Дьявол и паж (fb2)


Настройки текста:



Джоржет Хейер Дьявол и паж

Джоржет Хейер

Коренная англичанка Джоржет Хейер родилась в Уимблдоне 16 августа 1902 г. Окончила Вестминстерский колледж в Лондоне. В 1925 г. вышла замуж за Джорджа Ружье, вместе с которым в конце 20-х годов прожила несколько лет в Танганьике, а потом в Югославии. С 1942 года жила в Лондоне. Умерла 5 июля 1974 года. Всего из-под пера писательницы вышли 56 романов, один из которых, "Превращение Филипа Джеттана", опубликован под псевдонимом Стелла Мартин. Все эти романа делятся на 2 категории: детективы и романы, написанные в жанре исторического романтизма. Серийные персонажи детективных произведений (всего их 12) суперинтендант Скотленд-Ярда Ханнасайд и инспектор Хемингуэй. В любовных романах серийные персонажи отсутствуют. В этих произведениях изумительно воспроизведена противоречивая и несколько озорная эпоха Британского Регентства (начало 19 века). Сюжет этих романов зачастую предсказуем, однако большинство поклонников блистательного таланта писательницы это ничуть не отпугивает: их привлекает искрометный юмор, лихо закрученные интриги, поразительная до гротеска тупость, наивность, доверчивость или, наоборот, изобретательность персонажей. Действие, как правило, разворачивается неторопливо, писательница словно сама упивается своими образами, не желая с ними расставаться. Интерес представляет необычайно остроумная речь, "приколы", розыгрыши, шуточки и прибауточки.

Книги Хейер призваны не просвещать, а развлекать читателя, создавать хорошее настроение. И в этом писательница, безусловно, преуспела.

Тщательное исследование ее творчества проделала известная мастерица любовно-готического романа, Джейн Эйкен Ходж, опубликовавшая в 1984 г. книгу "Внутренний мир Джоржет Хейер".

Глава I Дьявол покупает душу

По парижским переулкам шагал весьма элегантный господин. На ногах у него красовались отделанные золотом щегольские туфли на высоких каблуках. С плеч спадал шелковый плащ ослепительно-розового оттенка, слегка приоткрывая розовый камзол. Расцветку жилета, выглядывавшего из-под камзола, затруднился бы определить и самый отъявленный модник. Все это великолепие дополнялось пышным каскадом белоснежных кружев, исполнявших роль галстука. В пене кружев поблескивал огромный солитер. Высокий парик, обсыпанный голубой пудрой, венчала треуголка, напоминавшая скорее бригантину — покорительницу морей и океанов, чем головной убор простого смертного. Господин поигрывал тросточкой из слоновой кости с серебром. Собственно, элегантный господин мог бы отразить нападение грабителей только этим шедевром ювелирного искусства, поскольку эфес шпаги был надежно скрыт в складках розового шелка. Появиться на парижских улицах в столь поздний час, да еще при полном параде, было верхом безрассудства, но щеголь, казалось, не сознавал опрометчивости своего поступка. Он неторопливо шагал по мостовой и, судя по всему, не утруждал себя размышлениями о том, что грабителям может прийтись по душе его пестрый жилет.

На перекрестке господин огляделся и вознамерился шагать дальше, как вдруг из темного чрева переулка вылетело нечто вроде пушечного ядра. Оно угодило в элегантного господина и запуталось в розовых складках. При ближайшем рассмотрении пушечное ядро оказалось самым обычным мальчишкой. Оборванец взвизгнул и попытался встать на ноги.

Элегантный господин, более известный как герцог Эйвон, стремительно развернулся и схватил нападавшего за запястье с силой, никак не вязавшейся с жеманно-щегольским обликом. Жертва застонала от боли и, дрожа всем телом, рухнула на колени.

— Сударь! Отпустите меня, ну пожалуйста, сударь! Я не хотел… Я не знал… Я не… О, сударь, умоляю, отпустите меня!

Его милость шагнул в сторону, и на искаженное лицо парнишки упал свет уличного фонаря. На Эйвона смотрели огромные, полные ужаса фиалково-синие глаза.

— Ты хочешь сказать, что слишком молод для разбоя? — дружелюбно осведомился герцог. — Или ты надеялся застать меня врасплох?

Мальчик покраснел, синие глаза потемнели от негодования.

— Я не собирался вас грабить! Честное слово, не собирался! Я… я убегал! О, месье, отпустите же меня!

— Всему свое время, дитя мое. Могу я спросить, от кого это ты убегал? От очередной своей жертвы?

— Нет! Прошу вас, отпустите меня! Вы… вы не понимаете! Он хватится меня и пустится в погоню! Прошу вас, милорд!

В глазах герцога мелькнуло любопытство.

— И кто же этот загадочный "он", дитя мое?

— Мой… мой брат. Прошу вас…

Из переулка вынырнула огромная фигура. Увидев герцога, человек остановился. Мальчик задрожал всем телом и вцепился в рукав Эйвона.

— А! — прорычал верзила. — Клянусь господом, милорд, если этот щенок намеревался ограбить вас, он за это поплатится! Эй, мерзавец, поди сюда! Неблагодарное отродье! Ты пожалеешь о своем поведении, клянусь Пресвятой Богородицей! Тысяча извинений, милорд! Этот щенок доводится мне братом. Я его хорошенько выпорол за лень, а он возьми да удери, гаденыш!

Герцог уткнул нос в надушенный платок.

— Держитесь от меня подальше, приятель, — надменно потребовал он. — Нисколько не сомневаюсь, что порка весьма полезна для молодого организма.

Мальчик еще теснее прижался к нему. Он больше не пытался убежать; лишь детская ладонь судорожно сжимала руку герцога. Эйвон еще раз недоуменно оглядел мальчика, задержав взгляд на медно-рыжих взлохмаченных волосах.

— Так вы говорите, это ваш брат? — Он перевел взгляд на верзилу, над обезьяньим лицом которого нависало иссиня-черное воронье гнездо.

— Да, господин, это мой брат. После смерти родителей я день и ночь пекусь о его благополучии, а он платит мне черной неблагодарностью! Это божья кара, господин, а не мальчишка!

Герцог задумчиво взглянул на рыжие вихры.

— И сколько лет вашему брату, приятель?

— Девятнадцать, милорд.

Герцог еще раз оглядел мальчика.

— Девятнадцать. Не маловат ли он для своего возраста?

— Да что вы, милорд! А даже если и так, то моей вины в этом нет! Я… я хорошо его кормлю. Не верьте его болтовне, милорд, этот гаденыш горазд врать! Мучение, а не ребенок!

— Что ж, приятель, я избавлю вас от этого великовозрастного наказания, — обронил его милость.

Верзила непонимающе уставился на Эйвона, обезьяньи черты исказила непосильная умственная работа.

— Чего-чего, ваша милость?

— Надеюсь, он продается?

Холодные пальцы еще крепче вцепились в руку герцога.

— Продается, милорд? Вы…

— Я намерен купить его и сделать своим пажом. Какова цена? Луидор? А может, сущее наказание не стоит и ломаного гроша?

Глаза верзилы алчно блеснули, он облизнул губы.

— Он хороший мальчик, благородный господин. Он умеет работать! Честно говоря, брат мне очень дорог. Я сильно привязан к нему. Я…

— Даю за него гинею.

— Ну нет, милорд! Мальчишка стоит больше! Гораздо больше!

— Тогда забирайте его, — сказал Эйвон и двинулся дальше.

Мальчик последовал за ним, продолжая цепляться за руку.

— Милорд, купите меня! Пожалуйста, купите! Я буду хорошо работать! Клянусь! Умоляю, милорд!

Его милость остановился.

— Может быть, я поступаю глупо? — вопросил он по-английски, вытащил из шейного платка бриллиантовую булавку и поднял ее так, чтобы она заискрилась в свете фонаря. — Ну что, приятель? Этого хватит?

Верзила как зачарованный смотрел на сверкающую драгоценность.

— Это плата, — холодно пояснил герцог Эйвон, — за вашего брата, я покупаю его тело и душу. Идет?

— Давайте вашу цацку сюда! — прохрипел верзила и подался вперед. — Чертов парень ваш, милорд!

Эйвон швырнул ему булавку.

— Мне кажется, я просил вас держаться подальше, — брезгливо сказал он. — Ваше присутствие оскорбляет мое обоняние. Дитя мое, следуй за мной. — И герцог двинулся дальше по улице, мальчик засеменил следом, держась на почтительном расстоянии.

Вскоре они добрались до улицы Святого Гонория, где находился особняк Эйвонов. Герцог миновал ворота, даже не потрудившись удостовериться, следует ли за ним его новое приобретение, пересек внутренний дворик и оказался у внушительной резной двери. Лакей, распахнувший дверь, поклонился и удивленно уставился на жалкую фигурку за спиной хозяина.

Эйвон скинул плащ и бросил лакею треуголку.

— Мистер Давенант? — поинтересовался он.

— В библиотеке, ваша милость.

Эйвон неторопливо направился к дверям библиотеки. На пороге он оглянулся и, кивнув мальчику, вошел.

Хью Давенант сидел у камина и читал. Он поднял взгляд на хозяина дома и дружески улыбнулся.

— Ну что, Джастин? — Тут Давенант заметил съежившуюся у двери фигурку. — А это еще что такое?

— Хороший вопрос, — усмехнулся герцог. Он подошел к камину, опустился в кресло и вытянул к огню ноги, облаченные в умопомрачительно элегантные туфли. — Так, каприз. Это грязное и, наверняка, голодное подобие человеческого существа — моя собственность.

Эйвон произнес последнюю фразу по-английски, но, судя по всему, мальчик понял его слова и понурил лохматую голову.

— Твоя собственность? — удивленно переспросил Давенант и перевел взгляд на мальчика. — Ты ведь не хочешь сказать, что это… твой сын?

— О нет! — Джастин Аластер, герцог Эйвонский, весело рассмеялся. — Это не тот случай, мой дорогой Хью. Я купил это жалкое создание за один-единственный бриллиант.

— Но, ради всего святого, зачем?

— Понятия не имею, — невозмутимо ответствовал его милость. — Подойди сюда, существо.

Мальчик робко приблизился и позволил Эйвону повернуть свое лицо к свету.

— Вполне милое дитя, — одобрительно заметил герцог. — Я сделаю его своим пажом. Это так занимательно — обладать юным существом, его телом и душой.

Хью Давенант приблизился и взял мальчика за руку.

— Надеюсь, рано или поздно ты все объяснишь, — ворчливо сказал он. — А пока почему бы не накормить несчастного ребенка?

— Ты, как всегда, чересчур практичен, дорогой друг, — вздохнул герцог. Он повернулся к столу, где его ждал холодный ужин. — Чудесно. Ты будто предвидел, что я приведу с собой гостя. Можешь утолить голод, жалкое создание.

Мальчик поднял на него смущенный взгляд.

— Милорд, я могу подождать. Я… я не стану есть ваш ужин. Я лучше подожду, если вы позволите.

— Не позволю, дитя мое. Не спорь и ешь. — Эйвон властно ткнул в сторону стола моноклем.

После недолгого колебания мальчик подошел к столу, но не притронулся к еде, пока Хью Давенант собственноручно не отрезал ему цыплячью ножку.

— Джастин, ты сошел с ума? — спросил Хью с легкой улыбкой.

— Вряд ли, друг мой, — благодушно отозвался его милость.

— Тогда к чему эта странная выходка? Зачем тебе паж?

— Я подумал, что мальчик развлечет меня. Ты прекрасно понимаешь, что я умираю от ennui[1]. Луиза меня утомляет. А это… — махнул он рукой в сторону мальчика, терзавшего зубами цыпленка, — …внесет в мою жизнь желанное разнообразие.

Давенант нахмурился.

— Ты ведь не собираешься взять этого ребенка к себе?

— Он сам меня выбрал.

— Я хочу сказать, ты не намерен его усыновлять?

Герцог надменно приподнял брови.

— Мой дорогой Хью! Ребенка из низов общества? Фи! Я же сказал, он будет моим пажом.

— И что это тебе даст?

Эйвон неопределенно улыбнулся и бросил взгляд на мальчика.

— Хотел бы я знать, — чуть слышно прошептал он.

— У тебя имеется какая-то особая причина?

— Ты как всегда прав, мой дорогой Хью, у меня имеется особая причина.

Давенант пожал плечами и решил не углубляться в эту деликатную тему. Он молча наблюдал за мальчиком; тот вскоре покончил с едой и робко приблизился к герцогу.

— С вашего позволения, сэр, я поел.

Эйвон нацепил монокль.

— Правда? — Он с недоумением изучил то, что осталось от несчастной птицы.

Мальчик внезапно опустился на колено и к огромному удивлению Давенанта поцеловал герцогу руку.

— Да, сэр. Благодарю вас.

Эйвон высвободил руку, но мальчик продолжал стоять на коленях, покорно глядя на красивое лицо герцога. Его милость извлек из табакерки понюшку табака.

— Мое бесценное дитя, вот сидит человек, которого тебе следует благодарить за ужин. Я тут ни при чем.

— Я… я поблагодарил вас за то, что вы спасли меня от Жана, милорд, — тихо проговорил мальчик.

— И дал маху, — герцог взбил свой кружевной галстук. — Ведь теперь телом и душой ты принадлежишь мне.

— Да, сэр. Как ваша милость изволит, — мальчик бросил на Эйвона быстрый взгляд из-под длинных, густых ресниц. Герцог прочел в этом взгляде искреннее восхищение.

Тонкие губы Эйвона дрогнули в улыбке.

— Похоже, тебя устраивает такая перспектива?

— Да, сэр. Мне… мне хотелось бы вам служить.

— Это потому, что ты меня не знаешь, — Эйвон издал легкий смешок. — Я безжалостный надсмотрщик, не правда ли, милый Хью?

— Ты не из тех, кому можно доверить ребенка, — согласился Давенант.

— Истинная правда! Может, в таком случае подарить мальчишку тебе?

Дрожащая рука коснулась кружевного обшлага рукава его милости.

— Прошу вас, сэр…

Эйвон с легкой улыбкой взглянул на Давенанта.

— Нет, не думаю, что подарю его тебе, Хью. Это так занимательно и так необычно, когда неопытное и невинное дитя считает тебя непогрешимым святым. Как тебя зовут, дитя мое?

— Леон, сэр.

— Прелестное и, главное, краткое имя! — в голосе герцога сквозил едва уловимый сарказм. — Леон… Ни больше ни меньше. Вопрос лишь в том, — Хью, у тебя, несомненно, уже готов ответ, — что нам дальше делать с Леоном?

— Уложить его в постель, — посоветовал Давенант.

— Разумно. А что ты, мой здравомыслящий друг, думаешь по поводу горячей ванны?

— Прекрасная идея, Джастин!

— Что ж! — его милость вздохнул и позвонил в колокольчик.

На пороге возник лакей.

— Что желает ваша милость?

— Пришли ко мне Уолкера и побыстрее, — приказал Эйвон.

Лакей исчез, и вскоре на его месте возникла чопорная личность, увенчанная седыми власами.

— Уолкер, я хочу кое-что тебе сказать. Ты видишь это дитя?

Чопорная личность опустила взор на коленопреклоненного мальчика.

— Да, ваша милость.

— Замечательно! — обрадовался герцог. — Уолкер, его зовут Леон. Постарайся запомнить это имя.

— Хорошо, ваша милость.

— Этому созданию требуется несколько вещей. Первая — горячая ванна.

— Да, ваша милость.

— Вторая — постель.

— Да, ваша милость.

— Третья — ночная рубашка.

— Да, ваша милость.

— Четвертая и последняя — подходящая одежда, причем черного цвета.

— Черного цвета, ваша милость.

— Траурно-черного, Уолкер. Этот цвет очень подойдет моему пажу. Позаботься о костюме для этого создания. Надеюсь, Уолкер, ты будешь достоин возложенной на тебя миссии. Покажи мальчику все, что нужно, а затем оставь его одного.

— Хорошо, ваша милость.

— А ты, Леон, встань и отправляйся с этим почтенным человеком. Мы встретимся завтра.

Леон поднялся на ноги и поклонился.

— Да, Монсеньор. Благодарю вас.

— И прекрати благодарить меня, — зевнул герцог. — Это меня утомляет.

Он подождал, пока за мальчиком закроется дверь и повернулся к Давенанту. Тот внимательно наблюдал за этой сценой.

— Что все это значит, Джастин?

Герцог закинул ногу на ногу.

— Хотел бы я знать, — любезно откликнулся он. — Я полагал, у тебя имеется ответ. Ты ведь такой всезнайка, Хью.

— Похоже, ты что-то замышляешь, Джастин, — уверенно сказал Давенант. — Я достаточно давно тебя знаю, чтобы не сомневаться в этом. Зачем тебе понадобился этот несчастный ребенок?

— Порой ты бываешь ужасно докучливым, дорогой Хью, — посетовал его милость. — А когда в тебе просыпается добродетель, ты и вовсе становишься невыносимым. Избавь меня от нравоучений.

— Я не собираюсь читать тебе нотации, Джастин. Я просто хочу сказать, что ты не можешь держать этого ребенка в качестве пажа.

— О господи! — вздохнул его милость и задумчиво уставился на пламя.

— Во-первых, мальчик явно благородного происхождения. Об этом можно судить по его речи, изящным рукам и тонким чертам лица. Во-вторых, у него такой невинный взгляд.

— Подумаешь, какая беда!

— Беда будет, если в один прекрасный день это юное дитя утратит невинный взгляд… из-за тебя, — припечатал Давенант, в упор глядя на герцога.

— Ты как всегда чрезвычайно деликатен, — пробормотал Эйвон.

— Если ты желаешь мальчику добра…

— Мой дорогой Хью! Кажется, ты сказал, что знаешь меня?

Давенант улыбнулся.

— Тогда, Джастин, окажи любезность, отдай Леона мне и подыщи себе более подходящего пажа.

— Я не люблю тебя разочаровывать, Хью. Был бы рад услужить, но Леона я оставлю себе. Невинность, облаченная в черный цвет, всегда следует позади Зла. Видишь, я предупредил твой вопрос.

— Но зачем он тебе понадобился?

— У него тициановские волосы, — просто ответил герцог. — А тициановские волосы — едва ли не главная моя слабость. — Глаза его милости сверкнули и снова потухли. — Я уверен, ты меня понимаешь, Хью.

Давенант подошел к столу, наполнил бокал и принялся молча потягивать вино.

— Где ты был сегодня вечером? — спросил он после продолжительного молчания.

— Честно говоря, уже не помню. Сначала я отправился к де Туронну. Да, припоминаю… Я там выиграл. Странно…

— Что странно? — нетерпеливо спросил Хью.

Герцог смахнул с обшлага табачную крошку.

— Хью, еще совсем недавно все считали, что благородный род Аластеров находится на грани разорения. Да, дорогой мой друг, несколько лет назад в моей бедной голове даже поселилась злосчастная мысль о женитьбе на нынешней леди Мериваль, но в те времена я умел только проигрывать.

— Джастин, я собственными глазами видел, как ты выиграл тысячу луидоров за ночь.

— И проиграл их в следующую ночь. Затем, если помнишь, мы с тобой отправились… Куда мы отправились? Ах да, в Рим! Разумеется, в Рим!

— Я помню.

Тонкие губы герцога скривила легкая усмешка.

— Да. Я тогда был отвергнутым и несчастным претендентом на руку мадам Мериваль. По всем правилам мне следовало пустить себе пулю в лоб. Но к тому времени я, к счастью, уже поумнел и вместо этого отправился в Вену. Это был весьма своевременный визит: в Вене я выиграл. Славный городишко. Порок, мой дорогой Хью, был наконец-то вознагражден.

Давенант слегка наклонил бокал, любуясь игрой света в темном вине.

— Я слышал, — медленно сказал он, — что тот человек, у которого ты выиграл состояние, был очень молод…

— …и отличался безупречным поведением, словом, не юноша, а ангел небесный. — Эйвон радостно улыбнулся.

— Да. Так вот этот молодой человек, как я слышал, и в самом деле пустил себе пулю в висок.

Эйвон одарил приятеля безмятежным взглядом.

— Дорогой мой, у тебя абсолютно неверные сведения. Беднягу прикончили на дуэли. Награда за добродетель. Думаю, мораль ясна?

— И ты вернулся в Париж состоятельным человеком?

— Я бы даже сказал, богатым. И сразу же купил дом.

— М-да. Меня всегда интересовало, как тебе удается жить в ладу с собственной душой, Джастин.

— А у меня ее попросту нет. Мне казалось, ты прекрасно осведомлен об этом печальном обстоятельстве, дорогой Хью.

— Когда Дженнифер Бошан вышла замуж за Энтони Мериваля, в тебе явно пробудились какие-то зачатки души.

— Разве? — Джастин изумленно уставился на Давенанта.

Их взгляды встретились.

— Интересно, а что сейчас значит для тебя Дженнифер Бошан?

Эйвон вскинул красивую руку.

— Дженнифер Мериваль, Хью! Она для меня воспоминание о неудаче и проблесках безумия.

— И все же после той истории ты изменился.

Герцог встал, на его лице заиграла презрительная усмешка.

— Дорогой мой, всего полчаса назад я говорил, что всегда старался оправдывать твои ожидания. Три года назад, когда я узнал от своей сестры Фанни о замужестве Дженнифер, ты со своей обычной простотой заметил, что Дженни отвергла мои ухаживания, зато сформировала мой несчастный характер, voila tout[2].

— Нет. — Давенант задумчиво смотрел на него. — Я ошибался, но…

— Мой дорогой Хью, не надо подрывать мою веру в тебя!

— Я ошибался, но не очень… Мне следовало сказать, что Дженнифер проложила путь другой женщине, которая сформирует твой характер.

Его милость закатил глаза.

— Когда ты ударяешься в философию, Хью, я начинаю сожалеть о том дне, когда включил тебя в круг своих друзей.

— У тебя их так много? — вспыхнул Давенант.

— Parfaitment[3]. — Джастин направился к двери. — Там, где деньги, там всегда друзья.

Давенант поставил бокал.

— Это оскорбление? — спокойно спросил он.

Эйвон замер на пороге.

— Как ни странно, нет. Но я всегда к твоим услугам.

Давенант внезапно рассмеялся.

— Отправляйся в постель, Джастин! Ты совершенно невыносим!

— Ты слишком часто говоришь мне об этом. Спокойной ночи, дорогой друг. — Его милость открыл дверь, но прежде чем закрыть ее, с улыбкой оглянулся. — A propos[4], Хью, душа-то у меня теперь имеется. Она только что приняла ванну и сейчас сладко спит.

— Храни ее Господь! — подхватил Давенант.

— Не знаю, что и ответить тебе. То ли сказать "аминь", то ли разразиться проклятиями. — В глазах его милости затаилась насмешка.

Глава II На сцене появляется граф де Сен-Вир

Следующим утром, подкрепившись сухариком и чашкой чая, герцог Эйвон послал за своим новым пажом. Леон явился немедля и, преклонив колено, поцеловал его милости руку. Уолкер в точности выполнил все распоряжения хозяина: вместо вчерашнего оборванного и чумазого мальчишки перед герцогом стоял опрятный отрок. Непокорные медные волосы были аккуратно зачесаны назад, черный наряд строгого покроя идеально сидел на стройной фигуре, а вокруг шеи был повязан накрахмаленный муслиновый платок.

Какое-то время Эйвон разглядывал мальчика.

— Недурно. Можешь встать, Леон. Я намерен задать тебе несколько вопросов и рассчитываю получить правдивые ответы. Ты понял?

Леон спрятал руки за спину.

— Да, Монсеньор.

— Для начала скажи мне, откуда ты знаешь мой язык.

Леон поднял на его милость удивленный взгляд.

— Монсеньор?

— Не хитри, дитя мое. Я не люблю, когда меня дурачат.

— Да, Монсеньор. Жан содержит постоялый двор, и там часто останавливаются английские путешественники. Конечно, не благородные англичане, а…

— Понятно. А теперь поведай мне свою биографию. Начнем с имени.

— Меня зовут Леон Боннар, Монсеньор. Моя мать — la Mere Боннар, а отец…

— …le Père Боннар. Это вполне естественно. Где ты родился и когда умерли твои достойные родители?

— Я не знаю, где родился, Монсеньор. Думаю, это случилось не в Анжу.

— Факт, безусловно, весьма примечательный, — съехидничал герцог. — Но я все-таки попросил бы избавить меня от перечисления тех мест, где ты не родился.

Леон покраснел.

— Вы не поняли, Монсеньор. Мои родители переехали в Анжу, когда я был еще младенцем. У нас была ферма в Бассенкуре, auprès de Saumur[5]. Я жил там, пока мои родители не умерли.

— Они умерли в одночасье? — поинтересовался Джастин.

Леон растерянно наморщил аккуратный носик.

— Одночасье, Монсеньор?

— Они умерли в одно и то же время?

— Чума, — объяснил Леон. — Меня отослали к месье кюре. Мне тогда было двенадцать лет, а Жану — двадцать.

— Как получилось, что ты на столько лет моложе Жана? — спросил его милость, одарив Леона грозным взглядом.

Леон нервно хихикнул, но взгляда не отвел.

— Монсеньор, мои родители в могиле, и я не могу их спросить.

— Друг мой, — голос Эйвона был мягче шелка, — знаешь, как я поступаю с дерзкими пажами?

Леон с тревогой покачал головой.

— Я задаю им хорошую порку. Поэтому советую тебе быть осторожным.

Леон побледнел, улыбка исчезла с его лица.

— Простите, месье. Я не хотел быть дерзким, — покаянно прошептал он. — У моей матери была еще дочь, которая умерла в младенчестве. А затем появился я.

— Хорошо. А где ты научился разговаривать как благородный господин?

— У месье кюре, Монсеньор. Он научил меня читать и писать, а еще немного обучил меня латыни и некоторым другим вещам.

Джастин удивленно поднял брови.

— Твой отец был простым крестьянином… Почему же тебе дали столь обширное образование?

— Не знаю, Монсеньор. Видите ли, я был любимым ребенком. Моя мать не хотела, чтобы я работал на ферме. Думаю, именно поэтому Жан меня ненавидит.

— Возможно. Дай мне твою руку.

Леон протянул изящную ладонь; Эйвон поднес к глазам монокль. Рука была маленькая, с тонкими длинными пальцами, огрубевшими от тяжелой работы.

— М-да, — пробормотал герцог. — Вполне милый образчик.

Леон несмело улыбнулся.

— Quant à ça[6], то я думаю, у вас прекрасные руки, Монсеньор.

Губы герцога дрогнули.

— Ты меня смущаешь, дитя мое. Так ты говоришь, твои родители умерли? Что же случилось потом?

— А потом Жан продал ферму! Он заявил, что создан для великих дел. Но я не очень-то в это верю. — Леон склонил голову набок, словно размышляя над этим вопросом. На щеках мальчика появились и тут же исчезли неотразимо прелестные ямочки. Леон обеспокоено взглянул на его милость.

— Оставим в покое способности несравненного Жана, — предложил герцог. — Продолжай свой рассказ.

— Хорошо, Монсеньор. Жан продал ферму и забрал меня у месье кюре. — Лицо Леона омрачилось. — Святой отец хотел оставить меня у себя, но Жан не позволил. Он решил, что я ему пригожусь. И месье кюре не смог ничего поделать. Жан привез меня в Париж. И здесь он заставил меня… — Леон замолчал.

— Продолжай! — потребовал Эйвон. — И здесь он заставил тебя?..

— Работать на него, — неохотно выдавил Леон. Он вновь встретился с испытующим взглядом и на этот раз опустил глаза.

— Хорошо… Оставим это. Et puis?[7]

— Затем Жан купил постоялый двор на улице Святой Марии, а позже встретил Шарлотту и женился на ней. И мне стало еще хуже, поскольку Шарлотта меня возненавидела. — Фиалковые глаза вспыхнули. — Однажды я попытался убить ее, — простодушно добавил Леон. — Большим ножом для мяса.

— Что ж, ее ненависть вполне объяснима, — усмехнулся Эйвон.

— Нет, — с сомнением возразил Леон. — Мне тогда было всего пятнадцать. Я все время был голоден, и меня били. Вот и все, Монсеньор. А потом появились вы и купили меня.

Его милость задумчиво вертел в руках перо.

— Могу я поинтересоваться, почему тебе вздумалось убивать бедную Шарлотту, да еще таким ужасным предметом, как нож для мяса?

Леон вспыхнул и отвел взгляд.

— На то были причины, Монсеньор.

— Не сомневаюсь.

— Я… я считаю, что Шарлотта злая и жестокая, она… она привела меня в ярость. Вот и все.

— Я тоже и жесток, и зол, но не советую покушаться на мою жизнь, особенно с помощью ножа для мяса. Или на жизнь моих слуг. Я прекрасно знаю, что означает цвет твоих волос.

Длинные темные ресницы дрогнули, на щеках снова заиграли ямочки.

— Colère de diable[8].

— Именно. Потрудись держать его при себе, дитя мое.

— Да, Монсеньор. Я не собираюсь убивать тех, кого люблю.

Губы его милости насмешливо дрогнули.

— Какое облегчение! А теперь выслушай меня. Отныне ты будешь моим пажом, тебя будут одевать, кормить и обеспечивать всем необходимым, но взамен я требую абсолютного послушания. Ты понял?

— Да, Монсеньор.

— Ты должен знать, что для слуг мое слово — закон. И вот мое первое указание — если кто-либо спросит тебя, кто ты и откуда взялся, ты должен отвечать, что являешься пажом герцога Эйвона. Ты забудешь свое прошлое до тех пор, пока я не разрешу тебе его вспомнить. Понятно?

— Да, Монсеньор.

— Ты станешь слушаться Уолкера так же, как меня.

Упрямый подбородок вздернулся, Леон с подозрением глянул на герцога.

— А если не станешь, — и без того ласковый голос его милости обрел еще большую мягкость, — тебе придется познакомиться с моими методами наказания.

— Если вы желаете, чтобы я слушался Уолкера, — с достоинством произнес Леон, — то я не смею противоречить, ваша милость!

Джастин внимательно оглядел мальчишку.

— Разумеется, не смеешь. И я предпочел бы, чтобы ты звал меня Монсеньор.

Фиалково-синие глаза озорно блеснули.

— Уолкер сказал, что я должен называть вас "ваша милость". Ба! Мне это не нравится, enfin[9]!

Джастин не сводил с новоявленного пажа надменного взгляда. Внезапно фиалковые глаза потухли. Леон опустил голову.

— Будь осторожен, — предупредил герцог.

— Да, Монсеньор, — смиренно согласился мальчик, не поднимая головы.

— А теперь ступай. Сегодня вечером ты будешь меня сопровождать. — Эйвон обмакнул перо в чернильницу и принялся писать.

— Куда, Монсеньор? — с любопытством спросил паж.

— Разве это тебя касается? Я тебя отпустил. Поди прочь.

— Да, Монсеньор. Простите. — Леон удалился, аккуратно притворив за собой дверь.

На лестнице он встретил Хью Давенанта, неторопливо шествовавшего вниз. Давенант улыбнулся.

— Ну что, Леон? Где ты был все утро?

— Одевался, примерял новый костюм, месье. Мне кажется, я в нем неплохо выгляжу, n'est-ce pas?[10]

— Совсем неплохо. А сейчас куда ты направляешься?

— Не знаю, месье. Может, что-нибудь нужно Монсеньору?

— Если он не дал тебе никаких указаний, значит, не нужно. Ты умеешь читать?

— Да. Месье кюре научил меня и читать, и писать.

— Правда? — Давенант изумленно вздернул брови. — Если ты пойдешь со мной, дитя мое, я подыщу тебе книгу.

Спустя четверть часа Давенант вошел в библиотеку и обнаружил его милость за письменным столом.

— Джастин, твой новый паж довольно необычное создание. Леон — прелестный ребенок и определенно не из крестьян.

— Драгоценный Леон на редкость дерзкое создание, — откликнулся Эйвон с неким подобием усмешки. — Он осмелился смеяться надо мной.

— Он над тобой посмеялся? Весьма полезно для тебя, Джастин. И сколько лет этому смельчаку?

— Я имею все основания полагать, что девятнадцать, — невозмутимо ответил его милость.

— Девятнадцать?! Но это невозможно, Джастин! С виду он совсем ребенок!

— Ребенок? Отнюдь. Ты едешь сегодня вечером со мной к Вассо?

— Наверное. Правда, у меня нет лишних денег. А в чем дело?

— Играть вовсе не обязательно.

— Зачем же тогда ходить в игорные дома?

— Ради monde[11], мой дорогой друг. Я хожу к Вассо, чтобы увидеть Париж. — Его милость обмакнул перо в чернильницу, и Давенанту волей-неволей пришлось удалиться.

Во время обеда Леон стоял за стулом герцога и прислуживал. Его милость, казалось, едва обращал на него внимание, но Хью Давенант не мог оторвать глаз от необычного лица юного пажа. Он так долго разглядывал мальчика, что в конце концов Леон с достоинством и некоторой укоризной посмотрел на него. Заметив пристальный взгляд своего друга, Эйвон обернулся и нацепил монокль.

— Что это ты делаешь? — подозрительно осведомился он.

— Монсеньор, я всего лишь смотрю на месье Давенанта.

— Ну так не делай этого.

— Но ведь он на меня смотрит, Монсеньор!

— Это совсем другое дело.

— По-моему, это несправедливо, — заупрямился Леон sotto voce[12].

Вскоре после обеда его милость в компании Давенанта отправился к Вассо. Когда Хью сообразил, что Леон будет их сопровождать, он нахмурился и отвел Эйвона в сторону.

— Джастин, это уж слишком! У Вассо ты вполне можешь обойтись без пажа, это абсолютно неподходящее место для ребенка!

— Мой дорогой Хью, быть может, ты дозволишь мне самому решать, как поступить? — попросил герцог. — Паж поедет со мной. Еще один каприз.

— Но зачем? Ребенку пора в постель!

Эйвон взбил кружевной воротник.

— Хью, ты вынуждаешь меня напомнить, что это мой паж, а не твой.

Давенант поджал губы и распахнул дверь. Его милость с беззаботным видом последовал за ним.

У Вассо, несмотря на ранний вечер, было многолюдно. Друзья оставили в вестибюле плащи и по широкой лестнице стали подниматься в игровые залы на втором этаже. Леон неотступно следовал за ними. Хью заметил у лестницы знакомого и остановился поболтать; Эйвон продолжал подниматься, раскланиваясь направо и налево. Не обращая внимания на попытки завязать с ним беседу, его милость с рассеянной улыбкой на устах продолжал свое королевское шествие.

Юный Леон не отставал от него ни на шаг, бросая вокруг любопытные взгляды. Странная парочка вызвала немалый интерес у завсегдатаев заведения Вассо. Мальчик, почувствовав, что привлекает к себе внимание, зарделся и потупил глаза; герцог же, казалось, не замечал удивленных взглядов.

— Что это стряслось с Аластером? — поинтересовался шевалье д'Анво у шевалье де Сальми.

— Трудно сказать. — Де Сальми грациозно повел плечами. — Эйвон весьма экстравагантный тип. Добрый вечер, Аластер.

Герцог величественно кивнул в ответ.

— Рад видеть вас, де Сальми. Сыграем в пикет?

Де Сальми поклонился.

— С удовольствием. — Он подождал, пока Эйвон удалится, и снова повел плечами. — Он держит себя, словно король Франции. До чего ж странные глаза у этого мальчишки… А, Давенант, рад нашей встрече!

Хью расцвел в любезной улыбке.

— И вы здесь? Тесновато, не правда ли?

— Весь Париж, — томно протянул де Сальми. — Какого черта Аластер притащил сюда этого младенца?

— Понятия не имею, Джастин не слишком разговорчив. О, как я погляжу, Детрувиль вернулся?

— Да, прибыл вчера вечером. Вы, несомненно, слышали, какой скандал с ним приключился? — шевалье д'Анво предвкушающе хихикнул.

— Мой дорогой друг, скандалы меня никогда не интересовали! — рассмеялся Хью и двинулся дальше.

— Je me demande[13], — обиженно пробормотал д'Анво, изучая в монокль спину Давенанта, — как этот растяпа умудрился затесаться в друзья несносному Аластеру?

Зала на втором этаже была ярко освещена. Кое-кто уже с головой погрузился в игру, иные держались поближе к буфету с напитками и лакомствами. За раздвижными дверями, ведущими в меньшую залу, Давенант заметил Эйвона. Его окружала довольно плотная толпа дам и кавалеров. Леон растерянно топтался в сторонке.

Приглушенное восклицание заставило Давенанта обернуться. Рядом стоял высокий, небрежно одетый человек. Брови его были нахмурены, узкие губы плотно сжаты. Сквозь сугробы пудры проглядывали рыжие волосы, но нахмуренные брови были черны как смоль. Мужчина неотрывно смотрел на Леона.

— Сен-Вир? — Давенант поклонился. — Вас заинтересовал паж Аластера? Очередная причуда Эйвона.

— Ваш покорный слуга, Давенант. Да уж, ничего себе причуда. Кто этот мальчишка?

— Понятия не имею. Аластер обзавелся им лишь вчера. Откликается на имя Леон. Полагаю, графиня де Сен-Вир чувствует себя хорошо?

— Спасибо, неплохо. Так вы говорите, мальчишка у Аластера появился только вчера? И где он его нашел?

— А вот и Эйвон! — Хью помахал рукой. — Спросите лучше у него самого.

Герцог приблизился к ним и поклонился Сен-Виру.

— Мой дорогой граф! — В карих глазах Эйвона затаилась насмешка. — Мой любезный друг!

Сен-Вир отвесил ответный поклон.

— Герцог!

Эйвон извлек из кармана табакерку, инкрустированную драгоценными камнями, и предложил ее графу. Каким бы высоким ни был Сен-Вир, рядом с надменным герцогом он смотрелся ничтожным карликом.

— Как насчет понюшки табаку, дорогой граф? Нет? — Эйвон неспешно откинул пышные кружева, прикрывавшие белоснежную руку, и невероятно утонченным движением запустил пальцы в табакерку. Тонкие губы изогнулись в улыбке, в которой не было и следа любезности.

— Сен-Вир восхищен твоим пажом, Джастин, — сообщил Давенант. — Мальчишка привлекает к себе внимание.

— Не сомневаюсь. — Эйвон повелительно щелкнул пальцами, и Леон тотчас приблизился. — Другого такого не найти во всем Париже, мой дорогой граф. Прошу вас, можете любоваться сколько пожелаете.

— Ваш паж меня нисколько не интересует, месье, — сухо возразил Сен-Вир и отвернулся.

— Назад! — последовал холодный приказ, и Леон тут же отступил. — Милейший мой граф, не стоит так огорчаться! Хью, надеюсь ты сумеешь утешить нашего друга. — Эйвон двинулся дальше и вскоре обосновался за карточным столом.

Давенант какое-то время разглядывал толпу, энергично фланировавшую по зале, потом сел за один из столиков, чтобы сыграть партию в фараон. Граф де Сен-Вир последовал его примеру. Напротив Хью восседал фатоватый господин, в обязанности которого входило сдавать карты.

— Mon cher[14], до чего занятный у вас друг. С чего это ему приспичило обзавестись пажом? — Он оглянулся на столик, за которым сидел Эйвон.

Хью взял свои карты.

— Откуда мне знать, Лавулер? Наверное, у него имелись на то причины. Эта тема мне порядком поднадоела, так что давайте оставим ее.

Лавулер недоверчиво хмыкнул.

— У мальчишки чертовски приметная наружность, — заметил он вполголоса. — Огненная шевелюра, темные брови и синие глаза. Да еще римский нос впридачу! М-да, Джастин — удивительный человек. Вы не находите, Анри?

— Вне всяких сомнений! — угрюмо согласился Сен-Вир. — Ему следовало бы податься в актеры. Quant a moi[15], то мне кажется, что Аластеру и его смазливому пажу уделяют чересчур много внимания.

Один из игроков за столом Эйвона зевнул и отодвинул стул.

— Mille pardons[16], у меня пересохло в глотке! Пойду промочу горло.

Джастин, вертевший в руках стаканчик для костей, вскинул голову и властно щелкнул пальцами.

— Мой паж принесет вино, дорогой Шато-Морни. Куда подевался этот оболтус?! Леон!

Мальчик выскользнул из-за стула Эйвона.

— Монсеньор?

— Мадеры и бургундского.

Леон кивнул и двинулся в направлении буфета. Вскоре он вернулся с подносом. Опустившись на одно колено, паж протянул поднос Эйвону, но тот молча указал на Шато-Морни. Леон покраснел от допущенной оплошности. Оделив вином всех игроков, он вопросительно взглянул на хозяина.

— Ступай к месье Давенанту и спроси, нет ли у него для тебя поручений, — велел Джастин. — Рискнете сыграть со мной в кости, Корналь?

— Как пожелаете, — тучный Корналь достал из кармана коробочку с костями. — Ставка пятьдесят? Идет?

Небрежным жестом Джастин бросил кости и повернулся к соседнему столику. Леон уже стоял рядом с Давенантом. Хью поднял голову.

— Да, Леон? Что такое?

— Месье, Монсеньор послал меня узнать, нет ли у вас для меня поручений.

Сен-Вир, откинувшись на стуле, бросил на мальчика быстрый взгляд.

— Спасибо, нет, — ответил Хью. — Если только… Сен-Вир, выпьете со мной? А вы, господа?

— Благодарю вас, Давенант, — граф наклонил голову. — Не хотите выпить, Лавулер?

— Пока нет. Впрочем, если вы все собираетесь пить, то я присоединяюсь!

— Не сочти за труд, Леон, принеси нам бургундского.

— Как прикажете, месье. — Леон поклонился. Он явно получал удовольствие от своей новой роли.

Мальчик вновь отправился в экспедицию за бургундским, на этот раз он действовал куда увереннее. По возвращении Леон, памятуя об уроке, преподанном Эйвоном, поднес серебряный поднос Сен-Виру.

Граф повернулся к нему, взял графин, медленно наполнил стакан и протянул его Давенанту. При этом он не отрывал глаз от лица Леона. Почувствовав на себе пристальный взгляд, мальчик вскинул голову и в упор посмотрел на Сен-Вира. Граф со стуком опустил графин на стол.

— Как тебя зовут?

— Леон, месье.

Сен-Вир презрительно улыбнулся.

— И все?

Огненно-медная голова качнулась.

— Je ne sais plus rien, m'sieur[17].

— Вот как? — Сен-Вир принялся снова разливать вино. — Полагаю, ты недавно служишь у герцога?

— Да, месье. — Леон взглянул на Давенанта. — Месье?

— Это все, Леон. Спасибо.

— Ты все-таки нашел ему применение, Хью? Разве я был не прав, купив мальчишку? Ваш покорный слуга, Лавулер.

Тихий голос заставил Сен-Вира напрячься, рука его дрогнула и несколько капель жидкости выплеснулось из бокала. Неслышно приблизившийся Эйвон оглядел в монокль присутствующих.

— Ни дать ни взять — король пажей, — улыбнулся Лавулер. — Как идет игра, Джастин?

— Скучно, — вздохнул герцог. — Целую неделю у меня не было ни единого шанса проиграть. По задумчивому лицу Хью я делаю вывод, что у него дела обстоят несколько иначе. — Он встал за спиной у Давенанта и торжественно возложил руку ему на плечо. — Быть может, мой дорогой Хью, я принесу тебе удачу.

— До сих пор тебе это не слишком удавалось, — парировал Давенант. Он отставил пустой бокал. — Сыграем еще?

— Всенепременно, — кивнул Сен-Вир. — Печальны наши дела, дорогой Давенант.

— И скоро станут еще печальнее, — поддержал Хью, раздавая карты. — В следующий раз, дражайший Лавулер, я предпочту играть в паре с вами. — Он сдал карты, после чего обратился по-английски к герцогу: — Аластер, прикажи ребенку спуститься вниз. Он тебе больше не нужен.

— В твоих руках я податлив как воск, — возвестил его милость. — Он отлично отыграл свою роль. Леон! Жди меня в вестибюле. — Он заглянул в карты Хью и в ужасе вскричал: — Боже мой!

Тут голос подал Лавулер.

— А где ваш брат, Аластер? Этот очаровательный юноша! Он совершенно, совершенно безумен!

— Весьма прискорбный факт. Насколько мне известно, Руперт либо чахнет в долговой яме, либо пользуется щедротами моего незадачливого зятя.

— Супруга леди Фанни? Его, кажется, зовут Эдвард Марлинг? У вас только один брат и одна сестра?

— Этого более чем достаточно, — усмехнулся его милость.

Лавулер рассмеялся.

— Voyons, забавное у вас семейство! Неужели вы не испытываете к ним родственных чувств?

— Ни малейших.

— А я слышал, что вы воспитали их обоих!

— Да, и предпочел забыть о том времени как о страшном сне! — расхохотался Эйвон.

— Джастин, ты же добровольно взвалил на себя все заботы о Руперте и Фанни! — возразил Давенант.

— Заботы? Я всего лишь хорошенько припугнул этих младенцев, и только!

— Пусть так, но леди Фанни тебя боготворит.

— Да, полагаю, время от времени у моей сестрицы случаются приступы родственных чувств, — равнодушно согласился Джастин.

— Ах, леди Фанни! — Лавулер поцеловал кончики пальцев. — Она ravissante[18]!

— Хью, похоже, ты выиграл, — заметил его милость. — Мои поздравления, старина. — Он повернулся к Сен-Виру. — Как себя чувствует ваша очаровательная супруга, дорогой граф?

— Хорошо. Благодарю вас, месье.

— А виконт, ваш очаровательный сын?

— Тоже.

— Мне кажется, его здесь нет? — Эйвон нацепил монокль и осмотрел комнату. — Я разочарован. Наверное, вы находите виконта слишком юным для подобных развлечений? Ему ведь, если не ошибаюсь, всего девятнадцать?

Сент-Вир бросил карты и гневно уставился на Эйвона, хранившего загадочную бесстрастность.

— С каких пор вы интересуетесь моим сыном, герцог?!

Темные глаза его милости расширились.

— Разве может быть иначе? — Эйвон был сама любезность.

Сен-Вир снова взял карты.

— Мой сын в Версале, вместе с матерью, — буркнул он. — Мой ход, Лавулер?

Глава III Неоплаченный долг

Когда Хью Давенант вернулся в особняк на улице Святого Гонория, то обнаружил там одного Леона, который усердно клевал носом, расположившись в библиотеке. Догадавшись, что Эйвон, покинув заведение Вассо, направился к своей очередной пассии, Хью отправил пажа спать и занял его пост в кресле у камина. Около полуночи объявился и его милость. Поприветствовав Давенанта, он налил себе бокал мадеры и подошел к камину.

— Весьма поучительный вечер, — в голосе Эйвона сквозила ехидная ирония. — Надеюсь, наш дорогой друг Сен-Вир быстро оправился от огорчения, в которое поверг его мой скорый уход.

— Полагаю, да, — улыбнулся Хью. Он откинул голову на подушки, венчавшие изголовье кресла, и вопросительно посмотрел на герцога. — Джастин, почему вы с графом так ненавидите друг друга?

Соболиные брови его милости взлетели вверх в притворном изумлении.

— Ненавижу?! Я?! Мой дорогой Хью!

— Хорошо, если тебе угодно, спрошу иначе. Почему Сен-Вир ненавидит тебя?

— Это давняя история, Хью, очень давняя. Видишь ли, contretemps[19] между любезным графом и твоим покорным слугой произошли в те далекие времена, когда де Сен-Вир почитал себя моим другом.

— Так значит, contretemps все-таки имели место? Ни секунды не сомневаюсь, что ты вел себя отвратительно, Джастин.

— Что меня в тебе восхищает, дорогой мой, так это твоя очаровательная прямота, — с легкой усмешкой заметил его милость. — Но в данном случае ты ошибаешься, я вел себя менее омерзительно, чем обычно. Забавно, не правда ли?

— Так что же произошло?

— Почти ничего. В самом деле, это была столь пустячная история, что все тут же забыли о ней.

— И разумеется, в эту пустячную историю была замешана женщина?

— И не просто женщина, а сама герцогиня де Белькур.

— Герцогиня де Белькур? — От удивления Хью приподнялся в кресле. — Сестра Сен-Вира? Эта рыжая стерва?

— Именно. Рыжая стерва… хм, насколько я помню, двадцать лет назад я восхищался ее… стервозностью и огненной шевелюрой. В те давние дни это была на редкость красивая дамочка.

— Двадцать лет назад! Невероятно… Джастин, уж не хочешь ли ты сказать…

— Я хотел на ней жениться, — задумчиво протянул Эйвон, внезапно утратив всю свою насмешливость. — Я был юн и глуп. Сейчас это кажется невероятным, но тем не менее это так. Снедаемый любовной лихорадкой, я отправился к папаше Сен-Виру просить руки его дочери. Забавно, мой друг, правда? — Он замолчал и уставился на огонь. — Мне тогда было… Сколько же мне было? Лет двадцать или чуть больше. Точно не помню. Нельзя сказать, что мой отец и ее родитель были дружны. В свое время они тоже поссорились и тоже, разумеется, из-за женщины. Как я подозреваю, добыча досталась моему предку. Наверное, папаша Сен-Вир с тех пор затаил обиду на наше семейство. Да и за твоим покорным слугой в те годы уже тянулась вереница мелких интрижек. — Эйвон надменно передернул плечами. — В моем роду иначе не бывало. Разумеется, старый индюк Сен-Вир отказал мне в руке своей дочурки. Похоже, ты не удивлен, милый мой Хью. Нет, я не стал похищать рыжеволосую гарпию. Вместо этого ко мне заявился младшенький Сен-Вир, тогда он звался виконт де Вальме. Унизительный был визит… — Складки в уголках рта его милости проступили еще отчетливее.

— Для тебя, — констатировал Давенант.

Эйвон криво улыбнулся.

— Ты угадал, для меня. Благородный виконт де Вальме прибыл ко мне в компании длинного и чрезвычайно увесистого хлыста. — Его милость заметил, что Давенант затаил дыхание, кривая ухмылка на лице его милости сменилась лучезарной улыбкой. — Нет, дорогой мой, меня не выпороли. Любезный Анри де Вальме пребывал в ярости. Между нами что-то тогда было, из-за женщины, наверное. Я уж и забыл. Но причина его ненависти, разумеется, крылась совсем в другом: я осмелился поднять свои бесстыжие глаза на представительницу рода Сен-Вир, известного своим строгим поведением. Ты когда-нибудь задумывался над тем, что означает это пресловутое строгое поведение? В случае семейства Сен-Виров оно сводилось к тому, что любовные похождения этих господ держались в строжайшей тайне. А я, как ты знаешь, всегда действовал в открытую. Чувствуешь разницу? — Эйвон сел на подлокотник кресла, скрестил ноги. Его длинные тонкие пальцы яростно вертели хрупкий бокал. — Ах, мое безнравственное — я привожу подлинные слова этого молодчика — поведение; ах, полное отсутствие моральных устоев; ах, моя испорченная репутация, мои грязные помыслы; мой… впрочем, остальное я забыл. В этой обличительной тираде совершенно безупречное предложение руки и сердца превратилось в форменное святотатство. Мой добрый друг дал мне понять, что я не более чем грязь под ногами благородных Сен-Виров. Было сказано еще немало пышных слов, но в конце концов любезный Анри добрался-таки до заключительной части своего повествования. Он объявил, что собирается меня собственноручно выпороть. Меня! Аластера Эйвонского!

— Но, Джастин, наверное, Сен-Вир просто-напросто спятил! Только безумцу могла прийти в голову идея обращаться с представителем рода Аластеров, как с простолюдином!

— Разумеется, Сен-Вир спятил. Он всегда был с придурью. Но что ты хочешь от рыжих, мой дорогой Хью! К тому же между нами и без того пробежала кошка… Я наверняка вел себя отвратительно. Как ты понимаешь, последовала перебранка. Я не замедлил дать ему достойный отпор. Словом, не смог отказать себе в удовольствии расписать физиономию Сен-Вира младшенького его же собственным хлыстом. Он, конечно же, бросился на меня со шпагой. — Эйвон потянулся, под атласным рукавом рельефно проступили мускулы. — Несмотря на свою молодость, я кое-что смыслил в искусстве фехтования. Я проткнул его, да так удачно, что пришлось отправить этого болвана восвояси в моей карете с моими же лакеями. Когда он удалился, я предался размышлениям. Видишь ли, дорогой мой Хью, я любил эту рыжеволосую стерву, или, по крайней мере, воображал, что любил. Любезный Анри сообщил, что его мегера-сестрица сочла себя оскорбленной моим гнусным предложением вступить в законный брак. Мне пришло в голову, что, быть может, рыжеволосая фурия ошибочно приняла мои целомудренные ухаживания за мимолетную интрижку. Поэтому я отправился в дом Сен-Виров, дабы прояснить свои намерения. Принял меня не папаша, а все тот же злосчастный братец. Вообрази: этот попугай возлежит на диване, рядом болтаются еще какие-то субъекты, не помню кто, лакеи снуют взад-вперед, словом, толпа народу. Так вот, милейший Анри томным голосом возвестил, что остался за главу семьи, а потому категорически и бесповоротно отказывает мне в руке своей непорочной сестрицы. А если я осмелюсь приблизиться к рыжим локонам его несравненной родственницы ближе чем на пять шагов, то он прикажет слугам как следует высечь меня.

— О господи! — изумленно выдохнул Хью.

— Вот и я сказал себе то же самое. Мне ничего не оставалось, как отступить. А что бы ты сделал на моем месте? Не вызывать же этого осла на дуэль? Я и так едва его не прикончил. Когда я вновь появился в свете, то заметил, что мое посещение дома Сен-Виров не прошло бесследно. В Париже только и говорили что обо мне да об этом благородном семействе. Мне пришлось на время покинуть Францию. К счастью, вскоре разразился новый скандал, про меня забыли, и я смог вернуться в Париж. Это очень старая история, Хью, но, как видишь, я все помню.

— А Сен-Вир?

— О, думаю, у графа память не хуже моей. В тот момент старина Анри и в самом деле слегка спятил, но и позже, когда пришел в себя, он не счел нужным извиниться. Впрочем, я от него другого и не ждал. Прошло много лет, теперь мы встречаемся как ни в чем не бывало, мы вежливы до омерзения, но этот субъект знает, что я все еще выжидаю.

— Чего?..

Эйвон подошел к столу и поставил пустой бокал.

— Благоприятного момента, чтобы предъявить ему счет, — тихо ответил он.

— Месть? — Хью подался вперед. — Мне казалось, ты не большой любитель мелодраматических сюжетов.

— Верно, но во мне еще жива тяга к справедливости.

— И ты двадцать лет лелеешь мечту об отмщении?

— Мой дорогой Хью, если ты полагаешь, что все эти двадцать лет я одержим жаждой мести, то мне придется развеять твое заблуждение.

— Джастин, неужто тебя по-прежнему волнует эта давняя история? — воскликнул Хью, не обратив внимания на колкость его милости.

— Волнует?.. Пожалуй, что нет, но справедливость есть справедливость.

— И за все эти годы тебе ни разу не представилась возможность отплатить Сен-Виру?

— Мне бы хотелось, чтобы это произошло как можно быстрее. — Казалось, герцог оправдывается.

— И ты сейчас ближе к успеху, чем двадцать лет назад?

Эйвон усмехнулся.

— Посмотрим. Но я ничуть не сомневаюсь, что этот момент непременно наступит! — Герцог медленно сжал в кулаке табакерку и так же медленно разжал пальцы — на ладони вместо изящной золотой вещицы лежал бесформенный комок.

Хью поежился.

— Бог мой, Джастин, ты хоть сознаешь, что бываешь страшен?

— Естественно. Разве меня не прозвали Дьяволом? — По лицу его милости скользнула озорная улыбка, глаза весело блеснули.

— Надеюсь, небеса не допустят, чтобы Сен-Вир оказался в твоей власти! Похоже тот, кто назвал тебя Дьяволом, был прав!

— Всецело прав, мой бедный Хью.

— А кузен Сен-Вира осведомлен об этой давней истории?

— Арман? Об этом не знает никто кроме тебя, меня и Сен-Вира. Разумеется, Арман может догадываться.

— И тем не менее ты с ним дружишь.

— О, ненависть Армана к благородному Анри куда сильнее моей невинной страсти.

Хью невольно улыбнулся.

— Похоже, вы устроили небольшое состязание.

— Ничего подобного. Я бы сказал, что Арман питает физиологическое отвращение к своему братцу. В отличие от меня, ему нравится ненавидеть.

— Полагаю, Арман продал бы душу за титул графа де Сен-Вира.

— А граф де Сен-Вир, — спокойно добавил Эйвон, — продал бы душу, чтобы этот титул не достался Арману.

— Да уж, их родственные чувства общеизвестны. В свое время ходил слух, что потому-то Анри де Сен-Вир и женился. В излишней привязанности к жене его упрекнуть трудно!

— Согласен, — Эйвон загадочно усмехнулся.

— Что ж, — продолжал Хью, — надежды Армана заполучить титул рухнули, когда мадам подарила Сен-Виру сына!

— Ты истинный кладезь премудрости, друг мой.

— Значит, Сен-Вир восторжествовал!

— Значит, так, — учтиво согласился его милость, и по его лицу снова скользнула странная улыбка.

Глава IV Дьявол продолжает знакомиться с юным пажом

Для Леона дни летели быстро, каждый последующий приносил новые впечатления. Ничего подобного он в жизни не видел. Новая обстановка ослепляла мальчика, дурманила голову. Из грязной и убогой таверны он внезапно перенесся в атмосферу вызывающей роскоши. В одночасье в его жизнь ворвались нежнейшие шелка, изысканнейшие яства, блеск бриллиантов и сияние ярких огней. Ему улыбались дамы в роскошных платьях, источавших неуловимый аромат; величественные господа в напудренных париках удостаивали его взглядом. Даже Монсеньор порой заговаривал с ним.

Высший свет Парижа привык к мальчику куда быстрее, чем сам Леон приспособился к новой жизни. Уже через несколько дней дамы и господа перестали глазеть на юного пажа, когда он входил следом за герцогом Эйвоном; но Леон по-прежнему изумленно таращился на все вокруг.

К немалому удивлению челяди его милости, мальчик боготворил герцога. И ничто не могло подорвать доверия юного пажа к его Монсеньору; если же кто-нибудь из лакеев осмеливался в неподобающем тоне отозваться о герцоге, Леон в слепой ярости тотчас набрасывался на наглеца. Поскольку герцог строго-настрого запретил трогать пажа без его распоряжения, лакеи в присутствии Леона предпочитали помалкивать. Впрочем, справедливости ради следует признать, боялись они не столько своего господина, сколько его юного подопечного. Вспышки гнева, которым был подвержен медноволосый отрок, не поддавались описанию. За нож он хватался по ничтожнейшему поводу. Гастон, камердинер его милости, почитал столь горячую привязанность по меньшей мере неразумной. По мнению этого достойного господина, всякий добрый христианин ужаснется тому, как герцог пренебрегает приличиями. Гастон не раз пытался внушить пажу, что долг всякого уважающего себя слуги ненавидеть герцога. Особенно он любил публичные лекции в присутствии всей челяди.

— Mon petite[20], — восклицал этот ревностный поборник добродетели, прохаживаясь по кухне, — это же нелепо! Même[21], возмутительно! Это против всяких правил! Вот что я тебе скажу, мой юный друг: наш герцог вовсе не человек! Иные называют его дьяволом, и, mon Dieu[22], у них есть на то причины!

— Я никогда не видел дьявола, — задумчиво возразил Леон, сидя на высоком табурете напротив добрейшего Гастона, воздевшего перст к небесам, — но не думаю, что Монсеньор похож на него. — Он помолчал. — А если он и похож на дьявола, то я тоже хотел бы походить на дьявола. Мой брат вечно твердил, что я дьявольское отродье.

— О боже! — потрясенно вскричала необъятная мадам Дюбуа, исполнявшая обязанности экономки.

— Верно, характер у мальчишки дьявольский! — хихикнул Грегори, ливрейный лакей.

— Нечестивцы! — гремел Гастон. — Наш герцог — жестокое чудовище, а не человек! И кто знает его лучше меня? Говорю вам, moi qui vous parle, если бы он просто гневался, все было бы прекрасно. Если бы он швырял зеркала и вазы в мою многострадальную голову, я бы ничего не имел против! О, все благородные господа поступают именно так! Но его милость… Нет, он не швыряет в меня зеркалами и фарфором, голос его тих, глаза прикрыты, на лице гуляет улыбочка… О, меня каждый раз пробирает дрожь… — И словно в подтверждении этих слов массивное тело Гастона затряслось мелкой дрожью. Гром аплодисментов раздался под высоким потолком кухни — челядь по достоинству оценила речь своего предводителя. Гастон расплылся в довольной улыбке и, дождавшись, когда его телеса успокоятся, продолжал: — А ты, petit, ответь, хоть раз поговорил он с тобой как с человеком?! Нет! Его милость разговаривает так, словно ты не добрый христианин, а безродный пес! И ты восхищаешься этим исчадием ада?! Невероятно, непостижимо, необъяснимо! — И Гастон затрясся в новом приступе конвульсий.

— Я и есть его пес. Он добр ко мне, и я его люблю, — твердо сказал Леон.

— Добр?! Мадам, вы слышали? — взвизгнул Гастон, обращаясь к экономке, которая исторгла осуждающий вздох.

— Он еще очень молод! — томно прошептала почтенная дама.

— Вот что я тебе скажу, малыш! — Гастон выпучил глаза. — Как ты думаешь, что поделывал его милость три года назад? Взгляни на этот дом! Во всем Париже не сыскать более роскошного особняка! Eh bien! Я служу у его милости без малого тридцать лет, так что можешь мне поверить. Три года назад наш герцог был беден как церковная мышь! В его карманах завывал ветер, шурша закладными и долговыми расписками. И что же? Думаешь, мы имели привычку экономить? Ну нет, наш герцог швырялся деньгами направо и налево. Я-то знаю, что говорю. В один прекрасный день его милость отправился в Вену и засел там в одном из игорных клубов. И разумеется, проигрался в пух и прах. Но нашего господина такая мелочь ничуть не взволновала. Он шутил, улыбался и бочками поглощал бургундское. И тут в Вене появляется молодой дворянин, очень богатый и очень веселый. Он садится играть с его милостью. Проигрывает, предлагает повысить ставки, наш герцог, разумеется, соглашается. А как бы вы поступили на его месте? Молодой дворянин снова проигрывает. И так продолжается до тех пор, пока — раз! Все кончено! Состояние перешло из рук в руки. Бедный юноша разорен — absolutement[23]! Герцог удаляется. Он улыбается — ох уж эта его улыбка! В тот же день несчастный молодой человек дерется на дуэли и намеренно стреляет мимо! Он разорен и потому выбрал смерть! А герцог, — Гастон красноречиво всплеснул руками, — герцог возвращается в Париж и покупает этот дом!

— Ах! — вздохнула экономка и покачала головой.

Леон вздернул подбородок.

— Ну и что?! Монсеньор всегда играет честно. Этот ваш юноша просто глупец. Вот и все!

— Mon Dieu, до чего ж ты противный мальчишка! Отродясь не встречал таких вредных юнцов. Я мог бы много еще чего порассказать о нашем господине. Если бы ты знал, скольких женщин он погубил! Если бы ты знал…

— Месье Гастон! — Мадам Дюбуа протестующе воздела пухлые ручки. — При мне?

— Прошу прощения, мадам. Но я же ничего не сказал. Но я мог бы, видит бог, мог бы!

— Думаю, — задумчиво пробормотал Леон, — все мужчины так поступают.

— Fi donc![24] — возмущенно вскричала экономка. — Такой юный, и туда же!

Леон решил оставить без внимания это замечание.

— Думаю, виноваты женщины, а не мужчины, — глубокомысленно заметил он.

— Ты же еще совсем ребенок! — в ужасе взвизгнула мадам Дюбуа. — Что ты можешь в этом смыслить, глупое дитя?

Леон раздраженно дернул плечом.

— Я не дитя!

Добрейший Гастон нахмурился, явно собираясь разразиться очередным монологом, но его опередил прыщавый Грегори.

— Скажи, Леон, ты сегодня должен сопровождать его милость?

— Я всегда его сопровождаю.

— Бедный ребенок! — простонала мадам Дюбуа, извлекая из рукава носовой платок невообразимой расцветки.

Леон упрямо тряхнул медноволосой головой.

— А мне нравится сопровождать его милость!

— Ничуть не сомневаюсь, бедное дитя. Но брать ребенка к Вассо и Торквийе — voyons, c'est peu convenable![25]

Синие глаза Леона озорно сверкнули.

— Прошлым вечером мы с Монсеньором посетили Мезон-Шурваль.

— Что?! — Мадам Дюбуа едва не упала со стула. — Это переходит все границы!

— А вы там бывали, мадам?

— Я? Nom de Dieu[26], несносный мальчишка! Разве я похожа на особу, посещающую столь непотребные места?

— Нет, мадам. Ведь туда пускают только знатных людей, правда же?

Мадам Дюбуа негодующе фыркнула.

— А также смазливых шлюх!

Леон склонил набок голову.

— По мне, так они не столь уж и смазливые. Крикливые и жеманные девицы с вульгарными манерами и размалеванными физиономиями. Впрочем, я там пробыл совсем недолго. — Он наморщил лоб. — Не знаю, наверное, я чем-то обидел Монсеньора, ибо он внезапно приказал ждать его внизу. Он сказал это так, будто я его чем-то разгневал.

— Расскажи-ка нам, Леон, как выглядит это нечестивое место? — не удержался от вопроса добряк Гастон.

— О, это огромный особняк, отделан золотом и мрамором, а ароматы! Я чуть не задохнулся. Там есть карточный зал и еще всякие другие. Что делают в этих залах, я не знаю. Там все болтают и смеются, но есть и такие, вроде Монсеньора, которые отчаянно скучают. Что касается женщин, так ничего особенного в них нет!

Гастон был явно разочарован. Он собрался было задать очередной вопрос, но мадам Дюбуа бросила на него свирепый взгляд, и камердинер послушно захлопнул рот. Издали донесся звон колокольчика. Леон замер. Чуть позже на пороге кухни возник лакей и сообщил, что его милость требует к себе пажа. Леон радостно соскочил с табурета и подбежал к треснутому зеркалу. Мадам Дюбуа, наблюдая, как он разглаживает свои медные волосы, снисходительно улыбнулась.

— Voyons, petit, ты прихорашиваешься прямо как девица, — заметила она.

Леон покраснел и отошел от зеркала.

— А вы считаете, что я должен предстать перед Монсеньором нечесаным? Наверное, его светлость куда-то собрался. Где моя шляпа? Месье Гастон, вы же на нее сели! — Леон извлек из-под массивного зада камердинера свой головной убор, поспешно придал ему форму и вприпрыжку последовал за лакеем.

Эйвон беседовал в библиотеке с Хью Давенантом. Под мышкой он держал треуголку. Леон перешагнул через порог и опустился на колено.

Жесткий взгляд безучастно скользнул по фигуре мальчика.

— Ну?

— Монсеньор, вы меня звали?

— Разве? Ах да, наверное, ты прав. Я выезжаю. Хью, ты едешь со мной?

— Куда? — поинтересовался Давенант, лениво протягивая к камину руки.

— Мне кажется, было бы забавно посетить Ла Фурнуаз.

Хью скривился.

— Актрисы мне нравятся на сцене, Джастин, но никак не вне ее. У Ла Фурнуаз слишком напыщенно.

— Да, тут ты прав. Пошли, Леон. Возьми мои перчатки. — Эйвон швырнул перчатки пажу, вслед за ними отправилась и шляпа. — Пойдем же, Хью, сыграешь в пикет. — Он зевнул и вышел из библиотеки.

Давенант едва заметно пожал плечами и последовал за его милостью.

В тот же вечер вся честная компания прибыла на бал к графине де Маргери. Леона оставили в вестибюле дожидаться хозяина. Отыскав в укромном уголке вполне уютное кресло, Леон устроился в нем и принялся наблюдать за прибывающими гостями. Поскольку герцог, как правило, приезжал одним из последних, Леон не рассчитывал на многое, а потому извлек из просторного кармана своего щегольского камзола книгу и погрузился в чтение.

Некоторое время до его ушей доносилась лишь отрывочная болтовня лакеев, околачивавшихся в вестибюле. Внезапно воцарилась тишина. Леон поднял голову. Лакеи суетились вокруг припозднившегося гостя. Мальчик признал в нем графа де Сен-Вира. Граф являл живописную фигуру. В эпоху, когда превыше всего ставилась вычурная элегантность, Сен-Вир одевался с подчеркнутой небрежностью. Костюмы сидели на его нескладной фигуре мешком, париками он пренебрегал, зато мушками увлекался с излишним рвением. Завершал несуразный облик крючковатый нос; узкие губы всегда были поджаты, а темные глаза злобно взирали на окружающий мир. Густые волосы, слегка тронутые сединой, были напудрены без особой тщательности — там и сям пробивался их истинный огненный колер. Граф отшвырнул плащ, и Леон смог разглядеть Сен-Вира во всей красе. Из-под пурпурного бархата камзола выглядывала оранжево-розовая жилетка с золотыми блестками. Пурпурные панталоны с голубыми зигзагами и белые чулки отлично гармонировали с алыми тупоносыми туфлями и громадными сапфировыми пряжками. Драгоценности многочисленными бородавками облепили камзол графа, совершенно не сочетаясь с деталями костюма. У Леона зарябило в глазах. Граф был бы смешон, если бы не злобный взгляд и угрюмое выражение грубого лица. Великолепие камзола дополнялось целым облаком кружев. Граф встряхнул манжетами, вскинул руку, чтобы поправить шейный платок, и в этот момент заметил глазевшего на него пажа. Сен-Вир нахмурился, нетерпеливо дернул кружева, как удавку, и важно направился к лестнице. Положив руку на перила, он внезапно остановился и, полуобернувшись, мотнул головой, словно давая понять, что желает поговорить с Леоном.

Паж тотчас поднялся и приблизился к нему.

— Месье?

Короткие пальцы нетерпеливо забарабанили по перилам. Сен-Вир задумчиво оглядел мальчика.

— Твой хозяин здесь? — наконец спросил он. Нелепым вопросом он явно давал понять, что это лишь предлог для того, чтобы подозвать Леона.

— Да, месье.

Граф продолжал пребывать в нерешительности.

— Полагаю, ты везде его сопровождаешь?

— Когда этого желает Монсеньор, месье.

— Откуда ты? — Заметив недоумение Леона, Сен-Вир пояснил: — Где ты родился?

Леон потупил взгляд.

— В провинции, месье.

Граф сдвинул темные брови, резко контрастировавшие с огненными волосами.

— И ты ничего больше не знаешь? — ядовито спросил он.

— Не знаю, месье. — Леон поднял взгляд и упрямо вздернул подбородок. — Я не понимаю, почему моя скромная персона так интересует господина.

— Ты слишком дерзок! Заруби себе на носу: деревенское отродье не может интересовать того, в ком течет благородная кровь! — Сен-Вир злобно глянул на мальчика и нырнул в сутолоку танцевальной залы.

Леон пожал плечами и вернулся в свое укрытие.

Граф же, проследовав в залу, почти тут же столкнулся с герцогом Эйвоном. Его милость, сама элегантность, стоял к нему спиной и не собирался уступать дорогу. Сен-Вир, помешкав, хлопнул Эйвона по плечу.

— Позвольте пройти, сударь!..

Удивленно вздернув брови, Эйвон обернулся. Что за наглец смеет беспокоить представителя гордого семейства Аластеров столь фамильярным образом?! Но как только взгляд его милости наткнулся на неуклюжую фигуру Сен-Вира, Эйвон расцвел в широченной улыбке. Он изогнулся в поклоне и манерно расшаркался.

— Мой дорогой граф! А я уже начал опасаться, что буду лишен удовольствия лицезреть вас сегодня. Полагаю, с вами все в порядке?

— Да, благодарю вас. — Сен-Вир собрался прошествовать мимо, но его милость преградил ему путь.

— Какое странное совпадение, дорогой граф, мы с любезным Флоримоном только что говорили о вас, точнее, о вашем брате. Где же пропадает наш Арман?

— Мой брат в Версале.

— Вот как? Семейное сборище в Версале! — Эйвон лучезарно улыбнулся. — Надеюсь, что виконту, вашему очаровательному отпрыску, по душе суетная придворная жизнь?

При этих словах томный господин с выпученными глазами, стоявший рядом с герцогом, сдавленно хихикнул и спросил:

— Виконт большой оригинал, верно, Анри?

— Мой сын еще очень юн! — отрезал Сен-Вир. — Он неплохо чувствует себя при дворе.

Томный господин, известный в свете под именем Флоримона де Шантуреля, снова хихикнул.

— Он такой забавный! Чего только стоят его причуды! Виконт как-то сказал мне, что предпочел бы жить в провинции и что его мечта — разводить свиней и самолично их пасти!

Лицо графа омрачилось.

— Ребячьи фантазии. Как только мой сын оказывается в нашем родовом поместье, он тут же начинает тосковать по Парижу. Прошу извинить, господа, меня ждет мадам де Маргери, — с этими словами Сен-Вир проскочил мимо Эйвона.

— Наш друг всегда так восхитительно бесцеремонен, — заметил его милость. — Не понимаю только, почему его терпят?

— О, граф — человек настроения, — тоненьким голоском протянул шевалье де Шантурель. — Порой он бывает весьма приятен, но, вообще-то, его и в самом деле недолюбливают. Вот Арман — другое дело. Весельчак каких мало!.. А вам известно о вражде между братьями?

— Дорогой граф прилагает все усилия, чтобы показать нам, как сильно он не любит своего кузена, — усмехнулся Эйвон. — Мой уважаемый друг! — Он помахал рукой господину, на голове которого возвышалась белесая от пудры вавилонская башня. — Это не вас я видел с мадемуазель де Соннебрюн?

Обладатель вавилонской башни обернулся, явив нарумяненные щечки.

— О мой дорогой герцог! — он жеманно улыбнулся. — Мадемуазель де Соннебрюн нынче истинная королева Парижа! Мы все готовы пасть к ее очаровательным ножкам! А вот и она!

Эйвон вставил в глаз монокль, чтобы получше разглядеть предмет воздыханий румяного господина.

— Гм-м! Неужели Париж так обеднел красавицами?

— Как?! — вавилонская башня негодующе дрогнула, обрушив целую лавину пудры. — Она же прекрасна! Кстати, герцог, правда ли, что вы обзавелись потрясающим пажом? Я две недели отсутствовал в Париже, а по прибытии мне тут же рассказали, что вас повсюду сопровождает рыжеволосый ангелочек.

— Истинная правда, — рассмеялся Эйвон. — Однако, полагаю, столь пристальный интерес к моему слуге скоро пройдет.

— Ну уж нет! Сен-Вир только и твердит, что о вашем мальчишке. Такое впечатление, будто с ним связана какая-то тайна. Безымянный паж!

Эйвон снова улыбнулся, на сей раз не столь любезно, и раздраженно махнул рукой.

— Друг мой, можете передать любезному Сен-Виру, что никакой тайны здесь и в помине нет. Имя у моего пажа имеется и вполне заурядное.

— Передать Сен-Виру? — вавилонская башня обрушила еще одну лавину пудры. — Но зачем? Это был всего лишь праздный разговор.

— Естественно, — глаза его милости блеснули. — Я хотел сказать, что вы можете сообщить Сен-Виру об этом, если граф снова будет расспрашивать.

— Разумеется, но я не думаю… А, вот и Давенант! Mille pardons, герцог! — И румяный господин засеменил навстречу Давенанту, оставляя за собой белесый шлейф.

Поднеся ко рту платок, Эйвон подавил зевок и своей обычной ленивой походкой проследовал в карточный зал, где пробыл примерно час. Утомившись от игры, он разыскал хозяйку, поблагодарил ее и удалился.

Леон дремал внизу, но при звуке шагов открыл глаза и вскочил на ноги. Он помог герцогу надеть плащ, протянул ему шляпу и спросил, не надо ли вызвать карету. Но герцог буркнул, что предпочитает пройтись пешком. Они неторопливо зашагали по улице. Как только странная парочка завернула за угол, герцог заговорил.

— Дитя мое, о чем ты беседовал с графом де Сен-Виром?

Леон удивленно вскинул голову и в неподдельном изумлении уставился на хозяина.

— Откуда вы узнали, Монсеньор? Я вас не видел.

— Вполне возможно. Но я все-таки надеюсь, что ты соблаговолишь ответить на мой вопрос.

— Прошу прощения, Монсеньор! Граф почему-то поинтересовался, откуда я родом. Не понимаю, зачем ему это понадобилось.

— Полагаю, ты так и сказал ему?

— Да, Монсеньор, — кивнул Леон. Глаза его озорно блеснули. — Я подумал, что вы не рассердитесь, если я позволю себе некоторую грубость в разговоре с этим господином.

Губы Эйвона дрогнули. Леон расцвел в ответной улыбке.

— Весьма разумно, — согласился Джастин. — А после этого ты…

— Я сказал, что не знаю, Монсеньор. Кроме того, это правда.

— Очень удобно.

— Да, — с готовностью подтвердил паж. — Не люблю врать.

— Правда? — Его милость ободряюще взглянул на пажа, и тот охотно продолжил.

— Правда, Монсеньор. Конечно, порой без лжи не обойтись, но я стараюсь избегать таких ситуаций. Пару раз я солгал Жану из страха, но ведь это трусость, n'est-ce pas? Думаю, нет ничего дурного, когда лжешь врагу, но никогда нельзя лгать другу или тому, кого любишь. Это ведь смертный грех, да?

— Поскольку не могу припомнить, чтобы я кого-нибудь любил, не могу ответить на твой вопрос, дитя мое.

Леон серьезно посмотрел на его милость.

— Никого? — переспросил он. — Я тоже мало кого любил, но если любил, то уж всем сердцем. Я любил мою мать, кюре и… и я люблю вас, Монсеньор.

— Прошу прощения?

— Я… я лишь сказал, что люблю вас, Монсеньор.

— Мне показалось, что я ослышался. Я польщен, но думаю, что выбор твой неразумен. Не сомневаюсь, что мои слуги попытаются тебя переубедить.

Синие глаза вспыхнули.

— Пусть только посмеют!

Герцог нацепил монокль.

— В самом деле? Уж больно ты грозен…

— У меня очень вспыльчивый характер, Монсеньор.

— И с его помощью ты защищаешь мою скромную персону? Очень занятно. Ты уже облагодетельствовал своим характером… м-м-м… моего камердинера?

Леон презрительно фыркнул.

— Да он просто дурак, Монсеньор!

— И притом безнадежный. Я то и дело напоминаю Гастону об этом прискорбном обстоятельстве.

Вскоре они добрались до резиденции Эйвона. В вестибюле его милость остановился и взглянул на замершего в ожидании Леона.

— Принеси в библиотеку вина, — велел он.

Когда Леон появился с большим серебряным подносом, Джастин сидел у огня, положив ноги на каминную решетку. Из-под полуопущенных век он наблюдал, как паж наливает в бокал бургундское. Леон обеими руками благоговейно поднес бокал его милости.

— Спасибо. — Эйвон улыбнулся. От столь необычного обращения Леон так и замер с открытым ртом. — Насколько я понимаю, ты считаешь своего господина неотесанным грубияном? Сядь. Нет, здесь, подле меня.

Леон проворно уселся на коврике, скрестил ноги и поднял на герцога смущенный, но явно довольный взгляд.

Не сводя глаз с пажа, Эйвон пригубил вино и поставил бокал на маленький столик рядом с собой.

— Ты находишь мое поведение неожиданным? Я просто хочу немного развлечься.

Леон серьезно смотрел на его милость.

— Что я должен делать, Монсеньор?

— Говорить, — потребовал Эйвон. — Твои взгляды на жизнь весьма занимательны. Пожалуйста, продолжай.

Леон внезапно рассмеялся.

— Монсеньор, я не знаю, о чем говорить! Я не знаю ничего интересного. Мне все твердят, что я много болтаю. Мадам Дюбуа позволяет мне говорить, но Уолкер… Уолкер всегда такой скучный и строгий.

— А кто такая мадам Дюбуа?

Леон широко раскрыл глаза.

— Это же ваша экономка, Монсеньор!

— Правда? Никогда ее не видел. И эта особа готова внимать твоей болтовне?

Паж непонимающе смотрел на герцога.

— Монсеньор?

— Не важно. Расскажи о своей жизни в Анжу. До того как Жан привез тебя в Париж.

Леон уселся поудобнее, и поскольку подлокотник кресла Эйвона оказался удобной опорой, он прислонился к нему головой, не сознавая, что серьезно нарушает этикет. Но Эйвон лишь улыбнулся и пригубил вино.

— Жизнь в Анжу мне теперь кажется такой далекой, — вздохнул Леон. — Мы жили в маленьком домике, держали лошадей, коров, поросят и прочую живность… Моему отцу не нравилось, что я не подхожу к коровам и поросятам. Но понимаете, Монсеньор, они всегда были такие грязные! Матушка же говорила, что крестьянская доля не для меня, и поручила мне ухаживать за птицей. Это было не так противно. У меня даже была одна курица-пеструшка. Как-то Жан стащил ее, чтобы подразнить меня. А потом появился месье кюре. Он жил неподалеку от нашей фермы, в крошечном домике рядом с церковью. Он был такой добрый! Если я прилежно учился, месье кюре угощал меня чудесными сладостями… а иногда святой отец рассказывал истории о феях и рыцарях! Я тогда был совсем маленьким, но до сих пор помню его рассказы. А отец твердил, что не пристало священнику рассказывать небылицы. Я не очень любил отца… Он был похож на Жана. А затем нагрянула чума, и люди кругом мерли как мухи. Меня отправили к кюре, и… Дальше, Монсеньор, вы сами знаете.

— Теперь расскажи мне о своей жизни в Париже, — велел Эйвон.

Леон положил голову на подлокотник кресла и задумчиво уставился на огонь. Пламя золотыми бликами играло на медноволосой голове пажа. Он сидел в профиль к герцогу, и тот не сводил с лица мальчика бесстрастного взгляда. Эйвон наблюдал, как подрагивают длинные темные ресницы, примечал каждый вздох, срывающийся с нежных губ. Леон, помолчав, принялся излагать свою историю. Поначалу он запинался и стыдливо затихал на самых неприятных местах, но постепенно голос его окреп, и мальчик, увлекшись рассказом, казалось, забыл, с кем он говорит. Эйвон молча слушал его. Порой он улыбался причудливым мыслям своего необычного пажа, но большей частью слушал бесстрастно, не сводя с лица Леона пристального взгляда. Паузы и вздохи поведали о парижском житье мальчика больше, чем жалобы на мелочные придирки брата и его благоверной. Временами в рассказе Леона проскальзывали интонации то наивного, то умудренного опытом человека, что придавало всей истории странную причудливость. Казалось, в рассказчике уживаются детская непосредственность и мудрость старца. Когда бессвязный рассказ подошел к концу, Леон обратил лицо к герцогу и робко коснулся рукава его милости.

— А затем появились вы, Монсеньор. Вы привели меня в свой дом и дали мне все. Я этого никогда не забуду.

— Друг мой, ты еще не видел меня с худшей стороны, — невозмутимо ответил Эйвон. — Я вовсе не похож на то благородное существо, каким ты меня рисуешь. Когда я купил тебя у твоего любезного братца, то, поверь мне, я сделал это вовсе не из желания вырвать тебя из лап изверга. Ты можешь оказаться мне полезен. А если выяснится, что пользы от тебя никакой, то я, скорее всего, избавлюсь от твоей персоны. Я говорю это лишь для того, чтобы предупредить тебя.

— Если вы решите избавиться от меня, я утоплюсь! — страстно воскликнул Леон. — Когда я вам надоем, Монсеньор, я пойду служить к вам на кухню. Но я никогда вас не покину.

— Ладно, когда ты мне надоешь, я отдам тебя мистеру Давенанту! — Эйвон усмехнулся. — Это было бы забавно… О господи, легок на помине!..

В комнату тихо вошел Хью, но на пороге он замер, изумленно уставившись на парочку, восседавшую у камина.

— Не правда ли, Хью, довольно трогательная картинка? Дьявол в новой роли. — Его милость наградил Леона небрежным щелчком. — В постель, дитя мое, в постель!

Леон вскочил, почтительно поцеловал герцогу руку, дружески кивнул Давенанту и удалился.

Хью подождал, пока за мальчиком закрылась дверь, затем подошел к камину. Облокотившись одной рукой о каминную полку и сунув другую в карман, он сурово взглянул на герцога.

— Когда ты намерен положить конец этому капризу, Джастин?

Эйвон склонил голову набок и невозмутимо встретил гневный взгляд Давенанта.

— А что тебя не устраивает, милый мой Хью?

— Вид этого ребенка у твоих ног вызывает у меня отвращение!

— Да, я заметил, что ты немного взволнован. Тебя, наверное, смущает вопиющая нелепость: я — и на пьедестале, как герой?

— Мне это неприятно. Малыш боготворит тебя! Надеюсь, ты испытываешь хотя бы неловкость от его столь искреннего восхищения! Если бы поклонение этого невинного агнца позволило тебе прочувствовать собственную ничтожность, я бы еще согласился!

— Увы, не получится. Могу я спросить тебя, мой дорогой Хью, откуда такой интерес к безродному пажу?

— Мне просто искренне жаль это юное и невинное создание.

— Как ни странно, он не столь невинен, как ты полагаешь.

Давенант раздраженно крутанулся на каблуках. Он подошел к двери, но тут Эйвон вновь заговорил:

— Кстати, дорогой мой, завтра я избавлю тебя от своего общества. Пожалуйста, извинись за мое отсутствие перед Лурдонном.

Хью оглянулся.

— А куда ты собрался?

— В Версаль. Мне кажется, пора засвидетельствовать свое почтение королю Людовику. Полагаю, нет смысла спрашивать тебя, составишь ли ты мне компанию?

— Разумеется. Хотя спасибо за приглашение. Я не люблю Версаль. А Леона ты возьмешь с собой?

— Я еще не думал об этом. Вполне возможно. Если только ты не захочешь взять его к Лурдонну.

Хью молча вышел из комнаты.

Глава V Дьявол посещает Версаль

Назавтра, часов в шесть вечера, легкий экипаж герцога Эйвона, запряженный четверкой серых рысаков, стоял во внутреннем дворике особняка на улице Святого Гонория. Лошади нетерпеливо били копытами о мостовую, оглашая дворик громким ржанием; форейторы в черных с золотом ливреях едва удерживали рысаков: лошадей его милость выбирал отнюдь не за кротость нрава.

Взволнованный Леон поджидал Эйвона в вестибюле. По приказу герцога пажа облачили в черный бархатный костюм, отделанный у ворота и на запястьях изящными кружевами. Под мышкой Леон зажал треуголку, а в другой руке благоговейно сжимал хозяйскую трость.

Эйвон неторопливо спустился по ступеням, при его появлении Леон ахнул от изумления. Герцог всегда отличался редкостной величавостью, но сегодня его милость превзошел самого себя: отделанный золотом камзол пересекала лазурная лента ордена Подвязки, который величественно покачивался чуть ниже колена; рядом поблескивали еще три ордена. В пене кружев шейного платка примостилось солидное семейство бриллиантов; каблуки и пряжки туфель так и сияли драгоценными каменьями. Через руку его милости был перекинут черный плащ; в другой руке он держал табакерку, усыпанную бриллиантами. Эйвон молча оглядел пажа, нахмурился и повернулся к камердинеру.

— Мой добрый Гастон, быть может, ты помнишь ту золотую цепь с сапфирами, что подарил мне… впрочем, кто именно подарил, я уж запамятовал. Да, помнится, была еще сапфировая пряжка.

— Да, Монсеньор?

— Принеси их.

Гастон проворно засеменил прочь и вскоре вернулся с украшениями. Эйвон критически изучил тяжелую золотую цепь с сапфирами и, оставшись доволен осмотром, с ловкостью фокусника накинул ее на голову Леону. Цепь мягко легла на грудь мальчика, сапфиры засияли мягким огнем, который, впрочем, не мог соперничать с блеском огромных фиалковых глаз.

— Монсеньор! — вскрикнул Леон и с восторгом коснулся украшения.

— Дай-ка мне свою шляпу, дитя. Пряжку, Гастон. — Его милость неторопливо прикрепил сапфировую пряжку к шляпе пажа и надел треуголку на голову Леону. Потом отступил, любуясь делом своих рук. — Странно, почему я раньше не подумал о сапфирах?.. Дверь, дитя мое!

Все еще сам не свой от неожиданного поведения хозяина, Леон кинулся открывать дверь. Эйвон вышел из дома и уселся в поджидающий экипаж. Леон вопросительно взглянул на него, не зная, залезть ли ему на козлы или сесть рядом с хозяином.

— Можешь сегодня сесть рядом со мной, — ответил тот на немой вопрос пажа. — И скажи этим болванам, пусть отпустят лошадей.

Леон передал форейторам приказ его милости и поспешно запрыгнул в экипаж, прекрасно зная повадки рысаков из конюшни герцога. Форейторы оседлали верховых лошадей, и застоявшиеся скакуны рванули вперед. Экипаж с грохотом миновал кованые ворота и вылетел на улицу. Впрочем, рысакам волей-неволей пришлось умерить прыть, поскольку узкие улочки, скользкий булыжник и многочисленные повороты не способствовали бешеной скачке. И лишь когда карета выехала на версальскую дорогу, лошади смогли показать себя во всей красе. Словно решив отыграться за издевательство узких парижских улочек, кони в едином порыве устремились вперед. Правда, рысаки мчали экипаж так слаженно, что, несмотря на бесчисленные выбоины, ухабы и рытвины, пассажирам казалось, будто карета мчится по идеально гладкой дороге.

Далеко не сразу Леон сумел найти слова, чтобы поблагодарить его милость за подарок. Паж примостился на краешке сиденья рядом с герцогом, то и дело благоговейно касался сияющих камней, пытаясь украдкой опустить взгляд, чтобы получше разглядеть украшение. Наконец он набрался храбрости и повернул голову к Эйвону, который, откинувшись на бархатные подушки, безучастно взирал на проносящийся мимо пейзаж.

— Монсеньор… я не могу это принять… это слишком ценная вещь для меня, — пробормотал мальчик сдавленным голосом.

— Ты так полагаешь? — Эйвон с улыбкой взглянул на пажа.

— Лучше я сниму это, Монсеньор. Я ведь могу потерять…

— Тогда мне придется купить тебе другую безделушку. Можешь не опасаться: потеряешь так потеряешь. Она твоя.

— Моя? — Пальцы у Леона непроизвольно сжались. — Моя, Монсеньор? Этого не может быть! Я ничего не сделал… чтобы заслужить такой чудесный подарок.

— А тебе никогда не приходила в голову мысль, что я не плачу тебе жалования? Где-то в Библии, я точно не помню где, сказано, что труженик достоин награды за труды свои. Конечно, в большинстве случаев это утверждение явно не соответствует действительности, но я все-таки решил преподнести тебе эту цепь в награду за твои старания.

В следующий миг Леон стащил с головы шляпу, сорвал с шеи цепь и чуть ли не швырнул украшение в лицо его милости. Синие глаза мальчика потемнели от гнева.

— Я не желаю никакой платы! Я до самой смерти буду вам служить, но только не за плату! Нет, тысячу раз нет! Вы меня рассердили!

— Похоже, что так, — изумленно прошептал его милость. Он взял цепь. — Мне казалось, что…

Леон вытер глаза. Когда он заговорил, голос его слегка дрожал.

— Как вы могли такое подумать? Я никогда не стремился получать плату! Я служу из любви к вам и из благодарности, а вы… вы сунули мне золото! Неужто вы думаете, что я стану хуже трудиться, если не буду получать плату?!

— Если бы эта мысль пришла мне в голову, я не стал бы увешивать тебя драгоценностями, — скучающим голосом ответил его милость. — Возможно, тебе интересно будет узнать: я не привык, чтобы пажи разговаривали со мной в подобном тоне.

— Прошу прощения, Монсеньор, — покаянно прошептал Леон. Он отвернулся, кусая губы.

С минуту Эйвон молча наблюдал за мальчиком. Наконец герцог расхохотался. На лице Леона глубочайшая печаль боролась с яростью. Его милость легонько дернул пажа за огненный локон.

— Ты считаешь, мне следует извиниться перед тобой?

Леон злобно мотнул головой, не отрывая глаз от окна.

— До чего ж ты надменное существо. — Насмешка, отчетливо проскользнувшая в голосе его милости, отозвалась гневным румянцем на щеках пажа.

— Вы злой человек!

— Ты только сейчас это осознал? Правда, я не понимаю, почему ты наградил меня этим замечательным эпитетом, неужели за то, что я решил наградить тебя?

— Вы не понимаете! — отрезал Леон, по-прежнему не поворачивая головы.

— Я прекрасно понимаю, что ты считаешь себя оскорбленным, дитя мое. Знаешь, это довольно забавно.

Вместо ответа до его милости донесся сдавленный звук, очень похожий на всхлип. Эйвон снова рассмеялся, положил руку на плечо мальчика и мягко надавил. Леон покорно опустился на колени и застыл в таком положении, уставясь на обивку кареты. В следующую секунду цепь вновь оказалась на его шее.

— Леон, ты станешь это носить ради моего удовольствия.

— Да, Монсеньор, — неохотно буркнул Леон.

Герцог положил ладонь на медноволосую голову пажа и решительно повернул ее, словно некий неодушевленный предмет.

— Интересно, с какой стати я так церемонюсь с тобой? — поинтересовался его милость, разглядывая надутое лицо Леона. — Эта цепь — подарок. Надеюсь, теперь ты доволен?

Леон быстро поцеловал руку герцога.

— Да, Монсеньор. Благодарю вас. Искренне прошу меня извинить.

— Сядь на место.

Леон взял шляпу, несмело улыбнулся и сел подле его милости.

— Наверное, у меня отвратительный характер, — с обескураживающей наивностью заметил мальчик. — Месье кюре непременно наказал бы меня. Он любил повторять, что несдержанность — это смертный грех. Святой отец часто говорил об этом.

— Похоже, уроки кюре не пошли тебе на пользу, — сухо обронил Эйвон.

— Не пошли, Монсеньор… Но ведь сдерживаться так трудно! Мой нрав сильнее меня. Стоит зазеваться, как он тут же вырывается на волю и начинает крушить все вокруг. Но я почти всегда потом раскаиваюсь… А я увижу сегодня короля?

— Вполне возможно. От меня не отставай ни на шаг и не глазей по сторонам.

— Хорошо, Монсеньор, я постараюсь. Но это тоже нелегко. — Паж искоса глянул на герцога, но его милость уже закрыл глаза.

Леон устроился поуютнее в углу кареты, собираясь насладиться остатком пути. Время от времени карета его милости обгоняла другие экипажи, но смельчаков, рискнувших посостязаться с ними в скорости, почему-то не находилось. Четверка английских чистокровных рысаков вихрем проносилась мимо своих нерасторопных французских собратьев. Пассажиры отставших экипажей считали своим святым долгом высунуть головы и полюбопытствовать, что за безумец предпочитает такую тряску размеренному и приятственному темпу. Герб, украшавший карету его милости, а также ее строгая расцветка не оставляли на этот счет никаких сомнений.

— Нетрудно догадаться! — пробурчал маркиз де Шурванн, высунув голову из окна своей тихоходной кареты, чтобы полюбоваться живописным пейзажем. Увы, он поневоле тут же ретировался в безопасное чрево экипажа, поскольку в этот момент что-то вихрем пронеслось мимо. — Кто еще может разъезжать с такой бешеной скоростью?

— Английский граф? — его костлявая супруга мечтательно закатила глаза.

— Ну а кто же еще?! Я встретил герцога вчера вечером, и он ни словечком не обмолвился о том, что собирается присутствовать на королевском приеме.

— Теодор де Вантур как-то сказал, будто никто не знает, что предпримет его милость в следующую минуту. — Костлявая маркиза судорожно вздохнула.

— Poseur![27] — фыркнул маркиз и в сердцах захлопнул окно.

Черная с позолотой карета мчалась, не сбавляя ход. И лишь когда впереди замаячили ворота Версальского парка, лошади соизволили перейти на бодрую рысь. Леон с любопытством вглядывался в сгустившиеся сумерки. Вскоре карета въехала во двор, где сияли сотни огней. Юный паж изумленно завертел головой. Тут и там полыхали факелы, из окон лилось ослепительное сияние; у входа выстроилась длинная череда экипажей, повсюду прогуливались элегантные фигуры. Когда карета подкатила к крыльцу, его милость соизволил открыть глаза. Герцог выглянул в окно, бесстрастно оглядел великолепие двора и зевнул.

— Видимо, пора вылезать, — недовольно заметил он.

Лакей опустил лесенку. Леон спрыгнул первым и повернулся, чтобы помочь его милости. Герцог величаво сошел на землю, на мгновение задержался, скептически оглядел выстроившиеся кареты и проследовал мимо разряженных дворцовых лакеев. Леон поспешил за его милостью, прихватив трость и плащ герцога. Эйвон сделал Леону знак избавиться от ноши. Леон торопливо сунул слуге плащ и бегом устремился за его милостью. Тот уже успел затеряться в плотной толпе гостей. Углядев герцога, паж перевел дух. Эйвон замедлил ход, направо и налево раскланиваясь со знакомыми. Размеры залы и ее великолепие ошеломили Леона. Вскоре они очутились перед широкой мраморной лестницей, отделанной золотом. Эйвон подхватил под руку какую-то нарумяненную даму и вместе с ней прошествовал вверх по лестнице. Они пересекли огромную залу, целеустремленно миновали несколько комнат и вскоре достигли уютной ниши с небольшим овальным оконцем. Леон семенил следом, с трудом удерживаясь от желания ухватиться за развевающуюся полу камзола его милости. Задержавшись на миг в уютной нише, его милость с дамой направились в следующую залу. Леон от восторга онемел: эта зала своим великолепием затмевала все предыдущие. Мириады свечей сияли повсюду. Тысячи облаченных в шелка и золото фигур отражались в бесчисленных зеркалах. Оглядевшись, Леон постепенно пришел в себя. Ему подумалось, что для столь многочисленной толпы кресел явно маловато. Герцог безжалостно избавился от своей избранницы, которая с разочарованным вздохом тут же пропала в толпе придворных. Теперь он пробирался вперед с удвоенной силой, не забывая раскланиваться. Вскоре толпа заметно поредела, и Леон смог разглядеть кое-что помимо спин стоящих впереди людей. У камина в позолоченном кресле восседал дородный господин, наряженный, казалось, сплошь в кружева и бриллианты. Вокруг тучного господина суетилась группа людей. В соседнем кресле позевывала какая-то дама с утомленным лицом. На голове у господина в кружевах и бриллиантах возвышалось нечто невообразимое. Приглядевшись, Леон с изумлением понял, что таинственная громада — не что иное, как напудренный парик, правда, букли у этого парика достигали размеров курдюка откормленного барана. Под бараньими буклями еле виднелось пухлое личико, казавшееся почти багровым от слоя румян, щеки рыхлого господина были изрыты какими-то странными черными точками. Поразмыслив, Леон решил, что, скорее всего, это мушки, призванные сделать господина привлекательнее. Сбоку у багроволицего господина топорщился эфес шпаги, увенчанный алмазной бородавкой невероятной величины.

Эйвон глянул на ошарашенное лицо Леона и ухмыльнулся.

— Вот ты и увидел короля. Подожди меня вон там. — Его милость махнул рукой в сторону окна. Леон попятился в указанном направлении, испытывая такое чувство, будто единственная поддержка и опора в этом огромном дворце покидает его.

Герцог засвидетельствовал почтение его величеству королю Людовику XV и утомленной даме, оказавшейся королевой Франции; задержался на несколько минут для беседы с малокровным дофином и неторопливо подошел к Арману де Сен-Виру, находившемуся в свите короля.

Арман тепло пожал ему руки.

— Mon Dieu, как приятно видеть твое лицо, Джастин! Я даже не знал, что ты в Париже. Так когда ты вернулся, mon cher?

— Почти два месяца назад. Честно говоря, визиты в Версаль меня утомляют. Я уже давно хочу выпить, но, боюсь, бургундского здесь не достать.

Глаза Армана сочувственно блеснули.

— В Оружейной зале! — заговорщически прошептал он. — Пойдем вместе. Нет, подожди, mon ami, тебя увидела мадам Помпадур. Она улыбается тебе! Да ты везунчик, Джастин!

— Я бы назвал это по-другому, — недовольно буркнул Эйвон, но все-таки приблизился к фаворитке и, низко склонясь, припал к ее руке.

Его милости пришлось развлекать знаменитую куртизанку, пока ее вниманием не завладел граф де Стенвиль. Эйвон тотчас же поспешно ретировался. В Оружейной зале герцог обнаружил Армана и еще пару кавалеров, лакомившихся засахаренными фруктами и вином.

Его милости вручили бокал бургундского, а один из лакеев подал тарелку с пирожными, от которых Эйвон презрительно отказался.

— Приятная перемена, — заметил герцог. — A ta santé[28], Жуэнлисс! Твой покорный слуга, Турдевиль. Я хочу с тобой поговорить, Арман!

Он отвел Сен-Вира к небольшому диванчику. Какое-то время Арман болтал о Париже, придворной жизни и тяготах камергерского существования. Эйвон не прерывал друга, но при первой же паузе, возникшей в довольно забавном рассказе Армана, поспешил сменить тему.

— Я должен поклониться твоей очаровательной невестке, мой друг. Полагаю, она здесь?

Добродушное лицо Армана омрачилось.

— О да! Торчит в темном углу позади королевы. Если ты решил приударить за этой снулой рыбой, Джастин, то боюсь, у тебя испортился вкус, — он презрительно фыркнул. — О господи! И почему мой нелепый кузен выбрал именно ее?!

— Мне кажется, любезному Анри всегда недоставало здравого смысла, — отмахнулся Эйвон. — Почему твой кузен не приехал в Версаль?

— Так Анри в Париже? Он же уезжал в Шампань. Мой кузен впал у короля в немилость. — Арман усмехнулся. — Все его проклятый характер. Словом, Анри бежал от своей благоверной и неотесанного сынка.

Эйвон нацепил монокль.

— Неотесанного?

— А ты его не видел? Детина с душой скотовода. И этот юноша должен стать графом де Сен-Виром! Mon Dieu, наверное, это Мари привнесла дурную кровь! Мой племянничек не мог подцепить эту неотесанность от нас. Что ж, я никогда не верил, что Мари из подлинно благородного рода.

Герцог задумчиво разглядывал вино.

— Я должен непременно повидать юного Анри, — сказал он. — Мне рассказывали, что он не похож ни на отца, ни на мать.

— Ничуть. У него черные волосы, бесформенный нос и обезьяньи лапищи. Это божья кара для моего несносного кузена! Сначала Анри женится на плаксивой особе, у которой нет ни на грош очарования, а тем более красоты, а затем обзаводится потомством, глядя на которое хочется рыдать и смеяться одновременно!

— Похоже, ты не питаешь к своему племяннику нежных чувств, милый Арман, — пробормотал его милость, уткнув нос в бокал.

— Разумеется, не питаю! Если бы мой злосчастный племянничек был истинным Сен-Виром, я перенес бы удар куда с более легким сердцем. Но этот мужлан-недоумок! Он и святого выведет из себя! — Арман с такой силой грохнул бокалом об стол, что лакей, топтавшийся неподалеку, так и подпрыгнул. — Ты можешь считать меня глупцом, дорогой Аластер, но я никак не могу забыть эту пакость, которую устроил мой проклятый кузен! Анри женился на Мари де Лепинасс лишь для того, чтобы насолить мне! И после трех бесплодных лет унылая дамочка разродилась-таки сынком! Поначалу у нее случился выкидыш, а затем, когда я уже уверился, что титул у меня в кармане, она изумила нас всех, родив мальчика! Одни небеса знают, чем заслужил я такое наказание!

— Ребенок, кажется, родился в Шампани…

— Да, в родовом поместье. Чума побери мальчишку! Я впервые увидел это отродье в трехмесячном возрасте, когда его приволокли в Париж. Меня едва не вывернуло при виде торжествующей физиономии Анри.

— И все-таки я должен повидать твоего племянника, — повторил герцог. — Сколько ему лет?

— Мне до этого нет дела! Девятнадцать, — буркнул Арман и невольно улыбнулся. — Что, надоело мое брюзжание? Это все от этой чертовой жизни, которую я веду, Джастин. Ты лишь изредка наведываешься в Версаль. Со стороны может показаться, что здесь все утопает в роскоши, но видел бы ты, в каких комнатах вынуждены жить камергеры. Затхлые крысиные норы, Джастин, клянусь! Ладно, давай вернемся обратно.

Они вошли в Тронную залу. Арман остановился и скорчил недовольную мину.

— Она все еще здесь! Вон там рядом с Жюли де Корналь. Скажи на милость, какого черта тебе понадобилась эта затхлая матрона?

Эйвон улыбнулся.

— Видишь ли, mon chérie, — ласково произнес он, — мне доставит немалое удовольствие поведать нашему дорогому Анри, что я провел чудесные полчаса в обществе его очаровательной жены.

Тучный Арман весело хихикнул.

— Ну, если тебе так хочется… Ты ведь с давних пор питаешь безграничную любовь к моему кузену?

— Разумеется! — улыбнулся герцог.

Он подождал, пока Арман растворится в толпе, затем кивнул Леону, который послушно стоял у окна. Прошмыгнув мимо стайки записных сплетниц, паж подошел к хозяину и последовал за ним к диванчику, где с унылым видом сидела мадам де Сен-Вир.

Эйвон учтиво расшаркался.

— Дорогая графиня! — Кончиками пальцев он приподнял ее тонкую руку, словно дохлую рыбину, и едва коснулся губами. — Какая удача!

Графиня де Сен-Вир приветливо наклонила голову, искоса глянув на Леона. Мадемуазель де Корналь тактично удалилась, и Эйвон занял ее место. Леон пристроился за спиной его милости.

— Поверьте, графиня, — продолжал герцог медовым голосом. — Я был в отчаянии, не обнаружив вас в Париже. Как поживает ваш прелестный сын?

Графиня нервно ответила на приветствие и снова покосилась на замершего за спиной герцога медноволосого пажа. Зрачки мадам де Сен-Вир на мгновение расширились. Почувствовав, что Эйвон с улыбкой разглядывает ее, графиня густо покраснела и дрожащей рукой расправила веер.

— Мой сын? О, с Анри все в порядке, благодарю вас! Он сейчас беседует с мадемуазель де Лашер.

Эйвон взглянул в ту сторону, куда указывал подрагивающий веер, и увидел невысокого коренастого юношу, разряженного по последней моде, то есть самым нелепым образом. Молодой человек истуканом сидел подле оживленно щебечущей дамы. Юный де Сен-Вир, виконт де Вальме, отличался смуглостью, его темные глаза были полны нестерпимой скуки. Его чересчур широкий рот был хорошо очерчен. Курносый нос был явно далек от характерных для Сен-Виров орлиных очертаний.

— Ах да! — Эйвон покачал головой. — Я бы вряд ли признал в нем вашего сына, мадам. Любой на моем месте стал бы высматривать рыжие волосы и синие глаза рода Сен-Виров, вы согласны? — Он дружелюбно рассмеялся.

— Мой сын носит парик, — поспешно ответила мадам. Она вновь бросила на Леона быстрый взгляд. Губы ее непроизвольно дрогнули. — Анри черноволос. Мне кажется, такое часто случается.

— Вне всякого сомнения, — согласился Эйвон. — Разглядываете моего пажа, мадам? Любопытное сочетание, не правда ли? Медные волосы и темные брови.

— Я?.. С какой стати? — Графиня вздрогнула. — Необычное сочетание, как вы верно заметили. Кто этот прелестный ребенок?

— Понятия не имею, — честно ответил его милость. — Как-то поздним вечером я наткнулся на него на одной из парижских улиц и приобрел за никчемную безделушку. Чудесное дитя, не правда ли? Уверяю вас, на него многие обращают внимание.

— Да, наверное. Трудно поверить, что эти волосы… настоящие. — Графиня с вызовом посмотрела на его милость, но он лишь весело рассмеялся.

— Это и должно казаться невероятным. Такое сочетание встречается весьма редко. — Заметив, что графиня беспокойно заерзала, герцог искусно сменил тему. — Взгляните на виконта! Белокурая собеседница покинула его.

Графиня посмотрела на сына, который в нерешительности переминался с ноги на ногу, явно не зная, что ему делать дальше. Виконт заметил взгляд матери и, тяжело ступая, направился к ней.

— Это мой сын, месье. Анри, это герцог Эйвон.

Виконт поклонился. И хотя поклон полностью соответствовал этикету, движениям молодого человека недоставало легкости и изящества, обязательных для великосветского щеголя.

— К вашим услугам, месье. — Голос юноши был не лишен приятности.

— Дорогой виконт! — Эйвон радостно взмахнул платком. — Счастлив познакомиться с вами! Я помню вас еще ребенком, но в последние годы, к моему величайшему сожалению, был лишен удовольствия лицезреть вашу персону. Леон, стул для виконта!

Паж выпорхнул из-за диванчика и метнулся к стоящему в отдалении одинокому стулу.

— Не угодно ли месье сесть?

Виконт удивленно посмотрел на мальчика. Мгновение они стояли плечом к плечу. Один — стройный и изящный, с глазами, способными затмить самые чистые сапфиры; огненно-медные волосы зачесаны назад, открывая белоснежный лоб; под атласной кожей проступают голубые ниточки вен. Другой — коренастый и смуглый, с широкими ладонями и короткой шеей; несмотря на обилие пудры, десяток мушек и бархатный наряд, виконт казался самым настоящим деревенским увальнем. Эйвон заметил, что дыхание графини де Сен-Вир участилось, и улыбнулся еще шире. Леон отступил назад, и виконт неуклюже опустился на стул.

— Ваш паж, месье?.. Так вы говорите, что нам не доводилось встречаться. Видите ли, я не люблю Париж и с дозволения отца предпочитаю проводить время в Шампани, в нашем родовом поместье. — Виконт улыбнулся, кинув на мать жалостливый взгляд. — Моим родителям не нравится, что их единственный сын привязан к провинции, месье.

— Провинция… — его милость неспешно извлек табакерку. — Я люблю сельский пейзаж, но он неизменно ассоциируется у меня с коровами, свиньями, а то и с овцами. Неизбежное, но досадное зло.

— Зло, месье? Но почему…

— Анри, герцогу не интересны овцы! — вмешалась графиня. — Да и не пристало на приеме у короля беседовать о коровах и свиньях. — Она повернулась к Эйвону с вымученной улыбкой. — У мальчика нелепая причуда, месье: ему вздумалось стать крестьянином! Я пытаюсь убедить его, что деревенская жизнь быстро надоест… — графиня деланно рассмеялась.

— Еще одно неизбежное зло, — проворчал герцог. — Крестьяне. Понюшку, виконт?

Виконт загреб изрядную горсть табака.

— Благодарю вас, месье. Вы прибыли из Парижа? Может, вы встречали там моего отца?

— Я имел счастье видеть графа не далее как вчера, — ответил Эйвон. — На балу. Граф все такой же, мадам. — Это была уже почти откровенная насмешка.

Графиня густо покраснела.

— Полагаю, вы нашли моего мужа в добром здравии, месье?

— В превосходном, полагаю. Не желаете ли что-нибудь передать ему, мадам?

— Благодарю вас, месье, завтра я напишу ему письмо, — чопорно отказалась графиня. — Анри, ты не принесешь мне глинтвейна? Ах, мадам! — Она кивнула какой-то даме, незаметно подобравшейся откуда-то сбоку и теперь явно ловившей каждое слово.

Герцог встал.

— А вот и наш дорогой Арман! Позвольте мне покинуть вас, мадам. Граф будет рад услышать, что у вас все хорошо… и у вашего сына тоже. — Эйвон поклонился и направился в сторону изрядно поредевшей толпы.

Он спровадил Леона назад, а сам отправился фланировать по зале. Когда спустя час его милость оказался у окна, то обнаружил, что паж героически борется с дремотой. Эйвон усмехнулся и отправил Леона за плащом и тростью. К тому моменту, когда паж не без труда вернул имущество хозяина, карету уже подали к подъезду.

Эйвон накинул плащ на плечи и вышел. Они с Леоном уселись в роскошный экипаж, и мальчик со вздохом облегчения откинулся на мягкие подушки.

— Чудесно, — устало пробормотал паж, — но очень утомительно. Не возражаете, если я посплю, Монсеньор?

— Нисколько, — вежливо ответил герцог. — Полагаю, ты остался доволен его величеством?

— О да, он точь-в-точь как на монетах! — зевнул Леон. — Как вы думаете, ему нравится жить в таком огромном дворце, Монсеньор?

— Я его об этом как-то не спрашивал, — усмехнулся герцог. — Тебе не понравился Версаль?

— Он ужасно большой, — прошептал паж, склоняя медноволосую голову на подушки. — Я боялся потерять вас.

— Что за странная мысль! — поразился его милость.

— Да, но вы все-таки вернулись, — голос Леона становился все тише. — А там везде зеркала, свечи и дамы, и… Bonne nuit[29], Монсеньор, — вздохнул он. — Прошу прощения, но у меня в голове все смешалось, я очень устал. Не думаю, что я храплю, но если это так, то непременно разбудите меня. Я могу соскользнуть на пол, но надеюсь, этого не произойдет. Хотя если я все же соскользну…

— Тогда мне, видимо, придется тебя поднять, — насмешливо подхватил Эйвон.

— Да, — согласился Леон уже совсем сквозь сон. — Я замолкаю. Монсеньор не возражает?

— Что ты, что ты, не обращай на меня внимания, — с легкой усмешкой ответил Эйвон. — Я сделаю все, чтобы тебе было удобно. Если я буду мешать, непременно сообщи об этом. Я пересяду на козлы.

Паж сонно хихикнул, и маленькая ладонь крепко ухватила руку герцога.

— Мне все время хотелось уцепиться за ваш камзол, я так боялся вас потерять…

— Полагаю, именно по этой причине ты сейчас решил вцепиться в мою руку? — поинтересовался его милость. — Видимо, ты боишься, что я спрячусь под сиденьем?

— Как глупо… Очень глупо. Bonne nuit, Монсеньор.

— Bonne nuit, mon enfant. Ты меня не потеряешь, и я тебя тоже. Во всяком случае, это будет не так просто.

Ответа не последовало, голова Леона упала на плечо его милости.

— Несомненно, я поступаю глупо, — заметил герцог. Он подложил подушку под безвольно поникшую руку Леона, — но если я разбужу его, он же вновь заговорит. На редкость болтливое существо. Как жаль, что старина Хью не видит этой идиллической картины!.. Прошу прощения, дитя мое?

Но Леон всего лишь что-то пробормотал во сне.

— Если ты намерен разговаривать во сне, то мне придется принять серьезные меры, чтобы этого не допустить.

Его милость откинул голову на подушки и задумчиво улыбнулся.

Глава VI Дьявол отказывается продать пажа

Следующим утром Хью Давенант, спустившись к завтраку, обнаружил, что его милость пребывает в прекрасном настроении. Эйвон был вежливее обычного, и всякий раз, когда взгляд герцога останавливался на юном Леоне, на лице его милости мелькала загадочная улыбка.

— На приеме было людно? — спросил Хью, расправляясь с бифштексом.

В отличие от герцога, завтрак которого обычно ограничивался чашкой чая и сухариком, Давенант предпочитал более плотную трапезу: яичница с беконом, холодная телятина, свиные ножки в грибном соусе, бараньи мозги. Все это запивалось элем, который Эйвон специально выписывал из Англии.

Его милость налил себе вторую чашку чая.

— Столпотворение, мой дорогой Хью. Прием устроили то ли по случаю чьего-то дня рождения, то ли в честь какого-то святого, толком не знаю.

— Ты видел Армана? — Хью протянул руку за горчицей.

— И Армана, и графиню, и очаровательного виконта, и еще целую прорву народу.

— Так всегда случается на больших приемах. Полагаю, мадам Помпадур была рада видеть тебя?

— Да… весьма утомительная дама, к слову сказать. Король восседал на троне, ласково улыбаясь всем и каждому. Совсем как на монете.

Вилка с изрядным куском телятины, сдобренной хреном, опасно зависла в воздухе.

— Как на чем?

— Как на монете. Леон тебе объяснит на досуге. Хотя, возможно, он уже забыл. У детей такая короткая память.

Хью вопросительно взглянул на пажа.

— Что это за шутка, Леон? Ты понимаешь?

Паж растерянно покачал головой.

— Нет, месье.

— Я так и знал, что ты забудешь, — довольно улыбнулся его милость. — Леон остался весьма доволен видом короля. Он признался мне, что его величество выглядит совсем как на монетах.

Леон покраснел.

— Боюсь, Монсеньор, я в тот момент ничего не соображал. Мне ужасно хотелось спать.

— Я заметил. А ты всегда спишь столь крепко?

— Нет. То есть… я не знаю, Монсеньор. Меня уложили в постель одетым.

— Да, пришлось так поступить. Ты был похож скорее на бревно, чем на живого мальчика. Потратив добрых десять минут на бесплодные попытки разбудить тебя, я пришел к выводу, что разумнее всего будет просто переложить твою персону в постель. Что-то вид у тебя не слишком радостный, дитя мое.

— Мне очень жаль, Монсеньор. Вам следовало меня разбудить.

— Если ты сообщишь мне, каким образом этого можно добиться, в следующий раз я так и поступлю. Хью, если уж ты вздумал полакомиться телятиной, зачем же тыкать ее мне в рот?

Давенант, который так и не донес вилку до рта, рассмеялся и вновь приступил к еде.

Эйвон принялся разбирать письма, лежавшие рядом с его тарелкой. Некоторые из посланий его милость отодвинул в сторону, другие положил в карман. Одно из писем пришло из Англии и занимало несколько листов. Герцог сломал печать и, морщась, принялся разбирать торопливый почерк.

— Эго от Фанни, — сообщил он через минуту. — Руперт, судя по всему, еще на свободе. Пребывает у ног госпожи Корсби. Когда я в последний раз видел юного шалопая, он был без памяти влюблен в Джулию Фолкнер. Моего драгоценного братца бросает из одной крайности в другую. — Эйвон перевернул страницу. — О, как интересно! Милый Эдвард подарил Фанни карету шоколадного цвета с голубыми подушками и синими козами? Козы синего цвета? — он недоуменно вздернул брови. — Довольно странно, но вряд ли Фанни ошибается. Я так давно не был в Англии… А нет, прошу прощения. К счастью, козы в Англии все того же натурального оттенка. Это козлы у кареты синего цвета. Баллентор снова затеял дуэль, а Фанни на днях выиграла пятьдесят свиней… Интересно, каким образом?

— Полагаю, следует читать "гиней", — подсказал Давенант.

— Ну конечно! Я должен был сам догадаться. Крошку Джонни отправили за город, поскольку лондонские миазмы вредны для его здоровья. Интересно, кто это, собачонка или любимый попугай моей несравненной сестрицы?

— Ее сын, — усмехнулся Давенант, принимаясь за бараньи мозги.

— Правда? Да, наверное, так и есть. Что там дальше? Если я подыщу для Фанни повара-француза, она станет любить меня больше прежнего. Леон, скажи Уолкеру, чтобы он нашел пристойного повара-француза. Фанни желала бы навестить меня, поскольку я давно уже ее приглашал — какая неосмотрительность с моей стороны! — но это совершенно невозможно, поскольку нельзя же оставить дорогого Эдварда одного, а он вряд ли захочет прозябать в моем помете. Хм, помете… Что бы это значило? Но все равно, не очень-то вежливо со стороны милой Фанни. Надо не забыть при случае попросить ее быть более учтивой.

— Там, наверное, написано "в поместье", — предположил Хью.

— Ты снова прав, мой всеведущий друг. Именно "в поместье". Остальная часть этого захватывающего послания посвящена туалетам. Ее я опускаю. Ты закончил?

— Закончил и покидаю тебя, — ответил Давенант, вставая. — Я договорился с д'Анво прогуляться верхом. Увидимся позже.

Он помахал рукой и вышел.

Эйвон подпер щеку и уставился на пажа.

— Леон, а где проживает твой замечательный брат?

Леон вздрогнул.

— Мон… Монсеньор?

— Где находится его постоялый двор?

Леон рухнул на колени и с неподдельным отчаянием ухватился за рукав его милости. Лицо пажа исказилось, огромные глаза наполнились слезами.

— О нет, нет, нет, Монсеньор! Вы не станете… Пожалуйста, не надо! Я больше никогда не засну! Пожалуйста, Монсеньор, простите меня! Монсеньор! Монсеньор!

Эйвон недоуменно взирал на мальчика. Леон прижался лбом к руке хозяина, сотрясаясь от сдавленных рыданий.

— Ты меня изумляешь, дитя. Чего я "не стану" и почему ты больше никогда не заснешь?

— Не возвращайте меня Жану! — выдохнул Леон, яростно дергая герцога за рукав. — Обещайте!

Эйвон осторожно отцепил пальцы мальчика.

— Мой дорогой Леон, прошу тебя не поливать слезами мой камзол. Я не собираюсь отдавать тебя ни Жану, ни кому-нибудь еще. Встань и больше не говори глупостей.

— Вы должны обещать! Обещайте же! — Леон отчаянно всхлипнул.

Герцог обреченно вздохнул.

— Хорошо, обещаю. А теперь скажи, где я могу найти твоего брата, дитя мое.

— Не скажу! Не скажу! Вы… Он… Не скажу!

В темных глазах его милости вспыхнул опасный огонек.

— Ты долго испытывал мое терпение, Леон, но подобную дерзость я сносить не намерен. Отвечай!

— Я не могу! Пожалуйста, не заставляйте меня говорить. Я не хотел быть дерзким! Возможно, Жан сожалеет, что отпустил меня, и теперь попытается меня вернуть! — Мальчик снова принялся ожесточенно дергать рукав герцога, но Эйвон резко отодвинулся.

— Ты полагаешь, твой несравненный Жан в силах заставить меня вернуть тебя? — холодно спросил он.

— Нет… я не знаю. Я просто подумал, что, быть может, вы рассердились на меня за то, что я заснул, и… и…

— Я уже тебе сказал, что это не так, я не сержусь на тебя. Постарайся взять себя в руки. И ответь на мой вопрос.

— Да, Монсеньор. Прошу прощения. Жан живет на улице Святой Марии. Там только один постоялый двор — "Арбалет". А что вы намерены сделать, Монсеньор?

— Уверяю тебя, ничего особенного. Вытри слезы.

Леон принялся шарить по карманам.

— Я потерял платок, — признался он спустя несколько секунд.

— Вот как? Что ж, я могу одолжить тебе свой.

Леон взял тонкий кружевной платок его милости, промокнул глаза, вытер нос и протянул обратно. Герцог двумя пальцами ухватил истерзанный клочок ткани и сквозь монокль оглядел его.

— Спасибо, — чопорно поблагодарил он. — Все бы замечательно, но твое пристрастие тщательно вытираться… Думаю будет лучше, если это останется у тебя.

Леон с довольным видом спрятал платок в карман.

— Да, Монсеньор, — он просиял. — Теперь я снова счастлив.

— У меня прямо камень с души свалился, — съязвил герцог и встал. — Сегодня утром ты мне не понадобишься.

Через полчаса Эйвон уже сидел в карете, направлявшейся к улице Святой Марии.

Это была очень узкая улочка, из тех, где по сточным канавам оживленно струятся зловонные потоки, а полуразвалившиеся дома нависают над мостовой. Здесь здание с целыми окнами было огромной редкостью. Пяток одетых в лохмотья детишек самозабвенно возились в придорожной грязи. Завидев карету, они отскочили на обочину, изумленно таращась на роскошный экипаж. Таверна "Арбалет" располагалась в конце убогой улочки. Из открытых дверей доносились чарующие ароматы тухлого мяса и кислой капусты. Карета подкатила к постоялому двору, один из лакеев спрыгнул на землю и распахнул дверцу. Лицо слуги хранило абсолютную бесстрастность, и лишь надменно вздернутый подбородок выдавал его истинные чувства.

Его милость степенно выбрался из кареты и поднес платок к носу. Он проследовал к входной двери, критически изучив по пути гору отбросов, и вошел в помещение. Судя по виду, оно служило одновременно и пивной, и кухней. У очага склонилась неимоверно чумазая особа, за стойкой красовался тот самый непривлекательный тип, что месяц назад продал Леона герцогу.

Завидев его милость, хозяин изумленно распахнул рот; несколько секунд он пребывал в таком состоянии. Придя в себя, человекообразный братец Леона радостно потер руки и, раболепно изогнувшись, засеменил навстречу необычному посетителю.

— Полагаю, вы узнаете меня, — обронил его милость.

Хозяин таверны вгляделся в лицо Эйвона, глаза его расширились, обезьянья физиономия посерела.

— Леон! Милорд! Я…

— Совершенно верно. Я хотел бы переговорить с вами наедине.

Верзила испуганно попятился.

— Клянусь Господом…

— Благодарю вас. Но я сказал наедине.

Чумазая особа, до сих пор молча глазевшая на герцога, подобралась поближе и уперла руки в объемистые бока. Грязное платье сидело на ней мешком, вырез на груди был чересчур глубок, а на щеке красовалось пятно.

— Коли этот змееныш чего наговорил про нас… — пронзительно заверещала она, но Эйвон остановил ее властным взмахом холеной руки.

— Добрейшая, у меня нет ни малейшего желания беседовать с вами. Можете возвращаться к своим горшкам. Наедине, Боннар!

Шарлотта хотела было опять вмешаться, но муж отправил ее назад к очагу, яростно прошипев, чтобы она попридержала язык.

— Конечно, милорд, конечно! Если милорд соблаговолит последовать за мной… — Хозяин толкнул ветхую, изгрызенную крысами дверь и провел его милость в гостиную. Комната была обставлена убого, но выглядела не столь грязной, как таверна. Эйвон подошел к столу у окна, смахнул с него пыль уголком плаща и присел на краешек шаткого сооружения.

— Итак, друг мой. Во избежание недоразумений между нами позвольте представиться: герцог Эйвон. Да, я так и думал, что вы удивитесь. Надеюсь, вы понимаете, что не стоит и пытаться обвести меня вокруг пальца. Я намерен задать вам пару вопросов относительно моего пажа. Для начала я хотел бы узнать, где он родился.

— Думаю, где-то на севере, ваша милость. В Шампани, но я точно не уверен. Наши родители никогда нам не рассказывали о тех временах, а я почти ничего не помню. Я…

— В самом деле? Странно, что вы не помните, почему ваши родители внезапно переехали в Анжу.

Боннар беспомощно взглянул на его милость.

— Отец рассказывал мне, что внезапно разбогател! Честное слово, я больше ничего не знаю! Я не стал бы лгать. Клянусь, не стал бы!

Тонкие губы его милости сардонически искривились.

— Оставим это. Как получилось, что Леон не похож на вас ни лицом, ни станом?

Боннар потер лоб. Маленькие глазки выражали искреннюю растерянность.

— Не знаю, ваша милость. Я сам частенько этому дивился. Малышом Леон всегда был хилым, его баловали и берегли, а меня заставляли работать на ферме. У матери вечно один Леон был на уме! Этого слизняка обучили читать и писать, а я должен был возиться со свиньями! Мой братец всегда был дерзок не по годам, ваша милость. Вылитый змееныш…

Эйвон захлопнул табакерку.

— Друг мой, я все же хочу добиться ясности. Никакого Леона нет. А есть, видимо, Леони. Я желаю получить объяснения.

Боннар съежился.

— Ах, ваша милость! Ей-богу, я-то хотел как лучше! Держать молодую смазливую девчонку в Париже — это ж хлопот не оберешься! А в доме полно работы, и делать ее кому-то надо. Да и жена у меня… Сами знаете, ваша милость — бабы, они ревнивые. Шарлотта не ужилась бы с девчонкой. Честное слово, если мальчишка… девчонка что-то наплела о нас, то не верьте ни единому слову, он… она лжет. Я мог бы ее на улицу выгнать! А вместо этого я содержал эту гадину, одевал, кормил, и если она утверждает, что с ней дурно обращались, это все бесстыжее вранье! У этого дьявольского отродья злобный нрав! Ваша милость, вы не можете винить меня за то, что я переодел сестру парнем. Клянусь, я поступил так только ради ее же пользы! И ей понравилось быть мальчишкой, поверьте!

— Не сомневаюсь, что ваша сестра успела свыкнуться со своей ролью, — сухо произнес Эйвон, — за семь-то лет… А теперь, — его милость швырнул на стол луидор, — может, это освежит вашу память. Что вы знаете о Леони?

Боннар недоуменно смотрел на герцога.

— Я не понимаю, ваша милость. Что я могу знать?

Эйвон чуть подался вперед, голос его зазвучал угрожающе.

— Не советую вилять, милейший Боннар. Со мной шутки плохи.

Под пронзительным взглядом герцога детина затрясся.

— Я и в самом деле не понимаю, ваша милость! Как я могу рассказать о том, о чем не знаю! С Леоном что-то случилось?

— Вам никогда не приходило в голову, что он, быть может, вовсе не ребенок ваших родителей?

У Боннара отвисла челюсть.

— Нет… Что вы имеете в виду, ваша милость? Как это, не ребенок моих родителей? Но…

Эйвон устало вздохнул.

— Имя Сен-Вир вам что-нибудь говорит?

— Сен-Вир… Сен-Вир… Нет. Постойте… Нет, не знаю. — Верзила в отчаянии замотал нечесанной головой. — Возможно, отец при мне и упоминал это имя, но я не могу вспомнить.

— Жаль. А после смерти ваших родителей не осталось никаких документов, имеющих отношение к Леону?

— Если они и были, ваша милость, мне они не попадались. У меня сохранились старые счета и письма. Чтению я не обучен, но выбрасывать эти бумажки не стал. — Детина кинул масляный взгляд на луидор и облизнулся. — Может, ваша милость желает самолично взглянуть на бумаги? Они здесь, в этом сундуке.

Эйвон кивнул.

— Да.

Боннар подскочил к изъеденному жучками сундуку и откинул крышку. После недолгой возни он выудил из сундука связку бумаг, которую и преподнес герцогу, старательно изогнувшись в неуклюжем поклоне. Эйвон бегло просмотрел документы. Большей частью это были, как и сказал Боннар, старые счета, среди которых затесалась парочка писем. Но в самом низу пачки имелся сложенный листок, адресованный Жану Боннару из владений графа де Сен-Вира, что в Шампани. Это было обычное письмо от какого-то друга или родственника, и в послании, кроме адреса, не содержалось ничего ценного. Герцог отделил листок от остальной пачки.

— Вот это я заберу. — Он бросил Боннару луидор. — Если вы мне солгали, то еще пожалеете. А пока я склонен поверить, что вы ничего не знаете.

— Я вам чистую правду сказал, ваша милость, Богом клянусь!

— Будем надеяться, что так. Все-таки кое-что вы мне можете сообщить. — Его милость достал еще один луидор. — Как зовут кюре, что проживает в Бассенкуре, и где его можно найти?

— Месье де Бопре, ваша милость, да только кюре, небось, уже умер. Когда мы уехали из Бассенкура, он был уже старенький. Месье кюре жил в домишке подле церкви. Вы легко разыщете его.

Боннар жадно схватил брошенный луидор.

— Хорошо. — Герцог направился к двери. — Я дам вам совет, друг мой: забудьте, что у вас вообще была сестра. Иначе вам придется сполна заплатить за жестокое обращение с несчастным ребенком. Смею вас заверить, я не забуду, что довелось пережить вашей бедной родственнице, — с этими словами его милость стремительно вышел за дверь.

* * *

Вечером того же дня Эйвон засел в библиотеке, чтобы написать ответ сестре. В дверь постучали, и лакей доложил, что его милость желает видеть месье де Фоженак.

Герцог поднял голову.

— Месье де Фоженак? Кто это? Впрочем, впустите.

Спустя минуту в библиотеку вкатился маленький толстенький господин. При его появлении Эйвон встал и сдержанно поклонился.

— Что вам угодно, сударь?

— Месье! — де Фоженак сделал ответную попытку изогнуть свое круглое тельце. — Прошу прощения за вторжение в столь неурочный час!

— Пустяки… Жюль, принеси вина. Прошу садиться, сударь.

— Спасибо, не надо вина! У меня, знаете ли, подагра. Вино на нее плохо действует.

— Прискорбное обстоятельство, — насмешливо заметил его милость. — Мне не терпится узнать, чем могу вам служить.

Де Фоженак с кряхтеньем опустился в кресло у камина.

— Я пришел по делу, сударь, по делу. Фи, до чего же мерзкое словечко! Надеюсь, ваша милость простит мое замечание! Прекрасный камин, герцог, прекрасный!

Эйвон иронически поклонился и присел на подлокотник кресла, не сводя с гостя удивленного взгляда. Тот извлек из кармана массивную табакерку, загреб изрядную щепоть и с шумом втянул в себя табак.

— Превосходно! — восторженно выкрикнул он. — Так вернемся к делу! Сударь, вы, наверняка, решите, что я прибыл с весьма странным поручением, но дело в том, что у меня есть жена! — Он уставился на Эйвона и несколько раз энергично кивнул.

— Поздравляю вас, месье, — серьезно откликнулся его милость.

— Да-да. Жена! Этим все и объясняется!

— Как и все в этом мире, — Эйвон от души забавлялся.

— Ну, вот видите! — Де Фоженак довольно хихикнул. — Мы, мужья, понимаем друг друга с полуслова!

— Поскольку я не имею счастья принадлежать к славному сословию мужей, мне простительно мое невежество. Не сомневаюсь, вы намерены просветить меня относительно страшных опасностей брака. — Его милости все это уже начало надоедать, но он помнил, что де Фоженак — один из прихлебателей графа де Сен-Вира.

— Именно так. Все верно, ваша милость! Жена! Это объясняет все. Она видела вашего пажа, месье!

— Прекрасно! — Эйвон улыбнулся. — Мы немного продвинулись вперед.

— Мы? Вы сказали "продвинулись"? Мы? Продвинулись?

— Наверное, я ошибся, — вздохнул Эйвон. — Мы остались на том же месте.

Мгновение де Фоженак недоуменно взирал на него. Внезапно его блинообразное лицо исказила ухмылка.

— А, очередная шутка! Да-да, понимаю!

— Сомневаюсь, — пробормотал Эйвон. — Так вы говорите, месье, что ваша жена видела моего пажа?

Де Фоженак прижал пухлые ручки к груди.

— Она в восторге! Она завидует! Она изнывает!

— О боже! — его милость поднял брови.

— Она не дает мне покоя!

— Насколько я осведомлен, эти зловредные существа — жены — имеют такую прискорбную привычку.

— Существа? — гость ошарашенно уставился на его милость. — Да… Ни минуты покоя. Но вы меня не понимаете, месье, вы меня не понимаете!

— Вряд ли тут есть моя вина, — съехидничал Эйвон. — Мы остановились на том, что жена не дает вам покоя.

— В том-то все и дело! Она буквально сохнет по вашему прекрасному, вашему очаровательному, вашему изящному…

Эйвон поднял руку.

— Месье, я не имею дела с замужними женщинами.

Де Фоженак с готовностью хихикнул.

— Что вы хотите этим сказать, сударь? Еще одна шутка? Моя жена изнывает по вашему пажу.

— Какое разочарование!

— По вашему мальчишке, этому красавцу-пажу! Она день и ночь твердила, чтобы я отправился к вам. И вот я здесь! Сами видите!

— Я вас вижу уже двадцать минут, месье, — резко ответил Эйвон.

— Она весь день пилила меня, чтобы я отправился к вам и спросил, не согласитесь ли вы расстаться со своим пажом! Она не успокоится, пока этот рыжий ангел не будет носить шлейф ее платья. Моя бедная женушка не заснет, пока мальчишка не станет ее собственностью!

— По-видимому, ваша супруга обречена до конца своих дней на бессонницу, — надменно обронил Эйвон.

— О нет, месье! Ну посудите сами! Говорят, вы купили своего пажа. А разве не верно, что все купленное может быть продано?

— Возможно.

— Да-да. Возможно! Месье, я истинный раб своей жены. — Гость смачно поцеловал кончики коротеньких пальцев. — Я грязь под ее ногами. — Он всплеснул ручками. — Я должен исполнить все ее желания или умереть!

— Тогда можете воспользоваться моей шпагой, — радушно предложил его милость. — Она в углу, у вас за спиной.

— О нет! Ваша милость не может мне отказать! Это невозможно! Месье, назовите свою цену, и я заплачу!

Эйвон взялся за серебряный колокольчик и позвонил.

— Сударь, — вкрадчиво произнес он, — прошу передать наилучшие пожелания графу де Сен-Виру и сообщить ему, что паж Леон не продается. Жюль, откройте дверь!

Удрученный де Фоженак встал.

— Ваша милость, как же так?

Эйвон поклонился.

— Сударь! Вы ошибаетесь. Вы не понимаете!

— Поверьте, я все прекрасно понимаю.

— У вас нет сердца, сударь!

— В этом мое несчастье, мой дорогой друг. Мне очень жаль, что вы не можете задержаться подольше. Ваш покорный слуга, месье! — Его милость иронически поклонился вслед де Фоженаку.

Не успел маленький человечек исчезнуть, как дверь снова открылась, и в комнату вошел Давенант.

— Что это за пухлый субъект выкатился отсюда? — с удивлением спросил он.

— Ничтожнейшая личность, — равнодушно отозвался герцог. — Он хотел купить Леона. Какая наглость! Я еду в провинцию, Хью.

— В провинцию? Зачем?

— Уже забыл. Но уверен, что вовремя вспомню. Успокойся, мой дорогой, я еще более-менее в здравом уме.

Давенант сел.

— Ты никогда не был в здравом уме, Джастин. По-моему, ты не самый гостеприимный хозяин!

— Ах, Хью, я на коленях молю о прощении! Я всецело уповаю на твой добрый нрав.

— Черт возьми, ты сегодня на редкость вежлив! Леон поедет с тобой?

— Нет, я оставляю его на твое попечение, Хью, и прошу тебя хорошо присматривать за этим негодником. Во время моего отсутствия он не должен выходить из дома.

— Мне кажется, здесь кроется какая-то тайна. Ему грозит опасность?

— Нет. Вряд ли. Но держи мальчика при себе и ничего ему не говори. Если с ним что-то случится, мне это будет не по душе. Возможно ты решишь, что твой друг сошел с ума, но я начинаю питать нежность к этому ребенку. Наверное, впадаю в старческое слабоумие.

— Мы все к нему неравнодушны, — улыбнулся Хью. — Сущий чертенок, а не мальчишка.

— Несомненно. Не позволяй ему дразнить себя. Леон чересчур нахален и дерзок. К сожалению, сам он этого не понимает. А вот и наше дитя.

Вошел Леон и, встретившись взглядом с Эйвоном, доверчиво улыбнулся.

— Монсеньор, вы сказали мне быть готовым к трем часам, а сейчас уже половина четвертого, — с укоризной в голосе сказал он.

Плечи Хью затряслись от сдерживаемого смеха, он отвернулся и закашлялся.

— По-видимому, мне придется принести тебе извинения, — церемонно ответил его милость. — Прошу их принять. Дело в том, что сегодня я решил остаться дома. Подойди сюда.

Леон приблизился к нему.

— Да, Монсеньор?

— Завтра я уезжаю на несколько дней, дитя мое. Будь так любезен во всем слушаться месье Давенанта и ни в коем случае до моего возвращения не выходить из дома.

— О! — лицо Леона омрачилось. — Я не поеду с вами?

— Я вынужден лишить себя этой чести. И пожалуйста, не спорь со мной. Мне больше нечего сказать.

Леон повернулся и, едва волоча ноги, направился к двери. Эйвон улыбнулся, когда до его слуха донесся слабый всхлип.

— Дитя мое, это вовсе не конец света. Надеюсь, я вернусь через неделю.

— А я хочу… Мне хочется, чтобы вы взяли меня с собой!

— Это будет весьма невежливо по отношению к месье Давенанту. Думаю, он не станет пороть тебя с утра до вечера. К тому же я уезжаю завтра.

Леон обернулся.

— Вы ведь не уедете, не попрощавшись, Монсеньор?

— Ты самолично посадишь меня в карету, — пообещал герцог и протянул руку для поцелуя.

Глава VII Дьявол и священник заодно

Крохотная уютная деревушка Бассенкур располагалась в шести-семи милях к западу от Сомюра. Аккуратные белые домики расположились вокруг рыночной площади, мощенной некрупным булыжником. С одной стороны площадь окаймляли красивые дома состоятельных жителей. По другую теснились простые, но чистенькие домишки бедняков. Дорога, причудливо извиваясь, проходила мимо трех ферм и терялась в открытом поле. С юга к площади примыкала небольшая церковь, надтреснутый звон ее колокола созывал сельчан на службу. Церковь стояла чуть дальше, посреди кладбища. Поблизости притулился скромный домик кюре, окруженный небольшим садиком. Казалось, домишко улыбчиво, но строго поглядывает на площадь.

На восточной стороне площади сгрудились многочисленные лавки. С ними соседствовали кузница и постоялый двор, крытый красной черепицей. Над дверью таверны красовалась вывеска, игривыми буквами сообщая прохожим, что таверна зовется "Восходящее солнце". С каждым порывом ветра вывеска раскачивалась, томно вздыхая и поскрипывая.

В этот ноябрьский день над площадью висел гул толпы, сквозь который порой прорывался пронзительный детский смех. Старик Мовуазен прибыл в Бассенкур, чтобы продать трех молоденьких свинок, достигших того опасного возраста, когда этим смекалистым созданиям приходят на ум нелепые мысли о продолжении рода. Мовуазен остановил телегу у постоялого двора, рассчитывая скоротать пару часов в обществе хозяина таверны и кружечки светлого пива. Свиная поросль возилась в мешке за его спиной, оглашая окрестности энергичным хрюканьем. Старик огляделся. Вокруг мамаши Гоньер, владелицы зеленной лавки, собралась группа почтенных матрон, занятых визгливой болтовней. Несколько девиц на выданье, подоткнув шерстяные юбки, о чем-то оживленно переговаривались под античным портиком, венчавшим вход на кладбище. Свое шушуканье юные создания сопровождали дробным перестуком грубых деревянных башмаков. В центре площади, у фонтана, дружно блеяли овцы, протестуя против бесцеремонного обращения возможных покупателей. Те безо всякого стеснения щипали овечек за бока и дергали за куцые хвосты. Из кузницы доносились удары молота вперемежку с обрывками песен.

Вот в этот суетный и весьма самодовольный мир въехал всадник, при ближайшем рассмотрении оказавшийся его милостью герцогом Эйвоном. Одет герцог был впечатляюще, в отделанный позолотой черный наряд. Вот только лошадь, нанятая на одном из постоялых дворов, выглядела не столь внушительно. Как только лошадиные копыта загромыхали по неровному булыжнику, его милость натянул поводья и рассеянно огляделся.

Величавая фигура в роскошном одеянии тотчас приковала к себе всеобщее внимание. Обитатели Бассенкура и его окрестностей обступили герцога плотной толпой. Люди во все глаза смотрели на необычного пришельца, без внимания не остались даже треуголка и шпоры. Одна из девиц, покинув свой пост под кладбищенским портиком, хихикнула и прошептала, что к ним пожаловал сам дьявол. Ее более робкая товарка перекрестилась и поспешила укрыться под спасительной сенью надгробных изваяний.

Герцог оглядел площадь и, недолго думая, остановил свой выбор на мальчугане, который таращился на него, самозабвенно посасывая неимоверно грязный палец. Рука в вышитой перчатке властно поманила несмышленыша, и мальчик несмело приблизился к его милости.

Эйвон опустил взгляд на юного бассенкурца, улыбнулся и показал на домик рядом с церковью.

— Здесь живет ваш кюре?

Мальчик кивнул.

— Да, господин.

— Как ты думаешь, святой отец дома?

— Да, господин.

Эйвон легко соскочил с лошади и кинул уздечку мальчику, который по такому поводу даже решил вынуть изо рта палец.

— Хорошо, малыш. Будь так добр, подержи это нелепое создание до моего возвращения. Заработаешь луидор.

Мальчик с готовностью схватил уздечку.

— Целый луидор, милорд? За то, что подержу вашу лошадь? — затаив дыхание, переспросил он.

— Это лошадь? — Герцог нацепил монокль и уставился на животное. — Наверное, ты прав. А я было подумал, что это верблюд. Отведи ее в стойло и напои. — Он повернулся и проследовал к домику кюре.

Удивленные сельчане, проводив герцога взглядом, с упоением начали гадать о причинах столь странного визита.

Через крошечную чистенькую прихожую экономка провела его милость в кабинет кюре — солнечную комнату в глубине дома. Румяная старушка невозмутимо доложила о госте.

— Вот, святой отец, этот господин желает с вами поговорить. — И она удалилась, даже не взглянув на герцога.

Кюре сидел у окна за письменным столом. Он поднял глаза и отложил перо, увидев незнакомца. Кюре отличался хрупким телосложением. Аристократические черты лица, изящные руки и спокойные голубые глаза говорили о благородстве характера. На какое-то мгновение Эйвон решил, что голову кюре венчает парик — столь аккуратно были уложены белоснежные волосы.

— Как я понимаю, месье де Бопре? — Его милость низко поклонился.

— Да, сударь, но вы знаете обо мне больше, чем я — о вас…

— Я некий Джастин из рода Аластеров, — герцог положил на стол шляпу и перчатки.

— Да? Простите меня, сударь, что сразу вас не признал. Я много лет не бывал в свете, и потому не припомню… вы из тех Аластеров, что из Оверни, или принадлежите к английской ветви этого рода? — Де Бопре открыто взглянул на его милость и пододвинул стул.

Эйвон сел.

— К английской ветви, сударь. Возможно, вы знали моего отца.

— Разве что чуть-чуть, — улыбнулся де Бопре. — Вы герцог Эйвон? Чем могу служить?

— Да, святой отец, я действительно герцог Эйвон. А вы родственник маркиза де Бопре?

— Его дядя, ваша милость.

— А! — Эйвон поклонился. — Так вы виконт де Марийон!

Кюре занял свое место за столом.

— Я отказался от титула много лет назад, сударь, сочтя его пустым звуком. Семья назвала меня безумцем и постаралась забыть мое имя. — Он улыбнулся. — Что ж, вполне естественно, я же опозорил древнее имя, живя среди простонародья, тогда как мог заполучить кардинальскую шапку. Но, полагаю, вы приехали в Анжу не для того, чтобы выслушать давно забытую историю. Так чем я могу вам служить?

Эйвон протянул кюре табакерку.

— Надеюсь, святой отец, вы сможете кое о чем рассказать мне.

Де Бопре взял щепоть.

— Маловероятно, сударь. Как я уже сказал, я давно покинул свет.

— Мое дело, сударь, не имеет никакого отношения к свету, — ответил его милость. — Я хочу, чтобы вы вспомнили события семилетней давности.

— Да? — Де Бопре взял в руки перо. — Уже вспомнил, сын мой, что дальше?

— В таком случае, сударь, быть может, вы припоминаете семью по фамилии Боннар, проживавшую в здешних краях?

Кюре утвердительно кивнул, не сводя глаз с лица гостя.

— А именно девочку по имени Леони.

— Удивительно, каким образом герцог Эйвон узнал о существовании Леони. Что же касается меня, то я вряд ли смогу ее забыть. — Голубые глаза хранили непроницаемость.

Его милость принялся покачивать носком сапога.

— Прежде чем продолжить, святой отец, я должен просить вас сохранить наш разговор в тайне.

Кюре поднял палец.

— Прежде чем я пообещаю хранить тайну, сын мой, мне хотелось бы узнать, что вам нужно от крестьянской девочки. — Взгляд синих глаз оставался непроницаемым.

— В настоящее время эта крестьянская девочка является моим пажом.

Кюре удивленно поднял брови.

— Вот как? Вы всегда берете себе в пажи девочек, герцог?

— Нельзя сказать, что это вошло у меня в привычку, святой отец. Просто девушка не знает, что мне известен ее пол.

Перо в руке кюре дрогнуло.

— Не знает, сын мой? Так что же с ней будет в ваших руках?

Эйвон надменно посмотрел на священника.

— Месье де Бопре, полагаю, вы простите, если я замечу, что мои моральные устои вас не касаются.

Кюре спокойно выдержал взгляд его милости.

— Устои эти, безусловно, ваши, сын мой, но ведь вы считаете уместным навязывать их всему миру. Кроме того, я мог бы вам ответить, что судьба Леони вас не касается.

— Она вряд ли с вами согласилась бы, отче. Попробуем понять друг друга. Леони принадлежит мне. Я купил ее у одного негодяя, который именовал себя ее братом.

— Думаю, у него имелись на то причины, — спокойно ответил де Бопре.

— Вы так полагаете? Можете быть уверены, сударь, сейчас Леони находится в большей безопасности, чем в те дни, когда она жила у Жана Боннара. Я пришел просить вас помочь мне.

— Никогда не слышал, чтобы… э-э-э… дьявол избирал в союзники священника.

Белые зубы Эйвона блеснули в улыбке.

— Даже, пребывая вдали от света, отче, вы наслышаны о моих пороках?

— Да, месье. Ваша репутация известна всей Франции.

— Я польщен. Но в данном случае моя репутация лжет. Леони ничто не угрожает.

— Почему? — прямо спросил де Бопре.

— Потому что, отец мой, с ней связана некая тайна.

— По-моему, это не причина.

— И все-таки это так. Мое слово, когда я решаю его дать, достаточная тому порука.

Кюре сложил руки перед собой и спокойно взглянул в глаза гостя. После продолжительной паузы он кивнул.

— Хорошо, сын мой. Расскажите, что сталось с la petite. Жан никчемный человек, но оставить Леони у меня он не соблаговолил. Куда он ее увез?

— В Париж. Он обзавелся там таверной. Добрейший Жан нарядил Леони мальчиком, и вот уже семь лет она играет эту роль. Теперь же она надела личину моего пажа и останется им, пока я не покончу с этой комедией.

— А что потом?

Эйвон постучал холеным ногтем по крышке табакерки.

— Я отвезу ее в Англию, к моей сестре. У меня мелькнула мысль удочерить Леони. Точнее, сделать своей воспитанницей. Разумеется, я приставлю к ней компаньонку!

— И зачем? Сын мой, если вы желаете девочке добра, отправьте ее ко мне.

— Отец мой, я никогда никому не желал добра. У меня есть основания держать Леони при себе. И как ни странно, я довольно сильно привязался к ней. Поверьте, это чисто отцовские чувства.

В кабинет вплыла экономка. Она поставила на стол поднос с бутылкой мадеры и бокалами и удалилась.

Де Бопре наполнил бокал и пододвинул к гостю.

— Продолжайте, сын мой. Пока я не понимаю, чем могу вам помочь, и зачем вы проделали столь долгий путь.

Герцог поднес бокал к губам.

— Весьма утомительная поездка, — согласился он. — Но дороги у вас в хорошем состоянии. В отличие от наших, английских. Я приехал, отец мой, для того, чтобы попросить вас рассказать все, что вы знаете о Леони.

— Я почти ничего не знаю, сударь. Девочку привезли сюда совсем еще младенцем, а увезли, когда ей едва исполнилось двенадцать.

Эйвон подался вперед.

— Откуда прибыла ее семья, святой отец?

— Боннары не распространялись на эту тему. Полагаю, из Шампани, но они никогда мне об этом не говорили.

— Даже на исповеди?

— Никогда. Как видите, от меня мало пользы, сын мой. Из отдельных слов мамаши Боннар я сделал вывод, что их родина — Шампань.

— Сударь, — глаза Эйвона чуть расширились, — скажите мне откровенно: когда Леони превратилась из младенца в девочку, вы по-прежнему продолжали считать, что она дочь Боннаров?

Кюре посмотрел в окно, помолчал и нехотя признал:

— Я задавался подобным вопросом, сударь…

— И только? Неужели ничто не указывало на то, что она не из Боннаров?

— Только ее лицо.

— А ее волосы, ее руки? Они никого вам не напоминали, отец мой?

— Когда человек в столь юном возрасте, об этом трудно судить. Внешность еще не окончательно сформировалась. Перед смертью мамаша Боннар пыталась что-то сказать. Я понял, что это касается Леони, но несчастная умерла прежде, чем успела сообщить мне свою тайну.

Эйвон нахмурился.

— Вот досада!

Кюре поджал губы.

— А что с девочкой, сударь? Что с ней стало после того, как ее увезли отсюда?

— Как я уже сказал, ей пришлось притвориться мальчиком. Жан Боннар женился на стервозной шлюхе и купил в Париже таверну. Фу! — Его милость взял понюшку.

— Оно и к лучшему, что Леони пришлось стать мальчиком, — спокойно заметил де Бопре.

— Несомненно. Как-то вечером я наткнулся на нее, она пыталась спастись бегством от наказания. Я выкупил ее, и она ошибочно приняла меня за своего спасителя.

— Надеюсь, сударь, у нее не будет повода изменить свое мнение.

Герцог усмехнулся.

— Это трудная роль, отец мой. Давайте оставим эту любопытную тему. Когда я впервые увидел Леони, первой моей мыслью было, что она приходится родственницей одному хорошо известному мне человеку. — Его милость метнул в кюре быстрый взгляд, но лицо де Бопре хранило невозмутимость. — Да, хорошо известному мне человеку. Я действовал, повинуясь этому внезапному убеждению. В дальнейшем, святой отец, эта уверенность лишь усилилась, но никаких доказательств у меня нет. Вот почему я приехал к вам.

— Вы напрасно проделали длинный путь, сударь. Мне неизвестно, действительно ли Леони ребенок Боннаров. У меня возникли подозрения относительно ее происхождения, и именно поэтому я взялся за воспитание малышки и обучил ее многому из того, что знал сам. Когда чета Боннаров умерла, я попытался оставить девочку у себя, но Жан мне этого не позволил. Вы говорите, он дурно с ней обращался? Если бы я это предвидел, то постарался бы удержать Леони в Бассенкуре. Я никогда особенно не любил Жана, но в те времена он был довольно добр к малышке. Он обещал писать мне из Парижа, но я так и не получил ни одного письма, а вскоре и вовсе потерял его след. А теперь случай привел Леони к вам, и у вас возникли те же подозрения, что и у меня.

Эйвон отставил бокал.

— Ваши подозрения, святой отец? — настойчиво переспросил он.

Де Бопре встал и подошел к окну.

— Когда я впервые увидел девочку… ее синие глаза, черные брови в сочетании с огненными волосами… меня охватило недоумение. Я старый человек, а с того времени прошло больше пятнадцати лет. Уже много лет я живу вдали от света. Людей из высшего общества я видел в последний раз в дни моей юности. Новости из Парижа редко доходят до нашей глуши, так что я крайне невежествен во многих вопросах. Леони взрослела и с каждым днем все больше напоминала мне одного человека, с которым я был знаком до того, как стал священником. Когда речь идет о представителе рода Сен-Виров, трудно ошибиться, милорд. — Священник взглянул на Эйвона.

При последних словах кюре глаза его милости холодно блеснули.

— И несмотря на свои подозрения, вы все-таки позволили Леони уехать? Вы знали, что Боннары прибыли из Шампани. Неужели вы забыли, что именно там находятся владения Сен-Виров?!

Кюре надменно посмотрел на герцога.

— Я вас не понимаю, сударь. Да, я подозревал, что Леони — дочь Сен-Вира, но какая ей могла быть от этого польза? Если бы мадам Боннар пожелала сообщить девочке об этом, она бы это сделала. Но ребенка признавал своим и сам Боннар. Для Леони лучше, чтобы она ничего не знала.

Его милость прикрыл глаза.

— Mon père, мне кажется, мы не вполне понимаем друг друга. Скажите откровенно, кем, по вашему мнению, является Леони?

— Ответ достаточно очевиден, как я понимаю, — священник покраснел.

Эйвон захлопнул табакерку.

— И все же произнесем это слово, отец мой. Вы считаете Леони незаконнорожденной дочерью графа де Сен-Вира. Возможно, вам никогда не доводилось слышать об отношениях между графом и его братом Арманом.

— Мне ничего об этом неизвестно, сударь.

— Очевидно, mon père. Тогда выслушайте меня. В тот момент, когда я обнаружил Леони на парижской улице, у меня в голове зародилось множество мыслей. Смею вас уверить, сходство девушки с Сен-Виром поразительно. Поначалу я подумал то же, что и вы. Затем у меня перед глазами предстал сын Сен-Вира. Неотесанный увалень, отец мой. Неуклюжий и коренастый. Я вспомнил о смертельной ненависти между Сен-Виром и его братом. Вы понимаете, к чему я клоню? Жена Сен-Вира — весьма болезненное создание; весь Париж знает, что граф женился на ней, только чтобы досадить Арману. Теперь представьте себе иронию судьбы. Проходит три года, а мадам де Сен-Вир одарила супруга лишь мертворожденным младенцем. И вдруг в Шампани чудесным образом рождается сын. Сын, которому ныне исполнилось девятнадцать лет. Попробуйте, отец мой, поставить себя на место Сен-Вира, не забывая при этом, что огонь рыжих кудрей графа вполне способен опалить и его слабый мозг. Сен-Вир решил раз и навсегда обезопасить себя от любых случайностей. Он отвозит мадам в провинцию, где она рожает, предположим, девочку. Вообразите, каково разочарование Сен-Вира! Но, отец мой, допустим на мгновение, что граф учел эту возможность. В его владениях проживает семья по имени Боннар. Скажем больше, Боннар работал у него. Мадам Боннар за несколько дней до появления Леони производит на свет сына. Обезумевший от ненависти Сен-Вир подменяет детей. Судя по всему, граф дал Боннару хорошего отступного, поскольку нам известно, что тот внезапно разбогател. Потом вместе с семьей он переехал в Анжу и купил ферму. С собой они взяли Леони, оставив Сен-Виру собственного сына, который в одночасье стал виконтом де Вальме. Ну-с?

— Невозможно! — возмутился де Бопре. — Это слишком похоже на сказку, чудовищную сказку.

— Послушайте же! — не унимался его милость. — Я нахожу Леони на улице Парижа. Прекрасно. Я привожу ее к себе в дом и наряжаю пажом. Новоявленный паж повсюду сопровождает меня, мозоля Сен-Виру глаза, то и дело прохаживаясь перед высокородным носом графа. И этот нос почуял неладное, святой отец. Что вы скажете на это? Слушайте дальше! Я беру Леона с собой в Версаль, где в данный момент пребывает мадам де Сен-Вир. Если вы хотите выведать какую-нибудь тайну, обратитесь к женщине, месье. Мадам де Сен-Вир разволновалась сверх всякой меры. Она глаз не могла отвести от лица Леона. День спустя я получаю от одного из приспешников Сен-Вира предложение продать пажа. Теперь вы понимаете? Сен-Вир не решается самолично вмешиваться в это дело. Почему? Пусть Леони — его незаконнорожденный ребенок, в этом случае было бы естественно явиться ко мне и прямо рассказать обо всем. Если, конечно, граф жаждет вырвать свое невинное дитя из когтистых лап того, кого именуют Дьяволом. Но любезный Сен-Вир и не думает так поступать. Леони — его законная дочь, и он вне себя от страха. Он боится, что я смогу доказать притязания девушки. Замечу, святой отец, мы с графом не самые близкие друзья. Он опасается меня и потому не осмеливается на решительный шаг. Ведь в этом случае я могу наткнуться на доказательства, о которых ему ничего не известно. Правда, может статься, он не вполне уверен, знаю ли я истину. Но я так не думаю. Я, отец мой, снискал себе репутацию необычайно проницательного человека. Отчасти поэтому мне дали столь приятственное прозвище. — Эйвон улыбнулся. — Я обязан знать все, отец мой. Таково уж мое предназначение в высшем свете. Довольно забавная роль. Но вернемся к нашей теме. Нетрудно догадаться, что граф де Сен-Вир оказался в весьма затруднительном положении.

Кюре отошел к окну.

— Но, сударь, это же чудовищно!

— Разумеется. Я надеялся, что у вас имеется какой-нибудь документ, который подтвердит мою уверенность.

Де Бопре покачал головой.

— Ничего. После вспышки чумы я вместе с Жаном просмотрел все бумаги, имевшиеся в доме Боннаров.

— Значит, Сен-Вир умнее, чем я предполагал. Так вы говорите, ничего? Похоже, партию придется разыграть крайне аккуратно.

Де Бопре его не слушал.

— Так вот что, должно быть, пыталась мадам Боннар сказать мне перед смертью, — задумчиво прошептал он.

— Что она сказала, mon père?

— Совсем немного! "Mon père… écoutez donc… Leonie n'est pas… je ne peux plus!"[30] Вот и все. С этими словами она и покинула наш бренный мир.

— Жаль. Но Сен-Вир может испугаться и решить, что бедная женщина сделала письменное признание. Интересно, а знает ли граф о смерти Боннара? Месье де Бопре, если Сен-Вир под каким-нибудь предлогом явится сюда, дайте ему понять, будто я увез от вас некий документ. Правда, я не думаю, что такое возможно. Вполне вероятно, Сен-Вир намеренно потерял следы Боннаров. — Эйвон встал и поклонился. — Прошу меня извинить за неожиданный визит, отец мой.

Кюре положил ему руку на плечо.

— Что вы намерены предпринять, сын мой?

— Если я окажусь прав, то сделаю все, чтобы вернуть Леони ее законное имя. Не могу и представить себе благодарность ее близких! Если не… — Его милость замолчал. — Об этом я пока не думал. Но можете быть уверены, я обеспечу будущее Леони. Сейчас же ей надо научиться быть девушкой. А потом посмотрим.

Кюре пристально смотрел на его милость.

— Сын мой, я вам доверяю.

— Вы меня смущаете, отец мой. Но на этот раз мне и в самом деле можно доверять. Когда-нибудь я привезу к вам малышку.

Они вместе вышли из комнаты и остановились в маленькой прихожей.

— Она знает, сударь?

Эйвон улыбнулся.

— Отец мой, я слишком стар, чтобы вверять свои тайны женщинам. Дитя ничего не знает.

— Бедняжка! Как она теперь выглядит?

Глаза его милости весело блеснули.

— Сущий чертенок, святой отец, с характером Сен-Вира и неосознанной наглостью. Насколько я могу судить, она многое повидала и временами бывает цинична, что меня от души забавляет. Леони то не по годам мудра, то невинна как младенец. То это столетняя старуха, то малое дитя. Как, впрочем, и все женщины.

Они подошли к садовой калитке, и Эйвон сделал знак мальчику, державшему его лошадь.

Лицо священника прояснилось.

— Сын мой, в ваших словах я улавливаю большое чувство. Вы говорите как человек, который хорошо понимает эту девочку.

— Я считаю себя знатоком женского пола, отец мой.

— Возможно. Но вы когда-нибудь испытывали к женщине чувство, подобное тому, что вы испытываете к этому… чертенку?

— Для меня она скорее мальчик, чем девушка. Но вы правы, я испытываю к ней глубокую нежность. Видите ли, я никогда не имел дела с детьми, а Леони — сущее дитя, к тому же она предана мне. Я же в глазах этого невинного создания самый настоящий герой.

— Надеюсь, вы навсегда останетесь в ее глазах героем. Будьте добры к бедной девочке, прошу вас.

Эйвон поклонился кюре, затем почтительно и в то же время с некоторой иронией поцеловал ему руку.

— Как только я почувствую, что больше не могу представать перед Леони в обличье героя, я отошлю ее к вам. Но я все-таки сделаю дитя своей воспитанницей.

— Решено, — де Бопре негромко рассмеялся. — Отныне я с вами. Вы будете заботиться о малышке и, быть может, сумеете вернуть ей законное имя. Adieu, mon fils[31].

Эйвон вскочил на лошадь, бросил мальчику луидор и еще раз поклонился кюре.

— Благодарю вас, отец мой. Похоже, на этот раз дьявол и священник прекрасно поладили.

— Или же вас просто наградили неправильным прозвищем, — с улыбкой произнес де Бопре.

— Не думаю! Мои друзья неплохо меня знают. Adieu, mon père! — Его милость нахлобучил шляпу и галопом поскакал в ту сторону, откуда прибыл полчаса назад.

Мальчик, сжимая в руке луидор, со всех ног побежал к матери.

— Maman, maman! Это был дьявол!

Глава VIII Хью Давенант изумлен

Спустя неделю после отъезда Эйвона в Сомюр Хью Давенант сидел в библиотеке и безуспешно пытался развлечь Леона игрой в шахматы.

— Я хотел бы сыграть в карты, если вы не возражаете, сударь, — вежливо попросил Леон после того, как на свет была извлечена шахматная доска.

— В карты? — изумился Хью.

— Или в кости, сударь. Только у меня нет денег.

— Будем играть в шахматы, — твердо сказал Давенант, расставляя фигуры из слоновой кости.

— Хорошо, сударь. — В глубине души Леон счел Давенанта не совсем нормальным, но раз этот странный господин пожелал сыграть в шахматы, следует оказать ему такое одолжение. — Как вы думаете, Монсеньор скоро вернется? — спросил он, уныло разглядывая шахматную доску. — Я беру вашего слона. — К удивлению Хью мальчик и в самом деле это сделал. — Небольшая ловушка, — радостно объяснил паж. — А теперь шах.

— Вижу. Что-то я становлюсь невнимательным. Да, полагаю, Монсеньор скоро вернется. Можешь, дитя мое, распрощаться с ладьей.

— Я так и думал. А теперь я пойду пешкой!

— Много шума из ничего, petit. Где ты научился играть в шахматы? Шах!

Леон с прежним унылым видом двинул в стан врага одного из коней.

— Я забыл, сударь.

Хью внимательно посмотрел на мальчика.

— У тебя на удивление короткая память, ты не находишь, друг мой?

Леон бросил на него взгляд из-под длинных ресниц.

— Да, сударь. Очень прискорбное обстоятельство. А теперь я лишу вас ферзя. Вы невнимательны, сударь.

— Разве? Ты на редкость отчаянный игрок.

— Я люблю азарт. Это правда, месье, что вы на следующей неделе покидаете нас?

Хью с улыбкой отметил это собственническое "нас".

— Правда. У меня дела в Лионе.

Рука Леона в нерешительности зависла над доской.

— Я никогда там не был, — пробормотал он.

— У тебя еще есть время.

— Но я не желаю туда ехать, — Леон хищно взглянул на одинокую пешку. — Я слышал, что Лион — это город отвратительных запахов и неприятных людей.

— И именно поэтому ты туда не поедешь? Что ж, может быть, это и мудро. Что там такое? — Хью поднял голову и прислушался.

Снаружи поднялась какая-то суматоха, затем лакей распахнул дверь библиотеки, и в комнату стремительно вошел герцог. Столик, шахматная доска и фигуры мигом оказались на полу. Леон порывисто вскочил и почти бросился к ногам Эйвона, начисто забыв про условности и хорошие манеры.

— Монсеньор, Монсеньор!

Эйвон встретился глазами с Давенантом.

— Похоже, ты сошел с ума, дитя мое! Леон, я настоятельно прошу тебя успокоиться.

Паж в последний раз поцеловал руку его милости и неохотно поднялся на ноги.

— О, Монсеньор, я был так несчастен!

— Никогда не подозревал мистера Давенанта в жестоком обращении с детьми, — с усмешкой заметил его милость. — Как дела, Хью? — Он подошел к другу и кончиками пальцев коснулся протянутой руки Давенанта. — Леон, если ты уж так рад меня видеть, то будь добр, подбери шахматы. — Эйвон устало приблизился к камину.

— Приятно провел время? — спросил Давенант.

— Весьма познавательная поездка. Дороги в тех краях замечательные. Позволь обратить твое внимание, Леон, что одна из пешек закатилась под кресло. Никогда не следует пренебрегать пешками.

Давенант прищурился.

— И что означают твои слова, мой дорогой друг?

— Всего лишь совет, милый мой Хью. Ты знаешь, из меня вышел бы превосходный отец. Добрейший Честерфильд[32] умер бы от зависти, глядя на меня.

Хью усмехнулся.

— Беседы Честерфильда изумительны.

— Но несколько скучноваты. Что тебе, Леон?

— Принести вина, Монсеньор?

— Мистер Давенант хорошо тебя вымуштровал. Нет, Леон, не надо вина. Надеюсь, Хью, он не причинял тебе беспокойство?

Мальчик с тревогой взглянул на Давенанта. Пару раз они повздорили, стремясь переупрямить друг друга. Хью улыбнулся.

— Твой паж вел себя безупречно.

Его милость перехватил тревожный взгляд Леона и приветливо улыбнулся.

— Приятно слышать. Но я все же хотел бы знать правду.

Леон поднял на него серьезный взгляд, но промолчал. Давенант положил руку Эйвону на плечо.

— Пару раз мы немного поспорили, Аластер. Вот и все.

— И кто победил?

— Мы пришли к компромиссу, — нехотя сообщил Хью.

— Весьма неразумно с твоей стороны. Тебе следовало настоять на своем. — Его светлость взял Леона за подбородок и заглянул в фиалковые глаза. — Я бы поступил именно так. — Он ущипнул пажа за подбородок. — Я прав, дитя мое?

— Возможно, Монсеньор.

Карие глаза его светлости сузились.

— Возможно? Это еще что такое? Ты так распустился за какую-то неделю?

— О нет! — ямочки на щеках у Леона задрожали. — Но иногда, Монсеньор, я бываю очень упрямым. Разумеется, я всегда буду стараться делать так, как вы пожелаете.

Эйвон отпустил подбородок пажа.

— Надеюсь, — мрачно откликнулся он и взмахнул белоснежной рукой в сторону двери.

— Полагаю, нет смысла спрашивать, где ты был? — спросил Давенант, когда Леон удалился.

— Безусловно.

— А также интересоваться, что ты намерен делать дальше?

— А здесь ты ошибаешься, на этот вопрос я могу ответить. Я собираюсь в Лондон.

— В Лондон? — Хью изумленно приподнял одну бровь. — А я полагал, что ты задержишься в Париже еще на несколько месяцев.

— Разве? Я никогда не строю планов, мой дорогой Хью. Именно поэтому мамаши прелестных дочерей так косо посматривают в мою сторону. Я вынужден вернуться в Англию. — Его милость достал из кармана веер.

— И что же тебя вынуждает? — Хью хмуро взглянул на веер. — Это еще что за причуда?

Эйвон раскрыл веер.

— Я задаю себе тот же вопрос, дорогой Хью. Я обнаружил эту штуку здесь. Его прислал Марч… — Его милость порылся в карманах и извлек сложенный листок бумаги. Нацепив монокль, он продолжал: — …А, вот это место. "Посылаю тебе милую безделушку, по которой, даю тебе слово, здесь все посходили с ума. Всякий мужчина, считающий себя щеголем, пользуется этой вещицей как в жару, так и в холод, так что теперь мы в этом отношении можем соперничать с женщинами. Мой дорогой Джастин, настоятельно прошу тебя всегда и всюду носить веер с собой. Нисколько не сомневаюсь, что тебе придется по душе эта прелестная игрушка, я заказал ее у самого Джеронимо". — Эйвон перевел взгляд с письма на черный веер, отделанный золотом и украшенный кисточками. — М-да…

— Это все глупейшее фатовство! — коротко заметил Хью.

— Вне всякого сомнения. Однако у парижского света отныне появится тема для разговоров. В благодарность я пошлю Марчу прелестную муфточку из горностая… Теперь ты понимаешь, что я просто обязан отправиться в Лондон.

— Чтобы вручить Марчу муфточку?

— Именно.

— Что ж, предлог не хуже прочих. Леон едет с тобой?

— Ты совершенно прав, Леон едет со мной.

— Я еще раз прошу отдать мальчика мне.

Его милость сложил губы бантиком и принялся жеманно обмахиваться веером.

— Я не могу пойти тебе навстречу, дорогуша, — тоненьким голоском протянул он. — Это было бы в высшей степени неуместно.

Хью одарил Эйвона пристальным взглядом.

— Что ты хочешь этим сказать, мой дорогой Джастин?

— Как так вышло, что ты позволил себя провести?

— Пожалуйста, объяснись!

— А я-то считал тебя всеведущим, — вздохнул его милость. — Леон восемь дней находился на твоем попечении, а ты все так же далек от истины, как и в тот день, когда впервые увидел этого маленького врунишку.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, дорогой мой, что наш прелестный Леон — вовсе не Леон, а Леони.

Давенант всплеснул руками.

— Так ты знал?!

Его милость захлопнул веер.

— Знал ли я? Я знал с самого начала. А ты?

— Догадался примерно через неделю после его появления. Я надеялся, что ты ничего не заметил.

— Мой дорогой Хью! — Эйвон негромко рассмеялся. — Неужто ты считаешь меня простаком? — Он снова раскрыл веер и тоненьким голоском добавил: — Я тебя прощаю лишь потому, что ты восстановил мою веру в твое всезнайство.

— Мне и в голову не приходило, что ты догадываешься! — Хью прошелся по комнате, не обращая внимания на пантомиму его милости. — Ты хорошо это скрывал!

— Так же как и ты, дорогой мой. — Эйвон вновь пустил веер в ход.

— И почему ты решил подыграть своему странному пажу?

— А ты, мой дорогой Хью?

— Я боялся, что ты узнаешь правду! Я хотел забрать у тебя ребенка.

Его милость вяло улыбнулся.

— Этот веер весьма точно выражает мои чувства. Я должен, образно выражаясь, расцеловать Марчу руки и ноги.

Мгновение Давенант с раздражением смотрел на его милость. Внезапно он расхохотался.

— Джастин, оставь ты этот дурацкий веер! Что за нелепые ужимки?! Раз тебе известно, что Леон — девушка, то что ты намерен предпринять? Я умоляю тебя отдать ее мне…

— Мой дорогой Хью! Мне кажется, что ты в свои тридцать пять еще совсем ребенок. По этой причине я считаю неуместным взваливать на тебя заботы о несмышленом и крайне упрямом существе. Мне же уже за сорок. Я стар, а потому безобиден.

— Джастин… — Хью подошел к нему и положил руку на плечо его милости. — Пожалуйста, сядь и давай все спокойно обсудим.

Веер застыл в руке Эйвона.

— Спокойно? Ты полагаешь, у меня есть желание накричать на тебя?

— Нет. Но действовать надо обдуманно. Сядь.

Эйвон подошел к креслу и присел на подлокотник.

— Дорогой мой, когда ты волнуешься, ты напоминаешь дрожащую овцу. Ты совершено неотразим, поверь мне.

Давенант постарался справиться с предательски подрагивающими губами и сел напротив герцога. Эйвон подтянул к себе маленький столик с изогнутыми ножками.

— Вот так. Теперь я в относительной безопасности. Продолжай, милый Хью.

— Джастин, я не шучу…

— О, мой дорогой Хью!

— …И хочу, чтобы ты был столь же серьезен. Да убери ты этот чертов веер!

— Он доводит тебя до исступления? — его милость тоненько хихикнул и кокетливо стрельнул глазами в сторону Давенанта. — Учти, если ты набросишься на меня, я непременно позову на помощь. — Тем не менее он закрыл веер и сказал уже серьезнее: — Я весь внимание, дорогой.

— Джастин, разве мы с тобой не друзья? Давай хотя бы раз поговорим откровенно!

— Но, дражайший Хью, ты всегда говоришь откровенно, — задумчиво пробормотал его милость.

— Я признаю, ты был добр к Леону, ты позволял ему много вольностей. Временами я едва тебя узнавал. Я подумал… ладно, это неважно. И все это время ты знал, что он — девушка.

— Как-то путано ты изъясняешься.

— Пусть будет "она". Ты знал, что она девушка. Почему ты не раскрыл обман? Какую цель ты преследуешь, Джастин?

— Хью, — Эйвон постучал веером по столу, — ты выглядишь столь обеспокоенным, что я вынужден задать тебе тот же вопрос: а ты какую цель преследуешь?

Давенант с отвращением посмотрел на него.

— Боже мой, ты считаешь это остроумным? Моя цель проста: я заберу ее у тебя, даже если это будет стоить мне жизни.

— Это становится интересным, — пробормотал Эйвон. — И как же ты собираешься осуществить свой грандиозный план? А самое главное, зачем?

— И это спрашиваешь ты? Вот уж не думал, что в роду Аластеров есть лицемеры.

Эйвон снова раскрыл веер.

— Если на то пошло, Хью, то я не понимаю, почему до сих пор не расстался с тобой.

— Я знаю, мои манеры не слишком приятны. Но я питаю искреннюю нежность к Леону, и если ты оставил девочку у себя, такого невинного…

— Повнимательнее, Хью, повнимательнее.

— Ладно, такую невинную! Если бы я позволил тебе это, то…

— Успокойся, дорогой мой. Я бы дал тебе веер, если бы не опасался, что ты его сломаешь. Позволь теперь раскрыть мои намерения.

— Именно этого я и добиваюсь!

— Честно говоря, ни за что бы не подумал. Ты так странно изъясняешься. Тебя, видимо, удивит то обстоятельство, что и я с большой нежностью отношусь к Леони.

— Нет, нисколько не удивит. У нее задатки красавицы.

— Как-нибудь напомни мне, Хью, чтобы я научил тебя презрительно усмехаться. Ты проделываешь это слишком утрированно: получается отвратительная гримаса, словно тебя подвергают нечеловеческим пыткам. Нужно лишь слегка скривить губы. Вот так. Но вернемся к нашей теме. Думаю, ты все же удивишься, если я сообщу, что думаю о Леони вовсе не как о будущей красавице.

— Ты меня и в самом деле удивил.

— Уже лучше, дорогой мой. Ты хороший ученик, вот только не стоит дергать носом.

— Джастин, ты невыносим! Здесь нет ничего смешного.

— Разумеется, нет. В моем лице ты видишь… строгого опекуна.

— Я не понимаю.

— Я отвезу Леони в Англию и препоручу ее заботам моей сестрицы, пока не найду какую-нибудь скромную даму, которая могла бы стать дуэньей для мадемуазель Леони де Боннар. — Его милость принялся усердно обмахиваться, время от времени складывая губы бантиком и закатывая глаза, но Хью не обращал на его упражнения ни малейшего внимания. Открыв рот, он недоуменно смотрел на Эйвона.

— Твоей… твоей подопечной?! Но зачем?!

— Надо же, какая у меня репутация! — горестно промолвил его милость. — Каприз, Хью, простой каприз и ничего больше.

— Ты собираешься удочерить ее?

— Да.

— И на какой срок? Если это всего лишь каприз…

— Не только. У меня есть причина. Леони останется при мне до тех пор… скажем так, до тех пор пока не найдет более подходящий дом.

— Ты хочешь сказать, пока не выйдет замуж?

Тонкие черные брови внезапно сдвинулись.

— Я не это хотел сказать, но не станем уточнять. При мне Леони будет находиться в не меньшей безопасности, чем… чем, к примеру, при тебе.

Хью встал.

— Я… ты… Боже милостивый, ты шутишь, Джастин?

— Полагаю, что нет.

— Ты и в самом деле намерен так поступить?

— Дорогой мой, ты удивлен?

— Я теперь больше прежнего похож на овцу, — с улыбкой ответил Хью и протянул руку. — Если твои намерения честны, а я думаю, так оно и есть…

— Ты меня смущаешь, — промолвил его милость, жеманно улыбнулся и кокетливо повел глазами.

— …то твой поступок…

— …совершенно не похож на то, что ты делал прежде.

— Чертовски великолепен!

— Но ведь тебе не известны мотивы.

— Сомневаюсь, что ты сам осознаешь свои мотивы, — спокойно сказал Давенант.

— На редкость косноязычная фраза, Хью. Но я льщу себя надеждой, что прекрасно сознаю свои намерения.

— Я сомневаюсь. — Давенант снова сел. — И все же ты меня удивил. Итак, что же теперь? Леон знает, что ты раскрыл его… ее — черт побери, я опять путаюсь!

— Не знает.

Хью помолчал.

— Возможно, она не захочет остаться с тобой, когда ты сообщишь ей о своей догадке, — наконец вымолвил он.

— Возможно, но она принадлежит мне и должна меня слушаться.

Давенант встал и отошел к окну.

— Джастин, мне это не нравится.

— Могу я спросить, почему?

— Она… она слишком сильно тебя любит.

— Ну и?

— Не будет ли лучше попросту отправить девушку в какое-нибудь безопасное место?

— И куда же именно, мой разумный друг?

— Не знаю.

— Весьма ценный совет! Поскольку я тоже не знаю, то думаю, нам придется отбросить эту чудесную идею.

Давенант повернулся.

— Хорошо. Полагаю, большого вреда не будет, Джастин. Когда ты покончишь с этой игрой?

— Когда мы окажемся в Англии. Как видишь, я старательно оттягиваю этот момент.

— Почему?

— Во-первых, дорогой мой друг, наше дитя может смутиться, если мы, давясь от смеха, разоблачим ее. Во-вторых… во-вторых… — Его милость замолчал и хмуро уставился на веер. — Что ж, будем честными до конца. Я привык к Леону и мне не хочется менять его на Леони.

— Я так и думал, — вздохнул Давенант. — Будь добр к Леони, Джастин.

— В этом и состоят мои намерения, — с поклоном ответил герцог и захлопнул веер.

Глава IX Леон и Леони

Через несколько дней Хью Давенант отбыл в Лион. В тот же день Эйвон вызвал своего управляющего Уолкера и сообщил ему, что собирается отправиться в дорогу. Уолкер, привыкший к внезапным решениям своего хозяина, не выказал ни малейшего удивления. Этот сдержанный господин никогда не расставался с непроницаемой маской, давно уже ставшей его вторым лицом. За долгие годы, проведенные в услужении у его милости, добрейший Уолкер зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, а потому Эйвон, не колеблясь, препоручил его заботам парижский особняк. Сам герцог намеревался обосноваться в лондонском жилище.

Покинув библиотеку, Уолкер степенным шагом прошествовал вниз, чтобы предупредить об отъезде камердинера его светлости Гастона, грума Микина и пажа Леона. Последнего старый слуга нашел в комнате экономки; паж сидел на столе, свесив ноги, и энергично расправлялся с огромным куском пирога. Мадам Дюбуа скорбно наблюдала за мальчиком. Будучи дамой вежливой, она приветствовала Уолкера печальной улыбкой; Леон же удостоил дворецкого небрежным взглядом и запихнул в рот очередную порцию пирога.

— Eh bien, m'sieur! — Мадам Дюбуа выбралась из кресла и присела в степенном реверансе.

— Прошу прощения, мадам, что потревожил вас. — Уолкер чопорно поклонился. — Я искал Леона.

Паж недовольно заерзал.

— Ну так вы нашли меня, Уолкер, — пробормотал он с набитым ртом.

Лицо Уолкера исказила легкая судорога. Из всей прислуги лишь негодник паж смел обращаться к нему по имени.

— Его милость известил меня, что завтра он отправляется в Лондон. Я пришел предупредить тебя, Леон: ты должен сопровождать его.

— Ба! Монсеньор еще утром мне об этом сказал, — презрительно хмыкнул Леон и отправил в рот остаток пирога размером с голову младенца.

Мадам Дюбуа кивнула.

— Да, и потому милый ребенок пришел, чтобы в последний раз отведать моего угощения. — Она испустила горестный вздох. — Сердце мое разрывается, как только я подумаю, что должна расстаться с тобой, милый Леон. Но ты, неблагодарный мальчишка, похоже, рад улизнуть от старой мадам Дюбуа!

— Я никогда не бывал в Англии, — виновато пробормотал Леон, с усилием проглотив пирог. — Там, наверное, чудесно!

— Ах, это верно! — мадам Дюбуа испустила еще один скорбный вздох. — Ты быстро позабудешь старую толстуху.

— Нет, клянусь! — Леон кинул хищный взгляд в сторону тарелки с еще одним пирогом. — Уолкер, не желаете отведать творение мадам Дюбуа?

Уолкер смерил пажа ледяным взглядом.

— Нет, благодарю вас.

— Видите, как он вас обижает, мамаша! — хохотнул Леон и ухватил очередной кусок.

— Уверяю вас, мадам, у меня подобного и в мыслях не было. — Уолкер поклонился мадам Дюбуа, уничтожающе глянул на Леона и удалился.

— Вылитый верблюд, — безмятежно заметил паж.

То же самое он повторил на следующий день Эйвону, когда карета катила в направлении Кале.

— Верблюд? — изумленно переспросил его милость. — Почему?

— Ну… — Леон наморщил нос. — Я как-то очень давно, видел верблюда. Голову он держал надменно, а зубы у него были ну точь-в-точь как у нашего Уолкера. Он был исполнен достоинства, Монсеньор. Понимаете?

— Прекрасно понимаю, — ответил его милость, зевнул и поуютнее устроился в углу кареты.

— Как вы думаете, Монсеньор, мне понравится Англия?

— Будем надеяться, дитя мое.

— А как вы думаете, мне не станет дурно на корабле?

— Полагаю, нет.

— Я тоже так считаю, — самонадеянно улыбнулся Леон.

По дороге в Англию с путешественниками не случилось ничего примечательного. Ночь они провели в Кале, а вечером следующего дня погрузились на корабль. К досаде Леона герцог строго-настрого запретил ему покидать пределы каюты. Его милость пересекал Ла-Манш множество раз, но впервые вынужден был проторчать все путешествие на палубе. Один раз Эйвон спустился в крошечную каюту и, обнаружив, что Леон заснул, сидя в кресле, осторожно уложил пажа в постель и укрыл меховым пледом. После чего вернулся на палубу, где и встретил рассвет.

Когда на следующее утро Леон выбрался из каюты, он испытал самое настоящее потрясение, обнаружив, что его хозяин провел ночь наедине с ветром и солеными брызгами. Дабы привести пажа в чувство, Эйвон дернул его за медный локон и отправился завтракать. Насытившись, его милость предался сладостному сну, длившемуся вплоть до самого Дувра. Леон же занял его пост на палубе. Выспавшись, Эйвон привел себя в порядок и только тогда соизволил сойти на берег. Гастон к этому времени успел поднять переполох в прибрежной гостинице. К тому моменту, когда его милость переступил порог постоялого двора, на столе в отдельной гостиной дымился обед.

Леон осторожно приблизился к столу и с изумлением уставился на блюда. На гигантской тарелке высилась груда вареной говядины, в изобилии украшенная ломтиками ветчины и массивными окороками странных животных. Окорока при ближайшем рассмотрении оказались конечностями английских каплунов. На соседнем блюде покоилась исполинская утка, окаймленная мясным паштетом; неподалеку кокетливо подрагивал пудинг. Всей снеди составляла компанию огромная бутылка с багровой жидкостью и кувшин дымящегося эля.

— Что с тобой, мой дорогой Леон? — поинтересовался его милость, изучая ошеломленное лицо пажа.

Мальчик обернулся. Его милость стоял в дверях, энергично обмахиваясь веером. Леон неодобрительно глянул на веер. Эйвон, заметив осуждение в его глазах, улыбнулся.

— Тебе не нравится эта безделушка, дитя мое?

— Мне вообще все не нравится, Монсеньор.

— Ты меня огорчаешь. А какого ты мнения об английской кухне?

Леон покачал головой.

— Она ужасна, Монсеньор. Это… это варварство!

Герцог от души расхохотался и прошел к столу. Леон проворно последовал за ним, намереваясь, как обычно, занять место за его стулом.

— Дитя мое, ты разве не видишь, что стол накрыт на двоих? Садись. — Его милость встряхнул салфетку и взялся за нож. — Не хочешь отведать утки?

Леон робко сел.

— Да, Монсеньор, как вам будет угодно.

Его милость внимательно наблюдал за нервными, но чрезвычайно изящными движениями пажа.

— Так, значит, это Дувр, — спросил Леон, ковыряя утиное мясо.

— Ты совершенно прав, дитя мое, — ответил его милость. — Это Дувр. Ты хочешь выразить восхищение этим обстоятельством?

— Да, Монсеньор. Все английское так необычно, но мне нравится. Разумеется, мне бы все это не понравилось, если бы здесь не было вас.

Эйвон плеснул в бокал вина.

— Боюсь, ты мне бессовестно льстишь.

Леон доверчиво улыбнулся.

— Нет, Монсеньор. Вы обратили внимание на хозяина?

— Я хорошо знаком с этим добрым человеком. А что с ним такое?

— Он такой маленький и такой жирный, а нос у него так блестит! Когда он вам кланялся, Монсеньор, я испугался, что он вот-вот лопнет!

— Какое ужасное предположение, дитя мое. Похоже, у тебя мрачное чувство юмора.

Леон довольно рассмеялся.

— Знаете, Монсеньор, — пропыхтел он, энергично перепиливая утиный хребет, — до вчерашнего дня я ни разу не видел моря! Оно прекрасно, но в какой-то момент мои бедные внутренности взбунтовались. — Леон красноречиво взмахнул руками.

— Мой дорогой Леон! По правде говоря, у меня нет ни малейшего желания обсуждать сейчас манеры твоих драгоценных внутренностей. Боюсь, их прискорбное поведение придется мне не по душе.

— Мне тоже не понравилось, как повели себя мои несчастные кишки, Монсеньор! Но я справился с ними: стиснул зубы и не позволил, чтобы блюда, которые мы с вами отведали в Кале…

Эйвон стукнул веером Леона по пальцам.

— Я прошу тебя помолчать, дитя мое.

Леон обиженно потер руку.

— Да, Монсеньор, но…

— И не спорь!

— Хорошо, Монсеньор. Я и не думаю спорить. Просто я…

— Мой дорогой Леон, ты несносен! Ты становишься крайне назойливым.

— Я пытаюсь объяснить, Монсеньор, — с достоинством возразил Леон.

— Тогда потрудись этого не делать. Прибереги силы для утки.

— Да, Монсеньор. — Леон с удвоенной энергией принялся пилить исполинское существо. Через минуту он снова поднял взгляд. — Когда мы начнем собираться в Лондон, Монсеньор?

— Весьма оригинальная форма вопроса! — заметил его милость. — Мы начнем собираться, как ты изволил выразиться, через час.

— Тогда можно мне прогуляться после трапезы?

— С прискорбием вынужден тебе отказать. Я хочу с тобой поговорить.

— Поговорить? — эхом отозвался Леон.

— Ты находишь это занятие чересчур экстравагантным? Я должен сообщить нечто очень важное. Что стряслось на этот раз?

Леон оставил утку в покое и теперь с явным отвращением взирал на черный пудинг, призывно подрагивавший студенистыми боками.

— Монсеньор, это… — Леон презрительно ткнул пальцем в пудинг. — Порядочные люди такое не едят!

— Он тебя чем-то не устраивает?

— Всем! — последовал уничтожающий ответ. — Сначала мне сделалось дурно на корабле, а теперь эта жуткая штука! Как вы ее называете… пудинг? Voyons, подходящее название. На редкость омерзительное словечко! Монсеньор, вы не должны этого есть! Если вы проглотите хоть крохотный кусочек этой мерзости, то с вами…

— Я попросил бы тебя воздержаться. Вполне достаточно, что ты сообщил о манерах своих собственных внутренностей, дитя мое. С тобой, конечно, обошлись чудовищно, но постарайся об этом забыть. Лучше отведай сладкого.

Леон ухватил галету и принялся остервенело грызть творение британского кондитера.

— В Англии все едят эту гадость, Монсеньор? — спросил он, опасливо поглядывая на пудинг.

— Постоянно, дитя мое.

— В таком случае, я думаю, нам не стоит здесь задерживаться надолго, — твердо сказал Леон. — Я уже сыт.

— Тогда подойди сюда. — Его милость устроился на дубовой скамье у камина. Леон послушно примостился рядом.

— Да, Монсеньор?

Эйвон повертел в руках веер. Лицо его посуровело. Леон ломал голову, чем он мог обидеть хозяина. Внезапно его милость ухватил Леона за руку.

— Дитя мое, пришло время положить конец той маленькой комедии, которую мы с тобой разыгрываем. — Он замолчал, наблюдая, как огромные фиалковые глаза расширяются от недоброго предчувствия. — Мне очень нравится Леон, дитя мое, но пора ему превратиться в Леони.

Маленькая ладонь задрожала.

— Монсеньор!

— Да, дитя мое. Видишь ли, я знал правду с самого начала.

Леони сидела неподвижно, в глазах ее застыло затравленное выражение. Свободной рукой Эйвон потрепал ее по щеке.

— В конце концов, какая разница, дитя мое? — ласково прошептал он.

— Вы… вы никуда не отправите меня?

— Нет. Разве я тебя не купил?

— И я могу остаться вашим пажом?

— Нет, с пажом покончено, дитя мое. Мне очень жаль, но это невозможно.

Вся твердость разом покинула Леони. Она громко всхлипнула и уткнулась лицом в рукав камзола герцога.

— Пожалуйста! Пожалуйста, Монсеньор!

— Прекрати, дитя мое! Мне совсем не хочется, чтобы ты испортила мой камзол. Кроме того, я еще не договорил.

— Не прекращу! — раздался упрямый сердитый голос. — Позвольте мне остаться Леоном!

Его милость приподнял голову девушки.

— Вместо пажа ты станешь моей воспитанницей. Моей дочерью. Разве это так страшно?

— Я не хочу быть девушкой! Пожалуйста, Монсеньор, пожалуйста! — Медноволосое создание соскользнуло на пол и замерло у ног герцога. — Скажите "да", Монсеньор! Скажите "да"!

— Нет, дитя мое. Вытри слезы и выслушай меня. Только не говори, что ты потеряла платок.

Леони достала из кармана батистовый платок.

— Я не хочу быть девушкой!

— Ерунда, моя милая! Быть моей воспитанницей куда приятнее, чем моим пажом.

— Нет!

— Ты забываешься, — сурово произнес его милость. — Я не люблю, когда мне противоречат.

Леони подавила очередной всхлип.

— Прошу прощения, Монсеньор.

— Вот и хорошо. Как только мы прибудем в Лондон, я отвезу тебя к моей сестре — помолчи же! Так вот, я отвезу тебя к моей сестре, леди Фанни Марлинг. Видишь ли, дитя мое, ты не можешь жить у меня, пока я не подыщу тебе достойную даму в качестве дуэньи.

— Я не хочу!

— Милое дитя, ты поступишь так, как я велю. Моя сестра подобающим образом оденет тебя и научит быть девушкой. Ты быстро постигнешь это искусство.

— Нет! Никогда!

— Я так хочу, дитя мое. Когда же ты приобретешь манеры юной девицы, то тут же вернешься ко мне, и я представлю тебя обществу.

Леони с силой дернула его милость за руку.

— Я не поеду к вашей сестре! Я останусь Леоном! Вы не можете меня заставить, Монсеньор! Я вам не подчинюсь!

Его милость с раздражением взглянул на нее.

— Если бы ты все еще оставалась моим пажом, я знал бы, как поступить, — сказал он.

— Да, да! Поколотите меня, накажите, только позвольте остаться вашим пажом! Прошу вас, Монсеньор!

— К сожалению, это невозможно. Вспомни, дитя мое, что ты моя собственность и должна во всем меня слушаться.

Леони уткнула лицо в ладонь его милости и зарыдала. Минуты три Эйвон терпел, затем отдернул руку.

— Ты хочешь, чтобы я все-таки отослал тебя?

— О! — Леони вздрогнула и замолчала. — Вы не сделаете этого, Монсеньор! Вы… О нет, нет!

— В таком случае ты будешь меня слушаться. Ясно?

Последовала долгая пауза. Леони в отчаянии смотрела в холодные темные глаза его милости. Губы ее дрожали, по щекам катились слезы.

— Да, Монсеньор, — прошептала она и понурила голову.

Эйвон нагнулся, обхватил хрупкое, почти детское тельце и привлек девушку к себе.

— Вот и хорошо, дитя мое, — похвалил он. — Ты научишься быть девушкой, чтобы доставить мне удовольствие, Леони.

Она прижалась к нему.

— А вам это доставит удовольствие, Монсеньор?

— Огромное, дитя мое.

— Тогда я п-п-постараюсь, — пробормотала Леони. — Вы ведь н-ненадолго оставите меня?

— Пока не найду кого-нибудь, кто станет о тебе заботиться. Тогда ты переедешь в мой загородный дом, где тебя обучат светским манерам, а также посвятят в искусство владения веером, научат жеманно улыбаться, закатывать глаза…

— Ну уж нет!

— Надеюсь, что нет, — со слабой улыбкой откликнулся Эйвон. — Милое дитя, в столь глубокой печали нет никакой нужды.

— Я так долго была Леоном! Это будет очень-очень трудно!

— Видимо, да, — Эйвон забрал у девушки скомканный платок. — Но ты постараешься, я хочу гордиться своей воспитанницей.

— Как так, Монсеньор? Гордиться мной?

— А почему бы и нет, дитя мое?

— Мне бы это понравилось, — Леони повеселела. — Я буду хорошей ученицей.

Тонкие губы герцога едва заметно дрогнули.

— Значит, ты постараешься быть достойной меня? Жаль, что милый Хью этого не слышит.

— А он знает?

— Как выяснилось, дитя мое, он, как и я, знал почти с самого начала. А теперь поднимись с колен. Вот так. И сядь рядом со мной.

Леони устроилась на прежнем месте и горько вздохнула.

— Значит, мне придется носить юбки, не ругаться нехорошими словами и терпеть общество женщин? Это тяжело, Монсеньор, ужасно тяжело. Женщины мне не нравятся. Я хотела бы все время быть с вами.

— Интересно, что на это скажет Фанни? — поинтересовался его милость. — Моя сестра, Леони, во всех отношениях женщина.

— Она похожа на вас?

— Ну что на это ответить? — Эйвон рассмеялся. — Она не похожа на меня, дитя мое. У нее золотистые волосы и голубые глаза. Прошу прощения?

— Я сказала: "Тьфу, черт!".

— Я успел заметить, что ты питаешь особое пристрастие к этому выражению. Дамам не позволительны столь вульгарные возгласы, моя милая. Ты будешь слушаться леди Фанни, ты не станешь насмехаться над ней и презирать ее за золотистые волосы.

— Конечно, не стану. Она же ваша сестра, Монсеньор, — ответила Леони. — Как вы думаете, я ей понравлюсь? — Она с беспокойством взглянула на него.

— Почему бы и нет? — легкомысленно ответил герцог.

По лицу Леони пробежала мимолетная улыбка.

— Я не уверена, Монсеньор!

— Она будет любезна с тобой, хотя бы ради меня.

— Спасибо. — Леони опустила голову, но тут же вскинула глаза на его милость; на ее щеках появились озорные ямочки.

Эйвон ласково потрепал девушку по рыжим вихрам.

— Ты не такая, как все, — задумчиво промолвил он. — Фанни попытается сделать тебя похожей на прочих представительниц вашего пола. Мне бы этого не хотелось.

— Нет, Монсеньор. Я всегда буду такой, какая я есть. — Леони поцеловала руку его милости, губы ее дрогнули. Усилием воли она уняла дрожь и улыбнулась сквозь слезы. — Вы забрали у меня платок, Монсеньор.

Глава X Леди Фанни оскорблена до глубины души

Леди Фанни Марлинг, откинувшись на диванные подушки, самозабвенно предавалась сожалениям по своей загубленной жизни. Главная и единственная причина крылась в преступном однообразии, сопутствующем леди Фанни с младенческих лет. Несчастная жертва судьбы отложила в сторону сборник стихотворений, над которым зевала несколько последних часов, и принялась накручивать на палец золотистый локон. Наряд леди Фанни сводился к весьма изысканному en deshabille[33]. Слои пудры не оскверняли ее локоны, а под округлым, весьма аппетитным подбородочком красовался огромный лазурный бант. Бант скреплял роскошный пеньюар из малинских кружев с пелеринкой, сквозь которые проглядывала ослепительно-белая кожа. В обстановке комнаты преобладали золотистые, синие и белые тона, так что леди Фанни имела все основания радоваться как самой себе, так и гармоничному окружению. И тем не менее ее светлость почувствовала бы себя гораздо лучше, если бы кто-нибудь смог разделить с ней это эстетическое удовольствие. Поэтому, когда у парадного подъезда звякнул колокольчик, голубые глаза леди Фанни заискрились радостью. Миссис Марлинг проворно соскочила с дивана и метнулась к зеркалу.

Через несколько минут в дверь постучался облаченный в черное паж. Леди Фанни оторвалась от зеркала. Паж, носивший звучное имя Помпей, улыбнулся и тряхнул курчавой головой.

— Некий господин желает вас видеть, миледи!

— Как его зовут? — томно спросила леди Фанни.

Из-за спины пажа раздался спокойный голос:

— Его зовут Эйвон, моя дорогая Фанни. К счастью, я застал тебя дома.

Фанни взвизгнула и бросилась навстречу гостю.

— Джастин! Это ты! Как приятно! — Она стиснула его милость в объятиях, не позволяя ему церемонно поцеловать кончики ее пальцев. — Должна сказать, я не видела тебя целую вечность! Повар, которого ты прислал, просто чудо! Эдвард будет тебе страшно рад! Какой изысканный обед! А соус, который подавали на последнем моем приеме, просто не поддается описанию!

Его милость высвободился из объятий и расправил кружевное жабо, пострадавшее от пылких чувств миледи.

— Похоже, Эдвард и повар смешались в твоей бедной голове, — заметил он. — Надеюсь, с тобой все в порядке, Фанни?

— Да, о да! А ты? Джастин, ты представить себе не можешь, как я рада твоему возвращению! Честное слово, мне ужасно тебя недоставало! А это что еще такое? — Она заметила Леони, закутанную в длинный плащ; в одной руке девушка сжимала треуголку его милости, другой цеплялась за камзол герцога.

Эйвон не без труда высвободил полу камзола из цепких пальцев Леони, после чего позволил ей стиснуть его ладонь.

— До вчерашнего дня, дорогая, это дитя исполняло роль моего пажа. Отныне же я его опекун.

Фанни замерла с открытым ртом.

— Опекун?! Ты решил взять на воспитание этого мальчика? Джастин, ты в своем уме?

— Нет, дорогая, не в своем. И прошу тебя отнестись благосклонно к мадемуазель Леони де Боннар.

Щеки Фанни побагровели. Она расправила плечи, в глазах ее вспыхнуло негодование.

— В самом деле, сэр? Могу я спросить, зачем вы привезли сюда свою… свою подопечную?

Леони сжалась, но не произнесла ни слова. Эйвон же произнес вкрадчивым голосом:

— Я привез ее к тебе, Фанни, потому что она моя воспитанница, и я еще не нашел для нее дуэньи. Думаю, ты ей понравишься.

Ноздри Фанни затрепетали.

— Ты так полагаешь? Джастин, как ты посмел! Как ты посмел привести ее сюда! — Она в сердцах топнула ногой. — Ты все испортил! Я тебя ненавижу!

— Может быть, ты уделишь мне пару минут наедине? — поинтересовался его милость. — Дитя мое, подожди меня вон в той комнатке. — Он прошел в конец будуара и открыл дверь, ведущую в небольшую гардеробную. — Иди сюда.

Леони с подозрением посмотрела на него.

— Вы не уйдете?

— Ни в коем случае.

— Обещайте!

— Ну что за пристрастие к клятвам и обещаниям! — вздохнул Эйвон. — Обещаю, дитя мое.

Леони выпустила его руку и скрылась в гардеробной. Эйвон закрыл за ней дверь, повернулся к разгневанной сестре и достал из кармана веер.

— Честное слово, до чего же ты глупа, моя дорогая.

— Я, во всяком случае, респектабельна! — От избытка чувств леди Фанни отчетливо хрюкнула. — Я считаю, что с твоей стороны бесчестно и оскорбительно приводить сюда свою…

— Продолжай, милая Фанни. Мою?..

— Свою подопечную! Это неприлично! Эдвард очень, очень рассердится, а я тебя уже ненавижу!

— А теперь, после того, как ты излила свой праведный гнев, то несомненно согласишься выслушать мои объяснения. — Глаза его милости были прикрыты, на тонких губах играла ухмылка.

Леди Фанни снова топнула ножкой.

— Не желаю слушать никаких объяснений! Я хочу лишь одного: чтобы ты как можно быстрее увез отсюда эту распутную девицу!

— Я увезу ее, как только все тебе расскажу, если, конечно, у тебя сохранится подобное желание. Сядь, Фанни. Вид оскорбленной добродетели не производит на меня никакого впечатления.

Леди Фанни еще раз негодующе хрюкнула и опустилась в кресло.

— Это нечестно! Эдвард придет в ярость, Джастин!

— Тогда будем надеяться, что он не появится. У тебя очаровательный профиль, моя дорогая, но я предпочел бы видеть твои глаза.

— О, Джастин! — Леди Фанни всплеснула руками, тотчас забыв про свой гнев. — Ты по-прежнему находишь его очаровательным? Честное слово, когда сегодня утром я смотрелась в зеркало, то решила, что выгляжу отвратительно. Наверное, старею! Надо же, я совсем забыла, что сердита на тебя. Знаешь, я так рада тебе! Но ты должен все объяснить.

— Что ж, Фанни, я начну с одного заявления. Я не влюблен в Леони. Если ты в это поверишь, все будет гораздо проще. — Эйвон швырнул шляпу в кресло и достал табакерку.

— Но если ты в нее не влюблен, то почему… что… Джастин, я ничего не понимаю! Ты ведешь себя вызывающе!

— Покорнейше прошу принять мои извинения. Я решил удочерить дитя, и на это у меня есть причина.

— Она француженка? Где она научилась говорить по-английски? Я хочу, чтобы ты все немедленно объяснил!

— Именно это я и пытаюсь сделать, моя дорогая. Смиренно замечу, что пока ты тараторишь, у меня такой возможности нет.

Леди Фанни надулась.

— Теперь ты рассердился. Ну давай, Джастин, рассказывай! Должна отметить, твое дитя выглядит премило.

— Спасибо. Как-то вечером я наткнулся на нее в Париже. Она была в мужском костюме и убегала от своего брата. Выяснилось, что этот самый братец в паре со своей благочестивой женушкой выдавали бедняжку за мальчика уже много лет. Видишь ли, они содержат таверну.

Фанни вскинула изумленный взгляд.

— Девка из таверны?! — Ее светлость содрогнулась и поднесла к лицу надушенный платок.

— Совершенно верно. В порыве, скажем так, донкихотского безумия, я выкупил Леони, или Леона, как она себя называла. И сделал ее своим пажом. Смею тебя заверить, дитя произвело самый настоящий фурор в парижском свете. Я позволил ей щеголять в мужском наряде. Она полагала, что я ничего не подозреваю. Я стал для нее героем. Разве это не забавно?

— Это отвратительно! Девчонка, разумеется, вздумала затащить тебя в свои сети. Джастин, как можно быть таким глупым?

— Моя милая Фанни, если бы ты знала Леони немного лучше, ты не стала бы ее обвинять в столь малопривлекательных кознях. Она истинное дитя: веселое, непослушное и доверчивое. Подозреваю, что я заменил ей деда. Но вернусь к своему рассказу. Как только мы прибыли в Дувр, я тут же сообщил, что мне известна ее тайна. Ты, наверное, удивишься, Фанни, но эта задача оказалась для меня чертовски трудной.

— Удивлюсь, — честно ответила леди Фанни.

— Я так и думал. И тем не менее я это сделал. Леони никогда не стеснялась меня, не пыталась кокетничать. Ты просто не представляешь, как ново для меня это ощущение.

— Вот в этом я ничуть не сомневаюсь! — хихикнула леди Фанни.

— Я рад, что мы так хорошо понимаем друг друга, — иронически поклонился его милость. — По некоторым причинам я решил удочерить Леони, а поскольку я не желаю никакого скандала, то решил вверить дитя твоим заботам.

— Ты хочешь погубить меня, Джастин?

— Надеюсь, что нет. Мне кажется, несколько месяцев назад ты говорила, что этот неприятный Филд оставил наш бренный мир?

— К чему ты клонишь, Джастин?

— А коли так, моя дорогая, его жена, наша уважаемая кузина, чье имя я запамятовал, теперь свободна. У меня есть идея приставить ее к Леони в качестве дуэньи.

— Боже!

— Я отправлю Леони в резиденцию Эйвон как можно скорее. Дитя должна научиться быть девушкой. Бедняжка!

— Все это прекрасно, Джастин, но не можешь же ты требовать, чтобы я приютила твою девицу! Где это слыхано! Подумай об Эдварде!

— Нет уж, уволь! Я думаю об Эдварде только в случае крайней необходимости.

— Джастин, если ты намерен говорить мне гадости…

— Вовсе нет, моя дорогая. — Улыбка сбежала с лица его милости, глаза посуровели. — Фанни, давай поговорим серьезно. Ты убеждена, что я привел в твой дом свою любовницу…

Леди Фанни так и подскочила.

— Джастин!

— Надеюсь, ты простишь мне мою откровенность. Так вот, я утверждаю, что твоя убежденность в этом — чистейший вздор. Я никогда не впутывал других в свои интрижки, более того, в отношении тебя я всегда проявлял особую щепетильность. — При этих словах леди Фанни, некогда отличавшаяся не самым благоразумным поведением, испустила легкий стон.

— Как ты можешь быть таким злым!

— Твоими стараниями, дорогая сестрица. Теперь ты, надеюсь, понимаешь, что создание, которое я привел сюда, — всего лишь дитя, невинное дитя?

— В таком случае мне ее жаль! — злорадно объявила ее светлость.

— Оставь свою жалость при себе, милая Фанни! Я не собираюсь причинить ей вред.

— Если так, то зачем ты собираешься удочерить ее? — сварливо спросила леди Фанни. — Что, по-твоему, на это скажет свет?

— Свет? Думаю, твой возлюбленный высший свет изрядно удивится, но коль девушку станет представлять сама леди Марлинг, общество воздержится от каких-либо заявлений.

Леди Фанни изумленно вытаращилась на его милость.

— Я стану представлять ее? Ты бредишь, Джастин! С какой стати я буду возиться с этой девицей?

— Ради любимого брата, моя дорогая. Ты сделаешь так, как я попрошу. К тому же, хоть ты и глупа без меры, а порой чрезмерно назойлива, жестокость тебе не свойственна. А прогонять бедное дитя — это самая настоящая жестокость, моя милая Фанни. Пойми же, наконец, Леони — всего лишь одинокий испуганный ребенок.

Леди Фанни встала, теребя в руках платок. Она нерешительно взглянула на брата.

— Девица из парижских переулков, незнатного происхождения…

— Вот тут ты ошибаешься, дорогая. Большего я сказать пока не могу, но ее родители отнюдь не простолюдины. Да ты только взгляни на нее.

— Навязывать мне девицу, о которой я ничего не знаю! Это чудовищно! Я не могу этого сделать! Что скажет Эдвард?

— Я не сомневаюсь: если ты захочешь, то сможешь уговорить Эдварда.

Фанни самодовольно улыбнулась.

— Да, смогу, но эта девица мне ни к чему.

— Она не будет тебе в тягость, дорогая. Я хочу лишь, чтобы ты никуда ее не выпускала, одевала, как подобает, и ласково обращалась с ней. Разве это много?

— Откуда мне знать, а вдруг это твое невинное дитя начнет строить глазки Эдварду?

— Да у нее манеры мальчишки! Разумеется, если у тебя нет уверенности в Эдварде…

Леди Фанни надменно вскинула голову.

— Дело вовсе не в этом. Просто я не желаю видеть в своем доме дерзкую девицу, да еще к тому же рыжую!

Его милость подобрал со стола веер.

— Прошу прощения, Фанни. Я отведу дитя куда-нибудь еще.

Он повернулся.

Леди Фанни, мигом растеряв всю свою надменность, опрометью кинулась к его милости.

— Никуда ты ее не поведешь! Джастин, я сожалею о своем поведении!

— Так ты приютишь дитя?

— Да. Но это не значит, будто я верю тому, что ты о ней наговорил. Могу поспорить на свое лучшее ожерелье, что твоя девица не столь простодушна, как кажется.

— Ты его лишишься, моя дорогая. — Его милость толкнул дверь гардеробной. — Заходи, дитя мое!

На пороге возникла Леони. При виде ее мальчишеского одеяния леди Фанни рухнула в кресло и закатила глаза. Эйвон потрепал девушку по щеке.

— Моя сестра дала обещание заботиться о тебе до тех пор, пока я не вернусь, — сообщил он. — Помни, ты во всем должна ее слушаться.

Леони робко взглянула на леди Фанни, которая созерцала потолок. Фиалковые глаза уловили непреклонность в позе ее светлости и обратились к лицу Эйвона.

— Монсеньор, пожалуйста, не оставляйте меня! — в ее шепоте было столько отчаяния, что леди Фанни оторвала глаза от потолка и изумленно уставилась на необычную гостью.

— Я очень скоро вернусь, дитя мое. Тебе будет хорошо с леди Фанни.

— Я не хочу, чтобы вы уходили! Монсеньор, неужели вы не понимаете?!

— Дитя мое, я все прекрасно понимаю. Не бойся, я вернусь! — Его милость повернулся к леди Фанни и припал губами к ее руке. — Должен поблагодарить тебя, моя дорогая. Наилучшие пожелания почтенному Эдварду. Леони, сколько раз я запрещал тебе цепляться за мой камзол?

— Прошу прощения, Монсеньор.

— Ты неисправима. Будь послушной девочкой и постарайся подружиться с юбками. — Он протянул руку, и Леони, опустившись на колено, поцеловала ее. На ладонь Эйвона капнула слезинка, девушка быстро вытерла ее и отвернулась.

— Прощайте, Мон… Монсеньор.

— Прощай, дитя мое. Фанни, твой преданный слуга! — его милость расшаркался и вышел.

Леони осталась наедине с леди Фанни, поспешившей напустить на себя неприступный вид.

— Мадемуазель, — холодно заговорила ее светлость, взглянув на девушку, — соблаговолите проследовать за мной, я покажу вам вашу комнату. И сделайте одолжение, накиньте плащ.

— Да, мадам, — губы Леони дрожали. — Прошу прощения, мадам… — голос ее прервался.

Из груди ее вырвалось рыдание, которое она героическим усилием сумела подавить. С леди Фанни слетела вся надменность; ее светлость бросилась к Леони, оглушительно шурша юбками.

— О, дорогая, ничего не могу поделать с собственной сварливостью! Не бойся, дитя мое. Честное слово, мне стыдно за свое поведение! Присядь! — Ее светлость подвела Леони к дивану, ласково усадила девушку, обняла и принялась успокаивать. Вскоре рыдания стихли.

— Видите ли, мадам, — заговорила Леони, вытирая слезы. — Я почувствовала себя такой одинокой. Я не хотела плакать, но когда Монсеньор ушел… это было так ужасно!

— Что-то я не понимаю! — вздохнула леди Фанни. — Тебе нравится мой брат, дитя мое?

— Я могла бы умереть за Монсеньора, — просто ответила Леони. — Я здесь лишь потому, что он так пожелал.

— Бог ты мой! — пораженно воскликнула Фанни. — Надо же какое заблуждение! Милая моя, я хорошо знаю своего брата и должна тебя предупредить: держись подальше от Эйвона. Без причины человека не называют дьяволом.

— Со мной он никогда не был дьяволом. А остальное меня не интересует.

Фанни возвела очи к небу.

— Все наоборот! — посетовала она и вскочила на ноги. — Так, сейчас мы отправимся в мою комнату! Мне доставит удовольствие одеть тебя. Сейчас поглядим. — Миледи встала рядом с Леони. — Мы примерно одного роста. Ну, может, ты чуточку выше. Но это несущественно. — Она схватила плащ Леони и накинула ей на плечи. — Чтобы слуги не увидели твой странный наряд и не стали судачить по углам, — пояснила ее светлость. — А теперь пойдем со мной. — Она стремительно направилась к двери, одной рукой поддерживая Леони за талию.

На лестнице им повстречался дворецкий, леди Фанни снисходительно кивнула старику.

— Паркер, ко мне неожиданно приехала воспитанница моего брата. Позаботьтесь о том, чтобы приготовили гостевую комнату. И пришлите ко мне камеристку. — Ее светлость повернулась к Леони и прошептала ей на ухо: — Можешь не сомневаться, это верная и надежная особа. — Она провела девушку в свою комнату и плотно прикрыла дверь. — Сейчас посмотрим! Могу поклясться, нам предстоит отличное развлечение! — Миледи еще раз поцеловала Леони и расплылась в улыбке. — Подумать только, как глупо я себя вела! Да я должна благодарить моего дорогого Джастина! Я буду звать тебя Леони.

— Да, мадам. — Леони отшатнулась, чтобы избежать очередного объятия.

Леди Фанни решительной поступью направилась к платяному шкафу.

— А ты должна называть меня Фанни. Снимай эти жуткие тряпки.

Леони ошарашенно оглядела свой наряд.

— Но, мадам, это же прекрасный костюм! Мне его дал Монсеньор.

— Что за несносное создание! Говорю тебе, снимай! Их надо сжечь!

Леони решительно уселась на кровать.

— Нет! Я не позволю сжечь мой костюм!

Леди Фанни обернулась, их взгляды скрестились. Леони вздернула подбородок, глаза ее сверкали.

— Как я от тебя устала, — недовольно пробормотала ее светлость. — Скажи на милость, зачем тебе этот мужской костюм?

— Я не желаю, чтобы его сжигали!

— Хорошо, моя дорогая! Можешь оставить его у себя! — поспешно сказала Фанни и резко обернулась на звук открывающейся двери. — А вот и Рейчел! Рейчел, это мадемуазель де Боннар, воспитанница моего брата. Ей надо подобрать платье.

Камеристка взирала на Леони с недоумением, граничащим с ужасом.

— Совершенно с вами согласна, мадам, — выдавила она после продолжительного молчания и фыркнула.

Леди Фанни топнула ногой.

— Как ты смеешь дерзить, злючка! И учти, голубушка, если скажешь кому-нибудь хоть слово…

— Я знаю, как следует вести себя, ваша светлость.

— Мадемуазель прибыла из Франции. Она… она была вынуждена носить эту одежду. Неважно почему. Но сейчас она хочет сменить ее на более подобающее платье.

— Нет, не хочу, — вставила Леони.

— А я говорю, хочешь! Леони, если ты и дальше будешь вести себя так несносно, то выведешь меня из себя!

Леони удивленно взглянула на ее светлость.

— Что тут несносного? Я всего лишь…

— Знаю, знаю! Рейчел, если ты и дальше будешь стоять с таким надутым видом, получишь затрещину!

Леони уселась поудобнее.

— Думаю, надо рассказать Рейчел все.

— О боже! Ну ладно! — Фанни метнулась к креслу.

— Видите ли, — серьезно заговорила Леони, — в течение семи лет я была мальчиком.

— Жуть, мисс! — вырвалось у Рейчел.

— Что она сказала? — с любопытством спросила Леони.

— Ничего! — резко ответила леди Фанни. — Продолжай.

— Я была пажом, Рейчел, но теперь Монсень… я хочу сказать герцог Эйвон решил сделать меня своей воспитанницей, поэтому мне надо научиться быть девушкой. Понимаете, мне этого совсем не хочется, но я должна. Я прошу вас мне в этом помочь.

— Да, мисс. Конечно же я помогу вам! — Рейчел улыбнулась.

Леди Фанни в мгновение ока очутилась на ногах и вихрем пронеслась по комнате.

— Восхитительное создание! Рейчел, подыщи белье! Леони, умоляю, сними наконец эти омерзительные панталоны!

— Они вам не нравятся? — изумилась девушка.

— Не нравятся?! — Фанни энергично всплеснула руками. — Да они чудовищны! Снимай немедленно!

— Но, мадам, вы только посмотрите, как замечательно они скроены!

— Ты не должна… решительно, ты не должна так говорить! — распорядилась Фанни. — Это непристойно.

— Но, мадам, что может быть непристойного в бриджах? Вот если бы мужчины их не носили…

— О! — Фанни сдавленно хихикнула. — Ни слова больше!

Весь следующий час Леони то надевала, то снимала различные предметы туалета, а леди Фанни и Рейчел вертели ее в разные стороны, зашнуровывали и расшнуровывали.

Леони покорно позволяла подвергать себя всем манипуляциям, но при этом не проявила никакого интереса к происходящему.

— Рейчел, мое зеленое шелковое платье! — приказала ее светлость, протягивая Леони пеструю нижнюю юбку.

— Зеленое, миледи?

— Ну что за тупица! Да, зеленое шелковое платье, которое совсем мне не к лицу. Быстро! Оно восхитительно подойдет к твоим рыжим волосам, моя милая! — Леди Фанни схватила гребень и принялась расчесывать растрепавшиеся волосы гостьи. — Как ты только их стригла? Эти волосы невозможно уложить. Ладно, не имеет значения. Мы стянем твои локоны зеленой лентой. Поторопись, Рейчел!

Леони облачили в зеленый шелк. К ее явному замешательству, платье оставляло открытым значительную часть груди, а ниже талии начинался широкий кринолин.

— Ну, разве я не говорила, что ты будешь выглядеть восхитительно? — воскликнула леди Фанни, любуясь творением своих рук. — Я этого не перенесу! Слава богу, что Джастин собирается увезти тебя из Лондона! Ты слишком, слишком прекрасна! Да ты только взгляни в зеркало, неразумное дитя!

Леони послушно повернулась к высокому зеркалу. В платье она казалась выше и стройнее. Волосы окаймляли маленькое заостренное личико, а большие фиалковые глаза взирали серьезно и с некоторым ужасом. Зеленый шелк подчеркивал ослепительную белизну кожи. С минуту Леони изумленно рассматривала себя; меж сдвинутыми бровями залегла тревожная складка. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания леди Фанни.

— Что? Ты недовольна?!

— Все великолепно, мадам, я выгляжу, как мне кажется, прекрасно, но… — Леони с сожалением посмотрела на костюм пажа. — Я хочу надеть свои панталоны!

Фанни возмущенно всплеснула руками.

— Еще одно слово про панталоны, и я их сожгу! Ты заставляешь меня содрогаться, дитя мое!

Леони подняла на ее светлость серьезный взгляд.

— Я не понимаю, чем вам не нравятся…

— Что за дерзкое создание! Я настаиваю, чтобы ты замолчала! Рейчел, убери эту дрянь с моих глаз! Я не потерплю ее в своей комнате.

— Не вздумайте сжечь мой костюм! — вспыхнула Леони.

Под ее свирепым взглядом леди Фанни неловко хихикнула.

— Как пожелаешь, моя милая! Рейчел, упакуй панталоны в коробку и отнеси в комнату мисс Леони. Дитя мое, ты только взгляни на себя! Попробуй сказать, что ты выглядишь плохо! — Она подошла к девушке и расправила складки платья.

Леони рассматривала свое отражение.

— Мне кажется, я выросла, — задумчиво сказала она. — Мадам, а что случится, если я попробую сделать шаг?

— А что может случиться? — изумленно спросила леди Фанни.

Леони с сомнением покачала головой.

— Думаю, что-нибудь лопнет. Например, я.

Ее светлость рассмеялась.

— Что за ерунда! Да платье так слабо затянуто, что едва на тебе держится! Нет-нет, никогда не подбирай юбки таким образом! Лучше умереть, чем показать ноги! Это в высшей степени неприлично!

— Ба! — воскликнула Леони и, подобрав юбки, осторожно прошлась по комнате. — Нет, я определенно лопну, — вздохнула она. — Я скажу Монсеньору, что не могу носить женскую одежду. Я в ней словно в клетке.

— Перестань произносить слово "лопну"! — взмолилась Фанни. — Это неподобающее выражение для дамы.

— А я разве дама? — изумилась Леони.

— Разумеется! А кто же еще?

На щеках Леони появились озорные ямочки, а в синих глазах заискрились веселые огоньки.

— А теперь что? Тебе это кажется смешным? — брюзгливо осведомилась Фанни.

Леони кивнула.

— Да, мадам. И очень непривычным. — Она вернулась к зеркалу и поклонилась своему отражению. — Bonjour, Mademoiselle de Bonnard! А, ч-черт, qu'elle est ridicule![34]

— Кто? — недоуменно спросила леди Фанни.

Леони указала на свое отражение.

— Вот это глупое создание.

— Но это же ты.

— Нет! — убежденно сказала Леони. — Ни в коем случае!

— Что за дерзкая девчонка! — взвилась ее светлость. — Я отдала тебе свое лучше платье, да-да, самое лучшее, хотя, конечно, оно мне не идет, а ты говоришь, что оно выглядит глупо!

— Да нет, мадам. Это не платье, а я выгляжу глупо. А нельзя ли мне хотя бы сегодня походить в панталонах?

Фанни заткнула уши.

— Не желаю больше слышать о твоих противных панталонах! И умоляю, не вздумай произнести это слово при Эдварде!

— Эдвард? Ба, что за нелепое имя! А кто это?

— Мой муж! Он, конечно, очень мил, но я боюсь даже подумать, что может произойти, если ты упомянешь при нем про панталоны! — леди Фанни сдавленно булькнула. — Я уже предвкушаю, как буду покупать тебе одежду! Какой молодец Джастин, что привез тебя ко мне! Интересно, что на это скажет Руперт?

Леони оторвала взгляд от зеркала.

— Это брат Монсеньора, n'est-ce pas?

— Да, это наш братец, весьма дерзкий тип, — кивнула Фанни. — Совершенно сумасшедший. Впрочем, мы, Аластеры, всегда этим отличались. Наверное, ты успела это заметить?

Фиалковые глаза блеснули.

— Нет, мадам.

— Что! И ты прожила три месяца рядом с Эйвоном? — ее светлость закатила глаза.

В этот момент хлопнула дверь, и леди Фанни мигом оживилась.

— Эдвард уже вернулся! Думаю, мне надо спуститься вниз и поговорить с ним, а ты пока отдохни. Бедняжка, ты, наверное, смертельно устала?

— Нет, — ответила Леони. — А вы скажете мистеру Марлингу, что я здесь? Если ему это не понравится — а я не понимаю, почему ему это должно понравится, — я могу…

— Чушь! — ее светлость слегка покраснела. — Уверяю тебя, моя милая, все будет в порядке. Эдвард будет просто очарован! Не сомневайся, глупышка! Хороша же я буду, если не смогу заговорить ему зубы. Я просто подумала, что тебе нужен отдых, и ведь это святая правда! Уверена, ты просто падаешь с ног от усталости! И не надо спорить со мной, Леони!

— Я и не спорю.

— Да, не споришь, но могла бы, и это выводит меня из себя! Пойдем, я отведу тебя в твою комнату.

Леди Фанни проводила девушку в гостевую комнату, отделанную в синих тонах, и вздохнула.

— Восхитительно! — прошептала она. — Хотелось бы мне, чтобы ты не была так очаровательна. Цвет твоих глаз в точности как у тех бархатных штор. Я приобрела их в Париже. Не правда ли, изысканные? И запомни, я запрещаю тебе в мое отсутствие снимать платье! — Она одарила Леони суровым взглядом, похлопала ее по руке и удалилась, взметнув целый вихрь из шелка и кружев.

Леони подошла креслу, осторожно села, сложила руки на коленях.

— Все это, — задумчиво сказала она, — мне не очень нравится. Монсеньор уехал, и в огромном Лондоне мне его никогда не найти. Леди Фанни, как мне кажется, глупа. Или же сумасшедшая, как она сама сказала. — Леони некоторое время раздумывала над этим вопросом. — Да нет, наверное, она просто англичанка. А ее Эдвард определенно не захочет терпеть меня в своем доме. Mon Dieu, он наверняка подумает, что я обычная fille de joie[35]. Жаль, что Монсеньор уехал… Интересно, что он подумает, когда вновь меня увидит? Фанни сказала, что я очаровательна. Это вздор, конечно, но, думаю, я выгляжу мило. — Леони поднялась и переставила кресло поближе к зеркалу. Она хмуро изучила свое отражение, покачала головой. — Определенно, ты не Леон. В тебе осталась лишь малая часть Леона. — Она посмотрела на ноги, все еще обутые в мужские туфли. — Hélas![36] Еще вчера я была пажом Леоном, а сегодня я мадемуазель де Боннар. Эта одежда на редкость неудобна. И самое главное, я напугана. Даже месье Давенанта нет поблизости. Меня будут заставлять есть эту штуку, именуемую пудингом, а безумная женщина станет то и дело тискать меня и целовать. — Она тяжело вздохнула и завершила свой монолог печальным выводом: — Как трудно жить на свете!..

Глава XI Сердце мистера Марлинга покорено

Своего благоверного леди Фанни обнаружила в библиотеке. Мистер Марлинг стоял у камина. Это был человек среднего роста, с правильными чертами лица и спокойными серыми глазами. Когда леди Фанни вошла в комнату, мистер Марлинг обернулся и протянул ей навстречу руки. Ее светлость бросилась к мужу.

— Осторожнее с моим платьем, Эдвард. Я только что получила его от Серизетты. Не правда ли, элегантное?

— В высшей степени элегантное, — согласился мистер Марлинг. — Но если ты хочешь сказать, что из-за него мне нельзя тебя целовать, то оно чудовищно.

Миледи довольно улыбнулась.

— Ну хорошо, Эдвард, но только один разочек. Нельзя быть таким жадным, сэр! Хватит, Эдвард, хватит, а то я не выдержу! У меня для тебя ужасно интересная новость. — Леди Фанни искоса глянула на мужа, пытаясь понять, как он воспримет известие. — Помнишь, дорогой, как сегодня утром я изнывала от скуки? Я едва не расплакалась.

— Еще бы! — улыбнулся Марлинг. — Ты так жестоко вела себя со мной.

— Ну, нет, Эдвард! Я вовсе не была жестока! Просто ты вел себя слишком вызывающе. А потом ты ушел, а я осталась наедине со своей скукой! Но теперь все в прошлом, у меня появилось потрясающе интересное занятие!

Эдвард обхватил стройную талию ее светлости.

— Правда? И что же это за занятие?

— Это девушка! — возвестила леди Фанни. — И очень красивая девушка, Эдвард!

— Девушка? — недоуменно повторил мистер Марлинг. — Это что, новый каприз? И что ты намерена делать с этой девушкой, дорогая?

— И вовсе не каприз! Я про эту девушку пару часов назад и знать не знала. Откуда ей было взяться, если я ее в глаза не видела? Ее привел Джастин.

Рука, покоившаяся на талии леди Фанни, дрогнула.

— Джастин? — переспросил Марлинг. — О! — в голосе его не наблюдалось особого энтузиазма. — А я думал, он в Париже.

— До недавнего времени так оно и было, но если ты, Эдвард, вознамерился сказать какую-то гадость про Эйвона, то я заплачу. Я очень люблю Джастина!

— Хорошо, милая. Продолжай. Что это за девушка, откуда она взялась и какое отношение имеет к Эйвону?

— Вот это и есть самое поразительное! — вскричала леди Фанни, лицо ее разгладилось как по мановению волшебной палочки. — Она приемная дочь Джастина!

— Что?! — Марлинг ошарашенно взглянул на жену. — Кто она Джастину?

— Приемная дочь, — беззаботным тоном отозвалась леди Фанни. — Милейшее создание, мой дорогой, сущее дитя, и так предана Джастину! Должна сказать, я уже успела полюбить ее, хотя она столь очаровательна и… ну, Эдвард, не надо сердиться!

Мистер Марлинг взял ее светлость за плечи и заглянул ей в лицо.

— Фанни, ты хочешь сказать, что у Аластера хватило наглости привести сюда девицу? А ты настолько сошла с ума, что впустила ее?

— Разумеется, сэр, а почему бы и нет? — надменно вопросила леди Фанни. — Хорошенькое дело, если я стану давать подопечной моего брата от ворот поворот!

— Подопечной! — Марлинг едва не фыркнул.

— Да, сэр, его подопечной! Не стану скрывать, что поначалу я подумала то же, что и ты, но Джастин поклялся, что все обстоит совсем иначе. А ведь ты прекрасно знаешь, Эдвард, насколько Джастин щепетилен в отношении моей персоны. Ну, не надо сердиться! Это всего лишь ребенок, да к тому же наполовину мальчик!

— Наполовину мальчик, Фанни? Что за странная фантазия? Уж не сошла ли ты с ума от скуки и безделья?

— Она была мальчишкой в течение семи лет, — торжествующе провозгласила миледи, но заметив каменное выражение лица мистера Марлинга, гневно топнула ногой. — Какой ты злой, Эдвард, злой и гадкий! Как ты смеешь думать, что милый Джастин привел в мой дом свою любовницу? Ничего глупее я никогда не слышала! Джастин попросил, чтобы я присмотрела за ребенком, пока он не уговорит приехать мадам Филд. Ну и что с того, что она была мальчишкой?

Марлинг нехотя улыбнулся.

— Ты должна признать, милая, что желание Джастина удочерить юную девушку…

— Эдвард, я искренне верю, что у него и в мыслях нет ничего дурного! Леони была его пажом… Да не напускай ты на себя потрясенный вид! Тебе ничуть не идет эта кислая мина.

— Но…

— Не желаю ничего слышать! — Фанни заткнула мистеру Марлингу рот мягкой ладошкой. — Эдвард, ведь ты не будешь сердиться? — умоляюще пролепетала она. — Я чувствую, что с Леони связана какая-то тайна… стоит только заглянуть ей в глаза! А теперь выслушай меня, Эдвард!

Мистер Марлинг потянул супругу к дивану.

— Хорошо, дорогая, я весь внимание.

Леди Фанни опустилась на диван и важно кивнула.

— Милый Эдвард! Я знаю, ты поймешь меня! Видишь ли, Джастин появился сегодня вместе с Леони, одетой в мужское платье. Я была в восторге! Я и не подозревала, что Джастин в Англии. Представляешь, в руках он держал веер. Трудно вообразить себе что-либо более нелепое. Хотя, честно говоря, веера сейчас входят в моду.

— Фанни, ты же собиралась рассказать об этой девушке… как ее… Леони.

— Я о ней и рассказываю, — возразила леди Фанни, обиженно надув губы. — Джастин отослал Леони в соседнюю комнату, — знаешь, милый, она решительно боготворит его, — и попросил меня присматривать за малышкой несколько дней; Джастин не хочет никаких скандалов в связи с Леони. А кроме того, я должна подобрать для нее наряды. Эдвард, разве это не замечательно?! У девушки медно-рыжие локоны и черные брови; я отдала ей свое зеленое шелковое платье. Ты представить себе не можешь, сколь невыносимо очаровательна она в нем, хотя, возможно, в белом Леони будет выглядеть еще лучше.

— Не отвлекайся, Фанни. Продолжай.

— Да, конечно. По-видимому, Джастин нашел девочку в Париже — он тогда думал, что это мальчик, — какой-то противный трактирщик с ней дурно обращался. Поэтому Джастин выкупил ее и сделал своим пажом. Он говорит, что питает к этому ребенку искреннюю нежность и потому решил сделать своей подопечной. Знаешь, Эдвард, мне только что пришла в голову чудесная мысль: было бы так романтично, если бы он на ней женился! Правда, она всего лишь дитя, да еще с жуткими мальчишескими манерами. Ты только подумай, Леони настояла на том, чтобы ей оставили ее гадкие панталоны! А теперь, Эдвард, обещай, что будешь с ней любезен и разрешишь мне оставить дитя! Эдвард, ну скажи!

— Наверное, так и придется поступить, — с явной неохотой проворчал мистер Марлинг. — Я не могу выставить ее за дверь. Но мне вся эта история не нравится самым решительным образом.

Леди Фанни стиснула супруга в объятиях.

— Это ничего не значит, Эдвард! Ты влюбишься в нее и заставишь меня ревновать.

— Этого ты можешь не опасаться, моя маленькая проказница, — усмехнулся Марлинг и легонько сжал руку ее светлости.

— Я так рада! А теперь надень новый коричневый камзол. Я хочу, чтобы ты выглядел сегодня великолепно.

— А мы разве не приглашены на обед? — осведомился мистер Марлинг. — Я думал…

— На обед? Господи, Эдвард, у нас ведь гостья! Никакого обеда! — с этими словами леди Фанни вскочила и пулей вылетела из комнаты.

Час спустя мистер Марлинг сидел в гостиной. Дверь распахнулась и в комнату очаровательной уточкой вплыла леди Фанни. За ней нерешительно следовала Леони. Эдвард поспешно поднялся.

— Милая, — чопорно заговорила леди Фанни, — это мой муж, мистер Марлинг. Эдвард, познакомься с мадемуазель де Боннар.

Мистер Марлинг сдержанно поклонился. Леони проделала то же самое, но вдруг замерла.

— Мне ведь положено делать реверанс? Господи, но это невозможно… эти юбки! — Она робко улыбнулась Эдварду. — Прошу простить меня, месье. Я еще не научилась делать реверанс.

— Подай руку, дитя мое, — приказала Фанни.

Леони послушно протянула маленькую ручку и растерянно спросила:

— Но зачем?

Мистер Марлинг церемонно поцеловал ладонь девушки. Леони зарделась и с сомнением посмотрела на него.

— Mais, m'sieur…[37] — начала она.

— Мадемуазель? — Марлинг улыбнулся, сам того не желая.

— C'est peu convenable, — объяснила Леони.

— Ничего подобного, — возмутилась леди Фанни. — Джентльмены всегда целуют руки дамам. Запомни, моя милая. А теперь Эдвард проводит тебя в столовую. Коснись его руки кончиками пальцев. Вот так. А что сейчас тебя беспокоит, дитя мое?

— Ничего, мадам. Только все это так глупо. Наверное, у меня очень странный вид.

— Эдвард, скажи ей, что это не так, — вздохнула ее светлость.

Мистер Марлинг неожиданно обнаружил, что ласково похлопывает Леони по руке.

— Дорогое дитя, ее светлость права. Ты выглядишь очаровательно.

— Ба! — только и сказала Леони.

Глава XII Воспитанница его милости герцога Эйвона

Минуло две недели. Все эти дни Леони в поте лица постигала хорошие манеры. Как-то утром, когда она старательно разучивала реверанс, скептически поглядывая на себя в зеркало, в комнату ворвалась леди Фанни и объявила, что прибыл Эйвон. Леони замерла в нелепой позе с полусогнутыми коленями. Придя в себя, она рванулась к двери.

— Монсеньор! — вскрикнула она и собралась было выпорхнуть из комнаты, но ее светлость решительно преградила девушке путь. — Пустите меня, пустите! Где он?

— Господи, Леони, разве можно принимать джентльмена в таком виде! — сурово заметила миледи. — Ты же похожа на ошпаренного кролика! — Если бы леди Фанни спросили, при чем здесь кролик, она вряд ли бы сумела подыскать вразумительной ответ. — Волосы растрепаны, платье измято, ну сущий кролик! А ну вернись к зеркалу!

— Но…

— Я что сказала?!

Леони нехотя подчинилась и безучастно подошла к зеркалу. Ее светлость старательно расправила шелковое платье и расчесала непокорные огненные вихры.

— Леони, несносное создание, где твоя лента?

Леони покорно извлекла из ящика смятый клочок.

— Мне не нравится, когда у меня в волосах лента, — посетовала она. — Лучше я…

— Это не имеет значения, — возразила миледи. — И что, скажи на милость, ты с ней делала, жевала? Я хочу, чтобы ты выглядела наилучшим образом! Встряхни юбку и возьми веер. И если ты вздумаешь скакать по ступеням, я буду вынуждена…

— Да пустите же меня! Пожалуйста, я уже готова!

— Тогда следуй за мной, дитя мое! — Леди Фанни величественно выплыла из комнаты и начала медленно спускаться по ступеням. — Запомни! Сначала почтительный реверанс, затем протягиваешь руку для поцелуя, — с этими словами она открыла дверь в гостиную.

— Ба! — первым делом сказала Леони.

Его милость стояла у окна спиной к ней.

— Значит, моей сестрице не удалось отучить тебя от твоего любимого словечка? — спросил Эйвон и только потом повернулся. С минуту он молча рассматривал девушку. — Неплохо, дитя мое, — наконец вымолвил герцог.

Леони присела в реверансе и зачастила:

— Я должна это сделать, потому что так мне сказала мадам, а вы велели во всем ее слушаться, но, Монсеньор, я все-таки лучше поклонюсь! — Она грациозно встала и бросилась к нему. — Монсеньор, Монсеньор, я уже думала, что вы никогда не придете! Я так рада вас видеть! — она поднесла его руку к своим губам. — Я была послушной и смирной, а теперь, пожалуйста, заберите меня!

— Леони!

— Но, мадам, я так хочу, чтобы Монсеньор меня забрал.

Эйвон нацепил монокль.

— Успокойся, дитя мое. Фанни, я готов облобызать тебе руки и ноги. Я почти удивлен тем чудом, которое ты сотворила.

— Монсеньор, вы считаете, что я неплохо выгляжу? — спросила Леони, вставая на цыпочки.

— Неплохо? Это не совсем подходящее слово, дитя мое. Теперь ты уже не Леон.

Девушка вздохнула и покачала головой.

— А я хотела бы быть Леоном. Монсеньор, вы даже представить себе не можете, что за напасть эти проклятые юбки.

Леди Фанни встрепенулась и зловеще нахмурилась.

— Естественно, не могу, моя прелесть, — серьезно ответил Джастин. — Но думаю, после панталон юбки кажутся не слишком удобной одеждой.

Леони торжествующе обернулась к Фанни.

— Мадам, вы слышали, что он сказал?! Монсеньор говорил о панталонах!

— Леони… Джастин, на твоем месте я бы не стала позволять ей оплакивать свои панталоны, она и так это делает непрестанно! И прекрати все время говорить "ба", Леони!

— Она тебя утомила, моя дорогая? Мне кажется, я предупреждал тебя о несносном характере этого дитяти.

Леди Фанни смягчилась.

— Мы ее полюбили, Джастин! Мне бы хотелось, чтобы ты подольше оставил девочку у нас.

Леони крепко ухватилась за рукав камзола Эйвона.

— Вы ведь не сделаете этого, Монсеньор?

Его светлость высвободил руку.

— Дитя мое, потрудись быть вежливой. А то можно подумать, что тебе плохо жилось у леди Фанни.

— Да, Монсеньор, плохо, очень плохо! И не потому, что мадам не была ко мне добра, ибо это не так, а потому, что я принадлежу вам.

Джастин подмигнул сестре.

— Это огорчает тебя, дорогая? Наверное, ты права, Леони. Я действительно пришел забрать тебя.

Леони просияла.

— Voyons, как я счастлива! Куда вы меня заберете, Монсеньор?

— За город, дитя мое. А, вот и достопочтенный Эдвард! Ваш преданный слуга, Эдвард.

Мистер Марлинг неслышно вошел в гостиную. Он сдержанно поклонился его милости.

— Я хотел бы с вами поговорить, Аластер, если не возражаете.

— А если возражаю? — улыбнулся Эйвон. — Вы, наверное, желаете побеседовать о моей воспитаннице?

Мистер Марлинг раздраженно дернул плечом.

— Наедине, сэр!

— Уверяю вас, дорогой Эдвард, в этом нет необходимости. — Его милость небрежно потрепал Леони по щеке. — Мистер Марлинг, конечно же, предупредил тебя, что я не самая подходящая компания для молодой и невинной девушки?

— Н-нет. — Леони вскинула голову. — Я все о вас знаю. И к тому же я не столь невинна.

— Ну, хватит, Леони, — быстро вмешалась Фанни. — Джастин, выпьешь со мной чаю? Леони, милая, я оставила у себя в комнате носовой платок. Будь так любезна, принеси эту безделицу. Эдвард, ты тоже можешь идти. Пожалуйста, Эдвард! — Она выпроводила девушку и супруга за дверь и повернулась к брату. — Ну, Джастин, я выполнила все, что обещала.

— Восхитительно, моя дорогая.

Глаза ее светлости блеснули.

— Я потратила немалую сумму на наряды, Джастин.

— Не имеет значения, Фанни.

Миледи нерешительно смотрела на его милость.

— Что теперь, Джастин?

— А теперь я отвезу ее в Эйвон.

— С кузиной Филд?

— У тебя есть возражения?

— И немалые, — ее светлость поджала губы. — Джастин, что ты намерен делать? Я знаю, ты что-то задумал. Хотелось бы верить, что ты не собираешься причинить зла Леони.

— Разумнее всегда думать обо мне худшее, Фанни.

— Признаюсь, я не понимаю тебя, Джастин. Ты ведешь себя вызывающе.

— Наверное, — легкомысленно согласился его милость.

Леди Фанни приблизилась к брату.

— Джастин, как бы я хотела, чтобы ты сказал, что у тебя на уме!

Эйвон взял щепоть табаку и захлопнул табакерку.

— Тебе нужно научиться, Фанни, сдерживать свое любопытство, — поучающе заметил он. — Разве недостаточно того, что я девочке вместо деда? По-моему, вполне достаточно.

— Отчасти это так, но я все равно хочу знать, что ты замыслил!

— Не сомневаюсь, милая Фанни, но ничем помочь не могу, — сочувственно вздохнул его милость.

— Какой ты мерзкий, — надулась ее светлость, но тут же лукаво улыбнулась. — Джастин, что это за новая причуда? Леони говорит о тебе как о строгом воспитателе. "Монсеньор этого не одобрит" или "Как вы считаете, Монсеньор не стал бы возражать?" Это так не похоже на тебя.

— Если бы я не знал жизнь столь хорошо, я определенно был бы куда более снисходительным опекуном, — усмехнулся Эйвон. — К тому же, Фанни… — он пожал плечами и извлек из кармана веер.

Дверь отворилась, и в гостиную, не утруждая себя церемониями, ворвалась Леони.

— Я не смогла отыскать ваш платок, мадам! — начала она, но тут увидела в руках Эйвона веер. Лицо ее неодобрительно вытянулось. Фиалковые глаза укоризненно глянули на герцога.

Эйвон безмятежно улыбнулся.

— Ты к этому привыкнешь, дитя мое.

— Ни за что! — решительно вскричала Леони. — Мне это не понравится никогда.

— Но, — пробормотал его милость, — я приобрел эту вещицу вовсе не для того, чтобы понравиться тебе, дитя мое.

— Pardon, Монсеньор! — покаянно пробормотала Леони и посмотрела на герцога из-под длинных ресниц. На щеках ее дрогнули ямочки.

"Она окрутит его, — умильно подумала леди Фанни. — Она определенно окрутит его".

* * *

На следующий день его милость посадил свою юную воспитанницу в карету, где уже находилась миссис Филд. Унылая вежливость дуэньи не нашла у Леони особого отклика. Эйвон мгновенно распознал отношение девушки к этой достойной, но довольно скучной даме. Как только они прибыли к месту назначения, его милость отвел Леони в сторонку.

— Какой чудесный дом, — жизнерадостно воскликнул бывший паж. — Он мне нравится!

— Рад это слышать, — с иронией отозвался его милость.

Леони осмотрела отделанную деревянными панелями залу, внимательно изучила резные кресла, не пропустила ни одной картины, прикоснулась к каждому гобелену и остановила свой взгляд на опоясывающей залу галерее.

— Здесь мрачновато, — вынесла она вердикт. — Кто этот господин? — Девушка приблизилась к рыцарским доспехам, скучавшим в углу.

— Это вовсе не господин, дитя мое. Это доспехи одного из моих предков.

— Vraiment?[38] — Леони тут же утратила интерес к рыцарской оболочке и направилась к лестнице, над которой висел огромный портрет. — Эта глупая женщина тоже принадлежит к вашим доблестным предкам, Монсеньор?

— Это довольно знаменитая особа, моя дорогая.

— До чего ж у нее глупая улыбка, — заметила Леони. — А чем она знаменита?

— В основном своим нескромным поведением. Кстати, твое замечание напомнило мне, что я собирался с тобой поговорить.

— Да, Монсеньор? — Теперь Леони разглядывала щит, висевший над камином. — "J'y serai"[39]. Это по-французски.

— Твоя сообразительность иногда ошеломляет. Я хотел бы поговорить с тобой о моей кузине мадам Филд.

Леони оглянулась на его милость через плечо и скорчила гримасу.

— Вы разрешите сказать, что я о ней думаю, Монсеньор?

Она оседлала огромный резной стул. Эйвон смотрел на девушку, поигрывая моноклем.

— Разрешу, но только мне одному.

— Она просто глупая курица, Монсеньор.

— Несомненно. И именно поэтому, дитя мое, ты должна не только терпеть ее глупость, но и постараться не доставлять бедной Генриетте лишних неприятностей.

Леони вздохнула.

— Это действительно необходимо, Монсеньор?

Эйвон уловил в ее глазах презрительный блеск.

— Да, я так хочу, дитя мое.

Маленький носик наморщился.

— О, eh bien![40]

— Я тоже так думаю, — вполголоса проговорил Эйвон. — Ты обещаешь, Леони?

— Я постараюсь, Монсеньор. — Девушка порывисто вскочила и подошла к его милости. — Монсеньор, вы очень добры. Вы привезли меня в этот чудесный дом, словно я какая-то важная дама. Вы так заботитесь обо мне!

Мгновение Эйвон смотрел на нее, потом его губы растянулись в изумленной улыбке.

— Ты считаешь меня воплощением добродетели, ma fille[41]?

— О нет! — откровенно призналась Леони. — Я думаю, что вы добры только ко мне. С прочими женщинами вы обращаетесь крайне дурно. Я не могу не знать этого, Монсеньор!

— И тем не менее, дитя мое, ты не желаешь расставаться со мной?

— Конечно! — девушка удивлено взглянула на герцога.

— Ты настолько мне доверяешь?

— Конечно!

— Такого, — сказал Эйвон, разглядывая старинный перстень, — со мной еще не случалось. Интересно, что бы на это сказал добрейший Хью?

— Он бы поджал губы, вот так, и покачал бы головой. Мне иногда кажется, что он не очень умен.

Эйвон рассмеялся и положил руку на плечо Леони.

— Никогда не думал, ma fille, что у меня появится подопечная, которая окажется настолько мне по душе. Постарайся не шокировать мадам Филд.

— Но при вас я могу говорить все, что угодно?

— Безусловно, — разрешил его милость.

— А вы останетесь здесь?

— На какое-то время. Я должен позаботиться о твоем образовании. Есть вещи, которым лучше меня тебя никто не обучит.

— Каким же?

— Ездить верхом.

— На лошади? Vraiment?

— Тебя радует такая перспектива?

— О, да! А вы научите меня обращаться со шпагой, Монсеньор?

— Это занятие не для дам, ma fille.

— Но я вовсе не собираюсь становиться дамой, Монсеньор! Если вы позволите мне фехтовать, я буду усердно учиться и другим, более глупым вещам.

Его милость с улыбкой взглянул на нее.

— Похоже, ты намерена вынудить меня заключить сделку! А что, если я откажусь учить тебя фехтованию?

На щеках Леони появились ямочки.

— Боюсь, тогда я проявлю безграничную тупость на уроках хороших манер. Монсеньор, скажите, что вы согласны! Ну! Глупая мадам вот-вот вернется.

— Ты не оставила мне выбора, — согласился его милость, едва сдерживая смех. — Я научу тебя фехтовать, чертенок.

Мадам Филд вошла в залу как раз в тот момент, когда ее подопечная как заведенная прыгала по комнате.

Глава XIII Леони получает образование

Герцог провел в Эйвоне месяц, в течение которого Леони обучалась искусству быть дамой. К счастью, его милость имел иное представление на этот счет, нежели мадам Филд. Он не захотел, чтобы его воспитанница постигала секреты вышивания и прочих не менее увлекательных занятий. Леони же и вовсе шарахалась от корзинки с рукоделием, которую добрейшая миссис Филд старательно подсовывала девушке. Почтенную даму смущало столь вольное обращение с правилами хорошего тона, а пристрастие Леони к фехтованию приводило бедняжку в самый настоящий ужас. А потому Генриетта Филд предпочитала не углубляться в дискуссии по поводу того, какой должна быть истинная дама. Хотя она и принадлежала к своенравному роду Аластеров, но в отличие от своих экспансивных родственников обладала добродушным и покладистым нравом. Своего надменного кузена Джастина она почитала существом, равным богам. Миссис Филд познала супружеское счастье, но ее покойный муж был мрачным господином, питавшим неуместную склонность к сельскому хозяйству. Генриетта прекрасно понимала, что своим замужеством навеки уронила себя в глазах родственников. Пока мистер Филд был жив, это обстоятельство ее ничуть не беспокоило, но после смерти супруга она со смятением осознала, что стоит на социальной лестнице несколько ниже, чем в пору безмятежной юности. Эйвона она откровенно боялась, но желание вернуться в лоно семьи оказалось сильнее страха перед Дьяволом. Когда бедняжка Генриетта смотрела на поблекшие гобелены, бархатистые лужайки, многочисленные портреты и перекрещенные шпаги над входной дверью, она вспоминала о былой славе Аластеров и почти забытое чувство фамильной гордости вновь прокрадывалось в ее робкую душу.

Поместье очаровало Леони, и она загорелась желанием познакомиться с его историей. Прогуливаясь вместе с девушкой по парку, Эйвон скучающим голосом поведал, как прибывший вместе с Вильгельмом Завоевателем Хьюго Аластер построил небольшое жилище, которое было разрушено в беспокойные времена короля Стефана. Впоследствии дом вновь отстроил сэр Родерик Аластер, тучный господин, которому король пожаловал титул барона. Во времена королевы Марии первый граф Эйвонский, снедаемый жаждой деятельности, разобрал опостылевший домишко и воздвиг замок, каковой стоит и поныне. Леони слушала рассказы его милости с горящими глазами. Особенно ее заинтересовал пожар, случившийся в результате нападения на замок сторонников несносного Кромвеля. Генри Аластер не поддержал этого надоедливого господина в его сваре с королем, за что впоследствии ему был пожалован титул герцога. Леони выразила твердое желание взглянуть на шпагу, причастную к той приснопамятной истории. Эйвон вскользь упомянул о своем участии в сражении за короля Карла III. Леони при этом едва не подпрыгнула от возбуждения, но его милость безжалостно пресек ее попытки вытянуть из него побольше информации на этот счет. Тем не менее, бывший паж, ныне облаченный в юбки и кринолин, крепко-накрепко усвоил, что истинный король Англии — Карл Эдуард Стюарт, а вовсе не этот сморщенный воинственный человечек, что обманом занял престол. Последнего она именовала не иначе как курфюрстом Георгом, не забывая презрительно кривить губы.

Уроки Эйвона вызывали у Леони живейший интерес. Его милость с неожиданной для самого себя увлеченностью обучал бывшего пажа танцам, нещадно высмеивая за каждый неверный шаг. Мадам Филд аккомпанировала им на спинете, снисходительно наблюдая, как его милость герцог Эйвонский скачет в паре с медноволосым созданием, то и дело заходясь безумным хохотом. Уроки танцев заканчивались обычно степенным менуэтом, к которому Леони не испытывала расположения, предпочитая более энергичные пляски.

Но не ко всем урокам, которыми руководил Эйвон, Леони относилась с таким же рвением. К примеру, разучивание реверанса вызывало у нее искреннюю ненависть. Эйвон был неумолим, он заставлял Леони приседать по сто раз на дню. В качестве эталона его милость приводил леди Фанни, которая преуспела в этом нелегком искусстве. Леони с недовольным видом подчинялась. Но особую ненависть она питала к мушкам, которыми всякая уважающая дама должна расцвечивать свое лицо перед появлением в обществе себе подобных.

В качестве поощрения Эйвон позволял ей совершать верховые прогулки. Леони быстро овладела секретами верховой езды, но наотрез отказывалась пользоваться дамским седлом. Эйвон пришел в ярость, узнав, что его воспитанница упорствует в своей привязанности к мужской посадке. Целых два дня Леони упрямилась, но в конце концов холодная учтивость его милости обезоружила девушку, и на третий день она явилась к Эйвону с поникшей головой и, запинаясь, сказала:

— Прошу прощения, Монсеньор. Я буду ездить так, как вы пожелаете.

Эйвон сменил гнев на милость, и они отправились на совместную прогулку. Научившись сидеть в дамском седле, Леони стала выезжать за пределы поместья. Все, кто видел герцога бок о бок с прекрасной девушкой, переглядывались и понимающе покачивали головами: красивые девушки всегда сопутствовали Дьяволу.

Мало-помалу поместье, долгие годы лишенное женского общества, преобразилось. Веселый нрав Леони пришелся как нельзя кстати. Тяжелые пыльные шторы вкупе с громоздкими ширмами отправились в чулан, и сквозь распахнутые окна в комнаты замка ворвалось неяркое, но тем не менее вполне жизнерадостное зимнее солнце. Замок оказался не в состоянии противостоять натиску новой жилицы. Сдержанная чопорность, царившая в его стенах, сменилась безалаберностью, в избытке свойственной медноволосой уроженке континента. Если прежде диванные подушки красовались чинными пирамидами, то теперь они валялись тут и там, словно замок подвергся нашествию любителей вздремнуть. Стулья, никогда не покидавшие определенных помещений, путешествовали по всем комнатам, оказываясь порой в самых неподходящих местах. А уж о книгах и говорить нечего — к вящему неудовольствию мадам Филд они ровным слоем устилали все свободное пространство. Эйвон относился к новшествам снисходительно, ему нравилось наблюдать за рыжим вихрем, носившимся по всему замку, а беседы Леони с чинными лакеями доставляли его милости истинное наслаждение. Леони со всей очевидностью обладала врожденной склонностью повелевать, и Эйвон с каждым днем все больше убеждался в благородстве ее происхождения.

Спустя месяц герцог решил проверить, насколько хорошо Леони усвоила его уроки. Как-то раз он вдруг сказал:

— Представь себе, Леони, что я герцогиня Квинзбери, и тебя только что мне представили. Так вот от тебя требуется поприветствовать меня самым изысканным реверансом.

— Но, Монсеньор, вы не можете быть герцогиней, — резонно возразила Леони. — Это нелепо! Вы не похожи на герцогиню! Давайте лучше представим, что вы герцог Квинзбери.

— И все же позволь мне остаться герцогиней. Итак, реверанс!

Леони недовольно вздохнула и подчинилась.

— Надеюсь, герцогиня удовлетворена моим мастерством?

— При условии, что ты прекратишь трещать, — сурово ответила "герцогиня". — Расправь юбки и не держи веер так, словно это топор палача. Теперь повтори.

Леони испустила еще один вздох.

— Ужасно трудно запомнить все сразу, — посетовала она. — Давайте лучше сыграем в пикет, Монсеньор.

— Пикет подождет. А теперь покажи, какой бы реверанс ты сделала перед… мистером Давенантом.

Леони чуть присела и царственным жестом протянула маленькую ручку. Эйвон ухмыльнулся.

— С бедным Хью несомненно случится столбняк от изумления. Хорошо, ma fille. А теперь реверанс, предназначенный герцогу Эйвону.

Леони присела, склонив голову, и поднесла его руку к своим губам.

— Нет-нет, дитя мое.

Девушка выпрямилась.

— А я предпочитаю этот вариант, Монсеньор. Мне так нравится.

— И ты глубоко заблуждаешься. Повтори, и не приседай так низко. Такой реверанс делают только перед королем. Не забывай, что я простой смертный.

Леони скорчила гримасу.

— Жуть! — не совсем внятно пробормотала она.

Эйвон нахмурился, но губы его непроизвольно дрогнули.

— Прошу прощения?

— Я сказала: "жуть", — безмятежно повторила Леони.

— Я понял, — холодно произнес его милость.

— Так говорит Рейчел, — объяснила Леони, поднимая взгляд на герцога. — Горничная леди Фанни. Вам не нравится это слово?

— Не слишком. Я предпочел бы, чтобы ты воздержалась от употребления слов, подслушанных у служанок моей сестрицы.

— Да, Монсеньор. А что означает это слово?

— Не имею ни малейшего представления. Наверняка что-нибудь крайне вульгарное. В жизни имеется множество грехов, ma belle, но только один из них непростителен. Это вульгарность.

— Что ж, придется его забыть, — с сожалением вздохнула Леони. — А что, если вместо этого забавного словечка я стану говорить… ну… гром и молнии!

— Попрошу тебя воздержаться и от этих слов, ma fille. Если тебе не терпится употребить крепкое выражение, ограничься восклицанием "помилуй бог" или, в крайнем случае, "какой ужас!".

— "Ужас"? Звучит довольно мило. Мне нравится это слово. Но "жуть" звучит куда приятнее. Монсеньор, вы не сердитесь?

— Я никогда не сержусь.

Но больше всего Леони, разумеется, нравились уроки фехтования. На свет были извлечены панталоны пажа, оказавшиеся весьма кстати. Леони обладала быстрой реакцией и вскоре овладела основами этого не самого дамского занятия. Герцог слыл одним из лучших фехтовальщиков своего времени, но это обстоятельство ничуть не смущало Леони. Его милость научил девушку фехтовать в итальянской манере и показал множество искусных приемов, почерпнутых им за границей. Как-то раз Леони решила испробовать один из них, и поскольку его милость в этот момент несколько отвлекся, рапира, зачехленная колпачком, ткнулась чуть ниже его левого плеча.

— Touche[42], — похвалил Эйвон. — Неплохо, дитя мое.

Леони запрыгала от радости.

— Монсеньор, я вас убила! Вы мертвы! Вы мертвы!

— Твоя радость выходит за рамки приличий, — заметил его милость. — Никогда не думал, что ты столь кровожадна.

— Но как я ловко все проделала! Разве нет, Монсеньор?

— Не совсем, — безжалостно ответил Эйвон. — Просто я почти не защищался.

Леони возмущенно посмотрела на него.

— Так вы нарочно это подстроили?

Его милость смягчился.

— Нет-нет, ma fille, ты сама прорвала мою защиту.

Порой Эйвон рассказывал девушке о знаменитых людях Англии, объясняя кто есть кто в королевстве.

— К примеру, о Марче, будущем герцоге Квинзбери, ты уже слышала. Еще есть Гамильтон, прославившийся своей нелепой женитьбой. Его благоверная — одна из сестер Ганнинг, что много лет назад переполошили весь Лондон; довольно неприятные особы, а их мамаша — самая настоящая фурия. Мери Ганнинг вышла замуж за Ковентри. Неплохо бы знать о неподражаемом мистере Селвине, он знаменит своими невероятными ушами; нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день выяснится, что этот господин произошел от осла. Нельзя также забывать и о Гарри Уолполе, а то он, не дай бог, обидится. Старина Уолпол проживает на Арлингтон-стрит, в любое время суток его можно встретить прогуливающимся возле дома с лысой таксой — причуда истинного аристократа. В Бате, я думаю, до сих пор царствует выскочка Нэш, его глупость порой граничит с гениальностью. Как-нибудь я отвезу тебя в этот затхлый городишко. Кто там у нас еще остался, а… Кавендиш из Девоншира, а также семейство Сеймуров и милорд Честерфилд, последнего ты узнаешь по гнусным шуточкам и крашеным бровям. Кто еще? Определенной известностью пользуются лорд Батс, выводок Бентинов и его милость герцог Ньюкасл. Если ты желаешь познакомиться с людьми искусства, то упомяну этого утомительного Джонсона, увальня с огромной головой. Но он не заслуживает внимания — начисто лишен лоска. Есть еще Колли Сиббер, один из наших поэтов, мистер Шеридан, который пишет пьески, и мистер Гаррик, который в них играет. Из живописцев выделю сэра Джошуа Рейнольдса, он, возможно, напишет твой портрет, а вот остальные имена вылетели у меня из головы.

Леони сосредоточенно кивнула.

— Монсеньор, мне надо записать все эти имена, иначе я их непременно забуду.

— Bien. Перейдем теперь к твоей родной стране. Из королевской семьи надо упомянуть принца Конде, которому сейчас, насколько я помню, лет двадцать — a peu près[43]. Еще есть граф д'Ю, сын герцога де Мэна, одного из внебрачных королевских детей, и герцог де Пентьевр, сын другого внебрачного отпрыска короля. Дай подумать. Из благородных людей следует выделить месье де Ришелье, которого можно назвать образцом придворных манер, и герцога Ноайя, прославившегося в битве при Деттингене, которую он проиграл. Далее: братья Лорэн-Брион и принц д'Арманьяк. Что-то память мне стала изменять. Ах да, еще месье де Бель-Иль, внук великого Фуке. Сейчас он уже совсем старик. Да, я совсем забыл своего друга, почтенного Шавиньяра, то есть герцога де Шавиньи. Я мог бы продолжать этот список до бесконечности, но не стану.

— А мадам де Помпадур тоже в него входит, Монсеньор?

— Я говорю о благородных людях, ma fille, — поправил его милость. — Кокотки в их число не входят. Ла Помпадур, конечно, красавица, но без происхождения и отчасти без ума. Моей подопечной не стоит забивать себе голову подобными личностями.

— Хорошо, Монсеньор, — смущенно ответила Леони. — Пожалуйста, расскажите еще о ком-нибудь.

— Ты ненасытна, дитя мое. Ладно, попробуем. Помнишь д'Анво? Маленького человека, склонного к скандалам? Де Сальми, надеюсь, ты тоже не забыла? Тощий и высокомерный. Он снискал репутацию заядлого дуэлянта. Из старинного рода происходит Лавулер. У него, несомненно, есть свои достоинства, которые, правда, от меня ускользнули. Супруга добрейшего Машерана изрядно косит. Шато-Морне привлечет твое внимание на полчаса, не больше. Салон мадам де Маргери известен всему высшему свету. Флоримон де Шантурель похож на какое-то насекомое. Наверное, на осу, поскольку он всегда в ярких одеждах и всем докучает.

— А месье де Сен-Вир?

— Ну, конечно! Мой друг де Сен-Вир. Когда-нибудь, дитя мое, я расскажу тебе все о моем дорогом графе. Но не сегодня. Скажу только одно — опасайся Сен-Вира. Понятно?

— Да, Монсеньор, но почему?

— Об этом я тоже расскажу как-нибудь в другой раз, — бесстрастно сказал его милость.

Глава XIV На сцене появляется лорд Руперт

После отъезда его милости Леони поначалу пребывала в печали. Общество мадам Филд девушку не радовало, поскольку досточтимая дама рассуждала лишь о болезнях, смерти да о развязности нынешней молодежи. К счастью, дни стояли погожие, и Леони смогла выезжать на верховые прогулки, благо Генриетта Филд не питала склонности к этому неженскому развлечению.

Предполагалось, что в этих прогулках Леони будет сопровождать грум, но девушка частенько пренебрегала формальностью и скакала по окрестностям в полном одиночестве, наслаждаясь свободой.

Примерно в семи милях от замка Эйвон находилось поместье некоего лорда Мериваля, проживавшего там с красавицей женой Дженнифер. Его светлость лорд Мериваль в последние годы предпочитал неторопливый образ жизни, а ее светлость леди Мериваль и вовсе не жаловала город. Почти круглый год они жили в Гемпшире, зимой ненадолго выбираясь в Бат. Когда же лорда Мериваля вдруг охватывало желание навестить друзей юности, супружеская чета наведывалась в Лондон. Гораздо чаще милорд отправлялся в столицу один, но подолгу он никогда не отсутствовал.

Леони довольно быстро отыскала дорогу к поместью Меривалей. Густой лес, окружавший старинный белый особняк, манил ее, как манит кошечку утиный выводок, а потому в один прекрасный день она направила лошадь в сторону вожделенного бурелома.

На деревьях уже показались молодые листочки, а среди травы то и дело попадались ранние весенние цветы. Леони без особых раздумий углубилась в лесную чащу и вскоре наткнулась на ручей, который весело струился по каменистому ложу. Рядом с ручьем на стволе упавшего дерева сидела темноволосая дама, на коврике у ее ног возился пухленький младенец. Чуть в стороне воевал с удочкой маленький мальчик.

Леони натянула поводья, собираясь повернуть назад. Первым ее увидел юный рыболов. Он окликнул сидевшую на стволе дерева даму.

— Мама, посмотри!

Дама удивленно оглянулась.

— Прошу прощения, — запинаясь, пробормотала Леони. — Я загляделась на деревья… Я сейчас уеду.

Дама встала и пересекла лужайку.

— Ничего страшного. С какой стати вы должны уезжать? — Тут она заметила, что из-под полей шляпки выглядывает совсем юное лицо, и улыбнулась. — Почему бы вы вам не спешиться, милая, и не составить нам компанию?

В глазах Леони мелькнуло замешательство, но спустя мгновение на щеках ее появились очаровательные ямочки.

— S'il vous plait, madame[44].

— Вы француженка? Гостите в наших краях?

Леони высвободила ноги из стремян и спрыгнула на землю.

— Да, я сейчас живу в замке Эйвон. Я… ба, я забыла, как это называется!.. Ах да, подопечная герцога.

По лицу дамы пробежала тень. Она сделала движение, будто собираясь встать между девушкой и детьми. Леони вздернула подбородок.

— Я совсем не то, что вы подумали, je vous assure[45]. Я нахожусь на попечении мадам Филд, кузины Монсеньора. Быть может, мне все же лучше уехать?

— Простите мое замешательство. Я буду рада, если вы останетесь. Меня зовут леди Мериваль.

— Я так и подумала, — призналась Леони. — Леди Фанни рассказывала мне о вас.

— Фанни? — Лицо Дженнифер прояснилось. — Так вы с ней знакомы?

— После приезда из Парижа я две недели провела у ее светлости. Монсеньор посчитал не вполне convenable, если я буду находиться при нем, пока он не подыщет достойную даму в качестве моей gouvernante.

Дженнифер, в прошлом сполна ощутившая на себе собственнические инстинкты его милости, изумленно посмотрела на юную незнакомку. Они сели на поваленное дерево.

— По-моему, Монсеньора никто не любит, — грустно заметила Леони. — Ну или почти никто. Разве что леди Фанни и месье Давенант привязаны к нему, ну и, конечно, я.

— Значит, вам Эйвон нравится? — Дженнифер не смогла скрыть удивления.

— Он очень добр ко мне, — просто сказала Леони. — А это ваш сын?

— Да, его зовут Джон. Подойди и поклонись, Джон.

Мальчик с удочкой несмело приблизился.

— У вас такие короткие волосы.

Леони сдернула шляпку.

— Но какие они чудесные! — с восторгом воскликнула Дженнифер. — Зачем вы их обрезали?

Леони пребывала в нерешительности.

— Пожалуйста, не расспрашивайте меня. Я не могу вам рассказать. Леди Фанни считает, что я не должна никому ничего рассказывать.

— Надеюсь, это не связано с болезнью? — спросила Дженнифер, с беспокойством оглянувшись на детей.

— О, нет! — Леони помялась. — Но ведь Монсеньор не говорил, чтобы я скрытничала, это все леди Фанни… а она не всегда поступает разумно, правда? К тому же, думаю, вам бы она разрешила рассказать, поскольку вы воспитывались в одном монастыре, n'est-ce pas? Дело в том, что я только учусь быть девушкой, мадам.

Дженнифер приоткрыла рот.

— Прошу прощения, милая?

— С двенадцати лет я была мальчиком. Затем меня нашел Монсеньор и сделал своим пажом. А потом он обнаружил, что я вовсе не мальчик, и решил удочерить меня. Поначалу мне это не слишком понравилось, а нижние юбки и сейчас не нравятся, но есть и приятные стороны. У меня теперь так много красивых вещей, и я теперь самая настоящая дама!

Дженнифер ласково коснулась руки девушки.

— Вы еще совсем дитя! И как долго вы собираетесь пробыть в Эйвоне?

— Не знаю, мадам. Сколько пожелает Монсеньор. О, за эти недели я так много узнала! А леди Фанни собирается представить меня свету. Правда, это очень мило с ее стороны?

— Да, весьма любезно, — согласилась Дженнифер. — А как вас зовут, милое дитя?

— Леони де Боннар, мадам.

— И родители попросили герцога стать вашим опекуном?

— Нет. Они умерли много лет назад. Монсеньор сам так решил. — Леони опустила взгляд на толстенького младенца, заинтересовавшегося ее туфлями.

— Этот малыш тоже ваш сын, мадам?

— Да, его зовут Джеффри. Правда, чудесный ребенок?

— Очень, — вежливо ответила Леони. — А я и не подозревала, что младенцы бывают такими толстыми. — Она встала и надела шляпку. — Я должна возвращаться, иначе мадам Филд разволнуется и свалится в обморок, — она сдержанно хихикнула. — Знаете, она похожа на клушу. Просто ужас!

Дженнифер расхохоталась.

— Мы непременно увидимся! Приходите к нам, я познакомлю вас со своим мужем.

— Как пожелаете, мадам. С удовольствием приду. Au revoir, Jean! Au revoir, bebe![46]

Младенец помахал пухлой ручонкой. Леони взобралась на лошадь.

— С младенцами так трудно, — посетовала она, — никогда не знаешь, о чем с ними говорить. Хотя, конечно, он очень мил, — с некоторым сомнением добавила девушка, после чего кивнула и направила лошадь на тропинку.

Дженнифер подхватила младшее чадо, позвала Джона и зашагала к дому. Вручив детей няньке, она отправилась на поиски мужа.

Лорд Мериваль как ни в чем ни бывало похрапывал в библиотеке. Это был крупный человек с простоватыми манерами; поджатые губы странным образом сочетались со смеющимися глазами. Когда скрипнула дверь, Мериваль испуганно вздрогнул, открыл глаза и улыбнулся.

— Честное слово, Дженни, с каждым днем ты становишься все прекраснее.

Дженнифер рассмеялась и присела на подлокотник кресла.

— Фанни считает подобные нежности давно вышедшими из моды, мой милый Энтони.

— Ах, Фанни!.. В глубине своей капризной души она обожает своего зануду Марлинга.

— Да, но Фанни старается не отставать от моды, а потому больше всего на свете обожает, чтобы мужчины шептали ей на ушко милые глупости. Боюсь, я никогда не смогу привыкнуть к городской жизни.

— Любовь моя, если только я обнаружу, что так называемые "мужчины" шепчут тебе на ушко…

— Милорд!

— Миледи?

— Вы чудовищно непочтительны, сэр! Как будто они… Как будто я способна на такое святотатство!

Мериваль привлек жену к себе.

— Дженни, если бы ты была способна на такие гадости, ухажеры вились бы вокруг тебя стаями.

— Вы этого хотите, милорд? — осведомилась Дженнифер. — Теперь я понимаю, что вы разочарованы в своей жене. Благодарю вас, сэр! — Она выскользнула из его объятий и сделала насмешливый реверанс.

Мериваль неуклюже вскочил на ноги.

— Вот проказница, я же счастливейший человек на земле!

— С чем вас и поздравляю, сэр. Энтони, тебе Марлинг ничего не писал?

— Эдвард? Нет, а что такое?

— Сегодня я встретила в лесу девушку, некоторое время назад жившую у Марлингов.

— Девушка? И кто она такая?

— Сядь, иначе может произойти непоправимое. Это совсем еще ребенок, она утверждает, что является подопечной герцога Эйвона.

— Аластера? — Мериваль нахмурился. — Что за каприз?

— Об этом я, разумеется, не стала спрашивать. Но тебе не кажется странным, что Дьявол вдруг решил заняться благотворительностью?

— Всякое случается в этом суетном мире. А вдруг он изменился, любовь моя?

Дженнифер поежилась.

— Дьявол? Невозможно. Мне жаль бедное дитя, оказавшееся в лапах сатаны. Я пригласила ее наведаться как-нибудь к нам. Я правильно поступила?

Мериваль нахмурился.

— Не хочу иметь никаких отношений с Аластером, Дженни. Я не в силах забыть, что его милость едва не похитил мою жену.

— Тогда я не была твоей женой, — возразила Дженнифер. — И эта девочка, ее, кстати, зовут Леони, совсем непохожа ни на одну из девиц Эйвона. Разреши пригласить ее к нам, прошу тебя, Энтони.

Мериваль расшаркался, едва при этом не упав.

— Миледи, вы же хозяйка в своем собственном доме, — церемонно возвестил он.

* * *

Спустя пару дней Леони прибыла в Мериваль; навстречу ей высыпало все семейство, включая толстенького младенца. Поначалу Леони чувствовала себя несколько скованно, но улыбки и ласковое обращение быстро сделали свое дело, и вскоре она забыла о своем смущении. Дженнифер показала ей дом, потом они спустились в гостиную, где их уже ждал чай. Навстречу дамам поднялся Мериваль, честно боровшийся все это время со сном.

— Я так хотела познакомиться с вами, милорд! — жизнерадостно прокричала Леони. — Я так много о вас слышала!

Мериваль окаменел.

— От кого же?

— От леди Фанни и немного от Монсеньора. Скажите, месье, вы и в самом деле остановили карету лорда Хардинга?

— На пари, дитя мое, на пари!

Леони оглушительно расхохоталась.

— Я так и знала! И он пришел в ярость, правда? И это должно было храниться в секрете, потому что в… как их называют… в дипломатических кругах…

— Ради бога, дитя мое!

— И с тех пор вас называют Разбойником с большой дороги!

— Ну, только близкие друзья!

Дженнифер изумленно смотрела на мужа.

— О господи! Продолжай, Леони. Я так и знала, что этот несчастный всю жизнь обманывал меня.

— Мадемуазель, — пробормотал Мериваль, вытирая внезапно вспотевший лоб, — пощадите!

— Все же скажите, — упорствовала Леони, — разве не чудесно хотя бы одну ночь побыть самым настоящим разбойником?

— Чудесно, — вздохнул хозяин, — но не очень прилично.

— Да! — выпалила Леони, последняя фраза Мериваля пришлась ей явно по душе. — Но мне кажется, что приличия — это так скучно и неприятно! Я и сама доставляю всем немало хлопот, поскольку терпеть не могу приличий. Выходит, дама может совершать множество дурных поступков и при этом оставаться в рамках приличий, но стоит ей только упомянуть о панталонах, как все вокруг начинают шипеть и таращить глаза. Согласитесь, приличия — весьма утомительная штука!

Глаза Мериваля заискрились весельем. Он попытался сдержать смех, но в результате лишь оглушительно хмыкнул.

— Честное слово, вы должны приезжать к нам почаще, мадемуазель. Не часто попадаются столь очаровательные юные дамы.

— Нет, теперь очередь за вами, — твердо объявила Леони.

— Боюсь… — неловко начала Дженнифер.

— Мы с его милостью не в ладах, — закончил Мериваль.

Леони всплеснула руками.

— Вот parbleu[47]! Всякий раз одно и то же! Меня уже не удивляет, что Монсеньор бывает таким злым: еще бы, ведь все вокруг с ним так нелюбезны!

— Его милость обладает редким талантом плодить недругов, — мрачно заметил Мериваль.

— Месье, — с достоинством ответила Леони, — весьма неразумно в моем присутствии столь непочтительно отзываться о Монсеньоре. Он единственный человек на всем белом свете, кого интересует моя судьба. Поэтому я не стану слушать тех, кто пытается настроить меня против него. Более того, когда при мне ругают его милость, я прихожу в ярость.

— Мадемуазель… покорнейше прошу простить меня.

— Благодарю вас, месье, — чопорно сказала Леони и рассмеялась.

Так закончился ее первый визит к соседям. Вскоре Леони освоилась в семействе Меривалей и заскакивала к ним по любому поводу, а зачастую и без оного. Однажды она даже привела мадам Филд, которая ничего не знала о размолвке между Эйвоном и Меривалем.

Две недели от его милости не поступало никаких известий. Но в один прекрасный день в Мериваль прибыла дорожная карета, до верху груженая багажом. Из-под груды чемоданов и баулов выскочил молодой человек и бодро проследовал в дом, где на него наткнулась Дженнифер.

— Неужто это ты, Руперт? — удивленно вскрикнула хозяйка дома.

Гость поцеловал ей руку.

— Черт побери, Дженни, ты все цветешь! Боже, а вот и Энтони! Ты растолстел еще больше, старина. Чем вы тут занимаетесь целыми днями — едите?!

Мериваль пожал молодому человеку руку.

— Когда-нибудь, Руперт, я соберусь с силами и преподам тебе урок хороших манер, — пригрозил он. — Что это такое? Этого багажа хватит на троих.

— И это ты называешь багажом?! Помилуй, Энтони! Я взял лишь самое необходимое, клянусь честью. Ведь всякий человек должен одеваться, разве не так? Энтони, что такое нашло на Джастина? Фанни ведет себя в последнее время чертовски скрытно, но весь Лондон просто гудит слухами о том, что мой брат удочерил какую-то девицу! Разрази меня гром, но это… — тут молодой человек осекся, вспомнив о присутствии Дженнифер. — Вот я и примчался, чтобы все самолично разузнать. Только вот где Джастин, один господь ведает. Я, во всяком случае, не в курсе. — Внезапно он с ужасом уставился на Мериваля. — Он, случайно, не в Эйвоне?

— Успокойся, — рассмеялся Мериваль. — Его здесь нет.

— Слава тебе господи! А кто эта глупая девица?

— Она вовсе не глупая девица, — сурово ответила Дженнифер, — а чудесное дитя!

— Мне следовало догадаться. У Джастина всегда был отличный вкус… — Руперт зажал рот рукой. — Громы и молнии, прошу прощения, Дженни! Совсем забыл! Весьма неосмотрительно с моей стороны! — Он жалобно посмотрел на Мериваля. — Я всегда говорю невпопад, Тони. Слишком уж я болтлив. Может, лучше откупорим бутылочку?

Мериваль снова расхохотался и повел гостя в библиотеку, куда лакеи вскоре принесли вино. Руперт устроил свое тощее тело в кресле, облизнулся и опрокинул в себя огромный бокал бургундского.

— Честно говоря, Тони, — доверительно начал он, — я чувствую себя гораздо комфортнее, когда поблизости нет женщин. Язык мой, чтоб он сгорел, то и дело мелет что-нибудь не то! Но Дженни чертовски красива, — поспешно добавил его светлость. — Удивительно, что ты меня принимаешь в своем доме. Ведь мой злосчастный братец чуть не удрал с твоей ненаглядной… — скорчил он гримасу и проглотил новую порцию вина.

— Я всегда рад тебя видеть, — расплылся в улыбке Мериваль. — Я не думаю, что тебе взбредет в голову похитить мою жену.

Руперт сдавленно булькнул.

— Я тоже так не думаю! Не стану утверждать, что я никогда не имел дел с женщинами — понимаешь, без этого никак нельзя, это вопрос фамильной чести, — но особой склонности я к ним не питаю. — Он проворно наполнил бокал. — Чертовски странно… Я вроде бы Аластер, а с моим именем не связано ни одной мало-мальски скандальной интрижки. Иногда мне кажется, — виновато вздохнул он, — что я ненастоящий Аластер. До сих пор все в нашем роду…

— Я бы не стал считать это таким уж страшным пороком, Руперт, — сухо возразил Мериваль.

— Ну, не знаю, не знаю! Есть еще Джастин, а там, где мой братец, там всегда околачивается какая-нибудь несносная девица. Не хочу сказать про его милость ничего дурного, но мы друг друга недолюбливаем. Но одно я знаю совершенно точно: скупостью Джастин никогда не отличался. Наверное, ты мне не поверишь, но с тех пор как он разбогател, я ни разу не попадал в долговую яму. — Руперт вскинул палец и с недоумением уставился на него. — Ни разу!

— Бесподобно, — согласился Мериваль. — Ты и в самом деле приехал только для того, чтобы увидеть Леони?

— Так ее зовут Леони?.. А ты думал, зачем я приехал?

В серых глазах Мериваля зажглись веселые огоньки.

— Я подумал, что, быть может, ты решил навестить нас с Дженнифер?

— Ну конечно, конечно! — вскричал Руперт, привстав в кресле и тут же рухнув обратно. — Черт бы побрал тебя, Тони, да ты смеешься надо мной! Меньше всего мне хотелось бы увидеться с Джастином. Эта самая Леони одна в Эйвоне?

— Нет, с твоей кузиной мадам Филд.

— Что?! Со старушенцией Генриеттой? По-моему, Джастин спятил! Выходит, на этот раз он решил соблюсти все приличия?

— Я убежден, что Леони и в самом деле всего лишь его воспитанница.

Руперт недоверчиво повел бровью.

— А потому, дорогой мой, ты либо веди себя с ней должным образом, либо отправляйся восвояси.

— Но, Тони… Черт, ты же не хуже меня знаешь Джастина!

— Ну, я сильно сомневаюсь, что на свете найдется хоть одна живая душа, которая знала бы твоего братца…

— Ладно, посмотрим, — вздохнул Руперт. Он хихикнул. — Хотел бы я взглянуть на лицо Джастина, когда он узнает, что я вторгся в его владения! Хотя, честно говоря, мне вовсе ни к чему его злить. В гневе мой братец бывает чертовски неприятен. — Его светлость нахмурился. — Знаешь, Тони, я часто спрашиваю себя, как он ко мне относится. Вот Фанни он любит. Хотя прежде Джастин дьявольски строго обращался с ней… Что? Ты никогда бы не подумал? А вот мне он позволяет делать все что угодно, но при этом я ни разу в жизни не слышал от братца ни единого дружеского слова.

— А тебе хотелось бы услышать? — спросил Мериваль, разливая вино.

— Разумеется! Он же мой брат! Как ни странно, когда я был совсем юным, Джастин весьма интересовался тем, что со мной происходит. Но при этом он всегда оставался безупречно вежливым и холодным. Я даже больше скажу тебе, Тони, мне и по сей день не по себе в его присутствии.

— Не стану делать вид, что понимаю Эйвона, дорогой Руперт. Я все-таки думаю, что в глубине его странной души таится нечто хорошее. Это дитя, Леони, боготворит его милость. Так что внимательнее следи за своими словами!

— Мой дорогой друг, маловероятно, чтобы я сказал что-то…

— Это более чем вероятно, — ухмыльнулся Мериваль. — Мой пустоголовый бездельник!

— Черт возьми, это нечестно! — жалобно воскликнул Руперт, с трудом поднимаясь из кресла. — Бездельник, говоришь? А что ты скажешь о Разбойнике Тони?

Мериваль поднял руки.

— Touche! Ради всего святого, Руперт, не разноси эту историю по всему свету!

Руперт пригладил взъерошенные волосы и скорчил серьезную мину.

— Смею тебя заверить, я не настолько глуп, как ты думаешь, Тони!

— Ну и слава богу!

Глава XV Лорд Руперт знакомится с Леони

На следующий день Руперт отправился в Эйвон. О своем прибытии он возвестил неистовым трезвоном в дверной колокольчик, подкрепив его несколькими оглушительными ударами. Леони, беззаботно дремавшая в холле у камина, испуганно подскочила. Решив, что настал конец света, она юркнула за ширму, предусмотрительно оставив щелку, чтобы наблюдать за грядущим Армагеддоном. Дворецкий же, не проявив особого беспокойства по поводу надвигающегося кошмара, отправился открывать дверь. До слуха Леони донесся веселый голос.

— Привет, Джонсон! Еще жив? А где мой любезный кузен?

Решив, что этот звонкий голос вряд ли принадлежит Всаднику Тьмы, Леони высунула из-за ширмы кончик аккуратного носика.

— А, это вы милорд, — ответил старик-дворецкий и с укором добавил: — Ну конечно, кто еще может так барабанить в дверь. Дома только госпожа.

Руперт кинул ему шляпу и проследовал в холл. К этому времени из-за ширмы следом за кончиком носа показались и щеки с очаровательными ямочками. Руперт затейливо взмахнул рукой и поклонился.

— Прошу прощения, мадемуазель. Разрази меня гром, что стряслось с нашей семейной лачугой?! — он потрясено огляделся. — Насколько мне помнится, эта берлога всегда напоминала склеп, а теперь…

— Это лорд Руперт, госпожа, — объяснил дворецкий, словно оправдываясь. Он сурово взглянул на молодого хозяина. — Вы не можете здесь остановиться, милорд. Это подопечная его милости. Госпожа Леони де Боннар.

— Я остановился в Меривале, старый брюзга. Мадемуазель, если вы прикажете мне удалиться, я безропотно подчинюсь.

Леони недоуменно наморщила нос.

— Руперт? Ах да, вы брат Монсеньора!

— Мон..? А, да-да!

Леони маленькими шажками неуверенно выбралась на середину холла.

— Очень рада познакомиться с вами, сэр, — вежливо сказал она. — Теперь я сделаю реверанс, а вы поцелуете мне руку, n'est-ce pas?

Руперт изумленно уставился на нее.

— Да, но….

— Eh bien! — Леони старательно присела и протянула маленькую ручку.

Руперту ничего не оставалось, как церемонно ее облобызать.

— Ни одна дама прежде не говорила мне, чтобы я поцеловал ей руку, — глубокомысленно заметил он.

— Мне не следовало этого делать? — встревожилась Леони. — Voyons, я так трудно постигаю эту науку! Скажите, пожалуйста, а где Монсеньор?

— Бог ты мой, понятия не имею, дорогая!

Леони серьезно смотрела на гостя.

— Так вы тот самый юный Руперт, Я вас знаю. Много о вас слышала.

— И как пить дать, ничего хорошего! Я в нашей семейке что-то вроде козла отпущения.

— О нет! Я слышала о вас в Париже, и мне показалось, что там вас все очень любят.

— Правда? Так вы прибыли из Парижа?

Леони кивнула.

— Я была у Монсеньора па… — она прижала пальцы к губам, взгляд ее испуганно метнулся в сторону.

Руперт заинтересованно посмотрел на Леони, глаза его светлости скользнули по остриженным медно-рыжим волосам.

— Па?..

— Я не должна говорить. Пожалуйста, не расспрашивайте меня!

— Так вы были его пажом?

Леони потупила взгляд.

— Как романтично! — довольно рассмеялся Руперт. — Вот это здорово!

— Вы не должны никому говорить! — умоляюще прошептала Леони. — Обещайте!

— Я буду нем как рыба, дорогая! — прокричал Руперт, да так громко, что Леони вздрогнула. — Никогда не думал, что мой братец склонен к романтическим выходкам! А какого черта вас держат здесь?

— Я учусь быть дамой, милорд.

— К черту милорда, не при даме будет сказано! Меня зовут Руперт!

— А прилично вас так называть? — неуверенно спросила Леони. — Я не слишком хорошо разбираюсь в этом.

— Вполне, милая! Можете вырвать мне язык, если это не так! Разве вы не воспитанница моего родного брата?

— Да.

— Тогда, eh bien, как вы говорите! Черт побери, вот и кузина Генриетта!

На лестнице показалась мадам Филд, она близоруко уставилась на гостя.

— Ну конечно! Это и в самом деле ты, Руперт?

Руперт поклонился и прокричал еще громче:

— Да, кузина, это я! Надеюсь, вы как обычно в добром здравии?

— Если не считать легкого приступа подагры. Леони! Ты здесь?

— Я представился, дорогая кузина. Полагаю, я прихожусь мадемуазель чем-то вроде дядюшки.

— Дядюшки? Какая глупость, Руперт!

— Такой дядюшка мне не нужен! — возмутилась Леони. — Вы для этого недостаточно почтенны.

— Леони!

Руперт с готовностью хихикнул.

— По правде говоря, такая племянница и мне не слишком по душе. Вы чересчур дерзки, мадемуазель Леони.

— О нет, Руперт, нет! — вмешалась мадам Филд. — На самом деле Леони очень добрая и милая девушка! — Она с сомнением взглянула на кузена. — Но, Руперт, ты уверен, что тебе пристало здесь находиться?

— Выкидываете меня из отчего дома, кузина?

— Уверяю тебя, я не хотела…

— Я приехал познакомиться с воспитанницей моего брата, дорогая Генриетта, как того требуют приличия.

При слове "приличия" лицо мадам Филд прояснилось.

— Ну раз так, Руперт… а где ты будешь жить?

— Ночевать я стану в Меривале, а днем, с вашего позволения, буду торчать здесь.

— А Джастин знает? — несмело спросила Генриетта.

— Вы считаете, что Джастин будет возражать против присутствия ближайшего родственника? — Руперт преисполнился праведного гнева.

— Конечно, нет! Ты меня не понял, Руперт! Я не сомневаюсь, что Леони смертельно скучает в моем обществе. Было бы чудесно, если бы ты иногда выезжал с ней на прогулку. Милая деточка завела привычку прогуливаться в одиночестве, а это крайне неприлично.

— Я готов гулять с ней целыми днями! — великодушно пообещал Руперт. — Если, конечно, мадемуазель Леони сама этого пожелает.

— Думаю, мне это понравится, — в голосе Леони сквозило сомнение. — До сих пор я ни разу не встречала никого похожего на вас.

— Если на то пошло, — ухмыльнулся Руперт, — я тоже никогда не встречал таких, как вы, дорогая мадемуазель де Боннар.

Мадам Филд вздохнула и покачала головой.

— Боюсь, Леони никогда не станет настоящей дамой.

— Да она сведет с ума весь Лондон! Милая Леони, не пора ли нам отправиться на конюшню?

— Я только возьму плащ! — Девушка вихрем взлетела по ступеням.

К ее возвращению мадам Филд успела прочесть Руперту нотацию и взять с молодого человека обещание, что он будет подобающим образом вести себя.

Молодые люди вышли из дома; Леони, семенившая рядом с Рупертом, подняла на его светлость взгляд и доверительно улыбнулась.

— Только что мне в голову пришла мысль, — умильно проворковала она. — Не согласитесь ли вы пофехтовать со мной на шпагах?

— Не соглашусь ли я… что сделать?! — Руперт остановился как вкопанный и ошарашено уставился на Леони, старательно шуршавшую кринолином.

Она нетерпеливо топнула ногой.

— Пофехтовать на шпагах!

— Проклятье, что это значит?! Ну ладно, так уж и быть, я пофехтую с вами.

— Большое спасибо! — На радостях Леони сделала огромный прыжок, но тут же снова засеменила, поскольку именно такой способ передвижения мадам Филд почитала convenable. — Видите ли, Монсеньор обучил меня приемам фехтования, но он уехал, а мадам Филд не слишком умелая дуэлянтка. Я как-то раз уговорила ее пофехтовать…

— Дорогая моя, за этим вам следовало обратиться к Энтони Меривалю. Я, конечно, признаю, что Джастин прекрасный фехтовальщик, но Энтони однажды чуть не одолел его.

— Ага! Я так и знала, что здесь кроется какая-то тайна! Скажите, Монсеньор заигрывал с леди Дженнифер?

— Да он удрал с ней прямо на глазах у бедняги Энтони!

— Vraiment?[48] Думаю, ей это не понравилось.

— Конечно, нет. А какой бы женщине понравилось?

— Ну, я бы не возражала, — безмятежно обронила Леони. — Но леди Мериваль — это совсем другое дело! Она тогда уже была замужем?

— Ни черта подобного! Джастин, как правило, не связывается с замужними дамочками. Он сам хотел на ней жениться.

— Жениться? Из этого ничего не вышло бы, — Леони осуждающе покачала головой. — Она бы его утомила. Значит, милорд Мериваль пришел Дженнифер на помощь?

— Да, и попытался вызвать Джастина на дуэль à outrance[49]. Их растащил Эдди Марлинг. Но разругались они вдрызг! И до сих пор не разговаривают. Чертовски неудобно, если учесть, что Мериваля мы знаем с детского возраста. Да и Марлинг не слишком жалует Джастина.

— О! — презрительно протянула Леони. — Мистер Марлинг очень добрый человек, но не слишком умный.

— Да уж, только глупец мог жениться на нашей Фанни.

— Странная у вас семья. Каждый терпеть не может всех остальных. Впрочем, нет, леди Фанни иногда любит Монсеньора!

— Всему виной наша покойная матушка. Она славилась своей вспыльчивостью. Да и старикан герцог тоже не принадлежал к лику святых! Не удивительно, что мы то и дело рычим друг на друга, как собаки.

Молодые люди подошли к конюшне, где Руперт оставил свою лошадь. Его светлость побеседовал с конюхом, а затем принялся осматривать лошадей. Когда Леони и Руперт вернулись домой, им казалось, что они знают друг друга тысячу лет. Его светлости настолько понравилась воспитанница брата, что он решил задержаться в Меривале. Доселе Руперту не доводилось встречать девушку, которая вела бы себя с непринужденностью мальчишки и при этом, судя по всему, не ждала, что он кинется увиваться за нею. Месяц назад Руперт целую неделю посвятил ухаживаниям за Джулией Фолкнер, но подобные развлечения ему обычно быстро надоедали; после недели бестолковой суеты он принял твердое решение избегать женского общества. Но дружеское расположение Леони и ее необычные манеры никак не вписывались в представления о том, какой должна быть истинная дама, а потому Руперт счел, что новая приятельница внесет в его унылую жизнь приятное разнообразие. К тому же Леони была слишком юна, а Руперт в качестве возлюбленных предпочитал зрелых дам. Он рассчитывал на несколько недель веселого времяпрепровождения, не замутненного мыслями о женитьбе и прочей несусветной ерундой.

На следующий день он явился вновь. Открывший дверь лакей сообщил, что Леони ожидает в картинной галерее. Руперт галопом поднялся наверх и обнаружил, что Леони нетерпеливо расхаживает в камзоле и панталонах, разглядывая портреты его предков.

— Вот это да! — его светлость восхищенно присвистнул. — Здорово!

Леони быстро обернулась и приложила палец к губам.

— Где мадам?

— Кузина Генриетта? Я ее не видел. Леони, тебе следует всегда ходить в панталонах. Клянусь честью, они тебе дьявольски идут!

— Я тоже так считаю. — Леони горько вздохнула. — Но если ты скажешь об этом мадам Филд, она страшно разволнуется и непременно упадет в обморок. Я принесла рапиры.

— Так мы все-таки будем фехтовать, моя дорогая амазонка?

— Ты же сказал, что согласен!

— Ну, как пожелаешь! Черт, хотел бы я сейчас видеть лицо несравненной Джулии! — Руперт хихикнул.

Леони прыснула. Его светлость уже успел поведать ей о Джулии Фолкнер. Из рассказа Руперта Леони заключила, что большей курицы свет не видывал.

— Вряд ли я бы ей понравилась, — выговорила она сквозь смех и ткнула пальцем в сторону портретов. — Вот этот господин довольно симпатичный. Немного похож на Монсеньора.

— Боже, дитя мое, это же Хьюго Аластер! Чертовски распутный тип! Вообще, наши предки — на редкость мрачное сборище; заметь, у каждого на лице имеется презрительная усмешка, ну точь-в-точь как у Джастина. Ты только взгляни сюда, это мой достопочтенный родитель.

Леони посмотрела на лицо Рудольфа Аластера, искаженное гнусной ухмылкой, и нахмурилась.

— Он мне не нравится.

— А он никому никогда и не нравился, дорогая. А вот ее милость. Наша матушка, как и ты, была француженкой. Боже, видела ли ты когда-нибудь такую линию рта? Восхитительная, но при этом выдает дьявольский темперамент.

Леони перешла к последнему портрету. Глаза ее наполнились благоговейным ужасом.

— Это Монсеньор?

— Написано год назад. Неплохо, правда?

Из-под полуопущенных век на них смотрели проницательные темные глаза.

— Да, неплохо, — прошептала Леони. — Наверное, Монсеньор был не в самом лучшем настроении, когда писался этот портрет.

— Ну и взгляд, не правда ли?! Впечатляет, но, бог ты мой, не лицо, а маска! Никогда не доверяй Джастину, дитя мое, он самый настоящий дьявол.

Щеки Леони мгновенно стали пунцовыми.

— Ничего подобного! А ты, Руперт, совершеннейший глупец!

— Но это же истинная правда, Леони! Говорю тебе, мой брат — сатана! Уж я-то, черт возьми, знаю! — Его светлость обернулся как раз вовремя, ибо Леони успела обнажить рапиру. — Эй! Что ты собираешься?.. — не договорив, Руперт метнулся к массивному креслу и укрылся за его спинкой.

Леони с горящими глазами угрожающе размахивала рапирой. Его светлость попытался загородиться креслом. Леони продолжала наступать; Руперт отшвырнул кресло в сторону и со всех ног припустил к лестнице, давясь от смеха. Леони следовала по пятам. Наконец она загнала его светлость в угол, Руперт вскинул руки.

— Хватит, Леони, хватит! Ты меня чуть не прикончила! Колпачок с рапиры наверняка соскочил! Черт тебя побери, ты настоящее чудовище! Прекрати же! Ну что за характер!

Леони неохотно опустила рапиру.

— Я чуть не убила тебя. — Она перевела дух. — И убью, если ты еще раз скажешь что-нибудь плохое про Монсеньора. Выходи, трус!

— Хорошенькое дело! — Руперт опасливо опустил руки.

Леони взглянула на него и расхохоталась. Руперт выбрался из угла, приглаживая растрепавшиеся волосы.

— Ну и вид! — Леони зашлась в новом приступе смеха.

Руперт мрачно смотрел на девушку.

— Давай еще раз попробуем! Ты был похож на кролика!

Руперт бочком начал отступать.

— Ради бога, не надо! — взмолился он.

— Ладно, не буду. — Леони великодушно помахала рапирой. — Но не смей говорить ничего дурного про…

— Ни в коем случае! Ни слова! Клянусь! Джастин святой!

— А теперь без лишних разговоров пофехтуем, — распорядилась Леони. — Прости, что напугала тебя.

— Еще чего! — надменно возразил Руперт, окончательно придя в себя.

Глаза девушки блеснули.

— Ты же испугался! Я видела твое лицо. Это было так смешно…

— Пусть так, — его светлость пожал плечами. — Ты просто застала меня врасплох.

— Да, я плохо поступила, — виновато вздохнула Леони. — Мне очень жаль, но ты должен понять, что у меня вспыльчивый характер.

— Да уж понял, — ухмыльнулся Руперт.

— Печальное обстоятельство, n'est-ce pas? Но мне действительно очень жаль.

В эту минуту Руперт был окончательно пленен.

Глава XVI Граф де Сен-Вир навещает Англию

Шли дни, а герцог все не приезжал. Руперт и Леони совершали верховые прогулки, фехтовали и беспрестанно ссорились. Супруги Мериваль с улыбкой наблюдали за ними со стороны.

— Милая, — как-то сказал Энтони Мериваль жене, — меня не покидает странное чувство, что Леони на кого-то похожа, но на кого именно, никак не могу вспомнить.

— Не думаю, что я видела кого-то, кто хотя бы отдаленно напоминал Леони, — возразила Дженнифер. — Милорд, мне только что пришла в голову любопытная мысль: было бы чудесно, если бы Леони вышла замуж за Руперта.

— Ну, нет! — возмутился Мериваль. — Леони, конечно, сущее дитя, но Руперт рядом с ней — истинный младенец!

— Ну уж младенец. В конце концов, все жены взрослее своих мужей, Энтони.

— Уверяю тебя, я степенный мужчина средних лет!

Она ласково коснулась его щеки.

— Ты самый настоящий мальчишка. Я тебя гораздо старше, поверь.

Мериваль испуганно взглянул на жену.

— И мне это ужасно нравится, — весело добавила Дженнифер.

А в соседнем поместье тем временем Леони и ее приятель веселились вовсю. Руперт научил Леони обращаться с удочкой, и они целыми днями торчали по пояс в воде, возвращаясь домой в сумерках, усталыми, мокрыми и невероятно грязными. Руперт вел себя так, словно Леони была мальчишкой, что, разумеется, нравилось бывшему пажу. Больше всего Леони любила, когда Руперт предавался воспоминаниям о своем надменном брате. Она способна была часами внимать историям о его милости, глаза девушки при этом, казалось, так и светились, а губы повторяли каждое слово.

— Он… он ужасно важный seigneur! — как-то раз гордо объявила она, выслушав очередную историю.

— До мозга костей! Джастин ни с кем никогда не считается. И он чертовски умен. — Руперт глубокомысленно наморщил лоб. — Иногда мне кажется, что на свете нет ничего, чего бы он не знал. Один бог ведает, как ему удается всякий раз докапываться до сути вещей, но всегда получается именно так. Страшно неудобно, должен заметить. От Джастина невозможно ничего скрыть. И он всегда появляется, когда меньше всего этого ожидаешь. О, мой братец проницателен, дьявольски проницателен!

— Думаю, ты все-таки немножко любишь его, — вынесла вердикт Леони.

— Черта с два! Да, Джастин порой бывает чертовски мил и обходителен, но такое случается крайне редко! Знаешь, таким братом можно гордиться, но держаться от него лучше подальше.

— Как жаль, что его сейчас с нами нет, — вздохнула Леони.

Как-то раз Мериваль, направляясь в соседнюю деревушку, повстречал парочку, выбравшуюся на очередную прогулку. Он еще издалека заприметил два неясных пятна, в скором времени превратившиеся в двух всадников, с бешеной скоростью мчавшихся в его сторону. Увидев Мериваля, Леони натянула поводья. Девушка раскраснелась, огненно-медные волосы разлохматились. Секунду спустя приблизился и Руперт, лицо его было угрюмо.

— Ну что за глупец этот Руперт! — крикнула Леони, переводя дух.

— Она меня загнала, — пробурчал его светлость.

— Мог бы остаться дома! — Леони вздернула подбородок.

Последовала бурная перепалка, вызвавшая у Мериваля улыбку.

— Недавно Дженнифер обозвала меня мальчишкой, но в сравнении с вами я чувствую себя седовласым старцем. Доброго пути! — Он помахал рукой и продолжил свой путь.

Уладив в деревне дела, Мериваль заглянул в таверну, чтобы пропустить стаканчик-другой. В дверях он столкнулся с высоким господином.

— Прошу прощения, сэр, — извинился Мериваль и остолбенел. — Сен-Вир! Что вы здесь делаете, граф? Я и понятия не имел…

Сен-Вир раздраженно отпрянул, но затем поклонился и заговорил если не радушным, то, во всяком случае, вежливым тоном.

— Ваш покорный слуга, Мериваль. Вот уж не думал встретить вас здесь.

— Как и я вас. Более странное место и придумать трудно! Что привело вас в нашу глушь?

Сен-Вир на мгновение замялся.

— Решил навестить друзей, — объяснил граф после паузы. — Они живут на севере, отсюда до них примерно день пути. Моя шхуна бросила якорь в Портсмуте. — Француз раздраженно махнул рукой. — Да вот пришлось задержаться: легкое недомогание. Думаю, на моем месте вы поступили бы точно также. Глупо являться в гости больным.

Меривалю вся эта история показалась весьма странной, а поведение Сен-Вира и вовсе выглядело неестественным, но хорошее воспитание не позволило ему выказать недоверие.

— И очень удачно, дорогой граф! Приезжайте к нам обедать. Я познакомлю вас с женой.

Казалось, Сен-Вир колеблется.

— Но я собирался завтра отправиться в путь.

— В таком случае приезжайте сегодня вечером.

Сен-Вир раздраженно передернул плечами, что не укрылось от глаз Мериваля.

— Eh bien, вы очень любезны, месье. Благодарю вас.

Тем же вечером он прибыл в Мериваль. Поздоровавшись с хозяином, француз припал к руке Дженнифер.

— Очень рад, мадам. Я давно мечтал познакомиться с женой моего старинного друга. Поздравлять вас, наверное, поздновато, Мериваль?

Энтони рассмеялся.

— Мы женаты уже шесть лет, граф.

— Наслышан о красоте баронессы, — чопорно возвестил Сен-Вир.

Дженнифер высвободила руку из ледяных пальцев графа.

— Не соблаговолите ли присесть, месье? Всегда рада видеть друзей моего мужа. Куда вы направляетесь?

Сен-Вир неопределенно махнул рукой.

— На север, мадам. Собираюсь навестить приятеля. Его зовут Чолмер.

Мериваль наморщил лоб.

— Чолмер? Сдается мне, я никогда не слышал…

— Он живет очень уединенно, — быстро проговорил Сен-Вир и снова повернулся к Дженнифер. — Мадам, мне кажется, я встречал вас в Париже?

— Нет, сэр, я никогда не покидала пределов Англии. Вот мой муж время от времени наведывается на вашу родину.

— Мериваль, в следующий раз вы должны захватить с собой мадам, — тонкие губы Сен-Вира растянулись в светской улыбке. — Надеюсь, теперь мы будем видеться чаще?

— Ну не так часто, как в былые времена, — усмехнулся Мериваль. — Моя жена не питает склонности к светской жизни.

Дворецкий объявил, что обед подан, и все трое проследовали в соседнюю комнату. Граф встряхнул салфетку.

— Вы живете в очаровательном месте, мадам. Леса здесь превосходные.

— Вокруг поместья Эйвон они еще чудеснее, — отозвался Мериваль и с легкой усмешкой добавил: — Там имеются великолепные дубы!

— А, Эйвон! Я с огорчением узнал, что герцог сейчас в отъезде. Я надеялся заглянуть к нему, но, видно, не судьба.

В памяти Мериваля словно звякнул колокольчик. Кажется, много лет назад имел место некий скандал, связанный с именами герцога Эйвона и графа де Сен-Вира…

— Насколько я знаю, Эйвон в Лондоне. У нас гостит лорд Руперт, а сейчас он обедает в поместье брата с мадам Филд и мадемуазель де Боннар, воспитанницей герцога.

Бокал в руке Сен-Вира отчетливо дрогнул.

— Мадемуазель де?..

— Боннар. Вы разве не слышали, что Эйвон удочерил юную девушку?

— До меня доходили слухи, — медленно ответил Сен-Вир. — Так, значит, она здесь?

— До поры до времени. Думаю, скоро Эйвон представит ее свету.

— Vraiment? — Граф пригубил вино. — Юная девушка, должно быть, скучает.

— Думаю, она чувствует себя превосходно, — возразил Мериваль. — В Эйвоне хватает развлечений. Они с Рупертом, как малые дети, дни напролет играют в лесу в прятки.

— Правда? — Сен-Вир слегка склонил голову. — А герцог, как вы говорите, в Лондоне?

— Я не уверен. Никогда не знаешь, куда Эйвон отправится в следующую минуту. Думаю, Леони ожидает его приезда со дня на день.

— Очень жаль, что я не смог повидать герцога, — задумчиво вымолвил Сен-Вир.

После обеда они с Меривалем уселись играть в пикет. В разгар партии дверь гостиной распахнулась, и на пороге возник Руперт.

— Гром и мол… Ваш покорный слуга, граф, — сдержанно сказал он и подошел к Дженнифер. — Что здесь делает этот гнусный тип? — прошипел он ей на ухо.

Она приложила палец к губам и одарила Руперта свирепым взглядом.

— Граф только что выразил сожаление, что не застал твоего брата, Руперт.

Его светлость изумленно уставился на Сен-Вира.

— Да? Надо же! Смею вас заверить, сэр, мой брат будет страшно огорчен. Вы специально приехали, чтобы нанести ему визит?

Уголки губ графа едва заметно дернулись.

— Нет, милорд. Я направляюсь к друзьям, но решил по пути заглянуть к его милости.

— Можете передать через меня все, что вы хотели ему сказать, сэр, — Руперт чопорно поклонился.

— Cela ne vaut pas la peine, m'sieur[50].

Едва француз успел удалиться в свою комнату, как Руперт коршуном набросился на Мериваля.

— Черт бы тебя побрал, Тони, зачем ты пригласил этого надутого индюка?! Что он вообще делает в Англии? По твоей милости я должен любезничать со всякими мерзавцами.

— Ну, насчет любезности ты явно преувеличил, — усмехнулся Мериваль. — Между Сен-Виром и твоим надменным братцем что-то произошло?

— Произошло?! Да они злейшие враги, дорогой ты мой незнайка! Этот французский осел оскорбил наше имя! Так ты ничего не знаешь? М-да, и как это тебе удается, старина… Сен-Вир ненавидит наше семейство лютой ненавистью. Много лет назад он вздумал выпороть Джастина. Ты представляешь?

Тут на Мериваля снизошло озарение.

— Вспомнил! Зачем же, в таком случае, он делает вид, будто жаждет встретиться с Аластером?

— Мне он не понравился, — встревоженно вмешалась Дженнифер. — У меня мурашки по коже от его взглядов. Мне кажется, это очень дурной человек.

— Странно… — Руперт запнулся, — вам не показалось, что Сен-Вир дьявольски похож на Леони?

Мериваль вздрогнул.

— Точно! А я все гадал, кого же она мне напоминает! Что бы все это могло значить?

— И вовсе Леони на него не похожа! — вспылила Дженнифер. — Вас вводят в заблуждение рыжие волосы. У Леони очаровательное маленькое личико, а у этого человека черты грубые и неприятные!

— Рыжие волосы и темные брови, — пробормотал Руперт. — Тысяча чертей, боюсь, за этим кроется больше, чем мы подозреваем! Похоже, Джастин затеял какую-то тонкую игру. Будь я проклят, если это не так!

Мериваль вымученно рассмеялся.

— Да какую еще игру, пустомеля?

— Не знаю, Тони, не знаю. Но если бы ты прожил с Джастином столько лет, сколько я, ты не стал бы смеяться. Могу поклясться, Джастин не забыл той ссоры! Он никогда ничего не забывает. Помяните мое слово!

Глава XVII О похищении, погоне и смятении

— Parbleu! — негодовала Леони. — Глупый Руперт, как всегда, опаздывает!

— Милая моя, — укоряюще отозвалась кузина Генриетта, методично перебирая спицами. — Что за выражения! Это не приличествует юной даме! Я вынуждена просить тебя…

— Сегодня я никакая не дама, — взорвалась Леони. — Я хочу, чтобы приехал Монсеньор!

— Дорогая, вряд ли уместно…

— Ба! — с этим Леони и удалилась.

Девушка поднялась в свою комнату, села у окна и печально воззрилась на верхушки деревьев.

— От Монсеньора уже две недели нет писем, — бормотала Леони. — А ведь он говорил, что скоро приедет. Voyons, пора бы и сдержать свое обещание! И чертов Руперт где-то шляется. — Глаза Леони сверкнули. Она вскочила. — А что, если я подшучу над Рупертом?!

Она лихорадочно извлекла из шкафа свой мальчишеский костюм и быстро избавилась от юбок. Медные волосы успели отрасти, но не настолько, чтобы их нельзя было упрятать под беретку. Леони встряхнула мягкие локоны, презрев услуги гребня, натянула рубаху, панталоны, камзол, подхватила треуголку и осторожно спустилась по лестнице. К счастью, кузина Генриетта успела ретироваться в свою комнату, и Леони оказалась избавлена от очередной нотации. Девушка впервые осмелилась покинуть пределы замка в мальчишеском обличье; глаза ее так и сверкали. Леони знала, что Руперт, несмотря на внешнюю распущенность, к приличиям относится с необъяснимой щепетильностью.

Он, несомненно, будет потрясен, когда увидит, что она расхаживает в мальчишеском наряде! Леони вприпрыжку пересекла открытое пространство перед замком и перешла на шаг, только когда оказалась недоступной укоряющему взгляду мадам Филд. Добравшись до середины луга, отделявшего конюшни от замка, Леони увидела Руперта, который со шляпой под мышкой беспечно шагал в сторону основного здания. Она сложила руки и радостно прокричала:

— Эгей, Руперт!

Его светлость заметил девушку, на мгновение замер, затем со всех ног рванул навстречу.

— Черт побери, что ты еще надумала?! — проорал он в ответ. — Это неслыханно! И пусть меня повесят, если я не прав! А ну марш домой, глупая девчонка!

— И не подумаю, милорд! — расхохоталась Леони и помчалась прочь. — Попробуй догони!

— Думаешь, не догоню? — разъярился Руперт и, отшвырнув шляпу, припустил за девушкой.

Леони, давясь от смеха, нырнула в лес и понеслась что было сил. Она не сомневалась, что, если Руперт ее догонит, то схватит в охапку и отконвоирует к кузине Генриетте.

— Ну, смотри же! — бушевал его светлость, продираясь сквозь кусты. — Черт, я порвал рейнские кружева, они стоили мне пятнадцать гиней! Куда ты подевалась, чертова пигалица, чума тебя побери?!

Леони счастливо хихикнула и оглушительно прокукарекала. Тут же раздался громкий хруст — Руперт ломился напрямую сквозь заросли дикой малины. Леони решила было повернуть назад, чтобы сбить его светлость со следа, но в это мгновение за деревьями мелькнула дорожная карета. Девушка удивленно остановилась и выглянула из-за невысокого куста терновника. Вдали чертыхался Руперт. Леони повернула голову, чтобы окликнуть его, и тут с изумлением обнаружила, что по тропинке шагает не кто иной, как граф де Сен-Вир. Лицо его было угрюмо, тонкие губы плотно сжаты. Француз поднял голову и в свою очередь заметил девушку.

— Доброе утро, паж Леон! — голос его был полон яда. — Я и не рассчитывал, что так быстро разыщу тебя. Похоже, удача сегодня на моей стороне.

Леони попятилась. В голове зазвучало предостережение Эйвона.

— Bonjour, m'sieur, — проговорила она, недоумевая, что Сен-Вир делает во владениях герцога и зачем он вообще приехал в Англию. — Вы приехали повидаться с Монсеньором? — спросила она, наморщив лоб. — Его здесь нет.

— Как мне не повезло! — Сен-Вир шагнул к девушке.

Леони съежилась и, охваченная необъяснимым страхом, закричала:

— Руперт, Руперт, à moi[51]!

Сен-Вир прыжком преодолел пространство, отделявшее его от Леони, одной рукой зажал девушке рот, а другой обхватил за талию. Леони попыталась вырваться, но Сен-Вир сгреб ее в охапку и потащил к карете. Девушка, не раздумывая, впилась зубами в ладонь, зажимавшую ей рот. Последовало приглушенное проклятие, хватка ослабла, Леони мотнула головой и закричала что было мочи.

— Руперт, Руперт, on m'emporte[52]! A moi, à moi, à moi!

Голос Руперта послышался совсем рядом.

— Кто… что?.. Что за черт?..

Сильные руки закинули Леони в карету, девушка яростно вскочила и попыталась выпрыгнуть, но те же руки грубо впихнули ее обратно. Послышался голос Сен-Вира, в следующий миг граф оказался рядом с Леони, и карета рванула вперед.

Когда разгоряченный и растрепанный Руперт выскочил на дорогу, он успел лишь увидеть, как карета скрывалась за поворотом.

Поначалу у молодого человека возникло подозрение, что Леони решила подшутить над ним, но в голосе девушки слышался неподдельный страх. А тут еще какая-то карета! Не мешкая ни секунды, Руперт помчался в направлении деревни; ему и в голову не пришло вернуться в конюшню за лошадью. Он бежал изо всех сил, парик съехал на бок, разорванные кружева развевались нелепыми флажками. Карета давно скрылась из вида, а Руперт все бежал и бежал, пока окончательно не выдохся. Он перешел на шаг, отдышался и снова рванул вперед, с усмешкой подумав, до чего ж комично, должно быть, выглядит со стороны. Руперт представления не имел, кто мог похитить Леони; ясно было лишь одно — в данный момент девушка находится в карете. Жажда приключений, до сих пор дремавшая в младшем представителе рода Аластеров, внезапно пробудилась, и Рупертом сейчас владело одно-единственное желание — во чтобы то ни стало догнать проклятую карету! Спустя полчаса его светлость ворвался в деревню.


Кузнец, трудившийся у себя во дворе, так и замер с открытым ртом при виде живописной фигуры, возникшей в воротах.

— Эй, приятель! — выдохнул его светлость. — Здесь проезжала карета. Куда она направилась?

Кузнец медленно закрыл рот.

— К вашим услугам, милорд.

— Черт тебя побери! Карета!

— К вашим услугам, милорд, — недоуменно повторил кузнец.

— Карета проезжала? — прорычал Руперт.

Наконец до кузнеца дошло.

— Ну, да, ваша светлость, она останавливалась у постоялого двора. Уехала минут двадцать назад.

— Двадцать минут?! Проклятие! Куда она уехала?

Кузнец покачал головой.

— Простите, ваша светлость, но я за ней не следил.

Владелец постоялого двора оказался более сообразительным малым. Он суетливо выскочил навстречу его светлости.

— Милорд! Что-то случилось? Ваша светлость потеряли шляпу! Ваш камзол, сэр…

— К черту мой камзол! К черту шляпу! Карета! Куда она подевалась?

— Карета французского господина, сэр?

Руперт подпрыгнул.

— Французского? Французского?! Так вот оно что? Значит, это проклятый граф! Но какого дьявола ему потребовалась Леони?

Хозяин сочувственно смотрел на него.

— Эля! — потребовал Руперт и рухнул на стул. — А также лошадь и пистолет.

Эти слова повергли хозяина в еще большее недоумение, но тем не менее он без лишних разговоров принес большую кружку эля. Руперт залпом проглотил ее содержимое и сделал глубокий вдох.

— Карета здесь останавливалась? Вы видели в ней воспитанницу моего брата?

— Госпожу Леони, милорд? Конечно, нет! Французский господин не выходил из кареты. Судя по всему, он очень торопился.

— Мерзавец! — сжал кулаки его светлость.

Хозяин отшатнулся.

— Да не ты, глупец! — простонал Руперт. — Зачем карета останавливалась?

— Сэр, он не успел заплатить за номер, да и его вещи оставались здесь. Слуга спрыгнул с козел, вбежал в таверну, расплатился, схватил вещи своего господина, и карета тут же уехала. Я даже не успел перевести дух. Странные люди, эти французишки, еще утром я понятия не имел, что этот господин собирается уезжать. Они мчались как сумасшедшие, отродясь не видывал таких отличных лошадей!

— Будь проклята его грязная душонка! — взорвался Руперт. — Не может быть сомнений, это все его дьявольские козни! Коня, Флетчер, коня!

— Коня, сэр?

— Черт, разве я прошу корову? Коня, и побыстрее!

— Но, милорд…

— Чтоб тебя повесили, пройдоха! Найди мне коня и пистолет!

— Но, милорд, у нас здесь нет скаковых лошадей! У фермера Джайлза имеется рабочая лошадка, но…

— Нет коня? Черт, это невыносимо! Тогда приведи мне то животное, которое сейчас подковывает кузнец! Ступай!

— Но, милорд, это лошадь мистера Манверса, и…

— К черту мистера Манверса! Ладно, я пойду сам! Нет, постой! А пистолет?

Хозяин был обескуражен.

— Милорд, вам, наверное, голову напекло!

— Напекло в это время года? — раздраженно прорычал Руперт. — А ну живо найди мне пистолет!

— Хорошо, милорд. — Флетчер поспешно удалился.

Руперт вернулся в кузницу. Кузнец упоенно колотил по наковальне.

— Когейн! Когейн, ты слышишь меня?

Кузнец прекратил колотить.

— Да, милорд?

— Поскорее заканчивай работу! Мне нужна эта лошадь.

Когейн изумленно распахнул рот.

— Но эта лошадь не принадлежит его милости, сэр…

— Гром и молнии, да на кой его милости сдалась такая кляча? Ты что, за дурака меня принимаешь?

— Ваша светлость, это кобыла мистера Манверса!

— Да пусть хоть самого дьявола! — взъярился Руперт. — Мне она нужна, и не будем больше толковать об этом! Сколько тебе требуется времени?

— Четверть часа, сэр, может, немного больше.

— Дам гинею, если поторопишься! — Руперт пошарил в карманах и извлек оттуда две кроны[53]. — Возьмешь гинею у Флетчера, — добавил он, пряча кроны обратно в карман. — Да не смотри так на меня! Давай берись за свою кувалду, пока я не привел тебя в чувство!

Подбодренный таким энергичным напутствием, кузнец споро принялся за дело.

— Конюх мистера Манверса отправился на ферму Фоли, милорд. Что, по мнению вашей чести, я должен ему сказать, когда он вернется?

— Передай ему, что лорд Руперт Аластер от всей души благодарит мистера Манверса — а кто такой, черт побери, это Манверс? — за то, что тот согласился одолжить свою кобылу. — Руперт обошел животное. — И это лошадь? Мешок с костями, вот что это такое, а не лошадь! Человеку непозволительно владеть подобным пугалом! Ты слышишь меня, Когейн?

— Да, милорд.

— Как закончишь работу, приведи эту скотину к постоялому двору.

Руперт вернулся в таверну, где его уже поджидал Флетчер с большим пистолетом в руках.

— Заряжен, сэр, — испуганно сообщил хозяин постоялого двора. — Милорд, вы уверены, что с вами все в порядке?

— Не имеет значения! Так куда уехала карета?

— В сторону Портсмута, сэр, насколько я могу судить. Но я надеюсь, ваша светлость не собирается преследовать ее?

— Что еще скажешь, болван? Мне нужна шляпа. Найди мне шляпу, черт возьми!

Флетчер подчинился.

— Если ваша светлость соблаговолит примерить мою выходную…

— Вот это?! Ну… что ж… я заплачу, когда вернусь. Да где же этот чертов Когейн? Он что, всю ночь собирается возиться с этой скотиной? Бог мой, я отстаю уже на час, никак не меньше!

Через пару минут появился Когейн, ведя под уздцы многострадальную кобылу. Руперт спрятал пистолет в седельную кобуру, затянул подпругу и вскочил в седло. Кузнец несмело заговорил:

— Милорд, мистер Манверс весьма вспыльчивый господин, и, честно говоря…

— К черту мистера Манверса! Этот болван, которого я и в глаза не видел, мне чертовски надоел! — взвился Руперт и пришпорил лошадь.

Очень быстро выяснилось, что позаимствованную кобылу никак нельзя отнести к горячим скакунам. У нее имелись свои представления о перемещении в пространстве, каковых она неукоснительно и придерживалась к огромному негодованию его светлости. Лишь к четырем часам пополудни Руперт добрался до Портсмута, изрядно утомив и себя, и несчастное животное.

Его светлость прямиком устремился к набережной; там он выяснил, что частная шхуна, стоявшая на якоре в течение трех дней, отчалила менее часа назад. Руперт в сердцах швырнул оземь шляпу почтенного Флетчера.

— Чума меня побери, опоздал!

Начальник порта с вежливым удивлением наблюдал за его светлостью.

— Скажите-ка любезный, — Руперт спрыгнул на землю, — не было ли на шхуне одного мерзавца-француза?

— Да, сэр, на борт судна поднялся рыжеволосый иностранец, его сопровождал молодой человек, по всей видимости сын.

— Сын?!

— Да, сэр, похоже, малый не совсем здоров. Француз сказал, что у него лихорадка. Он завернул его в огромный плащ и на руках поднял на борт. Я еще сказал Джиму, что не дело тащить мальчишку в море, коль он болен.

— Подсыпал снотворного, как пить дать! — разъярился Руперт. — Он заплатит мне, за все заплатит! Нет, каков наглец — увезти ее во Францию! Что, черт побери, ему от нее потребовалось? Эй, любезный! Когда отправляется в Гавр следующий корабль?

— Сэр, его не будет до среды.

Несмотря на плачевное состояние кружев и заляпанный грязью камзол, начальник порта ни на минуту не усомнился, что перед ним благородный господин.

Руперт печально оглядел себя.

— Ну и вид у меня. А это что? — он ткнул в утлое суденышко, груженное кипами материи. — Куда направляется эта посудина?

— В Гавр, сэр, но, как вы видите, это всего лишь торговец.

— Когда он снимается с якоря?

— Сегодня вечером, сэр. Он и так уже задержался на два дня в ожидании попутного ветра.

— Годится, — обронил Руперт. — Где хозяин?

— Но это старая грязная посудина, сэр, и вам не…

— Грязная? Черт возьми, не знаю, кто из нас грязнее! — хохотнул Руперт. — Разыщи капитана и скажи ему, что я хочу нынче же вечером переправиться во Францию.

Начальник порта удалился и вскоре привел крепкого детину в домотканой одежде, с окладистой черной бородой. Детина флегматично оглядел Руперта и, вынув изо рта глиняную трубку, отчетливо произнес два слова:

— Двадцать гиней.

— Что? — его светлость так и подскочил. — Десять и ни фартингом больше, проходимец!

Бородач пренебрежительно сплюнул в море, не удостоив просителя ответом. Глаза Руперта гневно сверкнули. Он похлопал детину хлыстом.

— Приятель, я лорд Руперт Аластер. Получишь от меня десять гиней и лохань проклятий!

Начальник порта встрепенулся.

— Я слышал, милорд, что "Серебряная королева" его милости стоит на якоре в Саутгемптонской бухте.

— Пошли вы к черту вместе с Джастином! — огрызнулся Руперт. — Он же всегда держал яхту здесь!

— Может, сэр, вам лучше отправиться в Саутгемптон…

— К черту! А вдруг посудина в ремонте? Нет! Итак, приятель, десять гиней!

Начальник порта отвел детину в сторону и что-то быстро зашептал ему на ухо. Вскоре он вернулся и обратился к Руперту:

— Полагаю, милорд, пятнадцать гиней будет справедливой ценой.

— Согласен на пятнадцать! — быстро согласился Руперт, подумав про две кроны, жалко позвякивавшие в кармане. — Мне только надо продать лошадь.

— Мы отплываем в шесть часов и ни минутой позже, — пробасил бородач и удалился.

Руперт отправился в город и, к величайшему своему удивлению, исхитрился продать кобылу мистера Манверса за двадцать гиней. Совершив сделку, он вернулся на набережную, отыскал постоялый двор, привел себя в порядок и подкрепился пуншем. После этой процедуры он поднялся на борт хлипкого суденышка и устроился на канатной бухте, весьма довольный как предстоящим приключением, так и собственной персоной.

— Ей-богу, никогда не участвовал в такой безумной гонке! — заметил он, обращаясь к небесам. — Итак, Сен-Вир похищает Леони неизвестно с какой надобностью и исчезает в неведомом направлении. Я же иду по их следу с пятью гинеями в кармане и чужой шляпой на голове. И что мне делать, когда я найду эту дурочку? — Руперт задумался. — Чертовски непонятное дело, — заключил его светлость. — Могу поклясться, что за всем этим стоит Джастин. А где, черт возьми, мой братец? — Внезапно он запрокинул голову и расхохотался. — Черт побери, многое бы я дал, чтобы увидеть лицо кузины Генриетты, когда она обнаружит, что я удрал с Леони! Отличная интрига: я не знаю, где Леони, она не знает, где я, а в Эйвоне не знают, где мы оба!

Глава XVIII Мистер Манверс приходит в ярость

Мадам Филд пребывала в неописуемом волнении — близился вечер, а Леони и Руперт все не возвращались. Окончательно исстрадавшись, кузина Генриетта отправила в соседнее поместье гонца выяснить, не задержались ли там два юных разгильдяя. Через полчаса лакей вернулся вместе с Меривалем. Энтони стремительно вошел в гостиную. При его появлении мадам Филд вскочила на ноги.

— О, лорд Мериваль! Вы привели дитя домой? Я так беспокоилась, в последний раз я видела Леони в одиннадцать часов утра, может чуть раньше, может чуть позже, я точно не помню. Руперт тоже пропал, вот я и подумала, что, наверное, они у вас…

Мериваль прервал этот словесный поток.

— Руперт ушел рано утром, и с тех пор я никого из них не видел.

Кузина Генриетта уронила веер и зарыдала.

— О боже, боже, Джастин поручил мне приглядывать за бедной девочкой! Но откуда мне было знать — это же его собственный брат! О, неужели… неужели они убежали?

Мериваль бросил в кресло шляпу.

— Леони с Рупертом? Полная чушь! Этого просто не может быть!

— Она всегда отличалась необузданностью нрава! — причитала мадам. — А Руперт такой легкомысленный! Что же мне делать, милорд? Что мне делать?

— Первым делом, прекратите рыдать, — распорядился Мериваль. — Я убежден, что никто никуда и ни с кем не сбежал. Ради бога, мадам, успокойтесь.

Но кузина Генриетта, к его ужасу, зарыдала еще пуще, диванная обивка потемнела от слез за считанные секунды. Мериваль жестом подозвал слугу.

— Скачи обратно в Мериваль, милейший, и попроси миледи Дженнифер как можно скорее приехать сюда, — велел он, с беспокойством поглядывая на истекавшую слезами мадам Филд. — И позови камеристку! Возможно, наши детки решили подшутить над старшими, — пробормотал он про себя. — Мадам, не стоит предаваться скорби раньше времени!

Вскоре примчалась камеристка мадам Филд, прихватив внушительный сосуд с нюхательной солью. Вдохнув чудодейственное средство полной грудью, кузина Генриетта пришла в себя. Она поудобнее устроилась на диване и принялась призывать небеса в свидетели, что старалась следить за Леони, как могла. На все вопросы Мериваля почтенная леди слабым голосом отвечала: она никак не ожидала подобного вероломства и теперь даже думать не смеет, что скажет Джастин. Через полчаса прибыла леди Мериваль.

— Мадам Филд! Что случилось? Энтони, они не вернулись? Наверняка, эти озорники решили нас попугать! Не расстраивайтесь, дорогая, негодники скоро объявятся, и мы зададим им хорошую трепку. — Дженнифер присела рядом с Генриеттой и ласково погладила ее по руке. — Ну-ну, я уверена, ничего серьезного не произошло. Наверное, они просто заблудились.

— Голубушка, Руперт знает каждый дюйм окрестных лесов. — Мериваль повернулся к лакею. — Милейший, сходи-ка на конюшню и посмотри, на месте ли лошади милорда и госпожи Леони.

Через четверть часа слуга вернулся с известием, что лошади стоят в деннике. Генриетта Филд зарыдала пуще прежнего. Мериваль нахмурился.

— Ничего не понимаю… Если бы они убежали…

— Энтони, неужто ты всерьез думаешь, что такое возможно? — ужаснулась Дженнифер. — Не верю! Леони ни о ком, кроме герцога, и не помышляет, что же касается Руперта…

Мериваль резко вскинул руку.

— Тихо!

Дженнифер прислушалась. Донесся конский топот и хруст гравия под колесами. Кузина Генриетта резво вскочила.

— Слава небесам, они вернулись! Вернулись! Не сговариваясь, Меривали поспешили в холл.

Входная дверь распахнулась, и на пороге возник Эйвон. На нем был его излюбленный пронзительно-розовый камзол, поверх которого герцог небрежно накинул плащ с кокетливой пелеринкой; ноги обтянуты до блеска начищенными сапогами из мягкой кожи. Его милость поднес к глазам монокль и внимательно оглядел чету Меривалей.

— Надо же! — протянул он томным голосом. — Какая неожиданная честь. Преданный слуга вашей светлости, сударыня.

— О боже! — прошептал Мериваль и покраснел, словно нашкодивший мальчишка, застигнутый на месте преступления.

Губы его милости дрогнули в улыбке. Дженнифер зарделась. Мериваль шагнул навстречу хозяину.

— Должно быть, вы считаете наше появление незаконным вторжением, — выдавил он.

— Ничуть, — поклонился герцог. — Я польщен.

Мериваль поклонился в ответ.

— Меня вызвала мадам Филд. Поверьте, это единственная причина, по которой я здесь очутился.

Герцог неторопливо снял плащ и встряхнул кружева.

— Почему бы нам не вернуться в гостиную? — предложил он. — Вас вызвала мадам Филд? — Его милость направился в гостиную, кивком пригласив Меривалей следовать за ним.

Завидев герцога, Генриетта Филд издала пронзительный вопль и рухнула на подушки.

— Боже правый, это Джастин! — пролепетала она.

Дженнифер поспешила к ней.

— Тише, дорогая, тише! Успокойтесь!

— Вы сегодня выглядите на редкость огорченной, Генриетта, — заметил его милость, изучая кузину в монокль.

— О, Джастин… кузен! Я и не подозревала! Они вели себя так невинно! Я до сих пор не могу поверить…

— Они не только вели себя невинно! У них мысли были абсолютно невинны! — фыркнул Мериваль. — Прекратите твердить, что они сбежали! Чушь!

Дженнифер благодарно взглянула на мужа.

— Энтони, ты и в самом деле так думаешь?

— Не хочу выглядеть назойливым, — вмешался герцог, — но я желал бы узнать, о чем вы столь увлеченно беседуете. Могу я полюбопытствовать, где моя воспитанница?

— В этом, — мрачно сказал Мериваль, — и заключается суть проблемы.

— Вот как! — зловеще прошептал его милость. — Продолжайте. Кузина, не могли бы вы причитать чуть тише.

Генриетта уткнулась лицом в подушку, но рыдать не перестала.

— Больше я ничего не знаю, — снова подал голос Мериваль. — С одиннадцати утра Леони и Руперта никто не видел.

— Руперта? — его милость поднял брови.

— Ваш брат уже три недели гостит у нас.

— Вы меня не перестаете изумлять, — тихо сказал Эйвон, глаза его потемнели. Он аккуратно положил на стол табакерку. — Похоже, придется разгадать эту тайну, — ровным голосом обронил он.

— Сэр! — осмелилась вставить слово Дженнифер. Его милость равнодушно взглянул в ее сторону. — Если вы думаете, что они убежали, то я уверена… я уверена, что это не так!

— Почему? — Эйвон перевел взгляд с Дженнифер на Мериваля. — Прошу вас!

Мериваль покачал головой.

— Я не смогу внятно объяснить, но готов поклясться честью, что они не были влюблены друг в друга. Эти двое резвились, как малые дети, и меня до сих пор не оставляет подозрение, что они вздумали подшутить над нами. Более того… — он запнулся.

— Да? — Эйвон ободряюще улыбнулся.

Снова заговорила Дженнифер.

— Сэр, милое дитя твердила о вас и только о вас! Леони без ума от вашей милости! — леди Мериваль слегка покраснела.

— Я тоже так думал, — с горечью пробормотал Эйвон. — Но ведь случаются и ошибки. Мне всегда казалось, что молодость тянется к молодости.

— Ничего подобного! — возразил Мериваль. — Да они беспрестанно ссорились! К тому же лошади на месте. Может, эти юные бездельники где-то прячутся, надеясь напугать нас.

В гостиную вошел лакей.

— Что? — спросил Эйвон, не поворачивая головы.

— Ваша милость, некий мистер Манверс желает поговорить с милордом Рупертом.

— Не имею счастья быть знакомым с мистером Манверсом, — бросил герцог, — но все-таки впустите его.

В гостиную ворвался маленький жилистый господин с красноватыми щеками и пылающими яростью глазами. Он гневно оглядел собравшихся и, выделив среди них герцога, выпалил:

— Вы лорд Руперт Аластер, сэр?

— Никак нет, — учтиво отозвался его милость.

Разгневанный человечек обратил взгляд на Мериваля.

— Тогда вы, сэр?

— Меня зовут лорд Мериваль, — открестился Энтони.

— Тогда где же лорд Руперт Аластер? — мистер Манверс едва сдерживался.

Его милость подцепил щепоть табаку.

— Именно это мы и хотели бы выяснить.

— Черт возьми, сэр, вы что же, разыгрываете меня? — рявкнул жилистый господин.

— Я никогда никого не разыгрываю.

— Мне нужен лорд Руперт Аластер! Я хочу с ним поговорить незамедлительно!

— В таком случае присоединяйтесь, уважаемый, — вяло ухмыльнулся Эйвон. — Мы тоже этого хотим.

— А вы, дьявол вас побери, кто такой? — взвизгнул человечек, окончательно выйдя из себя.

— Сэр, — поклонился его милость, — я и есть Дьявол. Во всяком случае, меня так называют.

Мериваль отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Мистер Манверс ошеломлено повертел головой.

— Я попал в сумасшедший дом? Кто такой этот господин?

— Герцог Эйвон, — нехотя ответил Мериваль.

Мистер Манверс хищно улыбнулся и набросился на Эйвона.

— Так значит, вы брат лорда Руперта! — мстительно выкрикнул он.

— Поверьте мне, сэр, я искренне сожалею об этом печальном обстоятельстве.

— Я хочу знать только одно, — казалось, мистер Манверс вот-вот лопнет от ярости, — где моя кобыла?

— Понятия не имею, — герцог хранил невозмутимость. — Я даже не уверен, что вполне понимаю, о чем идет речь.

— Я, по правде говоря, тоже! — усмехнулся Мериваль.

— Моя кобыла, сэр! Моя любимая кобыла! Где она? Ответьте!

— Боюсь, вам придется меня извинить, — Эйвон начал терять терпение. — Я ничего не знаю о вашем любимом животном. Честно говоря, сейчас судьба кобылы меня интересует меньше всего.

Мистер Манверс потряс кулаками.

— Не интересует! — выкрикнул он, брызгая слюной. — Мою лошадь украли!

— Я вам сочувствую, — зевнул его милость, — но не вполне понимаю, какое отношение этот прискорбный факт имеет ко мне.

Мистер Манверс треснул кулаком по столу.

— Сэр, не далее как сегодня ее украл ваш брат, лорд Руперт Аластер!

После его слов воцарилась тишина.

— Продолжайте! — потребовал Эйвон, перестав зевать. — Теперь вы нас крайне заинтересовали! Где, когда, как и почему лорд Руперт Аластер украл вашу лошадь?

— Он сделал это в деревне, сэр, сегодня утром! Должен сказать, сэр, что я считаю это величайшей наглостью, неслыханным оскорблением! Вообще-то я человек спокойный и выдержанный, сэр, но сегодня утром ваш брат передал мне…

— Так, значит, он что-то вам передал? — перебил Мериваль.

— Через кузнеца, сэр! Мой конюх отправился на этой кобыле в деревню, а она по дороге потеряла подкову. Малый отвел ее к кузнецу. Пока Когейн подковывал лошадь, мой слуга отправился на почту, чтобы выполнить данные ему поручения. — Человечек перевел дух. — Когда он вернулся, лошадь исчезла! Кузнец, черт бы побрал этого тупицу, сообщил мне, что лорд Руперт настоятельно потребовал мою лошадь, сэр! Ваш брат просил передать мне слова благодарности за то, что я любезно согласился предоставить ему свою кобылу!

— Весьма уместно! — согласился его милость.

— Черт возьми, сэр, это чудовищно!

Со стороны Дженнифер донесся сдавленный смешок.

— Несносный мальчишка! — воскликнула она. — И зачем ему вдруг понадобилась ваша лошадь, сэр?

Жилистый господин сурово посмотрел на леди Мериваль.

— В том-то все и дело, мадам! Зачем ему понадобилась моя лошадь? Это человек сумасшедший, и его нужно посадить под замок! Когейн утверждает, что лорд Руперт ворвался в деревню как самый настоящий безумец. На нем даже не было шляпы! И ни у кого из этих тупиц не хватило ума помешать ему увести мою лошадь! Скопище идиотов!

— С последним утверждением я полностью согласен, — прервал Эйвон излияния мистера Манверса. — Но я не очень понимаю, как ваши сведения могут помочь нам.

Мистер Манверс подпрыгнул.

— Сэр, я здесь вовсе не для того, чтобы вам помогать! — проорал он. — Я пришел потребовать назад свое бедное животное!

— Я бы вам ее с удовольствием вернул, если бы мог. — Его милость расцвел в любезной улыбке. — К сожалению, ваша лошадь у лорда Руперта.

— Тогда я требую возместить потерю!

— Не волнуйтесь! — дружески посоветовал Эйвон. — Вне всяких сомнений, его светлость вернет вам кобылу. Но я желал бы знать, зачем лорду Руперту понадобилась ваша лошадь и куда он на ней поехал?

— Если верить этому болвану Флетчеру, хозяину постоялого двора, то в Портсмут.

— Видимо, решил удрать из страны, — пробормотал его милость. — А была ли с лордом Рупертом дама?

— Нет, не было! Лорд Руперт помчался сломя голову вдогонку за какой-то каретой. Или что-то в этом роде.

Глаза герцога расширились.

— Кажется, я начинаю что-то понимать. Продолжайте.

Мериваль покачал головой.

— А я ничего не понимаю, — признался он. — Загадка следует за загадкой.

— Напротив, — невозмутимо ответил его милость. — Тайна близка к разрешению.

— О чем вы тут толкуете? — ярился мистер Манверс. — Объясните!

— Этого не требуется, — холодно возразил Эйвон. — Итак, вы говорите, лорд Руперт поскакал в сторону Портсмута следом за какой-то каретой? Кто находился в этой карете?

— По утверждению Флетчера, чертов француз.

Меривали вздрогнули.

— Француз? — растерянно повторил Энтони. — Но зачем Руперт…

Герцог угрюмо улыбнулся.

— Тайна раскрыта. Лорд Руперт, дражайший мистер Манверс, позаимствовал вашу лошадь, чтобы пуститься в погоню за графом де Сен-Виром.

Мериваль изумленно приоткрыл рот.

— Аластер, так вы знали, что Сен-Вир здесь?

— Нет, не знал.

— Тогда каким же образом?..

Герцог подцепил еще одну щепоть табака.

— Назовем это интуицией, дорогой Энтони.

— Но зачем Руперту преследовать Сен-Вира? И зачем Сен-Вир помчался в Портсмут? Он ведь утверждал, что намерен навестить друга на севере Англии. Это выше моего понимания!

— Меня интересует совсем другой вопрос, — вмешалась Дженнифер, — где Леони?

— Да, это поважнее, — согласился Мериваль.

— Прошу прощения, сэр, — это опять встрял мистер Манверс, — но самое главное — где моя лошадь?

Все трое обернулись к его милости в ожидании разъяснений.

— Леони, — медленно заговорил Эйвон, — в настоящее время направляется во Францию в обществе графа де Сен-Вира. Руперт, насколько я понимаю, также на пути во Францию. Я не думаю, что он успел их перехватить. Лошадь мистера Манверса, по всей вероятности, находится в Портсмуте. Если только Руперт не забрал ее с собой во Францию.

Мистер Манверс рухнул в кресло.

— Забрал… забрал мою лошадь… во Францию, сэр? Это чудовищно! Это чудовищно! Неслыханное варварство!

— Ради бога, Эйвон, выражайтесь определеннее! — взмолился Мериваль. — Зачем Сен-Вир похитил Леони? Он же ее никогда не видел!

— Напротив, он ее видел неоднократно.

Дженнифер вскочила.

— Сэр, он не причинит ей зла?

— Не причинит, миледи. — Глаза его милости сверкнули. — Он просто не успеет. За ним по пятам гонятся Руперт… и я.

— Вы?

— Разумеется. Последуйте моему примеру и положитесь на Руперта. Похоже, я теперь буду благодарен этому юнцу по гроб жизни.

Мериваль устало вздохнул.

— Аластер, что все это значит? Руперт уверял меня, что здесь кроется какая-то тайна, он обратил внимание на сходство Леони с Сен-Виром.

— Руперт заметил? Видимо, я недооценивал его умственные способности. Надеюсь, я смогу удовлетворить ваше любопытство, Мериваль. Пройдемте в библиотеку.

Вражда была начисто забыта. Энтони направился следом за Эйвоном, но тут подскочил жилистый мистер Манверс.

— Но как же моя лошадь?! — простонал он. — Моя любимая кобыла?!

Эйвон надменно оглянулся.

— Милейший, я устал от разговоров о вашей лошади. Она сыграла свою роль и будет возвращена вам. — Его милость вышел с Меривалем из гостиной и плотно закрыл за собой Дверь. — Одну минуточку, Энтони. Джонсон!

Дворецкий шагнул навстречу герцогу.

— Передай на конюшню, чтобы немедленно запрягли Грома и Ненастье, собери небольшой саквояж, и пусть кто-нибудь из служанок упакует вещи для госпожи Леони. На всё полчаса, Джонсон.

— Слушаюсь, ваша милость, — поклонился старик.

— Сюда, Мериваль.

— Ей-богу, вы самый невозмутимый дьявол на свете! — восхитился Энтони.

Его милость прошел к конторке, достал из ящика пару отделанных золотом пистолетов.

— Вкратце суть дела такова: Леони — дочь Сен-Вира.

— Никогда не знал, что у него есть дочь.

— Никто не знал. Наверное, вы полагали, что у графа сын?

— Естественно! Я видел мальчика много раз.

— Он такой же сын Сен-Вира, как и вы. — Эйвон взвел курок одного из пистолетов. — Его зовут Боннар.

— Боже правый, Аластер, неужто вы хотите сказать, что у Сен-Вира хватило наглости подменить детей? Из-за Армана?

— Рад видеть, что вы прекрасно разобрались в ситуации, — усмехнулся Эйвон. — Энтони, прошу вас не распространяться об этом. Время еще не пришло.

— Разумеется, но каков подлец! Сен-Вир догадывается, что вам известен его секрет?

— Наверное, мне стоит рассказать вам все с самого начала, — вздохнул герцог.

Через несколько минут они покинули библиотеку. Мериваль выглядел ошеломленным; казалось, он потерял дар речи. Дженнифер встретила мужчин в холле.

— Вы уезжаете, сэр? Вы вернете малышку?

— Точно сказать не могу, — Эйвон помедлил, — но со мной она будет в безопасности, миледи.

Дженнифер опустила глаза.

— Да, сэр, мне тоже так кажется.

Его милость криво улыбнулся.

— Вы меня поражаете, миледи.

Леди Мериваль неуверенно протянула руку.

— Леони так много рассказывала о вас. Я не могла не поверить в вашу… доброту. — Дженнифер помолчала. — Сэр, все, что было между нами, теперь в прошлом. Забудем об этом.

Его милость склонился над ее рукой.

— Дженни, если бы я сказал, что забыл вас, вы бы обиделись?

— Нет, — ответила миледи, и голос ее дрогнул от сдерживаемого смеха. — Я бы обрадовалась.

— Дорогая моя Дженни, я сделаю все, чтобы доставить вам удовольствие.

— Думаю, кое-кто отныне занимает в вашем сердце куда больше места, чем некогда занимала я.

— Ошибаетесь, милая Дженни. У меня нет сердца.

Наступившее молчание нарушил лакей.

— Ваша милость, карета подана.

— Как вы пересечете Ла-Манш? — встревоженно спросил Мериваль.

— На "Серебряной королеве". Она стоит на рейде в Саутгемптонской бухте. Если только Руперт не воспользовался яхтой. Если так, договорюсь с кем-нибудь.

Тут опять подал голос назойливый мистер Манверс.

— Сэр, я ни за что не останусь с этой дамой! Никогда не думал, что можно столько рыдать! Вам, может, и надоели разговоры о моей лошади, но я хотел бы немедленно получить возмещение!

Эйвон, успевший накинуть плащ, взял шляпу.

— Милорд Мериваль с радостью поможет вам, — обронил он с неким подобием улыбки.

Его милость низко поклонился присутствующим и растворился в темноте.

Глава XIX Лорд Руперт забирает вторую взятку

Леони со стоном очнулась. В голове шумело, к горлу подкатывала дурнота. Несколько минут девушка лежала с закрытыми глазами, пытаясь прийти в себя, потом с усилием встала. Прижав руку ко лбу, она недоуменно осмотрелась. Нетвердой походкой Леони подошла к окну.

— Tiens! — прошептала девушка, выглянув наружу. — Где я? Море… — Она растерянно смотрела на серые волны. — Этот неприятный человек дал мне какое-то жуткое снадобье. Наверное, я заснула. Где же проклятый граф? Думаю, я неплохо его укусила. И лягнула! — Леони невесело хихикнула. — А затем мы приехали на постоялый двор… Черт, где же… Этот негодяй принес мне кофе. — Она снова хихикнула, на этот раз повеселей. — А я выплеснула кофе ему в лицо. Фи! Он называет это кофе?! Какая-то отвратительная бурда! Но что же было дальше? Peste, больше я ничего не помню! — Она взглянула на часы, стоявшие на каминной полке, и нахмурилась. — Mon Dieu, что же это такое? — Леони приблизилась к часам. — Sotte![54] — обратилась она к мирно тикающему механизму. — Какой полдень? В полдень он заставил меня выпить свое снадобье. Tu ne marches pas[55].

Оскорбленное тиканье свидетельствовало об обратном. Леони задумчиво склонила голову.

— Comment? Voyons, ничего не понимаю. Хотя… — глаза девушки расширились. — Неужели сейчас уже завтра? — туманно вопросила она. — Точно, уже завтра! Этот человек заставил меня заснуть, и я как последняя идиотка проспала весь день и всю ночь! Sacre bleu[56], так бы и убила этого негодяя! Хорошо, что я его укусила. Он, вне всякого сомнения, тоже хочет убить меня. Но почему? Не из-за того же, что я укусила его мерзкую лапу?! Может, Руперт спасет меня… нет, лучше самой позаботиться о себе. Глупо сидеть и ждать Руперта, мне ведь совсем не хочется, чтобы этот свинский граф меня убил. — Она задумалась. — А может, он вовсе не собирается меня убивать? Но если это так… Grand Dieu, неужели он похитил меня, чтобы жениться?! Нет, это невозможно, он же считает меня мальчиком. Да и вряд ли граф питает ко мне особую любовь. — В глазах Леони появился озорной блеск. — Пойду-ка я отсюда, — сообщила она часам и шагнула к двери.

Но та оказалась заперта. Девушка с надеждой повернулась к окну, но оно было слишком маленьким, чтобы пролезть в него. Блеск в глазах Леони потух, рот решительно сжался.

— Parbleu, c'est infame![57] Он меня запер, enfin! — Леони яростно прикусила губу. — Будь у меня кинжал, я бы заколола графа, но у меня нет кинжала, tant pis[58]. Что же делать? — Леони задумчиво осмотрела комнату. — Наверное, я немного напугана, — грустно заключила она. — Я должна убежать от этого неприятного человека! Думаю, лучше всего сделать вид, что я все еще сплю.

За дверью послышались шаги. Леони метнулась к дивану, закуталась в плащ и закрыла глаза. В замке заскрипел ключ, через секунду кто-то вошел в комнату. Леони услышала резкий голос Сен-Вира.

— Принеси сюда dejeuner[59], Виктор. И никого не впускай. Ребенок еще спит.

— Bien, m'sieur[60].

"Интересно, кто такой Виктор? — спросила себя Леони, старательно жмурясь. — Должно быть, слуга. Dieu me sauve![61]"

Сен-Вир подошел к дивану и остановился. Леони пыталась утихомирить бешено бьющееся сердце. Видимо, граф не заметил ничего странного, поскольку, не сказав ни слова, отошел от дивана. Вскоре Леони услышала звяканье посуды. Она стиснула зубы.

"Черт! Я умираю от голода, а мне приходится слушать, как ест эта свинья! Ну ничего, он у меня об этом пожалеет!"

Снова раздался голос слуги:

— Когда месье прикажет подать лошадей? "Ого! Выходит, мы еще не приехали!"

— Торопиться некуда, — чавкнул Сен-Вир. Леони с трудом удержалась от того, чтобы облизнуться. — Этот юный глупец Аластер не станет преследовать нас во Франции. Выедем в два.

Леони вздрогнула.

"Le miserable[62], — кровожадно подумала она. — Интересно, где я… в Кале? Нет, это определенно не Кале. Может, Гавр? Я пока не понимаю, что мне делать дальше… во всяком случае, можно продолжать притворяться спящей. Значит, мы выехали из Портсмута. Думаю, Руперт все-таки появится, если ему удалось проследить, куда меня увезли. Но дожидаться я его не буду. Как бы мне хотелось снова укусить этого человека. Diable, похоже, я в огромной опасности! У меня все внутри холодеет, и больше всего я хочу, чтобы появился Монсеньор. А еще ужасно хочется есть! Глупо, конечно. Монсеньор не может знать, что со мной приключилось. Ба! Этот злобный человек все ест и ест. Интересно, что он там пожирает с таким гнусным чавканьем? Я непременно заставлю его пожалеть об этом…"

— Что-то долго парень спит, месье, — пробормотал Виктор. — Наверное, скоро проснется.

— Не думаю, — невнятно откликнулся Сен-Вир. Леони скрипнула зубами. — Он молод, а я дал ему большую дозу. Не стоит тревожиться. Будет даже лучше, если он еще какое-то время поспит.

"San doute![63] Вот в чем дело! Он дал мне лекарство! Ну что за мерзкий тип! Надо глубже дышать!"

Время тянулось еле-еле, но в конце концов снаружи донесся шум, и в комнату опять вошел Виктор.

— Карета ждет, месье. Отнести мальчишку?

— Я сам. Расплатись с хозяином.

— Слушаюсь, месье.

Сен-Вир поднял девушку. Она безвольно поникла на руках графа.

"Голова должна свеситься… вот так! Рот немного приоткрыть, отлично! Voyons, какая же я хитрая! Этот человек совершеннейший глупец".

Девушку перенесли в карету и уложили на подушки.

— В Руан! — приказал Сен-Вир. — En avant![64]

Дверца кареты захлопнулась, Сен-Вир уселся рядом с Леони, и экипаж тронулся с места.

Леони лихорадочно соображала.

"Положение становится все более сложным. Пока этот человек сидит рядом, ничего не остается, как притворяться спящей. Думаю, мы скоро остановимся, чтобы сменить лошадей, но вряд ли мне удастся извлечь из этого выгоду. Возможно, эта свинья выйдет когда-нибудь из кареты. Наверняка он скоро опять захочет есть. И все же ума не приложу, что мне делать. Ладно, помолюсь, и, быть может, Bon Dieu укажет мне путь".

Тем временем карета набрала ход. Граф достал книгу и принялся читать, время от времени бросая взгляды на безвольную фигуру, поникшую рядом. Один раз он решил пощупать у Леони пульс, но, удовлетворившись результатом, вновь погрузился в чтение.

Так прошло около часа. Внезапно раздался щелчок кнута, карета накренилась, послышались крики и ржание перепуганных лошадей. Карета медленно повалилась в придорожную канаву, дверца со стороны Леони оказалась в каком-то ярде от изгороди. Девушку швырнуло на боковую стенку кареты, Сен-Вир навалился сверху, Леони лишь гигантским усилием воли удержалась от того, чтобы не оттолкнуть похитителя.

Чертыхаясь, граф приоткрыл дверцу и раздраженно поинтересовался, что случилось. Голос Виктора ответил:

— Заднее колесо, месье! Одна лошадь упала, и постромки порвались!

Сен-Вир витиевато выругался и опасливо глянул на пленницу. Он убедился, что она дышит, и соскочил на дорогу, захлопнув за собой дверцу. Леони тотчас распахнула глаза. Покрутив головой и убедившись, что с ней все в порядке, девушка осторожно приоткрыла дверцу, которая почти касалась изгороди, и соскользнула на землю. Слуги суетились вокруг лошадей, рядом нетерпеливо прохаживался Сен-Вир. Леони на четвереньках поползла прочь от кареты. Обнаружив проем в высокой изгороди, она ужом скользнула в дыру. С дороги ее теперь не было видно, но Леони понимала, что Сен-Вир в любой момент может обнаружить побег. Леони со все ног помчалась в ту сторону, откуда они приехали, энергично вращая головой в поисках подходящего укрытия. Во все стороны простиралось огромное поле; до поворота дороги было несколько сотен ярдов, и никаких признаков человеческого жилья или спасительного леса.

Внезапно послышался далекий стук копыт. Леони метнулась к изгороди. Может, стоит окликнуть всадника и попросить о помощи? Из-за поворота показалась лошадь. Леони увидела знакомый синий камзол, заляпанный грязью, развевающиеся лохмотья, некогда именовавшиеся дрезденскими кружевами, и красивое молодое лицо.

С ликующим воплем она прорвалась сквозь изгородь, выскочила на дорогу и закричала что есть мочи:

— Руперт, Руперт, j'y suis[65]!

Руперт (а это и в самом деле был он) резко натянул поводья, несчастная лошадь присела на задние ноги. Его светлость испустил победный клич.

— Быстрее! Ну, быстрее же! — задыхаясь, прокричала Леони.

Руперт посадил девушку перед собой.

— Где он? Где этот мерзавец? И как ты сумела…

— Разворачивайся, разворачивайся же! — скомандовала Леони. — Их трое, вон у той кареты, и еще трое поодаль! Быстрее же, Руперт! — Она решительно развернула лошадь, но его светлость натянул поводья.

— Нет, черт меня побери! Я жажду крови этого мерзавца, Леони! Я поклялся…

— Руперт, их там трое, а у тебя нет даже шпаги! О боже, он нас заметил! Nom de Dieu, en avant![66]

Руперт оглянулся. Леони с ужасом заметила, как Сен-Вир выхватил из кармана пистолет, и что было сил ударила пятками в бока лошади. Та испуганно заржала и понеслась вперед. Раздался выстрел, пуля опалила щеку Леони. Руперт разразился проклятиями. Лошадь понеслась стрелой. Раздался еще один выстрел, Леони почувствовала, как Руперт покачнулся и привалился к ее спине.

— Touche[67], черт бы его побрал! — прохрипел юноша. — Ну, отчаянное создание, вся надежда на тебя!

— Laisse moi, laisse moi![68] — Леони выхватила поводья из рук его светлости. — Держись за меня, Руперт, теперь все в порядке!

Юноша нашел в себе силы рассмеяться.

— В порядке, говоришь? Черт… какая… гонка! Попридержи! Там есть… дорожка… чуть дальше… не надо… в Гавр.

Леони обмотала поводья вокруг руки и с силой натянула.

— Правильно! Граф наверняка пустится в погоню и поскачет в Гавр. — Она рассмеялась. — Да, мы свернем на эту дорожку! Руперт, mon pauvre[69], ты тяжело ранен?

— Плечо… пустяки. Скоро будет… деревня. Вот и тропинка! Попридержи коня! Молодец! Ну и приключение!

Лошадь свернула на узкую тропку. Впереди вскоре показались дома. Повинуясь безотчетному импульсу, Леони остановила лошадь, подвела ее к живой изгороди, заставила пройти сквозь плотный кустарник и пустила прямо по полю.

Руперт затрясся в седле.

— Это еще для чего? — прохрипел он.

— Laisse moi![70] Мы слишком близко от дороги. Сен-Вир может нас заметить. Я выберусь на тропу чуть дальше.

— Черт возьми, ну что с того, что заметит! Мне не терпится всадить пулю в его гнусное сердце!

Леони, пустив мимо ушей кровожадное пожелание его светлости, пришпорила лошадь. Девушка понимала, что следует поторопиться: Руперт истекает кровью и долго ему не продержаться. За деревьями мелькнул церковный шпиль. Леони оглянулась.

— Смелее, Руперт! Ухватись за меня, все будет в порядке!

— Все и так в порядке, — слабым голосом отозвался его светлость. — Что же насчет смелости, то можешь не беспокоиться! Я не из тех, кто удирает от врагов! Черт, я даже руку не в силах поднести к дыре, которую проделал во мне этот мерзавец! Осторожнее, тут могут быть кроличьи норы!

Проскакав милю, беглецы добрались до уютной маленькой деревушки, рядом с которой возвышалась опрятная церковь. Работавшие на полях крестьяне изумленно смотрели на странную парочку. Вскоре лошадиные копыта застучали по мощеной деревенской улочке. У крохотного постоялого двора Леони натянула поводья; лошадь остановилась. Судя по всему, бедное животное не привыкло к таким изощренным выкрутасам судьбы. Конюх, возившийся в стойле, так и замер.

— Эй ты! — повелительно окликнула его Леони. — Помоги месье слезть с коня! Да быстрее же, тупица! Его ранили… разбойники!

Конюх опасливо глянул в сторону дороги но, не обнаружив разбойников, подчинился. К этому моменту из дверей постоялого двора выскочил хозяин. Необъятное брюхо его возбужденно сотрясалось, накладная шевелюра подпрыгивала от нетерпения. Леони улыбнулась.

— A la bonne chance![71] Помогите, прошу вас! На нас напали разбойники!

— Гром и молнии! — прорычал Руперт. — Неужели ты считаешь, что я стал бы удирать от кучки немытых болванов? Ради бога, придумай что-нибудь получше!

Хозяин обхватил Руперта и стащил его светлость с лошади. Леони спрыгнула на землю, только сейчас сообразив, что дрожит.

— Mon Dieu, вам еще повезло! — неожиданно тоненьким голоском пропищал хозяин. — Ох уж эти разбойники! Гектор! Возьми месье за ноги и помоги перенести в гостевую комнату.

— Черт побери, оставьте в покое мои ноги! — Руперт попытался лягнуть конюха. — Я пойду сам.

Но хозяин, немало повидавший на своем веку, понимал, что его светлость вот-вот потеряет сознание. Без лишних слов Руперта перенесли в маленькую комнатку под самой крышей. Леони не отставала ни на шаг; как только его светлость был помещен на кровать, девушка опустилась на колени и откинула пропитавшуюся кровью ткань.

— Ох! — выдохнула она и распорядилась: — Помогите мне снять с него плащ!

Руперт открыл глаза.

— Чушь! — пробормотал он и потерял сознание.

— А, англичанин! — воскликнул хозяин и принялся энергично стаскивать с его светлости одежду.

— Английский лорд, — кивнула Леони. — Я его паж.

— Tiens! Знатного господина видно сразу. Какой прекрасный плащ испорчен! Рубашку придется разорвать. — Хозяин не замедлил проделать это, после чего, перевернув милорда на бок, обнажил рану. — Без врача не обойтись. Гектор, скачи в Гавр! Ох уж эти разбойники!

Леони приложила к ране свой платок.

— Да, врача, и скорее! — Она вздрогнула. — Но Гавр! Он станет… они станут преследовать нас! — Она повернулась к хозяину. — Если Гектора станут спрашивать, он о нас ничего не знает!

Хозяин растерянно уставился на девушку.

— Да как они посмеют?! Разбойники не суются в города, дитя мое.

— Это были не разбойники, — покраснев, призналась Леони. — И я не паж милорда Руперта.

— Hein? Что такое? — Хозяйское брюхо изумленно колыхнулось.

— Я девушка! — объявила Леони. — Подопечная герцога Эйвона, а лорд Руперт — его брат!

Хозяин перевел взгляд на Руперта и нахмурился.

— Понимаю! Побег! Знаете что я вам скажу, мадемуазель, я ни за…

— Да нет же! — разъярилась Леони. — Человек, который нас преследует, похитил меня, подпоил каким-то снадобьем и увез во Францию. Думаю, он хотел меня убить. Милорд Руперт бросился в погоню, колесо кареты, в которой меня везли, сломалось; я выскользнула и бросилась бежать. Тут появился милорд, а человек, который меня похитил, в него выстрелил и… вот и все!

Хозяин недоверчиво смотрел на нее.

— Voyons! И вы думаете, я поверю этим россказням?

— Это чистая правда, — вздохнула Леони, — когда милорд Руперт придет в себя, он подтвердит мой рассказ. Пожалуйста, помогите нам!

Перед умоляющим взглядом огромных фиалковых глаз хозяин устоять не смог.

— Ну, ну, мадемуазель! — пробурчал он. — Вы здесь в полной безопасности, а Гектор будет нем как рыба.

— Вы не позволите этому человеку схватить нас?

Владелец постоялого двора выпятил брюхо.

— Я здесь хозяин! — возвестил он. — Вы в полной безопасности, мадемуазель. Гектор привезет из Гавра врача, что же касается вашей сказочки… — Он снисходительно покачал головой и велел изумленной горничной привести мадам.

Появившаяся вскоре хозяйка оказалась женщиной столь же крупной, как и ее муж, но куда более миловидной. Едва взглянув на Руперта, почтенная женщина, не мешкая, принялась отдавать четкие распоряжения и разрывать белье на лоскуты. Не обращая внимания на болтовню мужа, хозяйка перебинтовала Руперта.

— Не, le beau![72] — довольно объявила она, закончив. — Какая мерзость! Ну, ничего, теперь дело пойдет на поправку! — Она приложила пухлый палец к губам и замерла, уперев другую руку в бедро. Глаза ее критически оглядели Леони. — Милорда надо раздеть! — сказала она после минутного раздумья. — Жан, найди-ка ночную рубашку.

— Марта, — перебил ее муж. — Этот мальчик на самом деле дама!

— Quel horreur![73] — Мадам осталась невозмутима. — И все же больного следует раздеть! — Она вывела из комнаты сгоравшую от любопытства горничную, Леони последовала за ней.

Девушка спустилась в сад. Гектор уже ускакал в Гавр, других слуг, похоже, на постоялом дворе не водилось. Леони устало опустилась на скамейку рядом с кухонным окном и заплакала.

— Черт! — Она яростно вытерла слезы. — Bete! Imbecile! Lache![74]

Однако слезы с неприятным упорством продолжали литься из глаз. Хозяйка, выглянув в сад, вместо воинственного маленького пажа обнаружила унылую, поникшую фигурку.

Выслушав от мужа странную историю, мадам преисполнилась праведного негодования. Она подбоченилась и сурово заговорила:

— Это неслыханно, мадемуазель! Вы должны понять, что мы… — Она осеклась и подошла ближе. — Ну нет, не надо, ma petite! Зачем же плакать! Tais toi, mon chou![75] Все будет хорошо, поверьте мамаше Марте! — Она обхватила Леони и прижала к своей необъятной груди.

Через минуту охрипший от слез голосок сообщил:

— Я не плачу!

Мадам насмешливо отстранилась.

— Не плачу! — Леони попыталась вскочить. — Но я такая несчастная! Жаль, что здесь нет Монсеньора. Этот ужасный человек непременно нас найдет, а от Руперта теперь толку мало!

— Так значит, герцог и в самом деле существует? — озадаченно спросила мамаша Марта.

— Конечно существует! — негодованию Леони не было предела. — Я никогда не лгу!

— Английский герцог, alors[76]? Все эти англичане такие странные! Но ты-то, душенька, француженка!

— Да, — печально подтвердила Леони. — Простите, я так устала, мне трудно сейчас разговаривать.

— Какая же я дуреха! — огорчилась мамаша Марта. — Тебя же нужно уложить в постель, mon ange[77], а перед сном ты выпьешь чашку бульона и съешь куриное крылышко. Хорошо?

— Да, спасибо. Но я боюсь за милорда Руперта, он же может умереть.

— Что за глупости! — возмутилась мадам. — Вот что я тебе скажу — moi qui te parle — с твоим милордом все в порядке. Рана у него пустяковая. Небольшая потеря крови и сильная слабость — только и всего. А теперь иди за мной.

В итоге Леони, до предела утомленная переживаниями последних двух дней, позволила уложить себя в теплую постель. Она пожевала куриное крылышко, прослушала вместо колыбельной речь мамаши Марты, исполненную в весьма энергичной манере, и погрузилась в сон.

Когда Леони проснулась, утреннее солнце заливало комнату, а со двора доносились истошные петушиные вопли. В дверях широченной улыбкой сияла мамаша Марта.

Леони приподнялась и протерла глаза.

— Как, уже утро? — Она удивленно покрутила головой. — Сколько же я проспала?

— Просыпайся, маленькая соня. Как ты себя чувствуешь, душечка?

— Отлично! — провозгласила Леони и откинула одеяло. — А как Руперт? Что сказал доктор?

— Doucement[78], глупышка, разве я не говорила, что это пустяки? Пока ты спала, доктор извлек из твоего милорда пулю. Его милость ужасно капризен. Я принесла ему чудесную луковую похлебку, а он сорвал с себя парик и потребовал бифштекс с кровью. Ох уж эти англичане! — мамаша Марта насмешливо фыркнула. — Dépêche toi, mon enfant![79] Спустя двадцать минут Леони ворвалась в комнату Руперта. Раненый герой, откинувшись на подушки, с отвращением ковырялся в глиняной миске. При появлении девушки лицо его просветлело.

— А, вот и ты! Куда это нас занесло?

Леони покачала головой.

— Не знаю, — призналась она. — Но эти люди очень добры, n'est-ce pas?

— Чертовски добры, — согласился Руперт, но тут же нахмурился. — Я дьявольски голоден, съел бы целого быка, а эта толстуха мне приволокла какую-то гадость.

— Ешь! — приказала Леони. — Это полезно, а мясо вредно! О, Руперт, я так боялась, что ты умрешь!

— Черта с два! — Руперт весело помахал ложкой. — Но я слаб, как подвальная крыса, дьявол меня побери. Будь я проклят, если понимаю, где мы находимся! А что, собственно говоря, произошло? С какой стати Сен-Виру вздумалось похищать тебя?

— Не знаю. Он дал мне какое-то снадобье, и я надолго заснула. Граф — самая настоящая свинья! Ненавижу негодяя! Как хорошо, что я укусила его и выплеснула на него кофе.

— Ты укусила Сен-Вира?! Черт побери, никогда не встречал такую девчонку! Но будь спокойна, Сен-Вир заплатит за эту дерзость! — Руперт яростно тряхнул головой и снова сунул нос в миску с похлебкой. — Я тут гоняюсь за тобой по всей Франции, без единого су в кармане, без шпаги, в дурацкой шляпе, а мне подсовывают какую-то гнусную бурду!

Леони присела на кровать, на что незамедлительно последовала просьба слезть с ног его светлости. Леони недовольно подвинулась, после чего подробно рассказала о своих приключениях. Покончив со своей историей, она захотела узнать, что выпало на долю Руперта.

— Я почти ничего не помню! — отмахнулся его светлость. — То бегом, то пешком я добрался до деревни и там узнал, что тебя увезли в сторону Портсмута. Я раздобыл лошадь и отправился следом. Но удача от меня отвернулась! Ваш корабль отплыл, а единственный, имевшийся в гавани, оказался старой калошей. Что дальше? Вот черт, я, кажется, забыл. Ах да! Я отправился продавать лошадь. Выручил каких-то двадцать гиней, но самое худшее…

— Ты продал лошадь Монсеньора? — возмущенно вскинулась Леони.

— Нет, старую клячу, которую позаимствовал у кузнеца. Ее хозяин… фу-ты, забыл, как его зовут… а, Манверс!

— Ясно, — облегченно выдохнула Леони. — Продолжай. Ты правильно поступил, Руперт!

— Во всяком случае, разумно, — скромно заметил его светлость. — Я расплатился с капитаном старой калоши и в час дня или около того оказался в Гавре.

— Так мы же только в два часа выехали из Гавра! Мерзавец граф был уверен, что ты не станешь нас преследовать. Я слышала, как он говорил, что теперь нам ничего не угрожает!

— Не угрожает? Я ему покажу! — Руперт яростно потряс ложкой. — Так на чем я остановился?

— На Гавре!

— А, да! Так вот, когда я оплатил дурацкие сборы и пошлины, запас гиней окончательно иссяк. В результате мне пришлось продать алмазную булавку.

— Твою чудесную булавку?!

— Черт с ней! Ты не представляешь, каких трудов мне стоило избавиться от нее. Мне кажется, все население треклятого Гавра втемяшило себе в голову, что я украл эту ерундовину!

— Но ты все-таки ее продал?

— Меньше чем за половину истинной стоимости, пропади она пропадом! Затем я поспешил к постоялому двору, чтобы навести о тебе справки и перекусить. Гром и молнии, до чего ж я был голоден!

— Я тоже! — Леони вздохнула. — А этот свинья непрерывно что-то пожирал! Слышал бы ты, как он чавкал!

— Ты меня сбила, — насупился Руперт. — На чем я остановился? Ах да! Хозяин сообщил мне, что карета Сен-Вира отправилась в Руан, так что мне не оставалось ничего другого, как нанять лошадь и броситься за тобой в погоню. Вот и все. Отличное получилось приключение! Вот только ума не приложу, где мы сейчас и что нам делать дальше!

— Ты не думаешь, что граф рано или поздно доберется до нас? — с тревогой спросила Леони.

— Не знаю. Но пока я здесь, он так просто тебя не сцапает. Хотел бы я знать, какого дьявола ты ему понадобилась. Поди разгадай эту загадку, когда мы даже не знаем, что за игру Сен-Вир затеял. — Руперт нахмурился. — Разумеется, граф вполне может заявиться сюда, чтобы похитить тебя еще раз. Но сначала ему придется порыскать по Гавру, во всяком случае, будем на это рассчитывать. Не обнаружив тебя там, он начнет прочесывать окрестности. Он понимает, что из-за моей раны мы должны скрываться где-то неподалеку.

— Что же нам делать? — Леони побледнела.

— Надеюсь, ты не боишься? Черт возьми, не посмеет же он выкрасть тебя у меня из-под носа!

— Посмеет, Руперт, еще как посмеет! Ты настолько слаб, что не способен защитить меня!

Руперт попытался приподняться, но тут же беспомощно рухнул на подушки.

— Черт возьми, но стрелять-то я могу!

— Но у нас же нет оружия! — возразила Леони. — Граф может появиться в любой момент, а рассчитывать на этих добрых людей не приходится.

— Пистолет, дитя мое, пистолет! Ну, что ты на это скажешь? У нас есть пистолет! Неужто ты меня за последнего дурака держишь?! В кармане моего камзола!

Леони вихрем сорвалась с кровати и стащила со стула камзол его светлости. Она извлекла из кармана громоздкий пистолет мистера Флетчера и ликующе взмахнула оружием.

— Руперт, ты гений! Теперь мы сможем убить эту гнусную свинью!

— Эй, дай-ка сюда! — Руперт с тревогой следил за манипуляциями Леони. — Ты понятия не имеешь, как обращаться с оружием. Прекрати трясти этой штукой. Она заряжена, и курок взведен!

— Я все прекрасно знаю! — яростно вскричала Леони. — Вот так прицеливаешься! А затем вот сюда нажимаешь!

— Ради бога, опусти пистолет! — взвизгнул Руперт, ныряя под одеяло. — Идиотка, ты же целишься прямо в меня! Положи эту штуку на стол и найди мой кошелек. Он в кармане панталон.

Леони с явной неохотой рассталась с пистолетом и порылась в карманах панталон.

— И какие у нас капиталы? — полюбопытствовал его светлость, высовывая нос из-под одеяла.

Леони высыпала содержимое кошелька на кровать. Три монеты покатились по полу, а одна угодила в миску, подняв фонтан брызг.

— До чего ж ты неуклюжая! — проворчал его светлость, брезгливо шаря в похлебке. — Под кроватью еще одна!

Леони отыскала беглянок и начала пересчитывать.

— Одна, две, четыре, шесть, а вот луидор, еще одна гинея, три су и…

— Так не пойдет! Давай-ка сюда! Черт, наверное, под кроватью еще одна!

Леони забралась под кровать, и тут с улицы донесся скрип колес.

— Что там? — резко спросил Руперт. — Быстро! К окну!

Леони выбралась из-под кровати и подбежала к окну.

— Руперт, это он! Mon Dieu, mon Dieu, что же нам делать?

— Ты его видишь?

— Нет, но карета здесь, и от лошадей еще идет пар! Послушай, Руперт!

Снизу донеслись голоса. Судя по всему, мамаша Марта не разрешала пришельцу подняться наверх.

— Сен-Вир! — прошептал Руперт. — Где пистолет? Чертово пойло! — он отшвырнул миску с остатками похлебки, старательно поправил парик и потянулся за пистолетом.

Но Леони опередила его светлость.

— Ты слишком слаб! — повелительно сказала она. — Посмотри на себя, ты уже выбился из сил! Разреши мне! Я сама его застрелю!

— Ну, нет! Знаю я тебя, ты же убьешь его! Отдай, кому говорю!

Суета внизу утихла, на лестнице послышались шаги.

— Отдай пистолет и встань за кроватью, — прошипел Руперт. — Ей-богу, сейчас неплохо позабавимся! Иди сюда!

Леони упрямо дернула головой. Она решительно вскинула пистолет, направила на дверь, палец лег на спусковой крючок. Губы девушки были плотно сжаты, глаза сверкали. Руперт предпринял еще одну попытку выбраться из постели.

— Ради бога, верни пистолет! Не станем же мы убивать этого болвана!

— Станем! — отрезала Леони. — Он меня чем-то подпоил, да еще чавкал!

Дверь отворилась.

— Если вы сделаете хотя бы шаг, я вас застрелю! — выпалила девушка.

— А я думал, ты будешь мне рада, ma fille, — произнес негромкий тягучий голос. — Умоляю, не убивай меня. — На пороге стоял его милость Эйвон: на плечи накинут ядовито-желтый плащ, сапоги так и сверкают, парик безупречен, в глаз вставлен монокль, тонкие губы изогнуты в легкой улыбке.

Руперт зашелся в истеричном хохоте.

— Проклятие, вот уж не думал, что когда-нибудь буду так рад тебе, Джастин! — сквозь смех выдавил он. — Пусть меня повесят, если это не так!

Глава XX Дьявол вступает в игру

Румянец вернулся на щеки Леони.

— Монсеньор! — вскрикнула девушка и опрометью кинулась к его милости, задыхаясь от слез и счастливого смеха. — О Монсеньор, вы приехали, приехали!

— Ну, ну, ma fille! — Эйвон ласково похлопал Леони по спине. — Что это такое? Неужто ты сомневалась, что я приеду?

— Забери у нее пистолет, — простонал Руперт.

Эйвон опустил глаза и с немалым интересом обнаружил, что ствол пистолета упирается как раз туда, где по представлениям эскулапов находится сердце. Его милость осторожно высвободил оружие из пальцев Леони и опустил в карман. Со странной улыбкой он перевел взгляд на рыжие локоны.

— Мое милое дитя, прекрати рыдать. Это действительно я, а не шестиногое чудище! Теперь тебе нечего бояться.

— А я и не боюсь! — сквозь слезы возразила Леони. — Я так рада, Монсеньор!

— Тогда прошу тебя проявлять радость более подобающим образом. Могу я узнать, почему на тебе этот костюм?

Леони поцеловала руку его милости, еще раз всхлипнула и утерла слезы.

— Мне он нравится, Монсеньор!

— Не сомневаюсь. — Эйвон отстранил девушку и подошел к кровати. — Ты ранен, мой мальчик?

Руперт выдавил подобие улыбки.

— Пустяки. Дыра в плече, чума ее побери.

Его милость достал из кармана фляжку и поднес к губам юноши. Тот сделал жадный глоток и с довольным видом откинулся на подушки.

— Мне, видимо, следует поблагодарить тебя, — герцог поправил одеяло. — Отличный поступок, мой мальчик. По правде говоря, ты меня удивил. Отныне я перед тобой в неоплатном долгу.

Руперт покраснел и глупо ухмыльнулся.

— Какие пустяки, Джастин! Я почти ничего и не сделал. Нас спасла Леони. Бог свидетель, я чертовски рад тебя видеть, Джастин!

— Ты уже это говорил. — Его милость нацепил монокль и уставился на разбросанные по кровати монеты. — Могу я спросить, откуда такое богатство?

— Это все наши деньги, Монсеньор! — деловито сообщила Леони. — Когда вы вошли, мы как раз пересчитывали монеты.

— Наши деньги! — вырвалось у Руперта. — Здорово, нечего сказать! Кстати, под кроватью должна валяться еще одна монета.

— А это что такое? — его милость обратил взор на разбитую миску.

— Это все Руперт, — наябедничала Леони. — В этой посудине была его похлебка, но когда он услышал, что вы приближаетесь, то сбросил ее на пол.

— Похоже, мое появление произвело настоящий фурор, — съехидничал его милость. — Кто-нибудь из вас может сказать, где находится мой любезный друг Сен-Вир?

Руперт попытался приподняться на локте.

— Вот черт! Джастин, как ты узнал, что это Сен-Вир?

Его милость наградил юношу заботливым толчком, и Руперт рухнул на подушки.

— Такова уж моя обязанность — всегда все знать, мой дорогой родственник.

— Я был уверен, что всему причиной ты! Но как ты разузнал, что именно Сен-Вир похитил Леони? И где ты был? Как ты догадался, что я бросился за ними в погоню?

— И как вы узнали, где нас искать? — внесла свою лепту в разговор Леони. — И почему этот гнусный человек похитил меня?

Герцог скинул плащ и разгладил складку на бархатном рукаве камзола.

— Дети мои, так вы меня окончательно уморите. Давайте по одному. Начинай ты, Руперт.

— Как ты узнал, что именно Сен-Вир похитил Леони?

Герцог присел на кровать и щелкнул пальцами, Леони тотчас опустилась у его ног.

— В действительности, все очень просто, — безмятежно улыбнулся его милость.

— Значит, все просто! Тогда объясни, Джастин, во имя господа, что же произошло! Пусть меня вздернут, если я понимаю!

— Похоже, ты и в самом деле не понимаешь. Что ж, придется объяснить. Некий мерзавец похитил Леони, а ты ее спас.

— Да она сама себя спасла, — усмехнулся Руперт.

— Он прав, — с довольным видом подтвердила Леони. — Когда у кареты сломалось колесо, я выбралась наружу и помчалась вдоль дороги. А тут подоспел Руперт.

— Да, но все-таки я не понимаю! — возмущенно перебил девушку Руперт. — Что Сен-Виру потребовалось от Леони? Ты знаешь, Джастин?

— Знаю, милый мой мальчик.

— Какая же свинья этот ваш Сен-Вир! — Леони яростно сверкнула глазами. — Так зачем я ему понадобилась?

— Дети мои, вы требуете, чтобы я выдал вам все свои секреты. Так не пойдет.

— Но, Монсеньор, мне кажется, это нечестно! Мы пережили такое приключение, мы сами из него выпутались, но при этом понятия не имеем, что все это значит, а вы не желаете говорить!

— Думаю, Джастин, ты мог бы нам все рассказать, — недовольно пробурчал Руперт. — Мы будем немы как рыбы!

— Нет, дети мои. В вашей немоте я не столь уверен, как в вашей храбрости и находчивости. Кстати, что ты сделал с кобылой мистера Манверса?

Руперт изумленно уставился на брата.

— Господи, есть ли что-нибудь на свете, чего ты не знаешь?! Кто тебе об этом рассказал?

— Сам мистер Манверс, — рассмеялся герцог. — Я прибыл в Эйвон в тот самый день, когда вы… отбыли. Мистер Манверс явился с требованием вернуть его собственность.

— Какой наглец! — возмутился Руперт. — Я же просил передать ему мою благодарность! Неужели этот тип считает, что мне нельзя доверить жалкую клячу?

— У меня сложилось именно такое впечатление, — усмехнулся его милость. — Что ты с ней сделал?

— По правде говоря, я ее продал, — развеселился Руперт.

Герцог откинулся на спинку кресла.

— В таком случае меньше чем на наши жизни в обмен мистер Манверс не согласится, — вздохнул он. — Только не думай, что я не одобряю твоих действий. Но объясни мне, почему ты решил расстаться с этой достойной кобылой?

— Видишь ли, у меня не было денег, — смущенно пробормотал юноша. — Я забыл тебе сказать, что продал еще и булавку. И вообще, как я должен был поступить с этой глупой скотиной? Не мог же я захватить ее с собой во Францию.

Герцог с изумлением смотрел на его светлость.

— Ты бросился в погоню без гроша в кармане?

— Ну да. Точнее, пара крон у меня все-таки имелась.

— В твоем присутствии, мой милый Руперт, я чувствую себя дряхлым стариком, — посетовал его милость. — Он перевел взгляд на Леони. — А что случилось с тобой, дитя мое?

— Я просто решила подразнить Руперта! — бодро ответила девушка, тряхнув головой. — Потому-то и надела этот костюм. Мне хотелось немного позлить Руперта. Я побежала в лес, а там, как назло, оказалась эта свинья…

— Одну минутку, дитя мое. Прошу прощения за мое невежество, но кого ты именуешь свиньей?

— Ну как же! Этого мерзкого графа! — Леони негодующе фыркнула.

— Понятно. Я посоветовал бы тебе быть более аккуратной в подборе определений.

— Я думаю, ему вполне подходит это слово. — Леони не выглядела смущенной. — Граф схватил меня и закинул в карету, а я укусила его за руку. До крови!

— Ты меня огорчаешь, дитя мое. Но продолжай.

— Я изо всех сил принялась звать Руперта и бить ногами эту свинью…

— То есть графа де Сен-Вира.

— Ну да, эту свинью. Я лупила его что было сил, и ему это, похоже, не очень понравилось.

— Я ничуть не удивлен, — вежливо заметил его милость.

— Если бы у меня был кинжал, я бы непременно убила вашего графа! Я была так зла, так зла! Но кинжала у меня не было, поэтому мне оставалось только звать на помощь Руперта.

— Графу де Сен-Виру надо благодарить судьбу, — пробормотал его милость. — Плохо же он знаком с характером моей воспитанницы.

— А вы не разозлились бы, Монсеньор?

— Непременно, дитя мое, но продолжай.

— Остальное вам известно, Монсеньор! Он дал мне какое-то снадобье — до чего ж гнусное варево! Его еще называет кофе.

— Тогда и мы будем называть его кофе, дитя мое. Я еще могу согласиться со "свиньей", но "гнусное варево" меня никак не устраивает.

— Но ведь так оно и есть, Монсеньор! Я выплеснула эту мерзость на свинью, и он разразился бранью.

Его милость задумчиво смотрел на Леони.

— М-да, изъясняешься ты довольно своеобразно, но, похоже, путешествие в твоем обществе способно доставить немало удовольствия… Что дальше?

— Потом он принес еще этого гнусного… кофе и заставил выпить. Туда что-то подмешали, Монсеньор, так как после этого я сразу заснула.

— Бедное дитя! — Его милость легонько дернул Леони за локон. — Но крайне необузданное дитя!

— Больше мне нечего рассказывать, Монсеньор. На следующий день я проснулась в незнакомой комнате. Как потом выяснилось, это был постоялый двор в Гавре. Я сделала вид, будто еще сплю. Затем карета сломалась, и я убежала.

— А как же Руперт? — герцог с улыбкой перевел взгляд на брата.

— По правде говоря, мне кажется, я ни разу не останавливался, пока не попал сюда! — беззаботно расхохотался Руперт. — Я до сих пор не могу перевести дух.

— Руперт поступил очень умно! — похвалила Леони. — Монсеньор, он даже продал свой бриллиант, а кроме того приплыл во Францию на старой грязной развалюхе, без шляпы и шпаги!

— Что за чушь, милая дурочка! Без шляпы?! Это ж надо такое придумать! Флетчер позаимствовал мне свою выходную шляпу. И вообще, ты слишком много болтаешь, Леони!

— Ничего не много, правда, Монсеньор? Все было так, как я сказала. Не знаю, что стало бы со мной, если бы не Руперт.

— Я тоже, ma fille. Мы перед ним в долгу. Мне не часто приходится полагаться на других людей, но последние два дня я рассчитывал только на нашего мальчика.

Руперт густо покраснел.

— Леони все сделала сама. Это она привезла меня сюда. Я даже понятия не имею, где мы находимся. Кстати, где мы, Джастин?

— В деревушке Ле Денье, примерно в десяти милях от Гавра, дети мои.

— Ну, хоть одной тайной стало меньше! — облегченно вздохнул его светлость. — Леони как бешеная мчалась по полю, пока не заметила меня. Ловко же она провела Сен-Вира, честное слово!

— Но если бы ты не появился, я не смогла бы убежать, — возразила Леони.

— Если на то пошло, один Господь знает, что могло бы случиться, если бы ты нас не разыскал, Джастин.

— Насколько я понимаю, моя кровожадная воспитанница застрелила бы нашего дорогого графа.

— Обязательно, — радостно подтвердила Леони. — Это послужило бы ему уроком.

— Безусловно, — согласился его милость.

— Пожалуйста, застрелите его, Монсеньор!

— Ни в коем случае, дитя мое. Я буду очень рад встретиться с дорогим графом.

Руперт пристально посмотрел на брата.

— Я поклялся пролить его кровь, Джастин!

Эйвон улыбнулся.

— Дорогой мой, я почти на двадцать лет старше тебя, но все же решил дождаться удобного случая.

— Я так и подумал. Что за игру ты затеял, Джастин?

— Когда-нибудь я все тебе расскажу. Но не сегодня.

— Если ты решил запустить в Сен-Вира свои когти, то я ему не завидую, — Руперт поежился.

— Согласен, завидовать графу не стоит, — его милость свирепо улыбнулся. — Наш друг очень скоро появится здесь. Дитя мое, твои вещи отнесли к тебе в комнату. Сделай милость, оденься во что-нибудь более подобающее a la jeune fille[80]. Леди Фанни передала тебе некий сверток, в котором, как я подозреваю, муслиновое платье. Оно должно быть тебе к лицу.

— Монсеньор, вы привезли мою одежду? — недовольно воскликнула Леони.

— Привез, дитя мое.

— Ей-богу, весьма практичный Дьявол! — заметил Руперт. — Давай, Джастин! Поведай нам о своей роли в этом занимательном спектакле.

— Да, пожалуйста, Монсеньор! — поддержала его светлость Леони.

— Мне почти нечего рассказывать, — вздохнул его милость. — Моя роль в этой увлекательной гонке до уныния скучна.

— И все-таки расскажи! — настаивал Руперт. — Почему ты так вовремя оказался в Эйвоне? Черт возьми, есть в тебе, мой брат Дьявол, нечто сверхъестественное!

При этих словах Леони взорвалась.

— Прекрати обзывать Монсеньора этим гнусным словом! Я тебя прощаю, Руперт, только потому, что ты ранен, и я не могу скрестить с тобой шпаги.

— Моя дорогая воспитанница, что за прискорбное упоминание о шпагах? Надеюсь, ты не практиковалась с Рупертом в фехтовании?

— Нет, Монсеньор, я дралась с ним всего однажды! Руперт убежал и спрятался под креслом. Он испугался! — при этом воспоминании Леони весело хихикнула.

— Ничего удивительного! — обиженно парировал Руперт. — Джастин, это не добропорядочная девица, а дикая кошка! Твоя воспитанница имеет привычку набрасываться на человека прежде, чем он успевает понять что к чему!

— По-видимому, я слишком долго отсутствовал.

— О да, Монсеньор, долго, очень долго! — Леони поцеловала Эйвону руку. — Но я хорошо вела себя… иногда!

Губы его милости дрогнули. И тут же на щеках у Леони появились неотразимые ямочки.

— Я так и знала, что вы не сердитесь! — порадовалась она. — А теперь расскажите, что же произошло?!

Эйвон легонько ущипнул девушку за подбородок.

— Я вернулся домой, дитя мое, и обнаружил, что наше родовое поместье подверглось нашествию Меривалей, а твоя дуэнья вымокла от слез.

— Ба, вот глупая женщина! — Леони презрительно сморщилась. — А как там оказался милорд Мериваль?

— Я как раз собирался поведать об этом, моя милая, но ты перебила. Милорд и миледи Мериваль прибыли к моей заплаканной кузине, чтобы поддержать ее в трудную минуту.

— Веселенькая, должно быть, вышла встреча! — не удержался Руперт.

— Не без этого. От Меривалей я и узнал о вашем исчезновении.

— И ты, конечно же, решил, что мы сбежали?

— Такое объяснение действительно пришло мне в голову, — признался его милость.

— Сбежали? — изумленно повторила Леони. — Я с Рупертом? Ба, да я скорее убегу с каким-нибудь немощным старцем!

— Если на то пошло, то я куда охотней предпочел бы тигрицу, — пробурчал Руперт. — Ей-богу!

— Если вы закончили обмен любезностями, — невозмутимо вмешался его милость, — я продолжу. Но учтите: больше я не позволю вам перебивать.

— Ладно, продолжай, — великодушно разрешил Руперт. — Что было дальше?

— А дальше, дети мои, на нас набросился назойливый мистер Манверс. Боюсь, этот господин не очень хорошо относится к тебе, дорогой Руперт, равно как и ко мне, но опустим это печальное обстоятельство. От него я узнал, что ты погнался за какой-то каретой, в которой находился некий уроженец Франции. После этого сообщения все встало на свои места. Тем же вечером я отправился в Саутгемптон… кстати, почему тебе не пришло в голову воспользоваться "Королевой"?

— Не хотелось тратить время. Продолжай.

— Премного тебе благодарен. Ты бы, наверняка, не преминул продать и мою яхту. Вчера я пересек пролив и на закате прибыл в Гавр. Там, дети мои, я навел справки. От владельца постоялого двора я узнал, что карета Сен-Вира отправилась в Руан в два пополудни, а спустя полчаса за ними выехал молодой человек странной наружности. Кстати, лошадь, которую ты потребовал у хозяина таверны, еще при тебе, или она разделила участь кобылы мистера Манверса?

Руперт обиженно надулся.

— Разумеется, она здесь.

— Надо же… Повторяю, все это я узнал от хозяина постоялого двора. Для поисков было уже поздно, так что я лег спать. Кроме того, я надеялся, что ты сам объявишься в Гавре. Когда на следующее утро, то есть сегодня, ты не появился, я начал опасаться, что тебе не удалось настичь нашего дорогого друга Сен-Вира. Поэтому, дети мои, я сел в карету и выехал в Руан. По дороге я наткнулся на пострадавший экипаж графа. Милый Сен-Вир поступил очень неблагоразумно, оставив карету на виду.

— Он глупец, Монсеньор! Граф даже не заметил, что я лишь притворилась спящей.

— Послушать тебя, дитя мое, так вокруг одни глупцы. Впрочем, для такой точки зрения имеются все основания. Но возвращаюсь к своему рассказу. Мне показалось вполне вероятным, что Леони удалось бежать. Но поскольку никто из вас так и не объявился в Гавре, я пришел к выводу, что вы прячетесь где-то по дороге. Поэтому, mes enfants, я повернул назад и вскоре обнаружил неприметную тропинку.

— Мы скакали через поле, — нравоучительно вставила Леони.

— Что ж, так, разумеется, короче, но кареты на подобные подвиги неспособны. В первой деревушке ничего не знали. Я двинулся дальше и через какое-то время, немного попетляв, добрался до Ле Денье. Как видите, удача сопутствовала мне. Будем надеяться, что нашему другу повезет не меньше. Дитя мое, поди переоденься.

— Хорошо, Монсеньор. А что потом?

— Потом и увидим. — Эйвон зевнул. — Ступай.

Леони вышла. Его милость повернулся к Руперту.

— Ну что, юный безумец, доктор осмотрел твою рану?

— Да, вчера вечером, черт его побери!

— Что он сказал?

— Ничего! Он сегодня еще придет.

— Твои слова позволяют сделать вывод, что эскулап прописал тебе несколько дней постельного режима.

— Десять, чума его побери! Но к завтрашнему дню я поправлюсь.

— Ты будешь находиться здесь до тех пор, пока уважаемый доктор не разрешит тебе встать. А тем временем следует выписать Генриетту.

— Боже, это еще зачем?!

— Чтобы присматривала за девочкой, — спокойно ответил его милость. — Надеюсь, мое письмо не вызовет у Генриетты очередных потоков слез. Гастон немедленно отправляется в Гавр. — Герцог встал. — Мне нужны перо, чернила и бумага. Полагаю, в этой дыре их можно раздобыть? А тебе, дорогой мой, неплохо бы часок поспать.

— А как же Сен-Вир? — удивился Руперт.

— Наш дорогой граф, по всей вероятности, рыщет по окрестностям. Надеюсь, скоро он будет здесь.

— Я хочу сказать, что ты намерен предпринять?

— Я? Абсолютно ничего.

— Хотел бы я взглянуть на лицо Сен-Вира, когда он обнаружит здесь тебя!

— Не думаю, что это будет приятное зрелище, — усмехнулся его милость и вышел из комнаты.

Глава XXI Граф де Сен-Вир смущен

Скромный постоялый двор "Черный бык" в крошечной деревушке Ле Денье никогда прежде не принимал столь знатных особ. Хозяйка, которую Леони именовала запросто "матушка Марта", была на седьмом небе от счастья. Она отправила слугу к мадам Турнуаз с просьбой о помощи; добрая женщина прибыла тотчас, изнывая от любопытства. Ей поведали, что в Ле Денье прибыл ни больше ни меньше, как английский герцог, и с мадам Турнуаз едва не случился припадок. Когда же в гостиную спустился величественный господин в бледно-лиловом плаще, наброшенном поверх серебристого камзола, бедняжка от избытка чувств обратилась в соляной столб. Не удостоив мадам Турнуаз и взглядом, его милость прошествовал в маленькую гостиную и потребовал перо и бумагу. Хозяин гостиницы примчался, по дороге расплескав содержимое чернильницы, и, заикаясь, спросил, не желает ли Монсеньор чем-нибудь освежиться. Его милость заказал бутылку бургундского, попросил принести три бокала и принялся за письмо. На губах его играла ехидная улыбка.


"Моя дражайшая кузина,

Надеюсь, к тому моменту, когда это послание достигнет Эйвона, Вы уже оправитесь от прискорбного недомогания, случившегося с Вами три дня назад. С тяжелым сердцем вынужден просить Вас, любезная Генриетта, подвергнуть себя новым страданиям и как можно скорее присоединиться ко мне. Вас будет сопровождать Гастон, слуга, который доставит Вам это письмо. Прошу Вас собрать вещи в расчете на длительное отсутствие, ибо я предполагаю в скором времени перебраться в Париж. Думаю, Вас обрадует известие о том, что моя воспитанница находится при мне. Мы обитаем в очаровательной французской деревушке в компании милорда Руперта.

Имею честь, милая кузина, оставаться Вашим преданным, покорным и послушным слугой.

Эйвон."


Герцог запечатал письмо, и ехидная улыбочка, бродившая по лицу его милости, переросла в злорадную ухмылку. Дверь отворилась, и в гостиную вошла Леони; девушка была одета в пышное муслиновое платье, перетянутое голубой лентой. Такого же цвета лента стягивала медные волосы.

— Монсеньор, как мило со стороны леди Фанни прислать такое чудесное платье! Я прекрасно в нем выгляжу, правда? Почти так же хорошо, как и в панталонах.

Герцог нацепил монокль.

— Дитя мое, ты выглядишь очаровательно. У леди Фанни безупречный вкус. — Его милость протянул Леони плоскую бархатную коробочку. — Прошу принять этот скромный знак моего внимания к тебе.

Леони одним прыжком пересекла комнату.

— Еще один подарок, Монсеньор! Мне кажется, вы слишком добры ко мне! Интересно, что там?

Его милость открыл коробочку. Леони затаила дыхание.

— М-монсеньор!

Герцог вынул из коробочки жемчужное ожерелье и застегнул на шее Леони.

— Благодарю, Монсеньор! — Девушка благоговейно коснулась жемчужин. — Они прекрасны! Какие чудесные… А теперь мне следует сделать реверанс и поцеловать вам руку?

Его милость улыбнулся.

— Это излишне, дитя мое.

— Я все же сделаю и то, и другое. — Леони присела, старательно расправив юбку и слегка выставив маленькую ножку из-под муслиновых оборок. Она поцеловала герцогу руку и выпрямилась. Покончив с формальностями, девушка внимательно осмотрела наряд герцога.

— Прекрасный костюм, — с одобрением заметила она.

Эйвон поклонился.

— Он мне нравится, — важно кивнула Леони. — Монсеньор, я теперь чувствую себя очень храброй. А что вы сделаете с этой свиньей, когда она объявится здесь?

— Она? Мне казалось, что это скорее он. Я представлю тебя, моя милая. А ты с достоинством сделаешь перед графом реверанс. Это будет частью нашей маленькой игры.

— Игры? Но мне вовсе не хочется делать перед ним реверанс, Монсеньор! Я хочу, чтобы этот неприятный человек всю оставшуюся жизнь сожалел о нашей встрече.

— Поверь, дитя мое, я заставлю его сожалеть, непременно заставлю, но чуть позже. И запомни, ma fille, до этого дня ты ни разу не видела нашего дорогого друга.

— Ба! — Леони округлила глаза. — Как это так? Я ведь прекрасно знаю графа, а он прекрасно знает меня!

— Потрудись немного пораскинуть мозгами, — вздохнул его милость. — Наш дорогой граф похитил пажа Леона. А ты моя воспитанница, мадемуазель де Боннар.

— О! — с сомнением протянула Леони. — Значит, я должна вести себя с ним учтиво?

— Крайне учтиво, дитя мое. И помни, мы приехали сюда, чтобы немного отдохнуть. Мы ничего не знаем ни о похищении, ни о снадобьях, ни даже… о свиньях. Ты умеешь притворяться?

— Конечно, Монсеньор! Но станет ли граф притворяться?

— У меня есть все основания полагать, что Сен-Вир последует твоему примеру.

— Почему, Монсеньор?

— У этого человека имеется тайна, и он подозревает, что его секрет мне известен. Если эта тайна выплывет наружу, граф будет опозорен, а потому он постарается сделать вид, будто ничего не произошло. Мы с ним словно скрестили шпаги, правда, я сражаюсь при ярком свете, а он тычется в потемках.

— Я поняла! — весело воскликнула Леони. — То-то он удивится, обнаружив вас здесь, n'est-ce pas!

— Скорее всего, да, — согласился Эйвон и налил два бокала бургундского. — Дорогая, я пью за твое благополучное освобождение.

— О, благодарю вас, Монсеньор! А мне за что выпить? — Леони задумчиво склонила голову. — Voyons, я просто выпью за моего дорогого господина!

— Весьма лаконично, — усмехнулся его милость. — Гастон? A la bonne heure![81] Гастон, ты немедленно возвращаешься в Эйвон.

Лицо слуги вытянулось.

— Хорошо, Монсеньор.

— Доставишь это письмо моей кузине Генриетте. Обратно вы вернетесь вместе.

Гастон повеселел.

— Кроме того, ты должен наведаться к милорду Меривалю и захватить одежду милорда Руперта. Ясно?

— Всю одежду милорда Руперта, Монсеньор? — в ужасе спросил Гастон.

— Абсолютно всю. Захвати также камердинера его светлости. Да, чуть не забыл, привези камеристку мадемуазель Леони.

Гастон растерянно моргнул.

— Хорошо, Монсеньор, — сказал он, сделав над собой усилие.

— "Серебряная королева" к твоим услугам, до Портсмута вы доберетесь каретой. — Его милость бросил слуге туго набитый кошелек. — В Портсмуте разыщи кобылу некоего мистера Манверса.

— Bon Dieu! — пробормотал Гастон. — Хорошо, Монсеньор, я разыщу кобылу мистера… Марлинга.

— Ты выкупишь животное. — Второй кошелек полетел вслед за первым. — Цена значения не имеет. Отвезешь кобылу в Кросби-холл и выразишь благодарность от лица милорда Руперта. Все понятно?

— Да, Монсеньор, — уныние на лице Гастона переросло во вселенскую скорбь.

— Bien. Сегодня, как мне кажется, среда. Ты вернешься не раньше понедельника. А теперь пришли ко мне конюха. Можешь идти.

Через несколько минут появился конюх.

— Ваша милость звали меня?

— Звал. Через час, друг мой, ты выезжаешь в Париж.

— Хорошо, ваша милость.

— Известишь несравненного Уолкера о моем приезде и отправишься обратно, захватив большую дорожную карету, маленькую дорожную карету и легкий фаэтон для милорда Руперта. Подготовь смену лошадей в Руане, Тэне и Понтуазе. Одну ночь я проведу в Руане в гостинице "Золотой петух".

— Будет исполнено, ваша милость. На какой день заказывать гостиницу?

— Понятия не имею. Но по прибытии мне понадобятся четыре спальные комнаты, отдельная гостиная и комната для слуг. Надеюсь, я достаточно ясно выразил свои пожелания?

— Да, ваша милость.

— Тогда все.

Конюх поклонился и вышел.

— Voyons, — заметила Леони, устраиваясь в кресле у камина. — Мне нравится, как вы раздаете приказания направо и налево! А в ответ лишь — "Хорошо, Монсеньор", "Да, Монсеньор".

Эйвон расхохотался.

— За всю жизнь у меня был только один слуга, который осмелился оспаривать мои приказания.

— Вот как? — Леони подняла на него наивный взгляд. — И кто же этот нахал, Монсеньор?

— Некий Леон, паж.

Глаза Леони сверкнули, но она тут же смиренно потупилась.

— Tiens! Как же он посмел, Монсеньор?

— Это на редкость отчаянный субъект, — усмехнулся Эйвон, разглядывая девушку.

— Правда? Он вам нравился, Монсеньор?

— Дорогая, ты слишком назойлива.

Девушка рассмеялась и тряхнула головой.

— Это вовсе не комплимент. — Его милость сел напротив Леони. — Ты слышала, что я послал за твоей дуэньей?

— Да. — Леони скорчила гримасу. — Но ведь она не приедет раньше понедельника? Зачем мы отправляемся в Париж?

— Париж — это только начало, — задумчиво ответил Эйвон. — Твое образование почти закончено. Пора представить тебя высшему свету.

— Меня, Монсеньор? Vraiment? Думаю, это будет fort amusant[82]. И я поеду к Вассо?

Его милость нахмурился.

— Нет, ma fille, к Вассо ты не поедешь. Постарайся забыть о существовании подобных мест.

Леони изумленно взглянула на герцога.

— А Мезон Шурваль?

— Я и туда тебя брал? — его милость нахмурился еще больше.

— Да, Монсеньор, но вы велели мне дожидаться в вестибюле.

— Значит, кое-какое представление о приличиях у меня сохранилось. Я настоятельно рекомендую тебе забыть о существовании Мезон Шурваль. Кстати, интересно было бы узнать о твоих впечатлениях от этого заведения?

— Их почти нет, Монсеньор. Думаю, это не очень хорошее место.

— Ты права, дитя мое. Это очень дурное место, да и я был ему под стать, раз потащил тебя туда. Это не тот свет, которому я хочу тебя представить.

— Расскажите же, Монсеньор! — взмолилась Леони. — Я буду ходить на балы?

— Конечно, ma belle.

— А вы будете танцевать со мной?

— Дорогая, там будет достаточно кавалеров, которые захотят потанцевать с такой очаровательной особой. Я тебе для этого не потребуюсь.

— Если вы не согласны со мной танцевать, тогда я никуда не пойду, — мрачно сказала Леони и исподлобья взглянула на Эйвона. — Так вы будете танцевать со мной, Монсеньор?

— Возможно.

— Мне не нравится это "возможно", — пробурчала Леони. — Обещайте!

— До чего ж ты exigeante[83], — посетовал его милость. — Я слишком стар для танцев.

— Eh bien! — Леони вздернула подбородок. — Тогда я слишком молода, чтобы танцевать. Nous voila!

Эйвон нахмурился.

— Ты, дитя мое, капризная и своенравная девчонка. Не знаю, почему я так ношусь с тобой.

— Я тоже не знаю, Монсеньор. — Леони еще выше вздернула подбородок. — Так вы будете со мной танцевать?

— Совершенно неисправима, — пробормотал его милость. — Да, дитя мое, я буду с тобой танцевать.

Леони испустила торжествующий клич. Эйвон собрался было высказать все, что он думает по поводу оглушительных воплей в исполнении юных особ, но тут с улицы донесся стук копыт.

— Монсеньор, вы думаете, это он? — испуганно прошептала девушка.

— Весьма вероятно, моя дорогая. Итак, игра начинается.

— Я боюсь, Монсеньор.

Его милость неторопливо поднялся и взглянул на девушку.

— Ты же не станешь подводить меня, милое дитя? Тебе нечего бояться.

— Д-да, Монсеньор.

В гостиную скользнул хозяин постоялого двора.

— Милорд, приехал доктор.

— Какое разочарование, — вздохнул Эйвон. — Иду. Оставайся здесь, дитя мое, и если наш дорогой друг все-таки заявится, помни — ты моя воспитанница и должна вести себя с подобающей учтивостью.

— Да, Монсеньор, — пролепетала Леони, пытаясь справиться с дрожью. — Вы ведь скоро вернетесь?

— Разумеется.

Его милость удалился, сопровождаемый шелестом шелкового плаща. Леони замерла, уставясь на носки своих туфель. Из комнаты Руперта, находившейся прямо над гостиной, доносились шаги и приглушенные голоса. Девушка немного успокоилась. Монсеньор здесь, рядом. Снова послышался цокот копыт. Леони побледнела.

— Теперь уж это точно он! — прошептала она. — Где же Монсеньор? Почему он не идет?! Неужели Монсеньор хочет, чтобы я взяла игру на себя? Eh bien, Leonie, courage![84]

Из коридора донесся скрипучий голос графа. Послышались тяжелые шаги, дверь распахнулась. На пороге стоял Сен-Вир, сапоги его были забрызганы грязью, камзол перепачкан, волосы взъерошены, шейный платок сдвинут набок. Леони надменно взглянула на графа, припомнив уроки леди Фанни. В первый момент ей показалось, что Сен-Вир ее не узнал. Потоптавшись на пороге, граф решительно шагнул к Леони, лицо его потемнело от гнева.

— Ты надеялась одурачить меня, госпожа паж? Но я так просто не сдаюсь. Не знаю, где ты раздобыла это платье, но оно тебе не поможет.

Леони встала.

— Сударь, видимо, ошибся комнатой, — холодно произнесла девушка.

— Отлично сыграно, — хмыкнул Сен-Вир, — но меня подобными ужимками не проймешь. Где твой плащ? Я не собираюсь терять время!

Леони не двинулась с места.

— Я вас не понимаю, сударь. Это незаконное вторжение.

Граф схватил девушку за руку.

— Твой плащ! Живей, не то пожалеешь!

Леони утратила значительную часть своей ледяной учтивости.

— Ба! Отпустите! — прошипела она. — Как вы смеете прикасаться ко мне?

Сен-Вир свирепо взглянул на разъяренное лицо девушки.

— Все! Игра окончена, дорогая. Сопротивляться не имеет смысла. Я не сделаю тебе ничего дурного, если ты станешь меня слушаться.

Со стороны двери донесся какой-то шорох. Невозмутимый и надменный голос произнес:

— Вы ошибаетесь, сударь. Соблаговолите отпустить мою воспитанницу.

Граф подпрыгнул, словно его огрели хлыстом, и стремительно обернулся. В дверях стоял Эйвон, в монокль изучая незваного гостя.

— Sacre mille diable![85] — выругался Сен-Вир. — Вы!

Губы его милости медленно раздвинулись в крайне неприятной улыбке.

— Не может быть, — промолвил он. — Мой любезнейший друг Сен-Вир!

Сен-Вир потянул за шейный платок, будто тот мешал ему дышать.

— Вы! — повторил он. Голос его упал до шепота. — Вы всегда оправдываете свое прозвище? Даже здесь… я на вас натыкаюсь!

Эйвон подошел ближе. От его камзола исходил едва уловимый аромат духов. В руке он держал кружевной платок.

— Не правда ли, граф, какая неожиданная rencontre[86]? — Он дружески взмахнул рукой. — Хочу представить вам мою воспитанницу, мадемуазель де Боннар. Надеюсь, она примет ваши извинения.

Граф побагровел и, помешкав, поклонился Леони. Девушка сделала реверанс.

— Уверен, что вы перепутали мою воспитанницу с какой-то другой особой, — его милость был само радушие. — Не думаю, что вы прежде встречались.

— Не встречались… Вы правы, я перепутал мадемуазель с… Mille pardons, mademoiselle.

Его милость неторопливо открыл табакерку и отправил в нос щепоть табаку.

— До чего же странные иногда случаются ошибки, — томно протянул он. — Порой невозможно объяснить, почему два человека так похожи друг на друга. Вы согласны, граф?

Сен-Вир вздрогнул.

— Похожи?

— Вы так не считаете? — Его милость достал из кармана шелковый веер. — Интересно, что привело графа де Сен-Вира в столь непрезентабельное место.

— Дела, герцог. Но не менее интересно, что привело сюда герцога Эйвона.

— Конечно же дела, граф, что же еще? — невозмутимо ответил Эйвон.

— Я приехал вернуть… кое-какую собственность, которую потерял в Гавре! — раздраженно буркнул граф.

— Какое совпадение! — заметил Эйвон. — И я прибыл с той же самой целью. Сдается мне, наши пути были обречены пересечься, мой милый граф.

Сен-Вир стиснул зубы.

— Да, сударь? С той же целью, говорите? — он натужно рассмеялся. — Это действительно совпадение!

— И весьма примечательное совпадение! Но моя собственность, в отличие от вашей, была у меня украдена. А мне поручено оберегать ее.

— В самом деле, сударь? — Сен-Вир облизнул пересохшие губы.

— Надеюсь, дорогой граф, вы отыскали свою пропажу? — вкрадчиво осведомился Эйвон.

— Пока нет, — выдавил Сен-Вир.

Его милость плеснул в бокал вина и протянул графу. Тот машинально принял его.

— Будем надеяться, что я смогу вам ее вернуть. — Герцог задумчиво пригубил вино.

Сен-Вир поперхнулся.

— Сударь?

— Думаю, для этого не потребуется особых усилий, — как ни в чем не бывало продолжал его милость. — Деревня невелика. Вы точно знаете, что ваша собственность находится здесь?

— Да… нет… не знаю. Не стоит беспокоиться, сударь.

— Мой дорогой граф, если это стоит таких усилий… — его милость бросил взгляд на заляпанные грязью сапоги Сен-Вира, — …таких усилий с вашей стороны, то безусловно заслуживает моего внимания.

После продолжительной паузы Сен-Вир медленно заговорил:

— Это драгоценный камень, но у меня есть основания полагать, что он с изъяном.

— Надеюсь, вы ошибаетесь, — посочувствовал Эйвон. — Так значит, драгоценный камень? А моя пропажа имеет отношение к оружию.

— Надеюсь, вам посчастливилось найти украденное, — Сен-Вир едва сдерживал ярость.

— Да, мой дорогой граф. Мне всегда сопутствует удача. Как ни странно. Позвольте уверить вас: я сделаю все, чтобы вернуть вам… драгоценный камень. Мне показалось, именно так вы назвали вашу утерянную собственность?

— Маловероятно, что вы его найдете, — процедил Сен-Вир.

— Вы забываете о его величестве Случае, дорогой граф. Я всегда верю в удачу.

— Вряд ли вас может заинтересовать моя собственность, дорогой герцог.

— Напротив, — лицо Эйвона осветилось любезной улыбкой, — мне доставит истинное наслаждение помочь вам в этом деле. — Он оглянулся на Леони, которая стояла у стола и недоуменно слушала этот обмен репликами. — Я весьма удачлив, если не сказать — ловок.

Лицо Сен-Вира мертвенно побледнело. Он поднес бокал к губам, рука его заметно дрожала. Эйвон взглянул на графа с преувеличенным беспокойством.

— Мой дорогой друг, вам определенно нехорошо. — Его милость перевел взгляд на сапоги Сен-Вира. — Вы, должно быть, проделали долгий путь, — заботливо продолжал он, — и сильно устали.

Граф отозвался невнятным бормотанием и со стуком поставил бокал на стол.

— Я и в самом деле немного не в себе. Перенес легкое недомогание, из-за которого последние три дня не выходил из комнаты.

— Поразительно! — с хорошо разыгранным изумлением вскричал его милость. — Мой брат… Надеюсь, вы знакомы? Так вот, мой брат сейчас находится наверху и тоже страдает от легкого недомогания. Боюсь, в здешнем воздухе есть что-то нездоровое. Вам не показалось, что в этих краях тяжело дышится?

— Нет, сударь! — просипел Сен-Вир.

— Нет? Хотя досадные неприятности способны вызвать недомогание у любого, вне зависимости от климата.

— Как чувствует себя милорд Руперт? — хрипло спросил граф. — Надеюсь, он не испытывает отвращения к моей стране по причине болезни?

— Напротив, — доверительно признался его милость. — Руперту не терпится отправиться в Париж. Мы с ним, дорогой граф, твердо уверены, что клин клином вышибают.

На лбу Сен-Вира вздулись вены.

— В самом деле? Будем надеяться, что милорд не станет слишком торопиться.

— Не беспокойтесь за Руперта, дорогой граф. Он ведь со мной, а я никогда не теряю голову. По крайней мере, все так говорят. Но вот вы совсем другое дело! Вам надо поберечь себя, граф. Я просил бы вас отложить поиски до тех пор, пока вы окончательно не поправитесь.

Сен-Вир сжал кулаки.

— Вы очень любезны, сударь, но мое здоровье вас не касается.

— Ошибаетесь, дорогой граф. Я питаю живейший интерес к вашему здоровью.

— Полагаю, со мной все будет в порядке, сударь. Рад сообщить, что мое недомогание не столь серьезно.

— И тем не менее всегда имеет смысл поберечься. Никогда не знаешь, в какой момент пустяковая хворь может обернуться серьезной болезнью. Мне известны случаи, когда обычная простуда вдруг поражала легкие, и человек угасал в самом расцвете сил. — Его милость осветился очередной радушной улыбкой.

Сен-Вир вскочил и с утробным рычанием бросился на Эйвона. В двух шагах от его милости он остановился.

— Черт побери, у вас нет доказательств!

Брови его милости поползли вверх. В глазах отчетливо читалась насмешка.

— Уверяю вас, дорогой граф. Мне известен подобный случай.

Сен-Вир взял себя в руки.

— Думаю, со мной такого не случится, — прошептал он.

— Будем надеяться, — с готовностью согласился Эйвон. — Я считаю, у каждого на роду написано, когда он умрет.

Граф схватил хлыст.

— С вашего позволения, сударь, я вас покину. Я и так потерял много времени. Мадемуазель, ваш покорный слуга! — Сен-Вир нетвердым шагом направился к двери.

— Уже уходите? — сокрушенно спросил Эйвон. — Надеюсь, я буду иметь счастье видеть вас в Париже. Я непременно должен представить мою воспитанницу вашей очаровательной жене.

Сен-Вир распахнул дверь. На пороге он оглянулся.

— У вас обширные планы, сударь. Надеюсь, они осуществятся.

— Обязательно, — поклонился Эйвон. — А разве может быть иначе?

— Иногда в самом чудесном плане обнаруживается изъян!

— Вы меня смущаете, — горестно вздохнул его милость. — Мы говорим о вашем потерянном драгоценном камне или о моих планах, а может, и о том и о другом? Должен вас предупредить, дорогой граф, я в некотором роде знаток драгоценных камней.

— Правда, сударь? — Лицо Сен-Вира побагровело. — Возможно, герцог, вы заблуждаетесь. Игра еще не окончена.

— Ни в коем случае, — махнул веером Эйвон. — Кстати, совсем забыл спросить, как поживает ваш обворожительный сын.

Граф осклабился.

— С ним все в порядке, сударь. Относительно него я совершенно спокоен. Ваш покорный слуга! — И он оглушительно хлопнул дверью.

— Милый мой граф! — пробормотал ему вслед Эйвон.

— Монсеньор, вы же отпустили его! — возмущенно воскликнула Леони. — Я думала, вы его накажете!

— Ma fille, придет время, и я накажу графа. — Эйвон отшвырнул веер. Голос его изменился. — И пусть он не ждет пощады.

Леони с ужасом и восхищением смотрела на герцога.

— Вы выглядите разгневанным, Монсеньор!

Взгляд его милости остановился на лице девушки. Он подошел к ней, взял за подбородок и заглянул в глаза. Бездонные фиалковые очи доверчиво улыбались ему. Эйвон резко отстранил Леони.

— У меня есть на то причины, дитя мое. Сегодня ты видела перед собой мерзавца.

— Да, ужасную свинью, — с готовностью кивнула Леони. — Вы ведь не позволите, чтобы он снова похитил меня, Монсеньор?

— Нет, дитя мое. Ты больше никогда не попадешь в его лапы. Клянусь!

Леони нахмурилась.

— Мне кажется, вы рассердились, Монсеньор. На меня?

Эйвон улыбнулся.

— Это невозможно, милая. Пойдем поболтаем с Рупертом, а то он, бедняга, наверное, умирает со скуки.

Глава XXII На сцене появляется еще один участник игры

Наступил понедельник, а Гастон с кузиной Генриеттой так и не объявились. Его милость пребывал в дурном настроении; Леони же, напротив, с радостными воплями носилась по гостинице. По ее предположениям, мадам Филд умерла от волнения или погибла от приступа морской болезни.

— Похоже, тебя это не очень расстраивает, — сухо заметил Эйвон.

— Нисколько, Монсеньор. Думаю, мы прекрасно обойдемся и без плаксивой мадам Филд! Что мы будем сегодня делать?

Но его милости поведение воспитанницы пришлось не по душе. Однажды Руперт с усмешкой взглянул на брата.

— Вот уж никогда не думал, что ты станешь заботиться о приличиях, Джастин.

Но получив в ответ холодный взгляд, осекся.

— Только не обижайся, Джастин! Сам ты можешь сколько угодно щепетильничать, но от Леони этого ждать глупо.

— Леони, — вынес безжалостный вердикт его милость, — почти столь же неразумна, как и ты.

— Ей-богу, — не унимался Руперт, — я сразу понял: недолго нам греться в лучах твоего одобрения.

— И вовсе я не такая глупая, как Руперт, — обиженно пробормотала Леони. — Вы сегодня злой, Монсеньор!

Руперт с восхищением посмотрел на девушку.

— Так его, Леони! Бей наотмашь. Я-то никогда не позволял себе разговаривать с Джастином к подобном тоне.

— Просто я не боюсь Монсеньора. — Леони вздернула свой маленький носик. — А ты, Руперт, жалкий трус!

— Дитя мое, — повернулся к ней герцог, — ты забываешься. Ты должна быть благодарна Руперту.

— Надо же, сначала одно, потом другое! — хихикнул брат его светлости. — Голова идет кругом!

— Монсеньор, я все утро была благодарна Руперту, а теперь мне это надоело.

— Я заметил. Твои манеры оставляют желать лучшего.

— Мне кажется, вы встревожены, Монсеньор, — продолжала гнуть свое Леони. — Voyons, какое нам дело до того, что Гастон не приехал? Он глупый и толстый, а мадам Филд похожа на клушу, да к тому же вечно рыдает. Нам они не нужны!

— Что за философский склад ума! — восхитился Руперт. — Ты ведь и сам когда-то был таким, Джастин. Что с тобой стряслось?

Леони торжествующе повернулась к нему.

— Говорила я тебе, Руперт, что он изменился, а ты смеялся! Никогда раньше я не видела Монсеньора таким неприветливым.

— Да ты просто мало еще его знаешь! — ухмыльнулся его светлость.

Герцог отошел от окна.

— До чего ж вы несносная парочка, — раздраженно сказал он. — Леони, прежде ты вела себя куда уважительнее.

Девушка заметила улыбку в глазах его милости и рассмеялась.

— Монсеньор, тогда я была пажом, и вы могли наказать меня. А теперь я дама.

— И ты считаешь, я больше не могу наказывать тебя, дитя мое?

— Ей нет до этого дела! — вставил Руперт.

— Нет, есть дело! — набросилась на него Леони. — Мне неприятно, когда Монсеньор все время хмурится.

— Еще немного, — Эйвон погрозил пальцем, — и ты, милый братец, рискуешь никогда не встать с постели.

— Ладно! Парадом командуешь ты! — удрученно вздохнул Руперт. — Я затихаю. — Он попытался лечь поудобнее и тут же скривился от боли.

Герцог наклонился к нему.

— Я вообще не уверен, что ты сможешь встать, мой мальчик. — Он поправил подушки. — Так лучше?

— Да. Честно говоря, я почти не чувствую боли, — солгал Руперт. — Черт возьми, я больше не желаю валяться в постели, Джастин! Так мы никогда не доберемся до Парижа!

Эйвон покачал головой.

— Нет уж, лучше подождем твоего полного выздоровления.

— Спасибо за одолжение, — буркнул его светлость.

— Руперт, не дерзи Монсеньору, — строго сказала Леони.

— Благодарю, дитя мое. Хоть кто-то решил поддержать мой пошатнувшийся авторитет. Руперт, если ты хочешь сегодня встать, тебе следует хорошенько отдохнуть. Леони, мы можем прогуляться верхом, я в твоем распоряжении.

Леони радостно вскочила.

— Пойду надену платье для верховой езды. Merci, Монсеньор!

— Многое бы я дал, чтобы поехать с вами, — опечалился Руперт, когда Леони умчалась.

— Терпение, друг мой. — Его милость задернул шторы. — Мы с доктором держим тебя в постели вовсе не для собственного развлечения.

— Из тебя вышла бы чертовски хорошая сиделка! — Руперт нерешительно улыбнулся брату. — О лучшей я и не мечтал.

— По правде говоря, я сам порой себя не узнаю, — усмехнулся его милость и вышел из комнаты.

— Черт возьми, глядя на тебя, я вне себя от удивления, — пробормотал ему вслед Руперт. — Дорого бы я заплатил, чтобы узнать причину такой перемены!

В самом деле, в течение всех этих томительных дней его милость был необычайно мягок и почти полностью утратил тот едкий сарказм, от которого Руперт прежде нередко страдал. Юноша недоумевал по поводу произошедшей с братом перемены и никак не мог найти объяснение этой загадке. Все выяснилось вечером того же дня. Руперт все-таки решился встать с постели; он облачился в костюм его милости и вышел в гостиную. Леони весело помахала ему рукой, приглашая сесть рядом с ней. Направляясь к дивану, Руперт поймал взгляд его милости, устремленный на бывшего пажа, и беззвучно присвистнул.

"Да никак мой братец влюбился в девчонку!" — с этой крамольной мыслью Руперт обосновался на диване и принялся болтать с Леони, время от времени задумчиво поглядывая на Эйвона.

* * *

Гастон не вернулся и во вторник, и Эйвон помрачнел еще больше.

— Несомненно, мадам умерла, — злорадно воскликнула Леони и закружилась. — Tiens, c'est bien drôle![87]

— У тебя извращенное чувство юмора, дитя мое! — скорбно заметил его милость. — Я уже не раз тебе на это указывал. Мы выезжаем в Париж в пятницу, с Гастоном или без него.

Но в среду, вскоре после полудня, с улицы донесся какой-то шум. Руперт, сидевший у окна гостиной, вытянул шею, чтобы посмотреть, не прибыл ли наконец Гастон.

К дверям гостиницы подкатила наемная карета необъятных размеров, за ней следовал еще один четырехколесный монстр, доверху груженный багажом. Из второй кареты проворно выскочил Гастон и подбежал к дверце первого экипажа. Один из лакеев опустил ступеньки, дверца отворилась, и по ним спустилась камеристка. За ней вышла невысокая дама, закутанная в просторный дорожный плащ. Руперт изумленно взирал на эту сцену. Осознав, в чем дело, он покатился со смеху.

— Ей-богу, это же Фанни! Боже, кто бы мог подумать?

Леони вмиг очутилась у окна.

— Точно! Леди Фанни! Mon Dieu, que c'est amusant![88] Монсеньор, это леди Фанни!

Его милость направился к дверям.

— Я уже понял, — невозмутимо сказал он. — Боюсь, твоя несчастная дуэнья действительно умерла. — Он открыл дверь. — Итак, Фанни?

Леди Фанни ворвалась в гостиную и стиснула его милость в судорожных объятиях.

— Ох, ну и поездка! Дорогуша, с тобой все в порядке? — Она обняла Леони. — Я сгораю от любопытства! Вижу, ты в платье, которое я тебе послала. Я знала, что ты в нем будешь неотразима, но никогда не завязывай пояс таким образом, дитя мое! А вот и Руперт! Бедняжка, ты выглядишь ужасно бледным!

Руперт увернулся от сестры, явно вознамерившейся расцеловать его.

— Ладно, ладно, Фанни! Какого черта ты притащилась сюда?

Ее светлость стянула перчатки.

— Кузина Генриетта по-прежнему рыдает, так что мне ничего не оставалось, как самой отправиться в путь. Странная у нас кузина, я бы уже давно умерла, это ж надо: лить слезы целую неделю! Эта глупая курица вывела меня из себя!

Герцог нацепил монокль.

— Могу я поинтересоваться, знает ли достопочтенный Эдвард, что ты уехала во Францию? — медленно спросил он.

На щеках у ее светлости появились ямочки.

— Я так устала от Эдварда! — томно вздохнула леди Фанни. — В последнее время он стал таким дерзким. Боюсь, я слишком разбаловала его. Ты только представь, Джастин, он сказал, что я не должна к тебе ехать!

— Поразительно! Но если глаза мне не изменяют, ты все-таки приехала.

— Хороша бы я была, если бы позволила Эдварду думать, будто он может заставить делать меня то, что ему хочется! — негодующе вскричала ее светлость. — Я устроила грандиозную сцену. А утром уехала, оставив записку.

— Твое послание, вне всякого сомнения, его успокоит, — улыбнулся Эйвон. Леди Фанни рассмеялась.

— Не думаю. Полагаю, Эдвард придет в неописуемую ярость, но я жажду развлечений, а Гастон сказал, что вы направляетесь в Париж!

— Не уверен, что я возьму тебя с собой, Фанни.

Ее светлость насупилась.

— А вот и возьмешь, куда ты денешься! Не отправишь же ты меня обратно! Кто в таком случае будет сопровождать Леони? Генриетта вряд ли в ближайшие две недели перестанет рыдать. — Она повернулась к Леони. — Дорогая, твои манеры стали значительно лучше! А муслиновое платье тебе очень к лицу. Постой-ка, откуда у тебя это жемчужное ожерелье?

— Мне его подарил Монсеньор, — похвасталась Леони. — Оно чудесно, n'est-ce pas?

— Я отдала бы за него все, что угодно, — откровенно призналась ее светлость и бросила удивленный взгляд на Эйвона. Она устало рухнула в кресло. — Умоляю, расскажите, что с вами произошло! Эта глупая Генриетта только и знает, что рыдать, я не смогла вытянуть из нее ни словечка. Так что я сгораю от любопытства.

— Мы тоже. — Его милость опустился в кресло напротив. — Откуда ты приехала, Фанни, и о чем ты беседовала с Генриеттой?

— О чем я беседовала с Генриеттой?! Боже, Джастин! Да разве можно разговаривать с этой безмозглой клушей?! Она способна лишь стенать да лить слезы. Я не смогла вытянуть из нее ни слова. А уж как я ее трясла!

— Пусть меня повесят, если когда-нибудь видел такую пустомелю! — взбунтовался Руперт. — Фанни, как ты попала в Эйвон?

— В Эйвон? По-моему, я там не была целый год, хотя мне приходили мысли навестить мою дорогую Дженнифер. Но из этого ничего не вышло, поскольку предстоял прием у леди Фаунтейн, и я не смогла покинуть Лондон…

— К черту леди Фаунтейн! Где Генриетта?

— Дома, Руперт, в Лондоне. Где же еще?

— Как? С Эдвардом?

Фанни энергично кивнула.

— Что ж, они подходят друг другу, — пробормотал герцог.

— Боюсь, ты ошибаешься, Джастин, — возразила леди Фанни. — Я догадываюсь, как разъярится Эдвард! Так на чем я остановилась?

— Ты вовсе не останавливалась, дорогая. Мы затаив дыхание ждем, когда ты наконец закончишь.

— Какой ты гадкий, Джастин! Ах да, Генриетта! Она заявилась в Лондон под конвоем Гастона и буквально рухнула мне на руки. Она залила слезами мое лучшее платье из тафты и мой любимый диванчик. Прорыдав битых два часа, она наконец вручила мне твое письмо и простонала, что не поедет во Францию. Мне пришлось выслушать вопли нашей кузины о том, что один вид моря вызывает у нее приступ дурноты. Уверяю тебя, я провозилась с этой плаксой весь вечер! Но все, что мне удалось вытянуть из нее, так это душераздирающие стоны о каком-то похищении, да шляпе Руперта, найденной в лесу. Правда, в какой-то момент Генриетта прекратила завывать и поведала туманную историю о некоем господине и его кобыле. Я не поняла ни слова. В конце концов, выяснилось, что ты, Джастин, отправился в Саутгемптон. Словом, голова у меня шла кругом, а тут еще Генриетта с ее воплями. А твой хваленый Гастон, Джастин, ничуть не лучше Генриетты, он лишь бормотал что-то бессвязное. И зачем ты держишь в лакеях такого идиота?.. Ну так вот, я и решила поехать сама и выяснить, что же все-таки произошло. Но тут, представляете, Эдвард заявляет, что я никуда не поеду! Честное слово, я едва не убила его! Когда же он отправился в "Уайтс" или в "Кокоа Три", я точно не помню, чтобы встретиться с сэром Джоном Коттоном, — я велела Рейчел собрать вещи и отправилась в путь. Me voici[89], как сказала бы Леони.

— Voyons! — Глаза Леони сверкнули. — Думаю, вы хорошо поступили, мадам! Вы ведь поедете с нами в Париж? Монсеньор говорит, меня нужно представить свету. Поедемте с нами, мадам!

— Можешь на меня положиться, дорогая. Именно этого я жажду всей душой. Милая, я знаю модистку на Королевской улице, у нее восхитительный стиль. О, я преподам Эдварду хороший урок!

— Эдвард, — заметил его милость, — скорее всего последует за тобой, если я хоть немного знаю твоего мужа. Мы должны его подождать.

— Милый Эдвард! — вздохнула леди Фанни. — Надеюсь, он все же не приедет, но, скорее всего, ты прав, Джастин. Думаю, Эдвард объявится с минуты на минуту. А теперь, ради бога, поведайте вашу историю! Я все еще умираю от любопытства.

Леони с Рупертом в очередной раз пересказали свои приключения, правда, на этот раз слушатель проявил куда больше сочувствия. Леди Фанни то и дело прерывала рассказ бурными восклицаниями, а когда услышала, что Руперта едва не убили, то подскочила к нему и стиснула в объятиях, прежде чем его светлость сумел увернуться. Когда рассказ подошел к концу, леди Фанни удивленно глянула на его милость и рассмеялась.

Герцог улыбнулся.

— Что, дорогая сестрица, чувствуешь себя настоящей старухой? Увы!

— Ничуть! — Ее светлость принялась энергично обмахиваться веером. — В Лондоне я и в самом деле ощущала себя столетней развалиной, но эти приключения, — а я ни о чем подобном отродясь не слышала, — вернули меня в дни моей юности! Джастин, ты должен был заколоть этого мерзавца своей шпагой!

— Я тоже так считаю, — вмешалась Леони. — Мне хотелось, чтобы этот свинья горько пожалела о том, что сделала. Неслыханная наглость!

— Свинья? Что ж, верное определение, вот только, что стряслось с твоей грамматикой, милая?.. Как замечательно, что ты выплеснула на него кофе! Какая же ты отчаянная, дорогуша! А как зовут эту свинью? Сен-Вир? О, я хорошо его знаю. У него не волосы, а истинное пламя. А таких неприятных глаз я не видела больше ни у кого. И что он хотел от тебя, душенька?

Леони передернула плечами.

— Не знаю. А Монсеньор ничего не говорит.

— Так ты знаешь, Джастин? Впрочем, можно было бы догадаться! Наверняка ты затеял какую-то дьявольскую интригу. — Ее светлость с шумом захлопнула веер. — Пора и мне вступить в игру! Не то ты, Джастин, еще напугаешь дитя своими безумными выходками.

— Твоя забота о безопасности моей воспитанницы весьма трогательна, но, полагаю, я сам способен защитить Леони.

— Разумеется! — Леони рассмеялась. — Разве я не принадлежу Монсеньору? — Она взяла его милость под руку.

Ее светлость прищурилась и глянула на Руперта. Тот поймал взгляд сестры и понимающе усмехнулся. Леди Фанни порывисто вскочила и заявила, что надо проследить за багажом.

— По правде говоря, гостиница вряд ли вместит твой скарб! — ухмыльнулся Руперт. — А где же ты будешь спать, Фанни?

— Да хоть на чердаке! — легкомысленно ответила ее светлость. — Впрочем, вполне возможно, мне предложат конюшню. Это было бы очень романтично, настоящее приключение!

— Надеюсь, у нас не возникнет необходимости подвергать тебя такому тяжкому испытанию, — вмешался его милость. — Гастон перенесет мои вещи в комнату Руперта. А ты займешь мою комнату.

— Дорогой, это будет чудесно! Леони, покажи мне дорогу. Право, дитя мое, ты хорошеешь с каждым днем! — Ее светлость обняла Леони за талию, и они удалились.

— Ей-богу, ну и заварушка! — вздохнул Руперт, когда дамы скрылись за дверью. — Фанни, конечно, ужасно забавна, но неужели она поедет с нами?

— Полагаю, у Эдварда найдется что сказать по этому поводу.

— Не знаю, почему Фанни выбрала такого зануду! А ты, Джастин, помнится, поощрял нашу сестрицу.

— Мой милый мальчик, именно потому что Эдвард зануда, я и поощрял Фанни. Мне казалось, что лишь такой благопристойный человек, как Марлинг, способен вразумить нашу безумную сестрицу. К тому же у него водятся деньги.

— Так-то оно так, но, по правде говоря, от улыбки Эдварда молоко киснет и мухи дохнут! Так Фанни едет с нами в Париж?

— Похоже, иного выхода нет. Впрочем, лучшей хозяйки дома не найти.

Руперт изумленно посмотрел на брата.

— Ты что, собираешься устраивать приемы, Джастин?

— И роскошные приемы, Руперт. Это будет весьма утомительно, но как опекун Леони я имею вполне конкретные обязательства.

Руперт привстал в кресле и отрывисто произнес:

— Можешь рассчитывать на мое присутствие, Джастин.

— Я польщен, — насмешливо поклонился его милость.

— Но… ты разрешишь мне присоединиться к вашему обществу? — жалобно спросил юноша.

— Ты придашь особый колорит моему дому, — растягивая слова, ответил Эйвон. — Да, мальчик мой, ты можешь к нам присоединиться, при условии, что будешь вести себя хорошо и воздержишься от попыток отплатить нашему дорогому другу его же монетой.

— И я не вправе вызвать его на дуэль? — недовольно пробурчал Руперт.

— Дуэль? Фи, Руперт! Как это грубо. Можешь с чистой совестью предоставить графа мне, у меня куда более деликатные манеры. Поверь, я никогда не забуду, что этот негодяй проделал дыру в моем ближайшем родственнике. Он заплатит сполна!

— Бедняга! — с чувством выдохнул Руперт. Он поймал взгляд Эйвона, и улыбка сбежала с его лица. — Боже мой, Джастин, неужели ты так сильно ненавидишь его?

— Ба! — воскликнул его милость и осекся. — Похоже, я подцепил у дитяти это словечко. Мой милый Руперт, разве гадюку ненавидят? Нет, но всякий, кому она встретится на пути, поспешит размозжить ей голову. И вот так же я раздавлю графа.

— За тот случай, что произошел с тобой двадцать лет назад? — ошарашенно спросил Руперт.

— Нет, мой мальчик, хотя та давняя история все еще жива в моей памяти.

— Значит, за то, что он сделал с Леони?

— Да, за то, что он сделал с Леони, — тихо повторил его милость. — Ты не ошибся.

— За этим кроется нечто большее, — уверился Руперт.

— Гораздо большее, — согласился Эйвон, лицо его окаменело. Помолчав, он добавил: — Напомни мне, мой мальчик, что я должен тебе бриллиантовую булавку. Насколько я помню, это был камень редкостной красоты?

— Ты сам подарил его много лет назад!

— Интересно, что это тогда на меня нашло? — осведомился его милость. — Наверное, ты тогда "грелся в лучах моего одобрения".

Глава XXIII Мистер Марлинг дает себя убедить

На следующее утро леди Фанни потребовала завтрак в постель. Только она собиралась полакомиться горячим шоколадом, как раздался стук в дверь. Ее светлость неохотно отставила чашку с вожделенным напитком, сорвала с головы ночной чепец, взбила волосы, критически осмотрела себя в зеркальце и только тогда пригласила войти. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Леони.

— А, это ты, дитя мое! Господи, неужто ты собралась в такую рань на верховую прогулку?

Леди Фанни с сомнением оглядела панталоны и камзол. Костюм девушки дополняли начищенные сапоги, кожаные перчатки и большая черная шляпа с пером.

— Да, мадам, если, конечно, я вам не нужна.

Леди Фанни отправила в рот печеньице и погрузила нос в чашку с шоколадом.

— Нет, дитя мое, не нужна, — пробормотала она с набитым ртом. — Да и зачем ты могла бы мне понадобиться? — Ее светлость вынырнула из чашки и печально вздохнула. — Господи, я отдала бы свое лучшее ожерелье за твой цвет лица. Когда-то и у меня были такие чудесные щечки. Ступай, милая. Не заставляй Джастина ждать. Руперт проснулся?

— Камердинер одевает его, мадам.

— Тогда я спущусь в гостиную и составлю ему компанию, — объявила миледи и отодвинула чашку. — Иди, дитя мое! Нет, постой! Будь так любезна, пришли ко мне Рейчел.

Леони вприпрыжку умчалась. Через полчаса леди Фанни быстрым шагом вошла в гостиную. На ней было яркое муслиновое платье; волосы, выбивавшиеся из-под изящной шляпки, ее светлость предпочла сегодня не пудрить. При появлении сестры Руперт, зевавший над книгой, присвистнул.

— Боже, как ты рано сегодня, Фанни!

— Я пришла составить тебе компанию, — нежно проворковала леди Фанни и уселась рядом с братом.

— Чудесам нет предела, — пробормотал Руперт. Юноша решил, что следует как-то отблагодарить ее светлость за столь ласковое обращение. — Ты сегодня выглядишь лет на двадцать, Фанни!

— Милый Руперт! Ты и вправду так думаешь?

— А как же иначе! Леони только что ускакала с Джастином.

— Руперт…

— Что?

Фанни многозначительно взглянула на брата.

— Мне кажется, Джастин собирается жениться на Леони.

Руперт остался невозмутим.

— Ты так думаешь?

— Дорогой мой, да он по уши влюблен в девочку!

— Милая Фанни, к твоему сведению, я вовсе не слепой. Но Джастин влюблялся сотни, если не тысячи раз.

— Ты совершенно несносен, Руперт! Какое это имеет значение?

— Он не женился ни на одной из своих пассий, — ухмыльнулся Руперт.

Леди Фанни оскорбленно выпрямилась.

— Руперт!

— Не будь ханжой, Фанни! Нам одного Эдварда хватает.

— Руперт, если ты намерен говорить гадости о моем милом Эдварде…

— К черту твоего милого Эдварда! — расхохотался Руперт.

Мгновение леди Фанни строго смотрела на молодого человека, потом улыбнулась.

— Я не собираюсь с тобой ссориться, противный мальчишка. Джастин никогда не сделает Леони своей любовницей.

— Вот в этом, черт побери, ты права! Наш братец стал таким щепетильным, что его едва можно узнать. Но жениться! Нашего высокомерного Эйвона не так-то просто окрутить.

— Окрутить? — возмутилась ее светлость. — Ничего подобного! Милое дитя и не помышляет о замужестве. И помяни мое слово, именно поэтому Джастин и женится" на ней!

— Все может быть, — Руперт с сомнением качнул головой. — Но, Фанни, Джастину уже за сорок, а Леони еще совсем ребенок.

— Дорогой, ей уже двадцать или около того. Это было бы так чудесно! Леони всегда будет преклоняться перед Джастином, а его моральные устои ее нисколько не волнуют, поскольку милое дитя попросту не ведает, с чем их едят. Вот увидишь, Эйвон будет самым верным мужем во всем Лондоне и самым галантным! Леони навсегда останется для него ребенком, могу поклясться в этом, а он всегда будет для нее "монсеньором". Решено — Джастин женится! Что ты на это скажешь?

— Я? Что ж, я был бы рад, но, Фанни, мы даже не знаем, кто она такая! Боннар? Никогда не слышал этого имени, но звучит оно простовато. А ведь Джастин как-никак Аластер и герцог Эйвонский. Ему не пристало жениться на первой встречной.

— Фи! — леди Фанни скорчила презрительную гримасу. — Готова поставить на кон свою безупречную репутацию, что Леони из хорошего рода. Руперт, здесь кроется какая-то тайна.

— Тайна? Ха! Да это заметил бы и слепой, милая моя сестрица. Если хочешь знать мое мнение, Фанни, по-моему, Леони имеет какое-то отношение к Сен-Виру. — Руперт откинулся в кресле и торжествующе взглянул на ее светлость.

Но та ничуть не удивилась.

— Такое объяснение напрашивается само! Как только я услышала, что девочку похитил Сен-Вир, я тут же сообразила: Леони приходится графу незаконнорожденной дочерью.

Руперт взорвался.

— И ты хочешь выдать ее за Джастина?

— Я бы не возражала, — мечтательно улыбнулась леди Фанни.

— Он на это не пойдет! Джастин, конечно, повеса каких мало, но он всегда помнит о своем долге перед семьей. В этом я не сомневаюсь.

— Ха! — Ее светлость пренебрежительно щелкнула пальцами. — Если Джастин влюблен в Леони, мысль о нашем славном роде даже не посетит его аристократическую голову. Разве я думала о своем происхождении, когда выходила замуж за Эдварда?

— Ну, ты это ты! Кроме того, у Марлинга имеются свои недостатки, — а у кого их нет? — но проследить происхождение твоего благоверного можно вплоть до…

— Какой же ты глупец, Руперт! Неужто ты не помнишь, что стоило мне поманить пальцем Фонтероя, и он был бы мой? А лорд Блэкуотер, а его милость Камминг… И я все-таки выбрала Эдварда, хотя он никто рядом с этими вельможами.

— Черт побери, но Эдвард же не является незаконнорожденным сыном!

— Даю тебе слово, меня бы это не остановило!

Руперт осуждающе качнул головой.

— Ну, милая Фанни это уже распущенность, ей-богу, самая настоящая распущенность.

Ее светлость скептически смотрела на брата.

— А ты попробуй сказать об этом Джастину! Попробуй и…

— Благодарю покорно, в дела Джастина я не суюсь. Он волен поступать, как хочет, но даю голову на отсечение, на внебрачной дочери Сен-Вира он не женится.

— Ладно, хватит об этом! — взвилась леди Фанни. — О Руперт! На прошлой неделе я потеряла свой чудесный изумруд! Я все глаза выплакала, а Эдвард лишь сказал, что это послужит мне уроком.

— Вполне в духе Эдварда! — заметил Руперт. — Он и не мог сказать ничего другого!

— Противный мальчишка! Эдвард подарит мне другой изумруд! — Ее светлость обиженно заморгала. — Он так добр ко мне. Интересно, приедет он или нет? Честно говоря, я ужасно расстроюсь, если Эдвард не приедет.

Руперт выглянул в окно.

— А вот и Марлинг, легок на помине.

— Что?! Неужто это и в самом деле мой Эдвард? Ты меня не разыгрываешь?

— Эдвард Марлинг собственной персоной! И судя по всему, он не на шутку разгневан.

Леди Фанни счастливо вздохнула.

— Милый муж! Я так и знала, что он рассердится на меня.

Спустя несколько секунд в гостиную ворвался мистер Марлинг. Его костюм покрывал основательный слой дорожной пыли, глаза покраснели от бессонной ночи, а рот был решительно сжат. Мистер Марлинг остановился на пороге и молча уставился на леди Фанни.

— Вот мы все и в сборе! — жизнерадостно объявил Руперт. — Вся наша славная семейка! Доброе утро, Эдвард!

Леди Фанни томно поднялась и протянула руку.

— Эдвард, ужасно глупо с твоей стороны…

Мистер Марлинг выразительно взглянул на супругу и отвернулся.

— Мы сегодня же возвращаемся в Лондон, Фанни. Я не стану терпеть твое вызывающее поведение.

— Ну-ну, — пробормотал себе под нос Руперт. — Посмотрим, как у тебя это получится.

Леди Фанни кокетливо хихикнула.

— Сэр, как вы непочтительны! Вы смотрелись сегодня в зеркало? Как вы посмели явиться ко мне в таком виде?! Фи! Вы же знаете, что в мужчинах я прежде всего ценю point de vice[90]!

— С твоего позволения, о моей наружности мы поговорим в другой раз. Мне надоели твои капризы, Фанни! Ты возвращаешься со мной в Англию, и немедленно.

— Вот как, сэр? — в глазах леди Фанни зажегся опасный огонек.

— Смею напомнить, мадам, что вы — моя жена!

— Жена, сэр, но не собственность! И прекратите хмуриться, вам это не идет!

— Кстати, Эдвард, — встрял Руперт, — в каком состоянии ты оставил кузину Генриетту?

— Да, сэр, почему вы бросили бедняжку Генриетту? Это очень дурно с твоей стороны, Эдвард.

— А как насчет тебя, моя драгоценная Фанни? Повторяю, мне надоели твои нелепые капризы!

— Осторожнее, Фанни, осторожнее! — Руперт от души наслаждался происходящим. — А то Эдвард и в самом деле выгонит тебя из дома!

Мистер Марлинг развернулся.

— Твои шутки, Аластер, совершенно неуместны. Мне кажется, будет лучше, если ты нас оставишь наедине.

— Как можно, Эдвард? Бедный мальчик только вчера встал с постели. Пуля пробила ему плечо и едва не задела легкое!

— Болячки Руперта меня нисколько не волнуют, — мистер Марлинг был безжалостен. — Думаю, он поправится и без моего сочувствия.

— Черт побери, у меня наверняка возобновится лихорадка, если мне придется лицезреть твою унылую физиономию! — парировал Руперт. — Ради бога, улыбнись!

— Да-да, Эдвард, улыбнись! — подхватила ее светлость. — От твоего хмурого вида у меня вот-вот случится мигрень.

— Фанни, удели мне пять минут.

— Нет, сэр, не уделю. Вы слишком грубы со мной, а мне это совсем не нравится.

— Послушай, Марлинг! — заговорил Руперт. — Прежде всего тебе следует позавтракать. Вот увидишь, жизнь тотчас покажется куда веселее. Всему виной пустой желудок, мне хорошо знакомо это чувство. Ветчина, мясной паштет, одна-две чашечки кофе, — и ты станешь совсем другим человеком, уверяю тебя, старина!

Леди Фанни невольно хихикнула. Мистер Марлинг еще больше помрачнел.

— Вы об этом пожалеете, мадам! Я не позволю смеяться надо мной.

— Сэр, мне не нравится ваш напыщенный слог. Приберегите его для Генриетты, она уж точно питает пристрастие к патетике!

— А еще лучше для Джастина, — подхватил Руперт. — А вот и он с Леони. Итак, счастливая семейка в сборе!

— Спрашиваю в последний раз, Фанни, ты уделишь мне пять минут наедине?

— Наедине? — изумленно повторил Руперт. — Разумеется! Одиночество — преотличнейшая вещь! Особенно с добрым куском ветчины…

— Дорогой мой Марлинг, надеюсь, вы в добром здравии? — В комнату бесшумно вошел Эйвон.

Мистер Марлинг приподнял шляпу.

— С моим здоровьем все в порядке, благодарю вас, герцог.

— А вот с настроением не очень! — подсказал Руперт.

— Должен признаться, — нехотя проговорил мистер Марлинг, — настроение у меня несколько подпорчено.

— Да что ты говоришь! — с деланным изумлением воскликнул Руперт. — Ты совершенно не в себе, Эдвард! Твоя несчастная печенка наверняка изошла желчью.

Эйвон повернулся к юноше.

— Ты, как всегда, поучаешь, мой милый братец. Думаю, мы могли бы обойтись и без упражнений в остроумии.

Руперт тут же сник, а леди Фанни надменно вскинула голову. Эйвон подошел к столу, наполнил бокал бургундским и протянул Марлингу. Тот отшатнулся от подношения, словно от дохлой жабы.

— Сэр, я приехал за своей женой. Поскольку ваша сестра отказывается возвращаться, мне больше нечего сказать. Позвольте откланяться.

Эйвон нацепил монокль и уставился на леди Фанни.

— Да, Джастин. Я отказываюсь возвращаться в Лондон! Ты можешь разрезать меня на тысячу маленьких кусочков, но я еду с тобой в Париж.

— Я, несомненно, польщен, дорогая, однако ты поедешь со своим мужем.

— Благодарю вас! — мистер Марлинг горько рассмеялся.

— Я не поеду! — Леди Фанни надулась. — До чего ж вы гадкие и злые!

Мистер Марлинг промолчал. Леди Фанни приложила к глазам платок.

— Ты приехал лишь для того, чтобы устроить мне скандал, я с тобой не поеду. Ненавижу тебя, Эдвард!

— Что ж… — мистер Марлинг шагнул к двери.

— О, Эдвард, я не хотела, ты же знаешь, я не хотела тебя обидеть!

Мистер Марлинг увернулся от кинувшейся к нему супруги.

— Ты едешь со мной?

Две огромные слезы скатились по щеке леди Фанни. Мистер Марлинг порывисто сжал ее руки.

— Дорогая, — нежно прошептал он, — я не выношу, когда ты плачешь, любовь моя! Поезжай с Джастином.

Леди Фанни стиснула супруга в объятиях.

— О, Эдвард, я поеду с тобой! Честное слово, поеду! Ты должен меня простить!

— Дорогая! — мистер Марлинг прижал ее светлость к себе и растерянно моргнул.

— Мне все это решительно надоело, — объявил его милость и наполнил еще один бокал.

— Я поеду с тобой, Эдвард, но я… я так хочу поехать в Париж!

— Так отправляйся с Эйвоном, милая. Я не вправе отказать тебе в этом невинном удовольствии.

— Я не вынесу разлуки с тобой! — всхлипнула миледи.

— Можно мне внести предложение? — Его милость неторопливо выдвинулся в центр комнаты. — Я не вижу оснований для столь душераздирающей сцены. Все очень просто. — Он отвесил мистеру Марлингу легкий поклон. — Мой дорогой Эдвард, я прошу вас составить нам компанию.

— Благодарю вас, но…

— Я знаю, — медленно продолжал Эйвон. — Вы предпочли бы не ступать под грешные своды моего жилища.

Мистер Марлинг покраснел.

— Я считаю…

— Уверяю вас, оправдываться нет никакой необходимости. Я не стал бы делать столь неприятное для вас предложение, если бы мне не требовалась помощь Фанни.

— Не понимаю, Эйвон, зачем вам понадобилась моя жена.

Его милость недоуменно взглянул на мистера Марлинга.

— Дорогой мой Эдвард, мне казалось, что ваши строгие представления о приличиях давно должны были подсказать вам ответ.

— Леони! Я совсем забыл про нее. — Мистер Марлинг пребывал в нерешительности. — Аластер, а нельзя подыскать ей другую компаньонку?

— Я могу найти сотню компаньонок, но мне требуется хозяйка дома.

— Тогда Фанни и в самом деле лучше остаться с вами. А я возвращаюсь в Англию.

Леди Фанни уныло вздохнула.

— Эдвард, если так, я поеду с тобой.

В это мгновение в гостиную ворвалась Леони и, завидев мистера Марлинга, радостно хлопнула в ладоши.

— Вот черт! Это же месье Марлинг. Bonjour, m'sieur!

Мистер Марлинг улыбнулся и поцеловал девушке руку.

— Надеюсь, с вами все в порядке, дитя мое? Впрочем, чудесный румянец говорит сам за себя.

— Она сумела снискать расположение даже у этого непреклонного джентльмена, — пробормотал его милость. — Дитя мое, я пытаюсь уговорить мистера Марлинга почтить мой жалкий дом своим присутствием. Прошу тебя внести свою лепту в эти уговоры.

— Да? — Леони обвела всех взглядом. — Поедемте с нами, месье, пожалуйста! Я попрошу Монсеньора пригласить еще месье Давенанта.

Эйвон невольно улыбнулся.

— Хорошая мысль, ma fille.

— Дитя мое, думается, мне не стоит ехать, — ласково возразил мистер Марлинг. — С тобой поедет ее светлость, мне же позволь вернуться домой.

— Ба! — недовольно воскликнула Леони. — Это все потому, что вам не нравится Монсеньор, правда?

— До чего ж ты тактична, дитя мое, — усмехнулся Эйвон. — Но ты не ошиблась, суть именно в этом.

— Я знаю, вы считаете Монсеньора недостаточно респектабельным. Но в действительности он теперь очень-очень респектабельный, je vous assure[91]!

Со стороны кресла, в котором развалился Руперт, донесся сдавленный смех. Леди Фанни уткнула лицо в платок и затряслась. Мистер Марлинг побагровел. Через секунду все трое корчились от смеха. Леони кислым взглядом обвела конвульсирующую троицу и повернулась к его милости.

— Что с ними, Монсеньор? Почему они смеются?

— Понятия не имею, дитя мое, — серьезно ответил Эйвон.

— Наверное, они просто глупые. Очень глупые.

Ответом ей был новый взрыв хохота. Мистер Марлинг поднял глаза на герцога и сдавленно пробормотал:

— Признаюсь… отсутствие в вас респектабельности… у меня поперек горла стоит!

— Немудрено, — чопорно согласился его милость. — Но подождите встречи с Давенантом. Он будет рад обсудить с вами мои моральные устои.

— Заманчивая перспектива, — выдавил мистер Марлинг. Он неуверено взглянул на леди Фанни. — Но я уверен, что не гожусь для этого безумного предприятия.

— Дорогой Эдвард, а я гожусь? — его милость усмехнулся. — Я рассчитываю, что вы внесете в нашу компанию немного здравого смысла.

Мистер Марлинг лукаво взглянул на камзол его милости из темно-бордового бархата.

— Возможно, я и в самом деле привнесу в вашу компанию немного трезвости, а вот вы, Эйвон, придадите ей блеск.

— Вы мне льстите, — поклонился Эйвон. — Я правильно понял — вы едете с нами?

— Соглашайся, Эдвард! Пожалуйста!

— Voyons, это будет уж-жасно весело, m'sieur. Вы должны с нами поехать!

Руперт присоединил свой голос к общему хору:

— Присоединяйся, Марлинг. Чем больше народу, тем веселее!

Мистер Марлинг вскинул руки.

— Отступаю! — Он взглянул на леди Фанни. — Благодарю вас, Эйвон. Я еду.

— В таком случае надо немедленно послать Гастона в Лондон за вашими вещами.

Леони хихикнула.

— Гастон умрет от страха, Монсеньор!

— Должен сказать, — обратился его милость к мистеру Марлингу, — смерть и человеческие несчастья служат для этого милого ребенка неиссякаемым источником веселья.

Мистер Марлинг ласково провел рукой по медным волосам Леони.

— Да, она, конечно, проказница. Но прелестная проказница.

Леони широко раскрыла глаза.

— Vraiment? Я правда прелестна, Монсеньор? Вы тоже так думаете?

— Более-менее, дитя мое.

Девушка погрустнела.

— Боюсь, вы так не думаете, Монсеньор.

Эйвон ущипнул ее за подбородок.

— Дитя мое, разве я не зову тебя "ma belle"?

Леони поднесла его руку к губам.

— Благодарю, Монсеньор! Наконец-то вы сделали меня счастливой.

Мистер Марлинг бросил быстрый взгляд на жену. Леди Фанни довольно улыбнулась и опустила глаза. Эдвард повернулся к Руперту.

— Думаю, я все же последую твоему совету, мой мальчик, хоть ты и высказал его не совсем к месту.

Руперт ухмыльнулся.

— Это ты о ветчине? Отличный был совет, чума меня подери! Только не уверяй, будто я сказал это, чтобы позлить тебя, Эдвард.

— Однако ты в этом преуспел. Эйвон, не стоит посылать Гастона в Англию. Я съезжу в Лондон сам и на следующей неделе встречусь с вами в Париже.

— Дорогой Эдвард, Гастону полезно порастрясти жир. Он становится ленивым. Пусть догонит нас в Париже.

— Вы очень добры. — Марлинг поклонился.

— Вопреки моей репутации, — усмехнулся его милость и позвонил в колокольчик.

* * *

Следующим утром вся компания выехала в Париж. Леди Фанни суетилась, мистер Марлинг наблюдал со стороны, Руперт болтал, Леони волновалась, а герцог, как обычно, хранил невозмутимость. Все население Ле Денье высыпало на улицу, чтобы понаблюдать за отбытием кавалькады. Ожидания были вознаграждены сполна — первой следовала гигантская карета, напоминавшая скорее вавилонскую башню из-за нагромождения баулов и сундуков; далее ехала карета поменьше, с гербом герцога на дверцах; за ней катили два небольших экипажа; в арьергарде колонны тащился унылый Гастон, которому предстояло еще раз пересечь Ла-Манш.

В одном из небольших экипажей ворковала чета Марлингов; в другом челядь делилась впечатлениями последних дней. В карете с гербами устроились его милость, Леони и Руперт. Руперт, подложив под раненое плечо несметную гору подушек, резался с Леони в карты. Его милость молча сидел в углу и наблюдал за молодыми людьми с довольной улыбкой.

Глава XXIV Хью Давенант приятно удивлен

Конец недели все изысканное общество провело в Руане. Во вторник они прибыли в Париж. Уолкер, встречая гостей на крыльце особняка по улице Святого Гонория, ни единым движением не выдал, что узнал Леони. К приезду его милости все уже было готово, и леди Фанни, не мешкая, принялась хозяйничать. Проследив за багажом и отдав распоряжения, она направилась в библиотеку побеседовать с его милостью. Леони тем временем пошла повидаться с мадам Дюбуа.

— Что дальше, Джастин? — спросила леди Фанни, усаживаясь напротив Эйвона. — Насколько я понимаю, теперь следует поднять шум по поводу нашего прибытия?

— Вне всякого сомнения, Фанни. И чем больше шума, тем лучше. У тебя есть предложения?

— Бал! — не раздумывая, ответила ее светлость. — Для начала. — Она рассеянно поднесла палец ко рту. — Но прежде надо обеспечить девочку всем необходимым, да и меня тоже. А то я хожу чуть ли не в лохмотьях! Леони, я думаю, пойдет белая или светло-зеленая парча. В сочетании с огненными волосами…

— Дорогая, я желаю, чтобы волосы у нее были напудрены.

— Как тебе будет угодно, Джастин. Впрочем, так тоже получится неплохо. Посмотрим. Могу поклясться, у тебя есть причины для этого. Приглашения я разошлю, скажем, за две недели. Срок небольшой, но отчаиваться не будем, твое имя в сочетании с моим вкусом… — Глаза ее светлости сверкнули. — Здесь будет весь Париж! А вот что потом?

— Потом, дорогая Фанни, будет Версаль, — спокойно сказал герцог.

Леди Фанни кивнула.

— Отлично. Дитя произведет фурор, Джастин.

— Именно к этому я и стремлюсь, — Эйвон усмехнулся. — Можешь рассылать свои приглашения, дорогая.

— Как ты думаешь, сколько нам понадобится денег? — Леди Фанни склонила голову набок.

— Тебя это не должно волновать. Думаю, следует пригласить юного Конде и де Пентьевра. А также герцога де Ришелье.

— Их я предоставляю тебе. Разумеется, должны присутствовать мадам дю Деффан и герцогиня де ла Рок. — Леди Фанни прикрыла глаза. — Джастин, милый, торжественно клянусь, что все, кто хоть что-нибудь значит в высшем свете, явятся на наш бал! Чудесно! Я так и рвусь в бой! Да все придут из одного лишь любопытства! — Она вскочила и устремилась к дверям. На пороге леди Фанни оглянулась. — Джастин, а что ты скажешь о туалетах для Леони?

— Твой вкус меня вполне устраивает, милая Фанни.

— Ох, до чего же все чудесно! Мне кажется, будто у меня появилась дочь, хотя, слава богу, у меня ее нет! Туалеты Леони должны быть роскошны или скромны?

— Она моя воспитанница, Фанни.

— Тебе понравится, Джастин! Боже мой, я так не волновалась с тех пор, как ты возил меня в Версаль. Дом надо проветрить. В некоторых комнатах целые залежи пыли. Чтобы привести все в порядок, нужна целая армия слуг. Но уверяю тебя, ради бала я готова горы свернуть. — Леди Фанни счастливо рассмеялась. — Станем устраивать вечера для избранных, карточные игры, а как-нибудь закатим большой званый прием. Мы наделаем столько шуму, что Париж долго еще будет вспоминать наш приезд! — И ее светлость выпорхнула из библиотеки, полная решимости воплотить эти грандиозные планы в жизнь.

Его милость улыбнулся и принялся за письмо Давенанту.

С этого момента жизнь в особняке на улице Святого Гонория забурлила. Дом заполонили модистки, кружевницы, портнихи, учителя танцев и coiffeurs[92]. Слуги были отправлены на штурм комнат, много лет простоявших взаперти. По дому деловито сновали десятки людей. Его милость дома почти не бывал. Он усиленно вращался в свете, распространяя повсюду весть о своем возвращении. Руперту было поручено сеять сплетни в парижском обществе. Едва оправившись от ранения, его светлость поспешил в игорные дома, где в свойственной ему небрежной манере принялся рассказывать о новом капризе своего высокомерного брата. Красота Леони от этих описаний ничуть не пострадала; Руперт усиленно намекал на существование некоей тайны, связанной с юной воспитанницей его милости. Без особого труда юноша уверил всех и вся, что принц Конде и герцог де Ришелье спят и видят, как бы попасть на бал к герцогу Эйвону. Париж гудел, как взбудораженный улей. Не прошло и двух недель, как леди Фанни пришлось засесть в кабинете, чтобы разобрать огромную почту. Парижский свет рвался на бал в особняк на улице Святого Гонория.

— Это будет роскошный бал! — то и дело восклицала ее светлость. — Разве я не говорила, что к нам явится весь Париж?

И лишь Леони не принимала участия во всеобщем бедламе. Она уныло терпела уроки танцев и суету портних, но при каждом удобном случае норовила улизнуть в библиотеку. Как-то раз она застала там Эйвона. Девушка остановилась в дверях и печально взглянула на его милость. Герцог поднял взгляд, отложил перо и протянул ей руку.

— Что, ma fille?

Она подбежала к нему и опустилась на колени.

— Монсеньор, меня это пугает!

Эйвон ласково коснулся медных волос девушки.

— Что тебя пугает, дитя мое?

Леони сделала неопределенный жест.

— Все! В доме толчется столько важных людей, все вокруг так заняты. У меня даже нет времени поговорить с вами, Монсеньор.

— Тебе это огорчает, дитя мое?

Леони наморщила лоб.

— Ah, quant à sa…[93] Меня это волнует, Монсеньор… и да, мне это очень нравится. Но все так напоминает Версаль… Помните, я вас там потеряла. Он был таким большим и великолепным.

— Дитя мое… — Его милость заглянул девушке в глаза. — Я всегда рядом. — Эйвон ободряюще улыбнулся. — Думаю, дитя мое, это мне следует бояться, что я тебя потеряю. Я представлю тебя свету, и ты больше не захочешь быть рядом со мной.

Леони энергично затрясла головой.

— Нет, Монсеньор, нет! Я люблю веселье и шум, мне нравится бывать на балах, но я очень быстро устаю от всего этого, и каждый раз хочется убежать к вам. Только рядом с вами я чувствую себя в безопасности. Вы понимаете?

— Прекрасно понимаю, — ласково ответил его милость. — Я тебя не подведу, дитя мое.

— Я знаю, Монсеньор. — Леони вложила свою руку в его ладонь и едва слышно вздохнула. — Зачем вы все это устраиваете?

— У меня есть на то немало причин, дитя мое. Тебе не стоит забивать ими голову.

— Хорошо, Монсеньор, — покорилась Леони. — Какими далекими мне кажутся те времена, когда я жила с Жаном и Шарлоттой.

— Надеюсь, ты скоро их забудешь, ma mie. Это был всего лишь дурной сон.

— Bien, Монсеньор, — девушка приникла головой к его плечу.

Тем же вечером прибыл Хью Давенант. Гостю сообщили, что герцог обедает. Хью вручил лакею плащ со шляпой и без доклада прошел в столовую, откуда доносился оживленный разговор.

Длинная комната была залита сиянием десятков свечей. Сверкало серебро; искрилось граненое стекло; рубинами отсвечивало вино в бокалах. В конце стола восседала леди Фанни, по правую руку от нее расположился мистер Марлинг, по левую — Руперт. Рядом с Марлингом сидела Леони. В тот момент, когда Давенант вошел в столовую, девушка собиралась что-то сказать его милости, сидевшему во главе стола; но при звуке открывшейся двери подняла голову и радостно хлопнула в ладоши.

— Tiens, это же месье Давенант! Наконец-то! Монсеньор!

Его милость отложил салфетку и встал.

— Дорогой Хью! Ты прибыл как раз вовремя. Жак, прибор для месье.

Давенант крепко сжал руку герцога, дружески кивнул Руперту и мистеру Марлингу.

— Я не мог отвергнуть твое приглашение… или, вернее сказать, вызов? — Он низко поклонился Фанни. — Миледи?

Леди Фанни просияла и протянула ему руку.

— Я так рада видеть тебя, Хью! Мы с тобой, наверное, вечность не виделись!

— Ты прекрасна, как всегда, — Давенант поцеловал руку ее светлости. Глаза его при этом не отрывались от Леони.

— О! — недовольно промолвила леди Фанни, заметив его взгляд. — Значит, я теперь на втором плане, Хью! Определенно, меня затмила эта девица! Я смертельно обижена! — Она улыбнулась и кивнула Леони.

Девушка выбралась из-за стола и старательно присела в реверансе, на губах ее играла озорная улыбка. Она не сводила с Давенанта широко раскрытых невинных глаз.

— Возможно ли это? — пробормотал Хью и склонился к ее руке.

— Похоже, ты ослеплен? — Его милость встал рядом со своей воспитанницей.

— Абсолютно! Никогда бы не поверил, что такое бывает! Тебя можно поздравить, Аластер.

— Я тоже так считаю, — согласился герцог.

Леони отвесила грациозный поклон.

— Иногда, месье, я вновь становлюсь Леоном.

— Да, теперь я узнаю Леона, — улыбнулся Давенант. — Тебе нравится быть Леони?

— Поначалу мне это совсем не понравилось! Но сейчас я нахожу это довольно приятным. Когда ты девушка, у тебя появляется много чудесных вещей, и можно ходить на балы. На следующей неделе здесь будет бал, месье!

— Наслышан об этом, — рассмеялся Давенант. — Кто на нем будет?

Компания заняла свои места за столом. Давенант сел напротив Леони. На его вопрос ответила Фанни.

— Все, Хью, даю тебе слово, весь Париж! Я хорошо потрудилась, можешь мне поверить!

— И превратила дом в настоящее осиное гнездо! — проворчал Руперт. — Как поживаешь, Хью?

— Как обычно, Руперт. А ты?

— Неплохо. Как видишь, мы все изменились. Никогда наша семья не была столь сплоченной, а отношения между нами столь дружескими. Один господь знает, сколько это продлится!

Давенант снова рассмеялся и взглянул на мистера Марлинга.

— Эдвард, похоже, ты нарушил свой обет не переступать порог жилища Джастина!

— Мы с тобой, дорогой Хью, призваны внести здравый смысл в эту безумную затею, — весело ответил Марлинг. — Это идея Леони. А как тебе удалось вырваться из лап своего братца?

— Я рад, что тебе все-таки удалось удрать от него, Хью, — скорчил рожу Руперт.

— Ах да! — спохватился его милость. — Как поживает невыносимый Фредерик?

— В жизни не встречала такого зануду, как Коулхетч! — воскликнула миледи. — Ты только представь, Хью, он когда-то был в меня влюблен! Великий лорд Коулхетч! Надо же! И я должна была радоваться оказанной мне чести! Кошмар!

— Фредерик невыносим, как и всегда, — улыбнулся Хью. — Ему не понравилось, что я засобирался к Эйвону.

— Боже, Фанни, неужели братец Хью увивался за тобой? — ужаснулся Руперт. — Я всегда знал, что он глупец!

— Спасибо, милорд! — Давенант насмешливо поклонился молодому человеку. — Вы всегда чересчур восторженно отзываетесь о моем уважаемом родственнике.

— И обо мне! — надула губы ее светлость. — Несносный мальчишка! Ты помнишь, как Коулхетч ухаживал за мной, Джастин?

— Дорогая, когда я пытаюсь разобраться в твоих ухажерах, память мне изменяет. Это не тот, что требовал у меня твоей руки, приставив к моему виску пистолет? Нет, наверное, то был Фонтерой. Коулхетч, я думаю, написал мне исключительно вежливое послание, которое я до сих пор перечитываю. В этом шедевре говорится, что Фредерик готов не обращать внимания на такие незначительные недостатки, как глупость, легкомысленность и расточительность, в избытке свойственные его избраннице.

— Фанни, прими мои извинения! — рассмеялся Хью.

Мистер Марлинг взялся за персик.

— Какой пылкий возлюбленный! — насмешливо заметил он. — Дорогая, надеюсь, я не говорил, что не стану обращать внимание на твои недостатки?

— Милый Эдвард, ты говорил, что обожаешь меня! — судорожно вздохнула ее светлость. — Боже, какие это были дни! Камминг, добрая душа, вызвал Джона Дрю на дуэль, потому что тот пренебрежительно отозвался о моих бровях. А Вейн — ты помнишь Вейна, Джастин? — хотел убежать со мной.

Последняя фраза вызвала у Леони живейший интерес.

— А вы?

— Дитя мое! У бедняжки не было ни гроша за душой, а он, глупец, страстно желал жениться на мне.

— Как бы я хотела, чтобы из-за меня устраивали дуэли, — мечтательно протянула Леони. — На шпагах.

Давенант удивленно взглянул на девушку.

— Правда, Леон, то есть Леони?

— Конечно, месье! Это так чудесно! Вы видели, как они дерутся, мадам?

— Боже правый, разумеется, нет, дитя мое! Этого никто никогда не видит.

— А! — Леони разочарованно вздохнула. — А я подумала, что вы наблюдали за дуэлью.

— У этой особы, — насмешливо заметил Давенант, — похоже, имеется вкус к кровопролитию.

— Не просто вкус, мой дорогой, а подлинная страсть. Ничто не радует ее больше, чем потоки крови.

— Не стоит поощрять кровожадность, Джастин! — нравоучительно сказала леди Фанни. — Возмутительная черта!

У Леони весело блеснули глаза.

— Монсеньор научил меня одному ужасно кровожадному искусству, — сообщила она. — Вы об этом ничего не знаете!

— И что же это, детка?

— А вот и не скажу! — Леони покачала головой. — Вы наверняка станете кричать, что дамы себя так не ведут.

— О, Джастин, чему это ты ее научил? Могу поклясться, чему-нибудь ужасно неприличному!

— Расскажи, Леони! — потребовал мистер Марлинг. — Ты возбудила всеобщее любопытство.

— Господи, уж не хочешь ли ты сказать… — начал Руперт.

Леони возбужденно замахала руками.

— Нет, нет, imbecile! Tais toi![94] Месье Марлинг будет шокирован, а мадам Фанни скажет, что я вела себя непристойно. Монсеньор, запретите ему говорить!

— Тогда все точно решат, что это нечто крайне неприличное, — возразил его милость. — И сколько раз я тебе говорил, дитя мое, чтобы ты не называла Руперта "imbecile".

— Но он же imbecile! — упрямо возразила Леони. — И Руперт прекрасно знает об этом.

— Разумеется, ma fille, но я же не рассказываю об этом прискорбном факте всем подряд.

— Тогда я не знаю, как мне его называть, — негодующе фыркнула Леони. — Он ведь зовет меня злючкой, Монсеньор, и дикой кошкой.

— Ей-богу, так оно и есть! — воскликнул его светлость.

— Вовсе нет, Руперт. Я дама. Сам Монсеньор так говорит.

— Явно ложное утверждение, — усмехнулся его милость. — Я что-то не припоминаю, чтобы когда-либо называл тебя таким образом, дитя мое.

Леони одарила его милость надменным взглядом.

— Но, Монсеньор, вы же сами только что сказали, что вам порой изменяет память.

За столом раздался взрыв хохота. Даже Эйвон рассмеялся. Он легонько ударил веером по пальцам Леони. Она довольно хихикнула и торжествующе оглядела присутствующих.

— Voyons, я заставила вас смеяться! А ведь именно этого я и добивалась! Наверное, я ужасно остроумна!

Давенант со все возрастающим изумлением наблюдал за его милостью. Эйвон не сводил с Леони глаз. Хью едва мог поверить, что перед ним и в самом деле его надменный и бесстрастный друг.

— Ну что за ребенок! — простонала леди Фанни, утирая слезы. — Я в ее возрасте ни за что не посмела бы разговаривать с Джастином в таком дерзком тоне!

— Я тоже! — поддержал ее светлость Руперт. — Но черт побери, эта девчонка способна на все! — Он повернулся к Давенанту. — Отродясь не видел столь бесшабашной девицы, Хью! Ты знаешь, ее не так давно похищали!

— Похищали? — Давенант недоверчиво взглянул на юношу. — Как это?

— Да все эта свинья! — презрительно отмахнулась Леони.

— Дорогая! — Леди Фанни приподнялась. — Что я слышу?

— Но, мадам, Монсеньор разрешил мне называть его свиньей. Вы же не возражаете, Монсеньор?

— Дитя мое, это выражение нельзя назвать изысканным, как нельзя и сказать, что оно доставляет мне удовольствие, но, насколько помню, я согласился терпеть его. Правда, с одной оговоркой: если ты воздержишься от употребления выражения "свинское варево".

— Совершенно верно! — торжествующе крикнула Леони.

— Но о чем идет речь? — нетерпеливо спросил Давенант. — Кто похищал Леони? И зачем?

Мистер Марлинг утвердительно кивнул.

— Никогда не слышал о более гнусной подлости.

— Но кто это сделал? Кто этот… свинья?

— Мерзкий граф де Сен-Вир! — Леони скривилась. — Он подсыпал мне какое-то снадобье и перевез во Францию, а Руперт меня спас!

Давенант пристально посмотрел на его милость.

— Сен-Вир! — повторил он вполголоса. — Сен-Вир.

Его милость оглянулся — лакеи уже покинули столовую.

— Вот именно, Хью. Наш дорогой граф.

Давенант открыл было рот, но так ничего и не сказал.

— Совершенно верно, — кивнул Эйвон.

— Но, Эйвон, — заговорил мистер Марлинг, — по словам Фанни, Сен-Виру и его жене посланы приглашения на бал. Зачем, скажи на милость?

— Мне кажется, у меня была на то причина, — задумчиво ответил герцог. — Несомненно, я рано или поздно вспомню, в чем она заключалась.

— Если этот тип заявится сюда, я не сдержусь! — объявил Руперт.

— Не думаю, что он явится, мой мальчик. Хью, если ты закончил, предлагаю уединиться в библиотеке. Это единственная комната, которую Фанни оставила нетронутой.

Ее светлость погрозила пальцем.

— Ничего, во время бала я ее тоже открою! Я собираюсь поставить туда карточные столы.

— Нет! — взвилась Леони. — Это наша комната, Монсеньор! Не пускайте ее туда! — Она взяла его милость под руку. Хью услышал торопливый шепот. — Монсеньор, только не эту комнату! Мы всегда сидели там с вами. Именно туда вы привели меня в тот первый вечер.

Эйвон повернул голову.

— Ты слышишь, Фанни?

— Как это утомительно! — Ее светлость испустила тяжкий вздох. — Почему это так важно для тебя, дитя мое?

— Мадам, я не могу вспомнить этого слова.

Руперт уже открыл дверь, собираясь удалиться.

— Фанни, я понял, что эта чертовка имеет в виду! Каприз!

— C'est cela![95] — Леони возбужденно подпрыгнула. — Какой ты умный сегодня, Руперт.

Дамы в этот день рано легли спать. Руперт потащил упирающегося мистера Марлинга к Вассо, а Эйвон и Давенант смогли без помех насладиться обществом друг друга в тиши библиотеки. Хью с улыбкой осмотрелся.

— Ей-богу, эта комната напоминает мне прежние времена, Джастин!

— Трехмесячной давности, если быть точным, — откликнулся его милость. — Дорогой мой, я становлюсь чем-то вроде патриарха.

— Ты так думаешь? — Давенант вздернул брови. — Позволь похвалить тебя, ты прекрасный воспитатель.

— Она отвечает твоим вкусам, дорогой Хью?

— Полностью! Париж будет очарован. Она так не похожа на других.

— Та еще проказница, — согласился его милость.

— Джастин, что нужно от нее Сен-Виру?

Его милость нахмурился.

— Я начинаю припоминать, дорогой мой, что любопытство — это одна из черт твоего характера, которую я всегда не одобрял.

— Я не забыл, о чем ты тогда говорил в этой самой комнате, Джастин! Для тебя Леони — по-прежнему орудие, с помощью которого ты собираешься раздавить Сен-Вира?

Его милость зевнул.

— Ты меня утомляешь, Хью. Знаешь, я всегда предпочитал играть в одиночку.

Поняв, что от герцога ничего не добьешься, Давенант оставил свои попытки. Вскоре вернулся мистер Марлинг и сообщил, что Руперта вряд ли стоит ждать раньше утра.

— Кто там был? — поинтересовался Хью.

— Народу тьма, но я мало кого знаю. Когда я уходил, Руперт играл в кости с Лавулером. — Марлинг взглянул на герцога. — Ваш брат неисправим, Эйвон. В один прекрасный день он поставит на кон свою душу.

— Надеюсь, что до этого не дойдет, — усмехнулся его милость. — Полагаю, Руперт проигрывает.

— Проигрывает, — подтвердил мистер Марлинг. — Это, конечно, не мое дело, Джастин, но думаю, вам следует охладить его страсть к игре.

— Согласен, — вмешался Давенант. — Мальчик ведет себя слишком неразумно.

Эйвон встал и направился к двери.

— Дорогие мои, я оставляю вас, можете морализировать хоть до утра.

Хью рассмеялся, мистер Марлинг же нахмурился.

— Воистину дьявол! — заметил Давенант.

— Похоже, его совсем не волнует благополучие Руперта, — буркнул мистер Марлинг. — Ему следовало бы сдерживать мальчишку.

— Дорогой Марлинг, стоит Эйвону поманить Руперта пальцем, и тот тут же примчится.

— Все хорошо, Хью, но что-то я не вижу, чтобы Эйвон собирался так поступить.

— Это еще ничего не значит, мой дорогой друг. — Давенант передвинул кресло поближе к огню. — А кроме того, наш Дьявол сильно изменился.

— Да, — мистер Марлинг задумчиво покачал головой. — Это все влияние Леони. Фанни мечтает о свадьбе.

— Все может быть, — Хью закинул ногу на ногу. — В глазах Эйвона, когда он смотрит на Леони, появляется странный блеск…

— Я не доверяю Эйвону.

— А я на этот раз, пожалуй, поверю. — Хью усмехнулся. — Когда я в последний раз видел Леони, тогда она была Леоном, то слышал только "да, Монсеньор" и "нет, Монсеньор". А теперь: "Монсеньор, вы должны сделать это" и "Монсеньор, вы должны сделать то". Девчонка вертит Джастином, как хочет, и, ей-богу, ему это нравится!

— Но, Хью, поведение герцога никак нельзя назвать влюбленностью! Ты же слышал, как он с ней разговаривает: распекает, насмехается, одергивает…

— Все так, но я отчетливо слышу в его голосе нежность! Конечно, поведение Джастина трудно назвать традиционным ухаживанием, но в воздухе определенно пахнет свадьбой.

— Она же на двадцать лет моложе!

— Думаешь, это имеет значение? Никогда не отдал бы Джастину в жены его ровесницу. А это дитя, которое он должен будет лелеять и защищать, отдал бы не раздумывая. И поверь мне, она будет за ним как за каменной стеной.

— Возможно. Не знаю. Она смотрит на него снизу вверх, Давенант! Она его боготворит!

— В этом я и вижу его спасение, — глубокомысленно ответил Давенант и мечтательно улыбнулся.

Глава XXV Леони представляют высшему свету

Леди Фанни отступила на несколько шагов, дабы оценить творение своих рук.

— Никак не могу решить: повязать твои волосы лентой или — да, я так и сделаю! — ограничиться белой розой? — Она извлекла цветок из вазы. — На корсаж розу прикалывать совсем не обязательно, дорогая. Где та маленькая пряжка, которую тебе подарил Джастин?

Сидевшая перед зеркалом Леони протянула леди Фанни пряжку, украшенную жемчужинами и бриллиантами. Ее светлость закрепила цветок в волосах Леони, уложенных в некое подобие осадной башни. Завивщица трудилась над волосами несчастной Леони не один час, и ее труды увенчались успехом. Огненно-медные локоны были превращены в тугие кудряшки, отливавшие блеском, чему немало поспособствовала пудра самого лучшего сорта. Кудряшки были тщательно уложены, и лишь одному-единственному локону дозволено было остаться на воле. Он игриво спускался вдоль левой щеки, аккуратно прикрывая ушко.

— Лучше и быть не может! — объявила леди Фанни. — Голубушка, подай мне пуховку!

Камеристка Леони протянула ее светлости пуховку и встала рядом, держа наготове многочисленные горшочки.

— Думаю, румян надо совсем чуть-чуть, — бормотала ее светлость. — Они должны быть почти незаметны. Вот так! Теперь губная помада! Сиди спокойно, милочка, а то мне придется все переделывать. Отлично! Теперь пудру! — Пуховка порхала по лицу Леони. — Очень хорошо. Теперь мушки. Я думаю, две. Или три? Не вертись, дитя мое! Нет, все-таки две. — Леони облегченно перевела дух и позволила прикрепить две мушки: одну на щеке, другую на подбородке. Леди Фанни отстранилась. — Великолепно! Боже, ты только взгляни на часы! Нам надо поторопиться! Вставай, Леони. А ты, дорогуша, — она обернулась к служанке, — подай платье!

Леони поднялась. Кружева нижних юбок целиком покрывали кринолин. Девушка с опаской взглянула на леди Фанни, державшую наготове белое парчовое платье. Ее светлость умело накинула платье на голову Леони, не потревожив ни единого волоска, натянула на кринолин, тщательно расправила складки и велела камеристке зашнуровывать. Из-под кружевной юбки выглядывали белые атласные туфельки (еще один подарок Эйвона), каблучки которых были отделаны целой россыпью крошечных бриллиантов. Пряжки туфелек сияли. Леони выставила ножку и улыбнулась.

Тем временем леди Фанни накинула на плечи Леони кружевную пелерину. Ее светлость заботливо расправила оборки, затянула ленты и жемчужными булавками прикрепила к поясу еще две розы.

— Мадам, откуда это? — не замедлила спросить Леони. — Монсеньор не дарил мне эти чудесные булавки.

Леди Фанни наградила девушку поцелуем.

— Не беспокойся, моя милая, это подарок от меня.

Леони покраснела.

— Мадам, вы так добры! Благодарю!

В дверь постучали. Камеристка порхнула к порогу и вернулась с маленьким серебряным подносом, на котором лежали два крошечных свертка и букетик белых роз, сколотый изящной серебряной булавкой.

— Для мадемуазель, — улыбнулась служанка.

Леони обернулась.

— Для меня? От кого же? — Она взглянула на карточки, лежавшие на подносе. — Руперт, месье Марлинг, месье Давенант! Какие они милые! Мадам, почему мне все что-то дарят?

— Моя милая, это ведь твой дебют. Подозреваю, Хью спросил у Джастина, какие цветы тебе прислать. — Ее светлость взяла букет. — Посмотри, дитя мое, какая чудесная булавка! А что там написано?

Леони благоговейно взяла карточку.

— "Леону от Хью Давенанта". Voyons, я сегодня не Леон, а мадемуазель де Боннар! А это что? От месье Марлинга. О, колечко, и какое милое! Взгляните, мадам! — Она развернула последний сверток, там лежал изящно расписанный веер, натянутый на каркас из слоновой кости. — Это от Руперта! Как он догадался, что мне нужен веер?

Леди Фанни загадочно пожала плечами.

— Не спрашивай, дитя мое! И прекрати скакать по комнате, глупышка! Где жемчужное ожерелье, которое тебе подарил Джастин?

— Жемчужное ожерелье? — Леони подбежала к туалетному столику и извлекла из ящичка длинную жемчужную нить нежнейшего молочного оттенка.

Фанни дважды обернула ожерелье вокруг шеи девушки, еще раз тревожно взглянула на часы, побрызгала духами на батистовый платок, в последний раз расправила складки на платье Леони и поспешила к двери.

— Вы опоздаете! — горестно воскликнула Леони. — И все потому, что столько времени потратили на меня. Мне подождать вас, мадам?

— Непременно, дитя мое! Я не хочу пропустить тот момент, когда Джас… когда все тебя увидят. Посиди со мной, пока я закончу свой туалет.

Но Леони не хотелось сидеть спокойно. Она скорчила гримасу своему отражению, присела в реверансе и принялась томно обмахиваться веером.

Горничная Рейчел действовала в этот день с необычайным проворством, и вскоре ее светлость была облачена в платье из розового шелка с таким непомерным кринолином, что Леони от изумления даже забыла как о веере, так и о своем отражении. Леди Фанни прошлась пуховкой по лицу, нацепила с добрый десяток браслетов и сунула в волосы гигантское страусовое перо.

— Мадам, вы выглядите замечательно! — искренне восхитилась Леони.

Ее светлость послала своему отражению обольстительную улыбку.

— Как я сегодня выгляжу, не имеет ровным счетом никакого значения! Тебе нравятся мои кружева? А туфельки? — Она приподняла юбки, явив миру прелестные лодыжки.

— Да, мадам. Ужасно нравятся! А теперь пойдемте вниз и покажемся Монсеньору!

— Иду, моя милая. Рейчел, веер и перчатки! Леони, переложи букет в другую руку и надень на запястье ремешок веера. Превосходно.

— Я так волнуюсь! Мне кажется, что я вот-вот лопну!

— Дитя мое! Помни, ты должна следить за своим языком! Чтобы я сегодня не слышала никаких "лопну" и "свинья".

— Хорошо, мадам, я постараюсь. А про панталоны тоже нельзя упоминать?

— Ни в коем случае! — в ужасе вскрикнула леди Фанни и поспешила к двери.

Леони устремилась следом. На верхней площадке ее светлость остановилась и посторонилась.

— Вперед, дитя мое! И не спеши! Дорогая, я убеждена: сегодня ты разобьешь немало сердец! — пробормотала она себе под нос.

Леони степенно прошествовала вниз. Широкая лестница была залита сиянием бесчисленных свечей, установленных в стенных нишах. Внизу в холле собралась мужская половина общества. На пурпурном атласе камзола его милости сверкали ордена; лорд Руперт облачился в лазурно-синий камзол, отделанный изысканными кружевами, из-под которых выглядывала пестрая жилетка; на мистере Марлинге камзол был сдержанного коричневого оттенка, а на Давенанте темно-бордового. Леони остановилась и раскрыла веер.

— Взгляните же на меня! — с укоризной сказала она.

Все как по команде обернулись на ее голос. И право, посмотреть было на что. В теплом сиянии свечей замерла белоснежная фигурка. Девушка была похожа на чудесное видение: платье из серебряной парчи, оставлявшее открытыми точеные плечи, кипенное кружево юбок, белая роза в белых же от пудры волосах. Лишь глаза светились бездонной синью, а чуть приоткрытые губы напоминали вишни, на щеках едва заметно проступал румянец.

— Красавица! — восторженно выдохнул Руперт. — Ей-богу, красавица!

Его милость подошел к подножию лестницы и протянул руку.

— Прошу, ma belle!

Леони сбежала по ступеням. Герцог низко склонился к ее руке, девушка покраснела и присела в реверансе.

— Я и вправду красива, Монсеньор? Это все леди Фанни! Монсеньор, она подарила мне эту заколку, а Руперт вот этот… как же это называется, ах да, веер. Эти цветы от месье Давенанта, а колечко от месье Марлинга! — Она приблизилась к остальным мужчинам, которые продолжали изумленно смотреть на нее. — Большое спасибо всем вам! Руперт, ты сегодня выглядишь ужасно солидно! Я никогда не видела тебя таким опрятным и столь красивым!

Леди Фанни сошла вниз.

— Ну как, Джастин? Я преуспела?

— Дорогая, ты превзошла себя. — Его милость оглядел сестру. — Твой туалет столь же безупречен.

— О! — Леди Фанни пожала плечами. — Сегодня это неважно!

— Ты сегодня très grand dame[96], дорогая, — улыбнулся его милость.

— Возможно, — чинно кивнула ее светлость. — Я к этому и стремилась.

Руперт поднял лорнет.

— Фанни, ты как всегда бесподобна, клянусь честью!

Лакеи у входной двери вытянулись в струнку.

— Как, уже гости? — испуганно вскрикнула ее светлость. — Иди сюда, дитя мое! — Миледи провела Леони в большую танцевальную залу.

Девушка огляделась.

— Voyons, как здесь чудесно! — Леони подошла к огромной корзине с цветами. — Мы все сегодня ужасно важные и красивые, как и дом. Монсеньор, правда, Руперт сегодня прекрасен?

Эйвон оглядел своего долговязого непутевого братца.

— Это он-то прекрасен? — протянул Аластер.

— Дьявол тебя побери, Джастин! — обиженно огрызнулся его светлость.

От двери послышался зычный голос — дворецкий принялся выкрикивать имена прибывающих гостей. Руперт обернулся, леди Фанни поспешила навстречу гостям.

Через час Леони казалось, что дом просто переполнен нарядно одетыми дамами и господами. Она уже раз сто присела в реверансе, а леди Фанни не меньшее количество раз произнесла: "Имею честь представить вам мадемуазель де Боннар, мадам, воспитанницу моего брата".

В самом начале вечера к Леони подошел Эйвон в сопровождении некоего краснолицего молодого человека, увенчанного огромным париком. Его милость чопорно представил:

— Моя воспитанница, принц. Леони, принц Конде желает познакомиться с тобой.

Леони присела в глубоком реверансе.

— Мадемуазель ravissante[97]!

Леони выпрямилась и скромно улыбнулась. Принц прижал руку к сердцу.

— Прошу мадемуазель оказать мне честь и дать согласие на первый танец!

Леони подумала, что, несмотря на багровую физиономию и нелепый парик, принц — очаровательный юноша. Она подала ему руку и лучезарно улыбнулась.

— С удовольствием, месье. Этот бал Монсеньор дал в мою честь! Разве это не восхитительно!

Принц, привыкший к тому, что дебютантки обычно принимают скучающий вид, был пленен искренностью девушки. Грянула музыка, и пары выстроились за Конде и Леони.

— Мы должны идти первыми? — вполголоса спросила она.

— Конечно, мадемуазель! — улыбнулся принц. — На своем балу вы должны быть во главе.

Стоявшая у дверей леди Фанни коснулась руки Руперта.

— С кем танцует наша девочка? По всем правилам, это должен быть по меньшей мере принц крови. Кто же он?

— Юный Конде, — прошипел в ответ Руперт. — Ты не могла быть с ним знакома, Фанни. Ему всего лет двадцать или около того.

— Как это Джастину удалось зазвать его в столь ранний час? — изумилась ее светлость. — Теперь все будет в порядке! Смотри, он смеется! Определенно, наша Леони очаровала его! — Она повернулась к стоявшему позади Эйвону. — Джастин, как тебе удалось так рано заманить Конде? Ты настоящий волшебник!

— Неплохо придумано, не правда ли? — удовлетворенно откликнулся его милость. — Чуть позже я представлю ее де Бриону. Он только что пришел. А что это за юная особа с серебристыми розами на платье?

— Дорогой мой, понятия не имею! Здесь столько новых лиц, совершенно невозможно запомнить, кому они принадлежат! Джастин, Конде очарован! Судя по его восхищению, в зале скоро не останется ни одного человека, который не жаждал бы потанцевать с Леони! О, мадам, вот и вы! — Она поспешила навстречу даме, задрапированной в сиреневые шелка.

— Я, пожалуй, пойду в карточный зал, посмотрю, все ли там в порядке, — пробормотал Руперт и собрался улизнуть.

— В этом нет необходимости, мой мальчик, — усмехнулся его милость, преграждая ему путь. — Хью обо всем позаботился. А ты пригласишь на танец мадемуазель де Воваллон.

— О боже! — простонал Руперт, но покорно направился в угол, где скучала означенная особа.

Когда леди Фанни немного погодя снова взглянула на Леони, то с великим изумлением обнаружила, что та в компании с принцем Конде обосновалась на одном из диванов и увлеченно потягивает глинтвейн. Судя по всему, оба были необычайно довольны. Ее светлость умиленно понаблюдала за этой сценой. Ловко избежав столкновения с группой молодых щеголей, которые явно собирались попросить представить их Леони, Фанни отловила графа де Бриона и повела к глинтвейной парочке. Принц Конде встал и раскланялся.

— Мадемуазель, вы должны будете уделить мне потом еще минутку! — с многозначительной улыбкой сказал он. Леони весело рассмеялась.

— Хорошо, давайте встретимся под большой пальмой, скажем, в десять минут двенадцатого! — У нее блеснули глаза. — Это будет что-то вроде приключения!

— Мадемуазель, я там буду! — расхохотался Конде.

Тут приблизилась леди Фанни.

— Воспитанница моего брата, месье. Граф де Брион, Леони.

Леони аккуратно отложила веер и присела в реверансе. Она нахмурилась, но Фанни безжалостно увела Конде.

— Мадемуазель что-то беспокоит? — спросил де Брион, подавая девушке веер.

Леони повернулась к нему и ослепительно улыбнулась.

— Месье, прошу прощения за мою рассеянность, но я забыла, кто вы!

Де Брион был сражен наповал. Обычно юные дамы совсем по-другому разговаривали с сыном Луи де Лоррена. Но перед синевой этих глаз устоять было невозможно. Да и как могло быть иначе — та, что очаровала принца Конде, не могла не вызвать интереса у де Бриона. Граф расцвел в ответной улыбке.

— Вы недавно в Париже, мадемуазель?

Леони кивнула.

— Да, месье. Дайте-ка мне подумать. Знаю! Вы сын графа д'Арманьяка!

Графа это заявление немало позабавило. Ему еще не встречались дамы, которые с таким простодушием рассуждали бы о его генеалогии. Он решил оставить замечание Леони без внимания, подхватил девушку под локоток, и они направились в сторону танцевальной залы. По дороге граф сыпал именами, представляя своей даме гостей.

— Voyons, месье, вы всех знаете! — восхищенно воскликнула Леони. — А скажите, кто сейчас танцует с Монсеньором?

— С Монсеньором?

— Ну да, с герцогом, моим опекуном.

— Это мадам дю Деффан.

— Да? — Леони окинула партнершу его милости внимательным взглядом. — Мне кажется, им весело.

— Мадам дю Деффан весьма занятная особа, — серьезно сказал де Брион. — А разве принц Конде не перечислил вам всех, кто здесь есть.

— Нет. — На щеках у Леони появились озорные ямочки. — Нам было о чем поговорить, месье. Он рассказывал мне о дуэлях и о том, что значит быть принцем крови.

Де Брион не смог удержаться от смеха.

— Неужто вы его об этом спрашивали, мадемуазель?

— Да, сударь, — простодушно ответила Леони.

Тем временем леди Фанни встретила герцога де Пентьевра. Он с неподражаемой учтивостью поцеловал ее светлости руку.

— Дорогая леди Фанни! Кровь начинает бурлить, когда узнаешь о возвращении очаровательной леди Фанни!

— Ах, сударь, что вы! — Ее светлость довольно улыбнулась и раскрыла веер. К ним приблизились герцог Эйвон и мадам дю Деффан.

— Дорогой Пентьевр, рад видеть вас.

— Mon cher Duc! Madame, votre serviteur![98] — поклонился де Пентьевр. — Скажите мне, Аластер, где ваша воспитанница, о которой твердит весь Париж?

— Моя воспитанница… сейчас, она только что была с де Брионом. Ах нет, она танцует с моим братом. В белом платье, с розой в волосах.

Де Пентьевр нашел взглядом Леони, грациозно кружившуюся с Рупертом.

— Ого! Наши дебютантки повыдирают с отчаяния свои напудренные волосы, дорогой герцог!

Гости все прибывали. Спустя четверть часа леди Фанни, собираясь перекусить, встретила мистера Марлинга и торжествующе прошептала:

— Дорогой мой, какой успех! Ты видел девочку? С ней танцевали и Пентьевр, и Конде! Где Джастин?

— В малой гостиной. Ты довольна, милая?

— Довольна?! Да Париж несколько недель будет говорить о нашем бале и Леони! Со своей стороны я сделаю все, чтобы эти разговоры не затихали как можно дольше! — Ее светлость поспешила в комнату отдыха.

Леони окружала плотная толпа восхищенных поклонников. Фанни подхватила какую-то одинокую даму и отправилась искать для нее кавалера.

В карточной зале мужчины оживленно обсуждали последний каприз герцога.

— Mon Dieu, Давенант, какая красавица! Какой цвет лица! Какие удивительные глаза! — восклицал Лавулер. — Кто она?

Но шевалье д'Анво не дал Хью ответить.

— Дьявол явно гордится девицей!

— Немудрено, — заметил Марриньяр, встряхивая стаканчик с костями. — Она не только красавица, но и espièglerie[99]! Я оказался среди тех счастливцев, кому удалось потанцевать с нею. Конде совершенно épris[100].

Шевалье д'Анво взглянул на Давенанта.

— Кого-то она мне напоминает. Только никак не могу понять кого. Я весь вечер ломаю голову, но все без толку.

— Да, верно, — кивнул Лавулер. — Как только я увидел мадемуазель де Боннар, мне пришло на ум, что я где-то уже ее видел. Такое может быть, Давенант?

— Исключено, — решительно возразил Хью. — Она только что прибыла из Англии.

Мадам де Маргери, игравшая в ландскнехт за соседним столиком, подняла голову.

— Но ведь она француженка? Кто ее родители?

— Не знаю, мадам, — честно ответил Давенант. — Вы же знаете, что Джастин не отличается разговорчивостью.

— О! Герцог питает склонность к таинственности! Он умеет заинтриговать! Но малышка совершенно очаровательна, и, несомненно, она благородного происхождения. А это ее наивное простодушие непременно обеспечит ей успех. Жаль, что его нет у моих дочерей.

Тем временем леди Фанни поручила Руперту привести Леони из комнаты отдыха. Леони выбежала с веселым смехом, за ней тащился Руперт.

— Мадам, принц Конде говорит, что глаза мои подобны звездам, а еще какой-то господин сказал, что мои глаза — это стрелы, которые поразили его в самое сердце, а…

— Фи, дитя мое! — возмущенно фыркнула леди Фанни. — Никогда не говори так! Сейчас я представлю тебя мадам де ла Рок. Пойдем!

В полночь Леони улизнула из танцевальной залы и пробралась в холл. Там она встретилась с принцем Конде, который появился из прилегающей к холлу гостиной.

— О, маленький мотылек! Я искал вас, мадемуазель, и нигде не мог найти!

Леони улыбнулась.

— Скажите, вы не видели Монсеньора, месье?

— Не меньше десятка монсеньоров, моя драгоценная бабочка! О каком именно вы спрашиваете?

— О моем Монсеньоре, — с негодованием ответила Леони. — О герцоге Эйвоне, разумеется.

— Он в дальней гостиной, мадемуазель. А я не могу его заменить?

Она с сожалением покачала головой.

— Нет, месье. Мне нужен Монсеньор.

Конде взял девушку за руку и улыбнулся.

— Вы не очень любезны, моя сказочная принцесса. А я-то решил, что понравился вам…

— Да, вы мне ужасно понравились, — серьезно ответила Леони. — Но сейчас мне нужен Монсеньор.

Конде учтиво поклонился.

— Тогда я немедленно разыщу герцога.

— Нет! Я сама его разыщу, месье. Проводите меня!

Конде с готовностью предложил руку.

— Вот теперь вы немного любезнее, мадемуазель! Интересно, Эйвон повезет вас в Версаль?

— Наверное. А вы там будете? Обещайте, месье!

— Разумеется, я там буду. А я надеюсь вас увидеть на приеме у мадам де Лонгшам.

— Я не знаю, — Леони взмахнула рукой. — Наверное, я часто буду ходить на приемы, но Монсеньор пока не сказал, на какие именно. А вот и он! — Девушка выпустила руку Конде и рванулась к его милости. — Монсеньор, я вас везде ищу! Принц был так любезен, что помог вас отыскать. Благодарю вас, месье! — Она дружески протянула Конде руку. — А теперь потанцуйте с… с… ну, с кем-нибудь. Я забыла все имена!

Конде поцеловал маленькую ручку.

— Вы представите свою воспитанницу ко двору, герцог?

— На следующей неделе.

— В таком случае я счастлив. — Конде с поклоном удалился.

Герцог с интересом взглянул на Леони.

— Дитя мое, ты всегда без долгих слов отделываешься от членов королевской семьи?

— Монсеньор, он же совсем юный и ужасно похож на Руперта! Как вы думаете, он не обиделся?

— Не похоже, — усмехнулся герцог. — Так что ты хотела, дитя мое?

— Ничего, Монсеньор. Я просто решила вас разыскать.

— Ты устала, дорогая. — Эйвон подвел девушку к кушетке. — Посиди немного со мной.

— Хорошо, Монсеньор. Мне кажется, танцевать — это очень приятно. Я танцевала со столькими важными людьми, и все были очень любезны со мной.

— Рад слышать это, дитя мое. А как тебе понравился принц?

— Он fort amusant[101]! Он столько рассказал мне о дворе, Монсеньор, и объяснил, кто есть кто… Нет, это сделал месье де Брион. Боюсь, я сказала принцу "ба!", но ему это понравилось, потому что он рассмеялся. Я танцевала с Рупертом и с д'Анво! Месье д'Анво выказал уверенность, что встречал меня прежде! — Глаза ее блеснули. — Меня так и подмывало сказать: "Конечно, месье. Я как-то подносила вам вино у Вассо!"

— Искренне надеюсь, что ты этого не сделала, дитя мое?

— Нет, Монсеньор, не сделала, я вела себя очень сдержанно. Я сказала: "Tiens! Не думаю, что я видела вас прежде". Хотя это и не совсем правда.

— Неважно, дитя мое, ты правильно ответила. А теперь я представлю тебя моему старому другу, который жаждет с тобой поговорить. Пойдем, дитя мое!

— Qui est-ce?[102]

Они медленно прошли в холл.

— Это герцог де Ришелье, дитя мое. Тебе следует вести себя с ним очень вежливо.

— Хорошо, Монсеньор, — покорилась Леони и кивнула какому-то юному щеголю, который улыбался ей во весь рот. — Сегодня я со всеми веду себя вежливо. За исключением Руперта, конечно.

— Руперт не в счет, — улыбнулся его милость.

В холле у камина изысканно одетый человек средних лет оживленно беседовал с пышнотелой дамой, сохранившей остатки былой красоты. Эйвон подождал, пока вокруг пышной красавицы соберется достаточная толпа, и лишь тогда подошел поближе.

Ришелье заметил его и встал.

— Джастин, ты решил сдержать обещание? Значит, это и есть твоя прелестная воспитанница!

Леони отпустила руку Эйвона и сделала реверанс. Ришелье поклонился и легонько похлопал девушку по руке.

— Дитя мое, если бы вы знали, как я завидую Джастину! Джастин, исчезни! Я прекрасно смогу присмотреть за мадемуазель и без тебя.

— Не сомневаюсь, — рассмеялся его милость и отправился на поиски леди Фанни.

По пути на него наткнулся Арман де Сен-Вир.

— Друг мой, кто эта девушка? Мне не терпелось с ней познакомиться, и леди Фанни милостиво представила меня. Когда я говорил с этой феей — mon Dieu, qu'elle est jolie![103] — я все время спрашивал себя, кто она.

— И тебе удалось найти ответ? — равнодушно поинтересовался его милость.

— Нет, Джастин, не удалось! Потому я и спрашиваю: кто она?

— Моя воспитанница, дорогой Арман, — чуть улыбнулся его милость и отправился дальше.

Леди Фанни он обнаружил в комнате отдыха, где она оживленно беседовала с Давенантом. Когда Эйвон показался в дверях, ее светлость помахала рукой.

— Я заслужила минуту передышки! — весело объявила Фанни. — Боже, Джастин, я окончательно запуталась во всех этих юнцах! Где Леони?

— С Ришелье. Не беспокойся, милая моя Фанни. Я взял с нее слово, что она будет сдержанна. Хью, как хорошо, что ты с нами.

Ее светлость устало опустилась в кресло.

— Мы все на славу потрудились. Мой бедный Эдвард весь день играет в ломбер, развлекая вдовствующих герцогинь, а Руперту так и не довелось подобраться к карточному столу.

— Но до вас нам далеко, милая Фанни, — возразил Хью.

— Зато какое удовольствие я получила! — воскликнула леди Фанни. — Джастин, я сбилась со счета, запоминая ухажеров Леони! Юный Конде сказал, что восхищен нашей девочкой. Из меня получилась отличная дуэнья, не правда ли? Когда я представляла Леони, то чувствовала себя лет на пятьдесят, честное слово. Но в тот момент, когда ко мне подошел Рауль де Фонтанж, я снова ощутила себя восемнадцатилетней!

Вскоре гости начали расходиться. После полуночи обитатели особняка остались одни, усталые, но безмерно довольные.

Руперт нещадно зевал.

— Боже, какой вечер! Бургундского, Хью? — Его светлость разлил вино по бокалам. — Фанни, у тебя кружева порвались.

Леди Фанни рухнула на диван.

— Дорогой мой, хоть в клочья, мне теперь все равно. Леони, ты выглядишь измученной! Бедняжка Эдвард, старухи тебя совсем заклевали?

— Да! — подал голос его милость. — Я должен поблагодарить вас, Эдвард. Вы были неутомимы. Дитя мое, у тебя глаза еще не слипаются?

— Да, Монсеньор. Мадам, принц назвал мое платье восхитительным!

Руперт покачал головой.

— Много бы я дал, чтобы узнать, чем ты занималась в этот вечер, проказница! Старина Ришелье за тобой ухлестывал?

— Нет! — удивленно ответила Леони. — Он же старый!

— Бедняга Арман! — вздохнул его милость. — Дитя мое, заклинаю тебя, не говори ему об этом.

— И не только ему, милочка, — торопливо добавила ее светлость. — Твои слова мигом разнесутся по Парижу! И бедняжка расстроится!

— А кто же за тобой ухлестывал? — спросил Руперт. — Кроме Конде.

— Ухлестывал? Я не очень понимаю, что ты имеешь в виду, Руперт. За мной никто не ухлестывал! — Невинными глазами Леони оглядела присутствующих. — Он лишь назвал меня Сказочной Принцессой. И еще что-то твердил о моих глазах.

— Но разве это не… — Руперт осекся, наткнувшись на взгляд его милости. — Молчу, Джастин, молчу!

— Монсеньор! — Леони закружилась по комнате. — Мне до сих пор все это кажется сном! Если бы они узнали, что совсем недавно я расхаживала в костюме пажа, то, думаю, они не были бы столь любезны. Они бы сочли меня недостаточно респектабельной!

Глава XXVI Леони представляют ко двору

После бала в резиденции Эйвонов приглашения посыпались градом. Хозяйки салонов наперебой старались зазвать к себе леди Фанни и ее подопечную. Уже на следующее утро на столике в холле высилась внушительная стопка приглашений. Леди Фанни, внимательно изучив все письма, торжествующе вскричала:

— Помяни мое слово, Джастин, отныне мы и трех вечеров кряду не сможем провести дома! Ты только взгляни, мадам дю Деффан прислала приглашение на свой бал, графиня де Мейи выражает надежду видеть нас на следующей неделе на своем приеме, мадам де Фольмар ждет нас в субботу, а…

— Избавь нас от этого, Фанни! — в ужасе простонал его милость. — Можешь принимать или отклонять приглашения по собственному желанию, но ради Всевышнего, не стоит зачитывать весь список предстоящих развлечений! Дитя мое, что там у тебя?

В комнату с букетом в руках ворвалась Леони. К букету была приколота карточка.

— Монсеньор, правда, они чудесны? Эти цветы прислал принц Конде. Мне кажется, он ужасно добрый!

Леди Фанни взглянула на брата.

— И это только начало! — многозначительно прошептала она. — Что же будет потом?

— У меня потом может быть только долговая яма! — замогильным голосом сообщил Руперт из глубин огромного кресла. — Вчера вечером я проиграл кругленькую сумму в тысячу гиней и…

— Руперт! — в голосе мистера Марлинга сквозило праведное негодование. — Это же безответственно! Зачем ты играешь по-крупному?

Руперт не удостоил его ответом, сочтя этот вопрос ниже своего достоинства. Неловкую паузу нарушил Давенант.

— Наверное, это семейное, — бесстрастно заметил он. — Хотя беспутность Руперта порой и в самом деле поражает.

— Ну уж нет! — страстно возразила Леони. — Руперт, конечно, ужасно глупый, но он вовсе не беспутный! Монсеньор, что мне надеть для поездки в Версаль? Мадам настаивает на голубом, а мне хочется быть в том же белом платье, что и на балу.

— Нет, дитя мое. Надевать одно и то же платье два раз подряд — это почти скандал. Ты наденешь золотистое или бледно-желтое и украсишь платье сапфирами, которые я тебе подарил. И волосы на этот раз пудрить не будем.

— Что? — ее светлость вздрогнула. — Как можно, Джастин?

Давенант подошел к камину.

— Джастин всегда питал слабость к тициановским волосам.

— Именно так, — подтвердил его милость. — У тебя превосходная память, друг мой!

— Ничего не понимаю, — недовольно пробурчала леди Фанни. — О чем вы толкуете?

— Я тоже не вполне уверен, что понимаю, — усмехнулся Эйвон. — Спроси лучше у Хью. Он ведь у нас такой всезнайка.

— Иногда ты бываешь таким противным, Джастин! — Леди Фанни надулась, но тут же вскричала: — А блекло-желтый цвет — это совсем неплохо! Леони, дорогая, нам нужно заказать у Серизы золотую сетчатую юбку. Я слышала, это последний писк моды. — И она с наслаждением погрузилась в обсуждение фасонов и моделей.

* * *

В Версаль Леони отправилась в сопровождении леди Фанни, его милости и Руперта. Мистер Марлинг и Хью Давенант в равной степени питали отвращение к дворцовым утехам, а потому предпочли провести вечерок за игрой в пикет.

Леони и ее величественная свита погрузились в легкий экипаж и устремились к королевской резиденции. Поездка вызвала у Леони немало воспоминаний. Она устроилась рядом с леди Фанни, энергично шуршавшей бесчисленными юбками, и затеяла беседу с его милостью, расположившимся напротив.

— Монсеньор, вы помните, в прошлый раз, когда мы ехали в Версаль, вы подарили мне эту цепочку. — Леони благоговейно коснулась сапфиров, сиявших у нее на груди.

— Помню, дитя мое. И еще я помню, что на обратном пути ты заснула мертвецким сном.

— Да… Как странно, что теперь я еду ко двору вот в таком виде! — Она показала на свои юбки и раскрыла веер. — Монсеньор, вчера принц Конде был на вечере у мадам де Кашерон.

— Уже наслышан.

— И принц дважды танцевал с Леони! — воскликнула леди Фанни, на мгновение перестав шуршать юбками. — Это же непристойно!

— Безусловно, — согласился Руперт. — Если хотите знать мое мнение, то этот распрекрасный принц явился лишь для того, чтобы встретиться с Леони.

— Да, это так, — простодушно согласилась девушка. — Принц сам мне об этом сказал. Мне он нравится.

Руперт сурово взглянул на нее.

— Тебе не следует болтать с ним бог знает о чем, — наставительно заметил он. — Я тебя никак не мог найти.

Леони состроила ему гримасу.

— Может, ты и нарядился сегодня в свой самый лучший камзол, но умнее от этого не стал!

Руперт расхохотался.

— Не стану отрицать, это чертовски великолепный камзол! — Он любовно погладил рукав из роскошного бордового бархата.

— И все-таки он не такой distingue[104], как у Монсеньора, — заявила Леони. — Монсеньор, кого мы сегодня увидим?

— Дитя мое, мне казалось, что ты условилась о встрече с добрым десятком знакомых! — вмешалась леди Фанни.

— Да, мадам, но я имею в виду новых людей.

Руперт округлил глаза.

— Ненасытное чудовище! Помяните мое слово, еще неделя, и наша Леони сможет похвастаться коллекцией из нескольких десятков разбитых сердец!

— Ты увидишь короля, дитя мое, королеву и, возможно, дофина, — вздохнул его милость.

— А мадам де Помпадур? Я хочу ее увидеть. Говорят, она очень красива.

— Очень, — снова вздохнул его милость. — Еще ты увидишь ее фаворита де Стенвиля, мессира[105] и графа д'Ю.

— Надо же! — с чувством выдохнула Леони.

Экипаж подъехал к Версалю. Леони выпорхнула из кареты и последовала за леди Фанни в Зеркальную залу. На пороге она застыла и огляделась.

— Я все это помню! — прошептала она.

— Ради бога, дитя мое, тише! — прошипела леди Фанни, расцветая в улыбке. — Запомни: ты здесь никогда не бывала. И чтобы я больше не слышала ничего подобного!

— Хорошо, мадам, — смущенно пролепетала Леони. — А вон месье де Ла Вале!

Упомянутый Ла Вале бодрой рысью приблизился к дамам и изумленно уставился на огненно-медную голову Леони. Руперт рассеянно поприветствовал его и нырнул в разодетую толпу. Леди Фанни величественно кивнула и поплыла в сторону окна, Леони поспешила за ней, изо всех сил стараясь не пуститься вскачь.

Напудренные парики как по команде повернулись в ее сторону, по залу побежал шепот.

— Dis donc[106], — задумчиво пробормотал де Стенвиль, обращаясь к томно изогнувшемуся де Салли, — кто это огненноволосая красавица? Я с ней не знаком.

Де Салли отправил в нос изрядную щепоть табака.

— Ты разве не слышал? — протянул он. — Это новейшее увлечение всего Парижа! Подопечная несносного Эйвона.

— Ого! Да, я что-то слышал, — кивнул де Стенвиль. — Очередная забава Конде?

— Нет, мой друг! — Де Салли энергично покачал головой. — Не забава, а богиня!

Леони присела в реверансе перед герцогиней де ла Рок, и тут де Стенвиль заметил леди Фанни.

— Значит, Аластер захватил свою очаровательную сестру! Мадам, votre serviteur[107]!

Леди Фанни обернулась.

— А, это вы, месье. — Она протянула руку. — Я вас не видела целую вечность!

— Мадам, глядя на вас, вспоминаешь былые годы, — де Стенвиль поцеловал ручку ее светлости. — Но тогда вы называли меня Этьен, а не месье.

Ее светлость взмахнула веером.

— Вот как? Я этого не помню! Впрочем, в те далекие времена я не отличалась умом!

Де Стенвиль подхватил леди Фанни под локоток, увлек в сторону, и они предались воспоминаниям о минувших днях. Заметив, что ее светлость увлечена беседой, Эйвон вызволил Леони из плотной толпы ухажеров и представил графу д'Ю, который со скучающим видом прохаживался по галерее. Вскоре к ним присоединилась и леди Фанни. Граф поклонился ее светлости.

— Мадам, позвольте поздравить вас с вашей подопечной! — Он повел в сторону Леони тонкой рукой, украшенной бесчисленными перстнями.

Леди Фанни довольно кивнула.

— Мадемуазель де Боннар вам понравилась, месье?

— Как может быть иначе, мадам? Она éclatante[108]! Какие волосы, какие глаза! Уверен, ее ждет succès enorme[109]! — Граф еще раз поклонился и удалился.

Леони вернулась к Эйвону.

— Монсеньор, мне кажется, все молодые люди ужасно глупы, — глубокомысленно заметила она.

— Вне всякого сомнения, дитя мое. А кто имел несчастье вызвать твое неудовольствие?

— Месье де Танкевиль, Монсеньор. Он называет меня жестокой. Но ведь я вовсе не жестокая, правда?

— Конечно, ты жестока, дитя мое! — наставительно сказала ее светлость. — Все юные дамы должны быть жестоки! Это de rigueur[110]!

— Ба! — недовольно воскликнула Леони. — Монсеньор, а где король?

— У камина, дитя мое. Фанни, отведи дитя к королю.

Ее светлость решительно раскрыла веер.

— Ты все устроил, Джастин?

— Конечно, дорогая. Вас уже ждут.

Ее светлость приосанилась и, сделав знак Леони следовать за ней, поплыла в дальний конец залы. Достигнув трона, леди Фанни присела в реверансе, его величество радушно качнул напудренными буклями. Леони подумала, что с момента их последней встречи букли немного увеличились в размерах. Подле короля стоял принц Конде. Леони встретилась с принцем взглядом, и на ее щеках появились озорные ямочки. Его величество еще раз кивнул и разразился невнятным панегириком красоте мадемуазель де Боннар. Королева слабым голосом поддержала супруга, и ее светлость с довольной улыбкой откланялась.

— Ба! — прошептала Леони. — Я поговорила с королем! — Она порхнула к Эйвону, стоявшему в сторонке. Глаза девушки проказливо блеснули. — Монсеньор, я была права! Он выглядит в точности, как на монетах.

К ним приблизился принц Конде, леди Фанни вежливо удалилась.

— Волшебная принцесса, сегодня вы воспламенили наши сердца!

Леони коснулась волос.

— Весьма нелюбезно с вашей стороны напоминать о моих рыжих волосах!

— Рыжих? — оскорбленно вскричал Конде. — Они медного цвета, принцесса! А глаза ваши, как две лесные фиалки! В прошлый раз вы были белой розой и очаровали меня, сейчас вы золотая роза и окончательно пленили мое бедное сердце.

— Месье, — возмущению Леони не было границ, — то же самое говорит месье де Танкевиль. Мне это совсем не нравится.

— Мадемуазель, я у ваших ног! Скажите, что мне сделать, чтобы завоевать ваше расположение!

Леони задумчиво взглянула на принца. Он рассмеялся.

— Так какой подвиг я должен совершить? На щеках Леони заиграли ямочки.

— Ничего особенного, месье, просто меня мучит жажда, — жалобно сказала она.

Стоявший неподалеку господин вскинул на нее изумленный взгляд.

— Mon Dieu, Луи, ты слышал? Кто эта красавица, что осмеливается посылать за напитками самого Конде?

— А ты не знаешь? Мадемуазель де Боннар, подопечная английского герцога! Эта особа ни на кого не похожа, и Конде просто без ума от ее манер.

Принц подал Леони руку. Они прошли в соседнюю гостиную, где Конде поднес девушке бокал миндального ликера. Четверть часа спустя леди Фанни обнаружила парочку в весьма приподнятом настроении. Конде пытался показать какой-то фехтовальный прием, используя вместо шпаги лорнет.

— Дитя мое! — ее светлость едва не лишилась сознания от увиденного. Она низко присела перед Конде. — Месье, не позволяйте ей утомлять вас.

— Но я вовсе не утомляю принца, мадам, честное слово! — вспылила Леони. — Он тоже испытывал жажду! О, здесь и Руперт!

Руперт наслаждался обществом шевалье д'Анво. Заметив Леони, он сдвинул брови, что не укрылось от глаз принца.

— M'sieur, on vous demande![111] — Конде жестом отослал Руперта прочь. — Мадемуазель, как насчет обещанной награды?

Леони отцепила от платья букетик фиалок и с милой улыбкой протянула. Конде поцеловал пальцы девушки, прикрепил цветы к отвороту камзола, поклонился и вернулся в галерею. К Леони подкрался Руперт.

— Вот это да! Вот так-так!

— Идем, Руперт! — приказала Леони. — Отведи меня к мадам де Помпадур.

— И не подумаю! — любезно откликнулся его светлость. — Я только-только вырвался из твоих лап, а теперь ты снова хочешь навязать мне какую-то скукоту! Ну уж нет.

— Дитя мое, ты мне нужна. — Это вернулась леди Фанни.

Она отконвоировала Леони к окну, где препоручила девушку заботам престарелой мадам де Воваллон, а сама отправилась на поиски Эйвона.

Его милость обнаружился неподалеку от Оружейной залы в компании Ришелье и герцога де Ноай. Заметив ее светлость, Эйвон извинился и подошел к сестре.

— Фанни, а где дитя?

— С Клотильдой де Воваллон. Джастин, она подарила Конде свои фиалки, и тот нацепил их себе на грудь! К чему это приведет?

— Ни к чему, дорогая, — невозмутимо ответил его милость.

— Но, Джастин, нельзя же так кокетничать с членом королевской семьи! Избыток расположения не менее опасен, чем его недостаток.

— Прошу тебя, дорогая, не преувеличивай. Конде вовсе не влюблен в дитя, равно как и она в него.

— Влюблен?! Боже, об этом я даже боюсь думать. Но этот флирт…

— Фанни, иногда ты бываешь поразительно слепа. Конде просто развлекается.

— Ну хорошо! — пожала плечами ее светлость. — А что теперь?

Его милость осмотрел галерею сквозь лорнет.

— А теперь, дорогая, я желал бы, чтобы ты представила Леони мадам де Сен-Вир.

— Зачем? — леди Фанни недоуменно уставилась на Эйвона.

— Мне кажется, наше дитя может заинтересовать графиню! — его милость чуть заметно улыбнулся.

Леди Фанни пожала плечами и отправилась выполнять распоряжение его милости. Увидев Леони, мадам де Сен-Вир смертельно побледнела.

— Мадам! — Леди Фанни изумленно смотрела на графиню. — Мы так давно не виделись! Надеюсь, вы здоровы?

— Со мной все в порядке, мадам. А вы в Париже со своим братом? — Графиня де Сен-Вир с трудом выговаривала слова.

— Да, я здесь в качестве дуэньи! Правда, забавно? Позвольте представить воспитанницу моего брата. Мадемуазель де Боннар, мадам де Сен-Вир! — Ее светлость посторонилась.

Графиня невольно протянула руку.

— Дитя, — голос ее дрогнул. — Прошу вас, посидите со мной. — Она повернулась к леди Фанни. — Мадам, я присмотрю за вашей подопечной. Я хотела бы… хотела бы поговорить с мадемуазель де Боннар.

— Разумеется! — ее светлость снова пожала плечами и удалилась вне себя от удивления.

Леони осталась наедине с мадам де Сен-Вир. Графиня боязливо коснулась руки девушки.

— Пойдемте, дитя мое! — прошептала она дрожащим голосом. — Там у стены есть диван.

— Хорошо, мадам, — вежливо согласилась Леони, недоумевая, почему эта невзрачная женщина вдруг пришла в такое возбуждение. Девушке не понравилось, что ее оставили с женой Сен-Вира, но она послушно последовала за графиней.

Мадам де Сен-Вир, казалось, потеряла дар речи. Она лишь держала Леони за руку и не сводила с девушки глаз.

— Скажите, chérie, — пролепетала она наконец. — Вы… вы счастливы?

Леони удивленно взглянула на странную женщину.

— Да, мадам. Конечно, я счастлива, очень счастлива!

— Этот человек… — Мадам прижала к губам платок. — Этот человек добр к вам?

— Вы говорите о Монсеньоре, мадам, о моем опекуне? — холодно спросила Леони.

— Да, petite, о нем. — Рука графини предательски дрожала.

— Naturallement[112], он добр ко мне, — надменно ответила девушка.

— Вы обиделись, но… Дитя мое, вы еще так юны! Я могла бы быть вашей матерью! — Мадам де Сен-Вир нервно рассмеялась. — Вы не станете возражать, если я кое-что скажу вам? Он… ваш опекун человек недобрый, а вы… вы…

— Мадам, — Леони решительно отдернула руку. — Мне не хотелось бы выглядеть грубой, но вы должны понять: я не желаю слушать, как чернят Монсеньора.

— Вы так любите своего опекуна?

— Да, мадам, я люблю его de tout mon coeur[113].

— Mon Dieu! — прошептала мадам. — A он вас любит?

— О нет! — легкомысленно ответила Леони. — Во всяком случае, я не знаю, мадам. Он очень добр ко мне.

Графиня внимательно смотрела на девушку.

— Это хорошо, — она вздохнула. — Скажите, дитя мое, вы давно живете у него?

— Depuis longtemps[114], — последовал туманный ответ.

— Дитя мое, не надо таиться от меня. Я не выдам вашу тайну! Где герцог нашел вас?

— Простите, мадам. Я забыла.

— Это его милость велел вам так говорить! — быстро прошептала графиня. — Верно?

На диван упала тень. Графиня съежилась и замолчала. Леони обернулась: перед ней стоял граф де Сен-Вир собственной персоной.

— Счастливая встреча, мадемуазель, — выдавил Сен-Вир. — Надеюсь, вы в добром здравии?

Леони вздернула подбородок.

— Месье? A, je me souviens![115] Вы месье де Сен-Вир! — Она повернулась к графине. — Я встречала месье… peste, забыла! Ах да, в Ле Денье. Это деревушка неподалеку от Гавра, мадам.

Сен-Вир помрачнел.

— У вас хорошая память, мадемуазель.

Леони посмотрела графу прямо в глаза.

— Да, месье. Я не забываю людей. Никогда!

За сценой у дивана во все глаза наблюдал Арман де Сен-Вир.

— Черт подери, черт подери, черт подери! — бормотал он вполголоса.

— Это выражение, — раздался за его спиной тихий голос, — никогда мне не нравилось. В нем нет выразительности и силы.

Арман резко обернулся и оказался лицом к лицу с его милостью.

— Друг мой, ты сейчас же скажешь мне, кто такая мадемуазель де Боннар!

— Сомневаюсь! — безмятежно откликнулся его милость и щелкнул табакеркой.

— Ты только взгляни на нее! — скороговоркой произнес Арман. — Это же Анри! Вылитый Анри! Теперь, когда они стоят рядом, я вижу это совершенно отчетливо!

— Ты так полагаешь? Я нахожу дитя намного привлекательнее нашего любезного графа, и манеры ее куда приятнее.

Арман с силой дернул его милость за рукав.

— Кто она такая, Джастин?

— Дорогой Арман, я не испытываю ни малейшего желания беседовать с тобой на эту тему. — Эйвон высвободил рукав и тщательно разгладил атласную ткань. — Вот так. Друг мой, ты поступишь благоразумно, если будешь слеп и нем во всем, что касается моей воспитанницы.

— Вот как? — Арман пристально посмотрел на его милость. — Хотел бы я знать, что за игру ты затеял. Она его дочь, Джастин! Готов поклясться в этом!

— Будет гораздо лучше, дорогой мой, если ты воздержишься от подобных умозаключений, — его милость нахмурился. — Позволь мне завершить эту игру самому, и ты не пожалеешь.

— Но я не понимаю! Я даже не представляю, что ты можешь сделать…

— Тогда и не пытайся, Арман. Я же сказал, что ты не пожалеешь.

— Советуешь мне молчать? Но скоро весь Париж заговорит об этом!

— Я тоже так считаю, — доброжелательно согласился его милость.

— Анри это не понравится, — задумчиво произнес Арман. — Но я не понимаю, как это может повредить ему. Так почему ты…

— Дорогой мой, игра это гораздо тоньше, чем ты полагаешь. Поверь мне, тебе лучше в ней не участвовать.

— Хорошо! — Арман тяжело вздохнул. — Наверное, я могу доверять тебе, когда дело касается Анри. Ты любишь его не больше, чем я.

— Гораздо меньше, — расцвел в улыбке его милость и неторопливо двинулся к дивану. Он поклонился мадам де Сен-Вир. — Ваш покорный слуга, мадам. Вот мы и опять встретились в этой продуваемой насквозь галерее. Любезный граф! — Он поклонился Сен-Виру. — Вы возобновили знакомство с моей воспитанницей?

— Как видите, герцог.

Леони встала. Эйвон взял ее за руку и насмешливо взглянул на графиню.

— Всего месяц назад я имел счастье встретить моего дорогого друга в весьма неожиданном месте. Мы тогда оба, если я правильно помню, занимались поисками пропавшей собственности. Не правда ли, любопытное совпадение? Видимо, в этой чудесной стране немало мошенников.

Сен-Вир побагровел. В эту секунду к компании приблизился виконт де Вальме. Его лицо было искажено гримасой скуки, в глазах застыла тоска.

— А вот и ваш очаровательный сын, — просиял Эйвон.

Графиня поднялась, раздался треск — это сломался веер, который она стискивала побелевшими пальцами. Губы ее беззвучно зашевелились, но встретившись глазами с мужем, графиня замерла.

Виконт поклонился его милости и с восхищением взглянул на Леони.

— Ваш покорный слуга, герцог. — Юноша повернулся к Сен-Виру. — Вы представите меня, отец?

— Мой сын, мадемуазель де Боннар! — процедил Сен-Вир.

Леони сделала реверанс, внимательно разглядывая виконта.

— Вы, как обычно, скучаете, виконт? — Эйвон спрятал табакерку. — Тоскуете по провинции и своей чудесной ферме?

Виконт улыбнулся.

— Месье, вы не должны говорить о моей вздорной привязанности. Упоминание о деревне огорчает моих родителей.

— Но ведь сельское хозяйство — весьма достойное занятие, — протянул Эйвон. — Будем надеяться, когда-нибудь ваши родители осознают это. — Он склонил голову, предложил руку Леони, и они удалились.

— Монсеньор, я вспомнила!

— О чем ты, дитя мое?

— Этот юноша! Монсеньор, в прошлый раз я никак не могла понять, на кого он похож. Но сейчас до меня дошло! Он похож на Жана! Странно, не правда ли?

— Весьма странно, ma fille. Мне хотелось бы, чтобы ты больше никому об этом не рассказывала.

— Конечно, Монсеньор. Вы же знаете: я умею быть сдержанной.

Эйвон взглянул на принца Конде, на камзоле которого красовался букетик фиалок, и улыбнулся.

— Честно говоря, не уверен, дитя мое. Никаких признаков сдержанности я в тебе не наблюдаю, но не будем об этом. Меня больше интересует, куда подевалась Фанни.

— Она беседует с месье де Пентьевром, Монсеньор. Думаю, ее светлость очень нравится герцогу! А вот и она! Мадам выглядит довольной, наверное, месье Пентьевр сказал, что сейчас она еще прекраснее, чем в девятнадцать лет.

Эйвон поднял лорнет.

— Дитя мое, в тебе несомненно пробуждается проницательность. Ты так хорошо изучила мою сестру?

— Я очень люблю ее, Монсеньор, — поспешила добавить Леони.

— Не сомневаюсь, ma fille. — Его милость посмотрел на леди Фанни, которая щебетала с Раулем де Фонтанжем. — И тем не менее это удивительно.

— Но она так добра ко мне, Монсеньор. Конечно, иногда мадам бывает глу… — Леони замолчала и нерешительно взглянула на герцога.

— Полностью с тобой согласен, дитя мое. На редкость глупа, — невозмутимо откликнулся его милость. — Итак, Фанни, мы уже можем уходить? — обратился герцог к ее светлости, оставившей своего кавалера.

— Именно об этом я собиралась тебя спросить! Какой прием! Дорогой Джастин, де Пентьевр был неподражаем! Мне кажется, мои бедные щеки так и пылают! Чему это ты улыбаешься? Милая, что тебе наговорила мадам де Сен-Вир?

— Она безумна, — убежденно сказала Леони. — У нее был такой вид, словно она вот-вот разрыдается, мне это совсем не понравилось. Вот и Руперт! Где ты был?

Его светлость Руперт усмехнулся.

— По правде говоря, я немного вздремнул. Так что, мы наконец уходим? Ну слава богу!

— Вздремнул! О, Руперт! — возмутилась Леони. — Здесь было fort amusant! Монсеньор, кто это красивая дама?

— Дитя мое, это Ла Помпадур! — прошипела леди Фанни. — Ты представишь ей дитя, Джастин?

— Нет, Фанни, не представлю, — мягко ответил его милость.

— Что за высокомерие, — недовольно заметил Руперт. — Ради бога, давайте уйдем отсюда, пока все эти молокососы опять не столпились вокруг Леони.

— Но, Джастин, разумно ли это? — испуганно вопросила ее светлость. — Ла Помпадур может обидеться.

Его милость равнодушно пожал плечами.

— Я не французский подданный, а потому не стану представлять свою воспитанницу любовнице короля. Полагаю, Леони вполне может обойтись и без этой дамочки.

— Но, Монсеньор, мне бы тоже хотелось…

— Дитя мое, надеюсь, ты не собираешься со мной спорить?

— О нет, не собирается! — тихо заметил Руперт.

— Помолчи, дитя мое. — Эйвон подтолкнул Леони к дверям. — Довольствуйся тем, что тебя представили их величествам. Они, возможно, и не обладают той властью, что эта Помпадур, но зато несравненно более высокого происхождения.

— Ради бога, Джастин! — опасливо пробормотала леди Фанни. — Тебя могут услышать.

— Подумай о нас! — взмолился Руперт. — Если ты не будешь осторожен, нас либо упрячут за решетку, либо выставят из страны.

Эйвон повернулся к юноше.

— Если бы я считал, что имеется хоть малейшая возможность упрятать тебя за решетку, мой мальчик, я бы не постеснялся крикнуть об этом во все горло.

— Мне кажется, вы сегодня не в лучшем расположении духа, Монсеньор, — с упреком заметила Леони. — Почему вы не хотите представить меня мадам Помпадур?

— Потому что, дитя мое, — наставительно ответил его милость, — она недостаточно респектабельна.

Глава XXVII Партия мадам Вершуре

Вскоре в Париже и в самом деле заговорили о Сен-Вире, сначала вполголоса, а затем и открыто. Париж быстро припомнил старый скандал; нашлись даже смельчаки, утверждавшие, будто английский герцог стал опекуном незаконнорожденной дочери Сен-Вира в отместку за прошлые обиды. Словом, через неделю никто в Париже не сомневался, что граф де Сен-Вир вне себя от ярости. Вволю посудачив на эту тему, высший свет задался другим вопросом: как английский герцог намерен поступить с мадемуазель де Боннар, и вот на этот вопрос ответа не нашлось. Завсегдатаи светских салонов лишь качали головами: пути Дьявола неисповедимы и, вероятнее всего, не отличаются щепетильностью.

Леди Фанни тем временем порхала с одного бала на другой. Леони, разумеется, всюду сопровождала ее светлость. Миледи предпринимала отчаянные усилия, чтобы визит Аластеров в Париж надолго остался в памяти обитателей французской столицы. Леони получала от всего этого немалое удовольствие, но и Париж получал не меньшее.

Каждое утро Леони вместе с его милостью отправлялась на верховую прогулку. В результате многочисленное сообщество ее поклонников раскололось на два лагеря. Одни уверяли, что божественная Леони лучше всего смотрится в седле; другие же с пеной у рта твердили, что Леони неотразима в бальном платье. Один излишне нервный молодой человек даже вызвал на дуэль другого не менее нервного юношу; лишь вмешательство Хью Давенанта не позволило пролиться крови. Главным аргументом Давенанта явился призыв не упоминать всуе божественное имя.

Те же отчаянные глупцы, что рискнули приударить за Леони, были преданы анафеме и с позором изгнаны из рядов приверженцев нового божества. Сама Леони при малейшем намеке на ветреный флирт приходила в совершеннейшую ярость. Она умела, когда хотела, напускать на себя величественный вид, поэтому ее поклонники быстро присмирели. Однажды леди Фанни, помогая Леони одеваться, вспомнила, в какое смущение та привела своих ухажеров, и, забывшись, воскликнула:

— Великолепно, милая! Какая герцогиня из тебя получится!

— Герцогиня, мадам? — изумилась девушка. — Каким образом?

Леди Фанни взглянула на Леони, затем перевела растерянный взгляд на браслет, лежавший на туалетном столике.

— Только не говори мне, что ты ничего не понимаешь.

Леони задрожала.

— Мадам!..

— Дорогая, он по уши в тебя влюблен, об этом, наверняка, знает уже весь свет! И честное слово, именно тебя я желала бы видеть своей сестрой!

— Мадам, вы, несомненно, ошибаетесь!

— Ошибаюсь? Я?! Можешь поверить, мне хорошо знакомы все признаки! Я много лет знаю Джастина и никогда еще не видела его в таком состоянии. Глупышка, как ты думаешь, почему он заваливает тебя драгоценностями?

— Я его воспитанница, мадам.

— Фи! — Ее светлость прищелкнула пальцами. — Какая чушь! Тогда ответь, зачем он сделал тебя своей воспитанницей?

— Не знаю, мадам. Я об этом не думала.

Ее светлость чмокнула Леони.

— Говорю тебе, ты станешь герцогиней еще в этом году!

Леони оттолкнула ее светлость.

— Это неправда! Вы не должны так говорить!

— Как так? Неужели есть кто-то, кто тебе нравится больше, чем Монсеньор?

— Мадам, — Леони стиснула кулаки, — я многого не понимаю, но я знаю… Я слышала, что говорят, когда такие люди, как Монсеньор, женятся на простолюдинке. Я всего лишь сестра владельца таверны. Монсеньор не может на мне жениться. Мне даже в голову такое не приходило.

— Выходит, я подала тебе идею! — безжалостно сказала Фанни.

— Мадам, умоляю, не говорите никому об этом.

— Я-то не стану болтать, дитя мое, но все и так знают, что Эйвон у тебя в руках.

— Вовсе нет! Терпеть не могу, когда вы говорите таким тоном!

— Милая, мы же с тобой женщины! Что тебя смущает? Поверь мне, Джастин ни перед чем не остановится. Ты, быть может, и не высокого происхождения, но стоит ему заглянуть в твои глаза, и об этом будет забыто.

Леони упрямо покачала головой.

— И все-таки я не настолько глупа, мадам. Женитьба на мне станет позором для него. Его избранница должна быть ровней Монсеньору.

— Чушь, дитя мое! Если Париж принял тебя без лишних расспросов, то почему бы так же не поступить и Эйвону?

— Мадам, Монсеньор никогда не полюбит незнатную женщину. Я столько раз слышала это от него.

— Не придавай значения болтовне Джастина, дитя мое! — Леди Фанни уже жалела, что завела этот разговор. — Давай-ка я завяжу ленту! — Ее светлость начала суетливо расправлять оборки на платье Леони, но в конце концов не удержалась и прошептала ей на ухо: — Милая, а ты любишь его?

— О, мадам, я всегда его любила, но я никогда не думала… пока вы не раскрыли мне глаза…

— Успокойся, дитя мое, успокойся! Прошу тебя, не надо плакать! Глаза покраснеют!

— Какое мне дело до дурацких глаз! — отмахнулась Леони, но все же вытерла слезы и позволила леди Фанни пройтись пуховкой по своему аккуратному носику.

Через несколько минут дамы спутались в холл, где их поджидал Эйвон. Увидев его милость, Леони густо покраснела. Герцог пристально посмотрел на девушку.

— Тебя что-то беспокоит, дитя мое?

— Ничего, Монсеньор.

Он ласково ущипнул ее за подбородок.

— Уж не воспоминание ли о поклоннике королевских кровей заставило тебя покраснеть, ma fille?

При этих словах Леони тут же пришла в себя.

— Ба! — презрительно воскликнула она.

В этот вечер принц Конде не присутствовал на приеме у мадам де Воваллон, но многие другие пришли исключительно из-за Леони; некоторые специально явились пораньше, чтобы успеть записаться на танец с девушкой. Эйвон, как всегда, припозднился. Мадам де Воваллон, у которой, к счастью, не имелось дочерей на выданье, бросилась навстречу его милости.

— Друг мой, целый сонм юных щеголей битый час осаждает меня, требуя познакомить с вашей 1а petite. О, Фанни, Маршеран снова здесь! Позвольте мне подобрать… Наверное, лучше сказать, выбрать кавалера для Леони. То-то будет скандал! Пойдемте, дитя! — Хозяйка дома подхватила Леони и увлекла в сторону танцевальной залы. — Ох, милое дитя, вы взбудоражили весь Париж! Будь мои дочери немного постарше, я бы умерла от злости! А теперь скажите, дитя мое, кто поведет вас в первом танце?

Леони оглядела зал.

— Мне все равно, мадам. Скажем… О! — Она резко отпустила руку мадам де Воваллон и с радостным воплем рванулась вперед. — Милорд Мериваль, милорд Мериваль!

Энтони Мериваль обернулся.

— Леони! Ну что, дитя мое, как ты здесь проводишь время? — Он поцеловал девушке руку. Леони вся так и светилась радостью. — Я надеялся, что встречу тебя сегодня.

Мадам де Воваллон коршуном набросилась на них.

— Фу, что за поведение? — возмущенно пропыхтела почтенная дама и тут же рассмеялась. — Так это и есть ваш кавалер? Хорошо, petite. По-видимому, вы прекрасно обойдетесь без моих наставлений. — Она шаловливо погрозила пухлым пальчиком и направилась к леди Фанни.

Леони взяла Мериваля под руку.

— Я так рада видеть вас. Мадам Мериваль тоже здесь?

— Нет, дитя мое, я здесь один. Не стану отрицать, что привели меня сюда некие слухи, которые докатились даже до Лондона.

Девушка склонила набок голову.

— Какие слухи, месье?

Мериваль широко улыбнулся.

— Слухи о безумном успехе, достигнутом…

— Мной! — воскликнула она и хлопнула в ладоши. — Милорд, я здесь le dernier cri[116]. Поистине, это так! Леди Фанни то и дело твердит об этом. C'est ridicule, n'est-ce pas?[117] — Она увидела, что к ним приближается Эйвон, и величественно кивнула его милости. — Монсеньор, смотрите, кого я нашла!

— Мериваль? — Герцог поклонился. — Какими судьбами?

— До Лондона дошли кое-какие слухи, — улыбнулся Мериваль. — Так что я не мог не приехать!

— Мы так рады! — восторженно вскрикнула Леони.

Его милость протянул Меривалю табакерку.

— Что ж, дитя выразило наше общее мнение, — усмехнулся он.

— Эй, Тони, это ты, или я совсем спятил? — раздался веселый голос. Руперт крепко пожал Меривалю руку. — Где ты остановился? Когда приехал?

— Вчера вечером. У де Шателе. И, — Мериваль обвел всех взглядом, — мне не терпится услышать о том, что с вами произошло!

— Ах да, ты тоже поучаствовал в этой истории, — вспомнил Руперт. — Боже, какая была гонка! А как мой друг… Вот черт, неужели я снова забыл его имя… Манверс! Ну да, Манверс! Как он себя чувствует?

Мериваль округлил глаза.

— Прошу тебя, не упоминай при мне это имя! Вы все улизнули из Англии, а меня оставили на съедение этому монстру!

— Давайте отыщем укромный уголок, — предложил Эйвон и повел всю компанию за собой. — Надеюсь, Энтони, вы смогли удовлетворить оскорбленного мистера Манверса?

Мериваль удрученно покачал головой.

— Он жаждет вашей крови и на меньшее не согласен. Так расскажите же, что с вами произошло.

— Хорошо, — протянул его милость, — только по-английски и вполголоса.

Вновь была изложена история о похищении и освобождении Леони. В самом интересном месте появилась мадам де Воваллон и решительно увела Леони в танцевальную залу. Руперт вздохнул и отправился в карточный зал. Мериваль и Эйвон остались одни.

Мериваль взглянул на герцога.

— А что говорит Сен-Вир об успехе Леони? — поинтересовался он.

— Почти ничего, — ответил его милость. — Но боюсь, ему все это пришлось не по душе.

— Она не знает?

— Не знает.

— Но ведь сходство поразительное, Аластер! Что говорят в Париже?

Эйвон ухмыльнулся.

— Париж полон слухов. Так что мой дорогой друг Сен-Вир живет под страхом разоблачения.

— Когда вы собираетесь нанести удар?

Эйвон устроился на диване, закинул ногу на ногу и принялся задумчиво изучать пряжку на туфле.

— Пока, дорогой Мериваль, об этом знает один Господь. Я должен получить доказательства от самого Сен-Вира.

— Досадно, чертовски досадно! — Мериваль сел рядом. — У вас совсем нет доказательств?

— Совсем.

Мериваль рассмеялся.

— Вас, похоже, это обстоятельство нисколько не тревожит!

— Ничуть! — вздохнул его милость. — Думаю, я смогу заманить Сен-Вира в ловушку с помощью его очаровательной жены. А пока я выжидаю.

— Какое счастье, что я не Сен-Вир. Эта выжидательная тактика доставляет ему, наверное, немало мучений.

— Думаю, да, — с довольной улыбкой согласился Эйвон. — И я не очень спешу положить конец мучениям нашего друга.

— Вы мстительный человек, Аластер!

С минуту они молчали, затем Эйвон вновь заговорил:

— Не знаю, Мериваль, отдаете ли вы себе отчет, насколько подл мой дорогой друг. Прошу вас пораскинуть мозгами. Стали бы вы проявлять милосердие к человеку, который обрек свою дочь на ту жизнь, что выпала на долю бедной девочки?

Мериваль выпрямился в кресле.

— Я ничего не знаю о ее жизни. Она была ужасна?

— Да, мой друг, поистине ужасна. До двенадцати лет дитя, урожденная Сен-Вир, воспитывалась в простой крестьянской семье. А потом вынуждена была жить среди парижского canaille[118]. Вообразите таверну на грязной улочке с мужланом хозяином и стервой хозяйкой. Таверну, где царит порок в самых низменных его проявлениях.

— Да это же сущий ад! — прошептал пораженный Мериваль.

— Именно ад, — согласился его милость. — И насколько я понимаю, самая худшая разновидность ада.

— Удивительно, как все это не отразилось на бедной девочке.

Темные глаза пристально взглянули на Мериваля.

— Не совсем так, мой дорогой Энтони. Эти годы оставили свой след.

— Наверное, это было неизбежно. Но признаюсь честно, я ничего не заметил.

— Вполне возможно. Вы видите лишь шаловливость и бесстрашие.

— А вы, Аластер?

— А я, мой дорогой, увидел, что скрывается под этим! Я имею все-таки больший опыт общения с прекрасным полом.

— И что же вы увидели?

— Немалый цинизм, которым Леони обязана своей прежней жизни, проблески странной для ее возраста мудрости, глубокую тоску под внешней веселостью, страх и одиночество.

Мериваль опустил взгляд на табакерку и задумчиво провел пальцем вдоль линий узора на крышке.

— Знаете, — медленно произнес он, — я думаю, что вы наконец повзрослели, Аластер.

Его милость встал.

— У меня и в самом деле изменился характер.

— Теперь вы не способны на дурной поступок.

— Не способен. Забавно, не правда ли? — Эйвон улыбнулся, но горечь его улыбки не ускользнула от Мериваля.

Они вернулись в танцевальную залу. Встревоженная леди Фанни сообщила, что Леони и Руперт куда-то исчезли.

Эта парочка и в самом деле потихоньку испарилась из шумной залы, решив передохнуть в небольшой комнатке. Руперт раздобыл миндальный ликер, и они устроились в уголке, радуясь тишине и покою. Тут-то молодых людей и разыскала мадам Вершуре, известная всему Парижу интриганка. Некогда эта красивая мегера пользовалась благосклонностью Эйвона, а потому теперь изнемогала от ненависти к воспитаннице его милости. Она остановилась перед Леони и злобно уставилась на девушку.

Руперт встал и сдержанно поклонился. Мадам де Вершуре присела в реверансе.

— Так это и есть знаменитая мадемуазель де Боннар? — едко осведомилась она.

— Да, мадам. — Леони встала и в свою очередь сделала реверанс. — Прошу простить мне мою рассеянность, но не могу вспомнить ваше имя.

Руперт, решив, что дама — одна из подружек Фанни, ретировался, и Леони осталась с глазу на глаз с бывшей пассией Эйвона.

— Поздравляю вас, мадемуазель, — прошипела мадам де Вершуре. — Похоже, вам посчастливилось больше, чем мне.

— Мадам? — Веселые искорки исчезли из глаз Леони. — Не имею чести быть знакомой с вами.

— Я Генриетта Вершуре. Вы меня не знаете.

— Прошу прощения, мадам, но я наслышана о вас, и немало, — смело возразила Леони.

Хотя мадам де Вершуре и удавалось избегать открытых скандалов, но в высшем свете Парижа она пользовалась дурной славой. Леони помнила те времена, когда Эйвон часто навещал дом этой неприятной особы.

Мадам де Вершуре скривилась.

— В самом деле, мадемуазель? О мадемуазель де Боннар тоже наслышан весь Париж. Мадемуазель, sans doute[119], считает себя очень хитрой, но тех, кто знает Эйвона, обмануть трудно.

Леони вздернула брови.

— Видимо, мадам полагает, что я преуспела там, где она потерпела неудачу?

— Наглая девчонка! — Змеиная улыбка исчезла с лица мадам.

— Мадам?

Де Вершуре злобно уставилась на девушку, не в силах скрыть переполнявшую ее зависть.

— Строите из себя победительницу! — взвизгнула она. — Надеетесь выскочить замуж и заполучить титул? Послушайтесь моего совета, милочка, забудьте об этом, Эйвон никогда не женится на незаконнорожденной!

Леони вздрогнула как от пощечины.

Де Вершуре подалась к девушке и зашептала с притворным сочувствием:

— Честное слово, мне жаль вас, милочка! Вы так молоды, вы многого не понимаете в этом жестоком мире. Поверьте, Эйвон никогда не женится на простолюдинке. Если же он решится на этот шаг, то погибнет! — Она свирепо рассмеялась. — Даже английского герцога перестанут принимать в обществе, если он женится на безродной авантюристке!

— Tiens, разве я незаконнорожденная? — недоуменно спросила Леони. — Не думаю, что мадам знала моих родителей.

Де Вершуре прищурилась.

— Так вы ничего не знаете? — она неприятно рассмеялась. — Неужто вы не слышали, о чем шепчутся на всех углах? Неужто не замечаете, что весь Париж не сводит с вас глаз?

— Да, мадам, мне известно, что я взбудоражила город.

— Бедняжка, и это все? Вы хоть иногда смотритесь в зеркало? Где ваши глаза? Да вы только взгляните на свои огненные волосы и черные брови! Да весь Париж знает, кто вы такая. И вы станете уверять, что ничего не ведаете?

— Eh bien! — Сердце у Леони бешено колотилось, но девушка сохраняла внешнее спокойствие. — Просветите меня, мадам! О чем знает весь Париж?

— О том, что вы незаконнорожденная дочь графа де Сен-Вира, дитя мое! Да мы все потешаемся над глупостью Эйвона. Это надо же, приютить отродье своего злейшего врага!

Лицо Леони стало белее кружев.

— Вы лжете!

Мадам язвительно расхохоталась.

— Спросите об этом своего любезного папашу! — Она подобрала юбки и презрительно качнула головой. — Эйвон скоро обо всем узнает, и что тогда будет с вами? Милая дурочка, бегите, бегите куда глаза глядят, прямо сейчас!

С этими словами интриганка удалилась. Леони невидяще смотрела ей вслед, крепко сцепив руки, лицо девушки напоминало гипсовую маску.

Прошло несколько минут, прежде чем она пришла в себя и опустилась на кушетку, дрожа всем телом. В первый момент Леони хотела кинуться к его милости и рассказать ему обо всем, но она сдержалась и осталась на месте. Недоверие постепенно сменилось уверенностью, что рассказ змееподобной де Вершуре — правда. Это объясняло и странный поступок Сен-Вира, и тот интерес, который он всегда к ней проявлял. Леони содрогнулась.

— Bon Dieu, что у меня за отец! — злобно пробормотала она. — Самая настоящая свинья! Ба!

Но через минуту отвращение сменилось ужасом. Если все это и в самом деле правда, то впереди ее ждет одиночество. Леони судорожно вздохнула. Совершенно немыслимо, чтобы герцог Эйвон взял в жены или удочерил девушку столь позорного происхождения. Как бы свысока ни относился его милость к общественному мнению, Леони понимала, что, женившись на ней, он запятнает древнее имя. Пускай те, кто знает герцога, утверждают, будто такая мелочь не в силах остановить его, но она, Леони, не может допустить этот позор. Нет, только не это! Она любит его, Монсеньор навсегда останется ее господином. Леони выпрямилась. Она готова пожертвовать всем, лишь бы Монсеньор не погубил себя в глазах общества!

Девушка закусила губу. Насколько приятнее считать себя дочерью крестьянина, чем незаконнорожденным ребенком проклятого Сен-Вира! Она вздохнула и попыталась улыбнуться.

Вскоре в комнату заглянул Эйвон. Увидев Леони, герцог переступил порог.

— Полагаю, ты устала, дитя мое. Пойдем поищем леди Фанни.

Леони взяла его милость под руку и едва заметно вздохнула.

— Монсеньор, давайте уйдем отсюда. Пусть леди Фанни с Рупертом остаются.

— Хорошо, дитя мое. — Эйвон знаком подозвал Руперта. — Я отвезу дитя домой, Руперт. А ты, будь добр, дождись Фанни и проводи ее.

— Я могу отвезти Леони, — с готовностью предложил юноша. — Фанни будет торчать здесь целую вечность.

— Именно поэтому я и оставляю тебя присмотреть за ней, — возразил его милость. — Пойдем, ma fille.

По дороге домой Леони весело щебетала о приеме, о том, кто там присутствовал и о прочих пустяках. По прибытии в особняк девушка быстро прошла в библиотеку. Его милость последовал за ней.

— Что теперь, ma mie?

— А теперь как всегда, — печально сказала Леони, усевшись на скамеечку рядом с креслом герцога.

Его милость налил себе бокал вина и, вопросительно подняв брови, взглянул на Леони.

Обхватив руками колени, девушка неотрывно глядела на огонь.

— Монсеньор, герцог де Пентьевр там тоже был.

— Я заметил, дитя мое.

— Вас это не смущает, Монсеньор?

— Ничуть, дитя мое. А почему меня это должно смущать?

— Ну как же, Монсеньор, у него не самое достойное происхождение, разве не так?

— Напротив, дитя мое, его отец — внебрачный сын короля, а мать из рода де Ноай.

— Именно это я и хотела сказать. Разве не имеет значения, что его отец был незаконнорожденным?

— Ma fille, раз отцом графа Тулузского был сам король, то это не имеет значения.

— Но имело бы, если бы его отцом был не король, а кто-то другой? Мне это кажется очень странным.

— Так уж устроен мир, дитя мое. Мы прощаем прегрешения королю, но смотрим с подозрением на простого смертного, поступающего так же.

— Даже вы, Монсеньор? Вы тоже презираете незаконнорожденных?

— Презираю? Скорее не одобряю, дитя мое. Я с прискорбием взираю на то, что с недавних пор кое-кто выставляет напоказ свои неблаговидные поступки.

Леони кивнула.

— Да, Монсеньор. — Она помолчала. — Месье де Сен-Вир тоже сегодня был на балу.

— Надеюсь, он не пытался снова похитить тебя? — неосторожно спросил его милость.

— Нет, Монсеньор. А зачем он похищал меня?

— Вне всякого сомнения, из-за твоих красивых глаз, дитя мое.

— Ба, как глупо! А настоящая причина, Монсеньор?

— Дитя мое, ты глубоко заблуждаешься, считая меня всеведущим. Боюсь, ты перепутала меня с Хью Давенантом.

Леони тряхнула головой.

— Вы хотите сказать, что не знаете, Монсеньор?

— Что-то в этом роде, ma fille.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы не считаете, Монсеньор, что он мог это сделать потому, что не любит вас?

— Вполне возможно, дитя мое. Впрочем, его мотивы нас не должны волновать. А можно мне задать один вопрос?

— Да, Монсеньор?

— Сегодня на приеме присутствовала дама по имени де Вершуре. Ты с ней разговаривала?

Леони уставилась на пламя.

— Вершуре? — задумчиво повторила она. — Вряд ли…

— Очень хорошо, — недоверчиво вздохнул его милость.

В этот момент в библиотеку вошел Хью Давенант. Его милость поднял голову и потому не заметил предательского румянца, пылавшего на щеках Леони.

Глава XXVIII Граф де Сен-Вир получает туз в руки

Узнав, что Леони энергично вращается в высшем свете, мадам де Сен-Вир пришла в жесточайшее нервное расстройство. Разум бедной женщины пребывал в смятении; ночи напролет она орошала подушку горькими слезами, изнывая от страха и мук совести. Несчастная мать пыталась скрыть свои чувства от мужа, которого боялась пуще смерти, но совладать с собой в обществе мнимого сына она не могла. Денно и нощно у нее перед глазами стоял образ Леони; всей своей бедной, запуганной душой графиня стремилась к дочери.

Как-то утром, обратив внимание на покрасневшие глаза жены, Сен-Вир рявкнул:

— Прекрати стенать, Мари! Последний раз ты ее видела, когда девчонке исполнился всего один день. У тебя не может быть к ней никаких чувств.

— Она моя дочь! — дрожащим голосом возразила бедняжка. — Моя дочь! Ты этого никогда не поймешь, Анри! Ты не способен понять материнские чувства!

— Ну разумеется, глупые капризы я понять не в силах. Ты меня выведешь из себя своими вздохами и беспрестанными рыданиями! Ты подумала, что может случиться, если тайна раскроется?

Мадам де Сен-Вир зарыдала.

— О, Анри, я знаю, знаю! Мы погибнем… Я не выдам тебя, поверь, но я не в силах забыть свой грех. Позволь мне исповедаться отцу Дюпре!

Сен-Вир раздраженно прищелкнул языком.

— Ты с ума сошла! — прорычал он. — Я запрещаю тебе болтать! Никто не должен знать, даже священник! Ты поняла?

Несчастная мать достала платок.

— Какой ты жестокий, Анри! — простонала она. — Ты знаешь, что они считают ее… твоим внебрачным ребенком? Моего маленького ангелочка!

— Разумеется, знаю! И в этом может крыться наше спасение, хотя я пока не понимаю, как это обстоятельство обратить нам на пользу. Но говорю тебе, Мари, сейчас не время для раскаяния! Надо действовать! Ты же не хочешь нашей гибели? Ты сознаешь, насколько низким окажется наше падение?

Она опустила голову.

— Да, Анри, да! Я знаю и страшусь будущего. Я боюсь даже выходить из дома. Каждую ночь я мечтаю о том, чтобы все раскрылось. Мне кажется, я скоро сойду с ума.

— Успокойся же, Мари! Вполне возможно, что Эйвон занял выжидательную позицию. Он надеется, что я не выдержу и сам признаюсь. Будь у него доказательства, он бы уже нанес удар. — Сен-Вир мрачно взглянул на жену.

— Этот человек! Этот ужасный, жестокий человек! — Мадам де Сен-Вир содрогнулась. — Он хочет уничтожить тебя, и я знаю, что он это сделает!

— Он не сможет, если у него не будет доказательств. Впрочем, Боннар мог выдать меня, он или его жена. Они, должно быть, оба умерли, иначе Боннар ни за что бы не отпустил девчонку! Bon Dieu, ну почему я не выяснил, куда они направились, уехав из Шампани?

— Ты считал… ты считал, что лучше этого не знать, — пробормотала мадам. — Но где этот человек нашел мою крошку? Откуда он узнал…

— Это истинный дьявол во плоти! Порой мне кажется, что ему известно все. Но если мне удастся вырвать девчонку из рук Эйвона, он ничего не сможет поделать. Я убежден, что доказательств у него нет.

Мадам де Сен-Вир прошлась по комнате.

— Мне не дает покоя мысль, что наша девочка во власти этого исчадия ада! — прошептала она. — Кто знает, что он с ней сделает? Она так молода, так прекрасна…

— Девчонка без ума от Эйвона, — усмехнулся Сен-Вир. — И не стоит беспокоиться, она в состоянии о себе позаботиться.

Графиня остановилась, в глазах ее засветилась надежда.

— Анри, если у Эйвона нет никаких доказательств, откуда он может знать, что Леони — моя дочь? Может, он думает, что она… то, что о ней говорят?

— Вполне возможно, — согласился Сен-Вир. — И все же из его слов я заключил, что он обо всем догадался.

— А Арман?! Он не догадается? О, mon Dieu, mon Dieu, что же нам делать? Стоило ли так поступать? Стоило ли отказываться от собственного ребенка только для того, чтобы досадить Арману?

— Я ни о чем не жалею! — отрезал Сен-Вир. — Что сделано, то сделано. Обратного пути нет, и я не собираюсь тратить время на размышления, стоило ли так поступать! А ты потрудись почаще выходить в свет. Я не желаю давать Эйвону лишний повод для подозрений.

— Но как герцог собирается поступить? Почему он выжидает? Что у него на уме?

— Sangdieu[120], если бы я знал, то неужели сидел бы сложа руки?

— Анри, как ты думаешь, девочка знает правду?

— Нет, она ничего не знает, в этом я уверен! Клянусь честью.

Мадам де Сен-Вир нервно рассмеялась.

— Честью?! Честь… Бог мой, как ты смеешь твердить о чести?

Сен-Вир свирепо взглянул на жену. Графиня взялась за ручку двери.

— Твоя честь была мертва, когда ты заставил меня отказаться от нашего ребенка! — вскричала она. — А теперь тебе предстоит увидеть, как ее втопчут в грязь! И меня тоже! Неужели ты ничего не можешь сделать?

— Успокойся! — прошипел Сен-Вир, едва владея собой. — Ты хочешь, чтобы нас услышала прислуга?

Мадам вздрогнула и украдкой огляделась по сторонам.

— Думаю, разоблачение меня убьет, — прошептала она и закрыла за собой дверь.

Сен-Вир устало опустился в кресло. Через несколько минут в комнату скользнул лакей.

— Да? — граф вскинул голову.

— Месье, вас желает видеть дама.

— Дама? — Сен-Вир удивленно вздернул брови. — Кт