спасением утопающего…

Первая ладья тем временем зашла таки наперерез «купцу» и начала пристраиваться к нему борт о борт — трое уже приготовили крючья на верёвках для сцепления на абордаж. Хотя пираты и понесли потери при обмене метательными снарядами, у них ещё сохранялось численное преимущество, да и вторую ладью рановато ещё было сбрасывать со счетов. В тот самый момент, когда ладья настигших добычу разбойников вильнула к носу атакуемого судна, а двое — третьего свалила меткая стрела — закинули на его борт свои крючья, кормчий «купца» вдруг, не сбавляя хода, резко вильнул навстречу противнику, и высокий нос тяжёлого судна врезался в низкий борт ладьи. Раздался треск дерева и вопли людей, ладья сильно накренилась, несколько человек с неё полетело в воду, а тяжёлый «купец» по инерции продолжил движение, пока вообще не перевернул её. Это сразу же изменило соотношение сил в пользу обороняющихся, которые не замедлили воспользоваться подарком судьбы, безнаказанно расстреливая барахтающихся в воде пиратов. Одного, кажется, даже трезубцем загарпунили.

Кое-кто из попавших впросак пиратов оказался поумнее прочих. Пока дурачьё карабкалось на почти плоское днище своей ладьи — оттого-то она и перевернулась так легко, что была практически без киля — умные поплыли к берегу. Таковых набралось около десятка, но одного или двух отправили кормить морских крабов лучники с «купца». Остальные доплыли до отмели и встали на ноги, но один из них, схлопотав в башку летучий гостинец от пращника, споткнулся и рухнул в воду — судя по пузырям вырвавшегося из его лёгких воздуха, его можно было тоже смело вычёркивать. На второй ладье, экипаж которой уже справился с пожаром, сообразили, что дело — дрянь. Получив ещё один снаряд из тяжёлого стреломёта, на абордаж её команда не пошла, а развернулась и, спустив рей с бесполезным парусом, на всех вёслах понеслась к северу. Преследовать их быстроходную посудину торгашам на их тяжёлом судне не было ни малейшего смысла, и экипаж «купца» переключил своё внимание на тяжело дышавших спасшихся пиратов. Пара стрел воткнулась в песок у их ног, а судно направилось к берегу, и незадачливые разбойники, которых оказалось шестеро, обратились в бегство.

Вмешиваться в вооружённую разборку повздоривших меж собой аборигенов в наши планы не входило, но судьба распорядилась иначе — шестеро пиратов бежали в нашу сторону, и шансов остаться незамеченными у нас практически не было. Не повезло. Правда, бежали они трусцой, чтобы не отстали двое прихрамывающих — видимо, пострадавших при столкновении судов.

— Только арбалеты! — прошипел я Васкесу, который потянулся было за своей пушкой.

— Да, ствол только на крайняк! — согласился и Володя. Испанец кивнул, убрал пистолет, и мы дружно взвели свои тугие агрегаты. Возможно, у Серёги и баб было и своё особое мнение, но это было мнение не служивших штафирок, и нас оно как-то не заинтересовало. Демократия — она для мирного времени хороша, а мы сейчас на войне…

— Подпускаем их вон до той каменюки! — предложил Володя, указывая на валун шагах в пятидесяти от нас.

— Далековато, — пожаловался Серёга, стрелявший похуже нас.

— Бьём парами. Первыми — мы с Хренио, вы с Володей — когда мы будем перезаряжаться, — Володя кивнул, соглашаясь с моей тактикой.

— Только двоим в одного не бить, распределите цели, — напомнил он, — Встаём все вместе, рявкаем, ошарашиваем их — и шмаляйте.

— Яволь, герр фельдфебель! Я бью вон того бомжа! — выбранный мной противник живописными лохмотьями и впрямь напоминал бродягу, но имел медные шлем и маленький щит, которые ему явно жали, а мне, ясный хрен, придутся как раз впору, как и его, явно ненужный трупу, прямой меч, — Ты, Хренио — того с большим щитом или вон того с копьём — решай сам! Володя, ты с Серёгой — по обстановке!


Задумка Володи оказалась удачной. Когда мы вчетвером резко встали и рявкнули вразнобой, но громко — пираты опешили от неожиданности и остановились. Не давая им времени опомниться, мы с Васкесом выстрелили. Мой болт угодил в грудь «бомжу», хотя и ниже, чем я метил, а наш испанский мент, явно угадав мои мародёрские соображения, поразил в верхнюю часть грудины щитоносца, который со стоном завалился на бок. Мой бомжара оказался живучее, но и ему поплохело — встал на колено и опёрся на копьё — видно, что уже не боец.

Пока мы перезаряжались, оставшиеся четверо пиратов ринулись на нас, но Володя свалил уже заносящего копьё для броска бородача, а Серёга продырявил ляжку у самого таза пращнику, отчего тот тоже осел, хоть и пытался снова встать. Двое уцелевших неслись на нас с обнажёнными фалькатами, но мы с испанцем уже перезарядились — оба, получив по болту в брюшины, подломились и растянулись на земле. Насчёт наших фехтовальных навыков в сравнении с даже ранеными аборигенами никто из нас не самообольщался, и рисковать мы не стали. Перезарядившись, мы методично расстреляли подранков с нескольких шагов — орднунг юбер аллес. Бабы вздумали было возмущаться «этим варварством», но мы их возмущение дружно проигнорировали. Не по-охотничьи это — подранков оставлять. Мы же не браконьеры какие-нибудь, верно?

Наплевали мы и на обвинения в мародёрстве, когда прибарахлялись трофеями. Оружие — это вообще святое, но на сей раз мы, послав бабью «цивилизованность» подальше, не побрезговали и прочей добычей. Драное и грязное тряпьё со «своего» бомжа я снимать не стал, но его — точнее, уже мой — широкий кожаный пояс перекочевал на своё законное отныне место, мой новый шлем, как я и угадал, прекрасно разместился на моей башке, а ремённую перевязь маленького щита я перекинул через плечо. Копьё — хорошее, с длинным наконечником — я пока воткнул древком в землю, да и ознакомление с содержимым привешенных к поясу мешочков тоже отложил на потом, поскольку был занят делом поважнее — изучением своего нового меча и кинжала. Ну, новыми-то они были только для меня, а прежнему владельцу послужить успели немало, но в целом их состояние было очень даже неплохим — почти не ржавые и почти не сточенные.


Васкес тем временем хмурился, разглядывая свой меч — того же типа, что и у меня, но оказавшийся бронзовым.

— Хренио, бронзовый клинок вряд ли заметно хуже нынешних железных, — подбодрил я его.

— Ты так думаешь?

— Уверен. Присмотрись — он же у тебя почти новый, не старинный. Кто бы продолжал в железный век делать бронзовые мечи, если бы они были так плохи?

— Гм… А почему тогда с бронзового оружия перешли на железное?

— Железа гораздо больше, чем меди, так что медь дороже. А ещё дороже олово, которого совсем мало, и спекулянты накручивают на нём бешеную прибыль. Железо нынешнее — совсем дрянь, с нашей современной сталью не сравнить, но оно в несколько раз дешевле бронзы, и им можно вооружить многих. Так что твой меч — элитное оружие, которым ты можешь гордиться.

— Макс прав, — подтвердила Юлька, — в греческих преданиях простые воины воюют железными мечами, а близкие к богам герои — бронзовыми.

— Ну, если так…

Пока наш испанский мент раздумывал и заценивал свой трофей уже в качестве эксклюзивного, я принялся снимать со «своего» бомжары ремённые сандалии.

— У тебя головка не бо-бо? — ехидно поинтересовался Серёга, указывая пальцем на мои практически новые кроссовки.

— Обувь, особенно современная, снашивается быстро, — разжевал я ему, — Что будем носить, когда наша развалится?

— Ну, тогда уж местную купим…

— Когда купилки местные заработаем. Но пока-что нам никто ещё не предложил непыльной и высокооплачиваемой работы, — съязвил я, продолжая разувать труп.

Тут уж даже бабы лишь молча засопели — поскольку дежурное обвинение в мародёрских наклонностях меня не впечатлило — а мужики деловито последовали моему примеру. Володя даже рассмеялся, когда Серёга, только что осведомлявшийся о моей башке, примерил обувь одного из убитых и, превозмогая брезгливость, переобулся в неё. А что прикажете парню делать, когда угодилл он в эту переделку обутым в легкомысленные пляжные шлёпанцы? В конце концов поснимали с убитых пиратов и туники — тряпки тоже снашиваются, и запасные не помешают, так что к концу нашего прибарахления на трупах остались лишь их набедренные повязки, которыми мы побрезговали.

Убитых нами разбойников было шестеро, и у четверых были медные или бронзовые нагрудные пластины на перекрещенных ремённых лямках — как раз по одной на каждого. Конечно, до полноценного панциря им было далеко, но ведь и знаменитые греческие гоплиты на самом деле далеко не все в «анатомических» кирасах разгуливали — многие довольствовались панцирями из бычьей кожи, поверх которых вот такая нагрудная бляха вроде наших трофейных — то, что доктор прописал. Если не пропадём сразу, то на кожаные панцири мы как-нибудь уж заработаем, это дешёвка, а вот металл в античном мире — немалая ценность. На втором из пристреленных мной бандитов была бронзовая скругленная треугольная пластина с тремя выпуклыми кругами на груди и квадратная медная на спине — естественно, ему она жала, а мне пришлась впору.


Мой новый пояс оказался довольно увесистым из-за подвешенных к нему мешочков. В одном из них я обнаружил кремень и огниво с трутом, которые мне, конечно, весьма пригодятся — когда кто-нибудь из аборигенов соблаговолит научить меня обращению с ними, а второй оказался кошельком. Причём, к моей немалой радости, не пустым, а даже, можно сказать, практически полным.


В основном монеты были, конечно, медными и бронзовыми, многие с полустёртыми изображениями, а некоторые даже позеленевшими, но деньги — они и в античном мире деньги. Тем более, что несколько монет оказались всё-же серебряными.


Приятно всё-таки ощущать себя обеспеченным человеком, гы-гы! Но полюбоваться своим начальным в этом мире капиталом и заценить его как следует мне не дали.

— Местные! — предупредил не забывавший поглядывать по сторонам Володя.

Ретироваться было поздно, и мы дружно взвели арбалеты, готовясь преподать аборигенам урок хороших манер. К счастью — не знаю уж, к чьему именно — эти аборигены оказались хорошо воспитаны. Оружие у них в руках, конечно, имелось, даже пара луков, но в целом держали вновь прибывшие его так, чтобы показать нежелание применять его по назначению. С виду они, на мой взгляд, не особо-то и отличались от побитых нами беспредельщиков, но держались как-то… гм… ну, солиднее, что ли? А их предводителя я, кажется, даже узнал. Ну да, так и есть — именно этот кучерявый бородач в красном плаще как раз и распоряжался на атакованном пиратами пузатом «купце». Вот о его речи не могу сказать, что я её узнал, хотя несколько слов таки показались знакомыми, из чего я заключил, что язык всё-же родственен баскскому.


— Я не есть хорошо иметь язык! — так, наверное, прозвучал мой вымученный ответ по-баскски. И какого, спрашивается, хрена, этот торгаш вздумал обратиться именно ко мне? Я кивнул Васькину, приглашая его поотдуваться за нас. Предводитель торговцев озадаченно оглядывал нас обоих, силясь понять, кто же из нас главный. На мне, с учётом шлема и нагрудника, трофеи напялены поценнее, а у Хренио его полицейская форма незнакомого аборигенам фасона выглядит посолиднее.

У Васкеса тоже далеко не сразу вышло поговорить с собеседником — судя по его наморщенному лбу, задачка оказалась не из лёгких. Но, в конце концов они, вроде, начали понимать друг друга, и испанец начал даже переводить для нас. Я не ошибся — бородач оказался главным на «купце», хотя наш горе-переводчик и не понял, был ли его собеседник хозяином судна или только начальником его экипажа. Впрочем, для нас это пока особой роли не играло. Так или иначе, почтенный Акобал, сын досточтимого Гискона из Гадира, приветствовал нас и заверял, что не имеет к нам претензий за перехваченные нами прямо из-под его носа трофеи. Судя по кислым рожам его людей, он не врал — соберись он обмануть нас, его матросня была бы в курсе и искрилась бы улыбками до ушей. Правда, почтенный Акобал выражал сожаление о том, что мы не захватили ни одного из пиратов живым — он бы охотно купил у нас пленника за любую разумную цену. Да, да, не поскупился бы, поскольку проклятые лузитанские пираты в последние годы совсем обнаглели, а у пленника можно было бы выпытать весьма ценные сведения о них. Но — что сделано, то сделано, на всё воля богов, а пока предводитель торговцев приглашал нас на берег, где его люди разбили лагерь для отдыха и сбора добычи.

Мы переглянулись — момент был критический. Имена явно финикийские, да и Гадир — это финикийское название Гадеса, а за финикийскими купцами всякое водилось. Но почтенный Акобал поклялся Ваалом, Мелькартом и Астартой, что считает нас союзниками и намерен отнестись к нам соответственно.

— Его клятвам можно верить? — подозрительно поинтересовался Володя, когда Хренио перевёл нам — уж очень явно люди финикийца зыркали на наши шмотки и раздевали глазами наших баб, особенно Наташку.

— Он поклялся СВОИМИ богами, а с ними финикийцы не шутили, — задумчиво проговорила Юлька, — Похоже, что говорит правду.

— Да, похоже, — согласился и я, — Взгляните на эти недовольные рожи его матросни. Служивые явно не предвкушают ни поживы, ни развлечений с девочками.

При моих последних словах «девочки» возмущённо фыркнули. Но матросня в самом деле приуныла после клятвы своего предводителя, и это был хороший признак. Вряд ли простые матросы с простого торгового корабля обучены самообладанию североамериканских индейцев. Большинство «маленьких простых человечков» — обезьяны обезьянами, и скрывать свои эмоции они совершенно не умеют. А нам всё равно нужно было рано или поздно легализовываться, и раз уж мы один хрен обнаружены — лучше сделать это сейчас.

Посовещавшись и прикинув все за и против, мы решили принять приглашение финикийца, о чём наш испанский мент его и уведомил.

5. Гадес

Временный лагерь команда «купца» разбила прямо у пришвартованного к берегу судна. Им тоже досталось в столкновении с пиратами — человек пять были ранены, а в сторонке лежали двое убитых, которых как раз собирались хоронить. Но в целом настроение моряков было приподнятым. Как мы поняли из обрывков фраз — прежде чем почтенный Акобал грозным окриком велел матросне не болтать попусту — небольшая по финикийским меркам «круглая» гаула «Конь Мелькарта» только что вернулась — ну, почти вернулась — из какого-то весьма дальнего и опасного плавания, за которое их всех ожидала достаточно щедрая награда — если, конечно, боги окажутся милостивы и позволят доставить груз в целости и сохранности. Пока-что боги были милостивы — ни бурь серьёзных не послали, ни сильных и длительных встречных ветров, из-за которых плавание могло бы затянуться, и экипажу могло бы не хватить запасов питьевой воды. Хвала богам, ничего этого не случилось, а теперь вот ещё и лузитанским пиратам не дали себя ощипать, а ощипали их сами. Это, конечно, мелочь по сравнению с ожидаемой наградой, но всё равно приятно. Вот такие вела команда судна разговоры, пока строгий начальник не пресёк их — видимо, каких-то подробностей посторонним, то есть нам, знать не полагалось…

Сами мореманы в основной своей массе не показались нам похожими на финикийцев, да и говорили между собой на более-менее понятном нашему испанцу языке. То есть они явно были местными испанскими иберами — ну, за исключением разве только нескольких человек — и практически ничем не отличались ни от тех лузитанских разбойников, с которыми разделались не без нашего участия, ни от тех троих отморозков, которых мы порешили в первый день нашего попадания. Какие-то мелкие племенные различия, безусловно, должны были существовать, но мы-то ведь в них ни ухом, ни рылом. И кстати, как бы нам не пострадать от этого. Кем, а главное — чьими были те трое, нам ведь никто не доложил. Хорошо, если тоже залётные «гастролёры» или урки вне закона вроде беглых рабов, но кто даст гарантию? Что, если эти уроды окажутся вполне добропорядочными местными молодчиками, никому из местных ничего худого не сделавшими, а развлекавшимися лишь с бесправными и беззащитными чужаками? В этом случае плохи наши дела, если правда выплывет наружу, и Васкес, выслушав мои соображения, полностью с ними согласился. Обкашляв этот расклад всей компанией, мы решили своими первыми трофеями особо не светиться — благо, для постоянного ношения нам вполне хватает и сегодняшних.

Нашу легенду почтенный Акобал «схавал» вполне доброжелательно и на «вшивость» проверять не стал. И пожалуй, даже не особенно-то и заинтересовался подробностями. Видимо, не только балтийский янтарь, но и британское олово в сферу его коммерческих интересов не входили. Сам же он о своём бизнесе тоже не распространялся, сказав лишь, что является приказчиком и доверенным лицом досточтимого Волния, богатого и уважаемого в Гадире купца, владельца не только «Коня Мелькарта», но и нескольких других судов, а также прочих достойных и прибыльных дел. Что заинтересовало финикийца всерьёз — так это наши арбалеты. Торговец, как выяснилось, знал о греческом гастрафете, и для него не были секретом ни его сложность, ни его дороговизна. Наши же агрегаты поразили его простотой конструкции и тем, что сделаны «на коленке», чего мы и не отрицали. Глупо отрицать очевидное, и мы, предвидя интерес аборигенов к нашему оружию, заранее условились, что у нас были и нормальные, изготовленные профессиональными оружейниками, но мы лишились их при кораблекрушении и вместо них уже здесь, на берегу, вооружились самодельными. Тем более, что данный факт — абсолютная правда, а чем больше в нашей легенде будет правды — тем правдоподобнее будет она вся. Так оно и вышло. Трудно сказать, поверил ли Акобал всему услышанному, но оружейным обстоятельствам при таком «вещдоке» поверил безоговорочно, и это здорово повысило нашу ценность в его глазах.

Поинтересовавшись нашими ближайшими планами и поняв, что посещение ближайшего центра местной цивилизации в них входит, финикиец тут же пригласил нас отправиться в Гадир на его судне. До города недалеко, можно и пешком дойти, но разве не лучше преодолеть этот путь на добром морском корабле? Ему же, учитывая вконец обнаглевших лузитанских пиратов, четыре арбалетчика вовсе не кажутся лишним грузом. Да и вообще — тут моряк многозначительно усмехнулся — люди с нашими знаниями и способностями не на каждом шагу встречаются, и в городе нас, возможно, ожидает интересное предложение…

Какие на нас виды у финикийца, да ещё и в финикийском же городе, мы могли только гадать. Дурную репутацию этих прожжённых охотников за наживой у тех же греков и римлян, о которой нам напомнила Юлька, сбрасывать со счёта не следовало. Понятно, что это мнение их врагов и конкурентов вполне может быть и предвзятым, и даже скорее всего, но ведь и дыма без огня тоже не бывает. Поэтому уши развешивать мы не будем, предложения всякие могут быть, в том числе и такие, которые, как выражался небезызвестный дон Корлеоне, оппонент «не сможет не принять». Но если и так, то с нами хрен он тут угадал — у нас козырной туз в рукаве припрятан в виде пистолета Васкеса, и ещё неизвестно, кто кому чего будет предлагать в духе означенного крутого дона. В общем, получалось, что рискнуть стоило, на чём мы и сошлись во мнениях.

Обрадованный нашим согласием, Акобал предложил нам разделить с ним трапезу, что выглядело хорошим признаком — по обычаям большинства народов после совместной еды не полагается причинять друг другу вред. Впрочем, к предложенному им вину мы приложились лишь тогда, когда выпил и он сам, и его кормчий, да и после этого особо на выпивку не налегали. То, что обиды на это финикиец не включил и взглянул на нас даже с одобрением, тоже показалось мне хорошим признаком. А вот когда я, уже после еды, набил свою самодельную трубку сушёными ивовыми листьями и закурил, взгляд торговца стал каким-то настороженным. Причём, как мне показалось, относилось это не к факту курения в целом, а к самой трубке — именно за ней следил его немигающий взгляд. На мой вопрос о причине интереса торговец ответил, что и среди его соплеменников есть любители подышать дымом, но их курильницы другие, а такой, как у меня, он никогда не встречал. Что интересно, при последних словах моряк отвёл взгляд в сторону, и у меня сложилось впечатление, что тут он несколько лукавит. Не насчёт курения финикийцев, хорошо знакомых с коноплёй, а именно насчёт моей «странной» трубки. Над этим, пожалуй, следовало поразмыслить как-нибудь на досуге, а пока я объяснил ему, что в моей стране многие курят такие трубки, как у меня. Вроде бы, это его настороженность развеяло, но не без колебаний…

Ночевать мы расположились, конечно, в стороне от лагеря моряков и на этот раз не поленились караулить. Пистолет наш испанский мент держал заряженным, с досланным в ствол патроном, и на предохранитель его не ставил — благо, самовзводный ударно-спусковой механизм на это рассчитан. Но мореманы, хоть и кидали жадные взгляды на наших баб, вели себя прилично. Хоть и не вволю, но более-менее, сменяя друг друга, мы всё-таки выспались, а наутро, позавтракав, погрузились на «Коня Мелькарта».

С ветром морякам не повезло — по терминологии капитана Врунгеля дул крутой «вмордувинд», и практически вся команда гаулы села на вёсла. Но матросня гребла весело — по прикидкам Акобала до Гадира, то бишь Гадеса, даже таким ходом было примерно полдня пути. А мы, со своей колокольни, обратили внимание на то, что вопреки расхожему стереотипу никакими прикованными к вёслам рабами тут и не пахнет. Да так оно, собственно, и должно быть, если исходить из здравого смысла. Пиратов в море, как мы уже видели, хватает, а они ведь, по античным-то временам, не только ограбят. Люди — тоже добыча, которую на любом невольничьем рынке можно сбагрить за наличные. И если в планы купца не входит стать добычей пиратов, то для него важно, чтобы и вся его команда — немногочисленная, кстати — была с ним в этом вопросе солидарна. Свободному матросу есть что терять при попадании в пиратский плен, а что теряет раб? Для него это шанс сменить хозяина и судьбу — может быть, на ещё худшую, но может быть ведь, что и на лучшую — это уж как повезёт. Ворочать веслом — работа не из лёгких, а главное — не сулящая никаких перспектив на улучшение, и какой смысл рабу дорожить ей? Ещё ведь вовсе не факт, что у нового хозяина на новом месте жизнь окажется тяжелее…


По дороге торговец, поручив управление судном кормчему, подсел к нам поболтать — типа, светской беседой нас развлечь. И в ходе болтовни то и дело — как бы невзначай — заговаривал о своём хозяине.

По его словам выходило, что досточтимый Волний — хозяин правильный, и служится у него хорошо. Не в том смысле, что легко — это Акобал подчеркнул особо — но Волний не самодур и достать ему звезду с неба не прикажет. В том, что в нормальных человеческих силах, он требователен, но справедлив, а главное — своих людей в беде никогда не бросает.

Финикиец почти не ошибся в расчётах — пусть и не в полдень, но ещё задолго до вечера впереди показался город. По омывающему его морю сновали небольшие рыбацкие суда, представлявшие из себя уменьшенные копии «Коня Мелькарта», а при приближении к Гадесу нас остановила 'длинная' военная бирема, судя по двум рядам вёсел.


Впрочем, остановила дружески — и судно, и самого Акобала местные должностные лица, видимо, хорошо знали. Так, поболтали с ним немного на гортанном языке, явно финикийском, да и дали отмашку продолжать движение.

— А чего вояки без мачты с парусом? — не понял Володя.

— А это и не вояки, это морские менты, — разжевал я ему, — Окрестности города патрулируют от пиратов и контрабандистов. С двумя рядами вёсел они любую ладью и любого «купца» догонят в два счёта, а парус им на малых расстояниях без надобности.

Переговаривались мы, естественно, по-русски, так что наше дремучее невежество в морских делах для аборигенов так и осталось нашей тайной. Оно и к лучшему, если учесть, что по нашей легенде мы уже обогнули с севера на попутных кораблях всю Европу…

Наша гаула вошла в залив, и нас поразило, как изменилась береговая линия. Современный Кадис — естественно, старый город — стоит на соединённой с материком косе, а Гадес финикийцев — ну, точнее, Гадир, если по ихнему — оказался на острове.


Удивил нас и Акобал, направивший своё судно не к причалам финикийской цитадели, а к предместью на материке напротив неё. Там тоже виднелись и добротные финикийские постройки, но в основном преобладали примитивные местные и, по юлькиной оценке, даже кое-где и греческие. То есть в предместье явно обитали диаспоры, не относящиеся к «титульной нации» города. Зато гавань тут оказалась гораздо обширнее, чем в финикийской части города, и именно в ней разгружалось большинство прибывающих в Гадес судов, не говоря уж о рыбацких баркасах. Как раз на наших глазах к причалу пришвартовалась здоровенная гаула, заметно крупнее акобаловой, и с неё начали сноровисто вызгружать какие-то тюки и амфоры, пока начальник или хозяин корабля завёл беседу с портовым чиновником.


«Конь Мелькарта» прошёл дальше, миновал солидные каменные причалы и уткнулся в простой деревянный в самой глубине гавани. Поручив кормчему руководить разгрузкой, Акобал быстро переговорил с встретившим его служителем склада — кажется, говорили по-иберийски — и поманил нас за собой. Переглянувшись, мы последовали за ним — по сходням колонной по одному, а на причале перестроились в колонну по два. Впереди мы с Васькиным, за нами бабы, замыкали Володя с Серёгой. Это было условлено ещё на корабле — раз мы выдаём себя за княжеских посланцев, коими могли быть только дружинники, значит — должны быть привычны ходить строем. Арбалеты мы держали в положении «на плечо», но колчаны с болтами сдвинули на правый бок для максимальной готовности к стрельбе. Морды, естественно, сделали кирпичом, дабы никому из портового отребья и в голову не пришло попробовать нас на зуб. Впрочем, тут никто особо и не бездельничал.

От склада — небольшого и явно частного — мы прошли по немощёной, но достаточно хорошей грунтовой дороге между каменными оградами дворов и подошли ко входу в довольно приличного вида усадьбу — по мнению Юльки греческого стиля, хотя и без притязаний на классическую помпезность. Акобал попросил нас подождать во дворе вместе с сопровождавшим его матросом с гаулы, а сам прошёл в дом.

— Нас не схватят? — опасливо поинтересовалась Наташка.

— Вряд ли, — успокоил её Володя, — Дом небольшой, и сильных слуг в нём — пара-тройка, не больше.

— Спрятать там можно и десяток, — заметил Серёга.

— Можно, если подготовить засаду загодя, — согласился и я, — Но у них не было на это времени.

В самом деле, никого из своих людей финикиец вперёд себя не послал, да и идти-то тут было всего ничего, так что подготовить нам пакость обитатели усадьбы не успели бы чисто физически. Это, конечно, не значило, что можно расслабиться совсем, но и особо напрягаться смысла не было. Нападать на нас прямо сейчас здесь явно никто не собирался.


Переговорив — по-русски, конечно — на эту животрепещущую для нас тему, мы даже успели выкурить трубку, затягиваясь по очереди, когда показавшийся в дверях Акобал пригласил нас в дом — прямо так, даже не разоружаясь. В доме финикиец представил нас хозяину — седому, но довольно крепкому старику, показавшемуся мне непохожим ни на финикийца, ни на грека, ни на ибера, а затем представил нам его — досточтимого Волния, ведущего здесь все семейные дела почтенного купеческого клана Тарквиниев. Досточтимый, как выяснилось, тоже прекрасно владел иберийским языком, так что двойного перевода нам не потребовалось. Он с интересом выслушал краткое изложение нашей легенды и с ещё большим интересом посмотрел наши арбалеты, после чего, не вдаваясь в подробный допрос о наших приключениях, сразу же поинтересовался, каков наш князь и хорошо ли нам у него служилось.

К этому вопросу мы подготовились заранее и ответили, как и было между нами условлено — что князь наш весьма велик и грозен, и у него не забалуешь, а уж службу порученную не исполнить — да упасут всемилостивейшие боги от такой беды! Добавив ещё несколько славословий своему несуществующему повелителю и лишь косвенным образом тонко намекнув, как затрахал нас этот самодур, мы явно произвели на хозяина усадьбы благоприятное впечатление. Во всяком случае, он понимающе усмехнулся и посетовал на то, что страна наша, как он понял, находится слишком далеко, и путь туда слишком труден и опасен, а его почтенные гости, как он видит, не очень-то к нему готовы. И хотя он, конечно же, может лишь приветствовать нашу преданность своему великому и мудрому повелителю, не желаем ли мы, находясь здесь, послужить другому — гораздо менее великому, но едва ли менее щедрому? Заметив наши заранее согласованные и срежиссированные недоверчивые усмешки, Волний добавил, что ещё ни один человек, служащий роду Тарквиниев, не жаловался на хозяйскую скупость. Те же, кто служит на совесть, имеют все шансы разбогатеть и сделаться уважаемыми людьми. Поэтому он предлагает нам хорошенько подумать над этим, а пока нас накормят и определят на постой. По его знаку, означающему окончание приёма, Акобал вывел нас из основного здания в пристройку и передал с рук на руки хозяйскому управляющему.

Роскошных апартаментов нам, конечно, никто не предоставил, но разместили по местным меркам неплохо — проходя по двору, мы заметили, что помещение для домашних слуг выглядит куда скромнее. Накормили, правда, вместе со слугами, но сытно — ячменной кашей и рыбой с пшеничными лепёшками, оливками и виноградом, да и вино оказалось неплохим. Не знаю уж, как тут принято обращаться с домашними рабами, но на их кормёжку хозяева, похоже, не скупились. Да и не выглядели обедавшие с нами рабы «крепышами из Бухенвальда».

— Кажись, нам дают понять, что на службе мы будем питаться ещё лучше! — предположил Володя, и мы, поразмыслив, согласились. Собственно, никто и не сомневался, что предложение старика надо принимать, просто следовало набить себе цену. Когда освоимся и осмотримся — будет виднее, а пока надо брать, что дают. А судя по интересу старика к нашим арбалетам, задействуют нас наверняка по воинскому ремеслу. С одной стороны, после срочной службы в «непобедимой и легендарной», такая перспектива не могла не насторожить, но с другой — в этом мире профессия воина всяко почётнее, чем в нашем, а служба нас ожидает не в казённой армии, а явно в частной, нечто вроде ЧОПа нашего мира, а это уже совсем другое дело…

Вечером мы с Хренио объявили досточтимому Волнию о нашем принципиальном согласии и предложили обсудить детали. Старый этруск — судя по принятым в этом роду именам — объяснил нам в общих чертах своё видение нашей службы. Оказалось, что нас угораздило попасть в довольно оживлённую обстановку. В глубине страны взбунтовались турдетаны — как мы поняли, местное иберийское племя. У семьи же Тарквиниев находятся в тех местах принадлежащие ей рудники и металлургические мастерские, приносящие семье немалые доходы, и Волний намеревался на днях отправить туда подкрепление. Именно в него нам и предлагалось вступить в качестве воинов-стрелков. Как пояснил наш наниматель, сражаться с бунтовщиками в чистом поле там найдётся кому и без нас, нам же предстоит охрана тамошнего семейного предприятия. Это в идеале, поскольку в условиях бунта никто ничего гарантировать не может. Но где дополнительный риск — там ведь и дополнительное вознаграждение, а рисковать своими людьми понапрасну в семье Тарквиниев не заведено.

Переглянувшись, мы согласились — без особого восторга, конечно, но выбирать было не из чего. Старик же, получив наше согласие на найм, тут же велел своему управляющему выдать нам аванс, в качестве которого каждый из нашей четвёрки стал обладателем пяти серебряных монет гадесской чеканки. Кроме того нам было объявлено, что с этого момента мы поставлены, говоря современным языком, на полное довольствие.

Утром следующего дня хозяйский управляющий повёл нас на рынок для закупки всего необходимого. Как оказалось, «полное довольствие» по понятиям этого времени означало лишь еду, питьё и кров, а экипироваться мы должны были за собственный счёт. Собственно, для приобретения экипировки нам и был выдан аванс.


Впрочем, за некоторым исключением. Когда я, остановившись у лавки кузнеца-оружейника, пожелал прицениться к массивным железным наконечникам для стрел, управляющий сообщил — к моему немалому удовольствию, что расходные боеприпасы идут за счёт нанимателя, после чего принялся яростно торговаться с кузнецом. В результате наши дорожные котомки сразу же потяжелели, приняв в свои утробы свёртки с тремя десятками маленьких, но смертоносных железяк на каждого. Когда управляющий расплачивался, я обратил внимание, что стоил каждый наконечник одну маленькую бронзовую монетку, которых у нас хватало трофейных. Так же бесплатно нам досталась и нужная для их прикручивания к древку суровая нить, и по мотку крепкой бечевы для запасных тетив. Но на расходниках халява и закончилась.

Прежде всего, посовещавшись, мы вспомнили, что сырое дерево недолго сохраняет свои упругие свойства. То, что годилось в качестве временной меры, не годится для долгосрочного применения, и нам следовало первым делом сменить «кризисно-выживальщические» дуги наших арбалетов на что-то посерьёзнее и подолговечнее. Поэтому мы направились к торгующим готовыми изделиями и полуфабрикатами плотникам со столярами в поисках подходящих хорошо просушенных досок. Идеалом был бы тис, но дела с ним никто из нас в прежней жизни не имел, и как выглядит его древесина, мы не имели ни малейшего понятия. Проконсультироваться же с аборигенами — так, чтобы наверняка, без ошибок — было затруднительно даже через нашего переводчика-баска. Все-таки современный баскский — ни разу не древний иберийский. Прикинув хрен к носу, мы тис по этой причине забраковали и решили поискать что-нибудь более знакомое. К счастью, нам удалось обнаружить ясень. В лесу я бы его хрен нашёл — тоже ведь не знаю, как выглядит само дерево, но древесина-полуфабрикат — другое дело. С ясенем я как-то раз дело имел, когда делал себе на заводе хороший нож — в то время таких было ещё нигде не купить — и на накладки рукояти и ножны искал хорошее дерево, достойное клинка. Эх, сюда бы мне сейчас тот нож! Увы, он остался дома, как и многое ещё, что мне бы тут весьма пригодилось… Вот тогда-то, когда я его делал, мне как раз ясеневую древесину и показали, а в процессе работы над накладками и половинками ножен и последующего горделивого любования делом своих рук я хорошо запомнил текстуру.


Она похожа на дубовую, только ясень пористее, а главное — тонкие тёмные прожилки поперёк годичных колец у него идут через всю толщу доски. Хорошо заметно это, конечно, только на полированной поверхности, а к местным грубо обработанным полуфабрикатам мне пришлось внимательно приглядываться, дабы не ошибиться. Но ничего, разобрался и опознал. Приценились, выбрали заготовки — тоже, кстати, не чисто ритуальная процедура. Полноценными свойствами обладает только ядровая древесина, внутренняя, которая потемнее, а светлая заболонная, что ближе к коре — дрянь. На художественные поделки или на топливо годится, а в серьёзное дело — сразу на хрен. Я этот нюанс просёк, когда к своему ножу деревяшки делал, а тут ещё и Наташка, вдруг заинтересовавшаяся, чего это мы там колупаемся, тоже эту тонкость подтвердила. Она, оказывается, студентка Лестеха! Млять! И не сказала сразу, когда я ломал башку в лесу над деревом для наших агрегатов! Ну и кто она есть после этого! Хотя и мы, конечно, тоже хороши. Володя не вспомнил, я не поинтересовался, посчитав бестолковой гуманитаршей, а ей самой и вовсе было никчему. Бабы ведь ставить себя на место другого не приучены, и ей и в голову не пришло, что мы можем не знать столь элементарных вещей. Но — так или иначе разобрались, заготовки выбрали и на пару медяков каждый разорился. Дороговато для мира, где дерева до хренища, а металла не в пример меньше? Так ведь и деревяшка-то не просто вчера срублена, а просушена хрен знает сколько времени и предварительно обработана. Тут от силы четвертушка от медяка за саму деревяшку, а всё остальное — за возню с ней.

Щиты у нас уже имелись, а у меня, хвала богам, и хороший медный шлем, что уберегло мой кошелёк от серьёзной траты — остальным пришлось выложить по половине серебряной монеты — сдачу им отсчитали бронзовыми — за кожаные шлемы. Выбор был достаточно широк — от помпезных, имитирующих греческие коринфского типа, даже под металл подкрашенных и навощённых для блеска, и до совсем уж похабных, из мелких обрезков кожи сшитых, чем обеспечивалась их дешевизна. Сперва-то все, конечно, приценивались к шикарно выглядевшим «греческим», но быстро поняли, что это вариант для пижонов, по соотношению «цена-качество» далеко не оптимальный. Похабщину брать, конечно, тоже не хотелось, это ведь — себя не уважать. Остановились в конце концов на компромиссном варианте — не имитирующим металл, без помпезного гребня, сшитом из отдельных кусков, зато с назатыльником, а сама основная часть укреплёна дополнительными полосками и проклёпана в наиболее ответственных местах железными заклёпками. Да и чисто внешне такой шлем выглядел уж всяко посолиднее дешёвки.


А вот на кожаные панцири нам пришлось раскошелиться всем четверым, облегчив свои кошельки на серебряную монету и несколько бронзовых. Но что было делать? Это гоплит-фалангист защищён большим щитом и может в принципе сэкономить на доспехах, если не стоит в первой шеренге строя, а наши маленькие щиты такой возможности не предоставляли. Поворчав, мы потрясли мошной и облачились в толстую бычью кожу. Дополнительно пришлось разориться на такие же кожаные наручи и поножи, но экономить на здоровье и безопасности было глупо. Многие туземцы экономят, как мы заметили, маскируя скаредность удалью, но нам-то это зачем, когда возможность есть?


А потом наши глаза полезли на лоб, когда мы узнали цену обыкновенных, казалось бы, тряпок, оказавшихся лишь немногим дешевле наших кожаных доспехов. После сообразили, что кустарное ткацкое ремесло развито слабо, и производительность его мизерная, так что удивляться особо нечему. Трофейные туники у нас, хвала богам, имелись, но требовались шерстяные плащи, да и тряпки для баб, и это удручало. К счастью, управляющий подсказал, что изделия из тканей дешевле в финикийской части города, поскольку финикийцы торгуют продукцией крупных мастерских, где используется бесплатный труд рабов.

В результате мы отправились на остров, высившийся громадой своих мощных укреплений. Как сказал ставший нашим невольным гидом управляющий, внутрь городских стен стража чужеземца не допустит, но в этом и нет нужды, поскольку торговля идёт перед стенами. Так оно и оказалось.


Довольно быстро мы нашли лавки торговцев тканями и готовыми изделиями из них, в одной из которых, поторговавшись с помощью управляющего, приобрели довольно приличные воинские плащи гораздо дешевле, чем в предместье. Но если управляющий надеялся, что на этом его мытарства заканчиваются, то напрасно — наши бабы дорвались до шопинга! Впрочем, их можно было понять — на рынке было практически всё, и от товарного изобилия разбегались глаза.


Пока Юлька с Наташкой, вгоняя Володю с Серёгой в тоску, приценивались к тончайшему полупрозрачному египетскому полотну, стоившему немерянных денег, а обломившись, переключились на осмотр ещё более дорогих пурпурных тканей и ювелирных украшений, мы с Васкесом злорадно ухмылялись. Оказалось — зря. Местные покупательницы — по крайней мере, те, что помоложе и посимпатичнее — одевались в основном по греческой моде, и кое-кто — в это самое египетское полотно, сквозь которое просвечивало соблазнительное тело. Это ведь в старости семитки нередко бывают безобразны, а в молодости они зачастую очень даже аппетитны, и нам с испанцем пришлось испытать немалые муки. Вдобавок, неподалёку торговали живым товаром, в том числе девушками, и продавец, конечно же, показывал покупателям товар лицом, то бишь обнажённой натурой. И каково было нам с Хренио означенную натуру наблюдать! Тут уж мстительно ухмыльнулись Володя с Серёгой, когда управляющий назвал нам цены на молодых красивых рабынь, отчего нам едва не поплохело. Правда, добавил, что по ту сторону города, тоже вне городских стен, находится храм Астарты, где к услугам жаждущих женского тела есть немало жриц любви, но дорогие берут серебром, а от дешёвых, которые одарят любовью за несколько бронзовых монет, велик риск подцепить в нагрузку к любви ещё и скверную болезнь. Ага, утешил, называется! Переться вокруг города лишь для того, чтобы взглянуть на храм с его жрицами и только облизнуться мы, естественно, не пожелали. В качестве теперь уже настоящего утешения управляющий подсказал нам, что там, куда мы вскоре направимся, будет немало местных женщин — молодых вдов, относительно порядочных, но весьма стеснённых в средствах к существованию, среди которых найдутся и сговорчивые…

Наши бабы тем временем тоже успели найти некий разумный компромисс между своими разгулявшимися хотелками и кошельками своих кавалеров — весьма близкий к их полному опустошению, судя по их кислым физиономиям. Прибарахлившись с грехом пополам по той же греческой моде обычным полотном вместо египетского и бронзовой бижутерией вместо золотой и серебряной, они бросали завистливые взгляды на богатеньких финикиянок, явно проникаясь марксистскими убеждениями. Особенно досталось ни в чём не повинной супруге почтенного Акобала, семейство которого мы повстречали на рынке. Финикиец, получивший вчера «получку» за рейс, как раз на глазах у лопающейся от зависти Наташки приобрёл для жены пару золотых серёг весьма тонкой работы, да ещё и с самоцветами. Увидев нас, моряк охотно поболтал с нами и одобрил наше решение поступить на службу к семье Тарквиниев. По его словам, с такими хозяевами не пропадёшь, и уж точно не прогадаешь — иначе разве служил бы им он сам? Впрочем, об этом он мог бы и не говорить — массивная золотая цепь с медальоном на шее, пара браслетов на руках и перстень-кастет с широкой блямбой в виде львиной головы на пальце были красноречивее любых слов. Ещё красноречивее выглядела его половина в наряде из того же египетского полотна, да ещё и с пурпурной вышивкой по краю, что наших баб и вовсе вогнало в ступор, а Володя с Серёгой скисли ещё сильнее, предвидя долгое и нудное «пиление». Так или иначе, шопинг закончился, и мы вернулись в предместье — как раз к обеду.

Вторую половину дня мы посвятили приведению в порядок и подгонке нашей новой амуниции и оснащению арбалетных болтов приобретёнными наконечниками. Заметив наше усердие, хозяин приказал управляющему оборудовать для нас стрельбище прямо во дворе, и весь остаток дня мы тренировались, приноравливаясь к возросшему весу наших боеприпасов. Пока ещё со старыми дугами — сухой ясень обрабатывается тяжеловато, и к концу дня мы бы один хрен не успели, да и противопоказана спешка в серьёзном и ответственном деле. Тут ведь даже и просто помозговать требовалось. И сухое дерево недолго будет полноценно пружинить, если держать всё время согнутым, с натянутой тетивой. Значит, её надо снимать в мирной обстановке и натягивать снова перед возможным боем. У средневековых арбалетчиков для этого специальная приспособа была, довольно гормоздкая и возившаяся обычно в обозе. Нам же требовалось изыскать способ обойтись без неё. В конце концов придумали сделать на дугах дополнительные упоры для петель вспомогательной тетивы, которая будет подлиннее боевой. Надо снять её — одеваешь эту, взводишь, снимаешь боевую, спускаешь со взвода и снимаешь вспомогательную. Надо привести арбалет в боеспособное состояние — аналогичным манером действуешь. Но это позже сделаем, а пока следовало хотя бы со старыми дугами боевые возможности выяснить. Оказалось очень даже неплохо — выданный нам хозяином для расстрела старый кожаный щит наши болты пронизывали навылет с пятидесяти шагов. Большего расстояния во дворе попросту не нашлось, иначе показатель наверняка был бы гораздо лучшим. С той же дистанции мы так же убедительно издырявили и старый, посечённый в боях, кожаный панцирь, а с двадцати шагов пробили и бронзовый умбон того расстрелянного ранее щита. Правда, только один раз, попав в серединку, поскольку при боковых попаданиях болт рикошетировал. Это заставило нас уделить больше внимания точности стрельбы. В усадьбе нашлись весы, и мы заморочились приведением наших боеприпасов к строго одинаковому весу, унифицируя по возможности и геометрию. Изумлённый управляющий позвал хозяина, и у почтенного главы клана Тарквиниев тоже полезли глаза на лоб, но результат подтвердил нашу правоту — уже при свете принесённых домашними рабами факелов мы убедительно расстреляли с предельной дистанции старые кувшины. В общем, наш наниматель остался нами весьма доволен…

6. На службе

В следующие три дня нас познакомили с нашими будущими товарищами по оружию и с командиром. Командира — такого же ибера, как и его люди — полагалось именовать почтенным Тордулом. Двое из пришедших с ним воинов называли его, правда, просто Тордулом, без «почтенного», но дозволялось это только им одним. Попытавшийся последовать их примеру новичок был так задрочен начальником на тренировке, что едва не падал от изнеможения.

— Повоюй под его началом с наше, да заслужи его уважение в боях — вот тогда и для тебя он станет просто Тордулом! — растолковали наказанному два ветерана. Мы же, понаблюдав, намотали себе на ус — после того, как Хренио разобрался в ситуёвине сам и разжевал её для нас. Слишком слабы мы ещё были в иберийском языке, чтобы понимать всё самим сходу. Спасибо хоть, Тордул, который «почтенный», оказался всё-же не долботрахом и въехал в наше плохое владение языком. Впрочем, понимать стандартные команды нас научили быстро — не так уж они и сложны. Строевой подготовкой нас тоже особо не дрочили. Всё это шагание в ногу, да ещё и со слитным выбиванием пыли из плаца, называемым «строевым шагом» требовалось только от тяжёлой линейной пехоты вроде греческих гоплитов, мы же представляли из себя пехоту лёгкую, подвижную, тесным плотным строем не воюющую. Вспомнив армейские навыки, вбитые в нас в «непобедимой и легендарной», мы с Володей продемонстрировали начальнику такой класс строевой подготовки, что тот офонарел. Не ударил в грязь лицом и Васкес, оттянувший собственную солдатскую лямку в испанской армии. Даже не служивший срочную Серёга после школьной НВП и институтской военной кафедры оказался недюжинным знатоком шагистики — ну, по сравнению с не обученными ничему подобному иберами.

Вот в чём нам пришлось здорово помучиться — так это в рукопашной. Ведь «длинным коли, коротким коли» — это не для нас. Бой врассыпную предполагает серию поединков, что значительно повышает требования к фехтовальным навыкам бойца. Дав нам денёк на замену дуг арбалетов и их повторную пристрелку, Тордул взял нас в жёсткий оборот, и тут нам небо показалось с овчинку! Даже бывшего спецназера Володю иберы Тордула побивали не единожды и не дважды. Меня с моим небольшим ещё доармейским опытом спортивного фехтования как-то раз сделал даже салага-новобранец! Это ли не конфуз! А чего ещё было ожидать, когда в античном мире, а на его варварской периферии — в особенности, фехтованию учатся сызмальства? Мелкая пацанва, которой по нашим меркам ещё только из рогаток по воробьям пулять, да девчонок за косички дёргать, уже имеет кое-какие навыки обращения с оружием.


Да и нашему испанскому менту доставалось частенько. В современной Испании с её помешанностью на корриде редко какой испанский мальчишка не мечтает стать знаменитым тореро, и Васькин крепко надеялся на свой точно поставленный укол шпагой. Но испанские быки не пользуются щитами, а иберы владели ими в совершенстве, и это изрядно осложнило нам жизнь. Хуже же всех пришлось Серёге, не умевшему вообще ничего — его неизменно колотили все. Не задрочили нас в эти дни лишь потому, что Тордул всё-же понял некоторые особенности прицельной стрельбы из арбалета, требующей не сбитых и не слишком уставших рук и несколько щадил нас. Зато драться с нами ставил своих ветеранов, так что нашим арбалетным превилегиям новобранцы-иберы не очень-то завидовали…

Такое явление, как «разговорчики в строю» наш командир в принципе допускал, но требовал от нас, чтобы мы даже между собой говорили по-иберийски. Поначалу мы ворчали, но во время одной из коротких передышек между учебными боями он разжевал нам свою позицию. Как оказалось, его ни разу не волнует тот факт, что на непонятном ему нашем родном языке мы почти наверняка перемываем кости лично ему — в конце концов, то же самое делают и все остальные. Разве меняется суть оттого, что они делают это по-иберийски, а значит — шёпотом? Но в строю речь каждого должна быть понятна всем, и он хочет, чтобы мы как можно скорее овладели языком в полной мере. Это было и в наших интересах, так что все наши возражения отпали сами собой.

В целом, сравнивая нашего начальника с отечественными отцами-командирами, мы не могли не отметить, что дрочит он нас исключительно по делу, а никакой идиотской муштры по принципу «чтоб затрахались» у него нет и в помине. И, в отличие от «родного» армейского командования, Тордула мы зауважали по-настоящему.

Готовили нас, конечно же, «не просто так, а по поводу». На четвёртый день досточтимый Волний устроил нашему отряду смотр. Кроме нас, четырёх арбалетчиков, он состоял из десятка пращников-балеарцев и двух десятков копейщиков с овальными щитами покрупнее наших маленьких круглых цетр, но помельче римского скутума.


Копья были тоже не особо длинные, как раз для подвижного боя, а у большинства имелись и дротики, в том числе и цельножелезные — саунионы, при виде которых нам стало понятно, откуда растут ноги у пилума римских легионеров. После смотра и показательного учебного боя, которыми старый этруск остался доволен, его управляющий роздал каждому по серебряной монете — в качестве премиальных за хорошую подготовку, а Тордул дал всем «увольнительную» на остаток дня.

Иберы, кто не был женат или не имел постоянной подружки не слишком тяжёлого поведения, направились в известную им местную забегаловку, имея целью недорого нагрузиться вином и совсем бесплатно подраться с финикийской матроснёй. Володю с Серёгой, прознав о полученной ими премии, бабы снова раскрутили на шопинг, а мы с Васькиным решили просто прогуляться. За предместьем располагалась небольшая речка, а за ней — бедная рыбацкая деревушка, в которой по словам управляющего из-за конкуренции со стороны гораздо лучше оснащённых и имеющих превилегии финикийцев и благополучные-то семьи едва сводили концы с концами. Депрессивный район, если говорить современным языком. Будучи при мечах и кинжалах, мы могли не опасаться приключений с местной шпаной, зато кое-какие иные приключения, если повезёт, могли наклюнуться. Характер этих желанных для нас приключений диктовался самцовым инстинктом, не очень-то удовлетворённым за дни сидения в лесу, а теперь и вовсе раздраконившимся при виде не слишком тепло одетых баб на гадесском рынке. Как искать понятливых и сговорчивых, тоже особых сомнений не вызывало. Понятно, что и в депрессивном районе таковы далеко не все, но в общей массе всегда найдётся и такая. А искать, естественно, на водоёме, куда бабы ходят за водой или постирать тряпьё, да и не только тряпьё. В отличие от греков с римлянами, здешний народ не знал общественных бань, и свои гигиенические проблемы решал проще и естественнее…


Нам повезло. Вскоре после того, как мы уселись на траве со своей стороны речки, со стороны рыбацкого посёлка к берегу спустилась молодая разбитная бабёнка, быстренько освободилась от своего убогого тряпья и полезла купаться. Увидев нас, она слегка испугалась, но наше уравновешенное поведение её успокоило, а блеск и звон пересыпаемых из ладони в ладонь медяков весьма заинтересовали. На этом, само собой, и строился наш незамысловатый расчёт. Район-то депрессивный, и чем торгануть бабе из такого района окромя своего передка? Переплыв речушку в пару взмахов, местная «русалка» замаскировалась от нескромных взглядов с той стороны в зарослях, но так, чтобы нам с нашего места было на что посмотреть. Судя по обеим растопыренным в нашу сторону пятерням, молодая рыбачка ничего не имела против того, чтобы быстро и легко подзаработать — лишь бы только перед роднёй и соседями на этом не спалиться. Из-за плохого знания языка нам, правда, пришлось объясняться с ней больше жестами, чем словами. По пять медяков с каждого нас вполне устраивало, но эта стерва возмущённо зажестикулировала, давая понять, что десяток — это «с носа». Такая расценка нас бы по причине сексуальной неудовлетворённости тоже устроила, но мы уже заметили жадный блеск в её глазах и поняли, что можно поторговаться. Этим мы и занялись из спортивного интереса, сбив в конце концов цену до семи медяков с каждого. В общем, договорились, и она выбралась к нам на травку, предоставив себя в наше распоряжение…


А наутро следующего дня, плотно позавтракав, наш отряд выслушал напутственную речь нанимателя и погрузился в три небольших туземных ладьи вроде давешних пиратских — просто так и в этом мире никто никому не платит, и нам предстояло зарабатывать свои деньги потом и кровью.


Грести нам в этот раз пришлось вместе со всеми, но длинные узкие ладьи были лёгкими и шли ходко, а там уже поймали и попутный ветер. Мы быстро пересекли окаймлённый островами морской залив и обогнули мыс напротив финикийской части Гадеса, на котором располагался иберийский городок Гаста. За мысом морские волны увеличились, и качка резко усилилась, но это было явно ненадолго — мы шли вдоль берега, направляясь к эстуарию реки Бетис, в которой Хренио, несмотря на изменившуюся береговую линию, легко опознал современный Гвадалквивир. Мы угадали — наш дальнейший путь был вверх по реке. Ветер стих, паруса пришлось спустить, и мы снова уселись на вёсла. Грести против течения стало несколько труднее, зато исчезла качка. К полудню берега моря уже скрылись из вида, и у ближайшего удобного для причаливания места Тордул объявил привал.

Пока на кострах поспевал обед, начальник ввёл нас в курс предстоящих нам задач. Наш путь лежал в Кордубу — крупный металлургический центр в глубине страны, где семье Тарквиниев принадлежало несколько рудников и литейные мастерские.


Бунт местного населения подвергал нешуточной опасности имущество нашего нанимателя, а он был не из тех, кто мирится с подобным безобразием. Кое-какие собственные силы у досточтимого Волния там уже имелись, и нам предстояло увеличить их мощь.

Более подробно обстановка в изложении нашего командира выглядела следующим образом. Выдвинувшиеся и достигшие власти во время прежних войн вожди Кулхас и Луксиний не захотели довольствоваться положением мелких царьков в своих городках и вознамерились подмять под себя всю окрестную территорию. Оба помимо личных кельтских банд-дружин и турдетанского ополчения подвластных городов имеют ещё и наёмные отряды кельтиберов. Южные царьки — Аттен и Коррибилон — официально держат нейтралитет, но многие их подданные тоже присоединились к бунту, а финикийские города Малака и Секси открыто поддерживают мятежников. Вдобавок, Кармона — центр владений мятежного Луксиния — лежит на пути к Кордубе. В принципе досточтимый Волний всегда ладил с вождями, и у них не должно бы быть причин для вражды с его людьми, но мятеж есть мятеж — в неразберихе всегда найдутся желающие воспользоваться беспорядками. Поэтому с завтрашнего дня следует быть готовыми к любым неожиданностям, а уже с этой ночи — нести строгую караульную службу. Кроме нашего нанимателя в Гадесе есть и другие владельцы рудников, тоже направляющие туда свои собственные подкрепления, аналогичные нашему. Но согласовать свои действия меж собой досточтимые хозяева то ли не смогли, то ли не захотели, так что каждый отряд будет добираться до места назначения самостоятельно.

— Кто в лес, кто по дрова, долбаные угрёбки! — прокомментировал Володя, раздосадовано сплёвывая.

— Млять! — поддержали его мы с Серёгой.

— Каррамба! — присоединился к нашему мнению Васкес.

Смысл наших выражений был настолько ясен по интонации, что Тордул даже не поинтересовался их точным переводом на иберийский. Он и ещё кое-что попытался нам рассказать, но из-за плохого знания языка поняли мы далеко не всё. Что ещё, вроде бы, Аттен с Коррибилоном тоже посылают туда кого-то, а возле самой Кордубы стоит ещё и какой-то Ромен — и тоже, надо полагать, не в гордом одиночестве. Хреново всё-таки не знать языка!

Начальник усилил бдительность вовремя. Уже на следующий день мы заметили на южном берегу реки конные разъезды, в которых наш командир и его ветераны опознали кельтиберских наёмников кармонского Луксиния. Те нас, конечно же, тоже заметили, а один из разъездов даже подъехал к самой воде и окликнул. Тордул переговорил с ними, сообщив, что мы — люди досточтимого Волния. Реакция кельтиберов не показалась мне очень уж дружелюбной, но как-то дело всё-же устаканилось без драки. Лихая мятежная кавалерия сделала вид, что любезно пропускает нас, а мы — что на полном серьёзе нуждались в их любезности. Дипломатия-с, мать её за ногу!


Потом начали попадаться и пешие отряды, в принадлежности которых как-то тоже сомневаться не приходилось. С этими взявшимися за оружие пейзанами договориться было труднее — их вожаки, только-только выбившиеся «из грязи в князи», зачастую строили из себя пуп земли. Но у них были пращники, и проверять их мастерство на себе никому не хотелось — не за бесцельные стычки нам платил наниматель, да и вообще… Скрипя зубами, наш командир вёл переговоры с каждым таким возомнившим себя властью прыщом, которого не удавалось миновать, свернув к противоположному берегу реки. Чаще, к счастью, удавалось, и пару раз местные «паханы», жутко оскорблённые проявленным нами «неуважением к власти», приказывали своим пращникам обстрелять нас. Хвала богам, это были не балеарцы, да и метали они разнокалиберные камни, а не свинцовые «жёлуди», так что их стрельба ушла в «молоко».

Тем не менее, эта «народная борьба» нам здорово досаждала. Ведь каждый раз переговоры о мирном проходе сводились в той или иной форме к банальному вымогательству, и начальству стоило немалого труда отклонять эти наглые притязания без явной ссоры. Привалы на берегу нам пришлось прекратить — вставали на якорь посреди реки и питались всухомятку. Лишь изредка приставали к какому-нибудь маленькому селению, дабы набрать воды в колодце или роднике, поскольку воду из реки пить всё-же без крайней нужды не стоило. Через день на северном берегу показалась Илипа — небольшой иберийский городок, ничего примечательного из себя не представлявший — всё те же деревянные причалы и всё та же низенькая каменная стена с деревянным парапетом по верху. Естественно, мы проигнорировали приглашающие жесты стражи на причалах, отклонившись к южному берегу, так что городишко особо и не разглядели. Впрочем, местная власть попыталась проявить настойчивость, отрядив за нами в погоню пару ладей. Нагнав нас и увидев вместо беззащитных торгашей хорошо вооружённый отряд, таможня скисла и дала «добро», хотя и клятвенно заверила нас, что до Кордубы мы живыми точно не доберёмся, а если доберёмся, то уж обратно нам «дружески» рекомендовалось сделать хороший крюк. Зато днём позже Тордул порадовал нас сообщением, что земли луксиниевской Кармоны мы благополучно миновали, и до Кордубы осталось дня три пути.

Когда нам встретилась идущая навстречу торговая ладья, и начальник переговорил с людьми на ней, выяснилось, что в Кордубе и ближайших окрестностях сохраняется порядок. Ну, относительный — народ волнуется, ропщет, пошаливают залётные банды, но такого беспредела, как вокруг, не наблюдается.

Беспредел мы вскоре увидели и сами. На берегу реки схлестнулись два отряда, увлечённо и самозабвенно пускавших друг другу кровь. Аборигены были настолько поглощены взаимоистреблением, что на наши ладьи не обратили ни малейшего внимания, что нас как-то не расстроило. Кто из них за кого, было совершенно непонятно, поскольку внешне они ничем друг от друга не отличались.

— Как они хоть сами-то своих от чужих отличают? — не въехал Серёга.

— Так они ж деревенские, — разжевал ему Володя, — Людей в деревне мало, все друг друга знают лично.

Так или иначе, мы держали нейтралитет и не намеревались нарушать его первыми, по крайней мере — пока. Вот на месте, когда приступим к охране и обороне священной и неприкосновенной хозяйской собственности — тогда другое дело. Тогда уж всякий, посягнувший на неё, должен будет горько об этом пожалеть — не потому, что мы что-то имеем против него лично, а потому, что такова наша работа.

Кое-где из-за прибрежных зарослей виднелись и дымки — солидные, объёмистые, явно не от костров, а от пожарищ. Видимо, противоборствующие стороны не гнушались и акциями устрашения против населённых пунктов противника. Глядя на дым, наши товарищи по оружию из числа иберов хмурились — это была их страна. Из разговоров с ними мы уже выяснили, что вся обширная долина реки Бетис населена турдетанами, называемыми ещё турдулами, и получалось, что тут действительно свои воюют со своими. Впрочем, у гражданской войны свои собственные правила, и понятие «своих» на ней весьма своеобразно…

Местность постепенно повышалась, течение реки усиливалось, и выгребать против него становилось труднее. Но никто не роптал — всем хотелось поскорее миновать неспокойные места. Как и ожидалось, по мере приближения к Кордубе обстановка становилась безопаснее. Сперва исчезли дымы из-за зарослей, затем отряды «народных мстителей», а там и конные разъезды кельтиберов сменились другими. Мы-то четверо разницы не разглядели, но наши иберы по каким-то одним только им ведомым признакам опознали кордубских соплеменников. Те, узнав, кто мы такие, обрадовались, поскольку надеялись, что за нами следуют подкрепления посерьёзнее. Да и население встречающихся на берегах реки деревень выглядело приветливее. А потом за очередной излучиной Бетиса показалась наконец и сама Кордуба.

Город был покрупнее большинства виденных нами ранее — иберийских, конечно, не Гадеса. Укрепления, конечно, тоже ни в какое сравнение с гадесскими не шли — обычные иберийские земляной вал, стена из неотёсанных камней и деревянный парапет сверху. Только всё это покрупнее и посолиднее, да ещё и частые деревянные же башни для стрелков. Издали мы увидели, что и дома внутри стен не все иберийские — несколько и в греческом стиле. Немалым было и предместье вне оборонительного периметра.

Когда мы подплыли поближе, то увидели и причину столь вольготного расселения местных жителей. Внезапно хрен тут кто подступится.


Уже за полкилометра до городской пристани нас окликнул кавалерийский разъезд, а за ним маячили и другие. Среди них мы заметили и тяжеловооружённых всадников в толстых кожаных доспехах, а в некоторых вооружённых полегче, но пооднотипнее, наши ветераны признали конницу царя Аттена.

Хватало, конечно, и пехоты, среди которой опытные аборигены указали нам и на местную кордубскую, и на подкрепления, присланные южными царями. Сила была солидная, да и сами вояки не выглядели зелёными новобранцами вроде наспех мобилизованной деревенщины.


Но в осадок мы выпали не от этих уже привычного нам вида местных бойцов. Несколько в стороне от городского предместья мы увидели лагерь, укреплённый довольно неказисто, но правильной прямоугольной формы и с видневшимися за забором ровными рядами одинаковых палаток, после чего поняли, кто такой этот таинственный упомянутый нашим командиром «Ромен»…


— Римляне?! — вскричали мы чуть ли не хором.

— Да, ромеи, — подтвердил Тордул, поняв нас и без перевода.

Итак, в Испании уже стоят римские гарнизоны. С учётом отсутствия в стране карфагенских войск и даже упоминаний о них получалось, что мы провалились во времена уже после Второй Пунической. Но вот насколько после? Ладно, это, надо полагать, скоро выясним. Может быть, как раз у римлян и выясним — если я хоть что-то понял в ситуёвине, то мы с ними, вроде бы, не враждуем. Правда, самих гордых квиритов мы увидели не сразу — перед лагерем маршировали и тренировались в основном такие же иберы, как и наши товарищи по оружию, но уже плотным строем.


— Полицаи, что ли? — схохмил Володя.

— Да, вспомогательные войска союзников, — подтвердил я, и Юлька согласно кивнула. А потом нам попались наконец на глаза и сами «оккупанты». К лагерю как раз возвращалась из ближайшего леса колонна легионеров в полной выкладке под командой центуриона, которого легко было узнать по развёрнутому поперёк гребню на шлеме. Потом за тренирующимися иберами мы разглядели и римских «салажат», которые по командам старшего синхронно дёргались подобно деревянным манекенам, отрабатывая слаженность действий копьями.


Именно слаженным строем замуштрованных до состояния зомби солдат и был силён Рим, и сейчас мы собственными глазами наблюдали картину подготовки его военной машины. Сравнивая будущих владык мира с иберами, я не мог не отметить, что в поединках местные в большинстве случаев перережут этих зомбированных болванчиков как баранов. Да что местные — пожалуй, после преподанной нам фехтовальной подготовки даже шансы нашей четвёрки выглядят неплохо. Но в тесной свалке против римского строя… Брррр! На хрен, на хрен, мне ещё пожить охота!

Однако, окончательно нас добили даже не сами хвалёные легионеры. Из-за угла лагерной ограды вдруг раздались глухие рокочущие трубные звуки. Обернувшись туда, мы остолбенели, увидев… слонов!


— Макс, ты в наш запас ивовых листьев часом конопли не подмешал? — подозрительно поинтересовался Володя, — А то мне чего-то хрень какая-то мерещится…

— Мне тоже! — поддержал его Серёга, — Или я совсем дурак, или мы уже каким-то непонятным хреном очутились в Африке!

— Ну, если только вместе со всей Испанией, — схохмил и я.

— Не, а если серьёзно — что за на хрен? — не унимался Володя.

— Слоны Ганнибала? — предположила Юлька.

— Пожалуй, — согласился я, — Только бывшие. Были его, стали римские.

Оправившись от изумления, мы разглядели и темнокожих погонщиков, и снующую поодаль такую же темнокожую кавалерию.

— Так это куда мы вляпались? — простонал Серёга, — То есть — в когда?

— Карфаген выдал Риму всех своих боевых слонов сразу же после Второй Пунической, — припомнила Юлька, — Это, кажется, 201 год до нашей эры. А вот сколько прошло с тех пор…

— Не очень много! — заявил я, указывая на мечи римских «салажат», явно прибывших из Италии недавно, — Сравните с мечами ветеранов!


— Как у вас с Васькиным! — заметила даже Юлька.

— А у салаг чего за хрень? — спросил Володя.

— А у салаг уставной гладиус старого образца, ещё не «испанский», — разжевал я.

— И чего это означает?

— А то, что производство «испанских» в самой Италии ещё не развёрнуто, и перевооружение на них пока проводится тут, в Испании, по мере возможности. Этих, как видите, ещё не перевооружили. Получается, что со Второй Пунической прошло от силы лет десять, а скорее — гораздо меньше…

— Военная реформа Сципиона Африканского? — блеснул наконец знаниями и начитавшийся в своё время исторической литературы Серёга.

— Ну, на тот момент ещё не Африканского, но вообще-то — ага, она самая.

— Это ж с какими людьми мы, получается, сосуществуем? — поразилась Юлька, — Может, даже увидим их, познакомимся…

— Закатай губы обратно! — оборвал её мечтательный настрой Володя, — И кто-нибудь, подскажите мне, как нам теперь выкарабкаться на хрен из этой задницы?!

Наших иберов слоны, конечно, тоже повергли в ступор, но ненадолго.

— Досточтимые стрелки! Не соблаговолите ли вы говорить на понятном для всех нормальном человеческом языке? — с издевательской учтивостью обратился к нам начальник. В самом деле, сидя на вёслах, мы были «при исполнении», так что требование командования было справедливо. Но с другой стороны…

— Так! Все заглохли! Помните о нашей легенде! — переводя Тордулу общий смысл наших разговоров, нужно было не переборщить и не сболтнуть лишнего, и я лихорадочно соображал, в какой степени искажения слухи о Второй Пунической должны были достичь «нашего» медвежьего угла…

— Наша страна далека от этих мест, почтенный! — начал я, быстренько прикинув хрен к носу, — Только через греков и скифов доходят до нас известия отсюда. Мы слыхали, что где-то тут, в тёплых странах, шла большая война Рима с Карфагеном. Очень большая и очень долгая. Мы слыхали, что у Карфагена есть великий воин Ганнибал, а у него — очень большие и свирепые звери с рукой на носу, — тут подсказывавший мне иберийские слова и дополняющий меня Васкес хмыкнул, но я настоял на «дикарском» термине, поскольку по нашей легенде мы сейчас наблюдали слонов впервые в жизни, да и наши непосредственные информаторы едва ли видели их вживую, — Слыхали мы и о великом воине римлян — Сципионе. Но нам говорили, что зверей с рукой на носу у него нет. Мы знаем, что греки — обманщики и хвастуны, но так нам говорили и скифы, а они обычно бывают правдивы. Откуда эти звери у римлян?

— Вам сказали правду, но это было давно — большая война уже кончилась. Сципион победил Ганнибала и отобрал у него этих зверей вместе с погонщиками. Теперь они служат Риму.

— Мы ничего не слыхали о конце этой войны. Дозволь спросить — давно ли она кончилась?

— Четыре года назад, — ответило начальство, подсчитав в уме. Затем, опомнившись окончательно, спохватилось:

— Кто приказал вам перестать грести?! За вёсла, лентяи!

7. Рудник

Приказав приданным отряду рабам обслуги начать выгрузку и оставив распоряжаться одного из своих ветеранов с парой бойцов, Тордул повёл нас в город. После коротких переговоров с привратной стражей мы прошли внутрь и зашагали по улице между уже привычных в Иберии каменных оград. Улица была не то, чтоб очень уж извилистой, но и далеко не прямым проспектом, так что попетлять нам немножко пришлось. В конце концов мы остановились у ворот в довольно солидный двор с высокой оградой, за которой виднелась крыша ещё более солидного дома в греческом стиле. Раб-привратник, разглядев нас, бросился в дом докладывать хозяевам, после чего нас без промедления впустили во двор. Указав отряду расположиться пока в углу двора, начальник подозвал к себе второго ветерана-ибера и, глянув на нас с Хренио и так и не поняв, кто ж из нас главный в нашей четвёрке, на всякий случай нас обоих. Так, вчетвером, мы и вошли в дом, показавшийся мне даже снаружи пороскошнее, чем дом нашего нанимателя.

Командир — видимо, уже бывавший здесь ранее — провёл нас прямо к хозяину, мужчине средних лет с властным лицом и представительной лысиной, который картинно возлежал на резном ложе и лакомился виноградом, отщипывая его с блюда на маленьком изящном столике. Один раб как раз в этот момент подавал ему очередное блюдо, второй развлекал его игрой на двойной флейте. Обратили мы внимание и на огороженный портиком внутренний дворик с лужайкой и маленьким бассейном, где занимались своими делами несколько женщин и играло двое детей. Мы с Васькиным невольно облизнулись, поскольку за время похода успели уже соскучиться по бабам, а парочка бабёнок выглядела весьма аппетитно. Начальству пришлось даже гневно зыркнуть на нас.


— Приветствую, тебя, Тордул! — хозяин шутливо отсалютовал нашему командованию только что допитым кубком вина, — Ты даже не представляешь себе, как я рад твоему прибытию!

— Точнее — моего отряда? — осклабился тот.

— Ну, ты и один стоишь трёх хороших бойцов, — отшутился обладатель всей этой роскоши, — Но ты прав — я рад каждому прибывшему с тобой человеку.

По его знаку флейтист заткнулся и вышел, а другие рабы внесли табуреты — резной для нашего «почтенного» и простые для нас, рядовой солдатни. Но вина всем налили из одного и того же кувшина — видимо, здесь тоже не было принято слишком уж злоупотреблять субординацией. Смакуя напиток, оказавшийся очень даже неплохим, мы с Хренио не без удовлетворения отметили, что интенсивная языковая практика пошла нам на пользу, и мы понимаем уже почти всё.

Тордул представил нам хозяина, досточтимого Ремда, приходящегося племянником досточтимому Волнию и возглавлявшего, говоря современным языком, металлургическое предприятие нашего нанимателя. Из сказанного с очевидностью следовало, что наш отряд поступает в распоряжение означенного Ремда, который с этого момента становится для нас вышестоящей командной инстанцией…

— Я всё-таки рассчитывал, что дядя пришлёт мне лучников! — заметил наш новый «главнокомандующий», заслушав доклад нашего непосредственного о численности и составе подкрепления.

— Ты не хуже меня знаешь, досточтимый, как нелегко найти хороших лучников в нашей стране, — возразил Тордул, — Все лучники Гадеса наняты городом, а греки…

— Знаю! Да и сколько там тех греков! Будь это легко — я нанял бы сам, не беспокоя такими пустяками дядю. Но их нет, а они нужны как воздух!

— Четыре моих стрелка вооружены маленькими аркобаллистами! — так назвал наш командир на греческий манер наши арбалеты, и по его знаку мы показали хозяину дома своё оружие.

— Самодельные?! — поразился тот.

— Они говорят, что можно сделать гораздо лучшие, если им предоставить мастеров и всё необходимое.

Я подтвердил, поскольку над этим вопросом уже мозговал, а схему спускового механизма классического средневекового арбалета знал. При наличии металла и людей, умеющих его обрабатывать, особых сложностей я тут не видел. За исключением финансовых, конечно, но под «всем необходимым» подразумевается ведь и звонкая монета.

— Думаю, что эту проблему мы решим! — проговорил Ремд, поразмышляв, — Со временем. А пока вы и со своими самоделками вполне сойдёте за лучников, — он уже сообразил, что ценой снижения скорострельности в нашем оружии достигается гораздо лучшая прицельность, так что в грубом приближении примерно то на то и выйдет, — Итак, четверо — негусто, но куда лучше, чем ни одного.

Как оказалось, мероприятия, аналогичные советской «политинформации», знали и жаловали и в античном мире. «Досточтимый», придя в благожелательный настрой, просветил нас об обстановке в стране. Со слов нашего непосредственного начальника мы уже успели вычислить, что на дворе стоит 197 год до нашей эры. Четыре года прошло с момента окончания Второй Пунической войны и почти десять — с изгнания из Испании карфагенян. Таким образом, формально верховная власть в стране теперь принадлежала Риму, но до сих пор наместниками здесь были люди из окружения Сципиона, продолжавшие его политику невмешательства в местные порядки. Кое-какая дань с подвластных племён, конечно, взималась, а беспредел пресекался, но в остальном «римская» Испания жила своей собственной жизнью — гораздо лучше, чем под прежней властью Карфагена. Да и то сказать, разве сумел бы Сципион овладеть страной, если бы на его сторону не перешло местное население? И разве только иберы? Финикийцы Секси, Малаки и даже самого Гадеса, устав от тяжёлой и загребущей руки североафриканского «старшего брата», добровольно присоединились к Риму на правах союзников и живут себе, как и жили. В Гадесе, например, до сих пор нет римского наместника. Но в этом году римский сенат, недовольный слишком малыми доходами от формально подвластной страны, отказал в назначении ставленникам Сципиона и направил в Испанию двух новых преторов — Гая Тудитана в Ближнюю Испанию и Марка Гельвия в Дальнюю, как раз из турдетанских земель и состоящую.


Оба наместника — ставленники группировки, соперничающей с кланом Сципионов, которую после смерти её прежнего лидера — Квинта Фабия Максима — возглавляет теперь сенатор Марк Порций Катон. Этот ревнитель «римской старины» требует превращения Испании в настоящую римскую провинцию, и Марк Гельвий — его личный ставленник — свирепствует в турдетанской Бетике сверх всякой меры. У Кулхаса, например, верного союзника Сципиона, этот глупец отобрал одиннадцать из двадцати восьми подвластных тому ранее городков. Конечно, Кулхас — не природный царь своих земель, а воспользовавшийся военной неразберихой захватчик, но разве так следует обращаться с союзниками? Если добавить к этому резко возросшие поборы — сам-то Катон честен, надо отдать ему должное, но об его прихлебателях этого не скажешь, а они наполняют свою мошну ну никак не за счёт римского государства, которое требует своей львиной доли — стоит ли удивляться недовольству местного населения? Странно было бы, если бы оно не восстало!

Проинформировав нас в общих чертах о «большой политике», Ремд перешёл к разбору «малой», касающейся нас непосредственно. Как мы уже въехали и сами, мятежные вожди воюют с новыми римскими наместниками и их новыми римскими порядками, а против прежних сципионовских ничего не имеют. Частные владельцы рудников, в том числе и Волний, таким образом, их врагами не являются. Если отношения между ними были нормальными при Сципионах, с чего бы им испортиться теперь? Загвоздка в другом — говоря современным языком, в «эксцессах исполнителей». У Кулхаса с Луксинием и в постоянном-то войске были тысячи людей. Теперь же к ним добавились ещё и многие тысячи крестьянского ополчения. Разве за всеми уследишь? Дисциплина же у этих «партизан» ещё та — формально подчиняясь своим вождям, на деле они творят всё, что самим заблагорассудится, и уж случая пограбить не упустят. Вожди же, нуждаясь даже в таком войске, вынуждены смотреть на эти безобразия сквозь пальцы, так что управы на мародёров нет никакой. В результате каждый владелец ценного имущества оберегает его, как может — вот, как наш наниматель, например.

Вдобавок, все эти обстоятельства приводят к парадоксальному раскладу. С одной стороны, группировка Катона в перспективе намерена полностью прибрать страну к римским рукам — в том числе и все прибыльные дела передать римским гражданам. Таким образом, в долгосрочных интересах клана Тарквиниев, дабы не потерять рудник, было бы восстановление прежних порядков, за которые и выступают мятежники. Но, с другой стороны, их господство чревато разорением здесь и сейчас. Этого тоже допустить нельзя, и от наёмников клана требуется соблюсти некую золотую середину — отвадить мародёров от собственности клана, не нанося им при этом слишком уж большого урона. Конечно, хороший бандит — мёртвый бандит, но пусть уж лучше их убивают римляне, расплачиваясь за это собственной кровью, и чем обильнее — тем лучше…

С этим «отеческим» напутствием наш отряд и направился в горы к северу от Кордубы, где и располагалась вверяемая нашему попечению собственность клана. Путь шёл вдоль притока Бетиса, но речушка оказалась с таким течением, что подниматься по ней на лодках мазохистов не нашлось. Вместо этого мы пылили по тропе пешком — судя по её основательности, наш выбор не был оригинален — и радовались тому, что большая часть груза навьючена на мулов, а не на нас.

Правда, бурный поток имел и немаловажное преимущество — никакая зараза в быстротекущей воде не успевала завестись, так что воду из речки можно было пить безбоязненно. По пути нам изредка попадались маленькие убогие деревушки, огороженные лишь чисто символически — скорее чтобы не дать разбрестись немногочисленной скотине, чем сдержать каких-нибудь злоумышленников. Стены некоторых из жалких хижин даже не были промазаны глиной, а представляли из себя простую плетёнку из прутьев.

Но один раз, на второй день пути, мы прошли через селение куда посолиднее, с нормальными каменными постройками. Ну, точнее — каменно-глинобитными.

На улицах между дворами и в окнах домов мелькали довольно симпатичные женские мордашки, и некоторые поглядывали на нас весьма игриво. А мы ведь уже успели соскучиться по бабам — в смысле, весь отряд. И когда Тордул, идя навстречу страждущим солдатским массам, объявил большой привал, мы все ощутили изрядный прилив неподдельной преданности командованию.

Правда, начальство напомнило, чтоб никто не смел хулиганить — народ здесь горячий и обидчивый, а обижать местное население категорически не рекомендовалось. Но никто и не собирался. Деньги имеют такое свойство — из глухих медвежьих углов стекаться в крупные культурные и деловые центры. В результате в означенных медвежьих углах звонкой наличности остаётся гораздо меньше, чем хотелось бы их обитателям, и реальная покупательная способность полновесной монеты здорово возрастает. Стремление заработать её — тем более. Если в гадесском предместье мы с Васькиным отсчитали обслужившей нас рыбачке по семь бронзовых «чешуек» с носа, и это хорошенько поторговавшись и сбив запрошенную цену, то тут удовольствие обойдётся явно подешевле. А чтоб в крупном посёлке, стоящем на оживлённом тракте, да не оказалось шлюх — быть такого не может.

Довольны, впрочем, были и Володя с Серёгой, для которых поиск платной любви не был актуален. Дело в том, что мучимые таким же сухостоем, как и мы с Хренио, но куда хуже нас воспитанные, воины-иберы уже начали подкатываться с соответствующими предложениями к Юльке с Наташкой, чем здорово их возмутили. Хотя, сильно подозреваю, что не столько самим фактом, сколько мизерностью предлагаемого вознаграждения. Обе, будучи единственными бабами в отряде и оказавшись оттого в центре внимания, успели уже возомнить себя эдакими ефремовскими Таисками Афинскими, к которым меньше, чем с талантом серебра — двадцать шесть кило, если кто не в курсе — даже не вставай в очередь, гы-гы-гы-гы-гы! Большим спросом пользовалась Наташка как более редкая в этих краях блондинка, и Володя недавно едва не съездил в зубы одному особо настойчивому, что было бы чревато нешуточной и весьма нежелательной для нашего отряда дракой. Думаю, что именно эти соображения и сподвигли наше командование пойти навстречу чаяниям масс.

Так или иначе, грех было бы не воспользоваться командирской поблажкой. Молодые иберийки — довольно привлекательные создания. Две первых, на которых я положил глаз, оказались «не из таких», и мне пришлось извиниться, дабы не наживать неприятностей. Зато третья была как раз нужного сорта и тоже вполне в моём вкусе. Профессионалкой она, видимо, не была, поскольку некоторое время строила из себя целку, но и я ведь свой «инструмент» не на помойке нашёл. Сифилис, хвала богам, Колумб из Америки ещё не завёз, но и триппер или ещё какую-нибудь подобную хрень подцепить как-то не хотелось. На хрен, на хрен, лучше уж потратить время на уламывание «любительницы»! Наконец я её уломал в принципе и договорился о деталях. Как я и ожидал, расценки здесь были существенно ниже гадесских — за «разок побыстрому» с меня было запрошено жалких три «чешуйки», так что я даже торговаться не стал.

Мы уже шли к укромному местечку, когда…

Специально для тех, кто не служил в армии, открою великую военную тайну. В «непобедимой и легендарной» есть такие команды, которые солдаты любят, но есть и такие, которые люто ненавидят. Самые любимые — это «Отбой!» и «Разойдись!», самые ненавистные — «Подъём!» и «Становись!» или, как вариант, «Строиться!». С обоими вариантами последней команды есть, конечно, один нюанс, зависящий от времени на часах. Если по распорядку время приёма пищи, то это не в счёт, пожрать — это святое. Но если эта долбаная команда звучит в неурочное для жратвы время — жди неприятностей. Увы, именно «Строиться!» и прозвучало — в тот самый момент, когда мы с красоткой занырнули в тенистый уголок, и я уже начал жадно её лапать. Естественно, не по-русски, а по-иберийски, но что это меняло? Выражаясь исключительно по-русски, в добрых три этажа, я направился к месту сбора. Настроение было, конечно, «хоть прикуривай» — от меня, в смысле. А у кого на моём месте оно было бы иным? Не настолько, конечно, чтоб набить начальству морду лица, но рассказать ему подробно и обстоятельно о нём самом и о его предках я был намерен всерьёз.

Тордул всё понимал. И мы видели, что он понимает, и он видел, что мы видим. Увы, рядом с ним присутствовали «обстоятельства непреодолимой силы» в виде успевшего уже спешиться запылённого всадника, водившего взад-вперёд не менее запылённого, да ещё и взмыленного, коня.

Марш-бросок с полной выкладкой, да ещё и по петляющей, каменистой и страшно пыльной — ага, «день-ночь, день-ночь, всё по той же Африке» — горной тропе — удовольствие из серии «на очень сильного любителя». Никто из нас означенным любителем себя не числил, но кого из командования трахает мнение солдатни?

Уже на бегу наш «почтенный» передал по цепочке информацию, разложившую всё по полочкам. Суть её заключалась в том, что на рудник напали. В Кордубе нас просветили, что представляет из себя типичный рудник, так что больше нам разжёвывать обстановку не очень-то и требовалось. Кто напал и сколько их — вопрос второстепенный и на расклад мало влияющий. Работа на рудниках такова, что нерадивый раб из числа домашних слуг исправляется моментально, стоит лишь пригрозить ему продажей туда.


Долбить крепчайшую каменюку плохо закалённым, и оттого давно затупившимся кайлом, в темноте и сырости, дыша пылью и ядовитыми испарениями, да ещё и согнувшись в три погибели — рабы мрут там, как мухи, и владельцам рудников постоянно требуется свежее пополнение. Но как заставить гарантированных смертников, которым терять заведомо нечего, добросовестно пахать в таких условиях? А элементарно. Загнать в пещеру, дать инструменты, масляные светильники и корзины для руды, поставить у входа сильную круглосуточную охрану и приказать ей «всех впускать, никого не выпускать». Не будет корзин с добытой рудой — не будет рабам ни жратвы, ни воды. Воды, правда, в самом руднике хватает, да только она там такая, что пить её — лучше уж сразу повеситься. Понятно, что в большой толпе забубённых каторжников всегда найдётся безбашенный экстремал, который и такой воды попьёт, но питаться камнями вряд ли получится даже у такого отморозка.

Горы к северу от долины Бетиса — современная Сьерра-Морена, как объяснил мне Васкес — богаты металлом, и рудников в них до хренища. Парочку их мы уже видели по дороге, и на обоих работа была организована именно таким манером. У кого-нибудь есть ещё вопросы об обстановке в случае нападения на охрану рудника извне?

— И чего я не взял с собой из дому губную гармошку? — прохрипел Володя, когда мы очередной раз перешли с бега на шаг. Он и так всю дорогу нудил, что вляпались мы сдуру, нанявшись лагерными вертухаями. Бывшему спецназеру такой вариант службы представлялся довольно унизительным, и возразить тут ему было особо нечего. Мне это, что ли, нравится? Одно дело охранять от разбойников купеческие караваны и совсем другое — стеречь рабов на каторге. И хотя наш командир, уже не раз бывавший в конечном пункте нынешнего марш-броска, уверял, что там всё «не так плохо», верилось ему с трудом. То, что «экономика должна быть экономной», прекрасно понимали и в античности. А что может быть экономнее концлагеря с зеками? С другой стороны, при худшем раскладе мы ведь вполне могли бы брести сюда в и оковах под конвоем аборигенов, и по сравнению с этим мы сейчас были просто в шоколаде. «Каждому — своё» — так, кажется, было написано на воротах какого-то из немецких концлагерей…

По мере приближения к «Аушвицу», как мы успели уже окрестить меж собой будущее место службы, Тордул приказал перейти на нормальный шаг, а затем и вовсе остановил колонну. Судя по переговорам с гонцом, что-то его беспокоило. Отдышавшись, мы прислушались к их разговору, а потом начальник и сам сообщил нам свои соображения. Странным было отсутствие дыма. Взбунтовавшиеся рабы, вымещая накопившуюся ненависть, должны были непременно поджечь всё, что горит. И если этого почему-то не произошло, то не значит ли это, что на руднике нас ждёт засада? Конечно, по уму бунтовщикам следовало сваливать подальше и поскорее, не дожидаясь неизбежного подхода карателей. Но что, если они каким-то образом прознали о наших небольших силах? В этом случае и сам Тордул на месте их вожака не упустил бы случая разжиться драгоценным оружием. Но, хвала богам, гонец до нас доскакал, и мы предупреждены, а значит — предстоит переиграть противника и устроить ему показательное подавление мятежа.

Выслав вперёд и по бокам дозоры, командир свёл нас с тропы и повёл параллельно, через заросли. Поскольку требовалось двигаться скрытно, темп получался черепашьим, но никто не возражал. Шутки кончились, мы на войне, и угодить в засаду к разъярённым рудничным сорви-головам никого не вдохновляло. Мы мало-помалу продвигались к месту назначения, но ничего не происходило, и начальство нервничало всё сильнее. Мы, глядя на него, тоже…

У последнего поворота Тордул с гонцом влезли на большое дерево, и оттуда долго что-то разглядывали и о чём-то совещались. Потом спустились с явно обескураженным видом и дали «отбой тревоги» — кажется, «антитеррористическая спецоперация» отменялась, и это не могло не радовать. Выйдя к руднику нормальной походной колонной, мы поняли причину перемены планов командования.


На огораживающей рудничный лагерь стене мы увидели вооружённых оборванцев, которые могли быть только рабами. Но вместе с ними — и похоже, без малейшего намёка на конфликт — стояли и воины, в одном из которых наш командир узнал начальника рудника. Мы выпали в осадок — ведь получалось, что рудник отбился с помощью рабов, которые почему-то встали на защиту своих угнетателей!

Примерно так оно в общих чертах и оказалось.

— Я же говорил, что тут не так всё плохо, — напомнил нам «почтенный».

Он рассказал нам, что раньше, очень давно, на рудниках клана Тарквиниев было «всё как у людей», то есть тот самый концлагерь, который мы и ожидали увидеть. Но в годы молодости досточтимого Волния как-то раз по причине умиротворения страны иссяк поток пленников, и рабы резко подорожали. Мизерная выработка иногда даже не окупала затрат, и некоторые рудники тогда были совсем заброшены. Вот тут-то досточтимый Волний и придумал нынешний порядок, при котором выработка каждого раба учитывается отдельно — по выплавленному из добытой им руды металлу — и при достижении определённого суммарного веса — немалого, конечно — раб освобождается. То бишь на рудниках Волния рабы зарабатывали себе свободу и сами старались добыть побольше, дабы освободиться побыстрее. Кормить их, конечно, приходилось досыта, но это себя оправдывало — ведь из-за заброски части рудников металл дорожал. А когда в период войн рабы снова подешевели, новый порядок всё равно остался достаточно выгодным, чтобы не возвращаться к старому — примерно то на то и выходило. Ну и какой тогда смысл зверствовать? Некоторые, заработав свободу, даже остаются в качестве вольнонаёмных — уже не в шахтах, конечно, а кто в литейке, кто надсмотрщиком, кто воином-охранником.

Зачем при таком порядке нужны надсмотрщики? А чтоб порядок был. Чтоб сильные работали сами, а не отбирали выработку у тех, кто послабее, а то бывали тут такие, «просёкшие службу»…

В результате при нападении взбунтовались только те рабы, кому было ещё пахать и пахать, близкие к «дембелю» однозначно приняли сторону администрации и охраны, а колеблющиеся «середняки» разделились примерно пополам. Поэтому в целом рудник отбился, хотя и не без потерь, которые сейчас как раз подсчитывались.

При подсчёте, впрочем, оказалось, что потери немалые. Пять воинов, два надсмотрщика, три вольнонаёмных работника, около пятидесяти рабов убитыми и почти сотня ушедших с напавшими. Немалым оказался и имущественный ущерб. На лежащие небольшим штабелем в литейке медные слитки бандиты не позарились, но унесли гораздо более дорогое олово, которое в этих горах отсутствовало и было исключительно покупным. Хотя, как мне показалось, начальство не так уж и огорчено его потерей — по сравнению с чем-то другим, гораздо более ценным. В разговоре двух «почтенных» прозвучало «чёрная бронза».

Нам, конечно, никто подробностей не разжёвывал, но кое-кто из наших сослуживцев-иберов был наслышан об этом весьма твёрдом и баснословно дорогом сплаве, технология которого унаследована с седой старины и является великой тайной. А при учёте людей выяснилось, что убит занимавшийся её выплавкой старый мастер и исчез помогавший ему мальчишка ученик — и кто-то, вроде, видел его присоединившимся к бунтовщикам…

После плотной еды с вином мы подключились к несению службы. Обходя по стене свой участок периметра в паре с местным охранником, я не упустил случая поговорить с ним и кое-что у него выяснил. Нападавших было не так уж и много — мой напарник не считал, но на глаз заметно меньше сотни. Из них человек двадцать хорошо вооружённых профессионалов — вдобавок, каких-то слишком дисциплинированных, не похоже это на обычных бандитов. Остальные — шваль, кое-как вооружённые грязные оборванцы, скорее всего взбунтовавшиеся рабы с каких-то других рудников. Доходяги, кожа, да кости, но свирепые, хуже тех профессионалов. Этих беглых каторжников, правда, и положили в схватке добрую половину. Что меня особенно заинтересовало, по соображениям напарника напавшие вполне могли захватить рудник полностью — вместе с примкнувшими к ним местными рабами у них получался подавляющий численный перевес. Но почему-то, захватив и разграбив литейку, они отказались от штурма административного здания, где были основные ценности. Просто их главный скомандовал отход, и его отборные головорезы организованно отступили, нисколько не интересуясь судьбой примкнувшего к ним отребья. Судя по всему, они получили, что хотели, и дальнейший бой им не требовался.

Когда мы сменились, Хренио, как оказалось, тоже устроил опрос всех, кого только мог. Ну, мент есть мент, ему положено. И выяснил он в целом примерно то же, что и я, только поподробнее.

— Мне очень сильно кажется, что это нападение — заказное, — таков был его вывод, — Главарь бандитов по описанию похож на финикийца. Думаю, что это конкуренты нашего работодателя, и ниточки почти наверняка тянутся в Гадес. Вот нащупать бы их…

В полиции наш испанец был не сыщиком-криминалистом, а обыкновенным патрульным, но какие-то общие основы криминалистики изучал и он. Не будешь же подключать высококвалифицированного следователя к каждой мелкой курортной краже. Проанализировав полученные сведения, Васкес однозначно связал причины нападения с чёрной бронзой. Как он установил, рецепт сплава давно уже не тайна для тех, кого он интересовал. Просто в качестве легирующей присадки использовался порошок из толчёных самоцветов, что и делало цену чёрной бронзы заоблачной. То есть, она всегда была дорогой, а теперь и вовсе, поскольку самоцветы поступают с севера Испании, из Астурии, а лузитанские пираты в последние годы перекрыли дешёвую морскую перевозку. По суше же драгоценные камушки проходят через кучу посредников, так что теперь покупатели древнего сплава будут выкладывать за него целое состояние. Кому и зачем она нужна — хрен её знает, но раз неизменно выкладывали немалые деньжищи до сих пор — наверняка будут и впредь.

По мнению Хренио, в Гадесе кто-то ещё помимо Тарквиниев владел бизнесом по выплавке чёрной бронзы, а сейчас решил воспользоваться военной неразберихой для монополизации этого сверхдоходного предприятия. И главным доводом в пользу этой версии для него было то, что на складе в административном здании ценной добычи было раз в десять больше, чем в литейке, и обыкновенные грабители ни за что не отказались бы от его захвата. А посему — не грабители это были, скорее всего, а наёмники, выполнившие полученный заказ за обещанную им щедрую награду. Скорее всего, суть заказа состояла в том, чтобы лишить конкурента квалифицированных кадров, что и было достигнуто убийством старого мастера и уводом его ученика. Немножко готовой чёрной бронзы и щепотку мелких самоцветов прихватили заодно, а олово забрали просто для отвода глаз, чтоб было больше похоже на обычный в военное время грабёж. Потом расплатятся им с тем привлечённым для массовости «пушечным мясом», которое уцелеет.

Васькин считал, что расследовать это дело ему вполне по силам — теоретически. На практике для этого нужно содействие командования, которое под вопросом. Оснований подозревать начальство в сговоре с напавшими он не усмотрел, но воины есть воины, и склад ума у них ну никак не полицейский. Если даже и одобрят его инициативу, то помогут так, что лучше бы не помогали вообще. Серьёзное расследование — оно ведь тишину и скрытность любит, а не постановку всех вокруг на уши.

Поразмыслив, я не мог не согласиться с аргументами испанца. Раз так — пускай пока начальство само порешает глобальные вопросы. Оно ведь умнее нас не на один гадесский шекель в месяц и не на десять, вот и пускай отрабатывает денежный эквивалент своего начальственного ума. Но втихаря проработать версию нашего мента, конечно, стоило. Нас ведь сюда в каком качестве закинули? В качестве вовремя попавшегося под руку более-менее подходящего суррогата дефицитных лучников. И раз наниматель кинул нас сюда — значит, именно здесь мы ему в данном качестве и понадобились. Бабы вон уже нудят, что сослали нас, дураков набитых, из крутого культурного центра в глухую дыру, где ну никаких тебе развлечений. Что толку от хорошего жалованья, если его тут абсолютно негде и не на что потратить? На мой взгляд, захолустье тем и хорошо, что при хорошем заработке позволяет хорошо набить мошну, что в дальнейшем пойдёт только на пользу. Но был резон и в бабьем мнении. Мы ведь не собираемся париться тут рядовой солдатнёй всю оставшуюся жизнь, верно? Вот и пусть начальство облажается, да проникнется готовностью оценить таланты подчинённых, тогда и легализуем наработки. Спешка ведь, как гласит народная мудрость, хороша только при ловле блох. Это мы, кстати, уже вполне постигли и на практике — уж очень кусачие тут блохи…

Кое-какие следственные действия предприняло и начальство. Два воина с собакой-ищейкой прошли по кровавому следу ушедших бандитов до ручья, в котором он и оборвался. Пройдя вверх по ручью, следопыты нашли на лесной поляне следы кратковременного привала с кострищем, на котором, по их мнению, отдыхали только беглые рабы, затем ушедшие дальше, вглубь гор. Вернувшись к месту, где в ручей впадал ещё один, поменьше, воины поднялись по нему и нашли следы крови, а затем двух добитых и наскоро прикопанных раненых, оказавшихся из числа двадцати профессионалов. Дальше бандиты ушли уже по берегу вдоль ручья, но у преследователей уже не было времени — к вечеру им было приказано вернуться.

Получалось, что напавшие на рудник после ухода разделились. Беглые рабы ушли в горы, где ищи их теперь свищи, на что лишних сил у нашего командования не имелось. А профессионалы, как выяснил Васкес путём аккуратного распроса следопытов за ужином, направились, по всей видимости, параллельно долине Бетиса в западном направлении, что вполне укладывалось в его версию. Преследовать их начальство, не имея соответствующего приказа сверху, на себя ответственности не взяло, поскольку это тоже требовало ослабления охраны рудника. Правда, отправило двух верховых с донесением в Кордубу, дабы голова об этом поболела у досточтимого Ремда. Нам оставалось лишь надеяться, что тот не промедлит с решением…

Утром следующего дня Тордул подвёл меня к мастеру, плавящему с помощью двух рабов обычную бронзу и объявил, что согласовал с начальником рудника наше перевооружение. Мастер с обоими помощниками уже получил соответствующий приказ и ждёт моих указаний. Что ж, такую оперативность я мог только приветствовать. Как я уже успел заметить, общее состояние металлургии и металлообработки в этом мире оставляло желать лучшего. Поэтому на стальную арбалетную дугу — как у позднесредневековых арбалетов — я и не рассчитывал. Хватит пока деревянной, а со временем подумаем и над роговой. Зато из бронзы и здешние оружейники вполне могли изготовить и металлическое крепление дуги к ложе, и стремя для упора ногой при взводе, и натяжной механизм. С зубчато-воротковым мы заморачиваться, ясный хрен, не будем, а вот рычажная «козья нога» напрашивается сама собой. Но главное — это классический средневековый спусковой механизм с «орехом».


Самому-то мне вспомнить их устройство особого труда не составило. Для современного инженера-производственника, коим я являлся, ничего в этих механизмах сложного нет. Но оказалось, что местный античный производственник, ни разу не современный — совсем другое дело. Ох и затрахался же я разжёвывать ему, что мне от него нужно! К счастью, при виде абсолютно нового для него агрегата, в мастере проснулся профессиональный интерес, что здорово облегчило мне задачу. Попробуй-ка растолкуй другому то, чего он не только не знает, но и знать не хочет. Объяснив ему наконец задачу и убедившись, что суть он уловил, я с сознанием выполненного долга выкурил трубку. Вот бы всегда так всё удавалось!

8. По долинам и по взгорьям

Нет, всё-таки правы древние, когда говорят, что боги завистливы. Удачно разрулив проблему изготовления нового арбалета, я решал следующий по значимости вопрос. Это начальству долг повелевает проявлять неусыпную бдительность, а мы с Васькиным уже вычислили, что противник успешно выполнил свои задачи и слинял подобру-поздорову, так что реальной опасности в ближайшее время не ожидалось. И теперь я сушил мозги, силясь изобрести благовидный предлог отпроситься у командования в ту давешнюю деревню, где вчера у меня так грубо сорвалось столь приятное времяпрепровождение. Да и разве одного только меня туда тянуло? Как оказалось, удалось вчера решить свои сексуальные проблемы только одному из тордуловских ветеранов, который бывал там уже не раз и знал деревню как свои пять пальцев. И пока мы, салабоны, теряли время на поиск доступных бабёнок, он сразу завернул к знакомой, которую не надо было уламывать, и не потерял попусту ни единой минуты. Вот что значат знания и опыт!

Я наконец нашёл ту уважительную причину, по которой командир ну никак не должен был мне отказать. Арбалет ведь, как известно, состоит не только из дуги и ложи со спусковым механизмом, но и из тетивы. Осмотрев рудничное хозяйство и не обнаружив в нём подходящей конопляной бечевы, я возликовал в душе. Вот она, причина! Теперь та самая пресловутая бдительность должна подтолкнуть начальство закомплектовать будущую «вундервафлю» всем необходимым как можно скорее! Ясно же, что если нужной бечевы нет на руднике — надо дуть за ней в деревню. Если найдётся готовая — тут же и купить, если нет — заказать тамошним бабам, чтоб сплели. Ведь не самому же мне её плести, в самом-то деле!

— Максим, ты гений! — сообщил мне мучимый теми же проблемами Хренио, — С меня причитается!

— Я знаю! — ответил я ему без ложной скромности, и мы оба счастливо расхохотались, предвкушая совмещение полезного с приятным…

— Млять! Только не это! — простонал я уже через несколько мгновений, когда стража у ворот суетливо распахнула створки, и через них влетел верховой. Увы, дурное предчувствие меня не обмануло.

— Строиться!

Проклиная в три этажа войну и всё, что с ней связано — последний раз я был таким махровым пацифистом только в «непобедимой и легендарной» — я пошёл «беспрекословно исполнять все приказы командиров и начальников».

В том, что мы с испанцем недооценили паскудство судьбы, нашей вины нет — мы просто-напросто не знали всех обстоятельств. Теперь начальство довело до нас недостающую часть головоломки, и она нас не обрадовала. По злому капризу гнусной стервы Фортуны нам предстояло не мешкая дуть в ту самую деревню, но не вдвоём, а всем отрядом. Выяснилось, что в той деревне гостила у родни какая-то важная баба — то ли жена, то ли какая-то родственница кого-то из досточтимых Тарквиниев — из-за всё ещё недостаточного знания языка мы не разобрали этих тонкостей — и в аккурат этой ночью её злодейски похитили вместе с её детьми напавшие на деревню разбойники. Члены клана Тарквиниев — это не хрен собачий, тут уж насрать на опасность ослабления охраны рудника, тут нас всех сейчас заставят землю носом рыть в поисках пропавшей и ейного выводка!

Надо отдать командованию должное — до мысли о том, что злоумышленники таким манером, возможно, просто усылают большую часть охраны с рудника, дабы завершить грабёж, оно додумалось и само. Пока мы доэкипировывались и получали от Тордула вводные, начальник рудника со своими людьми организовал закладку оставшихся на нём ценностей в тайники и их надёжную маскировку. Васкес, впрочем, решил, что это похищение может быть и «настоящим» — лишний рычаг давления на клан Тарквиниев их конкуренту едва ли помешает. Во всяком случае, такой вариант вполне укладывался в его версию, хотя и осложнял её.

Так или иначе, начальство ощущало нужду в нашем повиновении, а не в наших советах, и вскоре мы уже неслись колонной к деревне — за исключением отдельных переднего и боковых дозоров на случай возможной засады и снова посланных по прежнему следу следопытов.

На месте картина прояснилась — в том смысле, что сработали злоумышленники чисто. Несколько собак в деревне оказались отравленными, а одна пристреленной — стрелой, судя по входному отверстию, и наш командир несколько скис — наличие у противника лучников было новостью не из приятных. Зато стало понятно, как ему удалось напасть и сделать своё дело скрытно. Кроме «почтенной» Криулы и её детей — сына и дочери — исчезло два раба-носильщика. Один телохранитель был найден убитым в доме, второй — в чулане вместе с девушкой — служанкой госпожи. Староста деревни разразился по этому поводу целой речью, гневно осуждавшей легкомысленное поведение некоторых девиц, и Тордулу пришлось рявкнуть на него, чтоб заткнулся. Полностью вырезанной оказалась и семья хозяев дома, в том числе трое детей…

— Никого не насиловали, никого не пытали — просто прирезали как лишних свидетелей и обузу, — поделился наш мент результатами собственного неофициального расследования, — Крутые профессионалы.

Через некоторое время прибыли и следопыты с собакой. Причём, не потому, что им было приказано возвращаться сюда, а именно по следу. Получалось, что скрытный налёт с похищением выполнен той же шайкой, которая руководила и нападением на рудник, и это заставило наше начальство крепко призадуматься.

К счастью, как и огромное большинство современных баб, «почтенная» Криула имела столько всевозможного тряпья, что немало осталось в доме нетронутым. Пока следопыты давали своему псу обнюхать их, Тордул выстроил нас всех во дворе, спровадил местных, подозвал нас поближе и тихонько проинструктировал:

— Я глуп, как вот эта дверь! — он постучал для наглядности пальцем по деревяшке, — Я настолько глуп, что надеюсь найти пропавших здесь, в деревне. И я хочу, чтобы вся деревня знала об этом. Не от меня, а от вас. Сейчас вы все пойдёте перерывать всё вокруг вверх дном. Усердствуйте у меня на глазах, когда я буду вас погонять, и лодырничайте, когда я отвернусь. Жалуйтесь местным на мою глупость и ругайте меня меж собой, когда я не слышу. Ругайте позлее и пообиднее. Как там выражаетесь вы четверо? — его палец уткнулся в нас, — Эээ… «милять» и «дольботрях»? Я правильно сказал? Вот так и ругайте!

— Он понял, что у этих «коммандос» может быть в деревне сообщник, — разжевал мне Васкес, когда мы приступили к исполнению.

— Ты с ним согласен?

— Наверняка был. Кто-то должен был разведать для них обстановку, показать дорогу и нужный дом, помочь отравить собак…

— Ты говоришь — был?

— Если они ушли — а я думаю, что теперь они ушли — он им больше не нужен. Их главный не пощадил собственных раненых — зачем ему щадить ненужного свидетеля?

Имитируя бурную деятельность по исполнению идиотского приказа, я помаленьку заворачивал к тем дворам, где повстречал вчера сговорчивую красотку. Начальник ведь ясно дал понять, как нам следует относиться к поставленной нам боевой задаче, и едва ли интересы дела пострадают оттого, что я заодно наконец-то выпущу накопившийся пар…

Деваха как раз развешивала во дворе постиранное тряпьё, после чего охотно выпорхнула к нам. Я с удовольствием увлёк её в давешнее укромное местечко, предвкушая долгожданное наслаждение… Ага, хрен там!

— Не сегодня! — мою руку, полезшую ей под юбку, она отстранила мягко, но решительно.

— Вчера тебе нравились мои монеты.

— Вчера ты не успел. А сегодня вас не станет ублажать никто и ни за какие деньги.

— Мы чем-то обидели ваших людей?

— Ничем. Просто у нас горе…

— Траур по убитым, — пояснил Васькин, и вид у него был довольно кислый.

— Это надолго?

— Приходи через три дня, и ты не будешь отвергнут.

Полапать и поцеловать она себя всё-же позволила, причём совершенно бесплатно. Не отказалась и поболтать с нами. Но о чём болтать с прошмандовкой? Естественно, о том, «как она докатилась до такой жизни».

— Вы думаете, я так с любым, кто заплатит?

Я так не думал, поскольку уже навёл справки и знал, что Астурда — шлюха начинающая, и оттого пока ещё разборчивая, но ради хохмы решил подначить её:

— А чем одна монета отличается от другой, такой же? Вот смотри, — я взял в одну руку одну бронзовую «чешуйку» и во вторую точно такую же, — Чем они отличаются?

— Эти — ничем, — усмехнулась она, — Обе твои, а ты в числе тех, чьи монеты мне нравятся.

— А если кто-то предложит больше?

— Ну, смотря кто… и смотря сколько, конечно. Но и задорого я отдамся не любому. Не верите? Зря! Как раз вчера, как вы ушли, ко мне подкатился наш дурачок Дундул. Представляете? ОН — и ко МНЕ! Хи-хи! Да ему ни одна девка не даст, а этот недоносок вообразил, что за серебряную монету даже Я с ним пересплю! Представляете? Ну не дурак ли?! Естественно, я его отшила, хи-хи!

— А кто он такой, этот ваш… как там его? Дундук?

— Дундул? Да пастушок наш придурковатый! Прыщавый, замызганный, и несёт от него вечно козлятиной! Наверное, он как раз с козами и «это самое», хи-хи!

— А что, у вас так хорошо оплачивается работа пастуха? — включил мента Хренио.

— Да какое там! Кто еды ему даст, кто тряпку какую поношенную, редко когда кто расщедрится на медяк. Я даже удивилась, когда этот нищеброд серебряную монету мне показал!

— Вот такую? — испанец показал ей гадесский серебряный шекель из тех, которыми нам выплатили аванс и премировали перед отправкой сюда.


— Точно! — подтвердила Астурда, — Голова в шкуре, рыба, значки какие-то не наши — да, именно такую!

Мы с Васькиным переглянулись и поняли, что думаем об одном и том же. Увы, мент оказался прав в своих предположениях. Когда мы пошли искать Тордула, то на месте его не нашли. Нам неопределённо указали в южном направлении, где мы уже за деревней ниже по реке увидели толпу из наших сослуживцев и местных пейзан. На прибрежных камнях лежал труп, в котором деревенские опознали незадачливого пастушка Дундула. Мы снова переглянулись и обменялись понимающими кивками…

К вечеру вернулись следопыты с собакой, которые тайно проследовали вниз по реке и нашли место, где по их мнению злоумышленники могли свернуть в сторону от неё. Что характерно — в западном направлении. Явные следы отпечатывались на дне речки и ниже по течению, но они показались следопытам какими-то слишком уж явными, оставленными нарочно, а вот несколько выше, за широким плоским камнем, от тропы ответвлялась другая, на запад параллельно долине, и на ней собака нашла простенькую стеклянную бусинку, запах которой привлёк её внимание. По словам деревенских, из таких бусинок состояли браслеты дочери похищенной женщины.

Хоть мы и шифровались, кто-то всё-таки заметил наши следственные действия и заложил нас командованию. Утром наш «почтенный» вызвал нас обоих и предложил нам действовать открыто, пообещав похлопотать о достойной награде, если мы действительно сумеем помочь. Испанец не стал отнекиваться и признался, что «у нашего князя» служил в охране порядка, чему наш командир изрядно обрадовался. Он был воином и прекрасно разбирался в стычках, засадах, манёврах и тому подобных чисто военных делах, но в своих способностях сыщика уверен не был, и человек, понимающий хоть что-то в сыскном деле, оказался для него счастливой находкой. А что простая погоня вряд ли окажется успешной, наш командир уже понял.

— Это очень хорошие воины — лучших я не встречал, — неохотно, но честно признал Тордул, — Мы, иберы, понимаем толк в скрытном подходе, внезапном нападении и уходе, мы вообще обычно так и воюем, но эти… Я не уверен, что в «лесной войне» мы окажемся лучше их. Если только перехитрить? Но как? Я не сажусь играть в кости с тем, кто зарабатывает этим на жизнь, а сейчас мы должны сделать именно это!

— А как ты думаешь, почтенный, будут ли они ожидать нашей засады, когда отойдут достаточно далеко? — вкрадчиво поинтересовался Васкес.

— Я бы на их месте не ожидал. Погони сзади — да, но не засады спереди, — согласился начальник, поразмышляв, — Но как нам предугадать, куда они пойдут? — и его рука картинно обвела поросшие лесом горы.


— Для начала я бы определился, куда они уж точно не пойдут, — заметил мент, — Как насчёт Кордубы?

— Почтенную Криулу в Кордубе знают, да и досточтимый Ремд там — не последний человек. На их месте туда бы я точно не сунулся.

— Хорошо, Кордуба отпадает. Как насчёт Илипы?

— Ну, я бы не зарекался, но сомневаюсь. Она ведь на берегу Бетиса. Мы-то прошли по реке, а они идут по земле, и первый же встречный отряд бунтовщиков…

— Ясно. Мелкие городки?

— То же самое. Я бы на их месте вообще не спускался в долину там, где она охвачена мятежом. Это ж надо прорываться с боем. Они отличные бойцы, но в открытом поле и таких нетрудно задавить численным перевесом.

— Эти ребята вообще вряд ли пойдут туда, где велик риск нарваться на драку, — вставил свои двадцать копеек и я.

— Почему ты так решил? — заинтересовался Тордул, — На руднике они не трусили!

— Но и не рисковали без нужды. Просто выполнили приказ того, кто им платит. С чего бы им в дальнейшем поступать иначе?

— Ты тоже считаешь, что они наёмники?

— А кем же им ещё быть? По всем признакам наёмники, причём не из дешёвых.

— Это точно, — согласился Хренио, — Наверняка побольше нас получают — и намного больше…

— Не удивлюсь, если даже больше меня, — покачал головой и наш командир, своим жалованьем перед нами никогда не хваставшийся, но наверняка получавший поболе нас не «на», а «в».

— Но в той же монете, что и мы, — добавил я.

— Откуда сведения?

— Убитый пастушок предлагал одной девице за любовь гадесский шекель. Где и у кого он мог его заработать? И если заработал раньше и всё-таки решился потратить его на бабу, то почему решился только вчера?

— А это точно?

— Я показал девушке такой же шекель из своего кошелька, и она опознала монету, — подтвердил испанец.

— Понял! Думаете, похищенных ведут прямо в Гадес?

— Не обязательно, — возразил Васкес, — Я бы упрятал их в какой-нибудь мелкий городишко на самом краю мятежных земель, но ближайшем к Гадесу.

— Почему?

— Похищение совершено для давления на досточтимых Тарквиниев.

— Ты уверен? Я думаю, что ради выкупа!

— Слишком опасно для них. Похищенные их видели и могут узнать потом.

— Верно… Проклятие! Они же их, значит, собираются убить!

— Или продать в рабство где-нибудь в северных странах, где смуглые брюнетки так же редки, как здесь светлые блондинки.

— Ну спасибо, утешили! — хмыкнул Тордул.

— Но только после того, как выжмут из нашего досточтимого хозяина всё, что удастся. И делать это удобнее всего не слишком далеко от Гадеса, — закончил мент.

— Ну, если так — путь это неблизкий, и время опередить их у нас есть, — командование ощерилось хищной ухмылкой, — А людей я наберу, будут люди…

— Не забудь и о погоне, почтенный! — снова встрял я.

— А зачем она нужна?

— Ты же сам сказал, что ожидал бы её на их месте. Ты её ждёшь, а её нет — ты бы не насторожился?

— Понял! Убедили! Будут люди…

Людей начальство, как ни странно, набрало быстро. Из примерно восьми десятков оставшихся на руднике рабов половина оказалась военнопленными. И когда им было обещано за каждый день участия в облаве засчитать их среднедневную выработку, да ещё и награду в случае успеха — человек тридцать вызвались сразу же. Почти семьдесят человек выставляла деревня, и ещё около четырёх десятков — пять деревушек поменьше. Месть для иберов — дело святое…

Как и всегда в таких случаях, сборы затянулись на весь следующий день, отчего я изрядно озверел — ведь это означало, что у противника теперь хорошая фора, и ни через какие три дня мы не вернёмся. Дважды уже эти уроды сорвали мне удовольствие, а теперь получалось, что бог любит троицу. Но я-то ведь не бог, и такого юмора не понимаю. Часть пара я выпустил в тренировочных боях, в которых не без удовлетворения отметил, что пейзан-ополченцев уже делаю уверенно, да и из вояк-профессионалов сливаю бой уже далеко не первому попавшемуся. Кое-чему ветераны Тордула меня всё-таки подучили. Между делом попробовал пострелять из арбалета и свинцовыми «желудями», предназначенными для пращников. Из старого, конечно — новый будет готов в лучшем случае только к нашему возвращению. Приноровившись, добился попаданий на уровне хорошего пращника. Лучше не получалось из-за труднопредсказуемой баллистики кувыркающегося в полёте продолговатого «жёлудя». Почему пращники пользуются именно ими, а не нормальными круглыми пулями, я так и не понял. Но традиция есть традиция, и пытаться переломить её в традиционном до мозга костей социуме — занятие для мазохистов.

К обеду прибыла пара десятков конных воинов из Кордубы, которых спешно нанял и отправил к нам получивший известие с гонцом Ремд. Вместе с таким же примерно количеством конных ополченцев — может быть и плохих вояк, но прекрасных знатоков местности — у нас получалась довольно солидная по местным меркам кавалерия. Впрочем, наш командир предполагал использовать её главным образом для связи между отрядами.

Утром следующего дня мы наконец-то выступили. Силы разделили примерно пополам — погоня во главе со старостой деревни, имея добрый десяток собак, пошла по следу, а мы во главе с Тордулом двинулись форсированным маршем на обгон. В обоих отрядах были охотники, знавшие все местные тропы как свои пять пальцев, а все припасы были навьючены на мулов, так что люди двигались, можно сказать, налегке. Наш противник, вынужденный двигаться осторожно во избежание нежелательных для него встреч, да ещё и обременённый малопривычными к длительным походам похищенными, которых пока должен был щадить, ещё и местность знал наверняка похуже наших проводников. Мы же, поднявшись выше по склонам, шли параллельным курсом, практически не таясь, а лишь сверяясь через конных гонцов с погоней.

Тем не менее, дорожка была ещё та. Подъёмы, спуски, каменюки, пыль. Мулы с одной стороны разгрузили нас, но с другой… Ох уж эти долбаные слепни!


У нас, в Подмосковье, эта летучая сволочь активна только в июне-июле, в августе уже не встретишь, но тут, на тёплом юге Испании, они чувствуют себя вольготно и осенью. А уж настырные — наши подмосковные, оказывается, были ещё по сравнению с этими более-менее тактичны! Иберы стойко терпели, лишь прихлопывая зазевавшихся кровососов, но измученные мулы страдальчески ревели, а тяжелее всех пришлось Володе с Серёгой — репеллента-то ведь у нас не было, а без него современный горожанин кровососов переносит плохо. Самым хитрожопым — после меня, конечно — оказался Васькин, заметивший, что вокруг меня их крутится гораздо меньше и пристроившийся в колонне рядом. В своё время, занимаясь биоэнергетикой, я в конце концов научился отпугивать эту пакость. Но некоторых энергетических усилий это требовало, отвлекая от сосредоточения на облегчающей ходьбу частичной невесомости. Поэтому, когда мы форсировали очередной ручей, я заказал «истребительное сопровождение».


В Подмосковье крупная стрекоза, которую мы в детстве называли «пиратом» — вид относительно редкий, но тут их хватает, а слепней она жрёт с превеликим удовольствием. Иногда полезно знать некоторые вещи. Вот не знал бы — и продолжал бы напрягаться сам вместо того, чтобы припахать к доброму делу «дружественную авиацию»…

— Володя, ты только глянь! — заметил это дело Серёга, — Мы тут мучаемся, а эти чёрные…

— Так мы ж, чёрные — все хитрожопые! — ответил я ему в тон.

— Солдат обязан стойко переносить тяготы и лишения военной службы! — просветил его и Володя, — Если ему не хватило ума от них отвертеться! — в отличие от Серёги, он-то солдатскую лямку оттянул честно, и на то, что кто-то оказался удачливее его, не обижался. Такова ведь, если вдуматься, вся наша се ля ви…


Иногда тропа становилась такой, что наша сиюминутная се ля ви здорово осложнялась. То колдобины из криво выросших деревьев, об которые споткнуться — нехрен делать, то низко нависшая скала, заставляющая пригибаться — скучать не приходилось. Иногда упрямились мулы, которые, если не вдаваться в биологические тонкости — те же ишаки, только величиной с лошадь — и такие же тупые и упрямые. Но с этим их погонщики как-то справлялись, и наш отряд продолжал стремительно двигаться вперёд.

Я думал, что взбешусь от долгого воздержания, но мы выматывались так — даже я, несмотря на свой «антиграв» — что о бабах как-то и не вспоминалось. Нас радовало только то, что противник выматывается не меньше, и это снижает его преимущество в подготовке. Будь ты хоть трижды «коммандос» — много ли от этого толку, если ты ухайдакан, как загнанная лошадь?

Периодически нам попадались по дороге маленькие горные деревушки. Горцы есть горцы — что на Кавказе, что тут. Грань между мирным крестьянином и разбойником-профи тут зыбкая и расплывчатая. Будь мы слабы — мигом познакомились бы с их вымогательством и за проход по «их» тропам, и за воду из «их» источников. Но наши силы выглядели внушительно, и всё, что от нас требовалось — это не трогать их первыми. Более того — узнав, что мы кого-то преследуем и поняв, что мы сильнее преследуемых, некоторые охотно присоединялись к нам. Ведь где победа, там и грабёж побеждённых, а пограбить — если за это ничего не грозит — какой же горец от такого откажется? В результате у нас не было недостатка в проводниках, помогающих нам выбрать самый удобный путь и облегчающих контакт с гордыми обитателями следующей деревушки.

Но главное достоинство селений горцев было в том, что они служили надёжными ориентирами. Не то, чтоб полноценные карты, но более-менее приемлемые схематичные изображения местности иберы знали и применяли. Деревушки помогали точнее определиться с текущим местоположением. Сносясь через конных гонцов с отрядом, идущим по следу противника, мы могли держать друг друга в курсе обстановки. Уже на третий день похода погоня сообщила, что идёт по следу суточной давности, из чего Тордул, сверив на своей «карте» местоположения обоих отрядов, вычислил, что мы с преследуемыми почти поравнялись.

Ближе к вечеру того же дня южнее и несколько впереди мы заметили добротный дымок — вскоре, впрочем, исчезнувший. На «карте» там была обозначена мелкая деревушка в несколько дворов. Это нас несколько озадачило — до сих пор противник, по сообщениям погони, все встречные селения старательно обходил, стремясь даже не попадаться на глаза их обитателям. Но предположение о пожаре по недосмотру самих горцев выглядело ещё маловероятнее, и наш командир, поколебавшись, пришёл к выводу, что что-то у преследуемых нами головорезов пошло не так. И действительно, на следующий день гонец от погони сообщил, что все обитатели деревушки убиты, несколько женщин перед смертью изнасиловано, а один из убитых никем из местных не опознан и похож на наёмника из числа преследуемых. Дальше же следопыты погони по кровавому следу обнаружили в зарослях ещё трёх мёртвых наёмников — видимо, добитых своими же тяжелораненых…

По оценкам нашего командования получалось, что у противника осталось не более полутора десятков полноценных бойцов, и этим было бы грех не воспользоваться. В тот день мы должны были уже опередить их, а на их пути лежал небольшой городишко.

Собственно, по меркам долины это была обыкновенная деревня — размеров, скорее даже малых, чем средних, но сейчас она обнесена валом со стеной, что и делало её в глазах горцев городом. Его силы последние из примкнувших к нам горцев оценивали в пять, максимум шесть десятков более-менее боеспособных мужчин. Немного по нашим меркам, но для преследуемой нами банды явно чересчур, и по всем видам выходило, что её главарь обойдёт этот городишко десятой дорогой, а поскольку стоит «город» на берегу притока Бетиса — форсирует его севернее или южнее. Речка была довольно бурной и подходящими для переправы местами не изобиловала — в каждом из интересных для нас мест всего только по одному и имелось.


Подумав, Тордул отправил гонца обратно с приказом немедленно выслать вперёд всадников и занять южную переправу, а пешим ускорить преследование. Наши же конные понеслись к северной переправе, а мы, пехота — со всей возможной поспешностью следом за ними. Приближался решающий момент — тот самый, ради которого мы и ломанулись в этот бешеный поход «по долинам и по взгорьям»…

По нашим расчётам главарь банды должен был выбрать северную переправу — с юга слишком близка была уже равнинная часть долины с бушевавшим на ней мятежом, что было бы для него рискованно. Поэтому, оседлав брод и разместив в зарослях засаду, наш «почтенный» занервничал, когда противник так и не появился. Сил было более, чем достаточно, и два десятка он послал на всякий случай к южной переправе. Но прибывший оттуда гонец сообщил, что и там противник не появлялся. А потом прибежал пеший гонец от основных сил погони, от которого мы узнали, что преследуемая нами банда вместе с похищенными неожиданно направилась прямо к городишке и, после коротких переговоров с привратной стражей, была впущена внутрь.

Подступив к «городу», наш командир с небольшой свитой приблизился к воротам и объявил страже, что желает говорить с вождём. И получил весьма оскорбительный ответ, суть которого сводилась к тому, что великий царь — ага, именно царь — Реботон прощает ему его дерзость и повелевает убраться восвояси, покуда он не передумал.

— Кто такой этот Реботон? — озадаченно спросил Тордул у сопровождавших нас горцев. И был поражён, когда услыхал, что это и есть вождь «города», ничем кроме него больше и не владеющий. То есть те пять-шесть десятков человек, включая и мало что умеющих ополченцев, о которых горцы сообщили ранее, составляли вообще ВСЁ его войско.

— Ясно. Я испуган. Быстро бежим отсюда, пока великий царь не передумал! — нарочито дрожащим голосом предложил наш командир, заставив нас едва не надорвать животы от хохота. Слыхавшие передавали по цепочке тем, кто не слыхал, и вскоре уже хохотали все полторы сотни подступивших к «городу» людей. Смеялись даже горцы, в чьих глазах «городские» укрепления выглядели куда солиднее, чем в наших.

9. На войне — как на войне

— Мы осаждали город три дня, а на четвёртый Соколиный Глаз увидел, что у города нет южной стены! — специально для иберов Володя несколько отредактировал в более злободневном на данный момент духе бородатый анекдот про Чингачгука и его друзей, пленённых гуронами и посаженных ими под замок в сарай. Такой юмор оказался вполне интернациональным, и наши местные сослуживцы ржали, хлопая себя ладонями по ляжкам.

У «города», осаждённого нами, южная стена имелась. Но стена — так, одно название. Обыкновенный деревянный частокол. И чтобы увидеть это, нам не требовалось никакого Соколиного Глаза — всё было прекрасно видно и нашим собственным глазам, когда мы разглядывали крепость сверху. Если рассудить по справедливости, то вины «великого царя» Реботона в неравномерной защите его «города» не было — он просто не успел. Как объяснили горцы, «великим царём» он сделался не так давно, и времени на преобразование обыкновенной деревни в «город» ему не хватило. До идеи советского армейского стройбата в местном социуме как-то не додумались, и отважным воинам «великого» вкалывать на строительстве укреплений было категорически «невместно». А рабов самопровозглашённый «царь» добыл лишь пару десятков, и выполненный ими объём работ, учитывая их количество, невольно внушал уважение. Но мы нагрянули «вероломно, без объявления войны», не предупредив заранее и не дав «великому царю» времени на замену частокола с южной стороны полноценной стеной. Не по рыцарски, короче. Справедливо ли было бы винить в этом его?

Известная нам четверым история знавала великих правителей, начинавших с куда меньшего, чем Реботон. Если уж наше командование, многократно шаставшее по стране в силу служебных надобностей, слыхало о нём впервые — скорость его «выхода в люди» впечатляла. Выбившись в царьки из состояния «сам ты никто и звать тебя никак», он в неразберихе войны имел бы неплохие шансы урвать тут, урвать там, усилиться, ещё урвать — и так, шаг за шагом, в «дамки». Если бы не сглупил. Не следовало ему при столь далеко идущих наполеоновских планах ссориться с теми, кто здесь и сейчас сильнее его, а мы были сильнее…

Осаждать его «город» три дня мы не собирались. Продемонстрировав защитникам стен наше численное превосходство, Тордул решил дать им шанс одуматься. В конце концов, пролитой крови между нами нет, и не по людски было бы начинать драку, не попробовав договориться по-хорошему. Пока наши люди рубили хворост, резади лозу, вязали фашины и лестницы, плели большие щиты и перекрывали все мыслимые и немыслимые лазейки, он снова подъехал к воротам и объявил, что всё понимает. И то, как храбры воины «великого царя», и то, как славно, должно быть, пирует царь со своим славным войском, и то, как бьёт в голову выпитое на славном пиру достойное этого пира вино. Поэтому он не держит обиды и предлагает поговорить поутру, на трезвую голову. Делить ему с «великим» нечего — кроме людей, которых мы преследовали и которые укрылись в славном городе «великого» Реботона.

Но и наутро никто не вышел поговорить, и теперь наш начальник уже со спокойной совестью приступил к военным действиям. Суть их подсказывали сами укрепления — деревянные сверху, как и у всех иберийских городов. Командир объяснил нам, что обычно этого достаточно. К городам подступают, чтобы покорить их. Если завоеватель уверен в своих силах — а иначе он бы и не сунулся — зачем ему жечь без пяти минут СВОЙ город? Тут или штурм напрашивается, если времени мало, а потери не критичны, или осада, если времени хватает, а помощи осаждённым ждать неоткуда. Но Реботону фатально не повезло — мы-то ведь пришли не завоёвывать…

Как мы уже знали, редко какой ибер совсем уж не умеет обращаться с пращой. В этом смысле даже мирный иберийский пейзанин — пусть и плохонький, но всё-таки пращник. А случайное попадание укокошит ведь ничуть не хуже, чем преднамеренное. Таким образом, в пращниках не испытывали недостатка ни мы, ни противник, но у нас их было гораздо больше. Кроме того, противнику требовались попадания в отдельных людей, наших же вполне устраивал и навесной обстрел по площадям. Держась на практически безопасной от прямого попадания дистанции, наши ополченцы учинили противнику нехилую бомбардировку, а наши славившиеся своей меткостью наёмники-балеарцы начали прицельно выбивать отстреливающихся.

Заняв противника перестрелкой, Тордул приказал угостить его и огнём. Ещё накануне посланные в окрестные селения горцы вернулись со смолой, дёгтем и верёвками для одноразовых «пращей», бросаемых вместе с самим метательным снарядом. И теперь «огнемётчики» так же навесом принялись обстреливать деревянный верх стен и крыши построек за ними. Вскоре там занялся сначала один дымок, потом второй, третий — судя по поднявшемуся гвалту, скучать обитателям «города» не приходилось. Колодец там, конечно, имелся, но много ли натаскаешь воды из одного колодца, да ещё и под навесным обстрелом? Ещё пара дымков показала, что «пожарники» Реботона работают на пределе своих сил…

Пришло наконец время и нашей четвёрке начинать отрабатывать своё жалованье и зарабатывать «боевые», а если выражаться проще — показать себя в реальном деле. Суррогатные одноразовые болты без наконечников, но с горючей обмоткой, были в изрядном количестве заготовлены ещё с вечера, и этого дерьма мы не жалели. Как и у пращников, наши огненные снаряды оставляли за собой дымные трассы, что не могло не ассоциироваться для нас с кое-каким оружием посовременнее.

— Медленно ракеты уплывают вдаль,

Встречи с ними ты уже не жди!

И хотя Америку немного жаль,

У Китая это впереди! — хулиганисто загорланил Володя, а мы весело подхватили:

— Скатертью, скатертью хлорциан стелется

И забирается в мой противогаз!

Каждому, каждому в лучшее верится,

Может быть, выживет кто-нибудь из нас!


Потом частокол загорелся. Добротно загорелся, от души, и когда осаждённые, занятые тушением собственных домов, обратили на это внимание, с маленькими деревянными бадейками делать было уже нечего. А командование, в основном подавив пращников противника, выслало людей уже и к самим стенам.


У наглотавшихся дыма защитников стены слезились глаза и тряслись руки от кашля, а раскрутить пращу можно было лишь стоя, высунувшись над стеной, и балеарцы расстреливали таких героев «желудями». Включились в это дело и мы.

Конечно, нам противодействовали. Подступивших к стенам пытались забросать дротиками, чего наш начальник и добивался — чем меньше их у противника останется, тем меньшими будут наши потери в уличных боях. А я, схлопотав стрелу буквально рядом с бронзовым нагрудником, порадовался тому, что не пожлобился в Гадесе разориться на кожаный панцирь, который меня и спас. Лучнику тоже было не очень-то удобно целиться, и для выстрела он выпрямлялся, становясь заметным. Это и сгубило его на третий раз, когда болт Васькина сшиб прикрывавшего его щитоносца, — наши болты с Володей продырявили его самого. Серёга же продолжал обстреливать горящими болтами частокол, который уже полыхал весь.

Мы тоже постепенно продвигались к укреплениям, и я напомнил своим, чтоб рядом со мной не кучковались. Вчера я хорошенько промедитировался на везение, но это было моё личное везение. Промах в меня мог запросто обернуться случайным попаданием в кого-то другого. А возле меня всё чаще шлёпалась галька, а то и свинцовые «жёлуди». Какой-то фантазёр даже дротика не пожалел — недолёт, конечно. Но из-за дыма и нам целиться становилось труднее. Чтобы не тратить зря болты, я принялся стрелять «желудями» и в кого-то, кажется, даже пару раз попал…

Тем временем прогорели и обрушились створки ворот, вынуждая защитников встать за ними живой стеной, на прореживание которой сразу же переключились наши балеарцы. Для штурма же Тордул постепенно перебрасывал людей к нам — догорающий частокол при своём обрушении должен был предоставить нам достаточно широкий фронт для атаки. Уже теперь начинали падать отдельные головёшки, затем прорехи увеличились, и мы начали выцеливать противника сквозь них. Никто не собирался геройствовать без нужды. Пара шагов вперёд — прицеливание — выстрел — перезарядка, затем процедура повторялась. Наши попадания отмечались воплями поражённых нами, и не всегда это были вопли взрослых мужчин. Но разве у нас было время разбираться? Зазеваешься — схлопочешь дротик, мы уже подошли на опасную дистанцию, а собственная шкура всяко дороже. На войне — как на войне.

— Держать строй! Мушкеты наизготовку! — дурачился Серёга, пародируя старый испано-американский боевик «Капитан Алатристе».

— Гляди в оба, болван! — Володя лишь в последний момент успел оттолкнуть этого клоуна, и цельножелезный саунион проткнул только краешек кожаного панциря, каким-то чудом не задев рёбра.

— Нас зауважали, — пробормотал спасённый и ойкнул, получив от спецназера добротную затрещину.

Потом рядом со мной рухнул продырявленный таким же саунионом ибер-ополченец, а Хренио только нагрудная пластина спасла от дротика, и мы окончательно озверели.

— Расчистить преграду! — скомандовало невесть как успевшее уже оказаться тут начальство.

Полтора десятка иберов-копейщиков под прикрытием плотного обстрела пращников подскочили к остаткам рухнувшего частокола и принялись усердно расковыривать их наконечниками копий. В дыму мелькали защитники «города», пытавшиеся им помешать, но сегодняшний день не заладился для них с самого начала…

Вскоре от бывшего частокола осталась лишь россыпь тлеющих угольев — не по всей его длине, но брешей хватало — и Тордул скомандовал атаку. И наши пошли — после убийственного залпа дротиками и саунионами. Никто не орал «За родину, за Тарквиниев!» — мы матерились, иберы тоже не блистали изысканными выражениями своего языка — как, впрочем, и противник. Не было и картинных поединков а-ля «Спартак на арене» — обороняющихся просто методично расстреливали. Их вояки один за другим уносились к своим иберийским богам, а пейзане-ополченцы всё чаще бросали оружие. После нашего появления в тылу у защитников ворот, пали и они, и в открытый проход к нам устремилась подмога.

Кое-где наши уже приступили к зачистке с сопутствующим мародёрством, но главную улицу перегородили отборные бойцы противника, образовав своими большими овальными щитами некое подобие фаланги. Неорганизованная атака ополченцев быстро захлебнулась, а за спинами живой стены начали накапливаться легковооружённые. Туго нам придётся, если эта кодла контратакует — ведь терять им нечего!

Тут-то и настала очередь наших лучших болтов. Мы снова били парами — пока первая пара перезаряжается, вторая её страхует. Никогда ещё мы не перезаряжались с такой скоростью, да и пращники превзошли самих себя. Когда из-за голов «фалангистов» по нам попытался прицелиться лучник, два болта и добрый десяток камней превратили его в кровавое месиво. А потом герои-профессионалы у противника как-то быстро кончились, а герои-любители мало что умели, так что уличные бои превратились в бойню. Кто-то ещё пытался приласкать нас с крыши чем-нибудь увесистым, кто-то тыкал из окна или дверного проёма копьём, а то и вовсе дрекольем, но наши болты и дротики иберов тут же это дело пресекали, и герои-непрофессионалы тоже скоро кончились. Ну, почти…

— Не подходи! Убью! — провизжал какой-то нескладный мальчишка, бестолково размахивая дубинкой.

— Ты сам-то хоть понял, чего сказал? — я выдернул меч из брюха только что проткнутого матёрого пейзанина, пытавшегося уложить меня топором, и гонор пацана меня позабавил.

— Уууууууу! — он ничего не понял и попытался атаковать, — Боммм! — это его дубинка встретилась с умбоном моей цетры, — Шмяк! Ааааа! — это он покатился кубарем от моей подножки, а я наподдал несостоявшемуся герою клинком плашмя по заду.

— А в лобешню? — поинтересовался Володя, выбивая у него ногой выхваченный из-за пояса нож, — Ну прям, млять, чеченский аул какой-то!

По-русски этот иберийский «пионер-герой», конечно, ни бельмеса не понимал, но наш смех оказался доходчивее не только слов, но и подзатыльников. Один из наших иберов погнал пацана к остальным пленникам, а мы продолжили зачистку…

Взвизг, попытка выцарапать мне глаза обгрызенными ногтями — я снова подставляю подножку и смачно шлёпаю закопченную, но недурную — если хорошенько отмыть — бабёнку по округлым ягодицам. Эта оказалась понятливее и больше не буянила.

— Мы отдерём её первыми! — предупредил я принимавшего свежеотловленных рабов ибера, и тот согласно кивнул — кое-где храбрые, но недисциплинированные горцы и ополченцы уже раскладывали пленниц прямо на улице, дабы сходу распробовать, а у нас, профессионалов, был приказ не прекращать зачистку, пока не найдём похищенных, и следовало позаботиться о том, чтобы наша доля удовольствий не оказалась слишком потасканной.

Ещё несколько обшаренных домов, ещё пара затрещин и пяток рабов, ещё две «занятых» нами для «снятия пробы» смазливых пленницы — на них не без вожделения пялились и Володя с Серёгой. Хоть они у нас и «женатики» — в том смысле, что имеют постоянных баб — но где они и где те бабы? За время похода они осатанели похлеще нашего, и несправедливо было бы обделять их, когда деревенские ополченцы — в том числе и почтенные отцы семейств — не отказывают себе в мелких радостях победителей.

Раздавшиеся ещё через пару домов вопли заставили нас поспешить. Вопили несколько опередивших нас горцев, и для этого у них были все основания — один уже катался по земле без руки, а второго как раз на наших глазах продырявили копьём.

— Прикройте! — попросил Володя нас с Васькиным.

Мы загородили их с Серёгой, выставив цетры, а они за нашими спинами убрали фалькаты в ножны, прицепили щиты к поясу и сняли со спин арбалеты. Взвели, уложили болты в желобки и сами выдвинулись вперёд. Мы за их спинами сделали то же самое.

— Кажется, это они, — проговорил Хренио.

— Мне тоже так кажется, — ответил я.

Двое, подготовка которых угадывалась в каждом движении, сдерживали натиск четверых разъярённых горцев, а ещё четверо таких же матёрых волчар волокли трёх упирающихся пленников, закутанных в дырявые плащи — женщину и двух детей-подростков, судя по угадывающимся под тряпьём фигурам. Да, это могли быть только они…

— Володя! Помогите с Серёгой союзникам! — предложил я, — А мы проредим дальних.

Болт спецназера пробил нагрудную пластину одного из «коммандос», чем тут же воспользовались горцы, добив его, а вот Серёга сплоховал, угодив в умбон щита не под тем углом. Ошарашенный наёмник, правда, едва не подставился под клинок одного из горцев, но тут же звезданул его краем щита, отпихнул ногой второго и проткнул мечом одного из добивших его товарища.

— По плану! — испанец намыливался доделать работу за Серёгой, и я напомнил ему о главной задаче. Дав нашим взвестись, мы выстрелили сами. Я вышиб мозги из «коммандос», подталкивавшего женщину и неосторожно оказавшегося сбоку от неё, а Васкес попал в бочину тому, что тащил одного из подростков. Освобождённый им, оказавшийся парнем, выхватил у раненого из-за пояса кинжал…

— Млять! Ну что ж ты делаешь, угрёбок! — простонал Володя, которому этот юный горе-герой, вообразив себя способным потягаться с профи, перекрыл сектор обстрела.

Пока спецназер выжидал, Серёга снова выстрелил в дерущегося с горцами — на сей раз удачнее, попав тому в бедро. Но и наёмник как раз в этот момент достал рубящим по шее ещё одного, оставшись снова один против двоих.

— Перезаряжайся, остолоп, и прикрывай! — прошипел я Серёге, довольному своим попаданием.

Сам я уже ловил на прицел профессионала, тащившего девчонку. Сестра парня оказалась сообразительнее и догадалась пригнуться, так что мне ничто не мешало стрелять. И даже ловко подставила ему подножку, когда мой болт по самое оперение вошёл в его грудную клетку…

Тем временем дождался благоприятного момента и Володя. Даже раненый «коммандос» легко обезоружил мальчишку, но вот удар в солнечное сплетение был лишним. Пацан согнулся от резкой боли и убрался из-под прицела, что и требовалось стрелку. Вряд ли наёмник успел понять, что его сгубила его же собственная ошибка.

— Каррамба! — взревел Васкес, когда из-за угла дома вынырнули ещё четверо «коммандос».

Ещё неприятнее оказалось то, что один из них был лучником. Пару мгновений они изумлённо таращились на поверженных товарищей, но даже это не помешало одному из них отбить фалькатой болт испанца — на голых рефлексах. А потом они опомнились. Бородатый в замызганном синем плаще что-то скомандовал, бойцы с обнажёнными клинками бросились к подросткам, а лучник свалил стрелой одного из горцев и перенёс обстрел на нас. Наш мент взводился, мы с Володей укладывали болты в желобки, Серёга уже целился…

Стрела попала ему в ложу арбалета, сбив прицел, и его болт ушёл в «молоко». Наш незадачливый стрелок не успел даже толком выматериться, когда ещё одна стрела чиркнула по шлему спецназера.

— Млять! Вот это скорость! Уважаю! — прохрипел тот, подбирая оброненный с арбалетной ложи болт.

Я придержал свой пальцем и угадал — следующая стрела предназначалась мне, и удар в нагрудник получился нехилым.

— Млять! Залпом в него!

Залп вышел жиденьким, всего из двух болтов, но этого хватило — увернувшись от одного, лучник заполучил второй в плечо. Прекрасно! Ещё боец, при его-то выучке, но уже не стрелок!

— Только бы они не додумались! — простонал испанец, — Каррамба! Додумались!

Они и в самом деле додумались, но не одни только они. Девчонка тоже сообразила, что сейчас их будут использовать в качестве заложников. Когда она успела завладеть фалькатой сваленного мной стража, я как-то не заметил, но главное, что не заметили и похитители. Воспользовалась она трофейным клинком по бабьи, хлестнув нового стража плашмя, но этим сбила его с панталыку, и он повторил ошибку одного из товарищей, отвесив девке добротную оплеуху и оставив себя без живого щита. Володя прицелился первым, и я сразу взял на прицел переднего, как раз в этот момент проткнувшего последнего горца. Мой болт вошёл ему в шею, а шмакодявку боль от оплеухи и испуг толкнули в правильном направлении — к нам, да ещё и пригнувшись. Парень тем временем, снова вооружившись чем-то смертоносным — в более умелых руках, конечно — кинулся на стража, держащего его мамашу. Лучше бы он, конечно, последовал за сестрой, но…

— Думай башкой! — рявкнул я нашему менту, не ко времени вспомнившему о пистолете. Дело сейчас было даже не в драгоценных патронах, а в том, что сзади доносились крики и топот приближающейся подмоги, которой потом затрахаешься объяснять то, чего ей не следовало показывать. Оно нам надо, спрашивается?

Девчонка добежала до нас, и я не очень-то галантно дёрнул её за шиворот и добавил по нижним округлостям, заворачивая себе за спину. Героизм парня впереди привёл к ожидаемому результату — его оружие полетело в одну сторону, он сам в другую, тут выстрелили Серёга с Васькиным, кто-то завопил, мы с Володей перезарядились и тоже выстрелили — «почтенная» баба успела схлопотать от похитителей по кумполу и свалилась, убравшись с прицела, так что мы теперь тупо шмаляли во всё, что возвышалось над валяющимися. Бородач в плаще прорычал что-то страшно недовольное и побежал вместе со своим последним бойцом подальше от нас. Боец, правда, далеко не ушёл — Серёга ухитрился как-то попасть ему — ну, раз он уверяет, что в спину, гы-гы-гы-гы-гы, то ладно, пусть так и будет — и тот рухнул на колено. И тут предводитель в плаще, снова прорычав чего-то, полоснул раненого фалькатой по горлу и скрылся за углом…

— Круто, — пробормотал я.

— Это спецназ. Иногда приходится, — мрачно пояснил Володя, — Мне, слава богу, не довелось, но наслышан…

— Это как же так? — офонарел Серёга.

— Разведывательно-диверсионная группа должна в первую очередь выполнить поставленную перед ней задачу. Любой ценой. Если раненый на руках мешает её выполнению… не дай бог, конечно…

— Ну вы, разведка, даёте… А просто оставить религия не позволяет?

— Противнику? Для «форсированного» допроса? Ты знаешь, что это такое?

Обсуждая эти невесёлые особенности спецопераций, мы осторожно продвинулись вперёд, осмотрелись, и лишь после этого помогли выбраться из-под убитых супостатов парню и его «почтенной» мамаше. Та шипела что-то трудноразборчивое, и едва ли это была похвала, а пальцем она при этом тыкала в сторону скрывшегося главаря похитителей.

— Догнать его? — предложил Васькин.

— Я бы не советовал, — взгляд спецназера был не менее убедителен, чем тон.

— А он…

— Просто уходит. Что мог, он сделал, эта часть его задачи провалена, и в одиночку он её уже не выполнит. Теперь его задача — спастись, добраться до начальства и доложить. Зачем ему рисковать зря? И зачем рисковать зря нам?

— Тогда однозначно хрен с ним! — заключил я, — Свою задачу мы выполнили, а поймать этого волчару нам никто не приказывал.

Дискутировали мы, естественно, по-русски. Поняв, однако, по нашему тону, что преследовать уцелевшего мы не собираемся, «почтенная» зашипела ещё злее. Спасибо хоть, сын всё-таки увлёк мамашу в тыл, виновато кивнув нам.

— Баба с возу — кобыле легче! — прокомментировал Серёга.

— Кстати, трое ещё дышат, — заметил Володя, — Надо бы позаботиться…

— Нахрена? Они же уже не опасны! — и до Серёги дошло, что он имеет в виду.

— Ну, в таких случаях рядовых бойцов используют втёмную — ни хрена они толком не знают. Да и не жильцы они уже, и сами это прекрасно понимают. В общем, хрен они чего скажут, и будут только благодарны нам за избавление от пыток.

— Я не буду! — заявил наш гуманист, — Я вам что, палач?

— Чистоплюй ты долбаный! Я тебе, что ли, палач?

— Я полицейский — увольте, — пошёл в отмазку и Хренио.

— Мужики, это надо сделать! А одному мне это тоже в падлу!

— Хрен бы тебя побрал, Володя, вместе с твоими спецназерскими заморочками! — процедил я, закидывая арбалет за спину и выдёргивая меч, — Пошли, разведка!

— Под музыку было бы, конечно, легче…

— Под вагнеровский 'Полёт валькирий'?

— Ага, был бы в самый раз!

— Ну, извини, проигрыватель дома оставил. Вместе с электророзеткой на 220 вольт. А погорланить самим — ну, разве только:

Шварц-бравн ист ди хазелнюсс,

Шварц — бин аухь ихь, бин аухь ихь!

Шварц-бравн мосс майн медель зайн,

Гераде зо ви ихь!

— Ага, тоже пойдёт! — и бессмысленный, но залихватский припев мы подхватили уже вдвоём:

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

Под него мы и прекратили мучения бедолаг…

— Ну вы и отморозки! — промямлил Серёга, когда мы вернулись, — Прям в натуре как эсэсовцы какие-то!

— Иди ты на хрен! — направил я его.

— Мы за вас эту гнилую работёнку сделали, — добавил Володя, — Теперь наша очередь побыть чистоплюями. В прошлый раз мародёрствовать вместе с нами вам религия позволяла…

В общем, руки замарали все. Но на войне — как на войне. Идя в тыл, мы слыхали уже и пьяные выкрики — наши начали гулять.


— Давайте, мужики, просто нажрёмся! — предложил Серёга, — До свинского состояния!

Нажираться мы не стали, всё-таки это было вино, а не водка, которую глушат залпом, да и проголодаться успели как звери, но на грудь приняли хорошо, а пошло ещё лучше. Потом мы трахали оставленных нам товарищами-иберами «занятых» нами пленниц, и каждый перепробовал каждую. После этого мы курили, пуская по кругу трубку, затем просто болтали «за жизнь». После душевной беседы нас поймал командир и, ввиду нашего более-менее приемлемого состояния, поставил нас караулить, пока гуляют другие, и мы «бдительно охраняли и стойко обороняли» это безобразие. Потом нас сменили, и мы снова ели, снова пили, снова трахали баб, снова курили…

Судя по фингалу, который я наутро нащупал у себя под глазом, а потом увидел аналогичные украшения и у остальной троицы, мы, кажется, ещё и маленько повздорили. Но кто с кем и из-за чего — не помню, хоть убейте!

— Ну вы и наклюкались вчера, товарищ Тихонов! — подколол меня Володя.

— От Штирлица и слышу! — вернул я ему его подкол и оказался прав, поскольку выяснилось, что обстоятельств дебоша не помнит никто. Уж не натворили ли мы вчера спьяну чего-то не того?

— Мы тоже были неправы! — успокоили нас сослуживцы-иберы с такими же разукрашенными физиономиями, — Это всё вино!

Оказалось, что мы это не друг другу морды начистили, а устроили целый межнациональный конфликт. Мы галдели по-русски, их заинтересовало, чьи кости мы перемываем, кто-то из нас — кто именно, не помнили и они — послал их на хрен, чего делать не стоило — пообщавшись с нами, они тоже кое-чего успели от нас нахвататься. В общем, от слов перешли к делу, в котором титульная нация оказалась на высоте в силу убедительного численного перевеса. К счастью, по-русски разногласия решаются мордобитием, а не дуэлью, и поскольку за оружие никто из нас, хвала богам, не схватился, с нами обошлись аналогичным образом. Да и отметелили нас не сильно — так, лишь бы утихомирить. Словом, хорошо погудели…

В связи с исчерпанностью инцидента, обиды на нас никто не держал, и даже — вот славные ребята — вино не всё вылакали, а немного оставили и нам на опохмелку. Забота поистине неоценимая, ведь с утра во рту — будто кошки насрали! А вообще было видно, что после вчерашнего боя — именно боя, а не пьяной вечерней драки — наши местные товарищи по оружию нас ощутимо зауважали.

10. Простой иберийский рабовладелец

Мы едва успели привести себя в относительный порядок, когда нас с Васькиным вызвало к себе начальство. Идя к «дворцу» скоропостижно павшего вчера «великого царя», мы недоумевали, какого ещё хрена понадобилось от нас командованию, когда все нормальные — ну, по местным меркам — люди вкушают заслуженный отдых от праведных военно-мародёрских трудов.

— Вы вчера упустили главного похитителя! — напомнил нам Тордул тоном сержанта, распекающего салаг за плохо подшитый подворотничок. И это вместо благодарности за освобождённых и за помноженную на ноль основную массу похитителей!

— Мы выполнили ПОЛУЧЕННЫЙ нами приказ, — напомнил и я, — Приказа ловить ещё и этого разбойника мы не получали.

— Точно не получали?! — это подала голос, и весьма грозный, «почтенная» баба, как там её…

— Почтенная Криула заявляет, что приказала вам схватить его, — пояснил наш командир, — Вы что, не слыхали её приказа?

Откровенно говоря, мы тогда и не прислушивались к «фоновым шумам», в числе которых для нас были и бабьи эмоции, но ведь прямо так же не ответишь! Поэтому я включил бюрократа:

— Её ПРИКАЗА мы не слыхали и не могли слыхать. Нам приказываешь только ты, почтенный. А все прочие могут только просить. Просьба почтенной Криулы была неразумна, а ТВОЕГО приказа выполнять её мы не слыхали.

— Гм… Верно, меня и не было рядом, — Тордул признал очевидный факт, не обращая внимания на возмущённое фырканье этой стервы, — Но что неразумного было в ПРОСЬБЕ почтенной Криулы?

— Мы устали, почтенный, и у нас кончились боеприпасы, — тут я, конечно, лукавил, но она наших колчанов не разглядывала, и риск был минимальным, — А догонять его… мы устали, твой приказ был уже выполнен, а он спасал свою жизнь и не дал бы себя догнать. Легко ли волку поймать кролика?

— Кролика?! — начальник расхохотался, — Хороший кролик, клянусь богами!

— Обычное бахвальство новичков! — заметила «почтенная» уже насмешливым тоном.

— Ну, после такой резни не такие уж и новички, — вступился за нас отец-командир.

— Нет, новички! Я правильно говорю, НОВИЧОК? — это было адресовано мне…

Срань господня! Только сейчас я её узнал, и исключительно по этому «новичок»! Вчера-то, замызганная и растрёпанная после многодневного похода, она выглядела просто бомжихой, но теперь, умытая и переодетая — ну, если не считать ссадин, царапин и фингалов… Вот это влип! Припомнила, зараза!

В общем, «почтенная» Криула оказалась той первой из давешних баб в деревне, к которым я подбивал клинья на предмет «впендюрить». Ну откуда мне тогда было знать, что она «почтенная»? Одета она тогда была просто, не как знатные иберийки, которых мне уже довелось видеть в Гадесе и Кордубе, разве что медных украшений на ней было тогда несколько больше, чем на пейзанках — вот из-за этого я и принял её тогда за шлюху! Встречают-то по одёжке!

А баба эффектная, этого у неё не отнять, и без этого переизбытка тряпья, которое наворачивают на себя жёны местной знати, её достоинства разглядывались тогда невооружённым глазом. Несколько старовата для меня, конечно, но я ведь не невесту выбирал и даже не постоянную любовницу, а просто подходящую дырку для «разок побыстрому». Ага, выбрал, называется! Я тогда, конечно, извинился, и она махнула рукой, сказав, что для новичка моя ошибка простительна. Но это было тогда, а сейчас я только что поставил её на место, чего стервы жутко не любят. А она ведь точно не из простых, раз Тордул с ней так обходителен при всей патриархальности иберийского социума! Во, влип!

Но «почтенная», удовлетворившись моими вытаращенными глазами, усмехнулась и снова махнула рукой, не развивая тему. Её дети сидели рядом с матерью, но если парень был явно не в курсах, то девчонка, стреляя озорными глазами, хихикала в кулачок, отчего я, разглядев её как следует, снова выпал в осадок. Ну что за невезение!

Это была вторая, которая «не из таких», и перед которой я тогда выставил себя не просто нахалом, а ещё и долбаным педофилом! Но кто бы на моём месте не нагребался? Деваха рослая, статная, всё при ней, и со спины она мне ну никак мелкой несовершеннолетней шмакодявкой не показалась, и лишь когда обернулась, я понял свою ошибку по её совсем юной мордашке. Хвала богам, с чувством юмора девчонка оказалась в ладах и поняла всё правильно…


— Но сражались они достойно! — подчеркнул начальник.

— Это я заметила! Чуть нас не перестреляли из этих своих луков на палках! — по смешинкам в глазах Криулы я понял, что это она уже шутит, но Хренио принял наезд за чистую монету:

— Риск был неизбежен, почтенная! Нельзя было допустить, чтобы негодяи прикрылись тобой и детьми и угрожали вашим убийством!

— Лучше было подвергнуть нас опасности от ваших стрел?

— Меньшей, чем та, от которой вас избавили.

— Нас бы выкупили!

— Не всегда похищенных возвращают ЖИВЫМИ.

— Но какой смысл, если выкуп уплачен?

— Избежать мести. Вы видели их лица и можете узнать их при случайной встрече. Зачем им это, когда выкуп получен и нужды в вас больше нет?

— Вот как? Ты тоже так считаешь? — она снова обратилась ко мне.

— Мой товарищ служил в охране порядка и знает своё ремесло лучше меня. Если он говорит, что это так, значит — это так. Меня его доводы убедили.

— Меня тоже, — добавил Тордул.

— Если так — тогда вы действительно хорошо исполнили свою службу, и наша благодарность вас не минует, как и награда! — теперь уже «почтенная» явно сменила гнев на милость, и железо следовало ковать, не отходя от кассы.

— Нас вообще-то было четверо! — выпятив заслуги нашего мента, я напомнил и об остальных.

— Сказанное касается всех четверых, — пояснил наш командир, — Вас же вызвали для разговора как лучше знающих язык.

— Побрить тоже не мешало бы всех четверых! — добавила со смехом Криула, — А то выглядят они хуже тех разбойников, которых перестреляли!

— Вид воина должен внушать врагу ужас! — вступился за нас пацан.

— Но при этом, Велтур, он должен отличаться от лесного бродяги! Я сказала что-то смешное, Велия? — это она сходу переключилась с сына на дочь, которая снова захихикала.

— Да нет, мама, наши спасители должны выглядеть достойно, хи-хи!

На это возразить было нечего — видок наш в самом деле был ещё тот. Скорее бомжеватый, чем грозный. Всё наше «мыльно-рыльное» осталось в наших номерах отеля, и мы, не умея пользоваться туземными бритвами, заросли похлеще партизан. Правда, и само «почтенное» семейство после пережитых злоключений выглядело не лучшим образом, но бабы есть бабы, и портить наладившиеся отношения даже справедливым замечанием явно не стоило. Поэтому я лишь неопределённо хмыкнул в ответ.

— Я прикажу, чтобы их привели в надлежащий вид! — пообещал наш начальник.

В надлежащий вид нас приводили ножами столь устрашающего вида, что страху мы натерпелись едва ли меньше, чем во вчерашней заварухе. Но орудовавшие ими иберы своё дело знали и ничего лишнего нам не отчекрыжили. Даже моим усам ухитрились придать ту конфигурацию, которую они имели до попадания, хотя подстригли мне их не так ровно, как сделал бы я сам нормальными ножницами с расчёской перед нормальным зеркалом. Но спасибо и на том — на безрыбье-то.

Понимая, что продолжительный отдых в нашем деле — явление редкое, наши сослуживцы зря времени не теряли. Снова откуда-то появилось вино — видно, не весь трофейный винный погреб был опустошён вчера. Не выпить с товарищами по оружию было никак нельзя — нас бы не поняли — но назюзюкиваться до поросячьего визга в этот раз мы уже не стали и ничего неподобающего не отчебучили. Покуривая трубку, снова болтали «за жизнь»…

— Ух, сисястая какая! — вылупил глаза Серёга, завидев на выходе из «дворца» одну из отобранных для услужения «почтенному» семейству пленниц, обладавшую и в самом деле весьма выдающимися формами. Засвистели при таком зрелище и наши иберы. Та только раздражённо зыркнула и что-то прошипела, а вот её куда более изящная спутница, рассмеявшись, обернулась. Так и есть! Велия! Встретившись со мной глазами и тоже узнав, девчонка улыбнулась и как бы невзначай провела рукой по попе — по тому самому месту, по которому я столь неучтиво хлопнул её вчера…

— Макс, а ведь мелкая смотрит на тебя! — заметил Володя с ухмылкой, — Кажется, ты ей понравился!

— Ну не делай ты из меня извращенца-педофила! Шмакодявка же ещё!

— Можно подумать, это я её кадрил тогда в деревне! — и ржёт, скотина!

— Сейчас маленькая сеньорита ещё слишком юна, — хитро прищурился наш испанец, — Но через пару лет… Да и позже, судя по её матери! На твоём месте я бы взял на заметку!

— Извращенцы! — диагностировал я, — Как есть извращенцы! Хотя… Гм… Через пару лет, говоришь?

— Если сеньорита дождётся и если не помешают обстоятельства…

— Ага…

Если я в окопе от страха не умру,

Если снайпер в жопе мне не сделает дыру,

Если я и сам не сдамся в плен,

То буду вновь крутить любовь

С тобой, Лили Марлен!

С тобой, Лили Марлен! — и мы заржали все вчетвером.

— Слушай, а чего это за песня? — поинтересовался Серёга.

— «Энгельхен» — «Ангелочек», если по-русски, — авторитетным тоном просветил его Володя, — Ну, не эта наша пародия, конечно, а немецкий оригинал.

— Какой в сраку «Энгельхен»? — возразил я, — «Лили Марлен» это!

— Не, я точно говорю! Фильм в армии показывали, название не помню, но и хрен с ним, главное — про войну. Суть, короче, в том, что фрицы везут на барже взрывчатку — Новгород к едрени-фене взрывать — и баба ихняя вот эту песню поёт — мотив точно один в один, а зольдатен на губных гармошках наяривают и подпевают. Ну а наш подпольщик один в трюме говорит пацану, что это «Энгельхен». Точно тебе говорю!

— Володя, ну не смотри ты советских фильмов — особенно про войну — на ночь глядя, да ещё и без закуски! Наши киношники тебе так мозги засрут, что зомбиком станешь. Смотрел и я этот фильм. Потом затрахался искать в интернете этот долбаный «Энгельхен»! Поисковик выдаёт только фильм «Смерть зовётся Энгельхен», и звиздец! Я даже скачал его сдуру, полтора гига, прикинь! У меня трафик десять гигов в месяц, а я полтора на эту хрень просрал! Так хрен там! Нет, фильм тоже неплохой, но этой песни там ни хрена нет. А потом совершенно случайно наткнулся вот на эту пародию, узнал мотив и по «Лили Марлен» поисковик мигом выдал мне хренову тучу ссылок на оригинал. Так что звиздят наши киношники и не краснеют!

Солдатская интуиция обманывает редко — уже на следующее утро мы отправились в обратный путь. Снова горные тропы, снова ухабы и буераки, снова пыль, снова те же проклятые слепни — впрочем, и те же пикирующие на них стрекозы, об эскорте которых я позаботился при первой же возможности. Теперь мы, правда, уже не так спешили и выматывались куда меньше. Особенно я, поскольку значительную часть моей ноши усердно пёр на себе мой личный раб.

Простым иберийским рабовладельцем я заделался довольно неожиданно. В смысле — он сам напросился. Иду я себе под вечер, занятый сборами в долгий и изнурительный путь, никого не трогаю, ни о какой такой рабовладельческой карьере и не помышляю, и вдруг — на, получи, фашист, гранату!

— Прости, господин, позволь мне поговорить с тобой! — ага, тот самый пацан, что в заварухе дубинкой меня охреначить пытался.

— Ну, говори.

— Господин, возьми меня к себе в услужение!

— Прямо так сразу, гы-гы, да ещё и такого неряху? Ты бы хоть умылся сперва! — парень был в самом деле извазюкан так, что я и узнал-то его лишь когда он обратился ко мне.

— Мне нельзя, господин! Если меня узнают…

— Так, так… Выходит, ты в чём-то виноват и хочешь избежать наказания, спрятавшись за моей спиной?

— Я не виноват, господин…

— Но боишься наказания. Ну-ка, рассказывай, в какую историю ты собрался меня впутать! И смотри, я проверю, и берегись, если ты мне соврёшь!

Парень побуравил какое-то время взглядом землю, после чего с тяжким вздохом принялся рассказывать…

Нирул был сыном одного из кузнецов-оружейников Кордубы, и отцовское ремесло ему нравилось. Какая муха укусила его отца, вздумавшего вдруг отдать сына в ученики старому мастеру-металлургу с рудника Тарквиниев, он не знал, но перечить отцу не посмел. Со временем он увлёкся новым ремеслом и преуспел в нём — мастер даже задействовал его в выплавке драгоценной чёрной бронзы и в её обработке, доверив в этой сложной и ответственной работе почти всё, но держа в тайне те магические заклинания, без которых боги не явят чуда, превращающего смесь мягкой меди и порошка из хрупких самоцветов в твёрдый и упругий металл. Всем ведь известно, что ни ковка, ни металлургия без колдовства не обходятся, и пока ученик не овладеет им — не быть ему мастером. Нирул же считал, что давно готов к постижению великой тайны чёрной бронзы, и был страшно обижен недоверием наставника. На этой-то обиде его и подловили злоумышленники, пообещавшие выпытать у старика тайну и сделать ученика настоящим мастером в другом месте, если он поможет им. Он помог — сообщил нужные сведения об охране, нарисовал план рудника, подсказал удобные подходы. Старик-мастер погиб при нападении, но финикиец Дагон — предводитель нападавших — заверил парня, что успел узнать таинственное заклинание и обязательно сообщит его ему, когда они прибудут на нужное место — ведь его хозяину тоже нужен мастер по чёрной бронзе. Предвкушая долгожданное посвящение в великий секрет древних металлургов, Нирул безропотно следовал за отрядом наёмников, таща на себе увесистый вьюк, которым его нагрузили, пока Дагону не пришлось укрыться от погони в этом городишке, а затем нагрянули мы, устроили пожар и застрелили лучника, к которому Дагон приставил его в качестве подносчика стрел…

— И который прирезал бы тебя, если бы мы его не пристрелили! — закончил я за него.

— Но зачем ему это? — не понял парень.

— Ты ещё глупее, чем я думал! Ты веришь в то, что в руках у этих матёрых головорезов твой наставник погиб случайно?

— Конечно, господин! Зачем же убивать такого ценного человека?

— Чтобы Тарквинии остались без него, дурья башка!

— Но тогда его можно было просто увести. Им же нужен мастер!

— Это тебе сказал финикиец? А ты уверен, что у его хозяина нет своего мастера? Сколько лет выплавляется чёрная бронза?

— Уже много поколений, господин.

— Так с чего ты взял, что нет других мастеров, владеющих её тайной?

— Может и есть, господин. Но зачем тогда убивать меня? Разве помешал бы их мастеру ученик?

— Ученики у него и свои есть, а ты видел лица Дагона и его людей. Или ты забыл, как они поступают с теми, кто слишком много знает?

— Их лица видела и почтенная Криула, и её дети! Почему тогда не убили и их?

— Потому, что ПОКА они были нужны им живыми. Как и ты — в качестве носильщика — до поры, до времени…

Судя по основательно скисшей роже парня, он въехал и проникся.

— А теперь рассказывай, почему просишься ко мне, — вернул я его к сути.

— Я теперь пленник, раб, а начальник рудника не простит мне… А если моим господином будешь ты…

— Это я понял. Почему именно я, а не он или вот он? — я ткнул пальцем наугад в первых попавшихся из наших вояк.

— Ты отличился в бою, господин, и с тобой будут считаться. Ты воин почтенного Тордула, и начальник рудника не имеет над тобой власти. А ещё ты иноземец, и тебе местный слуга нужнее, чем нашим воинам. Вот поэтому…

— Ясно, — по крайней мере, он не льстил и не подлизывался совсем уж по-паскудному, и это говорило о некоторой порядочности, — А почему ты решил, что служба у меня будет лёгкой?

— Я так не думаю, господин. Но каков мой выбор? Раз уж вляпался…

— Хорошо, я проверю то, что ты мне рассказал. Если ты не соврал и не утаил ничего важного — я поговорю с почтенным Тордулом.

— Господин, если обо мне узнают раньше, чем у меня на шее появится табличка с твоим именем…

— Это я понял, не дрожи.

Я переговорил с нашим ментом, и мы с ним аккуратно порасспросили кое-кого из сослуживцев и пейзан — естественно, как бы невзначай. То, что мы выяснили, от рассказанного самим Нирулом в общем и целом не сильно отличалось, и выходило, что прегрешения его не так велики, чтобы втравить меня из-за него в серьёзные неприятности. А слуга из местных — тут парень просчитал ситуёвину правильно — мне и в самом деле пригодился бы. Тем более — обязанный мне избавлением от худшей участи.

Командир к моему желанию облегчить свою нелёгкую солдатскую долю отнёсся с пониманием — так делали многие, поскольку жалованье наше было весьма приличным, а рабы тут недорогие. И кажется, даже не слишком осерчал, когда выбранный мной раб наконец умылся, и его опознали. Наорал на меня, правда, когда «почтенная» Криула «разоблачила» подлого пособника своих похитителей, но решения своего не отменил, да и распекал меня скорее весело, чем всерьёз…

На обратном пути нам уже не требовалось ни таиться, ни спешить, сломя голову. Даже непривычный к долгим пешим переходам Серёга, сильно натёрший ноги во время нашего форсированного марша — его даже на мула пришлось тогда сажать — теперь нормально держал темп. Потери отряда составили трое убитых и пятеро раненых, из которых лишь один — «тяжёлый». Сущие пустяки, если учесть, что мы атаковали, а не отсиживались за стенами. Пейзане потеряли человек пятнадцать, да горцы десяток, но их это тоже, вроде бы, не сильно удручало. Главное — победили, задачу выполнили, да ещё и взяли неплохую добычу. Иберы горланили свои песни, мы — свои:

Вместе весело шагать с пулемётом

По болотам, по зелёным!

И деревни поджигать лучше ротой

Или целым батальоном!

В небе зарево колышется, полощется!

Раз бомбёжка, два бомбёжка — нету рощицы!

Раз атака, два атака — нет селения!

Как мы любим коренное население!

Наши методы просты и гуманны!

Ох гуманны — да, гуманны!

Ходим в гости мы в далёкие станы!

Что за страны — чудо страны!

Наступаем снова темпами ударными!

Раз наёмник, два наёмник — будет армия!

Раз зачистка, два зачистка — демократия!

Мы защитники свободы, мы каратели!

Нас оружием снабжают прекрасно!

Это ясно, что прекрасно!

Ведь нельзя же допускать к власти красных,

Что ужасно и опасно!

Там есть бомбы, что так схожи с ананасами!

Чтоб уверенно справляться с черномазыми!

Хоть условия для нас там непривычные,

Но места для мародёрства есть отличные!

Мы богатыми вернёмся в Европу,

Если только уцелеем,

Если не дадут пинка нам под жопу

Или попросту по шее!

Спой нам песенку, кукушка африканская:

Где, когда придёт конец далёким странствиям?

Неужели с черномазыми не справимся,

В оцинкованных гробах домой отправимся?

Вместе весело шагать с пулемётом

По болотам, по зелёным!

И деревни поджигать лучше ротой

Или целым батальоном!


Не только наши заметили, что мне слепни и прочие кровососы докучают куда меньше, чем остальным. Судя по всхрапыванию мула, одна из этих животин тоже инстинктивно определила наиболее безопасное место. Меня это не обрадовало, поскольку как раз на запах скотины и стягиваются отовсюду проклятые мухи, и это значило, что мне придётся поднапрячься для стягивания «истребительного сопровождения»…

— Когда ты побрит, ты не кажешься таким страшным! — раздался вдруг звонкий голосок Велии, которая как раз и оказалась «грузом» именно этого мула. Хотя сидеть на нём ей приходилось, конечно, по-женски, деваху такая езда, похоже, не утомляла. И похоже, что не мул, а наездница оценила, что возле меня «воздушная тревога» не столь серьёзна. Уж очень озорно она улыбнулась и подмигнула, когда одна из барражирующих вокруг стрекоз резким броском настигла и схватила очередного кровососа. Я ухмыльнулся ей в ответ.

— Велия, куда ты подевалась! — раздался голос её брата, подъехавшего на таком же муле, — Мать велела разыскать тебя!

— Велтур, ты меня пока не нашёл! — объявила ему сестра, хихикнув в кулачок, — Тут мух меньше!

— Ладно, тогда я поразыскиваю тебя тут подольше! — снизошёл парень, тоже пристраиваясь со своим четвероногим транспортом поближе.

— Эй, «почтенная» молодёжь! Ваши длинноухие скакуны привлекают слишком много этой пакости! Вы решили, что я умею стягивать к себе стрекоз со всех ручьёв и речек? — не без ехидства поинтересовался я у них.

— А разве нет? — подначила меня эта чертовка под хохот наших сослуживцев.

— Если бы я это умел, то уж не солдатской службой зарабатывал бы себе на жизнь!

— Хорошо, на привале мы будем пешком! — «утешил» меня Велтур.

— Ну, спасибо, выручил! — и снова наша русско-иберийская содатня весело зубоскалила.

— Эй, Максим! Так-то ты почитаешь начальство?! — шутливо рявкнул подъехавший на одной из трофейных лошадей Тордул, — Раба своей ношей нагрузил, стрекоз к себе в личную охрану определил — только о себе и думаешь! А твоего командира, значит, пускай слепни хоть целиком сожрут?! — тут уж заржал весь отряд.

— Ну вот, теперь ещё и твой конь, почтенный! — полушутя, полувсерьёз возмутился я, — Ты бы ещё всю вьючную живность к нам сюда согнал!

— Всю не получится — тропа слишком узкая! — «успокоило» меня командование, — Но вообще-то ты прав…

Соскочив с лошади, он передал её повод одному из наших иберов, велев отвести к остальным животным.

— Лучше уж ноги разомну, а великих и важных пусть строят из себя те, у кого есть рабы-обмахивальщики! — это наш начальник тонко намекнул на «почтенную» Криулу, путешествующую в закреплённых между двумя мулами носилках и обмахиваемую от мух рабыней из числа захваченных во взятом нами «городе».

— Я тоже! — спешился и Велтур, решив, что раз так, то и ему не пристало разъезжать верхом.

— Тогда и я! — девчонка тоже ловко спрыгнула со своего мула.

— Тебе будет тяжело! — предупредил брат.

— Путь в ту сторону я выдержала! — напомнила эта шмакодявка.

— Тогда потом не хнычь, когда устанешь! — заключил Тордул, — Эй, Миликон! — это он уже одному из своих ветеранов, — Отведи этих мулов в обоз и скажи почтенной Криуле, что за детьми я тут присмотрю!

— Да, Максим, а почему у тебя римское имя? — спросила вдруг Велия.

— Не обязательно римское, — поправил её Велтур, — Такие у всех латинян.

— А какая разница?

— Ага, вот так и поймали римского шпиона! — отшутился я.

— У римлян на службе хватает уже и наших иберов. А вы, чужеземцы, слишком приметны для шпионов, и если бы я подбирал людей для шпионской службы, то выбрал бы уж точно не вас, — сообщил наш командир, когда отсмеялся, — Но всё-таки?

Такого рода вопросы мы, конечно, предвидели при продумывании нашей легенды, но на «исконно славянские» своих имён решили не менять, дабы не запутаться и не прболтаться ненароком. Зачем, когда несоответствие вполне объяснимо?

— Мой предок в шестом поколении был выходцем откуда-то с юга, из-за Скифского моря, и меня назвали в его честь. Наше семейное предание не сохранило подробностей — знаем только, что он был не греком, а откуда-то западнее. Может и латинянином, вам виднее.

— Куда только не заносит судьба беглецов от Рима! — глубокомысленно изрёк Велтур.

— А почему ты решил, что мой предок был беглецом?

— Это очень просто, Максим! Раз твоя родня мало о нём знает — значит, он мало рассказывал о своём прошлом. Так делают тогда, когда хотят затеряться, чтобы не нашли.

— Похоже на то, — согласился и наш начальник, — Шесть поколений — примерно полторы сотни лет. Весь Лациум уже был под властью Рима, но латиняне не имели римского гражданства и были людьми второго сорта. А кому такое понравится?

— У них и сейчас нет римского гражданства! — напомнил парень.

— У них латинское — разница невелика, — возразил Тордул, — Не участвуют в выборах, а в остальном полностью равны римлянам. Но для них и римское гражданство заслужить не так трудно — они же первые после римлян. Даже служат в легионах вместе с римлянами, а не во вспомогательных войсках союзников, для которых и латинское гражданство — предел мечтаний.

— А в чём преимущество? — включил «незнайку» Володя — Разве римские законы не едины для всех подданных?

— Едины. Но легионеру платят три асса в день, а союзнику — один.

— Это много или мало? — поинтересовался Серёга.

— Три римских асса — это примерно два греческих обола — ну, чуть-чуть меньше, но пусть будет так для ровного счёта, — прикинул Тордул, — Шесть оболов составляют драхму — это в день получается треть драхмы. А карфагенский шекель немного меньше двух греческих драхм — за десять шекелей их дают семнадцать.

— Это карфагенский, — уточнил Васькин, — А гадесский? — как раз по гадесскому шекелю в день мы и получали.

— Равноценен карфагенскому. За десять дней вы получаете столько, сколько римский легионер за… гм… трижды по семнадцать…

— За пятьдесят один день! — мигом подсчитал я в уме, с благодарностью вспоминая школу с её таблицей умножения.

— Да, у меня тоже так получается, — подтвердил через некоторое время и наш командир, — Тарквинии ценят своих людей впятеро выше, чем Рим — своих хвалёных граждан-легионеров. Поняли?!

— Поняли и осознали, почтенный! — гаркнули мы чуть ли не хором, да и кое-кто из наших иберов довольно присвистнул.

— Ещё б наши бабы это поняли и осознали! — с тяжким вздохом проговорил Серёга Володе — по-русски, конечно, отчего мы с Хренио прыснули в кулаки.

На обеденном привале мы, проанализировав всё, что знали о солдатской службе в античности, поняли, что на самом деле нас ценят ещё выше. Тордул ведь, не мелочась, назвал нам номинальное жалованье легионера, которое тому начислялось только в теории. Но на самом деле треть тут же вычиталась за паёк, с нас же за кормёжку никто ничего не удерживал, а кормили уж всяко не хуже. По сравнению с греками, правда, получалось не так шикарно. Греческому гоплиту-фалангисту из граждан полагалась драхма в день, а гоплит-наёмник получал и две, что было чуть больше нашего. Но то гоплит, элитная линейная пехота, а лёгкая вроде нас наверняка получала ощутимо меньше. Так или иначе, выходило, что на службу в частных вооружённых формированиях клана Тарквиниев нам грех жаловаться. Лучшую искать — так только днём с огнём, а худшей — сколько угодно.

— Я ещё где-то читал, что отличившегося легионера могли наградить двойным пайком, — припомнил Серёга, — А какой смысл? Разве не лучше деньгами?

— В самом деле, — согласился Володя, — Не, я понимаю, что возможность получить деньгами наверняка была, но тогда какого хрена не увеличить просто жалованье на ту же сумму? Ведь ясный же хрен, что большинство столько не сожрёт и предпочтёт звонкую монету!

— Вторым пайком можно кормить раба, — пояснил я, — Думаю, что для этого.

— А нахрена раб рядовому солдату? — не понял Серёга.

— Вгрёбывать за хозяина. Вот мы с вами и сейчас не слишком перетруждаемся, и вечером тоже будем отдыхать. Ну, в караул заступим в свою очередь, вот и всё. А легионер вечером будет пахать как папа Карло — на строительстве лагеря. Он и колья для него на марше на своём горбу прёт. А если и не на марше — так один хрен в лагере хозяйственных работ выше крыши. У кого есть раб — может взвалить всю эту хрень на него, а сам будет тащить только чисто военную службу и валять дурака, когда сменится.

— Да, нехреново! — прикинул Володя, — В натуре нехилое поощрение получается!

— Узаконенная возможность освобождения от работ, за которое не надо давать на лапу центуриону. Для вчерашней деревенщины заделаться «крутым» — дорогого стоит!

— А нас и это не касается, — заметил испанец, — Кстати, тебе-то раб зачем?

— Парень — ученик убитого мастера-металлурга, — пояснил я.

— Думаешь, справится?

— Если не привирает, то ремесло он изучил, а магические заклинания — ну, с этим мы ему уж как-нибудь поможем! — мы посмеялись.

— Да, свой металлург в этом мире — немалая удача. Ещё бы эту чёрную бронзу освоить…

— Соображаешь!

— Но ведь сплав-то — уникальный. Посилен он для мальчишки?

— А мы сейчас у него спросим. Эй, Нирул! Где ты прячешься, бездельник?!

— Иду, господин!

— Небось спрятался и дрых! — я в шутку изобразил замах рукой, тот так же в шутку изобразил увёртывание.

— Скажи-ка мне вот что. Ты хорошо знаешь те самоцветы, которые твой наставник подмешивал в медь?

— Знаю, господин. Я и сам их и толок, и отмерял, и смешивал. Морской камень — он цвета морской воды, и его ни с чем не спутаешь. Очень дорогой, его привозят с севера.

— Весь дорогой или только очень хорошие куски?

— Плохие ценятся дешевле, но они не годятся. Боги их не примут и не явят чуда.

— И никто не пробовал?

— Я видел, как наставник толок и плохие, но он говорил, что боги примут их только при особом заклинании, ещё более сильном. И всё равно для того, чтобы оно помогло, надо долго поститься и задобрить богов очень обильными жертвами.

— Он это делал?

— Ел он не с нами, а с начальником рудника, так что я не видел. Но животных для жертвоприношений приобретали и отправляли куда-то.

— А кто это делал?

— Мастер и начальник рудника, господин. Только они сами, больше никто.

Мы с нашим ментом переглянулись и понимающе покачали головами.

— Хорошо, Нирул. Подай-ка мою трубку и тот мешочек с листьями…

— Я могу найти и коноплю…

— Нет, конопли не надо. Садись, доешь кролика, на вот лепёшку, потом помой наши миски — да смотри, выше по течению ручья. Сделаешь — отдыхай, пока не подымут в путь.

За трубкой мы обсудили ситуёвину. Скорее всего, мастер с начальником рудника неплохо наживались на экономии хороших самоцветов. Теперь, когда мастера нет, начальник рудника терял свои «левые» доходы, и едва ли его, привыкшего к ним, радовала их потеря. Как они делили с покойным мастером свой «навар» — нам, конечно, никто не скажет, но это было при покойном мастере, а новая метла по-новому метёт.

— Если не согласится на половину — пусть живёт «на одну зарплату», — постановил я, — Посмотрим, надолго ли хватит его принципиальности…

— Жена его мигом на путь истинный наставит! — хохотнул Володя.

— Если у нас получится, — уточнил Серёга.

— Ты у нас геолог или нахрена? — подначил я его.

— Ну, геолог…

— В камнях разбираешься?

— Ну, не в любых же. Ты же про драгоценные говоришь, а я тебе не ювелир.

— А я и не про обработанные говорю, а про сырьё. Распознать сумеешь?

— Ну, надо смотреть сами камни. Если это аквамарин…

— От других синеватых камней ты его отличишь?

— Ну да, он из группы бериллов.

— Так, так… А другие бериллы отличишь от похожих?

— Ну, отличу…

— Вот и прекрасно!

— Ещё бы металлург твой не сбежал, — напомнил Володя.

— Не сбежит — ему самому интересно чёрную бронзу выплавлять!

— И всё-таки смотрел бы ты за ним в оба, рабовладелец ты наш!

11. Арбалетчики князя Всеслава

Обсудить детали нам не удалось — подошли поболтать дети «почтенной» Криулы — ага, спасибо хоть, пешком, как и обещали. Велтур делился ценными соображениями о времени и обстоятельствах исхода тех или иных латинян из-под власти проклятого Рима — похоже, Рим в клане Тарквиниев очень крепко недолюбливали — и явно вознамерился вычислить моего несуществующего предка-эмигранта, почему-то решив, что он должен был быть человеком знатным и известным.

— Разве мало простых людей сопровождают знатных в их скитаниях? — урезонивал я его.

— Но твой предок, когда прибыл в твою страну, зачем-то скрывал своё происхождение! Что скрывать простому человеку, который никому не интересен? — в общем, парень зациклился на идее-фикс, и мне стоило немалого труда сохранять серьёзную мину и изображать интерес, обязательный для настоящего потомка давнего эмигранта. В этом родовом социуме знатностью происхождения пренебрегать не принято.

Его сестра тем временем подсела к Васкесу и о чём-то с ним тихонько болтала, я мог разобрать только отдельные обрывки фраз, но сидела так, что обводы её весьма соблазнительной фигурки бросались в глаза прежде всего мне, да и глазками периодически постреливала соответствующим образом. Обоих нас подразнить решила, оторва эдакая, что ли?

— Девчонка явно положила на тебя глаз, — сообщил мне мент, когда отряд снова вытянулся в походную колонну, — Капала мне на уши всякой женской чепухой вроде красивых безделушек и тряпок, купленных на рынке по дешёвке — женщины есть женщины, сам знаешь — но при этом как бы невзначай то и дело выведывала твою подноготную.

— Тоже о происхождении?

— Нет, о тебе самом.

— Так, и чего ты про меня наплёл?

— Представил тебя в самом выгодном свете! — и ухмыляется, скотина!

— Если мне по твоей милости придётся душить львов и ловить вепрей голыми руками — сперва я скормлю им тебя! — пообещал я ему, — Авось отравятся — мне тогда легче душить их будет!

— Нет, повторения подвигов Геракла я тебе не инкриминировал, — успокоил он меня после того, как посмеялся, — Рыцарских подвигов в духе Роланда, Ланселота или Эль-Сида тоже. Я придумал кое-что получше!

— Что именно?

— Ну, мы же арбалетчики, стало быть — стрелки. Но не простые, а гвардейские, элитная сотня великого князя. Помнишь «Три мушкетёра» Дюма? Вот что-то вроде той роты королевских мушкетёров. Арбалет мы берём в руки только, когда заступаем в караул по княжескому дворцу, так что быть великими стрелками-снайперами нам вовсе не обязательно. А в свободное от службы время мы эдакие гвардейские пижоны, ведущие светскую жизнь — всё, как в лучших домах Парижа!

— Ага, которого ещё нет и в помине!

— Да какая разница! У нас же не Париж, у нас Москва! Да знаю я, что её тоже ещё нет! Ну и что? Кто поедет проверять? У нас же там круглый год снега по колено! Точнее — летом, а зимой — по пояс!

— Ага, и медведи бродят прямо по городским улицам, гы-гы!

— Обязательно, Максим, это же классика! Причём, такие, что и Гераклу голыми руками ничего не светит. Поэтому мы, простые смертные, даже с копьями на них не охотимся, а расстреливаем из тех же арбалетов. И вепри у нас там тоже такие же, так что успокойся, проверка на вшивость тебе не грозит!

— Ну, насчёт снега летом по колено… Завираться-то зачем?

— Но я же должен был пустить сеньорите пыль в глаза! Как же сделать это, не преувеличивая? Да не беспокойся, она же это прекрасно понимает и сделает поправку — что на самом деле не по колено, а максимум по щиколотку!

— Да я не про то. Как мы, по-твоему, хлеб в снегу выращиваем?

— Зачем же в снегу? В теплицах, разумеется! Должны же мы как-то ухитряться вести приличную жизнь в столь невыносимых условиях! А подробности — ну, не мы же этим занимаемся, а крестьяне. Да и кому интересны эти северные хитрости здесь, в тёплом Средиземноморье? Уровень жизни я изобразил по средиземноморским меркам более-менее сносный, но не шикарный, так что успокойся, никого он не заинтересует.

— Ладно, допустим. Ну и в чём тогда наша крутость, если львов мы не душим, птице в глаз на лету не попадаем и по десять голов одним взмахом меча не сносим?

— Как в чём? Мы же вроде королевских мушкетёров — пьём вино, играем в карты, ухаживаем за прекрасними дамами, дерёмся на дуэлях, враждуем с такими же гвардейцами кардинала… тьфу, верховного жреца — всё, как в лучних домах Парижа! А ты у нас вроде Д'Артаньяна!

— Дуэли, говоришь…

— Ну да, на шпагах. Ты же неплохо фехтуешь. Твой укол не так точен, как мой, но фехтовальными приёмами ты владеешь лучше меня, а шпаг тут ни у кого нет, и проверить нас некому и нечем. Длинные мечи кельтов — это же совсем не то.

— Ладно, допустим. Чего ты ещё наплёл? Тайные операции типа вояжа за бриллиантовыми подвесками королевы… тьфу, княгини?

— Разумеется! Зачем же придумывать то, что за нас давно придумал Дюма? А раз это связано со священными тайнами венценосных особ — нас поймут, когда мы не захотим рассказывать подробности или исказим правду. Ну а поединки на шпагах, перестрелки и погони — это же классика жанра!

— Перестрелки из арбалетов? — вмешался Володя.

— Не только. У нас были и пистолеты, которые мы утратили при своих романтических и захватывающих приключениях.

— А это нахрена?

— Я подстраховался на случай, если вдруг обнаружат мой. Думаете, его легко прятать? То, что мы скрываем его наличие, в этом случае поймут правильно. Оружие редкое, страшно дорогое и настолько секретное, что как оно работает, мы и сами толком не знаем. Мы ведь благородные кабальерос, а не канальи-мастеровые! Наше дело — уметь пользоваться им.

— А погони на чём? Твоя смерть будет ужасной, Васькин! — уведомил я этого окончательно завравшегося плагиатора.

— За что?

— Вот как раз за это. Я сильно похож на лихого наездника-ковбоя?

— Я тоже не умею ездить верхом! — сообщил Володя.

— И я не умею! — признался Серёга, — Ты, Хренио, вконец охренел!

— Сеньоры, позвольте открыть вам страшную тайну! Я тоже совершенно не умею ездить на лошади! — и ржёт, зараза!

— Тогда какого ж хрена! — вырвалось у нас троих.

— А мы и не разъезжаем на лошадях. Какие к чёрту лошади, когда у нас снега по пояс? Мы разъезжаем на оленьих нартах, которыми правит слуга-возничий, а благородный сеньор важно восседает в ожидании, пока его не доставят к месту его очередного подвига.

Смеялись мы долго…

— Ну и скольких противников я по твоей версии проткнул шпагой?

— О, совсем немного — всего пятнадцать.

— Нет, ты в натуре охренел!

— Ну, сеньорита ведь и не ждала от меня правды! Она сделает в уме поправку на обычное в таких делах хвастливое преувеличение и вычислит, что уж троих-то ты точно уложил, а ещё минимум двоих поцарапал! Что тут неправдоподобного? Ты при штурме этой огороженной забором дыры перестрелял не меньше, и это уже вовсе не выдумки!

— А ты точно уверен, что она сделает именно такую поправку?

— Абсолютно. Я ведь ей в этом помогу. Когда мы придём в деревню в поисках… гм… дам полусвета — буду всем рассказывать, что ты «совершенно точно» пристрелил два десятка и ещё пятерых проткнул мечом. Это же деревня, Максим! Сеньорите в тот же день передадут мои выдумки в точности, а правда ей в данном случае известна, и к моим сегодняшним басням она применит тот же коэффициент.

— Ну, Хренио, ну и отчебучил же ты! — прикололся Володя, — Итак, господа великокняжеские арбалетчики…

— Держать строй! Мушкеты… тьфу, арбалеты наизготовку! — дурашливо скомандовал Серёга.

— Рот закрой, салабон, не то полы с мылом драить заставлю!

— Ну, вот, развели дедовщину! Стыдно, господа!

— А кстати, господа, как князя-то нашего кличут? А то спросит кто, а мы и не в курсах! Моветон-с!

— А, пущай будет Всеслав, — предложил я.

— А почему именно Всеслав?

— Ну, не Дуремонтус же Третий! Так правителей только в сказках детских именуют, а наша легенда должна быть реалистичной. Он же у нас великий и круче вкрутую сваренных яиц — его все славить должны! Разве нет?

— Ага, логично. А под каким номером?

— Да очередной. Как Людовики эти бесконечные у лягушатников! Наши — что, хуже? Как народится очередной наследничек — надо же, чтоб все славили, когда он на трон свою великокняжескую жопу взгромоздит!

— Не, господа, так не годится! Инвентарный номер своего обожаемого монарха обязан знать каждый честный патриот! Или мы, арбалетчики самого великого князя, не патриоты? Придётся всё-таки нашего Всеслава Очередного пронумеровать!

— Задолбали, патриоты хреновы! Ща я вам его живо пронумерую и к делу подошью! — пригрозил я, — Тринадцатым будет!

— За что ж ты его так?

— Было бы за что — вообще убил бы на хрен! Это по большому счёту. А по мелочи — монарх в России вообще за всё в ответе. Вот попали мы с вами с нормального испанского курорта в эту античную дыру — мы, что ли, в этом виноваты? Хрен там, во всём виновато долбаное правительство! А оно у нас — княжеское, самодержавное. Так что это не мы, это всё он! Закинул нас хрен знает куда — прогребал нас, стало быть, раззява! Ну и под каким, спрашивается, номером ему быть после этого?

Так мы и коротали марш, учреждая государственное устройство несуществующей родины. А что прикажете делать, если больше отцами-основателями быть банально некому? Наши иберы, хоть и не понимали по-русски — кроме матерщины, конечно, которую уже успели более-менее изучить — тоже заразились нашим весельем. Они-то, само собой, болтали по-иберийски, и было забавно улавливать у некоторых в потоке местной речи отдельные русские словечки, обычно употребляемые у нас для связки приличных слов. Так что ржали мы и с собственных приколов, и с туземных…

— У вас тут всё время весело! — заметила Велия, снова ускользнувшая от строгой мамаши к нам — ага, спасаться от слепней. Деваха и не подозревала, что сама же и явилась причиной очередного взрыва хохота. Ну, опосредованной, скажем так. В присутствии дочери самой «почтенной» Криулы иберийская солдатня как-то постеснялась выражаться на родном языке, и частота русской матерщины в их речи резко возросла. Но если, обращаясь к нам, они старались говорить медленнее, чтоб мы успевали их понимать, то меж собой они тараторили со скоростью пулемёта, и мы разбирали хорошо, если половину. И когда в бурном потоке трудноразличимой тарабарщины вдруг прозвучало «А хрьен тибье ни мьяса?!», да ещё и с неподражаемым иберийским акцентом, мы — все, даже Васкес — пополам сложились от смеха.

— Милять! — взвыл и яростно хлопнул себя по шее идущмй впереди ибер, когда его укусил особенно зловредный мух — мы снова заржали.

— Максим, а что такое «милять»? — с наивной непосредственностью поинтересовалась девчонка — тут уж заржали иберы, которые от нас уже знали, что это такое. Наши же, прихренев, разинули рты, предоставляя выпутываться мне самому. Ох, млять, в натуре!

— Велия, это очень грубое выражение. Не надо повторять его без необходимости…

— В твоей стране за него вызывают на поединок?

— Ну, не всегда, но вообще-то бывает.

— Ты из-за этого сражался на мечах с великим воином верховного жреца?

— Васькин! Что за хрень ты ей наплёл?! — это я, естественно, спросил по-русски.

— Что наша княжеская сотня враждует с сотней верховного жреца, и ты в героическом поединке проткнул их лучшего фехтовальщика…

— Урою, сволочь! — и, обернувшись к девахе, уже по-иберийски, — Не совсем из-за этого, но ссора всё равно была глупой. Бывает так, что повздоришь из-за пустяка, а отступить нельзя…

— Разве из-за пустяка? — и улыбается, плутовка.

— Васькин! Что за хрень?!

— Причина твоей дуэли была романтической и амурной, — объяснил этот скот, — Но ты не беспокойся — её уже нет в живых, и ты свободен для новых амурных похождений.

— Ну, спасибо! Чтоб тебя слепень в язык укусил! — при этом пожелании Володя с Серёгой захмыкали, давя в себе приступ смеха. Наверное, справились бы, но…

— А что такое «хриень»? — спросила Велия, и тут уж эти два балбеса загоготали во весь голос. Да и не только они…

— Это тоже не самое лучшее из выражений, — сокрушённо признался я.

Выручая меня, Володя загорланил в такт ходьбы:

— Притон, молельня, храм или таверна,

Верши приказ и средств не выбирай!

Тому, кто кардиналу служит верно,

Заранее заказан пропуск в рай!

И мы подхватили уже втроём:

— Его высокопреосвященство

Нам обещал на небе райское блаженство!

Покуда жизнью живём земной,

Пусть похлопочет, пусть похлопочет,

Пусть похлопочет он за нас пред Сатаной!

— Вы поёте весело, но как-то странно, — заметила девчонка, — Зачем-то делаете при этом злодейские рожи! Почему так? Что это за песня?

— Это песня наших врагов, — пояснил я ей.

— И вы так весело поёте вражеские песни?

— Ну, это когда князь нас не слышит. А они поют наши, когда рядом нет верховного жреца.

— Странный обычай!

— Да это не обычай, это просто для веселья. Да и враги-то… Одна страна, один язык, одни и те же боги, да и служба в общем-то одинаковая. Соперничаем, ссоримся, дерёмся — но это там, у нас. А попали бы сюда вместе — вместе бы и держались.

— На войне так и надо! — одобрил невесть как успевший присоединиться к нам Велтур, — Особенно, когда есть настоящий враг — псоглавцы!

— Кто, кто? — не понял я.

— Люди с пёсьими головами! Ну, с собачьими, — учитывая моё плохое знание языка, парень разжевал мне попроще, — Вы ведь там наверняка с ними воюете?

— Ну… гм… Ну, если появятся — наверное, будем воевать. Но откуда им взяться?

— Как откуда? Учёные греки пишут, что они живут как раз где-то в ваших странах!

— Ну, если греки пишут…

Авторитеты — страшная сила. Вот для мусульман, например, аксиома, что арабский скакун — лучше всех прочих, и усомниться в этом при правоверном мусульманине — значит тяжко оскорбить его. А тут, в античном мире, такими авторитетами успели заделаться греки. Ну и что прикажете делать? Хренио вон подмигивает, предлагая сходу сочинить душещипательную байку об эпических старинных битвах с этими самыми «пёсьеголовыми» — ага, не иначе, как в духе гомеровской «Илиады»! Нет уж, хрен ему!

— Наверное, где-то есть. Но думаю, что где-то очень далеко от нас — иначе мы бы о них знали.

— Велтур слишком много начитался этих греков! — тут же наябедничала его сестра, хихикая в кулачок.

— Ну, может и ошиблись немного, — неохотно признал парень.

— Вообще-то припоминаю что-то — вроде, рассказывал один заезжий купец с юга про каких-то людей с собачьими головами. Но он говорил, что они совсем дикие и живут где-то в жарких южных странах, — в конце концов, павианы ведь и в самом деле существуют, и я прикинул, что многократно искажённый слух про них вполне мог докатиться и до «наших» глухих лесов, — Да, точно — люди с собачьими головами!


Велтур расхохотался:

— Какие же это люди?! Да, есть в жаркой стране за морем обезьяны — это такие звери, на людей похожи, но волосатые, на четвереньках и с хвостами. И среди них — да, есть и с собачьими головами, очень свирепые. Но это звери, а не люди!

Поскольку по нашей легенде мы сейчас слыхали об обезьянах впервые, я изобразил живейший интерес:

— А чем же они тогда похожи на людей?

— А у них руки как у людей, только волосатые.

— Как у меня? — я рассмотрел волоски на собственной руке.

Велия звонко расхохоталась, а её брат поправил моё «заблуждение»:

— Да нет, Максим, у них совсем волосатые — ну, как у нас на голове! И ноги у них тоже, как руки.

— Тоже волосатые?

— Ну да. И ещё они могут ими хватать палки и камни, как и руками.

— Вот как? Так это они, наверное, и по деревьям хорошо лазают?

— Да, очень хорошо лазают.

Забавно было «просвещаться» о далёкой южной фауне, которую я по научно-популярным книгам и фильмам нашего мира знал уж всяко получше, чем этот увлечённо просвещающий меня пацан…

— Максим, а этот ваш «киняз», которому ты служил — великий человек? — поинтересовался Велтур, когда закончил мой зоологический ликбез.

— Ну… гм… Он князь, ему полагается быть великим.

— А чем именно он велик?

— Ну, перед ним все ходят на полусогнутых. Кто выпрямится, когда он не в настроении — сразу голова с плеч. Крут наш князь Всеслав.

— А для вашей страны он что хорошего сделал?

— Ну, страна цела — и на том спасибо.

— А он со скифами воевал?

— Было дело. Хотели завоевать выход к Скифскому морю. А скифы вздумали сопротивляться.

— Он победил их?

— Ну, верные подданные говорят, что победил. Изменники — что проиграл. А сам князь говорит, что обязательно взял бы главный город скифов, да только у них слишком много стрел оказалось.

— Это как?

— Ну, князь послал своих героев в атаку, а скифы их перестреляли. Он новых послал — они и этих перестреляли. А потом у князя герои кончились, а у скифов стрелы ещё остались.

— А ты на этой войне был?

— Нет, нас уже после неё служить набрали.

— А чем война кончилась?

— Платим скифам дань.

— А почему тогда верные подданные считают, что победили?

— А чтоб изменниками не оказаться. Если князь голову срубит — новая ведь уже не вырастет.

— А ещё с кем воевали?

— На западе ещё хотели к морю пробиться, где «солнечный» камень добывают. А лабусы — мы так тамошних местных называем — тоже вздумали сопротивляться.

— И чем кончилось?

— Да у князя опять герои кончились.

— «Лабиусам» этим тоже дань платите?

— Ну, вот ещё! Скажешь тоже — этим ещё платить! Когда они на нас в ответ попёрли, у них тоже герои кончились, так что теперь просто торгуем с ними.

— И это тоже считается победой?

— А как же? Только изменники смеют сомневаться!

— А много изменников?

— Было много, а потом те, кому головы пообрубать не успели, научились притворяться верными подданными.

— И много таких, притворяющихся?

— Верные подданные говорят, что только отдельные отщепенцы. Сами же скрытые изменники считают, что таковы почти все.

— Ну а ты, Максим, из каких?

— А как ты сам думаешь?

— Наверное, надо быть очень великим человеком, чтобы после стольких оплошностей сохранить власть, — глубокомысленно изрёк пацан — после того, как отсмеялся.

— Кажется, я поняла, почему вы так любите петь вражеские песни, — добавила его сестра.

— Ага, вот как раз поэтому…

— Мчалася тачанка с юга на Воронеж,

Падал враг под пулями, как под косою рожь,

Сзади у тачанки надпись «Хрен догонишь!»,

Спереди тачанки надпись «Хрен уйдёшь!»


Так, горланя «вражьи» песни и развлекая подрастающее поколение местной аристократии, мы и коротали путь по длинным и извилистым горным тропам. Но не приходилось скучать и нам самим — уже на следующий день я пообещал Васкесу собственноручно укоротить ему его слишком длинный язык. Дети рассказали услышанное от нас матери, а та — нашему командиру. Тордул же, вояка опытный, засыпал нас такими вопросами, что мы едва сумели удовлетворить его любопытство — к счастью, сугубо профессиональное — не запутавшись. После этого наш мент, и сам изрядно перебздевший, зарёкся врать без согласования своих выдумок с нами. А вердикт нашего начальника был таков:

— Воевать так, как воюет ваш «киняз» — людей не напасёшься. Вы — его подданные, и будет нехорошо, если я при вас назову его глупцом. Но мы так не воюем, и вы сами это уже видели. А я уже видел в деле вас и считаю, что без своего вождя вы воюете лучше, чем с ним. Значит, к вам самим боги благосклоннее, чем к нему. Пусть так будет и впредь!

Против такого мнения начальства мы ничего не имели. Тем более, что в нём содержался и намёк на весьма вероятные улучшения, против которых мы, само собой, тоже ничего не имели. В этом нашем первом походе обстоятельства сложились для нас на редкость удачно. Ещё утомляют переходы, ещё стелется пыль, ещё донимают слепни, но это уже обратный путь — с победой и добычей! Если бы ещё только Велия не так часто мозолила глаза…

Побаловав нас разгулом сразу после взятия «города», командование затем снова навело порядок, и на привалах баловаться с пленницами больше не дозволялось. Будучи достаточно ценной частью добычи, они должны были сохранять «товарный вид». В результате нас за эти дни снова стал донимать изрядный сухостой, а тут, то и дело, мелькает эта шмакодявка, которой ещё, кажется, и шестнадцати-то не исполнилось, но фигурка уже весьма соблазнительная, что прекрасно просматривается и сквозь одёжку. А до деревни ещё день пути, и дайте боги, чтобы из погибших в походе пейзан ни одна сволочь не оказалась каким-нибудь родственником Астурды! Только не это!

— Да, было бы неприятно, — согласился испанец, — Общая радость от удачной мести не отменит семейного траура по убитым своим…

А тут ещё Серёга с Володей предвкушают, как доберутся до своих Юльки с Наташкой, у которых уж точно не окажется никакого траура. Как завалят их в койку, в каких позах будут их иметь, по скольку раз — в подробностях предвкушают, со смаком, да ещё и обсуждают эту перспективу меж собой вслух! Ну и не сволочи ли они оба после этого?!

12. Металлургическая магия

Боги в самом деле оказались к нам благосклонны. В деревне Тордул объявил большой привал, и радующихся оказалось гораздо больше, чем горюющих. Сказанное Васькиным было верно, но верно было и обратное — индивидуальный траур немногих не отменял общего празднества.


Гонцы уже известили местных о нашем успехе и возвращении, и к нашему приходу улицы деревни оказались уже перевитыми многочисленными гирляндами из какой-то вечнозелёной лозы. Не будь время осенним — в них, как нам объяснили сослуживцы, обязательно вплели бы и множество цветов. Но и так получилось очень даже здорово. Староста общины, надо отдать ему должное, мужиком оказался неглупым и понятливым, долгими торжественными речами нам не докучал, да и на угощение расстарался на славу. Вино и пиво лились рекой, сытной и вкусной еды тоже хватало, и подавалось всё это со всем иберийским радушием. Давненько мы так славно не пировали!


Володя с Серёгой, спеша к своим бабам, пытались отпроситься в рудничный посёлок, но Тордул был непреклонен — никакого разделения сил. Хватит уже неожиданностей! Мы с Хренио подмигнули им, но расписывать собственные предстоящие похождения не стали — не звери же, в конце-то концов. Впрочем, те, обломавшись с сексуальными предвкушениями, теперь переносящимися назавтра, отреагировали предсказуемо, смешав вино с пивом и налакавшись до труднотранспортабельного состояния. А Серёга вскоре и вовсе перевёл своё состояние в нетранспортабельное, заснув прямо посреди импровизированного бивака.

Оставив приятелей наслаждаться недоперевыпитым — больше они уже не могли, хотя явно хотели — мы с испанцем отправились к речке. В целом она была бурной, но за излучиной образовалась тихая заводь, где течение было послабее, и вода успевала прогреться солнцем получше — не май ведь месяц. Искупались — да, водичка — явно не парное молоко. Смыли дорожную пыль, даже постирались, развели костерок обсыхать, выкурили трубку. До заката было ещё прилично, и наши сослуживцы продолжали весело гудеть в деревне. Мы же ждали — я успел уже повидаться с Астурдой и договориться с ней — она обещала явиться прямо сюда и привести подходящую подружку для Васкеса.

Девицы долго ждать себя не заставили. Пришли они поддатые, понятливые и податливые. Переглянулись, перемигнулись, пошептались, похихикали, а затем быстро разделись и полезли в заводь ополоснуться. Кстати, не особо-то и визжали, входя в холодную по осеннему времени воду — видно, хорошо успели вином разогреться. Ну, Астурда — это что-то с чем-то. Хоть и не мурыжила меня целенаправленно, но даже и в спешке ухитрилась нехило подразнить. Впрочем, много ли мне надо-то было, после столь продолжительного воздержания?


Но и её подружка, бабёнка с выдающимися формами, оказалась оторвой не хуже серёгиной Юльки. Такое эротическое шоу нам устроила, что хоть стой, хоть падай.


Наш мент, едва та вышла из воды, захотел разложить её прямо на берегу, но она со смехом увлекла его к дальним кустикам — укрытию, скорее чисто символическому, чем реальному. Астурда тоже не пожелала откровенного разврата и поманила меня к кустикам с другой стороны, которые были погуще. Ну что ж, если им нужна видимость приличий — я ни разу не против. Зайдя в кусты, я облапил девицу, укладывая её на мягкую подстилку из сухих листьев…

— Тссс! Погоди, успеешь ещё! — прошептала вдруг она и отодвинула рукой ветку, — Взгляни туда!

Я глянул и прифонарел. За кустами в заводи купалась другая деваха — с превосходной фигурой и роскошной пышной косой, которая мне кого-то напоминала…


Зрелище было увлекательнейшее. Омывшись и вволю поплавав, красотка вышла примерно по пояс, тщательно отжала косу, медленно обернулась всем телом, показывая великолепные верхние выпуклости, подняла глаза и увидела нас, а солнечные лучи осветили её лицо. Пожалуй, я выпал в осадок не меньше её, поскольку узнал Велию, как раз перед последним переходом и заплёвшую свои густые роскошные волосы в толстую косу…

Деваха ойкнула, инстинктивно отвернулась вполоборота и прикрыла грудь рукой, но потом улыбнулась и показала язычок, после чего помахала нам ручкой и плавно вышла из воды, дразнящее покачивая бёдрами. И взгляд её был скорее весёлым, чем осуждающим. Или мне показалось?

— Она пока ещё слишком юна для тебя, — с соблазнительной хрипотцей проворковала Астурда, — Иди ко мне, я излечу твои раны, — а глаза у чертовки хитрющие! Да и чего уж там! Нехорошо, конечно, было спалиться со шлюхой перед девчонкой, которая мне откровенно нравилась, но что сделано, то сделано. И разве не Астурду я желал, страдая от сухостоя во время похода? Охи и вздохи из-за дальних кустов, за которыми был занят добрым делом Васькин, являли собой заразительный пример, которому я охотно последовал…

Поздним вечером мы наконец пресытились женской лаской, а зудящие комары напомнили нам, что всё хорошо в меру. Добрая половина нашего отряда, упившись, дрыхла меж костров, дымок от которых был всё-таки несколько лучшей защитой от маленьких ночных кровососов, чем занавешенные грубыми циновками окна деревенских домов. Отсыпав Астурде горстку честно заработанных ей монет, я шутливо шлёпнул её по округлому заду и спросил:

— Ты нарочно подстроила эту встречу с Велией?

— Нет, что ты, клянусь богами! — но глаза опустила и улыбнулась краешками губ.

— И часто ты испытываешь терпение богов подобными клятвами?

— Они милостивы и прощают мелкие шалости, — на этот раз Астурда улыбнулась откровеннее, — Но тебе не о чем беспокоиться, и в этом я клянусь тебе по-настоящему!

Испанец же только посмеялся над моей оплошностью:

— Нашёл, из-за чего переживать! Это же античный мир! Да тут любой важный сеньор просто обязан иметь красивую рабыню-наложницу, а если достаточно богат и может себе позволить — то и целый гарем наложниц. И законные жёны вовсе не ревнуют к ним своих мужей.

— Точно?

— Ну, если не совсем уж отмороженные стервы. Но кто же, если он в здравом уме, на такой женится?

— Так у меня ж немного другой случай.

— У тебя ещё проще. Если не полагается ревновать к наложнице, то с какой стати ревновать к проститутке? Вот если бы она была любовницей, не берущей денег — тогда другое дело.

— Хорошо бы, чтобы ты оказался прав. Но тогда какой смысл ей было палить меня перед девчонкой?

— Палить — это значит сжигать? Или стрелять? А, понял! Нет, «палить» ТЕБЯ — никакого смысла. А вот показать тебе юную сеньориту обнажённой, да так, чтобы не нарушить приличий…

Утро показало, что Хренио не так уж и неправ. При встрече Велия не отвернулась и не надула губ, а весело и озорно улыбнулась, и у меня возникло подозрение, что накануне Астурда заработала несколько больше, чем получила от меня. И ещё я сильно заподозрил, что знаю источник её вчерашней «левой» подработки. Увиденный потом на её руке браслетик из стеклянных финикийских бус — точь в точь такой же, как тот, что порвала Велия при похищении, дабы дать нам дополнительный след — меня уже не удивил.

— Я же говорил тебе, что сеньорита положила на тебя глаз, — осклабился мент.

А после завтрака Тордул построил отряд, и мы зашагали на рудник. Там за наше отсутствие успели уже навести порядок. Узнав в моём рабе беглеца Нирула, начальник рудника устроил нешуточный скандал, требуя отдать парня ему для заслуженной кары. Давил он нахрапом, рассчитывая на авторитет высокой должности, но я-то ведь ему не подчинялся. А я не люблю, когда мне хамят, да ещё и те, кто не имеет на то законного права. Не один из воинов рудника ухмыльнулся, когда я спокойно и непринуждённо разжевал местному «царю и богу», что степень заслуг и провинностей МОИХ рабов решаю Я. Но когда тот нажаловался на мою «непочтительность» Тордулу, отец-командир, разобрав дело, принял мою сторону, и там, где начальник рудника уже не мог распознать голосов, его охранники гоготали, не таясь. И было отчего — вид их начальник имел такой, что от него было впору прикуривать. Надо полагать, нечасто они его таким наблюдали.

Мой новый арбалет был уже в основном готов, и с моим возвращением мастер-оружейник быстро подогнал его ложу окончательно по мне. Он оказался заметно потуже старого, и «козья нога» для его взвода была совсем не лишней. В принципе-то на крайний случай я взвёл бы его и резким рывком обеих рук, но делать так постоянно — пупок развяжется, что в мои планы уж точно не входило. Опробовав агрегат, который бил гораздо дальше и точнее старого — вот что значит работа профессионала — я остался им доволен и не пожалел для мастера трёх серебряных шекелей в качестве премиальных. В результате тот тоже остался доволен выполненной работой и охотно принял заказ на ещё три агрегата с комплектующими. Я же, благодаря регулируемому целику — не зря целый день убеждал мастера при заказе сделать его именно таким — быстро привёл свой экземпляр к нормальному бою, после чего Нирул, сын оружейника-кузнеца как-никак, намертво закернил мне его в отрегулированном положении. Теперь на выбранной для стрельбы «основной» дистанции — примерно в пятьдесят метров — хорошим болтом я попадал в точку прицеливания, не беря никаких поправок. Конечно, его нужно было ещё пристрелять и на других дистанциях, дабы выработать поправки на них, и этим я занялся уже на следующий день…

— Васькин, ты идиот! Ты что, с дуба рухнул?! Ты вообще соображаешь, чего мелешь своим дурным языком?! Ты же нас всех под монастырь подведёшь, долбаный дебил! Угрёбок болтливый! — визгливые голоса наших разъярённых фурий… тьфу, прекрасных дам, то бишь Юльки с Наташкой, были слышны издали, когда я возвращался с импровизированного стрельбища. Картина маслом, которую я увидел, была ещё та — даже «руки в боки» в наличии имелись, и для полного колорита не хватало только традиционных скалок в этих руках.

— Что за шум, а драки нету? — поинтересовался я.

— А ты вообще молчи, Д'Артаньян недоделанный! — это провизжала Юлька, выглядевшая позлее Наташки.

Я расхохотался, поняв, в чём дело. Володя с Серёгой, дорвавшись наконец до своих баб, не смогли, конечно, удержаться от распускания павлиньих хвостов. И при расписывании наших эпических подвигов — преувеличенных, надо полагать, не меньше, чем в традиционные три раза — проболтались им и о скормленной аборигенам «нашей» истории а-ля Дюма. Виноватый вид выглядывавших из-за их спин незадачливых кавалеров полностью это подтверждал. А за свой смех я поплатился тем, что обе стервы переключились теперь на меня, причём Юлька не постеснялась ещё и в маньяки-педофилы меня произвести.

— Ну вас на хрен! — сообщил я им, не утруждая себя полемикой — Пошли, ребята, разомнёмся! Нирул! Неси наши тренировочные мечи!

— Грёбаный рабовладелец! — провизжала мне вслед Юлька, но я проигнорировал сей недостойный благородной дамы выпад.

— Ты спас меня от распиливания пополам! — благодарно уведомил меня испанец.

— Не только пополам, потом ещё и каждую половину вдоль! — просветил его со смехом Володя.

— Есть женщины в русских селеньях,

Их коротко — «бабы» — зовут!

Слона на скаку остановят

И хобот ему оторвут! — продекламировал Серёга.

Их с Володей эти фурии попытались остановить, но отдуваться вдвоём за всех четверых им как-то не захотелось, и они вспомнили об обязанности воинов поддерживать на должном уровне свою боевую подготовку. Пока мы облачались в смягчающую удары кожаную амуницию, наши бедные уши выслушали немало оскорблений, да и вслед нам неслись далеко не благие пожелания, но это уж приходилось воспринимать как меньшее из зол.

На горной лужайке с достаточным числом кочек, камней, коряг и рытвин — реальное поле боя обычно всё-же здорово отличается от ровного досчатого пола спортивного фехтовального зала — мы и занялись тренировкой.

— Сэр, вы насрали в мою шляпу, защищайтесь! — дурашливо наехал Серёга на Володю, принимая картинную фехтовальную позу.

— Сэр, вы надели на меня эту шляпу, защищайтесь! — не остался в долгу тот.

Хотя, конечно, от классического фехтования на шпагах наша разминка отличалась существенно. Куда ближе она была к средневековому фехтованию на мечах и баклерах, как раз от иберийской цетры и произошедших.


Наши тренировочные мечи были, правда, не средневековой длины — ну куда, спрашивается, пешему бойцу заведомо кавалерийский рыцарский меч длиной в метр? Наши новые мечи, которыми я задумал перевооружиться при первой же возможности, будут покороче — где-то сантиметров в восемьдесят. Как раз такой примерно длины были морские абордажные сабли и пехотные «кошкодёры» фрицев-ландскнехтов. Это оптимальная длина, уже не мешающая драться в строю, но ещё позволяющая полноценно фехтовать. Такими и выстругал Нирул по моему приказу наши тренировочные деревяшки, вес которых был полуторным по сравнению с весом боевого меча.

Римские гладиаторы тренировались с оружием удвоенного веса, но это я посчитал перебором. Гладиаторский бой — это зрелище, которое должно быть долгим и захватывающим. Соответственно, герой римской арены должен был выдерживать эту длительную схватку, да ещё и демонстрировать кураж, вот и готовили из них качков-мордоворотов, совмещая тренировочный гладиус с гантелей — спасибо хоть, не со штангой. Нам же требовалась не зрелищность, а эффективность. Силовая накачка, конечно, тоже нужна, но не в ущерб точности удара, поэтому разница в весе тренировочного меча и боевого не должна быть слишком большой.

Ещё одним отличием наших новых мечей должен был стать классический средневековый эфес с сильно выступающей за ширину клинка гардой-крестовиной. Эти крестовины Нирул — наверняка проклиная в душе хозяйские причуды — выстругал из отдельных дощечек и намертво закрепил поперечными шпонками на рыбьем клее.

Отдельные мелкие детали я всё ещё додумывал, но касались они боевого оружия и никак не влияли на тренировочное.

Перетасовывая пары, мы поколотили друг друга от души и основательно размочалили плетёные из ивовых прутьев тренировочные цетры — придётся Нирулу плести новые. Больше всех досталось, конечно, Серёге, но кое-чему всё-же успел подучиться даже он. Сразу, пожалуй, уже не убьют, если уж дойдёт дело до мечей, а в затяжном бою всегда есть шанс нагребать противника каким-нибудь хитрым финтом. Что до финтов — наши деревяшки покороче и весьма ощутимо потяжелее лёгонькой спортивной сабли, которой я, вдобавок, и занимался-то меньше года, ещё до армии. С одной стороны, все прежние навыки требовали теперь подгонки к новым длине и весу оружия, как и к щитам, но с другой — не поставленные толком на рефлекс, они модифицировались должным образом относительно легко. Труднее пришлось бы опытному спортсмену-саблисту, давно отточившему технику и привыкшему действовать на голых рефлексах, вбитых в подкорку за годы тренировок. В результате тяжелее всего мне давались бои со спецназером Володей, имевшим неплохую подготовку рукопашника. Фехтование было экзотикой для него, но его рукопашные приёмы — ничуть не меньшей экзотикой для меня, и нагрёбывали мы с ним друг друга в труднопредсказуемой последовательности…

Когда мы вернулись, ко мне снова направился с важным видом успевший уже несколько поостыть после облома начальник рудника, и я на всякий случай снова сделал морду кирпичом. Кое-что он, впрочем, понял, поскольку хамить больше не пытался, но понял всё-же не до конца. Его предложение — продать ему «этого негодяя» или обменять его на другого раба — я отклонил как не представляющее для меня интереса. Неужели так трудно догадаться, что если бы мне был нужен другой раб, я бы другого и выбрал? Так я ему и объяснил — не грубя, но и не принимая никаких возражений. На его харе заходили желваки, но он сдержался. Вряд ли он боялся драки, в этом простом социуме плохих воинов обычно не ставят начальниками над хорошими, но оно ему надо — унижаться до драки с рядовым наёмником? Но, так или иначе, конфликтную ситуёвину следовало разрулить.

— Чем мой раб так прогневил тебя, почтенный? — спросил я его прямо.

— Я потерял мастера, жизнь которого дороже сотни таких, как этот! Кто-то должен за это ответить?!

— Разве этот мальчишка виновен в его смерти?

— Какая разница? Он предатель! Он перешёл на их сторону, ушёл с ними, помогал им! А ты не даёшь мне покарать его за это!

— За это он наказан достаточно — тем, что попал в рабство. Разве этого мало для того, кто вчера ещё был свободен?

— Ты не понимаешь главного. Я не уберёг мастера, и теперь у клана Тарквиниев больше не будет чёрной бронзы. Ты хоть представляешь себе, сколько она стоит?!

— Вряд ли так уж намного больше, чем истолчённые в порошок и высыпанные в расплав самоцветы, — пользуясь случаем, я решил повернуть разговор в более интересное для меня русло.

— По сравнению с самоцветами остальные затраты — пустяк, это верно. Но сплавление самоцветов с медью — чудо, даруемое богами не всякому. Без мастера, умеющего добиться его от богов, самоцветы будут потрачены напрасно. Ты думаешь, я не пробовал? Пока вы были в походе, другой ученик — внук убитого, знавший его заклинания — попытался сделать плавку, но металл вышел никуда не годным. А самоцветы на неё потрачены, и мне ещё придётся отчитываться за них перед досточтимым Ремдом. Ты думаешь, мне будет легко оправдаться за всё это?

— Это непросто, и я не завидую тебе в этом деле. Но при чём тут мой раб?

— Если я не смог предотвратить несчастья, я должен хотя бы покарать виновных в нём. Что я отвечу досточтимому Ремду, когда он спросит меня, почему я не сделал этого? И что я скажу жене? — тут начальник рудника запнулся, поняв, что сморозил лишнее, но поздновато…

— А при чём тут твоя жена, почтенный?

— Она тоже переживает за мою службу и тоже запилит меня, если я не покараю всех виновных, до кого только смогу дотянуться. Ты не женат и не понимаешь, каково это.

— Ну, отчего же? Представляю — у меня было немало примеров перед глазами. Но обычно женщины пилят мужей из-за денег. Ты, верно, немаленькие доходы потерял с потерей выплавки чёрной бронзы?

— На что ты намекаешь?! — судя по его побагровевшей физиономии, вопрос был риторический.

— Какая разница, почтенный? — я выбрал самый примирительный тон, — Экономил ты самоцветы на выплавке или нет — теперь это в прошлом, и теперь никто уже не схватит тебя за руку. А неудачной плавкой ты пытался исправить положение, и разве твоя вина в том, что боги не пошли тебе навстречу? Не думаю, что досточтимый Ремд так уж строго спросит с тебя за неё.

— Пожалуй, — начальник рудника поостыл, — Но я не смог ни предотвратить беды, ни исправить её последствий, и это важнее одной неудачной плавки.

— Ну, ты ведь сделал пока только одну попытку. Как знать, вдруг новые окажутся удачны?

— Слишком велик риск! Убытков от нескольких неудачных плавок досточтимый Ремд мне уж точно не простит.

Нирул уже третий раз раскрывал рот, желая сказать нечто сверхценное, но я незаметными для начальника рудника жестами всякий раз приказывал ему молчать. Для меня-то, инженера-производственника, суть его гениального озарения была очевидна, но зачем же болтать о ней при посторонних?

— Риск можно и уменьшить. Ты ведь сохранил металл от неудачной плавки?

— Ты думаешь, его ещё можно исправить?

— Надо думать и пробовать. Что ты теряешь при этом?

— Если это удастся…

— Может и удастся. Я подумаю, и позже мы поговорим с тобой об этом. Нам ведь будет о чём поговорить, верно? — я изобразил самую широкую улыбку, на какую только был способен.

— А теперь рассказывай, оболтус, что ты собирался делать с этим металлом? — спросил я парня, когда мы с ним остались с глазу на глаз.

— Ну, переплавить заново…

— И добавить немного меди?

— Откуда ты знаешь, господин?

— Я тоже кое-что понимаю в металлургии. Не так много, как хотелось бы, но кое-что. Вряд ли этот недотёпа недосыпал порошка, скорее всего — пересыпал.

— Ты правильно назвал его, господин. Он внук мастера, но боги не дали ему талантов деда — он глуп, как те деревянные мечи, которые ты приказал мне выстрогать, — Нирул захихикал, довольный своей остротой, — Слишком много самоцветного порошка — тоже плохо. А он, наверное, ещё и перекалил готовый металл и плохо отбил слиток от шлака…

— И он стал хрупким, — закончил я за него.

— Так ты мастер, господин?

— Был бы мастером — не зарабатывал бы на жизнь солдатской службой. Но мастер у нас появится — если не будет глупцом, шалопаем и болтуном. Ты понял, о ком я говорю? — для верности я ткнул в него пальцем.

— Понял, господин. Но как быть с заклинаниями?

— Вот над этим я и буду думать в ближайшее время. Я ведь тоже кое-чему учился в своей стране. А пока — не болтай ни с кем лишнего. Понял?

— Понял, господин.

В то, что о нём у меня уже успел состояться разговор с Тордулом, я пока посвящать его не стал. Парень и так никуда теперь не сбежит, пока не выведает секрета божьих чудес, дающих чёрную бронзу. А сказал мне начальник вот что:

— Я хорошо знаю его отца. Это неродовитый и небогатый, но уважаемый в Кордубе человек. И то, что его сын — раб, не очень хорошо. Он твой раб, и я не вправе указывать тебе, как с ним обращаться. Но было бы неплохо, если бы ты был ему добрым хозяином. И было бы ещё лучше, если бы через какое-то время ты назначил справедливый выкуп за его освобождение, который его отец охотно уплатит тебе.

— Если не выйдет так, как я задумал, мы поговорим о выкупе, почтенный. Но если мой замысел сработает — выкуп может и не понадобиться. Разве не будет ещё лучше, если парень заработает себе свободу сам? — так я ответил командиру, и у нас с ним не оказалось разногласий…

Собственно, с «магическими заклинаниями» я никаких проблем не видел и протянул резину до следующего дня лишь для приличия. Должен же человек, зарабатывающий себе на хлеб с маслом совсем другими делами, понапрягать память, дабы «вспомнить» то, что для него насущной профессией не является. Вот я и «вспоминал». Зато после завтрака я объявил Нирулу, что время пришло — мне был знак от богов. Парень, проникшись всей серьёзностью момента, благоговейно сложил в плавильный тигель обломки злополучного слитка и добавил туда несколько маленьких кусочков чистой меди. Судя по страдальческой физиономии начальника рудника, тот не ждал от нашей затеи ничего хорошего и пошёл на неё лишь от отчаяния. «Погоди!» — злорадно подумал я, — «Тебя ещё не так скочевряжит, когда для следующей плавки пацан растолчет в порошок самые лучшие и дорогие камушки!» Пышущий жаром металл в тигле уже светился, Нирул в ожидании уставился на меня, и я, приняв важную позу и картинно простерев руки к небесам, торжественно задекламировал:

— На свете, братцы, всё — говно.

Мы сами — то же, что оно:

Пока бокал пенистый пьём,

Пока красавицу гребём,

Гребут самих нас в жопу годы:

Таков, увы, закон природы…

Эту похабную пародию на пушкинского «Евгения Онегина» я вызубрил наизусть ещё до армии и выбрал её прежде всего за её изрядную длину — ничего длиннее я попросту не знал. Ну и покуражиться, конечно, тоже хотелось. Наши хмыкали, с трудом сдерживая смех и иногда всё-же прыская в кулаки — даже Васькин, сией поэмы не знавший, но с нашей помощью овладевший уже «великим и могучим» в достаточной мере, чтобы понимать суть прикола. Нирула я предупредил заранее, что так и должно быть — наш великий и всемогущий бог Авось любит весёлых и беспечных, и именно его помощь как раз и зарабатывают сейчас своим весельем мои соплеменники. И если его удастся задобрить, он обязательно замолвит за нас словечко перед владычествующим над огнём и металлом Сварогом…

Металл плавился, рабы-плавильщики старательно подбрасывали древесный уголь и пыхтели над мехами, проникшийся истовой верой пацан священнодействовал над тиглем, начальник рудника тяжко страдал, а я откровенно глумился:

— Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок.

Он в тот же день без рассуждений

В кусты крестьянку поволок

И, преуспев там в деле скором,

Спокойно вылез из куста,

Обвёл своё именье взором,

Поссал и молвил: «Красота!»…

К счастью, металл дозрел раньше, чем у меня затекли руки и отвалился от усталости язык. Хватило и поэмы — я ещё даже до описания дебоша Онегина в доме Лариных не добрался, когда Нирул, затаив дыхание от значимости момента и высунув язык от усердия, осторожно наклонил тигель, и ослепительно светящаяся струйка жидкого огня полилась в форму. Уфф! Наконец-то! Хвала богам! Нет, знал бы заранее, как трудна работа мага от металлургии — придумал бы процедуру попроще. На хрен, на хрен, это первый раз требует особой тщательности, а в дальнейшем буду кудесничать по упрощённой программе! У меня руки и язык не казённые!

Когда отливка остыла, испытания показали её полное соответствие античному ГОСТу, номера которого я не знаю и знать не хочу. Парень был на седьмом небе от счастья и глядел на меня как на полубога, так что мне стоило немалого труда сохранять серьёзную харю — ведь ржать за меня по расписанию ролей полагалось «дражайшим соплеменникам», что они и делали, пока я — ага, трудился в поте лица. Начальник рудника, изрядно сбледнувший в процессе моего магического сеанса — не иначе, как побочных эффектов опасался — теперь тоже заметно повеселел. Он явно порывался кое-что со мной обсудить, но время ещё не пришло, и я сказался смертельно уставшим от праведных колдовских трудов.

Ситуация созрела, когда местный «царь и бог» на радостях сделал ту самую ошибку, которой я от него и ждал — поспешил отправить гонца с радостным докладом аж в саму Кордубу, то бишь к «досточтимому» Ремду. Дав гонцу ускакать достаточно далеко, чтобы догнать и вернуть его было уже нереально, я «оправился» от усталости — пути назад у начальника рудника больше не было, и железо теперь следовало ковать, не отходя от кассы.

— Забудь то, о чём я наговорил сгоряча. Я был огорчён несчастьем и не мог рассуждать здраво, — сказал он мне, когда я дал понять, что готов побеседовать, — Ты и твой раб сделали большое дело, и теперь рудник снова будет давать клану Тарквиниев чёрную бронзу!

— Если мы с тобой договоримся, почтенный, — уточнил я, — Разве я обещал тебе выплавлять чёрную бронзу ПОСТОЯННО?

— Но ведь ты же можешь!

— Могу, если захочу. Но я всё ещё не услыхал от тебя, чем ты собираешься вознаградить меня за это. И за сегодняшний слиток, который спас тебя от больших неприятностей.

— Разве я отказываю тебе в награде? Ты славно потрудился и получишь кувшин вина и три шекеля за сегодняшний день.

— Не дёшево ли ты ценишь своё избавление от бед, почтенный? Я устал, как вьючный мул, мои друзья тоже не бездельничали, а мой раб не только устал, но и натерпелся страху.

— Хорошо, что ты хочешь?

— По кувшину вина каждому из нас — и хорошего вина, а не дешёвого пойла. По два шекеля каждому из моих помощников, включая и моего раба. И пять шекелей мне.

— Ты хочешь немалого! Но ты прав, мне и неприятности грозили немалые, и я не стану скупиться. А что ты хочешь за то, чтобы чёрная бронза выплавлялась и впредь?

— Мастер получал три шекеля в день, почтенный, и по полшекеля получали его ученики, — это я выяснил заблаговременно и дешевить не собирался.

— Но ты-то ведь не мастер!

— Разве мы не справились с его работой?

— Хорошо, это справедливо. Но мастер обходился двумя учениками, а у тебя ещё три помощника, а один из учеников теперь — раб.

— МОЙ раб, почтенный, — напомнил я, — Если мы не договоримся, я найду ему и другую работу, и у него не останется ни сил, ни времени на выплавку чёрной бронзы.

— Есть другой ученик…

— Который не справился с делом.

— Не справился сам. Но с тобой наверняка справится. Медь-то ведь он выплавляет.

— Он бестолков, и с ним мне будет труднее. Намного труднее, почтенный. Но, будь по-твоему — плати мне тогда пять шекелей в день, и я помучаюсь с ним.

— Мастер работал с ним за обычную плату!

— Он мучился со СВОИМ внуком, а мне ты предлагаешь мучиться с ЧУЖИМ. Зачем это мне?

— Хорошо, ты получишь и по полшекеля в день за своего раба. Но прочим помощникам, если не сможешь обойтись без них, плати сам!

— Это справедливо, почтенный, — наглеть всё-же не следовало, так что приходилось соглашаться, — Но тогда, раз уж другой ученик справляется с медью — пусть справляется с ней и дальше, а мы с моим рабом будем заниматься только чёрной бронзой.

— Хорошо, пусть будет так.

Таким образом, начало взаимовыгодному сотрудничеству было положено. Собственно, можно было сразу же договориться и о «теневой» стороне дела, которая обещала быть ещё выгоднее, но я решил не спешить с этим. Во-первых, мне ещё нужно было поконсультироваться с Серёгой по камушкам, что стало возможно только с сегодняшнего дня. А во-вторых — клиент должен созреть. Сено к лошади не ходит. Это его «пилит» дражайшая супруга за резко снизившиеся доходы, а не меня…

13. Античная теневая экономика

— Да, это аквамарины, — подтвердил Серёга, рассмотрев как следует показанные ему синеватые камешки, — Вот эти, прозрачные и насыщенного цвета — самые ценные, вот эти бледно-зеленоватые — гораздо дешевле, а вот эти непрозрачные — самые дешёвые, просто красивый поделочный материал.


— То есть мелкие, из которых ничего путного не вырезать, могут стоить вообще гроши? — уточнил я.

— Ну, не совсем гроши, но по сравнению с полноценными прозрачными их отдадут за бесценок. По крайней мере — должны по логике вещей. Но я ведь тебе не ювелир и точных цен не знаю, тем более — здешних, так что — сам понимаешь…

По ценам меня несколько опосля в общих чертах просветил Нирул. Я выпал в осадок, когда он сообщил мне, что в среднем самые лучшие «морские» камни стоят вдесятеро дороже золота — по весу, естественно. А если нагляднее и приземлённее, то бишь в пересчёте на серебро, то лёгонький чистый и прозрачный камешек насыщенного ярко-голубого цвета примерно с ноготь мизинца величиной будет стоить около десяти гадесских шекелей. Но я окончательно офонарел, когда парень уведомил меня, что вес самоцветного порошка в сплаве составляет две трети от веса меди. В итоге готовая чёрная бронза — с учётом работы и прочих затрат — выходит впятеро дороже золота. Стоит ли после этого удивляться тому, что археологи её не находят? Почему самоцвета в чёрную бронзу идёт так много? А просто при названной пропорции она получается самой твёрдой и упругой, за что и ценится. Кто же будет платить сумасшедшую цену за мягкий или ломкий сплав? Настоящая чёрная бронза после правильной закалки твёрже подавляющего большинства железных клинков, прекрасно пружинит и не ржавеет. Так, почернеет только со временем, если не надраивать, за что и зовётся чёрной.

Тут я окончательно запутался. Из современных бронз твердеет при термообработке и хорошо пружинит только бериллиевая — марки БрБ2, в которой бериллия два процента, остальное медь — ну, не считая неизбежных примесей. Однако же цвет её после термообработки — как у червонного золота, отчего и называется её термообработка облагораживанием. Со временем она становится лишь слегка темнее, даже не думая чернеть. А чернеет совсем другая бронза, термообработке не подвергаемая — алюминие-железистая БрАЖ9-4. Тоже относительно твёрдая, но до термообработанной бериллиевой ей далеко.

Химическую формулу берилла, разновидностью которого и является аквамарин, Серёга припомнил — Al2Be3Si6O18. Вспомнив, что бериллий — один из самых лёгких химических элементов, мы прикинули, что в этом минерале его по весу — с гулькин хрен. Что ж, тогда понятно, почему самоцвета нужна такая прорва. А что сплав чернеет — так ведь есть в аквамарине и железо. Немного, в виде примеси, как раз и обеспечивающей его цвет, но есть — это Серёга помнил совершенно определённо. Чем больше железа — тем насыщеннее цвет.

Как и предполагал Серёга, камешки худшего качества ценились гораздо дешевле. Нирул до отдачи сюда в ученичество жил у родителей в Кордубе, городе по местным меркам приличном и с приличным рынком, на котором торговали и самоцветами. А его отец, известный в городе кузнец-оружейник, нередко получал заказы на богато украшенное оружие, в том числе и украшенное дорогими каменьями. Сопровождая отца на рынок для закупки всего необходимого, парень присутствовал и при покупке нужных для украшения заказанных изделий камешков и в расценках на них более-менее ориентировался. Так, по его словам, второсортные аквамарины — прозрачные, но не столь красивого цвета — ценились впятеро, а то и вдесятеро дешевле первосортных, а непрозрачные третьесортные — вообще в несколько десятков раз. Совсем мелкие, непригодные для вытачивания из них резных поделок — и вовсе в добрую сотню раз. Но кто же станет гневить богов, жертвуя на истолчение в порошок для сплава никуда не годные камни? Ведь по сути уничтожаемые драгоценные самоцветы — своего рода жертвоприношение, призванное умилостивить богов, дабы те явили требующееся от них чудо.

Осмыслив и переварив услышанное, я злорадно осклабился. Само присутствие среди рассматриваемых нами камней третьесортной дешёвки доказывало в таком случае как дважды два существование здесь в недавнем прошлом «теневой экономики».

— Ты толок в порошок и их? — спросил я Нирула.

— Бывало, господин. Мастер сам отбирал камни для очередной плавки. Плохие бывали почти в каждой, но понемногу, а средние — всегда, и иногда до половины общего веса.

В общем, что и требовалось доказать. Мысленно я скорчил зверскую рожу, когда постановил:

— Первую плавку делаем, как положено — не будем гневить богов.

Надо было видеть эти полные душевной муки глаза начальника рудника, когда мы с Нирулом отбирали камешки для плавки. Собственно, отбирал я, а пацан смотрел и указывал мне замеченные недостатки. После этого я рассматривал камешек внимательнее — с глубокомысленным видом и бормоча под нос какую-нибудь монотонную похабщину по-русски — и браковал, если указанный парнем дефект был существенным.

— Покойный мастер использовал и такие! — тоскливо простонал местный 'царь и бог'.

— Покойный мастер, почтенный, успел за долгие годы снискать великую милость бессмертных, — непреклонно возразил я, — Мы же будем выплавлять чёрную бронзу впервые Можно ли ожидать милости от богов, если мы с самого начала пожадничаем на достойную их жертву?

Я позаботился о том, чтобы мой тон при этом выглядел как можно лицемернее. Чем скорее до него дойдёт, что милость богов будет зависеть от договорённости со мной, тем лучше. А чтобы ему ещё лучше размышлялось на эту конструктивную тему, я отобрал следом парочку крупных самоцветов чистейшей воды, поцокал языком, продекламировал пару похабных частушек и с довольным видом торжественно водрузил дорогущие камешки на чашу весов к уже отобранным. Типа, вот это достойная жертва небожителям. Даже Нирул слегка ошалел, а начальник рудника издал тяжкий горестный вздох…

Такими же вздохами сопровождалось и варварское уничтожение отобранных драгоценностей, которые парень по моему приказу толок прямо у него на глазах — клиент явно созревал для конструктивного диалога. Наконец, он не утерпел:

— Уважаемый Максим! — ого, я у него уже и «уважаемым» успел заделаться, гы-гы, — Пока твой раб занят обычной подготовкой, за его работой может понаблюдать и мой помощник. Зачем же мы с тобой будем утруждать этим себя? У меня есть доброе вино, за которым мы могли бы поговорить о делах важных и полезных. Почему бы тебе не отобедать со мной?

— Пожалуй, ты прав, почтенный! — как и в нашем современном мире, в этом архаичном социуме тоже мало кто откажется выпить и поесть на халяву, да ещё и за компанию с таким большим человеком, и я сдобрил свой тон уместной для данной ситуации долей энтузиазма.

Расстарался большой человек на славу. То вино, которое я вытребовал у него давеча в качестве премиальных за спасение брака, было куда лучшим, чем потребляемое нами обычное солдатское пойло. Но в этот раз я смаковал с ним ещё лучшее. Да и закуска оказалась под стать напитку. Варёные в меду фрукты мог здесь позволить себе не каждый, а на этом столе среди обычных яблок, груш и вишен присутствовали и финики с фигами, в нынешней древней Испании уж точно не произраставшие.

— Приятно побаловать себя иногда лакомствами, — доверительно признался «почтенный», — Жаль только, что нечасто я могу теперь себе это позволить. Ох уж эти женщины! Ты, уважаемый Максим — счастливый человек. У тебя нет транжиры-жены, способной за неделю промотать твой месячный заработок! Вот ты только представь себе — у моей тряпок и побрякушек больше, чем у меня самого и у наших детей, вместе взятых! И что бы ты думал?! Всякий раз, когда мы в Кордубе собираемся навестить родственников или знакомых, оказывается, что это не мне и не детям, а именно ей совершенно нечего надеть! Я изо дня в день хожу в одной и той же тунике, пока она не потребует стирки, и двух-трёх мне хватает за глаза, ей же каждый день обязательно надо переодеться во что-то другое. У неё уже десятки тряпок, и ей всё мало! А побрякушки! Мне хватает одной шейной гривны, одного перстня и одной пары браслетов, а у неё их три десятка, и ей всякий раз нечем себя украсить! Вот ты глядишь на меня сейчас и наверняка думаешь — «Мне бы так страдать, как страдает этот нытик!» Не отрицай, это же видно по твоим глазам, хе-хе! И ты прав, клянусь богами! Клан Тарквиниев щедр к своим людям, а я ещё и место занимаю, сам понимаешь, не из последних, хе-хе! Размер моего жалованья — я даже не стану называть его тебе. Не потому, что делаю из этого тайну, а просто, чтобы не расстраивать тебя, если ты сравнишь его со своим собственным. По твоим меркам я просто купаюсь в серебре, но… Ох уж эти женщины!

— Получается, что даже твоё положение не делает тебя счастливым? — я изобразил лёгкое удивление.

— Да, ты правильно понял меня. Нет, я не хочу сказать, что моя жена плоха. Я доволен ей, и мне не в чем упрекнуть её — кроме её расточительности. Дела мои, уважаемый Максим, таковы, что мне не хватает даже моего жалованья! Да, да, не удивляйся! Я тоже был воином, как и ты, получал свой шекель в день, и тогда мне хватало его за глаза, как сейчас хватает тебе. Но тогда я не был женат! Сейчас — увы. Боги дали мне семейное счастье, но оно требует такой прорвы денег, которой мне не заработать даже на этом хлебном месте!

— Если так, то тебе не позавидуешь, почтенный! — ухмыльнулся я, — И как же ты выкручиваешься?

— До недавнего времени выкручивался. Ты прав — покойный мастер за долгие годы так умилостивил богов, что они прощали ему некоторую… гм… ну, скуповатость, что ли? Он мог отобрать для плавки камни похуже и подешевле положенных, и металл всё равно выходил таким, каким должен быть. Клянусь богами, интересы наших щедрых хозяев не страдали! Но при этом у нас с мастером оставались ценные камешки, считавшиеся израсходованными на плавку, и это помогало мне и ему жить безбедно. Теперь вот ума не приложу, как быть дальше. Жена уже знает, что богатая жизнь кончилась — хоть домой не возвращайся!

— Так может быть, она у тебя и привыкнет быть бережливее?

— Бережливее? Хе-хе-хе-хе-хе! Когда-нибудь — может быть. Но доживу ли я до этого? Ты не женат, и тебе это трудно представить себе. Но когда-нибудь захочешь остепениться и ты. Ты неглуп, и тебе благоволят боги — думаю, что к тому времени ты будешь уже не простым воином, а солидным и уважаемым человеком. Но ведь и жену ты выберешь себе тогда достойную своего положения. И вот тогда тебе тоже станет нелегко содержать семью на своё очень даже неплохое жалованье. Я вовсе не желаю тебе этих трудностей, пойми меня правильно, но такова жизнь…

— Может, мне стоит всё-же жениться на неизбалованной? Ведь ты прав, почтенный — зачем мне такие трудности?

— Ты думаешь, ты умнее всех? Хе-хе-хе-хе-хе! Моя тоже не казалась мне такой уж капризной, когда я её выбирал, а вышло то, что вышло. Судьбу не обманешь!

— Тогда к ней надо подготовиться заранее…

— Вот теперь ты рассуждаешь здраво! И это в твоих силах. Ты умеешь добиваться от богов желаемого. Я слыхал, что в походе боги даже послали тебе стрекоз, которые охраняли тебя от проклятых слепней! Покойный мастер был в милости у богов, но ТАКОГО не мог и он. Получается, ты можешь больше! Что, если ты сумеешь убедить богов в том, что искренность приносимой им жертвы важнее её стоимости в деньгах? Разве лишний заработок повредил бы нам с тобой?

— Что не повредил бы — это точно. Но то, чего ты хочешь, очень нелегко.

— А кому в этой жизни легко? Но если ты очень постараешься…

— Хорошо, почтенный, я очень постараюсь… гм… за половину тех камешков, которые милостивые боги оставят нам, простым смертным.

— За половину?! — начальник рудника аж поперхнулся от моего аппетита, — Покойный мастер довольствовался четвертью!

— Так и будет снова, когда у тебя появится новый мастер. А сейчас, почтенный, у тебя его нет. А я не стану торговаться с богами за жалкие крохи!

— Какие же это крохи, Максим? Это очень хорошие деньги!

— Но ведь тебе мало и половины, которая вдвое больше! Ты хочешь иметь втрое больше меня!

— Половина — это много для тебя, но мало для меня. Ты представляешь, сколько долгов успела наделать моя жена?!

— Разве я виноват в этом, почтенный?

— Верно, ты тут ни при чём! Но у меня и обычные расходы побольше твоих. Семья в Кордубе, сам я по большей части здесь — легко ли содержать два дома?

— И две семьи! — хмыкнул я, намекая на прислуживающую нам за столом молодую рабыню, бабёнку смазливую и щедро увешанную серебряными побрякушками.

— Ну, должен же я иметь какие-то радости в жизни! Сколько служу я и сколько служишь ты? Чем тебе плоха четверть, когда тебе совершенно не на что её тратить? При твоих небольших расходах ты скопишь целое состояние!

— За какое время, почтенный? У тебя его достаточно, у меня же его может и не оказаться вовсе. Я ведь воин, и где мне служить — за меня решают другие. Сегодня я нужен досточтимым Тарквиниям здесь, а завтра могу понадобиться им где-то в совершенно другом месте.

— Верно, тебя могут и перебросить куда-то. Но тогда ведь и я снова потеряю дополнительный заработок!

— Ты потеряешь его на время, я — навсегда.

— На время? Где я найду нового мастера? Ты думаешь, они бродят толпами по всем дорогам? Если бы бродили — я бы не торговался сейчас с тобой!

— А зачем тебе его искать? Нирул — способный ученик, и я научу его быть в милости у богов. Когда наши дороги разойдутся, у тебя будет новый мастер.

— Ты продашь его мне? — глаза начальника рудника аж заблестели.

— Нет, я освобожу его. Ты наймёшь его мастером за три шекеля в день и будешь отдавать ему ту четверть камней, которую раньше отдавал старому мастеру.

— Ты слишком добр к мальчишке! Не жирно ли ему будет?

— Не жадничай, почтенный! Ведь ты снова будешь иметь свои три четверти! Старый мастер мог ведь и сам умереть в любой день, а у тебя теперь будет молодой и здоровый. Он будет приносить тебе доходы до конца твоих дней — разве это не стоит четверти? Зачем же ты будешь заставлять его смотреть по сторонам в поисках лучшей доли? Будь щедр к тем, кто приносит тебе благополучие, и оно не оставит тебя!

— Ну… гм… Может быть, ты и прав…

В общем, вопрос о справедливом дележе доходов от теневой экономики мы решили, да и будущую судьбу парня я, кажется, устроил неплохо. В этом насквозь патриархальном родовом социуме равенство со стариками — предел мечтаний для молодых, и едва ли ему сразу дали бы столько, сколько давали покойнику. Впрочем, я-то уж точно в накладе не останусь!

Помня о том, как вымотал меня «магический ритуал» при спасении производственного брака, для первой плавки с нуля — тем более, что их будет несколько из-за большого количества порошка и обилия шлака, о чём Нирул заблаговременно предупредил меня — я решил его упростить. Вместо чтения «Онегина» в течение всей плавки я теперь важно и торжественно обошёл несколько раз вокруг «производственной площадки», декламируя «Грузинский басня про варон» — похабную пародию на крыловскую «Ворону и лисицу»:

— Варон залез большой сосна

И начал посылать всех на.

Чтоб в лес всегда был дружба-мир,

Варон в хлебал воткнули сыр.

Шёл гордый зверь лисиц, скучал,

Увидел сыр и заторчал,

Ходил вокруг пятнадцать круг-

Побил рекорд — промолвил вдруг:

— Чего ты, генацвали, ждёшь?

И сам не ешь, и не даёшь,

А только дразнишь свой еда

С большой опасный высота…

Призванный в помощь Володя, слушая мой торжественный речитатив и глядя на проникшиеся верой физиономии аборигенов, покатывался со смеху, что мне от него и требовалось — ведь, как уже знали туземцы, наше великое божество Авось любит веселье.

— Марал грузинский басня прост:

За твой хлебал в ответе хвост! — закончил я басню и подал Нирулу знак начинать.

Когда парень высыпал в расплавленный металл первый ковшик порошка, я прихренел от количества всплывшего вскоре шлака. Это по весу самоцветный порошок составлял две трети от меди, а по объёму заметно превышал её, и при разложении минерала окиси кремния отшлаковывалось преизрядно. Большую часть шлака мой «подмастерье» удалял специальным бронзовым совком, но часть его всё-же оставалась. После трёх ковшиков порошка пацан залил металл в форму, дал застыть и вытряхнул слиток, на поверхности которого оказалось немало вплавленных в неё частиц шлака. Ухватив слиток железными щипцами, он охладил его в воде, из которой с шипением вырвался пар, а затем уложил его на наковальню и принялся усердно отбивать молотком от остатков шлака. То же самое делали всегда и обычные кузнецы с крицей полученного из болотной руды железа. Ковка — это прежде всего очистка заготовки от инородных включений, и лишь во втроую очередь — способ её дальнейшей обработки.

Очищенный слиток Нирул порубил зубилом на мелкие кусочки для облегчения второй плавки, и я снова обошёл место действия, зачитывая басню. И снова усердно кочегарили рабы-помощники, снова горкой выпирал шлак после каждого ковшика с порошком, а парень обливался потом над пышущей жаром печью, удаляя его совком. Лишь в ходе третьей плавки в расплав попали последние порции порошка, после чего весь бериллий и весь алюминий с примесью железа перешли из толчёных самоцветов в бронзу, а для её окончательной очистки от шлаков понадобилась четвёртая плавка, которую мы сделали уже после ужина. Этот процесс уже мало отличался от давешнего спасения брака, и я понял, что у пацана всё получится. Требовалось еще правильно 'облагородить' металл, после чего он только и приобретёт твёрдость и пружинные свойства, но это Нирул уже делал, а уж веру в успех я ему организую в лучшем виде!

Это мы отложили назавтра, поскольку был уже поздний вечер, а парень и вымотался, и переволновался, так что свой отдых заслужил честно. Ему ведь, кстати говоря, как и всем, кто участвовал в работе и находился рядом с расплавом, приходилось работать в местном туземном подобии наших современных марлевых респираторов. Бериллий, если кто не в курсе, весьма ядовит. Тут, конечно, не с чистым бериллием работают, его по известным здесь технологиям и не получить, но и при разложении берилла в процессе плавки часть ядовитого металла испаряется, и надышаться им — весьма чревато. Но у аборигенов, кто задействован в процессе и посвящён в секрет, не первое уже поколение этим делом занято и не пятое, так что техника безопасности давно выработана и неукоснительно соблюдается. Но нелегко это, скажем прямо. Никто не пробовал целый день работать в респираторе?

— Мошенник! Шарлатан! Рабовладелец! Эксплуататор! — так «обласкала» меня Юлька, когда мы всей компанией мирно курили перед отходом ко сну.

— Да, мы такие! — весело согласился с ней я, а «заэксплуатированный» мной Володя кое-что высказал на ушко своей Наташке, отчего та — в кои-то веки — виновато опустила глазки. В общем, заработав от меня за сегодняшнее зубоскальство шекель, он похвастался ей, а та проболталась Юльке. Гнев «защитницы прав трудящихся» поутих, когда мы договорились с ребятами, что отныне и впредь они будут «помогать» мне по очереди. Пожалуй, я и своему «замордованному» рабу завтра отдам его шекель, который получу за два дня его работы. Я от этого не обеднею, поскольку у меня всё равно будут оставаться три в день, а принцип «Живёшь сам — давай жить и другим» никому ещё в этом мире не вредил…

Утром я назначил «трудовую вахту» Серёге. Юлька, конечно, вообразила себе, будто это результат её вчерашнего наезда, но мне насрать, чего она там себе воображает. На самом деле мне нужен был сейчас именно Серёга — в качестве эксперта по бериллам. Зачитав для трудового почина с десяток похабных частушек и подбодрив аборигенов серёгиным смехом, я дал Нирулу отмашку на термообработку выплавленного вчера металла, а с Серёгой пошёл смотреть камешки. Дело в том, что относительно дешёвые самоцветы второго и третьего сорта доставлявшие их бродячие торговцы, боясь испортить товар, зачастую даже не отделяли от кусков пустой породы. В некоторых имелись камешки не того цвета, но с характерным блеском, которые меня как раз и заинтересовали. Моё предположение наш геолог полностью подтвердил — это тоже были бериллы.

Железа, дающего аквамарину его характерную синеву, а драгоценному сплаву — чёрный цвет при потускнении, в них могло и вовсе не быть или быть слишком мало, но это уже вопрос второй. Главное — бериллия и алюминия в них столько же, сколько и в аквамаринах. Поскольку на чёрную бронзу они не годятся, да и даны торговцами просто «в нагрузку», никто мне и слова не скажет, если я использую их для собственных надобностей. Например, для выплавки бронзы, по цвету не чёрной, но по прочим свойствам ничуть ей не уступающей. А мне ведь не «шашечки», мне ехать.

Как я и ожидал, договориться с начальником рудника о судьбе «некондиции» мне не составило ни малейшего труда — решив со мной главный и животрепещущий для себя вопрос, он уже не разменивался на мелочи. А когда для отбора на следующий слиток я принёс и ту «некондицию», которая имела «правильный» цвет, он и вовсе просиял. Нирул как раз закончил термообработку вчерашнего слитка и его испытания, показавшие наш полный и безоговорочный успех. На сей раз я отобрал лишь с пяток маленьких аквамаринчиков чистой воды — не будем совсем уж обижать богов, а дальше добавил к ним камни с явными дефектами и совсем уж мелюзгу, никакой ювелирной ценности не имевшую. Затем пришла очередь второго сорта, а там уж и третьего. Когда до уравновешивания весов не хватало уже мелочи, я велел Нирулу выколупать голубоватые и зеленоватые вкрапления из «некондиции», которыми мы и уравновесили весы окончательно.

Лучась нескрываемым довольством, местечковый «царь и бог» снова пригласил меня обедать к себе. А за оставшееся до обеда время, пока пацан аккуратно толок камни в порошок, начальник произвёл подсчёт и отложил довольно приличную кучку весьма симпатичных аквамаринчиков, которая явно прибавила ему счастья.


— Будут наши, если получится и этот слиток, — пояснил он мне, — Ты уж, уважаемый Максим, постарайся, чтобы так и случилось.

— Приложу все усилия, почтенный! — заверил я его.

За обедом между нами царило полное взаимопонимание и, против ожидания, начальник рудника даже не пытался воспользоваться моим благодушным настроением для выторговывания себе большей доли.

— Эта кучка, что я отобрал, больше тех, что мы сберегали со старым мастером, — сказал он, угадав мои мысли, — Сделай так, чтобы она стала нашей, и та половина, о которой мы с тобой договорились, окажется такой же по величине, как те три четверти, что я имел раньше. Ну, если даже и немного меньше — не стану я торговаться из-за мелочей. Ведь если у тебя получится, и так пойдёт и впредь — я ничего не теряю.

— Я рад за тебя, почтенный!

— А за себя самого не рад, хе-хе?!

— А как ты думаешь? — и мы расхохотались, довольные друг другом.

— А знаешь, уважаемый Максим, я ведь подумал и над твоими словами! Ну, насчёт того, чтобы поумерить расточительность жены. Клянусь богами, ты прав! Если нам будет сопутствовать удача — ты уж постарайся — я попридержу и припрячу часть своей доли. Пусть считает, что дела мои не так хороши, и привыкает быть хоть немножко бережливее, хе-хе!

— Давно пора, почтенный! Посуди сам — при таких-то доходах, и не примножить своего достатка! Мне на твоём месте было бы просто обидно!

— Ты думаешь, мне самому не обидно? Если бы сейчас вот сюда, на этот стол, сложить все те самоцветы, что прилипли к вот этим вот рукам за прежние годы — ты бы лопнул от зависти! И — представь себе только — всё утекло между пальцами! И ладно бы между моими — так нет же! Нет, ты прав — дальше так жить нельзя!

Насыщаясь и попивая превосходное вино, мы болтали «за жизнь» и посмеивались…

И снова я читал «Грузинский басня про варон», снова полыхало в печи жаркое пламя, снова плавился металл и выпирал наверх шлак, снова Нирул ловко орудовал совком и щипцами. Хотя парень и опасался, что на сей раз боги обидятся низким качеством жертвы и в ответ поскупятся на чудо, я всё-же заразил его верой в успех — как «магическим обрядом», так и смехом ни о чём подобном и не подозревавшего Серёги, совершенно искренне ржавшего с моего глумления над тем, что он считал просто традицией. Несколько плавок — не шутка, и за остаток дня мы, конечно, не успели. Но день сменился ночью, а та — новым днём:

— Мамай двести лет нашу землю топтал,

Но Дмитрий Донской его на хрен послал.

С тех пор не видали оттуда беды,

Как Грозный Иван надавал им звизды.

На жопы консервные банки надев,

Ливонские рыцари дрались как лев.

Но Невский на лёд дурачьё заманил,

Звизды надавал, а потом утопил.

Полякам хотелось российской земли

И Дмитрия за хрен они привели,

Но Минин с Пожарским собрали народ,

Поляков и Дмитрия выдолбав в рот…

Я бы не оригинальничал, но на сей раз была очередь Васькина, для которого русский язык — не родной, и львиная доля юмора «Варона» от него наверняка бы ускользнула. Тем более, что тут и настоящую крыловскую басню надо знать, иначе смак совсем не тот. Кто-нибудь верит в то, что в испанских школах изучают басни Крылова? Вот и я не верю, поэтому и заготовил для Хренио прикол попроще, с лежащим на поверхности предельно плоским юмором. Испанец оценил его по достоинству, и сомнений в помощи со стороны всемогущего Авося у аборигенов не возникло. А вера — она ведь и сама по себе способна творить чудеса. И сработало — всё получилось и на этот раз. Нирул офонаревал от моего могущества, но поистине счастлив был начальник рудника. И почему меня это не удивило, гы-гы?! Отменив на радостях все работы на остаток дня — пацана я, впрочем, припахал выколупать «некондиционные» бериллы из пустой породы — меня он снова зазвал к себе, и мы занялись весьма полезным и в высшей степени приятным делом — дележом честно захомяченных самоцветов.

Сделали мы это просто — самый ценный камешек на одну чашу весов, следующий — на другую, третий — туда, где не хватает для равновесия, и так до тех пор, пока не разложили все. Полного равновесия, конечно, не получилось, но мы разыграли доли, подбросив монету, дабы уж точно без мелочных споров и дурацких обид. И это оказалось мудрым решением, поскольку самый ценный аквамарин — крупненький, чистый и густого синего цвета — по воле жребия вопреки всякой субординации достался мне. А честный справедливый жребий — это судьба, на которую глупо обижаться, так что разошлись мы, не держа камней за пазухой — ну, если не считать таковыми честно поделённых аквамаринов, гы-гы!

Хорошенько приныкав основу своего будущего состояния, я решил воспользоваться досугом, и испанец полностью поддержал меня с этой здравой идеей. Отпроситься у Тордула оказалось делом несложным, и вскоре мы ломанулись в деревню — ага, полакомиться свежей клубничкой. Чего? Не растёт она поздней осенью? Ну, мы ж не знали, вот и пошли полакомиться, гы-гы! Полакомились в итоге, конечно, не клубничкой — я Астурдой, а Васкес её подружкой — но зато досыта. Вернулись уже в сумерках.

Поскольку наш мент не столь болтлив, когда этого делать не следует, настучать бабам оказалось некому, и попрекнула меня Юлька вечером только рабовладением и эксплуатацией труда несовершеннолетних. Ага, заэксплуатировал я Нирула так, что я сам ещё только возвращаюсь, ухайдаканный не хуже выжатого лимона — дипломатично промолчим, от каких именно тяжких трудов — а он давно уж мирно дрыхнет! И дрыхнет весьма довольный, поскольку свой шекель раз в два дня получает от меня сполна. Всех бы рабов так эксплуатировали! Это во-первых. А во-вторых — я уже намекнул ему, что его первые шаги по зарабатыванию своего освобождения сделаны им вполне успешно.

Наутро за завтраком мы уже строили планы на очередные работы — очередь подрабатывать смехом снова была Володи, но судьба распорядилась иначе. Я уже говорил, как ненавижу армейскую команду «Строиться»? Именно она и прозвучала после того, как влетевший в ворота гонец пообщался с начальством.

— Мыылять! — реакция наша была единодушной, да и начальник рудника не выглядел радостным. Но если Володя рисковал потерять лишь один «левый» шекель, то тот «левак», которого рисковали лишиться мы с местным «царём и богом», измерялся в означенных шекелях десятками, если не сотнями. Увы, так и вышло — в отличие от «непобедимой и легендарной», здесь не было принято устраивать построения воинства на плацу по всяким пустякам.

Тордул объявил нам, что сразу же после обеда мы выступаем в Кордубу для сопровождения ценного груза с рудника и кое-кого не менее ценного из деревни. Оказалось, что с гонцом прибыл категорический приказ «досточтимого» Ремда о немедленной доставке «почтенной» Криулы с детьми под защиту кордубских стен. И хотя воинов для этого кордубский представитель клана Тарквиниев выслал — они должны были прибыть в деревню как раз к обеду, в город заодно вызывался и начальник рудника — для доставки ценностей и отчёта. От нашего командира требовалось тоже сопровождать его, отобрав с собой пятнадцать человек, и наша четвёрка попадала в это число в приказном порядке. Пререкаться с начальством не рекомендовалось и в «частных вооружённых формированиях» вроде нашего, да и, в конце-то концов, надо ж и просто элементарную совесть иметь. В наши дела с металлургией Тордул не вмешивался, даже вопросов неудобных не задавал, а в последние дни и от караулов нас освободил. По пустякам не дёргал, отпускал, опять же, по первой просьбе и без лишних вопросов. Будь у меня такое же начальство в «непобедимой и легендарной» — совсем другие воспоминания были бы у меня о ней…

Самый грандиозный скандал закатили Юлька с Наташкой, когда выяснилось, что их участие в «отпуске в город» не предусмотрено. Не начальству, конечно, на это-то у них благоразумия хватило, но ни в чём не повинным Володе с Серёгой досталось по первое число. Тут ведь, как и в деревне, тратиться было особо не на что, и у ребят скопилось не так уж и мало звонкой серебряной монеты. Едва услыхав о предстоящем вояже, их бабы мгновенно замыслили шопинг, и постигший их облом оказался жестоким. Напоминание о том, что им есть чем скрасить скуку — специально для них в деревне купили с десяток изрядных мотков шерстяной пряжи, дабы им было из чего вязать всякие там шарфики с носками или чего ещё — только ещё хлеще распалило их. Пытались наехать и на нас с Хренио, но нам-то было проще — не было причин очень уж дорожить ихним расположением и добрым настроением. Когда их разъярённый словесный понос превысил пределы допустимого, я просто и незамысловато послал обеих на хрен, и у Володи с Серёгой не возникло ко мне по этому поводу ни малейших претензий. И почему я этим не удивлён, гы-гы?!

Удивило меня другое — командир велел мне в обязательном порядке прихватить с собой и мальчишку-раба. Ну, не велел, если уж быть точным, в этих вопросах он тактичен, но попросил весьма настойчиво, давая понять, что это вежливая форма приказа. Можно было бы, конечно, так же вежливо его оспорить, но… Я ведь, кажется, уже говорил насчёт элементарной совести?

— Что за хрень, засранец?! — совестно мне было только перед Тордулом, а вот спускать подобное несовершеннолетнему стукачу было бы даже чисто педагогически неправильно, — Я что, загрузил тебя на эти дни непосильной работой?

— Прости, господин, больше этого никогда не повторится. Но сейчас мне ОЧЕНЬ нужно попасть с тобой в Кордубу. Вот так нужно! — Нирул изобразил перенятый от нас жест, красноречиво чиркнув себя ладонью по горлу.

— Рассказывай и не вздумай врать!

Как я и ожидал, дело оказалось не в том, что он давно не видел родных, как он пытался втереть мне очки поначалу. Точнее — не только и не столько в этом. Родные родными, но был и ещё кое-кто. Это ведь, как выяснилось, только по нашим современным меркам шестнадцатилетний пацан считается несовершеннолетним, в местном же турдетанском социуме это уже общепринятое время взросления. А в Кордубе через пару домов от его родителей обитала девчонка, к которой он весьма неровно дышал…

— Почему ты не сказал мне об этом сразу?

— Ты чужеземец, господин, и можешь не знать некоторых из наших обычаев. А дело ты мне поручил серьёзное, и я боялся, что мою причину ты посчитаешь пустяковой.

— Рассказывай то, чего я могу не знать!

Проблема у парня оказалась и в самом деле нешуточной. Если, допустим, у кельтиберов, не говоря уж о кельтах, девушку не всегда и не так уж часто выдавали замуж намного раньше, чем ей исполнятся те же привычные нам восемнадцать, а у кантабров далеко на севере страны невеста и вовсе могла сама решать, когда ей выходить замуж, да и помолвку жениха с невестой обычно не устраивали раньше, чем за пару месяцев до свадьбы, то у населявших долину Бетиса турдетан дела с этим обстояли несколько иначе. Брак уже сразу в шестнадцать был вполне обычен, хотя и не без исключений, а помолвить запросто могли и за полгода, а то и за год до того. Расторгнуть же уже состоявшуюся помолвку — дело у турдетан весьма и весьма непростое, не предусматривают такого обычаи, и если она нежелательна — допускать её категорически не рекомендовалось. Нирулу повезло — не только сама его зазноба ответила ему взаимностью, но и их родители ничего не имели против, и хотя помолвки ещё не было, предстоящий брак был фактически делом решённым. Но это было так лишь до недавнего времени. Известие о том, что он теперь — раб, должно было уже достичь Кордубы, и это автоматически отменяло все прежние договорённости — кто же выдаст свободную замуж за раба? И если своевременно не сообщить родителям девушки, что всё ещё может скоро измениться, они не станут ждать и могут запросто помолвить её с другим, чего допускать никак нельзя…

Наше отсутствие по моим прикидкам могло составить и десяток дней, а уж неделю — наверняка. Не форсированный марш, с грузом идём и с высокопоставленным семейством, утомлять которое без крайней нужды никто не будет. За это время мне хотелось поиметь в активе несколько слитков «нечёрной» бронзы с бериллием из «неправильных» бериллов, и хотя работа по своей сути ничем не отличалась от работы с настоящей чёрной бронзой — такая же серьёзная и ответственная, парень вполне бы с ней справился. И даже не утомился бы особо — времени более, чем достаточно. Уж чего-чего, а похабных стихов я ему перед нашим выступлением начитал бы над печью и тиглем с изрядным запасом, гы-гы! Но, раз уж тут такие дела… Млять! Урыл бы этих долбаных турдетан за такие, млять, уродские обычаи!

14. Велия

Дни стояли уже прохладные — как-никак, зима на носу. Испанская, не наша, снег только на горных вершинах, да на перевалах ляжет, но всё-таки зима. Для слепней и прочих летучих кровососов уже слишком холодно, и они нам не докучают. Да и дорога — уже не узкая ухабистая тропинка, а почти настоящая дорога — ну, по местным меркам, конечно. До классической римской ей как раком до Луны, но римские дороги в Испании появятся ещё очень нескоро — пока-что и сама Италия испещрена ими не слишком густо. В общем — пойдёт для сельской местности. Рассекать по ней на колеснице я бы не соблазнился, но такого героического подвига от меня никто и не требует — мы шагаем на своих двоих. Груз на мулах, дети «почтенной» Криулы тоже на мулах, сама она в носилках между двумя мулами — благодать, когда нежарко и слепней нет. Да и нам самим жаловаться особо не на что — темп не изнуряющий, а на себе мы тащим только оружие. Мне вообще лафа — запасной колчан с болтами тащит Нирул, у него же на плече и мой старый арбалет. Зачем он его вообще прихватил? Для солидности, что ли? Мой новый, классического средневекового типа, не так дубоват, и при гораздо большей мощности вышел даже легче старого. Дуга, правда, всё ещё деревянная — ведь этот негодный мальчишка вместо того, чтобы в поте лица выплавлять для меня пружинную бериллиевую бронзу, весело шагает с нами и прямо-таки лучится от счастья. Даже подпевать нам пытается, хоть и не понимает ни хрена:

— День-ночь, день-ночь — мы идём по Африке,

День-ночь, день-ночь — всё по той же Африке,

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог,

Пыль, пыль, пыль, пыль, пыль, пыль — видит бог!

На самом деле никакой пыли под нашими ногами нет и в помине. Поздняя осень и в Средиземноморье дождлива — тут уж, скорее, лужи и грязь обходить приходится, но ведь главный прикол этой пародийной песни Ивана Коваля совсем не в этом…

— Неважный мир господь для нас создал.

Тот, кто прошёл насквозь солдатский ад

И добровольно без вести пропал —

Не беспокойтесь, не придёт назад!

Для нас всё вздор — голод, жажда, длинный путь,

Но нет, нет, нет, каждый день всегда одно:

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог,

Пыль, пыль, пыль, пыль, пыль, пыль — видит бог!

Газеты врали вам средь бела дня,

Что мы погибли смертью храбрецов.

Некрологи в газетах — болтовня,

Нам это лучше знать в конце концов!

Брось, брось, брось, брось видеть то, что впереди:

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог!

Счёт, счёт, счёт, счёт пулям в кушаке веди,

Пыль, пыль, пыль, пыль, пыль, пыль — видит бог!

Из деревни мы выступили утром, так что вволю поразвлечься с Астурдой — ага, на дорожку — я таки успел. Поэтому моим глазам пока ещё нетрудно выдерживать дразнящее зрелище «гарцующей» на упрямом длинноухом «скакуне» Велии. Гарцевание ещё то — спасибо хоть, лужи и грязь старается объезжать, и иногда ей это, надо признать, даже удаётся. И ведь хороша, чертовка, и знает об этом, и дразнит намеренно! И через пару дней, пожалуй, достигнет цели…

— Мы будем в джунглях ждать до темноты,

Пока на перекличке подтвердят,

Что мы убиты, стало быть — чисты,

Потом пойдём, куда глаза глядят.

Восемь, шесть, двенадцать, пять — двадцать миль на этот раз,

Три, двенадцать, двадцать две — восемнадцать миль вчера,

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог,

Все, все, все, все от неё сойдут с умааааа!

Да, через пару дней я точно начну сходить с ума от ладной фигурки этой превосходно сложенной шмакодявки — тем более, что не такая уж она и шмакодявка, как оказывается — по турдетанским-то меркам. Шестнадцать скоро должно уже исполниться, в самом соку турдетаночка — по матери, по крайней мере… Млять! Пожалуй, мне уже и завтра придётся нелегко! Ведь одно дело, когда уверен, что ей ещё до ЗАКОННОЙ постели с мужиком как медному чайнику, её ведь и воспринимаешь тогда как малолетку, и совсем другое, когда знаешь, что девка уже почти созрела! А всё проклятый Нирул — просветил, сволочь эдакая! Урыл бы гада! Ох, млять!

— Причины дезертирства без труда

Поймёт солдат, для нас они честны.

А что ж до ваших мнений, господа,

Нам ваши мненья, право, не нужны!

Я шёл сквозь ад шесть недель и я клянусь:

Там нет ни тьмы, ни жаровен, ни чертей,

Лишь пыль, пыль, пыль от шагающих сапог,

Пыль, пыль, пыль, пыль, пыль, пыль — видит бог!

Хрен он угадал, этот Коваль! Там есть ещё и недоступные, но жестоко дразнящие своими прелестями красотки — ага, вроде этой, на муле! На рудник мы шли из Кордубы, хотя и не на пределе сил, но и не вразвалочку, всё-таки поспешали. Как раз два дня тогда и вышло. Но сейчас, дабы не растрясти «почтенную», которой это «невместно», никто не торопится, и боюсь, как бы переход не растянулся дня на три. Этот день, первый, я продержусь нормально, спасибо Астурде. Второй, завтрашний — уже с трудом, Велия ведь, проклятая чертовка, своё дело знает. Но если наступит третий день, а мы будем всё ещё не в Кордубе с её местными шлюхами… Ох, млять! Только не это!

Привал, по идее, предназначен для отдыха — ага, душой и телом. Насчёт тела — согласен, хотя и… гм… не безоговорочно, млять! О душе и вовсе промолчу — концентрируется, паскуда, в той же самой части тела, которая «не безоговорочно»! Желудок-то наслаждается горячим обедом, но вот ниже… Млять! Местные бабы не носят обувь на толстой подошве или на высоком каблуке, отчего коротконогих видно сразу, даже не намётанным глазом. Собственно, коротконогих баб большинство, и немногочисленные длинноногие на их фоне выделяются довольно резко. Чаще они почему-то встречаются среди блондинок и шатенок, среди брюнеток гораздо реже, а среди ярких смуглых брюнеток — особенно редко. Но именно такой ходячей аномалией и оказалась Велия! На привале, когда она пешком, это особенно заметно! Астурда тоже не особо-то коротконога, на таких мой инстинкт самца практически не клюёт, у неё зад как раз на середину роста приходится, что для баб вполне нормально и очень даже неплохо. Но у Велии середина роста приходится чуть ли не на промежность — и это у смуглой брюнетки! И как прикажете такое выдержать?! Ох, млять! Скорее бы добраться до Кордубы!

Марш приносит некоторое облегчение — верхом на муле её ноги полусогнуты, и их длина не так бросается в глаза. Но сидит-то она по-женски, обе ноги на одну сторону, иначе ведь в длинной юбке и не усядешься, и эта мучительница то и дело закидывает ногу на ногу, да ещё и едет поблизости… Млять! Нет, так не пойдёт! Погоди, чертовка, теперь моя очередь дразнить!

— «Шварцбраун» на русском! — подсказал я нашим и загорланил сам:

— Тёмен ты, лесной орех,

Загорел, как я, совсем как я!

Загорелой быть должна

И девушка моя!

Узнав мотив и мигом сориентировавшись, наши весело подхватили бессмысленный, но узнаваемый припев:

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

Этот перевод знаменитого немецкого марша «Шварцбраун ист ди Хазелнюсс» был, конечно, не дословным, но наиболее близким по смыслу, который не имел ни малейшего отношения к нацистам, чего бы там ни воображали себе наши малограмотные обыватели, только по советским фильмам про войну этот мотив и запомнившие…

Девушка моя скромна,

Но жарка и жжётся, как огонь!

Кроме нашей страсти мне

Не нужно ничего!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

Смысл самый мирный, ведь война для солдатни — это работа, а кому ж охота петь о работе? По собственной воле солдат поёт о совсем других вещах:

Пусть она бедна, как мышь,

Нет у ней ни дома, ни двора,

Всё равно на свете всём

Нужна мне лишь она!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

Обыкновенная песня о небогатой, но любимой невесте. Но мотив! Но ментальные ассоциации! Серёга вон даже сквозь весёлую ухмылку ухитряется скорчить зверскую рожу, да и Володя от него не отстаёт — у обоих ведь мотив и припев ассоциируются с шагающими по нашей земле наглыми крепенькими мордоворотами-фрицами — ага, в лихо сдвинутых на затылок «рогатых» касках, со «шмайссерами», с расстёгнутыми воротниками и с закатанными по локоть рукавами!

Крепок ты, лесной орех,

Крепок, как и я, совсем как я!

Быть такою же, как я

Должна жена моя!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха!

Юби-ди-и, юби-юби-ди, ах-ха-ха,

Юби-ди-и, юби-юби-ди!

В чём была главная ошибка советской кинопропаганды? Не на тот типаж героя ставила! Отрицательные герои, вражины — хоть фрицы, хоть белогвардейцы, хоть просто буржуины-империалисты — сплошь альфы, высокоранговые самцы, доминанты. Весь их вид, все их ухватки — именно таковы. Именно таким любит подражать детвора, именно от таких без ума и бабы. А положительные герои — сплошь омеги, низкоранговые задроты, шестёрки, то бишь в реале — заведомые неудачники. Ну и кому охота подражать такому? Кто такого любить станет? Да с такой «своей», мать её за ногу, пропагандой, млять, никакой «вражьей» не надо! Именно этот ментальный посыл — мы поём песню крутых высокоранговых самцов — и выдали ребята наилучшим образом. Ну, и я сам, конечно же, горланил основные куплеты весело, всем своим видом давая понять, что они совсем не о гнетущем задроченного служивого воинском долге! Ну и эфирку, само собой, не забывал надувать — зря, что ли, биоэнергетикой занимался? Не понимая по-русски, именно эту невербальную составляющую и уловила деваха в самом чистом виде. Да и сам мотив — бодрящий, умеют фрицы песни для маршей подбирать. Наши сослуживцы-иберы, тоже не понимавшие ни слова, втянулись в ритм и зашагали энергичнее, пружинистее, быстрее. Да что сослуживцы, вояки как-никак! Упрямые и ленивые мулы — и те стали пошустрее переставлять копыта! Вот бы так всё время — быстро добрались бы до Кордубы! Кажется, эту мысль я проговорил вслух…

— Ооо, Кордуба! — подхватил Хренио — с теми же ассоциациями, судя по масляным глазам.

— Кордуба! — предвкушающее заревели иберы, и снова колонна задвигалась ощутимо быстрее. Видимо, не у одного только меня «не безоговорочно», гы-гы!


Весь оставшийся путь до вечернего привала Велия меня уже не дразнила и выглядела задумчивой. Опять не слава богу! Думающая баба — не столь уж частое явление в нашем грубом земном мире, а если она при этом ещё и смазлива… Даже не стремясь раздраконить меня, она всё-же ухитрялась это сделать! За ужином тоже не выпендривалась, хотя глазками постреливала, когда ей казалось, что я не вижу. Ага, теперь мы решили поиграть в скромненькую наивную простоту! Ну, ну!

Мы как раз, насытившись, травили анекдоты.

— Так, господа, позднесовдеповские экспериментальные спички помните? — начал я вступление к очередному анекдоту, — Те, у которых чиркало на коробке было не сплошное, а маленькими квадратиками в шахматном порядке?

— Ага, помню, — подтвердил Володя, — Пару-тройку спичек ещё зажжёшь, а дальше — хрен! Звиздец чиркалу! А в нормальных коробках — хрен где найдёшь, только такие везде и есть! Вот тогда-то у нас и начали все переходить на зажигалки!

— А, теперь и я вспомнил! — оживился Серёга, — Да, были такие — редкостная хрень!

— Вот именно. Тогда слухайте сюды — анекдот про эти спички! Выползает, значится, из кустов партизан к железнодорожному полотну, роет яму между шпалами, закладывает под рельс связку толовых шашек, вытягивает бикфордов шнур и достаёт спички. Чирк первую — хрен там! Чирк снова — сломалась! Чирк вторую — хрен там! Чирк опять — сломалась! Чирк третью — хрен там! Ну, поняли, короче. Вдоль полотна звиздует часовой-эсэсовец, видит эту картину маслом, тихонько подкрадывается сзади, заглядывает из-за плеча, въезжает в ситуёвину и ржёт. Партизан оглядывается — немая сцена.

— Ти есть руссиш партИзан?

— Ну, партизан, — отпираться-то без толку, ясно же всё и козе.

— Ти есть делляйт мина?

— Ну, делаю…

Фриц забирает у него спички, разглядывает:

— Ооо, Балябанёво-эксперименталь! Ну, тафай, тафай! — я показал жестом возвращение партизану спичек обратно.

— Гы-гы-гы-гы-гы! — заржали наши, включая и Васькина.

— Эй, друзья! Вы веселитесь, а мы нет — разве это хорошо? — обратился к нам один из иберов, — Расскажите что-нибудь весёлое и нам — мы тоже хотим посмеяться!

Вот это озадачили иберийские камрады! Им же, аборигенам античным, надо что-нибудь попроще, без скрытого смысла! Разве только чего-нибудь из ходжи Насреддина для них переделать? Помнится, из позднесоветского опыта, один и тот же анекдот смешнее, если он про человека важного, известного, перед которым трепетать положено. Так, кажется, придумал!


— Ладно, слушайте. Про карфагенского суффета Ганнона слыхали? Ну, тот, который в ихнем «совете ста четырёх» против Баркидов всегда выступал. Вот, пригласил этот Ганнон к себе на обед богатого работорговца — о выгодной сделке договориться. Ну, люди важные, солидные, сразу о деле говорить — не по достоинству. Поели, вина выпили, весело им, шутят. Тут Ганнон спрашивает купца:

— Если бы я попал в плен, а оттуда на рабский рынок, за сколько бы меня купили?

Купец его внимательно рассматривает и отвечает:

— Триста шекелей! — уверенно говорит, без колебаний.

— Да ты с ума сошёл! Триста шекелей стоит один только вот этот мой перстень, который не снимается с пальца!

— Да я, почтеннейший, только его, собственно, и оценивал!

— Гы-гы-гы-гы-гы! — заржали и иберы, и наши. И похоже, за кострами улыбнулась и захихикала в кулачок Велия. Или показалось?

— Давай ещё чего-нибудь! — попросил тот же ибер. Вот ведь, ненасытный! Впрочем, я это предвидел — спасибо ходже Насреддину, про которого придумано столько анекдотов…

— Мелкий торговец с навьюченным мулом входит в город. Лето, жара, весь вспотел, пить хочется. Снял тунику, повесил на мула поверх вьюка, сам к водоносу — воды попить. Попил, возвращается — нет туники, воры уволокли. Он мулу:

— Ах ты ж, скотина, тунику мою проморгал! — снимает с мула вьюк, взваливает себе на плечи:

— Иди и ищи мою тунику! Пока обратно мне её не принесёшь — своего вьюка назад не получишь!

— Гы-гы-гы-гы-гы! Давай ещё!

Ага, давай им! У меня уже мозги плавятся! Мне ж не только вспомнить и переделать для них анекдот — мне ж его ещё и с русского на иберийский для них перевести надо! Но за кострами уже без всяких «кажется» хохочет и Велия, и надо держать марку. Наверное, не спас бы меня уже и знаменитый среднеазиатский ходжа — ну где тут напастись подходящих простеньких анекдотов на такую толпу? Но выручил отец-командир, приказав мне заступить в караул по биваку. Спасибо хоть — в первую смену, так что успею ещё и более-менее выспаться…

Вроде, затихает народ, умаялись всё-таки за день. Нирул — молодец всё-таки парень — принёс мне трубку и кисет с ивовыми листьями. Отпустив парня спать — ему-то зачем клевать носом — набил трубку, убедился, что никто не видит, достал зажигалку и трут. Газа в зажигалке, конечно, давно уже нет, но она удобнее туземных кремня с огнивом. Прикурил, с удовольствием затянулся, спрятал зажигалку — от греха подальше.

Решивший проверить посты Тордул шагал тихо, но не на того напал. Это нюх у меня слабый, как у всех курильщиков, а на слух я не жалуюсь — особенно, когда ожидаю нечто подобное. Не застав меня врасплох, командир принюхался к моему дыму — не конопля. Я показал ему содержимое кисета, и он молча кивнул — дыми, раз нравится. Курение в античном Старом Свете не очень-то распространено, и запретить его часовому на посту никто ещё пока не додумался.

— Взведи свою аркобаллисту! — приказал он мне напоследок, — Мы уже у спуска в долину, а там неспокойно!

— Даже возле Кордубы, почтенный?

— Мятежники приближаются к городу. Пока, хвала богам, не нападают, но накапливают силы. Всякое может быть…

Я молча взвёл тетиву «козьей ногой» и расстегнул колчан с болтами, после чего опёр взведённый арбалет на сгиб левого локтя. Начальник одобрительно кивнул и удалился почивать — ему ещё не раз придётся вставать этой ночью. Не теряли зря времени и многие из наших товарищей по оружию, заворачиваясь в плащи и укладываясь поудобнее на подстилке из ветвей кустарника. Настоящий солдат никогда не упустит случая поспать, а спать он умеет практически в любом положении своего организма и практически при любых обстоятельствах. Мне уже доводилось видеть, как дремлют на посту часовые-копейщики — стоя и опираясь на копьё. Пока не подойдёшь вплотную — хрен заметишь, что этот прохвост дрыхнет! И, если не придираться к формалистике, в первые ночные смены это простительно — нападают обычно ближе к утру, когда сон особенно крепок. Вот в это время, если обстановка реально опасна, опытный служака спать на посту и сам не станет, и другим хрен позволит…

Сейчас обстановка безопасная, и караулящий со мной в паре копейщик-ибер с нетерпением ждёт, когда улягутся все. Мы уже не первый раз заступаем с ним вместе, и сегодня моя очередь бдеть, а его — забивать хрен на службу. Опытные командиры — те, что сами выслужились из солдат — прекрасно всё это знают и понимают. И если не увидел и не заложил никто посторонний — сами «ничего не видят». Для того и назначают, если есть возможность, парами, да ещё и устоявшимися, чтоб люди договорились меж собой, и хоть кто-то действительно бдел, а не имитировал бдительность. Да и на случай дневного боя лучше иметь под рукой бойцов выспавшихся и отдохнувших, а не хлопающих глазами от недосыпа. Хвала богам, не современная армия, в которой уставы — священная догма…

Свои — это свои, хрен кто заложит, начальник рудника тоже свой, как и его люди, а вот препровождаемые на продажу рабы из походной добычи и «почтенное» семейство — это посторонние. Ну, рабы — те и сами рады поспать, да и связаны надёжно, это-то первым делом проверено, а вот охраняемые «гражданские»… Криула-то занята какими-то своими важными делами — вроде перебирания тряпок и побрякушек назавтра, гы-гы — в поставленной для неё небольшой палатке, а вот неугомонный Велтур всё ещё шныряет по биваку. То у одного затухающего костерка посидит, болтая с воинами, то у другого, но в конце концов все улеглись спать, пацану стало скучно, и он улёгся сам возле палатки матери. Мой товарищ по смене уже было обрадовался, но рано.

— Покарауль меня, Максим, чтобы меня опять не украли злоумышленники, хи-хи! — Велия тихонько проскользнула в кустики, а сделав там свои дела, как-то не поспешила в палатку к матери, а задержалась возле меня.

— Холодно! — пожаловалась она, зябко кутаясь в плащ — слишком уж подчёркнуто, да и не ёжилась она буквально только что, — А ты не мёрзнешь?

— Я ведь из холодной страны, — ответил я ей, — Это разве зима? Вот у нас зима — это зима!

— И как же вы выдерживаете её?

— Мы теплее одеваемся. Живём в деревянных домах, и у нас печи вместо открытых очагов, — тут я соврал, поскольку «каменка» — предшественница настоящей «русской» печи — только во времена Киевской Руси постепенно вытеснила очаги, но кто поедет проверять меня?

— Боги! Это ж какие должны быть холода, чтобы жить таким образом! Я как представила себе — мне ещё холоднее стало! — и бочком ко мне прижалась. Точнее, бочок-то её до меня не достал, талия у девахи ярко выраженная, но плечиком и бедром упёрлась вплотную.

— Ты тёплый, но всё равно холодно! — и ныряет ко мне под плащ, да ещё и свой откидывает с плеча за спину, и между нами остаются лишь туники — моя и её. И сквозь эти два слоя ткани я прекрасно ощущаю её округлости — тугие и упругие. Ох, млять!

— Велия! — раздался из палатки голос Криулы, — Велтур, найди её!

— Мне пора, Максим! Придётся соврать маме, что ходила не «по-маленькому», а «по-большому», хи-хи! Приятных снов!

— Издеваешься?

— Прости, забыла, что ты на посту, хи-хи! Не засни тут тогда! — и убежала, чертовка — ага, докладывать матери об успешном завершении пищеварительного процесса…


— Ну, теперь-то хоть мне можно поспать? — ехидно поинтересовался напарник.

— Спи, кто тебе не даёт?

— Сам не уснёшь, гы-гы?

— Ещё один! Уснёшь тут!

— Гы-гы-гы-гы-гы! Это тебе наказание от богов!

— За что?

— За те муки, которые я терпел, когда ты тискал эту кралю, гы-гы!

— Спи уж!

— Спасибо, ты настоящий друг! — и этот скот, расставив пошире ноги, всем своим весом с наслаждением опёрся на копьё.

Он-то дрыхнет с надёжной подпоркой, а я изображаю столб безо всякой опоры, да ещё и находящийся под неслабой поперечной нагрузкой — а как ещё прикажете охарактеризовать в терминах сопромата мой жесточайший сухостой? Выколотил трубку, снова набил, прикурил — вроде, немного полегчало. Ну, акселератка! Вот я тебе сейчас за это! Докурив, я погрузился в медитацию, накачал эфирку и выпустил мощное эфирное щупальце — ради куртуазности манер умолчу, из какой именно части организма. Расширил эфирку с захватом входа палатки, аккуратно нащупал эфирки обеих обитательниц — интересовала меня не та, эфирка которой пообъёмистее в верхней части, а другая, покомпактнее и посвежее. Ну, держись! ОтДЭИРю сейчас во все дыры! Сперва, конечно хорошенько огладил её эфирку щупальцем, да не один раз, а несколько, да с нажимчиком, да по всем чувствительным зонам — я же не маньяк какой-нибудь в конце концов, правила обхождения знаю, гы-гы! Эфирка девахи завибрировала под моим напором, и лишь тогда я ей впендюрил — эфирное щупальце, конечно, но по самые гланды — после чего медленно и методично проработал её вдоль основных энергетических потоков. А напоследок сформировал ей плотный энергетический шарик — правильно, в точности посередине её роста и с полным соблюдением осевой симметрии. Программами этот шарик накачал соответствующими и активизировал их при завершающем мощном толчке щупальца. Вот теперь — спокойной ночи, детка, гы-гы — если сумеешь уснуть!

Физически, а точнее — физиологически этот эфирный процесс мне не очень-то помог, но моральное удовлетворение — тоже немало. Поскольку никто из аборигенов за мной не наблюдал, я рискнул достать свои часы «Ориент» — до смены оставалось уже немного. Выкурил ещё трубку, подзавёл часы, спрятал их от лишних глаз обратно, растолкал напарника. Нас сменили Хренио и ещё один ибер-копейщик, я с помощью «козьей ноги» аккуратно снял тетиву со взвода, прогулялся до ветра в кустики и, с сознанием выполненного долга, поплёлся давить на массу. Спасибо Тордулу, людей он в караул всегда ставит достаточно, и больше одной смены за ночь никто у него никогда столб не изображает. Прокачав эфирку, я провалился в сон…

— Мать вашу за ногу! — прорычал я, когда меня растолкали утром, — Уроды, млять, ущербные!

— Да ладно тебе, Макс, завтра свой сон досмотришь! — посочувствовал Володя.

— Этот — уже вряд ли!

Ни один из наших не понял, что я имею в виду, зато понимающе загоготал абориген-напарник. Я кинул ему за это в лоб сосновую шишку.

— Милят! — доложил мне этот «сипай» об удачном попадании и кинул её в меня.

— А хрен тебе! — уведомил я его о промахе и проснулся окончательно. Но всё равно уроды! В грубо прерванном этими скотами сне я не столько наблюдал, сколько действовал, и действовал весьма приятно. В общем, приснилось мне вполне физическое воплощение в жизнь того, что я устроил поздним вечером этой шаловливой акселератке на эфирном плане. Близился завершающий аккорд действа… ага, близился, да так и не приблизился. Ну, уроды, млять! Ненавижу эту гнусную армейскую команду «Подъём»!


— Так чего снилось-то? — допытывается Володя.

— Иди ты на хрен!

— Кажется, я догадываюсь, — вкрадчиво проговорил испанец.

— Если догадываешься — так и подержи при себе, ладно?

— Гы-гы-гы-гы-гы! — эти двое тоже догадались.

— Мать вашу за ногу!

— Ну, извини! — хохотнул Володя, — Сам понимаешь, распорядок.

— На хрену я видал этого Распорядка!

— А мы думали, ты видал на хрену кое-кого другого, гы-гы! — схохмил Серёга.

— Пасть порву! Моргалы выколю! В угол поставлю! — раздражение уже прошло, но надо ж прекращать этот балаган.

— Доцент, ну зачем ты такой злой? Как собака, гы-гы-гы-гы-гы!

— Ничего, скоро Кордуба! — подбодрил наш мент за завтраком.

— Кордуба! — восторженно взревели «сипаи» за соседними кострами.


А от костра возле палатки стрельнула глазами Велия — задумчивая такая, серьёзная, а глаза усталые — явно не выспалась, гы-гы! Я весело подмигнул ей, и она смущённо опустила глазки. То-то же!

На марше Володя загорланил:

— Который день, который день шагаем твёрдо,

Нам не дают ни жрать, ни пить, ни спать!

Но если ты поставлен в строй когорты…

— Отставить! — рявкнул я ему, узнав песню.

— Яволь, герр фельдфебель! — дурашливо гаркнул тот, — А что так?

— Припев политически несвоевременен, — пояснил я ему менторским тоном армейского замполита, — Сипаи поймут некоторые словечки, а к Риму тут отношение — ну, скажем, своеобразное…

— Понял! На хрен, на хрен!

Собственно говоря, «когорты Рима, императорского Рима» не так уж и страшны. Слово «когорта» в устоявшийся обиход ещё не вошло — далеко ещё до военной реформы Мария, а Рим только на русском языке звучит так, а в Средиземноморье — Роме, Роман или Ромен, но вот «легион», который непобедим — это уже таки не есть хорошо. Он на всех языках примерно так и звучит. Но это в современных армиях могут быть и свои легионы типа французского Иностранного, а в античном мире легионы есть только у Рима. И хотя мы с гордым племенем квиритов, вроде бы, не воюем и даже, вроде бы, на одной стороне, но уж очень значимо это «вроде бы». В нашем мире у нас тоже, вроде бы, мир-дружба с Германией, но распевать вслух тот же самый «Шварцбраун» где-нибудь в глухой белорусской глубинке и до сей поры, спустя добрых полвека, дружески не рекомендуется. Не поймут-с. Но Володю я оборвал вовремя, и припев про непобедимый легион не прозвучал, так что никаких неудобных вопросов мы, хвала богам, не схлопотали. Жаль, конечно, песня очень даже неплоха в качестве бодрящего марша, но — на хрен, на хрен! Недолго думая, мы загорланили «садистские» частушки на мотив «Белая армия, чёрный барон»:

— Маленький мальчик нашёл огнемёт,

Мама сказала: «Не трогай, убьёт!»

Мальчик случайно нажал на курок,

От мамы остался один уголёк!

Недолго мучилась старушка

В высоковольтных проводах!

Её обугленную тушку

Нашли тимуровцы в кустах!

Потом последовала «В лесу родилась ёлочка» на мотив «Вставай, страна огромная», затем «Однажды, в студёную зимнюю пору» на мотив «Союза нерушимого» — до конца не удалось допеть ничего. Васькин, понимавший уже по-русски достаточно и кое-что из нашего официоза в своё время слыхавший, но к нашим циничным приколам непривычный, начинал ржать первым, а там уж не могли удержаться и мы. А нашим весельем заражались и не понимавшие ни слова иберийские камрады, и это взбадривало всю колонну, ускоряя движение. Да и дорога пошла на спуск в долину, что тоже подталкивало делать шаги пошире. А вдали уже, хоть и едва-едва, но виднелись стены Кордубы.

— Кор-ду-ба! Кор-ду-ба! Кор-ду-ба! — заскандировали иберы, да и мы вместе с ними — что тут удивительного? Колонна ещё больше ускорила шаг…

— Ты тоже спешишь в Кордубу, Максим? — ехидно поинтересовалась Велия, подъехав поближе.

— Как и все! — весело ответил я ей, — Пока наши почтенные начальники будут решать свои важные дела, мы найдём в городе достаточно маленьких солдатских радостей!

— Почему ты так уверен в этом?

— В городе есть своя городская стража, и нам не придётся стоять в карауле. Значит, всё время в городе — наше. Неужто мы не найдём, чем занять его?

— Продажными женщинами? Чем они так привлекают тебя?

— Тем, что они всегда на всё согласны! Чем же ещё?

— А разве непродажные не лучше?

— Может и лучше. Но они стоят настолько дорого, что не по кошельку простому солдату.

— Гы-гы-гы-гы-гы! — загоготали наши, да и кое-кто из иберов.

— Я говорю не о рабынях, а о свободных! — уточнила эта акселератка, когда тоже отсмеялась.

— Свободные, что ли, дешевле? Вытрясут из тебя жалованье за десять дней и спустят его на тряпки и побрякушки за один поход на рынок! А потом тебя же ещё и будут попрекать скудным заработком!

И снова Велия невольно расхохоталась вместе с окружающими.

— И ты считаешь, что все таковы?

— Другие мне пока не попадались.

— Да нету их, других! — вставил Серёга.

— Точно! Хорошо, что наши остались на руднике! — добавил Володя.

— Голос народа — голос богов! — наставительно прокомментировал я, снова заставив девчонку рассмеяться.

— Но разве плохо, когда у тебя своя женщина, которая всегда с тобой?

— У которой то голова болит, то месячные, то ты мало заработал, то она просто не в настроении?

— Гы-гы-гы-гы-гы! — снова заржал народ.

— Разве у продажных женщин не бывает таких дней?

— В такие дни они мне ещё ни разу не продавались, гы-гы!

И опять смеялись и наши, и Велия. При этом её мул как-то шаг за шагом оказался ещё ближе, её нога закинулась на ногу, а рука оправила юбку так, что её налитые бёдра оказались туго обтянутыми…

— Похабный солдафон, хи-хи! Рассказал бы лучше что-нибудь весёлое, как тогда, за ужином!

— Давай! Давай! — поддержали её иберийские камрады.

— Ладно, слушайте! — заготовка у меня уже имелась — хоть и не для неё предназначалась, но я ведь и не тянул её за язык напрашиваться, — Мужчина с женщиной спят в постели. Стук в дверь. Женщина спросонья: «Скорее вылазь в окно, это муж!» Тот, тоже спросонья, мигом вылазит, выпадает голый во двор, набивает шишку на лбу, пачкается в земле, оцарапывается об колючие кусты, встаёт и спохватывается: «Какой муж? А я тогда кто?!»

— Гы-гы-гы-гы-гы! — от восторга иберы аж ладонями по ляжкам себя заколотили. Деваха же, прикрыв рот обеими руками, беззвучно хихикала в ладошки:

— Ну ты и похабник, хи-хи!

— Давай ещё! — ревели камрады.

И снова меня спас командир, хотя на сей раз и не по своей воле — слева раздались вопли, и из леса выбежали вооружённые люди.


— К бою! — рявкнул Тордул, — Лучники — стрелять самостоятельно! — ещё в том давешнем походе он нанял на обратном пути трёх горцев-охотников по числу захваченных нами хороших луков, так что были у нас теперь и лучники, — Аркобаллистарии — заряжаться и стрелять самостоятельно! Пращники — приготовиться! Копейщики — сомкнуть щиты! Ты, ты, ты и ты — охранять тыл! Рабов, мулов и почтенных — в середину! Да не меня, олухи! Остальных!

Перехмыкнувшись меж собой по поводу объединения мулов с рабами и «почтенными» в единую равноценную категорию, мы скинули арбалеты с плеч и взвели их.

— Берегись! — предупредил один из камрадов — в нас уже летели камни и дротики. Один просвистел рядом, а мне вдруг что-то упёрлось в спину, и это что-то было гораздо мягче щитов наших копейщиков…

— Ты?! Какого, млять, хрена! — я довольно грубо — не до куртуазных манер — сдёрнул Велию с мула, отчего та, ойкнув, оказалась упёртой в меня своими округлостями, — Ты где должна быть, шмакодявка! Живо на хрен в середину, мать твою за ногу! — я придал ей ускорение резким шлепком по заду, — Кто-нибудь, спровадьте на хрен и этого ишака! — тут я спохватился, что ору по-русски, но кто-то из пращников уже волок за повод упрямую длинноухую скотину.

Об мой шлем звякнул по касательной камень, но тут выступили вперёд уже организовавшиеся копейщики, а лучники принялись усердно отрабатывать жалованье.


Два пращника и один метатель дротиков противника рухнули под их стрелами, а затем включились мы. Мой болт завалил ещё одного метателя дротиков, как раз замахивающегося для броска, рядом с ним рухнул пращник, а за ним ещё один метатель дротиков. Включились наши пращники, снова выстрелили лучники, мы заряжались, а из леса выбегало новое мясо, и некогда было считать его по головам…

Дружный залп наших пращников выкосил передних нападающих, но остальные с рёвом пёрли напролом. С двадцати шагов я вогнал болт прямо в раззявленный рот одного из них и рывком — некогда было возиться с «козьей ногой» — вздёрнул тетиву на упор «ореха». Бросок дротиков с десяти шагов смёл ещё один слой атакующих, которые всё не кончались. Словив тяжёлый дротик в грудь, рухнул копейщик передо мной, а мой болт остановил верзилу с топором, вознамерившегося проникнуть в образовавшуюся брешь. Но лезли новые, и не было уже времени перезаряжаться…


— Возьми, господин! — непонятно откуда взявшийся Нирул протягивал мне моё копьё, которое в пути нёс на плече вместе с моим старым арбалетом.

— Пригнись! — рявкнул я ему, ухватывая древко поудобнее, — Держи! — я выпустил из левой руки арбалет и схватил цетру.

Как раз вовремя — шеренга наших копейщиков смялась под напором врезавшихся в неё нападавших, и нас поглотила свистопляска рукопашного боя. Моё копьё с хрустом вошло в бок противнику, остервенело лупившего фалькатой по щиту одного из наших копейщиков, да так в нём и застряло — я выпустил его и выдернул меч. Очередной дротик летел в меня, и я принял его цетрой на рикошет, а метнувший его попёр на меня с дубиной, замахиваясь. Руку со щитом я напряг впустую — удара не последовало, поскольку оператор самодельного суковатого охреначника уже оседал набок со стрелой в глазнице. Его место занял следующий — вообще с деревянными вилами. Я легко отразил их удар цетрой — это был явный пейзанин, не обученный бою — и отмахнул их острую развилку мечом. Тот отбросил бесполезную палку и потянулся за топором, но я уже распрямлялся в выпаде. Цетра у него имелась, но какая-то легкомысленная — плетёная из прутьев и обшитая кожаными лучиками в виде стилизованного солнца. Разве ж это щит? Мой клинок проник между прутьями, легко раздвинув их, и проткнул ему брюхо. Выдёргивая меч, я заполучил и застрявшую на нём горе-цетру, которую тут же размочалил парой ударов об башку следующего противника, после чего стряхнул на хрен её остатки, а полуоглушённого вражину продырявил фалькатой один из наших камрадов. А потом нападающие как-то вдруг резко кончились, и остались одни только убегающие, которых продолжали прореживать лучники с пращниками.

Я быстро вытер окровавленный клинок об один из трупов, вкинул его в ножны и выхватил у Нирула свой арбалет. Потянулся за болтом и не нащупал в колчане ни одного. Млять! Так и есть — рассыпал в горячке рукопашной мясорубки!

— Возьми! — болт лёг мне в руку, я машинально уложил его в желобок, прицелился в загривок одного из драпающих, спровадил его к праотцам и только тут вдруг сообразил, что голосок-то…

— Ты?! Млять! Мать твою за ногу!

Велия виновато опустила глазки, в которых плясали весёлые бесенята, но вместо ретирады в тыл протянула мне ещё один болт.

— Мыылять! — нормальных членораздельных возражений у меня не нашлось, а среди убегавших мелькнул один в драном плаще, что-то смутно напомнившем мне, во мне победил охотничий инстинкт, и я прицелился в него, — Треньк! — болт пошёл навестить свою жертву…

— Мыылять! — буквально перед попаданием на линию выстрела выскочил ошалевший от страха беглец, схлопотав не ему предназначенный гостинец, а тот, в плаще, обернулся, и я увидел смутно знакомую чернобородую рожу. Девчонка протянула мне новый болт, но бородатый, взглянув на убитого, мигом сообразил, что к чему, и скрылся в зарослях…

15. Наши в городе

— Мыылять! — прорычал я снова, после чего вернул не понадобившийся болт в колчан и знаком велел Нирулу собрать остальные.

— У тебя все мысли о продажных женщинах, хи-хи! — заметила Велия, — Ведь «милят» — это продажная женщина?

— А ты откуда…

— Вы так часто выражаетесь между собой, что научили уже этому и наших. А некоторые из них не слишком осторожны, когда делятся новым знанием с другими, хи-хи! Так я права?

— В общем — да, права, — врать — не самый лучший выход, если это потом придётся делать слишком часто, и я решил не лезть в этот капкан, — Но часто мы называем так и какую-нибудь оплошность, неприятность или неожиданность.

— Мне так и показалось, хи-хи! Вряд ли ты думал о женщинах, когда целился и стрелял!

По наивности я решил, что инцидент исчерпан, но не тут-то было!

— А «хриен» — это то, что ублажают с помощью «милят»? — пальчиком она не ткнула, но глазками указала верное направление.

— Так ты что, всё поняла? Ну, когда я облаял тебя…

— Не всё, но достаточно, чтобы догадаться об остальном, хи-хи!

— Ты обиделась на это?

— Ну, ты же говорил на своём языке, которого мне понимать не полагается, хи-хи! Вот если бы на нашем…

— А почему ты здесь, а не там, где тебе положено быть? — следовало всё-же закруглить эту скользкую тему, а нападение — лучшая защита.

— В обществе рабов и мулов?

— И ты страшно оскорблена этим?

— Я так сильно похожа на дурочку?

— Общество похабных солдафонов лучше?

— Ты обиделся?

— Зачем? Ты сказала правду, а на неё обижается только глупец. Я сильно похож на глупца?

— А я сильно похожа на тех, кому интересно с глупцами?

— И всё-таки, Велия, на войне следует выполнять приказы начальников. Ты разве не слыхала приказа Тордула?

— Слыхала, но…

— Но не выполнила его. Воину за невыполнение приказа в бою после боя не сносить головы. Тебе это известно? Следовало бы хорошенько отшлёпать тебя за это…

— Не надо! Ты очень больно шлепаешься, когда не в настроении, хи-хи! У меня и так уже будет синяк на попе! Вот пойду и скажу маме… что упала с мула, и мне было больно идти, хи-хи!

— Впредь всё-таки выполняй приказы! Мы на войне!

— А если бы на нас напали и сзади?

— Тебя захватили бы в плен. А здесь тебя мог убить шальной дротик или камень — ты видела сама, что тут творилось…

— И что дал бы мне плен, если бы вас всех перебили? Нет уж, хватит с меня плена!

— А кстати, почему они в самом деле не напали ещё и сзади? — вмешался подошедший Васкес, — На их месте я бы обязательно послал часть людей в обход!

— А хрен их знает! — я перешёл на русский, — Деревенщина! Ты ведь заметил, что многие были с дрекольем вместо настоящего оружия? Наверное, понадеялись задавить нас числом.

— И понесли лишние потери в лобовой атаке. Этого-то они не могли не понимать! Да ещё и атаковали снизу, вверх по склону — слишком глупо даже для безграмотных крестьян!

— Не успели подготовиться?

— Я тоже так думаю. Ты узнал того, в плаще, которого упустил?

— Вроде, где-то видел, но вот где…

— Дагон, финикиец — командир тех, которых мы тогда преследовали, — мент есть мент, и память на имена и лица 'клиентов' у него профессиональная.

— Мыылять! — а что я ещё мог сказать?

— Я тоже стрелял в него, но мой арбалет слабее. Целился в шею, попал в щит. Жаль, что упустили…

— Упёртый тип! Другой бы на его месте вернулся к начальству с докладом о невозможности выполнить задачу, а этот хрен сдаётся! Уважаю!

— Крутой профи. Профессиональная гордость не позволяет ему признать неудачу. Думаю, он не отвяжется.

— Тогда нам остаётся только надеяться, что именно эта профессиональная гордость его и сгубит.

— Да, похоже на то…

— Велия, где ты пропадаешь? Мать обыскалась тебя! — брат девчонки нарисовался неожиданно.

— Уже иду, Велтур! — и, обернувшись ко мне, — Да, это был Дагон, тот финикиец, я расслышала имя в вашем разговоре. Мне пора, но мы ещё поговорим с тобой позже — и не о Дагоне, хи-хи!

По хорошему следовало бы форсированным маршем спешить в город — при должном темпе добрались бы, если и не к обеду, то уж всяко засветло. Но по хорошему не получалось. Мы тоже понесли потери — двоих из нашего отряда и троих из высланного Ремдом эскорта убитыми и семь человек ранеными. Двое из них идти не могли, и их нужно было нести на носилках, да и пятеро остальных не потянули бы настоящий темп. И убитых ведь тоже не оставишь, а здесь мы не имели времени похоронить их достойно — значит, и их нести на носилках в Кордубу. Так или иначе, без привала было не обойтись.

Напавшие на нас потеряли десятка четыре. В основном это были мятежные пейзане, но в троих начальник рудника опознал сбежавших при нападении на рудник рабов, и одного из них, ещё живого, командование теперь допрашивало вместе с остальными тяжелоранеными вражинами. Убиты были — при попытке воспользоваться нападением и взбунтоваться — и двое рабов из числа захваченных нами в походе, что усмирило остальных, и теперь их, поколотив для профилактики, заставили делать носилки, которые они же и понесут. Мы же, кто не был поставлен Тордулом в дозор, приведя себя в порядок и избавив убитых мятежников от ненужных им более земных благ — которых, впрочем, много не набралось — перекусывали и отдыхали.

Пользуясь привалом, Велия снова, как бы невзначай, завернула к нашему костерку. Присела рядышком, разогнала ладошкой дым от моей трубки и огорошила:

— Максим, а в твоей стране продажные женщины лучше, чем у нас?

— Ну, всякие есть. Но те, что получше, берут очень дорого, а жалованье нам князь платит поменьше, чем здесь.

— Да, Астурда тебя не разоряет, хи-хи! В Кордубе подобные ей возьмут с тебя полшекеля за ночь, но это тоже не разорит тебя.

— А почему тебя это вдруг так заинтересовало?

— В городе вы получите хорошую награду и свою долю добычи. У вас появятся деньги, на которые можно уехать далеко. Ваш «киняз» щедро наградит тебя, когда ты вернёшься к нему?

— Не думаю. Мы не выполнили его повеления — тут бы голову на плечах сохранить, а не награды ждать.

— А ждёт ли тебя там кто-то, ради кого стоило бы туда возвращаться? — и придвинулась, как бы невзначай, поплотнее, коснувшись плечиком и бедром, дабы понятнее было, что она имеет в виду.

— Из таких — никто.

— И ты совсем не похож на глупца, Максим.

— И не собираюсь им становиться.

Этот вопрос мы с ребятами обсуждали уже не раз. Ну, доберёмся мы, допустим, до матушки России, которой в природе ещё не существует — и чего? Кто нам эти предки финнов или балтов или кто там сейчас обитает? И кто им мы? Или, допустим, при очень уж большом везении, найдём мы таки и дражайших предков — праславян. Ну, нашли — дальше-то что? Язык их нынешний едва ли ближе к современному русскому, чем польский или болгарский, а что у нас с ними будет общего кроме языка? Ровным счётом ничего. Мы, современные русские — люди европейской культуры, а она родом отсюда, из Средиземноморья. Для Васькина же, ни разу не русского, а самого натурального испанца — тем более. Так зачем же нам переться хрен знает куда? Чтобы рвать жилы на пахоте весной, корячиться на ремонте хат и землянок летом, надрываться на жатве осенью и мёрзнуть зимой? А ведь так там, скорее всего, и будет. В суровом климате скудные урожаи, и для прокорма одного воина или грамотея нужно гораздо больше простых землепашцев, чем в тёплом и обильном Средиземноморье, в котором мы уже и сейчас устроились неплохо. Конечно, Испания — не центр средиземноморской цивилизации, и иберы — дикари ещё те, но благодаря влиянию финикийцев и греков и на этих не романизированных ещё дикарях уже появился некоторый налётец цивилизованности.

Конечно, ещё лучше был бы какой-нибудь культурный центр — большой город с водопроводом, канализацией, общественными банями и частными купальнями, но не всё ведь сразу. На жизнь в мегаполисе ещё заработать надо, да и гражданство здесь — вопрос не пустяковый. Римское нам едва ли светит, его и их собратья-латиняне ещё не имеют. Латинское, правда, не хуже — плевал я на «дискриминацию» в допуске к выборам римских власть предержащих, но и его получить нелегко. Да и не тот ещё центр культуры этот Рим, чтобы туда рваться, хоть и перспективен в отдалённом плане. Афинское гражданство тоже вот так вот запросто не получишь, как и гражданство других греческих полисов, да и не самое лучшее место сейчас та Греция — не без помощи того же Рима. Гадес же, например, тоже город очень даже неплохой, а в мятежах он не участвует и репрессии от римлян ему не грозят, да и Тарквинии в нём — люди не последние, и с гражданством, надо думать, подсобят. Или, допустим, тот же Сагунт. От погрома войском Ганнибала он уже оправился, вместо убитых и проданных в рабство греков его теперь населяют в основном иберы, так что гражданство там получить легче, а сам город по культуре так и остался греческим со всеми вытекающими. И тоже, вроде, в бунтах с последующими репрессиями не замечен. Вот в таких примерно местах и надо тут пускать корни и остепеняться — всем вместе, держась друг за друга. Ведь мы ближе друг другу, чем любой из аборигенов этого мира — ну, за исключением, возможно — со временем, конечно — некоторых аборигенок. Вот, вроде этой турдетаночки-акселераточки, например…

А означенная акселератка — всё равно, что мысли мои читает:

— Я слыхала, что ты смог наладить на руднике выплавку чёрной бронзы. Люди, которые умеют решать трудные проблемы, ценятся высоко. Их мало, и если ты добьёшься, чтобы твой раб справлялся с этим и без тебя — тебя ОЧЕНЬ щедро наградят и переведут в Кордубу, и уже не простым воином. А может быть — и в Гадес. Там тоже нужны такие люди. И там живём мы, — и снова она плотненько касается меня своими округлостями, да ещё и плечико разворачивает так, что касается меня и другой выпуклостью, которая у неё помягче плечика…

— Велия, где ты опять пропадаешь?!

— Иду, мама! — вставая, она «случайно» проводит тугой ягодицей по моему плечу и еда заметно улыбается, чертовка!

Начальство наше тоже времени зря не теряло. Допросив с пристрастием мечтающих о лёгкой смерти пленных, оно развязало им языки и узнало поболе нашего. Староста их деревни — опознанный среди убитых — возглавлял мятежное ополчение своих пейзан и в этом качестве — в теории — подчинялся кармонскому Луксинию, одному из вожаков мятежа. На практике же, как и следовало ожидать от «партизанской» вольницы, староста действовал по собственному усмотрению и врагов от друзей, а тем более — от нейтралов, отличал весьма произвольным образом. Прекрасно зная цену своему крестьянскому воинству, на настоящих вояк он старался обычно не нападать. Не напал бы, скорее всего, и на нас сегодня, если бы не финикиец. Дагон появился у них дней пять назад, приведя с собой пару десятков беглых рудничных рабов — силу более, чем скромную и — в военном отношении — ничем не лучшую, чем пейзане старосты. Но сам финикиец оказался в военном деле весьма сведущ и внушил тому изрядное уважение — пару дней назад с его помощью совершили удачный набег на одну из не участвовавших в мятеже деревень близ Кордубы. И теперь, когда Дагон предложил встретить и уничтожить внезапным нападением небольшой воинский отряд, суля ценную добычу и щедрую награду от «очень больших людей» за нескольких пленников, которых он укажет — староста прислушался к его совету.

Нападение было спланировано с умом, и они уже подходили к дороге для устройства полноценной засады, и успей они — звиздец был бы нам всем. Но мы появились слишком рано, не дав им времени подготовить засаду, а дальше была уже долина, где они рисковали нарваться и на кордубские отряды, так что выбора у них не оставалось, и им пришлось атаковать сходу. Если бы они налетели все дружно — полторы сотни — нас бы один хрен смяли и раскатали в лепёшку, но крестьяне есть крестьяне. Увидев хорошо вооружённых профессионалов — случалось уже с такими сталкиваться, и воспоминания были не из приятных — многие струхнули. А когда мы в считанные мгновения организовались, сомкнули щиты и открыли ответную стрельбу, перетрусило большинство. Ведь что толку тебе от победы в бою, если лично тебя в этом бою убьют? Поэтому в действительности нас атаковало десятков шесть, не больше, и результат нам известен…

По прикидкам Тордула выходило, что Дагон — в том, что «тот самый», не было сомнений и у нашего командира — сейчас не властен над сбежавшими пейзанами. Слишком велики потери, да ещё и по его милости. Староста мёртв, а без него — кто он им? В кулак-то он их, скорее всего, возьмёт, волчара ведь матёрый, но не прямо сейчас, попозже. На это ему понадобятся дни, в лучшем для него случае — часы. Но кто-нибудь собирается предоставить ему эти дни или часы? Гы-гы-гы-гы-гы! Правильно, дураков нет! Или, может быть, кто-то собирается преследовать беглецов, вынуждая их сражаться с нами уже ради собственного спасения? Гы-гы-гы-гы-гы! Правильно, таких дураков среди нас тем более нет! Такие дураки — целых четыре десятка — вон они, валяются на склоне и на обочине. А мы — умные, мы уже к ночи будем в Кордубе, которая не по зубам и доброму десятку деревенских ополчений. При выступлении туземные камрады долго смеялись, когда командование — само с трудом превозмогавшее смех — перед строем выразило особую благодарность нашей чётвёрке за нашу сексуальную озабоченность, заразившую весь отряд, что ускорило его марш и спутало противнику все его злодейские замыслы. Хохотали, конечно, и мы — когда ж это солдатне колола в глаза правда? И я, конечно, не стал тыкать пальцем в главную «виновницу», тоже хихикавшую в кулачок. Вряд ли её мать обрадовалась бы, гы-гы, узнав, что «это всё она»!

В целом расчёт начальства оказался верным, хотя и не без сюрпризов. Оказалось, что за последние дни обстановка изменилась к худшему. Встреченный нами конный разъезд «своих» сообщил, что к окрестностям города стягиваются мятежные отряды Кулхаса, уже имевшие несколько столкновений с римлянами. И хотя гордые квириты уверяют, что мятежники разбиты и отброшены, им мало кто верит. Если римляне побеждают, почему каждое новое столкновение происходит всё ближе к Кордубе? Уже неподалёку от города мы кое-что увидели и собственными глазами.


Горели деревни, валялись убитые поселяне — явно дело рук таких же «партизан», как и те, что огребли от нас. По словам Тордула, и с Кулхасом, и с Луксинием у городских властей имелись негласные договорённости, что их войска на саму Кордубу и её ближайшие окрестности нападать не будут, если в неё не вступят римляне, чем и была теперь озабочена городская элита. Да только сельские ополченцы мятежников, реально не подчиняющиеся никому, рассуждали по принципу «кто не с нами, тот против нас» и плевали на все договорённости больших и уважаемых людей. Но, с другой стороны, от этой бандитствующей партизанщины и защищаться было проще — не станут воины-профи мятежных вождей вступаться за нарушителей. Как раз такой случай мы и увидели — небольшой отряд конницы из города обратил в бегство и рассеял одну из таких банд прямо на глазах у такого же конного отряда кулхасовских кельтиберов, невозмутимо понаблюдавших за происходящим и спокойно удалившихся…

Разогнавшие мародёров кавалеристы, командир которых оказался знакомым нашего, как раз и сопроводили нас до самых городских стен. Произошло это уже под вечер, но высланный вперёд гонец передал известие о нашем подходе заблаговременно. В ворота нас впустили без малейшего промедления, а во дворе у «досточтимого» Ремда для нас уже был приготовлен хороший бивак, горячий ужин с вином и даже нагрета вода для помывки. Конечно, на настоящую баню это не тянуло, но нам ли капризничать? А уж приготовленная для нас чистая смена одёжки и вовсе привела народ в восторг. Нет, приятно всё-таки служить ТАКОМУ нанимателю!

Идти по бабам было, конечно, уже поздно, да и разморило всех после мытья — нам, вдобавок, пришлось озаботиться тем, чтобы при смене тряпья — грязное рабыни Ремда забрали у нас постирать — некоторые из наших вещей не попались на глаза аборигенам. Справились мы с этим, отвлекая их внимание по очереди — мне пришлось занять их рассказом про Гасдрубала Барку — незадачливого брата Ганнибала — и яблоки, в который я сходу переделал бородатый анекдот про «план завтрашнего наступления дивизии» из детской чапаевской серии. Тут, конечно, добрая треть прикола пропадает, если ты не смотрел старый фильм «Чапаев» со сценой, где лихой комдив с помощью картошки разъясняет Фурманову, где в тех или иных случаях должен быть командир, но туземным камрадам хватило и оставшегося.

Утром, после завтрака, нас, конечно, не сдержала бы уже никакая сила, но никому и в голову не пришло подобного сумасбродства. Дать истомившейся солдатне выпустить пар со шлюхами — кто ж посмеет покуситься на святое! Когда мы ломанулись со двора в город, нас сопровождали шутки домочадцев Ремда и полезные советы, в доброй половине которых мы, впрочем, не нуждались. Например, о том, что дома шлюх отмечены красной тряпкой на двери, я уже знал и без чужих подсказок. Этот обычай по всей стране одинаков, и точно такая же была и на двери Астурды. Основная масса рванулась туда, где такие тряпки висели повсюду, указывая дешёвые бордели с рабынями — ага, «улица красных фонарей», я же поискал индивидуалку поприличнее — из тех, которые берут полшекеля за ночь, зато уж точно не наградят — в нагрузку к удовольствию — никакой хренью вроде триппера. Город есть город — хватало в нём и таких, так что долго искать подходящую не пришлось. А поскольку речь шла не о ночи — какая ночь, когда день только начался — то и обслужила она меня с хорошей скидкой — не за полшекеля, а за четверть.


Выпустив пар, я прогулялся с Нирулом на рынок, где вскоре встретили и начальника рудника — тот ухмыльнулся и с таинственным видом поманил меня пальцем.

— Подожди пока тут, — сказал я парню и последовал за «компаньоном». Результатом стало знакомство с купчиной, давно уже покупавшим у того «левые» камешки. По совету начальника рудника я продал ему только самый мелкий, пополнив свой кошелёк лишь семью шекелями, но совет был разумен. Во-первых, никчему было сбивать устоявшиеся цены, да ещё и привлекать ненужное внимание, а во-вторых — торговец, понявший, что приобретает постоянного клиента, тоже подтвердил это — в приморских городах вроде Гадеса или Малаки они стоят раза в полтора дороже, а за морем — в Карфанене, например — и во все два. Понятно, что туда мы специально для сбыта «левака» не поедем, но мало ли, как судьба сложится? В Гадес она меня вполне может привести, а в полтора раза — тоже не хрен собачий…

С рынка Нирул повёл меня к своему отцу, у которого мы и пообедали. За обедом обговорили будущее парня, чем кузнец остался весьма доволен. Поговорили и об оружейном деле, на котором мужик, как говорится, собаку съел. Осмотрев мой меч, он сказал мне, что его рукоять — кельтиберская, но это новодел вместо износившейся старой, а вот клинок — гораздо старше рукояти, лет пятьдесят ему, как минимум, и он — турдетанский. Несколько длиннее кельтиберских и более «треугольной» формы, унаследованной ещё от бронзовых мечей предков турдетан — тартессиев. И это очень хороший меч — клинок почти не сточен и полностью сохранил исходную форму.

Вот взять, к примеру, тот же ксифос греческих гоплитов — почему его клинок «листовидной» формы, то есть суженный у рукояти? Да от переточек постоянных! Сталь у большинства мечей мягкая — твёрже и пружинистее она становится после долгой холодной ковки, но это слишком дорого для большинства. А удары далеко не всегда удаётся принять на щит, часть приходится и на клинок у рукояти, вот и стачивается он в этом месте при выведении зазубрин. Совсем не таковы новенькие ксифосы, что только из кузницы.

Так же стачиваются и фалькаты, скопированные с этрусских кописов и греческих махайр. Для конного это хорошее оружие, а вот для пешего удобнее прямой меч. Но конными воюют те, кто побогаче, и им подражают остальные — ему, например, практически одни только фалькаты и заказывают. Вот римляне — не дураки. Фалькату Сципион разрешил своей кавалерии, но пешим легионерам — только прямой кельтиберский меч.


Нирулу я дал «увольнительную с ночёвкой», и они с отцом пошли улаживать свои дела с родителями зазнобы парня, а я снова прогулялся по рынку, приглядываясь и прицениваясь. Но поскольку моему рабу уже относительно недолго оставалось быть таковым, а я уже успел привыкнуть к статусу простого иберийского рабовладельца, меня невольно потянуло понаблюдать за торговлей «говорящими орудиями». По военному времени их тут хватало, и продавали их недорого. Ну, по сравнению. Где-нибудь в Греции простой раб стоил бы в среднем, как мне говорили, около двухсот драхм, то есть в районе сотни шекелей. Здесь же за таких просили от двадцати до шестидесяти.


Причём, я не сразу въехал, почему средненького, а то и щуплого ливийца или нумидийца — североафриканца, короче — отдают не меньше, чем за сорок, а то и пятьдесят шекелей, а за здоровенного кельтибера или кельта просят двадцать, максимум — тридцать. Позже, впрочем, сообразил. Приковывать надо сразу же этих мордоворотов-военнопленных, не то однозначно сбегут. А бежать им недалеко, и навыки соответствующие у них имеются — воины как-никак. Ну и кому нужна эта лишняя головная боль? Североафриканцу же бежать отсюда некуда — моря ему на своих двоих не пересечь и втихаря на корабле не заныкаться. Да и приметен он здесь — сразу видно, что беглый раб. Потому и покупать его не так рискованно. Местные иберы стоили средне, шекелей тридцать — сорок. В основном — оказавшиеся на свою беду не там и не тогда пейзане. В принципе им есть куда смазать салом пятки, но решительности у них маловато, да и больших бед при попытке сбежать не наворотят — не бойцы. В общем, с работничками более-менее ясно.

Стоит ли удивляться тому, что мой инстинкт самца довольно быстро перенаправил моё внимание туда, где торговали рабынями? Тем более, что если рабам-мужикам покупатели только щупали мускулы и осматривали зубы, то баб требовали раздеть и лапали достаточно откровенно, а толпа зевак всё это весело комментировала.


В основном бабёнки были местные, но встречались и рыжие кельтки, и ливийки, и даже одна негритяночка — довольно симпатичная, кстати. То ли случайно, то ли чувство юмора у работорговца было такое, рядом со знойной африканкой сидела маленькая обезьянка. Вместе он их продаёт, что ли, гы-гы! «Шоколадка», конечно, как товар экзотический и потому престижный, продавалась за полторы сотни шекелей. С обезьянкой или без оной — я так и не понял, да и не стал вникать — один хрен жаба задавит при такой цене. Гораздо дешевле, но тоже сурово — сотню шекелей — стоила ливийка. Тридцатилетнюю лузитанку с десятилетней девочкой отдавали за шестьдесят, бабёнки от шестнадцати до тридцати, тоже испанки, шли от тридцати до пятидесяти, а дешевле всех — всего двадцать шекелей — просили за молодую и довольно симпатичную кельтиберку со связанными и оттянутыми вверх руками — видимо, спрос и цену сбивал её непокорный нрав, поскольку её даже не раздели. Из тех девиц, что шли от тридцати до пятидесяти, я как раз разглядывал одну за пятьдесят — шекелей, конечно, лет ей было около двадцати, гы-гы! Покупать я не собирался, но отчего ж не поглазеть на стриптиз-шоу, когда показ бесплатный? Эта бастулонка с южного побережья, явно с небольшой финикийской примесью, своей цены стоила — смуглая, с вьющимися чёрными волосами, черноглазая, фигуристая — верхние выпуклости так и просятся в руки!

— Новичок решил остепениться и завести наложницу? — раздался насмешливый и знакомый голос сзади. Обернувшись, я сперва не понял юмора, а когда понял — надеюсь всё-же, что вида сумел не подать — слегка выпал в осадок. До сих пор я наблюдал «почтенную» Криулу и её дочь в мешковатых иберийских туниках и юбках, да ещё и в плащах — не май ведь месяц — и всё это было из толстой грубой ткани. Ну, не такой грубой, как у простых пейзанок, потоньше, но разница была не столь уж и велика. Словом — в деревне они и одевались по-деревенски, но здесь, в каком-никаком, а всё-же городе, они и переоделись по-городски. А по-городски — это значит по-гречески. И не в мешковатые, хоть и тонкой ткани, дорические хитоны, а в платья лёгкие — хрен их знает, как они там называются, облегающие — ага, на талии, а вот выше и ниже оной — так пожалуй, что и обтягивающие… В общем, фигуру их нынешнее одеяние скорее подчёркивало, чем скрывало. Нет, всё-таки глаз у меня — алмаз! Ведь под какой мешковиной — там, в деревне — ТАКИЕ «природные богатства» распознал!


— На наложницу я пока ещё не заработал, почтенная! — бодро и весело ответил я, — Но на далёкое и светлое будущее не мешало бы присмотреться и прицениться.

Зима в Кордубе средиземноморская. Ночью ещё как-то даёт о себе знать, но днём, да ещё и солнечным — нам бы в России такие зимы! Вот и «почтенная» с Велией, согревшись под солнцем, плащи скинули и на сгиб локотка повесили. А выемки спереди на их платьях глубокие, да и сами платья выше талии — ну, не то, чтоб очень уж туго обтягивали, такого греческий покрой не предусматривает, но верхние выпуклости у обеих сдвинуты вместе, и ложбинки между ними просматриваются чётко. «Достоинства» мамаши были, конечно, куда более выдающимися, чем у её юной дочурки, и мой глаз-алмаз невольно сфокусировался на точке, расположенной на голову ниже её подбородка. Оттуда, оценив зрелые достоинства, он стрельнул в аналогичную точку юных достоинств, потом снова туда, потом снова обратно…

Судя по тому, что Криула то слегка улыбалась, то хмурилась, её голова была, надо полагать, занята решением нетривиальной головоломки — как расценивать столь нескромный взгляд наёмного солдафона — то ли как возмутительную дерзость, то ли как своего рода грубый солдатский комплимент. Деваха же, хоть и сдерживала смех, но улыбалась во все свои тридцать два безупречных зуба. Потом уронила кошелёк — ага, с понтом случайно, наклонилась за ним — да так, чтобы волосами не загородить мне обзор её выпятившихся достоинств — пару раз «промахнулась», затем таки подобрала, выпрямилась, скосила глаза на мать, убедилась, что та не видит, и на пару мгновений показала мне язычок. Её мать тем временем, решив головоломку благоприятным для меня образом, тоже улыбнулась уже отчётливее.

— Максим, а если бы мы стояли там, — девчонка указала пальчиком на помост с рабынями, — Сколько бы мы тогда стоили?

— Ну и шутки у тебя, Велия! — слегка оторопела «почтенная».

— Так интересно же, мама, хи-хи! Так сколько, Максим?

— Тут — нисколько.

— И как это понимать? — похоже, мамаша склонялась к включению обиды, да и дочурка озадачилась.

— Тот, кому повезло бы отловить вас, был бы глупцом, если бы выставил вас на продажу тут. Я слыхал, что в Греции цена на красивую рабыню-танцовщицу может даже равняться цене неплохого дома. Не знаю, правда ди это…

— Ну, не самого лучшего дома и не за всякую танцовщицу, но вообще-то бывает и так, — Криула всё-таки сменила гнев на милость и соизволила меня просветить, — В Афинах, в Коринфе, в Сиракузах, в Карфагене, в Тире, в Александрии или в Антиохии. За меня-то, допустим, столько уже не дали бы и там, а вот выкуп за нас наши родственники заплатили бы и побольше…

— Гы-гы! Свежо предание, почтенная! Копьё в грудь, стрела меж рёбер или меч в брюхо — плохая замена цене… ну, скажем, полутора домишек. Да пускай даже и одного — жадность ведь до добра не доводит!

— А ты неглуп, солдат! — рассмеялась «почтенная», — Если не убьют и если боги и впредь будут благосклонны к тебе — далеко пойдёшь!

Пока-что боги были к нам благосклонны. Вечером в доме Ремда праздновали счастливое освобождение родни и спасение основных богатств рудника. Отряд ел и бражничал во дворе, начальство — в самом доме. Оттуда доносилась музыка, пение и приветственные возгласы пирующих, а сквозь занавеску просвечивали силуэты танцоров и танцовщиц.

— «Досточтимый» даже дорогих греческих шлюх нанял — этих, которых они «подругами» называют! — не без зависти просветил меня напарник по караулу, — Нам такие уж точно не по кошельку! Вот что значит — денег куры не клюют!


Лично меня зависть по этому поводу особо не глодала. Это Ефремов в своей «Таис Афинской» сделал из греческих гетер эдакий супер-пупер-идеал, а на самом ведь деле — обыкновенный гибрид шлюхи с актрисой. Ну споёт там чего-нибудь, ну на кифаре побренчит или в флейту двойную подудит, ну стихи подекламирует, ну спляшет что-нибудь эдакое — так на это любая занюханная актриска способна. А в постели любая мало-мальски опытная шлюха тоже наверняка ничем не хуже окажется. Ну и нахрена, спрашивается, мешать бульдога с носорогом? Так я примерно и втолковывал напарнику, ни о каком участии в этом хвалёном «симпосионе» и не помышляя, когда из-за занавески выскользнула рабыня с горящим масляным светильником:

— Досточтимый Ремд приглашает аркобаллистариев к своему столу!


Ну, к «своему» — это, конечно, громко сказано. На самом деле нас, само собой, никто и не думал укладывать на пиршественные ложа за главными столами, а усадили на табуретах за самый дальний. Но угощение было не хуже, чем там, и мы даже пожалели о том, что успели основательно подкрепиться во дворе с камрадами. Зрелища же — ну, по сравнению с современными эротическими шоу нашего мира они выглядели бледновато, но по местным меркам…


Одна танцовщица, уже освободившаяся от всего лишнего, плясала с довольно-таки приличных размеров питоном, вторая, на которой оставался лишь пояс с широкими лентами из полупрозрачной ткани, виляла бёдрами так, что эти ленты развевались как крылья, третья, ещё не избавившаяся от юбки, томно выгибалась, воздев руки кверху, отчего её верхние выпуклости приподнялись — ими-то она и двигала — довольно искусно, надо признать. Все три оказались рабынями-иберийками, хотя и очень даже смазливыми, а собственно гетерой была только одна — их хозяйка — самая одетая из всех их. Тоже эффектная баба, хотя чистопородной гречанкой не показалась мне и она — скорее, полукровка. В лёгком платье, полупрозрачном, так что вся фигура легко просматривается, полы платья откинуты так, что левая нога открыта до пояса, руки закинуты за голову — соблазнительно стоит, надо отдать должное. А вот несёт какую-то тарабарщину — видимо, на греческом, в котором никто из нас ни в зуб нога. Лучше бы, на наш взгляд, заткнулась и сплясала стриптиз, как её рабыни. Но «досточтимому» и «почтенным», похоже, нравилось.

Впрочем, мучили нас выслушиванием не пойми чего недолго. Дав нам насытиться, а танцовщицам — закончить своё выступление, хозяин дома, переглянувшись с возлежавшей рядом Криулой — та как раз закончила говорить дочери что-то, не слишком её обрадовавшее — подал гетере знак потихоньку закруглиться, что та и сделала.

— От имени клана Тарквиниев я рад приветствовать наших доблестных аркобаллистариев! — объявил Ремд на нормальном иберийском и подал нам знак приблизиться, — Они недолго ещё служат у нас, но успели уже показать себя и свои аркобаллисты! Их ум облегчил нам выслеживание злоумышленников, а их стрельба — победу. Клан Тарквиниев ценит таких бойцов, и их награда будет достойной! Вот карфагенский статер, — «досточтимый» показал нам золотую монету — сперва одной стороной, затем другой.


— Он равен пятнадцати серебряным шекелям, и по два таких статера получит каждый в их отряде. Но наши аркобаллистарии кроме этого получат ещё по три статера за свои отличия в этом походе. Но не это главное! — тут он выдержал драматическую паузу и обернулся уже к нам самим:

— Разовая награда тоже важна для солдата, но важнее жалованье, которое он получает регулярно. Ваше жалованье удваивается! И не с сегодняшнего дня, а со дня того боя! Клан Тарквиниев успел уже изрядно задолжать вам, но завтра утром вы получите причитающееся вам у моего казначея! Клан Тарквиниев благодарит вас за службу!

— Слава Тарквиниям! — гаркнули мы, хоть и не вполне хором, но с должным усердием.

На этом наш приём был окончен, и мы вышли во двор, предоставив начальству продолжать их изысканные увеселения. Гетера снова затараторила что-то по-гречески, но гвалт наших камрадов во дворе был куда громче, а главное — понятнее. Ни есть, ни пить уже не хотелось, да и большинство наших сослуживцев успели уже насытиться. Я выкурил трубку, рассказал сипаям пару анекдотов, переделав для них армейские «Да вас это не трахает, товарищ генерал!» и «А, лесник — пошёл на хрен!». От первого — второй-то наши знали все — дольше всех хохотал Володя, что и неудивительно. Это гражданский представляет себе типичную армейскую ситуёвину чисто умозрительно, а вояка, сам не раз в таких побывавший, представляет её себе в цвете и в лицах, а посему и ржёт до слёз. Ржал — хотя и не так долго, как Володя — и вышедший вскоре к нам Тордул, успевший в своё время послужить и в серьёзных местных армиях Баркидов — кажется, у Магона.

Потом я прогулялся в отхожее место на заднем дворе и направился оттуда к пристройке, выделенной нам под ночлег.

— Максим! — негромко позвала меня Велия, — Хорошо сегодня…

— Ага, «над всей Испанией безоблачное небо»…

Юмора девчонка, конечно, не поняла бы и по-иберийски — это наши сейчас ржали бы, а она не в курсе, и настрой у неё романтичный. А южные ночи — они ведь такие, к романтичному настрою весьма располагающие. Ну, склонные к этому натуры, гы-гы!


Откровенно говоря, я бы предпочёл в этот вечер повстречаться с какой нибудь из домашних рабынь, а ещё лучше — из танцовщиц гетеры, с которыми, наверное, можно было бы договориться на предмет «завернуть в укромное местечко и заняться делом», но такого случая судьба мне не предоставила. Ладно, есть на то и кордубские шлюхи, а сейчас обстановка и в самом деле романтичная, и с ТАКОЙ девахой поболтать под звёздным небом тоже неплохо. А может, и за ручку её подержать, а может, и не только за ручку…

— Нас на днях отправят в Гадес. Мама говорит — «подальше от опасностей и от грубых неотесанных мужланов», хи-хи! Которые «даже греческого не знают», хи-хи!

— Ты его знаешь?

— Читать могу, но пишу с ошибками. На слух понимаю почти всё, если говорят по-аттически или по-сиракузски, но сама говорю — примерно, как ты по-нашему, хи-хи! По-финикийски тоже, но читаю плохо и почти совсем не могу писать. Мама говорит, что это очень плохо — эти языки надо знать.

— А какой важнее?

— Оба важны, но в Гадесе нужнее финикийский. Было бы хорошо, если бы ты начал с него. По-нашему ты научился быстро…

— Научишься, когда без этого никак! — я не стал расстраивать деваху сообщением, что хрен её мать угадала, и уже следующему поколению, придётся, скорее всего, изучать латынь, поскольку изучить АК-74 иберам уж точно не светит.

— Холодно! — она нарочито поёжилась и нырнула ко мне под плащ — сперва, конечно, оглянувшись и убедившись в отсутствии лишних глаз. Решив, что во второй раз уже можно, я обнял её за талию. Протестов не последовало, и я сдвинул руку несколько ниже…

— Только не шлёпать, хи-хи! Тебе нравится шлёпать меня по попе, но теперь я не смогу свалить синяк на ни в чём не повинного мула!

— Ну, ТВОЮ попу и просто подержать в руках приятно, гы-гы!

— Только попу? А вот тут? — эта оторва взяла мою другую руку и сама поднесла её к своим верхним выпуклостям. Ну, раз девочка не против…

— Они у меня маленькие, конечно…

— Ну, не такие уж и маленькие…

— Не льсти мне, Максим! Я же знаю, что у Астурды гораздо больше, и ты это тоже прекрасно знаешь, а вам, мужчинам, нравятся грудастые!

— Ну, она ведь старше тебя…

— Но тоже ещё не была замужем и не рожала детей. Ты не видел её матери.

— Верно, как-то не довелось…

— И не могло довестись. Она умерла в прошлом году — грудная болезнь, а тут случилась резкая перемена погоды. Но я сейчас не об этом…

— Точнее — не только об этом? — заметил я.

— Ну, и об этом тоже, — ага, опустила глазки, — Но ещё я хочу сказать, что она была ещё не очень-то стара, но у неё были огромные и обвисшие. А мою маму ты видел — нынешнюю, успевшую родить меня и Велтура. И помнится, в деревне ты обратил на неё внимание раньше, чем на меня, хи-хи!

— Так ведь было на что! Но ты права, у тебя будут не хуже, — мой палец нырнул в ложбинку, а эта чертовка сложила руки под грудью так, что ложбинка стала совсем узенькой…

— Ты ещё будешь служить на руднике какое-то время. Гадес далеко оттуда, и мужчина не может долго обходиться без женщины. А ты нравишься Астурде, и она может захотеть остепениться. Я, конечно, желаю ей счастья, но ты достоин лучшего, Максим!

— Именно такого? — я обнял её покрепче.

— Может быть… Если боги будут благосклонны…

— Тебя там не выдадут за это время замуж?

— Шестнадцать исполнится мне в пути, и в Гадесе я буду считаться уже взрослой. Но мой отец в Карфагене, а без него мою судьбу никто решать не будет. Ты только постарайся, чтобы дела не слишком долго привязывали тебя к руднику. Сумеешь?

— Кажется, у меня только что появилась причина ОЧЕНЬ постараться, гы-гы!

— С тобой весело, Максим! В деревне ты хотел совратить меня за несколько маленьких бронзовых монеток, хи-хи! У тебя ещё осталась хоть одна — не просто такая же, а именно из тех?

— Осталась.

— Подари её мне! Когда будет скучно — достану, вспомню и посмеюсь…

16. Война по-кордубски

— Внучка досточтимого Волния достойна лучшей партии, чем какой-то наёмник! — заявила «почтенная» достаточно ледяным тоном.

Я прифонарел — не от её позиции, в которой в общем-то и не сомневался, но обоснование… Нет, я, конечно, понимал, что не стало бы наше командование городить целую спасательную экспедицию ради чужих для нанимателя людей, да и не такой была бы наша тогдашняя суета ради совсем уж «седьмой воды на киселе», но чтоб родная внучка самого главы клана… Моё почтение, млять, как говорится, но во что ж это я такое вляпался-то сдуру?!

— Ну, допустим, не такой уж и «какой-то», Криула — вступился за меня «досточтимый» Ремд, — Служит без году неделю, а уже как отличился! Такие люди не задерживаются в «каких-то наёмниках»!

— Ремд, я ведь не шучу! — и, обернувшись ко мне, — Вчера я сказала тебе, солдат, что ты далеко пойдёшь. Я и сейчас могу это повторить — но не настолько же! Не забывай всё-же, кто ты и кто мы!

— Так, так, Криула, а кто же это вы, хе-хе?! — дурашливо поинтересовался её родственник.

— Ремд!!! — на столике аж блюдца подскочили, — Всё равно он нам не ровня!!!

Этого юмора я уже не понял, но пояснять его мне, похоже, никто не собирался. Возможно, «досточтимый» и объяснил бы, настроение-то у него было для этого вполне подходящим, но глаза Криулы метали такие молнии, что даже он не рискнул.

— Видишь, Максим, у меня тоже ничего не получается, хе-хе! Но ты не расстраивайся — она раздражена сейчас, не в духе, у женщин это бывает. Ничего, мы подождём, когда её настроение улучшится, и тогда попробуем уговорить её ещё раз, хе-хе!

— Не будь комедиантом, Ремд! — «почтенная», вроде, угомонилась, даже улыбнулась уголками рта, но это вовсе не означало согласия становиться моей тёщей.

— Хорошо, не буду. Поговорим о серьёзных делах. Твой раб, Максим, как я слыхал, справился с чёрной бронзой — с твоей помощью. Если ты научишь его справляться самостоятельно — ты будешь вознаграждён так, что нынешняя награда покажется тебе пустяком. Криула вчера рассказала мне о вашем обсуждении цен на наложниц и танцовщиц, хе-хе! — та тоже улыбнулась, — Но не одни только красивые наложницы могут стоить хорошего дома! Раб-мастер тоже стоит весьма недёшево, а уж мастер по чёрной бронзе — тем более. Если мальчишка станет настоящим мастером, я куплю его у тебя ОЧЕНЬ дорого.

— Прости, досточтимый, но я не могу продать его тебе.

— Почему? Мы же ещё не договорились о цене! Даю слово, ты будешь доволен!

— Дело в том, что я УЖЕ дал слово освободить парня. Разве годится мастеру по чёрной бронзе быть рабом?

— Дал слово? Гм… Ну, раз так — слово надо держать. Жалованье свободному мастеру не разоряло клан Тарквиниев раньше, не разорит и теперь. Но я тоже УЖЕ дал тебе слово и сдержу его. Учи своего раба, Максим! Ты и теперь уже не настолько беден, чтобы не купить себе нового слугу, а этого учи настоящему делу! Когда твой БЫВШИЙ раб научится выплавлять чёрную бронзу без тебя — тебе будет на что купить хороший дом в Гадесе. Не самый лучший — я знаю его хозяина, он его не продаст, хе-хе — и даже не такой, как у моего дяди — я говорю не о том, который ты видел, а о том, что на острове — но тебе ведь такой и не нужен, верно? Тот, который ты сможешь купить, будет уж всяко не хуже того, в котором мой дядя ведёт дела. Пожалуй, и получше, да ещё и на острове, если захочешь. Ты станешь завидным женихом, и тогда мы снова попробуем уговорить Криулу, хе-хе!

— Опять шутишь, Ремд?

— Ничуть! Как же можно, когда ты запретила мне быть комедиантом, хе-хе! Я вполне серьёзен. Разве лучше будет, если девочка достанется какому-нибудь старику или избалованному сосунку? Если её избранник неплох — зачем же делать её несчастной?

— Ну, так уж прямо и избранник! Юной девчонке нетрудно вскружить голову, но такие увлечения быстро проходят. А Гадес — город не маленький, и выбор у неё будет широкий.

— Как знать, Криула? Некоторые увлечения, знаешь ли, оказываются ОЧЕНЬ стойкими, и я мог бы напомнить тебе об одном из таких…

— Хватит, Ремд! Пусть сперва хотя бы языки изучит, прежде чем на Велию пялиться! Неужели судьба моей девочки — достаться неотёсанному варвару?!

— Вот таковы женщины, Максим! Мы ей такого зятя из тебя готовим, а она ещё условия ставит! Но — тут она в своём праве, и языки тебе учить придётся. Начальник рудника хорошо отзывается о тебе…

Тоже мне, новость! Ещё бы ему не отзываться обо мне хорошо, гы-гы!

— Он неплохо владеет финикийским языком, а ещё лучше им владеет его наложница-бастулонка, которую он приобрёл тайком от жены и прячет от неё на руднике, хе-хе! Я попрошу его поучить тебя финикийскому, а ты учись старательно — но смотри, только финикийскому языку, а не финикийским забавам с его бастулонкой, хе-хе!

Тут уж рассмеялась и «почтенная», хотя самообольщаться по поводу её настроя было бы, пожалуй, очень сильно преждевременно. Уж очень круто она наехала на меня с утра, когда нас заложила ей эта гнусная сволочь!

— Хррррррррр! — прохрипела эта сволочь несколько позже, когда мои пальцы сомкнулись на её тщедушной шейке. Я чуток ослабил хватку, поскольку не решил ещё, что с ней сделать — просто придушить, сломать шею или утопить в очке сортира. Заложить нас хозяйке прямо в моём же присутствии! Как вообще посмела, мразь, на глаза мне попасться после такого!

— Если ты убьёшь меня или искалечишь — тебя оштрафуют на мою цену, а она немаленькая!

— Ты веришь в то, что я боюсь этого?

— Вижу, что не боишься. Но что ты выиграешь от этого? Любой из слуг на моём месте донёс бы на тебя госпоже, а расправа за донос не приблизит тебя к твоей цели.

— Зато ты даже не представляешь себе, какое она доставит мне удовольствие!

— Представляю! Но удовольствие я могу доставить тебе и иным способом!

— И не боишься быть затраханной насмерть, как ты того и заслуживаешь? Например, зазубренным колом в задницу или черепком от разбитой амфоры — куда положено, гы-гы!

— Я надеюсь всё-же, что к вечеру твой гнев поутихнет. А я позабочусь о том, чтобы он утих окончательно — более традиционным способом. Я слыхала, что ты не любитель извращений. Пойми, я служу госпоже и обязана была донести, но сама ничего против тебя не имею! Если бы кто-то узнал, что я видела и не донесла…

— Ладно, — я убрал руки с её шеи, — Пожалуй, убивать тебя и впрямь не за что. Уйди с глаз!

— Так мне вечером приходить?

— Ты что, на самом деле собираешься? — эта девятнадцатилетняя стукачка была недурна, и вздрючить её за донос в буквальном смысле — не самая дурацкая идея.

— Удовольствие я тебе задолжала… так решила госпожа Велия, кстати.

— Так кому ты служишь — матери или дочери?

— Какая разница? Дочь госпожи — тоже госпожа. Мать главнее, но и приказ дочери имеет силу, если не противоречит приказам матери.

— И её мать не против?

— А я её и не спрашивала. Я же сказала, что ничего против тебя не имею. Разве недостаточно приказа молодой госпожи? Зачем беспокоить старшую госпожу пустяками, если этим я не предаю её?

— Хорошо, приходи вечером. Но сейчас — уйди с глаз!

Наверное, так бы я и скоротал этот день за биением баклуш и размышлениями о своеобразии взглядов на жизнь непростых иберийских рабовладельцев. То ли дело простые — вроде меня? Но судьбе не было угодно позволить мне расслабиться.

— На стены! Все на стены!

«Все» — это, конечно, не «досточтимый» с его домочадцами. В данном случае «все» — это мы, грубые мужланы, неотёсанные варвары, бродяги-наёмники. Короче — солдатня. Не могу сказать, чтобы эта команда нравилась мне так, как команды «Отбой!» и «Разойдись!» в «непобедимой и легендарной», но по крайней мере, смысла в ней больше, чем просто развлекать начальство игрой в солдатики, то бишь выбивать из плаца пыль, топоча строевым шагом. Раздражает маразм, но разве ж мы против настоящего дела?

— Мятежники! Римляне! — так, а вот это уже интересно! У кого-то уже ум за разум от страха зашёл? Так кто там всё-таки на самом деле, мятежники или римляне?

Взбежав на стену, мы убедились, что с ума никто не сошёл — в наличии действительно имелись и те, и другие, и между обеими сторонами назревала нешуточная драка. Но мы-то тут при чём? Мы же, вроде, не вмешиваемся в большую политику? Или мои сведения устарели?

— У римлян не будет повода входить в город, если мы продемонстрируем способность и готовность защитить его от мятежников, — разжевал Тордул для особо тупых вроде меня, — А зачем нам римляне в городе?

Приятно всё-таки, когда начальство не держит тебя за дурака, не включает перед тобой клоуна, а объясняет чётко и недвусмысленно, что ему от тебя нужно. Надо продемонстрировать — продемонстрируем в лучшем виде!

— Барра! — рычали легионеры, надвигаясь сплошной стеной на восставших турдетан Кулхаса.

— Смерть римлянам! — ещё громче, хотя и не так слаженно ревели те, набегая грозной толпой.

— Кордуба! — орали мы со стены, воинственно потрясая оружием.

— Трруууууу! — трубили показавшиеся в интервалах между римскими отрядами слоны.

— Что ж они делают, олухи! Они же перебьют друг друга! — прихренел Серёга, которому больше пришёлся бы по душе аттракцион исторических реконструкторов, где сошлись, полязгали железом, помахались, потешили силушку молодецкую, да и разошлись — усталые, но довольные. Не могу сказать, чтоб наше мнение сильно отличалось от серёгиного, но кого тут интересовало наше мнение? Тех олухов внизу — уж точно нет. Кулхас воюет за свои города и власть, римский сенат — за доходы от богатой провинции, но воюют-то они не сами, а руками вот этих вот «малых сих». Одних настропалили вожди и старейшины, других попросту послали, куда велено, хотя и тоже не без урря-патриотического мозгоимения, и сейчас эти «вышедшие родом из народа» на полном серьёзе почнут крошить друг друга в мелкий салат…

Масштаб мясорубки впечатлял — это были уже не те мелкие стычки, в каких мы и сами уже успели отметиться. Тут всё серьёзно, по взрослому.


У римлян, как и всегда, в первой линии мальчишки-гастаты, которым и предстояло первыми расплатиться кровью за игры взрослых дядек, но и Кулхас — стреляный воробей — бросил на этих мальчишек не отборное воинство, а неумелых, но многочисленных и сердитых пейзан. Это же всё равно, что наши срочники в Чечне! Ну как пацанам выстоять против матёрых мужиков! Столкнулись! Как и следовало ожидать, пацаны-желторотики держали строй недолго. Напрасно орали на них и нещадно хлестали по спинам витисами псы-центурионы. Вот в одном месте проломлен строй, вот в другом. Наконец, всё смешалось, и в беспорядочной свалке более привычные к ней турдетаны начали одолевать.


По сигналам римских горнистов в эту мясорубку врезались отряды принципов — второй линии. Эти поопытнее, поувереннее в себе, сами с усами — чаша весов качнулась в сторону гордых квиритов. Ну не может же толпа ополченцев совладать с железным строем настоящих легионеров! Но и Кулхас ввёл в бой профессионалов.


Эти матёрые головорезы выправили положение, и за их спинами побитые пейзане отдышались, взбодрились, увидели спешащие на помощь новые подкрепления и рванулись по новой сами, усиливая напор своих вояк. И снова римляне начали откатываться назад, хотя и в большем порядке.


— Млять, щас триарии ударят! — со знанием дела предсказал Володя, да только хрен он угадал! Триариев римский командующий решил поберечь, и вместо них в интервалы между манипулами принципов двинулись слоны.


К таким переделкам простые турдетанские ополченцы, конечно, не были готовы, и многие побежали. Напор турдетан резко ослаб, и римляне снова начали теснить противника, а слоны вырвались вперёд, сея смерть и опустошение. Но среди профессионалов Кулхаса нашлись и ветераны, сражавшиеся ещё со Сципионом против Баркидов. А кое-кто, сильно подозреваю, что и не только со Сципионом против Баркидов, но и наоборот — с Баркидами против Сципиона — тоже поучаствовать успел. В общем, с боевыми слонами некоторым из мятежных испанских вояк дело иметь уже доводилось, что они вскоре и продемонстрировали нагляднейшим образом.


В погонщиков-нумидийцев полетели меткие дротики и саунионы, да и пращники турдетан тоже не зевали, а если этого оказывалось недостаточно — сразу несколько человек метали копья в одного слона. Пара гигантов с рёвом рухнула, остальные, лишившись погонщиков и обезумев от боли, повернули назад. Теперь уже они опустошали римские ряды, наверняка вызывая у ветеранов войны с Ганнибалом весьма неприятное ощущение «дежавю».


Но помимо «дежавю» имелся у римских ветеранов и опыт, который, как известно, не пропьёшь. Не так уж и много было этих взбесившихся «живых танков», всего около десятка — не с Македонией ведь воевали, а с какими-то жалкими испанскими варварами. Офонаревших слонопотамов забросали копьями, дабы не путались под ногами у гордых граждан Рима.


Избавившись таким образом от помехи, легионеры снова сомкнули ряды, но и турдетаны уже опомнились и возобновили натиск. К линии боевого контакта под звуки труб мерной поступью двинулись римские триарии…

— Если у Кулхаса не припасено сюрприза — его войску звиздец! — заметил Володя.

Ситуёвина в самом деле складывалась своеобразная — на флангах конница и легковооружённые как-то поддерживали статус-кво, но в центре — с подходом триариев — результат был предсказуем. В принципе-то так же было примерно и у Ганнибала при Каннах. Зная конечный результат той грандиозной мясорубки, мы обычно не вполне осознаём, как рисковал тогда великий Баркид. Бой есть бой, и многое в нём запросто может пойти совсем не так, как спланировано. А там и не требовалось «совсем не так», там и «не совсем так» хватило бы за глаза. Продержись его слабый центр чуть меньше, промешкай его сильные фланги чуть дольше, провозись его конница с конницей римлян и не поспей своевременно завершающие окружение нумидийцы — любого из этих факторов хватило бы, чтобы римская пехота прорвалась в центре, после чего весь гениальный план Ганнибала полетел бы вверх тормашками. Уж чему-чему, а строевой даже римских новобранцев начальство выдрочить успело, и уж по команде «Кру-гом!» развернуться к тем пресловутым нумидийцам задним манипулам труда бы не составило. Тыл стал бы новым фронтом, а бывший фронт — тылом, только и всего. Тяжело, конечно, пришлось бы флангам, теснимым лучшей ганнибаловой пехотой, но в глубине римских боевых порядков было вполне достаточно свежих манипулов, чтобы как-нибудь уж справиться и с этой напастью. Шутка ли — соотношение два к одному в римскую пользу?


Сюрприз у Кулхаса имелся. За притоком Бетиса его профессионалы опрокинули местных союзников Рима и на плечах у бегущих форсировали неширокий приток. Вперёд вырвалась стремительная конница, и на наших глазах наметился нехилый удар в бочину уже теснящим противника по всему фронту римлянам. Если успеют и если то же самое случится и на другом фланге — может и выйдут у турдетан «Канны на бис». Но это понимали и римляне, и такой исход дела в их планы, конечно же, не входил.

Не всех своих слонов они, как оказалось, использовали для фронтальной атаки, трёх выделили и в помощь союзникам на фланге.

Слоны малоэффективны против обученной сражаться с ними тяжёлой линейной пехоты, но против конницы это почти панацея. Почти — потому что в Индии или в Нумидии этот номер не прошёл бы. Там конницу специально обкатывают слонами, и лошади к ним привычны. Но здесь слоны — экзотика, и кавалерийская атака волей-неволей застопорилась. Что толку от храбрости всадника, если празднует труса его конь? Мало кому удавалось заставить своего скакуна преодолеть страх, большинство лошадей храпело, кружило, но от атаки отлынивало. А пехота не поспевала…

Тордул мрачно смотрел со стены на это безобразие, затем поманил к себе меня и трёх пращников-балеарцев.

— Мы не воюем с Римом, — напомнил он, — Но будет нехорошо, если римляне разобьют сейчас Кулхаса. Тогда они захотят войти в город как победители, а мы ведь с ними не воюем — будет очень нехорошо. А эти три слона… Вы поняли меня?

Разумеется, мы всё поняли правильно.

— Не стрелой! — одёрнул меня начальник, когда я намылился уложить в желобок болт, — Я видел, как ты стреляешь «желудями» — сделай так и на этот раз. Зачем оставлять следы?

Один из балеарцев подал мне свинцовый «жёлудь» и положил передо мной на парапете ещё несколько. Что ж, разумно!

Я целился в башку погонщику одного из слонов, но проклятая свинчатка закувыркалась в полёте и со смачным шлепком впечаталась в ухо самому слонопотаму. Млять! Ну какого ж, спрашивается, хрена эти долбаные античные пращники не пользуются нормальными круглыми пулями! Религия, что ли, не позволяет?! Уроды, млять! Одновременно «жёлуди» балеарцев вспенили воду речки, маскируя меня перед римлянами имитацией бестолкового «дружественного огня». Вот за это — спасибо! Взвившийся на дыбы элефантус едва не стряхнул погонщика — нумидиец уцепился за его раненое ухо, что тому тоже не понравилось, а я уже целился в погонщика другого слона. На сей раз взял поправку, и «жёлудь» звезданул того меж лопаток. Арбалет придал ему ускорение уж всяко не хуже пращи, и нумидиец, раскинув руки, мешком свалился под ноги своему гиганту. И снова балеарцы замаскировали мою диверсию — один даже в щит турдетанскому всаднику свой «жёлудь» влепил для пущего правдоподобия. Хорошо хоть — в бронзовый умбон попал, а то ведь иначе и пробить мог бы ненароком. А я брал на прицел третьего погонщика. Ага, есть! Метил, правда, в бочину, а всадил в ляжку, но и то хлеб. Черномазый — не негр, конечно, но почерномазее иберов — взвыл от боли и отвлёкся от управления своим «танком». Пращники продолжали маскировать меня — наши пращники, а турдетанские вплотную занялись слонопотамами. Заодно уконтрапупили первого нумидийца, в которого я промазал, а я уж доделал третьего, влепив ему наконец в шею. А некоторые из турдетанских кавалеристов спешились, подступили к слонам и принялись забрасывать их дротиками. А животина ведь уже «бесхозная», ну и повернула взад — две штуки повернули, третьей я успел впендюрить очередной «жёлудь» в «убойное» место между глазом и ухом. Не ружжо, конечно, да только ведь и «жёлудь» потяжелее ружейной пули будет. Поплохело хоботному, а тут его ещё и пара саунионов железных продырявила. Двух оставшихся помогли завалить и сами союзнички римлян — что топтать и протыкать бивнями будут их самих, уговору не было, не подряжались они на такое. Жалко слоников, но такова се ля ви…

Кордуба велика лишь по иберийским меркам, а так — не особо-то. Мёртвые слонопотамы лошадей уже не пугали, уцелевшие сторонники Рима брызнули врассыпную, и конный «сюрприз» Кулхаса с гиканьем понёсся вокруг города для захода гордым квиритам в тыл, да и пехотинцы поспешали следом. Несколько пращников, правда, восприняв слишком уж всерьёз имитацию наших, вздумали обстрелять нас. Первые «жёлуди», хвала богам, просвистели мимо, мы раздумывали, как бы нам предотвратить вторые — так, чтоб без излишнего членовредительства, но тут проезжавший мимо начальник турдетанского подкрепления что-то им проорал. Пращники снизили прицел — это было хорошо заметно по их сливающимся в размытые круги пращам… Чпок! Чпок! Чпок! «Жёлуди» смачно впечатались в стену — для порядка, ни одна сволочь теперь не скажет, что Кордуба в сговоре с Кулхасом, вот они — следы обстрела! Турдетанский вождь, уладив инцидент, приветственно махнул рукой и поскакал дальше, а моему боковому зрению как-то уж очень настойчиво показалось аналогичное движение руки нашего начальника. Нет, конечно же, показалось! Ну какие на хрен приветствия между врагами, гы-гы! И привидется же такое!

— Хорошая работа! — одобрил он, обернувшись к нам.

— Какая работа, почтенный? — я изобразил преувеличенно изумлённую харю, — Разве ж мы воюем с Римом? Мы стреляли во врагов Рима, проклятых мятежников! Плохо отстрелялись, промазали, но мы очень старались! Далеко, почтенный, трудно попасть!

— Гы-гы-гы-гы-гы! — загоготали балеарцы.

— А что до погонщиков на слонах, — продолжил я «отмазку», — То они сами со слонов попадали! Мы-то тут при чём? Крепче надо было держаться и не зевать! Может, молоды они были и неопытны, а может — пьяны, я не разглядел — далеко, почтенный! Да и не приказывал ты мне приглядываться, ты мне приказывал стрелять в мятежников!

— Гы-гы-гы-гы-гы! — подтвердили балеарцы.

— Ты умный солдат, Максим, и всё понял правильно, — Тордул и сам с трудом сдерживал смех, — Именно так всё и было! Все всё поняли?!

— Гы-гы-гы-гы-гы!

— И хотя вы — проклятые мазилы, и из вашего жалованья следовало бы вычесть стоимость потраченного вами зря свинца, я всё-же похлопочу, чтобы вместо этого вас наградили. За ум, наблюдательность и понятливость, хе-хе!

В отличие от Ганнибала, Кулхас воевал на своей земле, и людей у него хватало. Нашлись у него подкрепления и для прогибавшегося под римским натиском фронта — турдетаны не собирались рисковать так, как рисковал старший из Гамилькарычей. А потом ударила конница с дальнего от нас фланга, за которой выбежало и немало пеших — там у римлян не оказалось слонов, и вспомогательные войска римских союзников были смяты сходу. Фронт остановился, легионеры перестраивались — чётко перестраивались, быстро, слаженно. Извлекли римляне урок из Канн и повтора их вовсе не желали. Тут объехали наконец город и налетели на них резервы турдетан с нашей стороны. Месиловка вышла знатная!

Своей и союзной конницы хватало и у римлян, так что повтора Канн у Кулхаса не получилось. Триарии стояли насмерть, отходя лишь по сигналам горнистов, под их прикрытием вполне организованно отходили и принципы, и лишь гастаты с велитами местами запаниковали, разбегаясь в разные стороны…

— Будет нехорошо, если они побегут спасаться к нашим воротам, — озабоченно проговорил Тордул, — Мы ведь друзья Рима, придётся впустить…

Но правила игры прекрасно понимал и вождь мятежных турдетан. Один из его отборных кельтиберских отрядов быстренько отрезал римским беглецам путь к воротам Кордубы, заворачивая их обратно, в общую свалку.

Кое-как, периодически огрызаясь конными контратаками, римляне и их союзники откатывались восвояси — не уничтоженные и даже едва ли разбитые наголову, но сражение всё-же явно проигравшие. Поле боя осталось за турдетанами, многие из которых — особенно ополченцы-пейзане — уже торжествовали.


— Что ж они делают! Надо же преследовать и добивать! — раздался голос невесть как пробравшегося на стену Велтура, — Ещё немного нажать…

— Ты прав, — согласился наш командир, — Но это крестьяне, а не воины!

— Да разве я о них! — горячился мальчишка, — Кулхас-то что себе думает?! Это же ещё не полная победа!

— Крестьяне думают иначе, а настоящих воинов у Кулхаса недостаточно.

Крестьяне в самом деле думали иначе, заражая своим настроем и часть вояк-профи. Зачем продолжать рисковать жизнью, когда вот она — победа? Многие приплясывали, потрясали оружием, горланили победные песни. Не ко времени, конечно, но можно понять и их — ведь побили не кого-нибудь, а хвалёных римских легионеров! Заразились настроем победителей и многие на стене:

— Победа! Наши им вломили! Хвала богам!

А с другого конца поля пылали так и не пригодившиеся римлянам укрепления их лагеря.


— Надо сделать вылазку и захватить его! Там же столько всего! — озарило Велтура.

— Вот как раз этого делать и не надо! — ответил ему поднявшийся только что на стену Ремд.

— Но ведь его сейчас легко захватить!

— Велтур, мы ведь не враги Риму! Хорошо ли будет, если мы захватим имущество его войск? Кроме того, это добыча Кулхаса и его воинов. Это они сражались на поле, а не мы! Хорошо ли посягать на чужую добычу?

— Стыдись, Велтур! — наехала на него и успевшая очутиться здесь же мать, — Ты знатный человек, и не все твои помыслы должны быть открыты для чужих ушей! А ты высказываешь их всем и каждому, как какой-то мужлан!

В общем, пацан попал под раздачу. Жаль парня, мне ли не знать, каково это, когда моя собственная мать бывала иногда и худшей стервой, но… По случаю особых обстоятельств «домашний арест» оказался временно приостановленным и для его сестры. А «досточтимый», успев уже обменяться многозначительными взглядами и парой негромких фраз с моим командиром, одобрительно кивнул мне и, приосанившись, встал так, что загородил «почтенной» Криуле обзор.

— Я, кажется, пропустила самое интересное?

— Да уж, зрелище было ещё то! — но интересовало нас, конечно, совсем не оно.

На сей раз, ныряя ко мне под плащ, Велия не жаловалась на несуществующий холод, да и я сам уже не маскировал своих действий под стремление «просто согреть»…

— Ты чуть не задушил Алтею, — шепнула она мне, когда наши губы разомкнулись, — Я не за этим послала её к тебе…

— Я был не в настроении…

— Это она хорошо поняла! И я тоже — по её рассказу, хи-хи!

— Будь с ней поласковее вечером! — добавила деваха, когда я снова отлип от её губ, — Представь себе на её месте меня, а я представлю себе на её месте себя, хи-хи!

— Велия!!! Опять?! — всё-таки в глазастости её матери не откажешь! Вообще-то мы сейчас целовались с её дочуркой не «опять», а впервые, но что-то подсказывало мне, что не стоит её поправлять, и мне оставалось лишь искать в этом и положительную сторону. Например, что нашим с Велией детям едва ли придётся жаловаться на плохое зрение, гы-гы! Впрочем, «здесь и сейчас» меня это утешало мало…

Поздним вечером я, конечно, «наказал» её рабыню по первое число! С пожеланием её юной хозяйки представить на месте служанки её саму было куда труднее. Не то, чтоб Алтея была плоха, да и не очень-то видно в темноте, да и не до разглядывания как-то, когда делом занят, но разве спутаешь опытную прошмандовку с шаловливой, но в целом невинной ещё девочкой!


— Теперь-то твой гнев утих, воин? — чисто риторически поинтересовалась Алтея, когда выжала из меня все соки.

— Ты умеешь утихомиривать! — признал я очевидное, — Хотя…

— Ну, не может же девочка сама! Будь доволен тем, что получил — и, возможно, получишь ещё!

— Разве я сказал, что недоволен? — кое-что вспомнив, я имел в виду совсем другое, — Но не могла бы ты поработать ещё и язычком?

— Не сердись, но мне кажется, что сегодня это уже не поможет, — она с сомнением скосила взгляд на моё насытившееся и ни на что больше не претендующее «достоинство».

— Ты права, гы-гы! Но я говорю о другой работе. Ты ловко заложила нас с девочкой старшей госпоже, и теперь я хочу, чтобы ты так же заложила и мне кое-что о ней.

— Тайн госпожи я тебе не выдам! Надеюсь, ты не станешь убивать меня за это?

— Ну, для «досточтимого» Ремда это не тайна. Когда твоя госпожа напоминала мне о разнице в наших положениях, он что-то пошутил насчёт этого такое, отчего она взбесилась. В чём тут дело?

— Ах, это? Ну, это в самом деле не тайна. Но только — твоему слову можно верить — обещай, что не покажешь вида! Я ничего не говорила тебе, и ты ничего об этом не знаешь!

— Хорошо, никто лишний не узнает об этом. Рассказывай!

— Досточтимый Арунтий, отец Велии — старший сын досточтимого Волния, но есть одна тонкость. Госпожа Криула — не жена своему мужу, а наложница. Очень непростая, почётная, очень любимая им, но всё-таки наложница.

— Тогда почему ты называешь его её мужем?

— Попробовала бы я сказать иначе в её присутствии! Да и за глаза… Ты чужеземец и не знаешь ещё всех наших обычаев. Законная жена господина живёт в Карфагене, и госпожа Криула — единственная его женщина здесь. Наложница, но здесь — почти жена. Здесь она и её дети — его семья по нашим обычаям, хоть это и не по закону.

— Но тогда получается, что Велия — незаконная дочь досточтимого Арунтия?

— Ты разочарован этим?

— Наоборот! Если её положение не столь высоко — получается, она не так уж и недосягаема для меня!

— Не спеши радоваться, воин! Хоть и незаконная, но всё равно она дочь своего отца. В Карфагене разница имела бы большое значение, но в Гадесе оно не так велико, а здесь — и вовсе ничтожно. Для иберов госпожа Криула — жена своего мужа, и её дети — настоящие дети очень непростого человека. Да и досточтимый Волний любит внучку и вовсе не считает её «ненастоящей».

— Но всё-таки…

— Да, «всё-таки», и это даёт тебе некоторую надежду. Но не слишком большую. Её судьбу будет решать отец, а у него могут быть и свои планы на дочь. И помни — ты ничего не знаешь! Мне несдобровать, если старшая госпожа узнает, да и тебе это тоже не прибавит её расположения…

— Это я понял, гы-гы! А Велия?

— Она сказала бы тебе и сама, если бы ты спросил её. Но ты не спрашивал, а сама она постеснялась.

— О том, что она — внучка досточтимого Волния, она мне сказать тоже постеснялась?

— Боялась, что ты примешь её тогда за изнеженную и избалованную, которая вряд ли подойдёт тебе. Она ведь уже поняла, что ты не любишь женщин, непривычных к жизненным трудностям…

17. Странные дела в Кордубе

Утром в город заявились посланцы от Кулхаса, и «досточтимый» Ремд, будучи членом городского совета, отправился на заседание, на котором их должны были выслушать. Вернувшись оттуда, он поговорил с Тордулом и со своим управляющим. По двору засновали рабы и рабыни с деревянными вёдрами, запасая воду, и то же самое происходило в соседних дворах.

— Так по всему городу, — сообщил нам командир, указывая на улицу, по которой тоже несли воду и песок к стенам.

— Во второй половине дня Кулхас подступит к воротам и потребует впустить его войско, — начал он «вводную», — Когда мы откажемся, небольшой отряд его кельтов пойдёт на приступ. Но у них не окажется ни лестниц, ни верёвок с крючьями, и взобраться на стены они не смогут. Его лучники и пращники будут стрелять в нашу сторону, а мы — в ихнюю. Все, кому следует, всё понимают, и случайные царапины не в счёт, но убитых и тяжелораненых быть не должно. Кельты отступят, а Кулхас прикажет выкатить осадную машину и немножко обстрелять город зажигательными снарядами. Что-то где-то, конечно, загорится, не без того, но огонь потушат…

— А что за машина, почтенный? — поинтересовался я, — Баллиста?

— Нет, маленький полевой онагр из римского лагеря — их там захватили шесть штук. К вечеру или даже раньше Кулхасу надоест бесполезная осада, и он уведёт войско добивать римлян, а мы будем долго и громко радоваться тому, что отстояли город. Все всё поняли?

В общем, на сей раз нам предстояло поиграть в войнушку ради красочного спектакля — специально для слишком уж верных друзей Рима, которые в Кордубе имеются наверняка. Жаль, не семнадцатый век на дворе — грохот, вспышки и дым от мушкетных залпов были бы ещё зрелищнее. Ну да ладно, сойдёт и так для сельской местности.

Так, собственно, всё и вышло — видимо, посланцы и городской совет поняли друг друга правильно и обо всём договорились полюбовно. Сколько серебра — а может, и золота — это стоило «отцам города», нам никто не доложил, но мы как-то и не интересовались. Не из нашего же кармана, в самом-то деле! Дав нам спокойно пообедать и без лишней суеты подняться на стены, великий вождь восставших турдетан в сопровождении разодетой в пух и прах свиты подъехал к воротам и громогласно предложил городу сдаться на его милость. Разумеется, ему отказали. Картинно изобидевшись — куда там до него современным актёришкам — Кулхас ускакал, а к стенам подступили его кельтские вояки.


Прикрываясь щитами, размахивая длинными мечами, а уж гвалт стоял — уши затыкай! Периодически то в стену тюкнет галька, то в щит кельта — пращники ведь с обеих сторон были тщательно отобранные, в курсе расклада, и свинца зря никто не тратил. Зачем, когда галька есть? Немножко постреляли кельтские лучники, немножко мы. Атакующие кельты швыряли горящие дротики — чаще с недолётом, втыкая в земляной вал, но пару раз и в деревянный парапет стены — пришлось заливать водой.

Потом они выкатили онагр, в самом деле оказавшийся небольшим и чисто зажигательным — он даже с колёс не снимался для стрельбы. Дымный след от горящих снарядов — небольшой булыжник, обвязанный вымазанной в дёгте паклей — выглядел эффектно, но серьёзных разрушений лёгкий снаряд не причинял. А потом артиллеристы Кулхаса и вовсе образумились и стали обвязывать паклей вообще небольшие вязанки мелко нарубленного хвороста.


Кое-где в городе, конечно, занялся огонь, но все повсюду были к этому готовы и тушили очаги возгораний сразу же. Как и подобает порядочным людям, с которыми честно договорились, осаждающие не стали томить нас до позднего вечера. Они ещё рычали под стеной и потрясали мечами, когда другая часть войска начала быстренько свёртывать бивак, а онагр, расстреляв десяток бутафорских снарядов, укатили к остальным, стоящим среди обозных телег. Буяны под стенами ещё покричали и мечами поразмахивали, мы со стены поделали то же самое — в общем, хорошо погудели. Вот так бы всегда и воевать!

В награду за вчерашние «ум, наблюдательность и понятливость» каждый из балеарцев стал богаче на три карфагенских статера, а я — и на все пять. Для полного счастья не хватало только встречи с Велией, которую мать снова засадила под строгий домашний арест. Может, и не интересовали её особо тонкости вроде той, сколько там раз мы с её дочуркой поцеловаться успели, но допускать «толстости» она уж точно не намеревалась. Однако Алтея снова пришла и скрасила мне вечер, а заодно и передала маленькое — только на мизинец мне и налезло — простенькое бронзовое колечко со строгим наказом не вздумать его потерять. Не для того оно вместе с одной маленькой бронзовой монеткой в одном свёртке целую ночь в храме пролежало. В храме Иуны, кстати говоря, куда Алтея сама относила этот свёрток по поручению молодой госпожи. Чужеземец не знает этой иберийской богини? Ну, у финикийцев Астарта по этой же части, у этрусков — Турана, у греков — Афродита. А перед этим Алтея носила отдельно ту монетку в кузницу, где в ней пробили маленькую дырочку — как раз нитку продеть можно. Колечко — вот оно, мне передать велено, а монетку Велия у неё после храма забрала и ничего не объяснила. Алтея, впрочем, и без объяснений догадывалась, но мне разжёвывать наотрез отказалась. Если не знаю ни одной из названных мне богинь — невелик труд и у сослуживцев поспрошать, а когда просветят — и сам кое о чём догадаюсь, если не дурак. Например — какой именно богине своей собственной страны помолиться, да жертву принести. В том, что как раз «своей» богини соответствующей специальности я и не знаю, я признаваться служанке, конечно, не стал. К чему эти тонкости, когда понятна «толстость»?

Проходя на следующий день по рынку, мы с Васькиным обратили внимание, что с невольничьего помоста куда-то исчезли все рабы-военнопленные, которых давеча никто и по дешёвке брать не хотел. Оказалось — вчера вечером всех купили оптом. А в оружейном ряду существенно поубавилось предлагаемого на продажу оружия. Причём, осталось дорогое, богато изукрашенное, а вот простое и дешёвое исчезло почти всё. У отца Нирула, например, разом ушло три фалькаты, пять кинжалов и шесть наконечников копий. И скупил оружие один и тот же человек — небогатый, кстати, с виду, по описанию здорово напоминавший того, скупившего рабов-военнопленных, как его описали работорговцы…

— Сколько будет два плюс два? — глубокомысленно спросил меня наш испанский мент.

— Сколько нужно, столько и будет, — столь же глубокомысленно ответил я ему.

— И кому могла понадобиться маленькая частная армия?

— Причём, заметь, из отчаянных сорви-голов, ради свободы готовых на всё.

— Ради СКОРОЙ свободы, — уточнил Хренио, — Держать их в рабстве долго я бы не рискнул!

— Значит, скоро узнаем?

— Похоже на то…

Тордулу мы, конечно, доложили — и о странных фактах, и о своих мыслях по их поводу, и наш командир тоже изрядно озадачился этим вопросом. Но поразмышлять на эту тему как следует не дали ни нам, ни ему…

— На стены! Все на стены!

Мы-то думали, что все восставшие турдетанские пейзане ушли с войском Кулхаса преследовать и добивать римлян, но оказалось, что не все. Вряд ли вождь имел к этому какое-то отношение. По опыту мы уже знали, что не очень-то подчиняются верховным вождям отдельные «партизанские» главари. Похоже, несколько как раз таких отрядов и решили попробовать на зуб ведущую какие-то непонятные их простым крестьянским мозгам игры Кордубу. И находятся же такие твердолобые! Шли бы себе с Кулхасом римлян бить. Своих мозгов мало — вождь на то есть! Так нет же, обязательно надо некоторым именно под Кордубой шею себе сломать!

— Судьба у них такая! — заключило наше начальство, и мы получили инструкцию — без особых причин не убивать и не калечить, но при наличии таковых не миндальничать. А горе-повстанцы, похоже, задались целью предоставить нам таковые причины. А иначе зачем, спрашивается, стали бы они переться к стенам с крючьями на верёвках и с лестницами? Мы выстрелили по несущим лестницы, стремясь пока лишь подранить для вразумления, но передовые «партизаны» уже подбежали и закинули крючья. Часть их сорвалась вниз, но часть зацепилась, и по их верёвкам полезли первые жаждущие героической смерти. Хрясь! Даже под мечом верёвка на весу не пожелала быть обрубленной с одного удара, и мне пришлось пилить её зазубринами на клинке у рукояти. Это помогло — последние волокна лопнули, и взбирающийся по ней «народный герой» тяжело рухнул вниз, шлёпнулся и заорал от ушиба. Вот там и отдохни, авось поумнеешь! Сразу три крюка зацепились за зубцы парапета. Один из них, верёвку которого не успели натянуть, я отцепил и сбросил — удачно сбросил, судя по воплю внизу. Верёвку второго пришлось рубить — она хорошо легла в одной точке на деревяшку и разрубилась в этом месте без возражений. Этот «альпинист» тоже приземлился для вразумляющего отдыха. Но с третьей я ничего уже поделать не успевал…


Пейзанин в чёрном плаще и с бородатой харей нарисовался между зубцами с явным намерением проникнуть за парапет.

— Лезь обратно! — дружески посоветовал я ему, — Я сегодня добрый!

Пару мгновений этот «вышедший родом из народа» переваривал услышанное, аж шестерёнки в мозгу скрипели, но… Или я пока ещё плоховато изъясняюсь по-иберийски, или «партизан» попался уж больно непонятливый. Вместо того, чтобы последовать доброму совету, он закинул ногу, подтянулся, выпрямился и потащил из ножен меч.


— Ну, извини, хрен ты угадал! — это я уже не стал переводить на иберийский. И лениво, и никчему это покойнику. Кажется, это была первая жертва «партизанского» штурма. Но что бы вы делали на моём месте? Ждали бы, пока сами схлопочете по кумполу? Так это было бы недолго и, кстати, очень больно. Римский гладиус старого «галльского» образца тяжёл и неуклюж — не зря Кулхас великодушно подарил эту часть трофеев безоружным крестьянам безо всякого дележа. Но ведь и ломом можно охреначить сдуру по самое «не балуйся»! Оно мне надо, спрашивается?

«Партизаны» оказались упёртыми. Пока мы разбирались с «альпинистами», подобрались остальные — с лестницами. Лестницы были тяжёлые, из добротных лесин связанные, да и лезли по ним густо. Парочку удалось опрокинуть, и на месте их падения образовалась изрядная свалка. По остальным бодро взбирались кандидаты в мёртвые герои местного народного эпоса, и уже никак нельзя было отказать им в желаемом. Да и рассердились мы уже, откровенно говоря. В конце концов, сколько ж можно терпение-то наше испытывать!

Три человека из городской стражи уже сложили свои головы на стене, червёртого сдёрнули крюком и изрубили внизу, да и из наших одного копейщика зацепили фалькатой, а вечно невезучего Серёгу отоварили обухом топора по лбу. Народ озверел и дрался уже всерьёз.

— Мы вас прикроем, а вы стреляйте! — предложили нам копейщики из городской стражи, и Тордул одобрил разумное разделение труда. Снизу бестолково, но плотно постреливали каменюками «партизанские» пращники, и их следовало несколько урезонить. Этим мы и занялись, поскольку с лезущими по лестницам копейщики уже наловчились неплохо справляться и без нас.

По нашей прямой местной специальности дело у нас пошло куда веселее, да и наши пращники с тремя лучниками-горцами поддержали, и вскоре обстрел со стороны противника существенно поутих. А там уже и прочие «партизаны» поугомонились, обескураженные неудачей. Покричали под стеной, поразмахивали оружием, да и отошли.

— Вот это правильно! Война войной, а обед — по распорядку! — одобрил Володя.

Обедать, впрочем, только наше командование отправилось по человечески, к Ремду, а нам был доставлен оттуда на стену «сухпай». Настроения мне это не прибавило, поскольку за обедом я намеревался «не наесться» и прогуляться в дом «за добавкой», при выпрашивании которой разведать, в каком его закутке строгая мамаша держит Велию. Увы, приказ командира был строг — не сметь отлучаться со стены. Более того, после обеда на неё стали подтягиваться и вооружённые горожане. Явился и наш начальник — почему-то в сопровождении трёх домашних рабов «досточтимого».

— С вами мы точно победим, вы только под ногами не путайтесь! — сказал им один из наших туземных камрадов при виде того, как они держат копья и щиты. Ржали все кроме двух ветеранов, один из которых задумчиво проговорил:

— Тордул зря ничего не делает…

После обеда «партизаны», тоже подкрепившиеся и вспомнившие, что они на войне, снова предприняли попытку штурма, который мы отразили уже куда легче, поскольку с самого начала не церемонились. Посменно, по пять человек, нас прогуляли «до ветра». Ужин — в виде такого же «сухпая», как и обед — нам снова доставили на стену, вместе с боеприпасами. А после ужина вернувшийся с нормальной человеческой трапезы командир вдруг подозвал к себе пятерых копейщиков, что-то сказал им, и они, стараясь не привлекать к себе внимания, по одному спустились со стены. С ними ушёл и один из пришедших в обед вооружённых рабов. Мы едва успели выкурить пущенную по кругу трубку, когда Тордул подозвал нас и второго из рабов:

— Спускаетесь тихо по одному, ждёте его, — начальник указал на раба, — Он поведёт вас. Идти тихо, на глаза никому не попадаться. Делать всё, что он скажет.

Раб повёл нас такими задворками, что сами мы точно заплутали бы. Периодически по его знаку мы замирали, затем, когда он давал отмашку, продолжали движение. Чтоб совсем уж никому на глаза не попасться — это, конечно, едва ли, город есть город, и старушка какая-нибудь глазастая найдётся всегда, но видевших нас было немного, и все они были заняты собственными делами. Наверное, мы обошли полукругом добрых полгорода, когда совершенно неожиданно раб вывел нас к заднему двору дома Ремда, где перед нами раскрыли калитку.

— Входим тихо, по одному, прячемся в пристройке, — проинструктировал нас раб.

Так мы и сделали, понимая, что наше командование запланировало что-то явно серьёзное — непохоже это было на вчерашнюю игру в солдатики с вояками Кулхаса. Никто ничего не объяснял, но и так была понятна главная суть — для чужих глаз и ушей нас здесь нет, мы по прежнему на стене. Так же тихо появились через некоторое время все три лучника и ещё три копейщика в сопровождении третьего раба. А потом, ещё через какое-то время, тем же путём незаметно нарисовался и наш начальник с ещё четырьмя копейщиками. А десятка полтора воинов начальника рудника с им самим во главе, не таясь, покинули двор через основные ворота и протопали куда-то в направлении стены. Смеркалось, и похоже было на то, что официально мы на стене и ночуем…

— К обеду так и не вернулся посланный с утра на рынок раб, — сообщил нам командир, — Раб надёжный, обращались с ним хорошо, собирались скоро дать «вольную» — сам он уж точно не сбежал бы. Я вспомнил то, что вы рассказали мне, и поговорил с досточтимым. Он считает, что этой ночью нам следует ожидать незваных гостей, и в этом я с ним согласен.

Лучников-горцев и примерно половину копейщиков Тордул разместил в пристройках и прочих неприметных закоулках двора, нас с остальными копейщиками — в самом доме. Так же — примерно пополам — были рассредоточены и вооружённые рабы.

Увидев меня в доме, «почтенная» Криула фыркнула, но заострять вопрос не стала. Видимо, решила, что на виду у стольких людей организовать ей незапланированного внука я едва ли сумею. На сей счёт, впрочем, если рассуждать чисто теоретически, у меня имелось своё особое мнение, основанное на том факте, что добрая половина этих «стольких людей» состояла из моих друзей и сослуживцев. Но только теоретически, поскольку сама её дочурка, при всей её показной шаловливости, деваха правильная, и до свадьбы, скорее всего, хрен даст. Ну, в крайнем случае — до помолвки. После, вроде бы, по иберийским обычаям, вообще-то — в приличных семьях — тоже пока ещё нельзя, только после свадьбы, но если очень уж невтерпёж, то все всё поймут правильно, гы-гы!

— Твоя! — шепнул мне с ухмылкой напарник-копейщик, полностью подтверждая моё особое мнение, — Иди пообщайся, я покараулю.


Будь Велия «из таких» — мы б точно успели немножко «поразмножаться». Впрочем, это было, пожалуй, единственное, чего мы с ней не сделали — остальное мы сделали практически всё. В процессе исследования её тела быстро нашлась и монетка, о судьбе которой отказалась рассказать мне Алтея. Нашлась там, где я и ожидал — меж верхних выпуклостей, подвешенная на шее на тонком малозаметном шнурке…

— Мама говорит, что ты околдовал меня, хи-хи, и я сошла с ума!

— А что, если и в самом деле околдовал?

— Может, и околдовал — за тобой такое водится, хи-хи!

— И что ты сама об этом думаешь?

— Думаю, что способность околдовывать не повредит и моим детям…

Мы бы с удовольствием и всю ночь так прообщались, но злоумышленники как-то не удосужились согласовать свои планы с нашими. Обычно ночные нападения происходят ближе к утру, когда сон особенно сладок и крепок, но в данном случае они спешили. Около полуночи в отдалении забрехала собака, затем ещё одна, поближе. Командир стал обходить наши «секреты», и напарник тихонько свистнул мне, предупреждая, что пора бы и честь знать. Увы, пришлось отлипнуть от Велии, возвращаясь к «бдительной охране и стойкой обороне».

— Со своей успел пообщаться? — ехидно поинтересовался начальник, проверив нашу с напарником бдительность, — Чую, скоро уже будет не до того…

Не могу сказать, чтобы я был таким уж рьяным сторонником «пункта первого в уставе», но на сей раз как-то не нашлось у меня с ним разногласий.


И точно — с улицы раздались тихие шаги, шёпот, затем шорох, и над оградой двора возникли головы. Непрошенные гости ловко, тихо и сноровисто преодолевали забор и приземлялись во дворе…

Наши тоже не шумели — до тех пор, пока ограду не преодолели все желающие. После этого их начали старательно прореживать. Свистнули стелы, с хрустом нашли свою цель дротики, прозвучали первые сдавленные вскрики. Кто-то где-то упал, но дело ещё только начиналось. Проникшие во двор были уже не пейзанами. В суматохе тускло блеснули клинки и раздался лязг железа, без которого не решаются почему-то в этом мире серьёзные споры. И пока затруднительно было разобрать в темноте, за чьей стороной признаёт правоту одна капризная сучка, именуемая Фортуной. По той же причине не стоило пока и нам пытаться повлиять на её решение своими болтами.


Тем более, что характерный шорох раздался и у стены дома — кое-кто явно намеревался проникнуть в него не через главный вход. Так и есть — заскрипела черепица кровли. Как раз в возникшие над ней силуэты мы и шмальнули и кое-кого завалили, судя по вскрикам и грохоту упавших, но трое спрыгнули во внутренний дворик дома. Настырные ребята! Мы даже не успели перезарядиться, когда наши камрады-копейщики уложили их дротиками. Но с основного двора рвались новые смертнички, сумевшие как-то потеснить наших. Этих мы встретили болтами, но хватило, увы, не на всех. Не хватило на оставшихся и последних дротиков наших камрадов, так что пришлось и нам взяться за мечи. Кое-кому из наших не повезло — пара-тройка из нападавших весьма ловко обращалась с оружием. Один уже проник между колоннами входа, и его фальката внушала уважение. Едва ли он последует дружескому совету прогуляться на хрен…


Мы с Васькиным заступили ему дорогу. Фальката не очень-то удобна для классического фехтования и уколов, но её рубящий удар в умелых руках страшен. Щит же у него тоже был не плетёный, а самый настоящий, и попытка продырявить его успехом не увенчалась. Зато уж моей цетре досталось по первое число! Невесело пришлось и Хренио, цетра которого оказалась пожиже моей и пришла в негодность уже после второго удара. Поодиночке этот кельтибер — в мерцающих отблесках ночного светильника я узнал одного из продававшихся давеча военнопленных — наверняка уделал бы нас обоих, раз уж нам и вдвоём приходилось несладко. Но тут между нами пролетело увесистое копьё, вонзившееся в его щит — удачно попало, не в умбон, и это была неоценимая помощь. Никто не пробовал орудовать щитом, в котором застряла двухметровая жердь? И не советую! Кельтибер в моих советах не нуждался и сам отбросил бесполезный щит, выхватив вместо него нож, с которым тоже был явно не на «вы». Эх, расстрелять бы сейчас этого бугая на хрен из арбалетов! Но Володя с Серёгой рубились в соседнем проёме между колоннами и помочь нам ничем не могли — судя по упомянутой Серёгой гулящей девке, он только что опять словил очередной фингал. Нет уж, если мне суждено разбогатеть — хрен куплю помпезную греческую хибару с открытым входом-колоннадой!

Всё-таки с помощью гулящих девок, чьей-то матери и — боюсь, что в меньшей степени — наших мечей, мы его сделали. Не проткнули молодецким выпадом, а «пописали» методом уличной шпаны, после чего только и смогли наконец добить истекающего кровью. Не сразу, впрочем. Нарисовался ещё один ухарь, явно предлагая нам сыграть «на бис», только уже с ним. Нам стало как-то не смешно, но снова подоспела неожиданная помощь — в виде доброго арбалетного болта, легко пронизавшего его щит и вошедшего в тушу. Он ещё хватал ртом воздух, когда мой меч распластал его руку с фалькатой, а меч Васкеса проткнул ему бочину. Потом мы в два меча дорубили в капусту первого бугая и шуганули ещё одного, не пожелавшего становиться третьим. После этого подоспели наши копейщики, только что ликвидировавшие вторую попытку проникнуть во внутренний дворик по крыше. А затем я спохватился, что не понял юмора. Кто шмальнул из арбалета — моего, судя по силе выстрела — если у нас у всех алиби?


Обернувшись — за спинами сменивших нас копейщиков это было уже не столь опасно — я увидел Велию и Алтею, пыхтящих над моим агрегатом и «козьей ногой».

— Помоги им, солдат! — усмехнулась «почтенная» Криула, возившаяся с Велтуром над одним из наших старых арбалетов.

Мы снова взялись за свои машинки, с которыми, в отличие от «гражданских», обращаться умели. И уж всяко лучше, чем с мечами. Копейщики удерживали противника, а мы его расстреливали — разделение труда, млять, как и положено в нормальном цивилизованном обществе. Да и во дворе наши, потеснённые ранее, сгруппировались и перешли в наступление, а на улице, судя по характерному шуму, работали те, кого не было во дворе и в доме — копейщики начальника рудника и все наши пращники. Потом оттуда полетели дротики и во двор — дружественные дротики.


Уцелевшие налётчики заметались и бросились к ограде, но мало кто смог её преодолеть. А вот на улице дело ещё продолжалось.

— Да сколько ж их там! — вскричал Тордул, — Копейщики и лучники остаются с досточтимым Ремдом! Аркобаллистарии — за мной!

Мы взобрались на помост у ограды и прифонарели — хороша «шайка грабителей»! Прилично их ещё оставалось! Они уже потеряли кураж и отходили, но ещё огрызались. Нашлись у них и лучники-кельты, которыми мы и занялись в первую очередь.


Расстрел сверху — это же классика жанра! Стрелки противника отправились к праотцам, так и не успев понять, что происходит. Остальные успели, и их это не вдохновило. А по улице слышался уже и топот небольшого отряда городской стражи, и это окончательно сподвигло противника взять ноги в руки. Но отпускать их просто так никто, конечно, не собирался — слишком уж много накопилось вопросов, на которые ответить мог, по всей видимости, только их главарь. Некоторые пытались ускользнуть дворами, но их загоняли в тупики, где и расстреливали, не вступая в предлагаемую ими рукопашную.


А группа человек в шесть укрылась в большом здании, явно складском — похоже, там и была их база. Оттуда снова полетели стрелы и дротики, свалившие двоих наших, и Тордул приказал выкурить последних бандитов оттуда огнём — с владельцем склада как-нибудь уж утрясёт разногласия и «досточимый» Ремд. Судя по невзрачности деревянного строения, вряд ли там хранится что-то очень уж ценное.

Горящие болты, прочертив огненные трассы, влетели в окошки. Пока внутри гасили их, мы всадили новые в стены и крышу. В конце концов огонь весело затрещал, а защитники склада запаниковали. Двое попытались прорваться, но одного уложили мы, другого — копейщики начальника рудника, а пращники принялись методично обстреливать горящий склад камнями, не тратя свинца. Там что-то заорали, но крик перешёл в сдавленный стон — кажется, главарь весьма радикально пресёк «пораженческие настроения» кого-то из своих. Прогоревшая крыша начала рушиться, и снова там раздались вопли.


Потом оттуда выскочили трое оставшихся — мы перезаряжались и сразу встретить их болтами не могли, а копейщики — городские, не наши — сплоховали. В короткой схватке пало трое из них и двое бандитов, а последний прорвался и побежал у самой горящей стены, обдающей его искрами. Наши болты миновали его, а он у самого угла на краткий миг обернулся…


— Дагон! — выдохнули мы с нашим ментом, узнав освещённое пожаром лицо финикийца. Рушащаяся стена затрещала, и я не сразу понял, отчего тот вдруг дёрнулся и едва не выронил окровавленную фалькату. А когда понял — переместился так, чтобы прикрыть охреневшего Хренио от лишних глаз. Точнее — его пистолет.

— Каррамба! Млят! — выругался испанец, когда пошатнувшийся враг скрылся в дыму и темноте.

— Прячь пушку! — напомнил я ему, и не думая попрекать тремя потраченными патронами…

Хотя Дагона так и не нашли ни среди мёртвых, ни среди живых — что, учитывая его опыт и сноровку, было не очень-то обнадёживающим признаком, Васкес был всё-же уверен, что уж одним-то выстрелом точно попал в него и ранил достаточно серьёзно. В попадании не сомневался и я, но вот насколько оно серьёзное? В том, что он околеет от раны где-нибудь в неизвестном нам укромном месте города, у меня как-то уверенности не было. Живучий, урод, раз ушёл! И ведь как-то же он проник в город в далеко не самой простой для этого обстановке!

— С посланцами Кулхаса под видом одного из их свиты! — разгадал наконец Хренио этот ребус. Но оставались и другие, посложнее. Например, где финикиец взял ещё людей, которых у него оказалось больше, чем было купленных им на рынке военнопленных. Ведь вольная городская гопота никогда не пошла бы на такую акцию, после которой когти надо рвать из Кордубы и никогда больше в неё не возвращаться. Зачем это городским? Значит, это тоже были рабы из тех, которым нечего терять. Раз так — кое-что становилось понятным. Получив свободу, они всё равно не собирались оставаться в городе — почему бы и не заслужить её, славно покуролесив перед уходом с оружием в руках? А торопились они оттого, что нужно было ещё успеть выйти к городским воротам и захватить их, дабы уйти беспрепятственно. Но вот кто продал Дагону недостающих рабов? И где он взял такую прорву денег на людей и оружие? На эти загадки у нашего испанского мента разгадок пока не находилось.

Ситуация значительно прояснилась, когда собственное расследование провёл «досточтимый» Ремд. У него-то, в отличие от Васькина, были и связи, и осведомители, и личное влияние в городе. Ещё утром «досточтимый» выяснил, что партия рабов, купленная ранее и закованная в цепи, поскольку предназначалась для отправки на рудники, была тоже перекуплена в тот день у их владельца человеком, похожим по описанию на неуловимого финикийца. И расплачивался тот серебром, как и с продавцами на рынке. Даже по весу потраченные финикийцем монеты были неподъёмны для него, не говоря уж о ценности, и получалось, что раздобыл он их уже в городе. Ну и какой же дурак дал ему такие деньжищи?

Это Ремд выяснил уже днём. Оказалось — не дурак, а очень даже известный и уважаемый в Кордубе человек, член городского совета и достаточно богатый, чтобы установленная сумма не разорила его. Разве бывают такие дураками? А что дал столько серебра взаймы «первому встречному» — так ведь не у всякого из «первых встречных» найдётся при себе печать одного из богатейших купеческих семейств Гадеса — такая, с которой соответствующее заёмное письмо будет немедленно этим семейством обналичено. Что за семейство такое — этого ни широкой городской общественности, ни нам, наёмной солдатне, знать не полагалось, но по то разгневанному, то злорадному лицу «досточтимого» несложно было сообразить, что уж ему-то сия великая тайна известна…

18. Программа перевооружения

— Привет, рабовладелец! — шутливо окликнул меня утром Володя.

— От рабовладельца слышу! — так же шутливо отбрил я его.

Слуг мы себе перед отправкой обратно на рудник приобрели все, так что все теперь в этом смысле друг друга стоили. Да, простые иберийские рабовладельцы — кто ж мы ещё-то?

— А за рабами, значит, опять нам следить?! — грозно вопрошают своих половин Юлька с Наташкой, картинно уперев руки в боки.

— Макс с Васькиным своих вообще без присмотра оставить не боятся! — отвечают те, пожимая плечами.

С утра у нас стрельбы. Новые арбалеты к нашему возвращению уже ждали нас готовые, и теперь мы тренируемся в стрельбе из них — по одному, залпом и парами, периодически перетасовываемыми, дабы каждый умел взаимодействовать с каждым.

— Чтобы вступить в рукопашный бой, разведчик должен прогребать где-то автомат, пистолет и стреляющий нож, после чего найти ровную площадку и встретить на ней такого же раздолбая! — хохмит Володя, — Поэтому мы, господа арбалетчики, будем изучать не рукопашный бой, а тактику действия малых подразделений!

Но это, конечно, шутки. Отстрелявшись, мы вступаем и в рукопашную схватку — парами и двое на двое, тоже периодически меняясь. Если в бою «двое на двое» в паре с тобой Серёга — проигрыш гарантирован, но зато это неплохая тренировка в бою одного против двоих. Лишнюю минуту при таком раскладе продержаться — тоже немало, а в реальном бою зачастую и спасительно. Иберийские камрады поначалу посмеивались при виде наших деревянных мечей, но посмотрев на наши бои в полный контакт, смеяться перестали. Настоящим оружием мы давно бы уже перебили друг друга на хрен.

После завтрака у нас верховая езда. Попытки рысить на флегматичном муле — зрелище прекомичнейшее, комичнее только оттренировывать движения поясницей, как при езде рысью, когда ты на своих двоих — своеобразные движения, совсем другое занятие напоминают, гы-гы! Мы со смеху едва не упали, когда нам показал их обучающий нас ветеран. Но оказалось очень даже нужным — даже на относительно смирных тихоходных мулах. А на горячих иберийских лошадей нам и вовсе ещё садиться рано. Если кто не в курсе — ни нормальных сёдел, ни стремян античный мир не знает. Даже «рогатое» римское седло ещё не изобретено, а чепрак лишь защищает ноги от едкого конского пота, но никак не облегчает удержание задницы седока на спине его скакуна. Поэтому мулов нам для первоначального обучения выделили самых смирных, каких нашли, и эта предосторожность вовсе не оказалась лишней. Уже с первого же занятия по вольтижировке мы вынесли стойкое убеждение, что самое лучшее ездовое животное — это вообще ишак. С него не так больно падать. А Серёгу Юлька теперь, когда не в духе, исключительно «говнюком» кличет. За что? Ну, она-то всегда найдёт за что. А вообще-то — как раз за неудачное падение с мула. Его проклятая животина сбросила с себя не просто на землю, а прямиком в свежеотложенную кучу — ага, вот этого самого, гы-гы!


Она же и ржала тогда больше всех, после чего вознамерилась даже показать нам всем класс, если кто-нибудь соизволит её подсадить — только не этот, который в говне извазюканный, гы-гы! Из всех нас Юлька и в самом деле была на тот момент самой крутой наездницей, имеющей немалый практический опыт — ага, целых три раза на ведомой хозяином за поводья кляче в городском парке! А Серёгу мы тогда едва уговорили сменить гнев на милость и не расстреливать шкодливое животное из арбалета. Для этого Васкесу, у которого получалось лучше всех — кабальеро всё-таки — пришлось махнуться с ним «скакунами». Сейчас-то мы уже более-менее освоились, но пересаживаться на лошадей — нет, пока что-то не хочется. Серёга-то — ладно, судьба у него такая, но нас-то за что в говне валять?

— Что, Макс, опять по малолетке своей скучаешь? — с момента нашего возвращения не проходит и дня, чтоб Юлька не завела эту пластинку.

— Оставь меня, старушка, я в печали! — пытаюсь я отшутиться, но где уж там! «Ивана Васильевича» она, конечно, смотрела и на «старушку» не обижается — и на том, как говорится, спасибо. Но в остальном…

— Ну ты сам подумай, ты же ей в отцы годишься! — это она, конечно, преувеличивает, да и совсем не этот фактор ополчает против моей кандидатуры в зятья «почтенную» Криулу, но эта стерва, конечно, доберётся сейчас и до «тех» факторов…

— И вообще, она аристократка избалованная, и ей такой же аристократ требуется! Ну скажи сам — похож ты на прынца в белом паланкине? — в античном социуме «прынцы» в самом деле чаще в паланкинах путешествуют, чем верхом, так что это даже не прикол ейный, а констатация исторического факта.

— Не похож. И на носильщиков того прынца тоже не похож. Но зато — открою тебе страшную тайну — я похож сам на себя, гы-гы! И почему-то — не знаю уж, почему — некоторым девчатам именно это и нравится, — на самом деле, конечно, я прекрасно знаю, почему это так, и она это тоже знает.

— Самодовольный самец! Д'Артаньян недоделанный! Фон-барон! Рабовладелец!

— Ага, он самый, — логику в её доводах выискивать бесполезно, обезьяны вон лучше пускай вшей друг у друга выискивают, но Юльку бесит то, что меня хрен прошибёшь.

— Ну Макс, ну зачем тебе эта дикарка? Ты же современный образованный человек, а она кто? Аборигенка же дремучая, обезьяна туземная, только с дерева слезла!

— Ага, и с большим кольцом в носу, гы-гы! Кстати, отличная идея, надо будет ей подсказать — наверняка прикольно будет смотреться! Особенно, когда она по-гречески что-нибудь будет декламировать, — я дурашливо закатил глазки — типа, от предвкушения.

— Фетишист! А она, между прочим, суеверная религиозная мракобеска! А ещё — закоренелая рабовладелица! Ведь подкладывала же она под тебя свою рабыню? Подкладывала, я знаю! Салтычиха она малолетняя, вот она кто! — вообще-то Салтычиха была по совсем другой специализации, но буду я ещё доказывать чего-то этой…

— Зато КАКУЮ рабыню! — я снова дурашливо закатываю глазки. На самом деле Алтея, хоть и недурна, но самой Велии ну никак не затмевает, но Юлька-то ведь её не видела, гы-гы!

— Ну конечно, девчонка из знатной и богатой семьи! Приданое, связи, карьера! Завидная невеста!

— Ага! И КАКАЯ! — на самом деле в древних языческих социумах за невесту выкуп платить полагается — вроде мусульманского калыма. Так что в смысле приданого тут, как и у мусульман, чаще всего где-то то на то и выходит. Карьера — ну, Велия ведь не вполне законная, и суперкарьеру мужу едва ли обеспечит, но об этом Юльке уж точно знать никчему. Слишком длинный язык…

— И вообще, Макс, ну тебя в задницу! Затрахал ты уже! — вот он, великолепнейший образчик обезьяньей… тьфу, женской логики — оказывается, это я её затрахал, гы-гы, — В Гадесе твоя капризная и расфуфыренная малолетка, а ты тут, в этой дыре!

— Ага, в Гадесе, — и я опять предвкушающе закатываю глазки, отчего Юлька возмущённо фыркает и оставляет меня наконец-то в покое. То, что их не взяли в Кордубу, они с Наташкой простили нам лишь тогда, когда услыхали о наших не самых безопасных приключениях в пути и на месте. А Гадес — он ведь куда круче Кордубы. Это всё равно, что Орехово-Зуево какое-нибудь с Москвой сравнивать… ну и не садист ли я после этого, гы-гы?!

И поделом ей, потому как — нехрен! В смысле — нехрен мне на больную мозоль наступать. Увы, тут Юлька права — я тут, а акселераточка моя в Гадесе. Серьёзный фактор, со счёта не сбросишь. Не зря ведь мамаша ейная, упорно тёщей моей становиться не желающая, в последний день жлобствовать не стала и попрощаться нам дала. Даже — и спасибо ей за это огромное — наедине нас тогда ненадолго оставила. Очень ненадолго, дабы внука нежеланного я ей сделать не успел, но уж наобнимались и нацеловались мы с девчонкой всласть. Типа, пусть уж помилуются напоследок. Ну, насчёт «напоследок» — это мы ещё очень даже будем посмотреть! Зря, что ли, все наши иберийские камрады Велию давно уже «моей» кличут, не говоря уж о наших? Но если наши полушутя, то «сипаи» — полувсерьёз, а кое-кто и просто всерьёз, без всяких «полу», а ведь им это дело виднее, надо полагать. И зря, что ли, на моём мизинце вот это бронзовое колечко? Это в нашу современную насквозь атеистическую эпоху древний обычай выродился в банальную символику, а в этом мире все насквозь «религиозные мракобесы», ежели по Юльке. В этом мире и это колечко, и та монетка на ниточке — вовсе не пустые символы, а своего рода магические амулеты, призванные охранять и оберегать то, на что настроены. Для того и пролежали вместе целую ночь в храме соответствующей по специльности богини, как бишь её там… Религиозный эгрегор — великая сила.

А ещё великая сила — вера. Вот почему, например, даже у сильного паранормала тот же телекинез почти никогда перед глазами у зевак не получается? А очень просто. Когда никто не наблюдает, а сам ты от современного атеистического эгрегора, как и от всех прочих, отрешён — твоей веры хватает, поскольку ничего ей при этом не противостоит. А вот когда ты пытаешься продемонстрировать эффект зевакам, то твоей вере в то, что ты это можешь, противопоставлена ихняя вера в то, что это невозможно — для человека по крайней мере. Да еще и эгрегором атеистическим усиленная, а эгрегор этот через означенных наблюдателей как раз на тебя в тот момент и нацелен. И неважно даже, посрамить тебя желают эти наблюдатели или — напротив, искренне желают тебе успеха. Абсолютно без разницы. Вера — она глубже и эмоций, и желаний. И что в результате? Правильно — пшик! Сумма векторов, в данном случае направленных противоположно. Но в этом мире — иначе. Верит «почтенная» Криула в то, что околдовал я её дочурку, или просто в раздражении ляпнула — это тонкости. А «толстость» в том, что в саму возможность подобного она верит безоговорочно. И сама её дочурка верит в такую возможность безоговорочно — вот, даже и задачу эту сама же мне и облегчила — прекрасно зная и понимая, что делает. И весь окружающий нас античный социум верит в такую возможность безоговорочно, и это прописано в тутошнем эгрегоре. И получается — правильно, такая же сумма векторов, только на сей раз сонаправленных — со всеми вытекающими. Никакой мистики, голая физика. Квантовая физика, кстати, давно уже «эффект наблюдателя» признаёт. Может, в этом мире и телекинезить полегче окажется? Не пробовал, а надо бы попробовать — облегчающий ходьбу эффект «частичной невесомости» тут работает прекрасно. Обязательно попробую и телекинез — как-нибудь позже. Сейчас — увы, пока не до того…

Надо работать — и деньги зарабатывать, и оснащаться. За прошедшие с нашего возвращения две недели Нирул уже выплавил с десяток слитков чёрной бронзы и пару слитков — «нечёрной», но тоже вполне себе бериллиевой. По той же самой технологии выплавлялась, по той же и термообрабатывалась, это я парню строго велел, только «заклинания» я ради конспирации читал другие. Для первого раза, требующего особой торжественности — как-никак, «жертвуем» богам на сей раз весьма дешёвые камешки, и требовалось убедительно объяснить им, что искренность жертвы важнее — я зачитал «Манифест барона Врангеля» — один из стихотворных перлов Демьяна Бедного, который, как известно, был «мужик вредный». Мы-то, в отличие от поколения моих родителей, в школе его уже не проходили, но в интернете он мне попался и весьма понравился, так что вызубрил я его с удовольствием. Когда знаешь в общих чертах, каким НА САМОМ ДЕЛЕ был пресловутый Чёрный барон, то и перл «дюже вредного мужика» воспринимается совсем иначе. Наше поколение, кто интересовался, знало — оттого и убрали его из нашей школьной программы…

— Часы с полёманний пружина,

Есть власть советский такова.

Какой рабочий от машина

Имеет умный голова?

Какой мужик, разлючний с поле,

Валляйт не будет турьяка?

У них мозги с таким мозоля,

Как их мозолистый рука!

«Ассистировавший» мне в тот день Серёга ржал, как сивый мерин, что и требовалось для должного задабривания нашего великого божества Авося. Потом я, естественно, упростил процедуру, зачитывая при обходе плавильни «Однажды осенью…» — доводилось слыхать? Нет? И чему вас только в школе учили, гы-гы! Ладно, тогда слухайте сюды:

Однажды осенью, обходя окрестности Онежского озера, отец Онуфрий обнаружил обнажённую Ольгу. «Ольга, отдайся! Озолочу, особняк отгрохаю!» Ольга отдалась. «Отче, отдавай обещанное!» «Отойди, окаянная! Обоссу — околеешь!» Ольга, обидевшись, откусила отцу Онуфрию окаянный отросток.

Володя-то учился в правильной школе, и прикол этот знал. Но в обстановке магического священнодействия и юмор получался дополнительный, так что и в этом случае свою долю священного веселья Авось получил сполна.

Испытания первого слитка после термообработки показали его полное соответствие по свойствам «настоящей» чёрной бронзе, что привело начальника рудника в неописуемый восторг. Он уже мысленно нарисовал себе картину маслом, как мы с ним скупаем втихаря простенькие дешёвые бериллы, стоящие сущие гроши по сравнению с аквамаринами, а все ценные самоцветы захомячиваем. По правде говоря, была у меня сперва такая мысля — поди хреново! Разве трудно вместо отсутствующей в обычных бериллах примеси железа добавить в порошок обычной железной окалины из кузницы?

Но подумав, я решил сию «бизнес-идею» попридержать при себе. Во-первых, я не собирался торчать здесь всю жизнь, а с уходом отсюда неизбежно терял свою долю в этом прекрасном «левом» бизнесе. Какие расклады будут на новом месте, я не знал, так почему бы не прихомячить ценную идею про запас? Запас — он ведь карман не тянет. А во-вторых, бериллиевая бронза — прекрасный пружинный материал. Самые ответственные пружины — в часах, например — делаются в нашем мире из неё, а более дешёвая пружинная сталь используется в менее ответственных целях. Но здесь с хорошей пружинной сталью напряжёнка, и пружинной бронзе достойной альтернативы не наблюдается. А значит — её цена не должна быть заоблачной.

Без железной присадки слиток «нечёрной» бронзы чернеть, естественно, не пожелал, и начальник рудника, конечно, был изрядно этим разочарован. Кто ж примет по настоящей цене «ненастоящий» товар? Зато коммерческий интерес к моим экспериментам он потерял полностью и дал мне на них полный «карт-бланш» — при условии, конечно, что не остановится и производство «настоящей» чёрной бронзы. Цена меди, не говоря уж о древесном угле, была настолько пустяковой по сравнению с ценой аквамаринов, что за некоторый её перерасход никто с него особо не спросит. Ясно же, что наш будущий мастер пока ещё молод и неопытен, и не всё у него пока получается, так что некоторые дополнительные затраты на его обучение неизбежны. В результате у нас накапливалась постепенно и пружинная бронза для моих задумок.

А задумал я очередное перевооружение. Ну, не во всём — применительно к арбалетам это была, скорее, модернизация. Бронзовые дуги вместо ясеневых должны были сделать наше основное оружие легче и компактнее, а пружины под спусковыми рычагами — удобнее и безопаснее в обращении. А вот полной смене подлежало наше холодное клинковое оружие.

Сложнее всего было переупрямить Нирула, который, будучи сыном маститого оружейника, «знал совершенно точно», каким должен быть самый лучший меч. Из самых лучших побуждений парень стремился «предостеречь» меня от «ошибок», дабы мой новый меч был «как у людей». Собственно, с традиционной колокольни он был совершенно прав. Проверенный временем турдетанский меч, унаследованный от древнего Тартесса, был действительно хорош по понятиям этого мира.


Потеснившая его фальката была веянием моды, которая всегда теснит на какое-то время классику, но именно таким и будет клинок римского пехотного «гладиус хиспаненсис» вплоть до ранних имперских времён. Даже длину — сантиметров до семидесяти — он сохранит до времён военной реформы Гая Мария, и лишь после неё укоротится до «стандартных» пятидесяти семи сантиметров для пехоты. А для кавалерии — слегка вытянется, сантиметров до восьмидесяти, превратившись в кавалерийскую спату. Те же примерно семьдесят, максимум — восемьдесят сантиметров вместе с рукоятью составляла обычно длина и более современных клинков, предназначенных для пешего боя. Та же морская абордажная сабля, та же аналогичная ей солдатская пехотная у фузилёров восемнадцатого века, тот же ланскенет или, как его чаще называли, «кошкодёр» немецких ландскнехтов пятнадцатого и шестнадцатого веков. Оптимальная длина, уже не мешающая в тесноте плотного строя, но ещё позволяющая полноценно фехтовать в поединке. Классика — она классика и есть.


Мне же требовалось несколько иное — гибрид турдетанской классики со средневековой. Точнее — позднесредневековой, тоже проверенной временем. Чтобы разжевать Нирулу, что именно от него нужно, мне пришлось взять дощечку и самому обстругать её ножом — я задолбался вырезать классическое для античных мечей выпуклое ребро и нетипичные для них долы по бокам от него — их приобретут лишь позднеимперские римские гладиусы и кавалерийские спаты. Без ребра по делу вполне можно было бы и обойтись, качество металла уж точно простило бы мне этот отход от традиции, но это долбаное «общественное мнение»… Привлекать к своему оружию излишнее внимание мне тоже не хотелось, и я решил не оригинальничать без необходимости. Назначение долов — облегчить клинок, который будет длиннее обычного — Нирул понял и одобрил, но мой вариант «средневековой» заточки вогнал парня в ступор.


— Так никто не делает, господин! — заявил он мне с видом знатока, — Как же ты будешь резать этой частью лезвия? — он провёл пальцем по закругленной паре сантиметров у гарды и тупому углу далее, лишь постепенно плавно переходящему в полноценную заточку «как у людей», — Здесь тоже надо заточить!

— Зачем? Чтобы зазубрины от ударов были глубже?

— У тебя есть щит, господин.

— Но не всегда есть возможность воспользоваться им. Помнишь то нападение на нас — тогда, на дороге? Если бы они успели подготовиться — напали бы на нас внезапно, и нам пришлось бы вступить в бой сходу. А теперь представь себе, что ты — мой враг, и твоя цель — убить меня, а не быть убитым самому. Я иду по дороге, арбалет у меня на левом плече, и я поддерживаю его левой рукой. Ты нападаешь, а моя левая рука занята арбалетом — дашь ты мне время отбросить его и схватить щит?

— Конечно нет, господин. Но ты ведь можешь защищаться и арбалетом.

— Могу, если от этого зависит жизнь. Но арбалету это не пойдёт на пользу. Естественно, я очень надеюсь, что скоро у меня появится на нём новая бронзовая дуга, которой не страшны удары…

— Появится, господин, обязательно появится…

— Ну, спасибо, ты меня утешил. Но арбалет — это не щит и не дубина. Им не дерутся, из него стреляют. Если мне повредят на нём тетиву — это не облегчит мне потом стрельбу из него. Уж лучше я приму удар на меч, из которого мне не придётся стрелять. А при такой заточке зазубрина не будет глубокой…

— Я понял, господин! Её будет легче вывести, не стачивая много!

— Зачем? Я вообще не буду её выводить. Чем она мне мешает? Когда их наберётся достаточно — они только помогут мне надрезать натянутую верёвку или надпилить деревяшку. Чем это будет не напильник? А рубить я ведь всё равно буду вот этой частью, нормально заточенной, — я показал ему половину клинка ближе к острию.

— Но так нигде не делают, господин…

— Так делают у нас, в моей стране. Наши стрелки вообще не носят щитов, и вся их защита в рукопашной — вот эта вот «сильная» часть клинка и гарда. Именно так мы и сражаемся там.

— А зачем закругление у самой гарды?

— Вот смотри, — я взял в руку деревянный тренировочный меч и перекинул указательный палец поверх крестовины, — Когда держишь его вот так — колоть удобнее. Но зачем же мне резать себе при этом палец?


— Такая большая крестовина тоже для этого?

— Ну, это разве большая? У нас бывают и побольше. Да, и для этого тоже, но не только. Когда я держу меч обычным способом и принимаю на него меч противника — он может ведь и соскользнуть вниз. Крестовина спасёт тогда мою кисть от серьёзной раны.

— А рукоятки ваших мечей такие же, как ты нарисовал? — прежде, чем заморачиваться обстругиванием деревяшки, я нарисовал ему рисунок палкой на песке, — Если бы не крестовина — была бы совсем как наша!

— Она и есть ваша, а у нас другие. Но разве я сказал, что турдетанский меч плох? Он мне нравится, просто я хочу, чтобы в моём мече было лучшее и от наших.

Собственно, два массивных шарика на концах раздвоенного иберийского набалдашника — ничуть не худший балансир-противовес, чем одиночный кругляш известного всем по историческим фильмам классического имперского гладиуса. Будущая римская классика технологичнее, но сейчас легионеры с удовольствием пользуются традиционной испанской, да и «классическим» римский набалдашник станет ещё нескоро — вплоть до эпохи Гражданских войн он будет на самом деле всё ещё иметь форму «сердечка», то есть сохранять рудимент традиционного «испанского» раздвоения. Раз нравятся иберам именно такие, и они ничем не хуже «правильных римских» — отчего ж не сделать эту маленькую уступку местной традиции? Вон как глаза у Нирула засияли, урря-патриота местечкового, гы-гы! Теперь, страшно довольный, всё остальное он сделает так, как надо мне. А сколько ещё дней я потратил бы на разжёвывание и уламывание, если бы захотел иметь всенепременно классический «кошкодёр» немецких ландскнехтов?

Самое приятное в работе — это делить с начальником рудника сэкономленные аквамарины. Самому Ремду выбирать и приобретать их недосуг — не царское это дело. У него и помимо нашего рудника немало других забот — два других медных рудника — чёрной бронзой там не занимаются, но они поболе нашего, три железных, один свинцовый, но там ещё и серебро в той свинцовой руде имеется, и основной доход — от него, а не от свинца. Соответственно, и глаз за тем рудником нужен особо бдительный. Поэтому с нами он действует проще, выдавая нашему «царю и богу» деньги, а тот уж сам закупает самоцветы для работы. Уложился в выданную сумму давно установленного размера, продукцией отчитался — значит, всё нормально. А цена на мелкие третьесортные аквамаринчики за тот же вес — дешевле в разы. Можно было бы в принципе вообще экономить прямо сразу звонкой монетой, но ценные камешки легче и компактнее, и их хранить удобнее. Да и не так заметна в этом случае наша «химия», надёжно укрытая от посторонних глаз. В дело у нас теперь идёт исключительно непрозрачный третий сорт, второсортные стараемся менять на него же для дела и на первосортные для себя. Нирул, уже выплавивший последние пять слитков с чисто третьесортным порошком, больше этого не боится и сетует лишь на то, что уж больно трудно запомнить мои «заклинания». Я обнадёживаю парня тем, что постараюсь подобрать специально для него попроще, гы-гы!

После обеда, начитав достаточно похабщины для успешной очередной плавки, я занимаюсь с начальником рудника и его наложницей-бастулонкой финикийским языком. Млять, ну и уродский же язык! Ну неужели предкам этих долбаных финикийцев было так трудно научиться говорить как-нибудь по человечески! Я даже не о письменности ихней, в которой гласных нет — до неё мне вообще как раком до Луны. Тут устной бы речью овладеть! И иберийский-то тоже был для меня нелёгок, ведь ни разу ж не индоевропейский, но там Васькин здорово облегчил мне жизнь своими уроками баскского, а потом и плотное общение с иберами подтянуло меня до более-менее приемлемого уровня. Да и Хренио ведь как учил? Он хоть на русский мне баскские слова переводил, а тут переводят с финикийского на иберийский, который мне тоже ни разу не родной! Это ж офонареть! Нет, кое-чего таки откладывается в башке, не совсем ведь дурак, хвала богам, но пока-что у меня через пару финикийских слов вырываются сугубо русские, от которых и мой деловой партнёр, и его бастулонка хохочут, поскольку давно уже их запомнили и об их значении вполне догадываются. По крайней мере, перевести не просят. Если б только не Велия, если б не требовался финикийский, чтоб претендовать на неё — на хрен бы он мне тогда сдался? Это ж пытка самая натуральная!

За ужином — Володя с очередным «гениальным» прожектом по нашему перевооружению очередной «вундервафлей»:

— Слышь, Макс, с пневматикой я понял, что глушняк дело, а вот как насчёт огнестрела? Простенького какого-нибудь — ну, типа самопалов детских. Ты ж делал наверняка!

— А ты не делал?

— Ну, и я делал.

— Ну так за чем тогда дело встало?

— Дык, заряжать-то чем?

— Я думал, у тебя уже есть на примете знакомый торговец селитрой.

— Откуда?

— Ну, а чего ж ты тогда на огнестрел губу раскатываешь?

Губу он обратно закатывает и ест молча, но ненадолго:

— Слушай, так из говна же её добывали! Уууууу! — это его Наташка миской по жбану приголубила:

— Нашёл, о чём за столом говорить!

— Ты чё, охренела? Я же о серьёзных вещах говорю!

— В другое время о них поговоришь! Мы тут едим, между прочим!

— Ну, и я ем, ну и чего? Я ж про селитру, не про говно!

На сей раз ему удаётся увернуться от миски, а мы ржём, схватившись за животы.

— Сеньоры, давайте в самом деле о чём-нибудь другом, — примирительно предложил Хренио.

— Например, о слонах! — включился Серёга, — Вот слон, если уж… Ууууу!

— Ты-то куда! Сам говнюк, а всё туда же! — облаяла его Юлька после того, как тоже приласкала миской, — Я и так уже эту перловку долбаную есть не могу, а он тут…

— Каждый судит в меру своей испорченности, — проворчал тот, потирая ушибленный загривок.

— Кстати, насчёт слонов — они же, вроде, с башнями должны быть! — припомнил Володя, — А у тех…

— Точно! — вспомнил и Серёга, — Те без башен были! Чего так?

— Да, боевой слон должен быть с башней, — призадумался и испанец, — Если римляне отобрали их у Карфагена — должны были забрать и их снаряжение.

— Значит, это не те, а нумидийские, — предположил я, — Масинисса ж у них в союзничках, вот и прислал в помощь.

— А нумидийцам башни на слонов ставить религия не позволяет? — хмыкнул Володя.

— Думаю, что просто времени или терпения не хватает. Это ж дольше дрессировать слона надо, а им хочется всего и сразу. Вот и пытаются брать количеством вместо качества.

— А карфагенских Рим тогда куда девал?

— В Македонию, скорее всего. Помните, рассказывал Ремд, там как раз недавно Филиппа ихнего, нумер пять который, на Собачьих холмах римляне отымели? Вот эти самые слоны смять фалангу и помогли.

— Да брось, звиздёж это! Против македонской фаланги и индийские-то слоны не катят, а тут вообще эти североафриканские недомерки!

— Это когда она в боевом порядке движется. А там она как раз гребень холмов переваливала и перестроилась в несколько походных колонн — идеальный шанс для атаки. Пехота римская не успевала — ни легионеры, ни велиты, а слоны бегают получше людей и успели. Ну и дали фалангистам проср… тьфу — ну, в общем, гы-гы, не дали построиться. А тут и велиты следом, а за ними уж и линейные манипулы…

— Угу. А в школьном учебнике написано: «Ощетинившаяся копьями македонская фаланга была неприступна. Она отразила все атаки римлян и сама перешла в наступление. При этом строй фаланги нарушился, подвижные римские отряды ворвались в её ряды, и македонская фаланга была разбита», — припомнил Володя, — И на этом примере доказывают превосходство римской манипулярной тактики перед фалангой.

— Ты думаешь, только в школьном? В институтском — то же самое! — сообщила Юлька.

— И в военной энциклопедии — тоже, что самое омерзительное! — добавил я, — Ладно нам, штафиркам, голову морочат, но воякам-то нахрена? Их ведь на таких примерах тактическому мышлению учат!

— Наверное, от этого мы так и воюем, — констатировал Серёга, имея в виду, конечно, не именно нас четверых «здесь и сейчас».

— А, кстати, ребята, чего там со слонами? — заинтересовалась Юлька, — Вы говорите, африканские мельче?

— В натуре! — подтвердил ей Серёга, — Я помню индийских в зоопарке — те заметно крупнее были!

— Странно как-то. Африканский же, вроде, больше должен быть.

— Степной больше, который южнее Сахары водится, — пояснил я, — А это лесной подвид, который помельче. Они ещё есть в лесах Атласских гор — только в имперские времена их там истребят окончательно.

— А он точно подвид обычного африканского? Я, вроде, читала где-то, что был и ещё какой-то вымерший средиземноморский — на Сицилии его черепа ещё за черепа циклопов принимали.

— Читал и я. Но наверное, тот раньше вымер, а этот с виду — вполне африканский. Ухи, горб на спине — в смысле, не над плечами, а ближе к жопе — всё, как положено. Вот, присмотрись внимательнее, — я показал ей «серебряного слона» чеканки Баркидов, которыми нам в этот раз заплатили жалованье из-за нехватки гадесских «тунцов».

— Ага, мне тоже такими дали! — оживился и Серёга, — И одну даже вот такую! — на показанной им монете слон был с погонщиком на спине.


— Да, слоны — явные «африканцы», — признала и Юлька.

Мы ещё поболтали немного о слонах и других боевых животных.

— Ну, все пожрали? Теперь-то про селитру говорить можно? — спросил Володя, когда мы доели и уже смаковали выставленное нам по случаю производственных успехов Нирула хорошее вино.

— Если только про говно, а не про мочу — так и быть, валяй! — милостиво разрешили бабы.

— Ну, я чего смекаю? В Европу ж в том же шестнадцатом веке завоза селитры ешё не было, а порох хреначили — только в путь. Получается, что вся Европа «говённой» селитрой воевала — и ничего, хватало.

— Ну, во-первых, ты точную технологию получения селитры из говна знаешь?

— Дык, этот же… как его… Экскремент! Извини за каламбур, гы-гы! Неужто не осилим?

— А во-вторых — ты в курсе, как это делалось организационно? Чтобы обеспечить порохом небольшую наёмную армию, крестьян облагали натуральной «селитряной» повинностью. Ферштейн? Работа ведь не только говённая — в буквальном смысле — так ещё и геморройная. Добровольно хрен кто соглашался. То есть скупать — пожалуйста, а вот заготавливать самому — ищите дураков. Точнее — говнюков. Ну а «бедному крестьянину», сам понимаешь, податься некуда — куда он на хрен денется с подводной лодки? У тебя нигде не завалялось именьица с крепостными — душ эдак под триста?

— А если за деньги?

— Володя, ну ты же срочную служил и дневальным бывал. Вот засрали твои дражайшие сослуживцы очко в сортире. Ты его отдраил — с мылом, с хлорочкой…

— Ну, допустим, с мылом-то только полы, само-то очко без мыла, — уточнил он.

— Я утрирую для наглядности. Теперь прикинь — ты его отдраил, а эти уроды его опять засрали, а тут ещё и дежурного по части нелёгкая принесла: «Дневальный! Ко мне! Паччиму очко засрано?! Чтоб через пять минут блестело, как у кота яйца!» Ты снова его драишь, а его эти уроды опять засерают, а тебе ещё наряд сдавать. Ферштейн? Так это, Володя, была только преамбула. А теперь — развесь ухи и слухай сюды саму «амбулу». Отслуживаешь ты свой первый год, переводишься в «деды» — всё, звиздец, ни очко драить, ни полы с мылом вздрачивать — уже не положено. Дедуешь второй год, и к концу его забуреваешь окончательно. А дембель всё ближе, и все твои мысли — ну, о бабах, конечно, о водке, это первым делом, но после них ведь хоть изредка и о будущей работе на гражданке подумается. Хорошей, денежной, непыльной — скажем, в офисном планктоне…

— Ну, это ты уж загнул! Ведь слесарю же на автосервисе! Ну, в смысле — слесарил…

— Ну, я утрирую. Мечталось-то тебе ведь наверняка о лучшей работёнке?

— Дык, ясный хрен! Но мало ли, о чём я мечтал! Куда хотел, не брали, взяли вот с железяками ковыряться.

— Вот, вот. Но это всё-таки с железяками, не с говном. А теперь представь себе такую невезуху — уходишь ты наконец, весь из себя такой размечтавшийся, на заслуженный дембель, ищешь достойную твоей крутизны работу, а тебе вдруг даже железяки шкрябать не предлагают, а предлагают только засунуть свою крутизну себе в жопу и ежедневно драить эти сраные очки в сортирах, которые тебе драить уж год, как не положено. Ну и за какие деньги ты согласишься быть «вечным дневальным»?

— Да ты чё, млять, охренел?! Сам-то хоть понял, чего сказал?! — представивший себе эту картину маслом в цвете и в лицах Володя отреагировал весьма эмоционально, — Да хрен за какие! Лучше, млять, в грузчики тогда на хрен пойду!

Потом, опомнившись, добавил:

— Извини, тормознул — аргументация у тебя, млять… Ладно, с говном понял, замяли. А как насчёт Индии? Там же, вроде, месторождения есть. Вдруг привозят?

— А хрен их знает. Но если и привозят, то разве только в Египет. А теперь прикинь хрен к носу — где мы и где тот «Гребипет».

— Твоя малолетка — и та ближе! — не удержалась от шпильки Юлька.

— Прогуляйся туда же, — послал я её в куртуазной форме.

— Я бы с удовольствием, да только вы никак не вырветесь из этой дыры!

Обломавшийся с порохом Володя пригорюнился, оставленный всеми в покое Серёга продолжал «дегустировать» вино, Васкес насвистывал себе под нос что-то героически-тореадорское, а я курил трубку.

— Слушай, идея! — возбудился вдруг снова Володя, — Подводное ружжо!

— Так у тебя ж есть.

— Дык, пневматическое же! Полетят на хрен прокладки — и звиздец ему! А раньше у меня было пружинное — герметизация на хрен не нужна, а конструкция простая, как три копейки! Вот, смотри! — он принялся рисовать на песке, — Мы сделаем пистоль вот по этой схеме, и не одну, а на всех нас. Меткости нам особой тоже на хрен не надо, это же будет грубятина для ближнего боя — вместо однозарядной кремнёвой пистоли…


— Вот это — другое дело! — я достал и сунул ему в руки свой мультитул, — Делай деревянный макет, — потом порылся и отдал ему остатки своей медной проволочки, — Не пружинная, но немножко пружинить будет — для макета достаточно.

— Значит, осилим?

— Осилим, но не тут. Думаю, в Гадесе осилим…

— А чё так?

— Витая проволочная пружина.

— Так твой же Нирул сделал пружинную бронзу!

— Проволока, Володя! Тут есть только простая кузница — кто нам вытянет проволоку? Пушкина грохнули, Лермонтова царь к чёрным на Кавказ сослал. Кто у нас ещё всем дыркам затычка?

— А в Гадесе, думаешь, вытянут?

— Почти уверен. Ты обратил внимание на доспехи римских триариев и части принципов?

— Ну, вроде, на кольчугу похожи…


— Кольчуга и есть — «лорика хамата». По сравнению со средневековой качество у неё ещё то, но нам на её качество насрать. Главное — италийские оружейники умеют тянуть и навивать проволоку. А гадесские — что, пальцем деланые?

19. Последние дни на руднике

За прошедший с тех пор месяц мы с начальником рудника и Нирулом уже дважды мотались в Кордубу. Ему требовалось сдать продукцию и отчитаться, а камешки «для дела» тоже приобретали вместе. Моё присутствие требовалось в качестве нынешнего ИО мастера, Нирула — в качестве будущего. Моя «халтура» при этом на руднике продолжала делаться, поскольку там я оставлял своего нового слугу — Укруфа. Этот двадцатилетний бастулон тоже был из числа захваченных нами в «спасательном» походе, так что присмотреться к нему заранее у меня было достаточно времени. Там, в «городе» уконтрапупленного нашими «великого царя» Реботона, он тоже был рабом, а попал в рабство ещё пацаном — во время сципионовского ещё отвоевания юга страны у карфагенян. При этом погибли или попали в рабство и все его родные и близкие, так что бежать Укруфу было банально некуда. Чужака ведь без роду-племени нигде не ждут с распростёртыми объятиями, и обратить такого в раба — самое милое дело в этих краях. Ну и какой смысл ему менять одно рабство на другое? Собственно, это обстоятельство и стало для меня решающим при выборе нового слуги — мы ж, чёрные — все хитрожопые, гы-гы! А то, что парень — карма у меня, наверное, такая — тоже, как выяснилось, был сыном кузнеца-оружейника, оказалось приятным бонусом. Хоть и недёшево он мне из-за этого обошёлся — пятьдесят шекелей за него отдал, и это ещё по божески, скидку сделали как своему — покупка себя вполне оправдывала. Кузнечно-слесарные работы ему можно было доверить спокойно, да и Нирул, когда мы тоже были там, учил его по моему заданию и своим металлургическим премудростям.

Открывать где-нибудь на новом месте собственное производство чёрной бронзы — на хрен, на хрен, ищите дурака. Чревато «маленькому простому человечку» лезть со своей рязанской рожей в прибыльный, давно отлаженный и полностью поделённый между большими и уважаемыми дядьками бизнес. Но вот «нечёрная» бронза эксклюзивным «брендовым» товаром не являлась и устоявшегося спроса не имела — по причине полного отсутствия предложения. Станет это моим бизнесом или нет — это уж как обстоятельства сложатся, а свой мастер по пружинной бронзе мне явно не помешает. Кроме того, будучи бастулоном, Укруф более-менее сносно владел и простым разговорным финикийским, и это облегчало мне тяжёлую, но необходимую на будущее языковую практику.

Приятной неожиданностью оказалось то, что и кордубские оружейники совсем не пальцем сделаны. Римская «лорика хамата» ещё со сципионовских времён приобрела здесь популярность, и кольчуги для местной знати делали целых три мастера. Одним из этих трёх оказался и отец Нирула — я просто не обратил внимания при давешнем первом визите, поскольку тогда мне это было никчему. Но Нирул-то всё разглядел и запомнил, так что в следующий вояж с нами отправились и один из «левых» слитков, и володин макет «пистоли». В результате большую часть трёх проведённых в городе дней они с отцом колдовали в кузнице над будущими пружинами — после того, как я не поленился ради такого дела даже «Онегина» там зачитать, гы-гы! Там же остался и мой заказ на коротенькие, но массивные цельножелезные болты к будущим «пистолям», размеры которых мы с отцом Нирула согласовали. Диаметры он подгонит по одному и тому же отверстию, чтоб были одинаковыми у всех, а уж «дула» и гнёзда толкателей в самих «пистолях» будут делаться по болтам.

В том же вояже мы с начальником рудника, помозговав, сделали неглупый финт ушами, сменяв большую часть своих уже «прихватизированных» аквамаринов на куда более ценные изумруды. Поначалу я сдуру едва не лопухнулся, соблазнившись на маленькие, но страшно дорогущие ярко-красные камешки — то ли рубины, то ли гранаты, то ли карбункулы — хрен их разберёт.


Я просто исходил из того, что аквамаринов у нас накопилось прилично, а будет ещё больше, и не мешало бы сделать ценную «заначку» полегче, да покомпактнее. Суть идеи мой компаньон одобрил, но в красные камешки вкладываться отсоветовал. Они, как он пояснил, привезены из Карфагена, а туда попадают с юга, через гарамантов Сахары. Соответственно, нет ни малейшего смысла переплачивать за них немалую торговую наценку в Кордубе, когда есть изумруды — тоже редкие и дорогие, но добываемые вместе с аквамаринами и обычными бериллами на севере самой Испании. В Гадесе за них дадут уж всяко не меньше, чем в Кордубе, а в Карфагене — гораздо больше, поскольку в основном их привозят туда издалека — с Востока.


Так мы и сделали, заодно и ощутимо сбив цены на аквамарины как раз перед очередной их закупкой «для работы». Закупив их на те же деньги заметно больше, мы тем самым увеличивали и свой будущий «левак». Мы немало потом и посмеялись втихаря, когда среди купленных специально для следующей «прихватизации» опознали и некоторое количество «своих», которые пойдут теперь уже по второму кругу…

В тот раз Ремд просветил нас и о политической ситуации в стране. Если в Ближней Испании — ближней к Риму, то есть восточной — восставшие бастетаны и контестаны с олькадами воевали всерьёз и рьяно, наголову разбив и обратив в бегство армию претора Гая Семпрония Тудитана, да и сам претор вскоре скончался от полученных ран, то в Дальней Испании — то бишь нашей — война велась гораздо спокойнее и уравновешеннее. Кулхас с Луксинием вовсе не были безбашенными отморозками. Возле участвующей в мятеже Илипы, например, продолжает спокойно существовать основанная ещё Сципионом колония римских ветеранов. Она за городом, подальше от реки, отчего мы и не видели её, когда плыли из Гадеса в Кордубу. Луксиний даже выделил отряд для патрулирования вокруг колонии, дабы не допустить эксцессов со стороны «партизан», а сами бывшие солдаты Сципиона тоже стараются не злить окрестное население. Они ведь не для этого осели в стране. Мятежа они, конечно, не одобряют, всячески осуждают, но — исключительно на площади своего превратившегося в поселение бывшего военного лагеря. Все всё понимают, и инциденты никому не нужны. Да и Кулхас, одолевший под Кордубой претора Дальней Испании Марка Гельвия, чему мы и сами были свидетелями, добивал его достаточно умеренно. То есть бить-то бил, дабы обезопасить себя от возможных контрударов, но давал и передохнуть. А в ходе передышек вёл переговоры, в которых старательно напоминал, что воюет не с Римом вообще, а только с некоторыми римлянами, слишком уж рьяно наводящими в стране неприемлемые для неё порядки. То ли дело было при прежнем наместнике — Луции Стертинии, ставленнике Сципиона? Как бы ни относился к подобным заявлениям сам Марк Гельвий, сторонник противоборствующей со Сципионами в сенате группировки Катона, ему всё-же приходилось отсылать в Рим соответствующие донесения, а сенаторам — учитывать их при рассмотрении кандидатур в преторы на следующий год. Если новые преторы окажутся из сципионовской группировки и вернутся к политике своего лидера — мятеж прекратится и сам собой.

Передал мне «досточтимый» и письмо «кое от кого», скорого ответа не требующее, но к ознакомлению настоятельно рекомендуемое и, весьма возможно, имеющее некоторое отношение к моей судьбе. Что там — его не касается, это моё дело, а не его, но и от себя он мне не забыл напомнить, как важно поскорее дать руднику нового мастера — и для клана Тарквиниев, и для меня лично…

Млять, ну и уродский же язык этот финикийский! Я и в устой-то речи на нём едва барахтаюсь, а уж в письме… Млять! Вот как прикажете понимать отдельные слова, когда без гласных и сами-то финикийцы расшифровывают их смысл лишь по всей фразе в целом? К счастью, Велия и сама прекрасно понимала, что без посторонней помощи мне её послания не осилить, и то, что посторонних не касалось, было выражено лишь нам двоим понятными намёками. А самым прозрачнным намёком как раз и был этот уродский язык письма — учи, остолоп, финикийский! Что ж, стимул у меня для этого, скажем прямо, нехилый. Деваха напоминала, что по весне снова наступит мореходный сезон, а значит — и восстановится сообщение Гадеса с Карфагеном, где живёт кое-кто, чья воля будет решающей кое в чём, немаловажном для нас. Следовательно, будет лучше, если к тому моменту я буду уже в Гадесе — имея за плечами достаточные заслуги перед кланом Тарквиниев и более-менее приемлемые познания в финикийском. Ох, млять, кто бы спорил!

Давление на меня таким образом осуществлялось со всех сторон. Обложили, гады! Наши ведь тоже проболтались своим бабам, что торчим мы тут «из-за меня».

— Твоя малолетка там в шелках и пурпуре ходит, а мы тут — в дерюге! — бесилась Юлька. Насчёт шелков она, конечно, здорово преувеличила, не говоря уж о пурпуре, а «дерюга» — это, оказывается, самая тонкая из кордубских тканей, какую только смогли найти и приобрести для них с Наташкой ихние половины. Сравнили бы с тем, что носят крестьянки, да и простые горожанки тоже!


— Выбраться некуда, развлечений никаких, холодно, скучно! — ныла Наташка — не явно в мой адрес, но так, чтобы я наверняка услыхал. Ага, холодно ей! Нам бы в России такие холода!

Нирул ежедневно зубрил «Однажды осенью…», записав сей прикол на куске кожи иберийскими буквами, здорово напоминавшими более поздние германо-скандинавские руны. Слова он коверкал так, не говоря уж об интонации, что мы покатывались, держась за животы.

— Сам ты, Макс, похабник, и аборигенов тому же учишь! — выговаривала мне Юлька, — Похабник и шарлатан!

— Ага, и ещё какой! И ведь работает же, гы-гы! — весело скалился я.

Но в целом доставали они меня так, что следующего вояжа в Кордубу я ждал с нетерпением. Его я, кстати, совершал уже верхом на лошади, хоть и не лихачил. Но какую же истерику закатили бабы, когда «вдруг оказалось», что их опять никто не берёт в город! И виноват во всех смертных грехах, конечно же, один наглый усатый тип, которого я иногда наблюдаю в зеркале! Угу, кто бы сомневался…

Получив очередную партию слитков чёрной бронзы и услыхав, что над последним Нирул уже и «колдовал» сам, хоть и по «шпаргалке», Ремд просиял от счастья.

— Не затягивай с его экзаменом, — сказал он мне, — Как только будет готов — сразу посвящай в мастера. И сразу же гонца ко мне. Я дал тебе слово и сдержу его — ты будешь доволен наградой. И в Гадес к дяде я отпишу сразу же — ты догадываешься, о чём я буду писать? Думаю, что и досточтимый Волний пожелает наградить тебя достойно — клан Тарквиниев не скупится для тех, кто оказывает ему важные услуги. Я и сейчас отпишу ему всё в лучшем виде. Ты, кажется, хотел бы, чтобы и ещё кое-кто получил кое-какие известия? Не ломай голову, я всё устрою, хе-хе! Как у тебя с финикийским?

Ох, млять! Я-то по наивности полагал, что отвечу сейчас, что трудно, мол, но я стараюсь. Ага, хрен там! «Досточтимый» изверг вздумал меня проверить — спасибо хоть, не в письменном виде! Я и сам прекрасно понимал, что изрекаемое мной лишь весьма отдалённо напоминает финикийскую речь — русских слов «для связки» в ней присутствовало до четверти. Ремд то морщил лоб, силясь понять, то хохотал. В конце концов, начав уже икать и устав от умстенных усилий не меньше моего, он прекратил эту пытку и признал, что финикийский язык нелёгок. Ну, в том смысле, что для начала не так уж и плохо, надо полагать. Утешил меня начальник рудника, когда мы вышли:

— Ну подумай сам, Максим, зачем тебе нужен финикийский язык в иберийской Кордубе? Ты видел здесь хоть одного финикийца, не говорящего по-иберийски? И я тоже не встречал здесь таких! Кто стал бы утруждать себя этим, если бы это не требовалось для чего-то? Досточтимый Ремд зря ничего не делает!

Что ж, намёк был вполне понятен, и это радовало. Ещё больше нас порадовала обстановка на рынке. Самоцветы — не тот товар, который продаётся мешками. Результаты нашей прежней «аквамариновой интервенции» не успели ещё полностью рассосаться, а нам было чем добавить ещё, и цены на аквамарины мы подсбили дополнительно, снова пополнив свои «заначки» изумрудами. Само по себе это нам прибыли не принесло, даже немножко в минусе оказались, поскольку изумруды тоже ещё «помнили» несколько возросший спрос. Но зато аквамаринов закупили снова несколько больше прежнего — естественно, за счёт тех первосортных, которые реально ни в какую плавку не пойдут. И снова веселились, обнаружив среди них «знакомцев».

Не подвёл и отец Нирула. И пружины на восемь «пистолей», включая запасные, и восемь десятков болтов к ним, то бишь по десятку на «ствол», были готовы. Маловато, конечно, но большего было не успеть. Ещё столько же будет готово к нашему следующему приезду, а пока — чем богаты, как говорится. В первый же день, пока мы с начальником рудника обтяпывали наши делишки, Нирул сам произвёл в отцовской кузнице окончательную термообработку навитых пружин — предварительно я зачитал по этому поводу «Грузинский басня про варон», дабы обеспечить помощь Авося. Их ещё нужно было заневолить — на растяжение им один хрен не работать, зато на сжатие будут работать лучше, и в принципе успели бы, но я ещё не придумал «заклинания», без которого, ясен пень, хрен чего выйдет, гы-гы! Не стоит дарить аборигенам те технологии, которые пригодятся ещё и мне самому. Успеем заневолить пружины и на руднике…

Так и вышло сразу же после нашего возвращения. На наших арбалетах давно уже были новые бронзовые дуги, на широких кожаных перевязях висели новые бронзовые мечи, и лишь немногие знали, что эта бронза при всём её обычном жёлтом цвете не просто не хуже, а значительно лучше нынешней стали. К ножнам мечей по иберийскому обычаю пристёгивались и ножны кинжалов, клинки которых были из того же материала. Ещё далеко было, конечно, до готовности «пистолей», к которым имелись только некоторые отдельные детали. Ведь пружины и боеприпасы, от которых и следовало «плясать», мы привезли только теперь.

В этот раз мы и прибарахлились. Собственно, зимнюю тунику, зимние штаны и пару летних туник я заказал кордубскому портному ещё в прошлый раз, а в этот — расплатился и получил свои обновы. Тому ведь пришлось повозиться и над выполнением моих «причуд». И на штанинах штанов, и на туниках я заказал карманы, закрывающиеся сверху застёгиваемыми на пуговицу клапанами — портной был в шоке.

— Так никто не делает, уважаемый! — пытался он меня урезонить.

— Боги запрещают?

— Нет, уважаемый, но так никто не делает…

— Законы запрещают?

— Нет, уважаемый, но есть же традиции…

— Сколько стоит отступление от традиций?

Подавив сопротивление в зародыше, я ту же, развивая успех, заказал такие же наплечные карманы на рукавах, отчего мои туники должны были приобрести заметное сходство с отечественным армейским ХБ нового образца — «варшавкой». Я бы и внутренние карманы заказал, да только ведь не распашные эти античные туники, а цельные, через голову надеваются. Поэтому внутренние карманы я заказал другому портному — на новом плаще. Поскольку снаружи их видно не было, тот особо и не протестовал…

Этого же я ошарашил по полной программе, заказав и все края ткани подогнуть и прошить, чтоб не растрёпывались, что он воспринял как верх цинизма.

— Что, так тоже никто не делает? — спросил я его.

— Делают, но… гм… не из такой же ткани!


Это я знал и без него. Только самые крутые одеяния местной знати — из соответствующих материалов — обшивались таким образом, а я заказывал из «дерюги», если по Юльке — не самой грубой, конечно, но погрубее нашей самой грубой джинсы, зато прочной и практически не снашиваемой.

— Пурпуром кайму вышивать будем? — похоже, он бы уже не удивился, если бы я заказал и это. Но я уже знал, что местные щёголи носят фальшивый пурпур, а на настоящий моих сбережений — ну, может и хватило бы на совсем узенькую каёмочку. Это я, конечно, утрирую, на самом деле хрен его знает, насколько хватило бы, но у меня-то ведь на свои кровно заработанные были совсем другие планы. Уподобляться же дешёвым пижонам, как говорят фрицы — «пфуй, даст ист цу филь». Мне ведь функциональность нужна, а не пижонство. Да и провозился бы он с этой вышивкой месяц, не меньше. И так-то не без труда успел…

Глядя на мою «военную форму стран Варшавского договора», загорелись и остальные наши, но успели, конечно, только нашить карманы на готовые тряпки, да и то — лишь каким-то чудом. Надо ли говорить, каким скандалом встретили нас в рудничном посёлке наши бабы?

— Мы в сраной рогоже, а они тут разоделись в пух и прах! Фон-бароны долбаные, арбалетчики, млять, великокняжеские, мушкетёры, млять, недоделанные! Ну за что нам такое наказание?! Ыыыыыы!

То, что их — ага, теперь это уже «рогожа», оказывается — куда тоньше нашего «пуха и праха», а ярко надраенной медной и серебряной бижутерии на них — как на цыганках, разумеется, не имело ни малейшего значения. Значение имело только ихнее «и вообще». К счастью, увесистых скалок у них отродясь не водилось, иначе пришлось бы Володе с Серёгой туго. Это ж надо было так лопухнуться! Не просто наступить, а прямо таки строевым шагом побатальонно промаршировать по бабьей больной мозоли, гы-гы!

Но всё-таки — рогожа, уже даже не мешковина! Им что, современный сатин или уж не знаю, что там ещё, подавай? Какой, спрашивается, может быть ткань, которую ткут врукопашную из пряжи, спряженной тоже врукопашную?


Не умеют местные пряхи и ткачихи работать? Ну так научите же их, умницы вы наши! Да только ведь хрен дождёшься, и что-то посказывает, что и механическая «прялка Дженни» не сподвигла бы их показать местным «неумехам» личный пример. Никто не скажет мне, почему я этим не удивлён?

То ли дело Астурда? Когда мы с нашим