Воровка из подземелья (fb2)


Настройки текста:



Инна Александрова
Воровка из подземелья

I

Недавно я научилась воровать. Это случилось так. Был поздний мартовский вечер, сырой и холодный, – один из таких вечеров, когда кажется, что скоро снова вернётся зима: с неба сыплется мокрый снег и сразу тает, падая на асфальт, а бесприютный скиталец-ветер поёт свою заунывную песню на тёмных улицах…

В такой вечер хорошо сидеть дома, в тепле, слушать ветер, смотреть на непогоду и рассказывать разные истории; но, когда ты голоден, становится не до историй… поэтому мне пришлось выйти наружу и попытаться раздобыть еду.

Обычно еду нам приносит мама, но в тот день она долго не приходила; никого из взрослых не было дома, и мы уже решили, что никогда не дождёмся ужина… который стал бы также и обедом: мы совсем ничего не ели с самого утра.

– Спорим, что ты побоишься выйти одна? – проронил мой братец Тиль. – Ты только храбришься, а на самом деле трусиха…

Он любит поддразнить меня, но делает это беззлобно, и я не обижаюсь; на самом деле мы любим друг друга: семья – единственное, что у нас есть… Мы живём под землёй, в глубокой тёмной норе, и спим на соломе. У нас все так живут. Возможно, когда-то было иначе, но я этого не помню; мы с братьями и сёстрами родились здесь, и это наш дом.

Конечно, жить на поверхности земли было бы приятнее. Зимой там снежно, а летом растёт трава и сияет солнце… А здесь всё время темно, – что днём, что ночью… и часто даже не поймёшь, какое на улице время года. Но мы должны всё время прятаться, иначе нас выследят они. Пришельцы. Хозяева. Теперь они стали хозяевами этой земли…

Давным-давно, когда земля была ещё молодой, здесь не было ни Хозяев, ни хищных зверей, и нам не нужно было прятаться в норы. Этого не помнит никто из живущих, но старые легенды передаются из уст в уста…

– Тиль, – иногда спрашиваю я, – откуда пришли Хозяева?..

Конечно, Тиль тоже не знает. Этого не знает никто из живых. Определённо, они не здешние.

Старики говорят, что они пришли из страны Раскалённого Солнца, из долины Великой Реки. Я не знаю, где это. Наверное, очень далеко… «А может быть, они свалились с неба?» – думаю я, не поверив рассказам старших.

Похоже, пришельцы вообще не принадлежат нашему миру. У нас им всё время холодно. Они прячутся в свои оболочки и строят огромные дома-лабиринты, чтобы там, за толстыми стенами, сохранить хоть каплю тепла… Но им всё равно холодно. Иногда они болеют и умирают; правда, я ещё никогда не видела никого из них мёртвым. Мне кажется, что пришельцы живут без конца…

Они живут намного дольше нас, а сколько – никто точно не знает. У нас успевает смениться несколько поколений, прежде чем кто-то из них состарится и умрёт…

Взрослые говорят: нет ничего плохого в том, чтобы воровать у Хозяев. Они забрали нашу землю, пришли в наш мир, почти уничтожив его, – неужели же в качестве компенсации я не могу взять у них хлеба или сыра?.. У них-то вон сколько всего… они не голодают, как мы. Поэтому в тот вечер я без малейших угрызений совести пробралась на хозяйскую кухню, – туда, откуда так вкусно пахло свежим хлебом с румяной корочкой, и молоком, и сыром, и чем-то ещё…

Что чувствует нищенка, внезапно попавшая в залы сказочного дворца? То же самое испытывала и я, оказавшись в хозяйском жилище. Комнаты были просторными, как рыночная площадь, а коридоры – длинными, как улицы; мягкие ковры на полу, роскошные кресла, зеркала и хрусталь, – всё это казалось мне чудом из старой сказки.

Запах указывал мне дорогу; он звал, как путеводная звезда, и я добралась до кухни за считанные секунды, словно по волшебству. Огромный ломоть хлеба, – а для меня он был огромным, – стал моей первой жертвой; я крепко схватила его и потащила домой…

Как сейчас помню этот хлеб: с красивой аппетитной корочкой, нежный и мягкий. Я тащила его к нам, а тем временем в соседней комнате что-то загремело. В коридоре раздались шаги, и в кухню вошёл Хозяин. Я не думала, что дело может принять такой оборот…

Он был огромного роста; мне казалось, его голова упирается в самое небо. Впрочем, Хозяева все высокие… Возможно, потому их раса и одержала победу так легко.

Мне было страшно, но я не растерялась и бросилась к выходу; он ещё не успел опомниться, а я серой тенью проскользнула мимо, – прочь из кухни, в спасительную темноту…

Впереди уже маячило спасение: вход в подземелье, – дом, где жили наши родители и мы, дети: Тиль, близнецы Мик и Мина, маленький Кит, – и я.

Я опрометью выскочила на улицу и провалилась вниз, в глубокую чёрную нору, продолжая крепко держать украденный кусок хлеба. Он мешал мне бежать, но я так и не бросила его…

Малышня встретила меня радостным писком. Мы поделили нашу добычу и стали есть, – быстро и жадно; вскоре вернулись мои родители, и я тут же угостила их хлебом: добытого хватило на всех…

Родители тоже принесли еду. Мой папа натаскал в подземелье разных объедков; он весь день пропадал на улице, разыскивая съестное. Среди принесённого им был даже кусок пирога, покрытого сладкой глазурью. Мама где-то разыскала гнилые яблоки. Мы устроили настоящий пир. В тот вечер все мы наелись досыта: и дети, и наши родители, и старуха Акина, которая живёт с нами.

Вот так я и стала воровкой. В тот вечер я чуть не попалась, но впредь была осторожнее: нельзя ходить в хозяйские комнаты, если в доме горит свет. Если бы мне не удалось бежать, вечер закончился бы для меня печально; но я, наверное, родилась под счастливой звездой…

II

Я совершила ещё несколько набегов на хозяйскую кухню, и у нас появились кое-какие запасы. Мы были обеспечены едой; угроза голодной смерти на время отступила, и мы, – я, Тиль, Мик и Мина, – решили, что уж теперь-то нам можно и отдохнуть. Беспечные, как большинство детей, с последними лучами солнца мы выбирались из подземелья и шли гулять, – в лес, в поле, на речку или на озеро. В темнеющем небе ещё догорал закат; нам было запрещено ходить по улицам днём, и алое зарево, постепенно переходящее в синеву, было самым ярким светом, который мне дозволялось видеть.

Широкая асфальтированная трасса, лежавшая недалеко от нашего дома, была не для нас: её построили пришельцы, а нам нельзя ходить по асфальту. Мы шли по обочине, по сырой, холодной земле, по гнилым прошлогодним листьям, тихо шуршавшим у нас под ногами…

Лес… В нём было что-то завораживающее и сказочное; высокие деревья, покрытые мхом, глядели на нас, весёлую детвору, как мудрые колдуны, прячущие улыбку в бороды, – и снисходительно кивали головами, сбрасывая к нашим ногам то сухой коричневый лист, каким-то чудом провисевший на дереве целый год, то засохшую ветку, то жёлудь…

Я смотрела на луну, отражавшуюся в лесном озере; она была похожа на янтарь, лежавший в шкатулке Хозяина. Однажды я попыталась дотронуться до неё, – но у меня ничего не вышло: вода была холодной, от моего прикосновения по ней побежали круги, луна стала дрожащей и сморщенной, а я немного намокла… вот и всё. Луна была яркая: солнце давным-давно закатилось; пора было возвращаться домой, и Тиль позвал:

– Поторопись, Лита!

Лита – это я. Моё имя означает «свет», и меня назвали так не зря. Я действительно люблю свет, – звёзды, луну и солнце, хотя оно слепит глаза, и большинство из нас предпочитает прятаться, когда оно восходит.

Есть древнее пророчество: Хозяева погибнут от света, когда взойдёт красная звезда. Они исчезнут с лица земли, и мы снова будем свободными. Наверное, мои родители думали о свете этой звезды, когда давали мне имя…

Впрочем, соседи недавно прозвали меня Лита-воровка.

Наши соседи живут в подземельях, похожих на норы, – так же, как мы, только немного подальше от хозяйского дома. Если бы я могла выбирать, то, наверное, поселилась бы в лесу; но место для жилища выбирали наши родители, а они считают, что рядом с пришельцами легче прокормиться…

Мне противно видеть Хозяев рядом. Обычно я отворачиваюсь, когда кто-нибудь из них проходит мимо… Хозяева выглядят гадко. У них мерзкая бледная кожа, холодная, как лягушачье брюхо. И пахнут они мерзко. От них вечно несёт какой-то гадостью, – то дымом, то чем-то ещё, незнакомым и странным. Похоже, эти запахи, как и сами они, пришли не из нашего мира… Другие никогда так не пахнут.

Другие – это рабы. Хозяева держат рабов; их много, и они разные. Рабы не принадлежат к нашей расе. Большинство из них намного крупнее нас; некоторые огромные, даже больше самих Хозяев. Рабы живут в деревянном строении возле дома и во дворе, за высоким забором. Забор нужен, чтобы никто не пытался сбежать. Иногда такое случается. Обычно их ловят и возвращают. Однажды я видела, как Хозяин точил огромный нож: беглого раба ожидала смерть, а все остальные смотрели, смотрели на блестящее лезвие… Каждый боялся, что Хозяин с ножом придёт и за ним…

Я с удовольствием жила бы в лесу, лишь бы только не видеть Хозяев и их рабов, но родители против. Папа говорит: было время, когда их не было, и придёт время, когда никого из них снова не будет. Надо только ждать. И мы ждём…

– О чём ты задумалась, Лита? – зовёт меня Тиль. – Поторопись, домой пора…

Мы идём, напоследок напившись холодной воды из лесного озера, – прозрачной, как хрусталь…

Тиль смешной. У него маленькие, шустрые чёрные глазки; он забавно фыркает, когда вода попадает ему в нос. В нашем семействе все черноглазые: и я, и Мик с Миной, и Кит… и наши родители тоже.

Кит дожидается нас в подземелье; он никогда не ходит с нами в лес. Он всё время болеет; ему трудно ходить далеко. Кит худой; у него тонкие прозрачные пальцы, похожие на паучьи лапки. Соседи прозвали его «Кит-заморыш».

Нас, детей, в семье пятеро, но раньше у нас были ещё другие братья и сёстры. Все они умерли, потому что мы голодали. Родители не любят об этом вспоминать. Есть вещи, говорить о которых слишком больно; и мы молчим, делая вид, что нас всегда было пять. Возможно, Кит тоже умрёт… он плохо растёт, и на его тощем теле видны кости. Правда, в последнее время я стараюсь почаще приносить ему еду…

– Ты только будь осторожней, – просит Кит, когда я снова отправляюсь воровать.

Я небрежно киваю, стараясь показать, что опасность – это пустяки, и мне совсем не страшно. На самом деле я боюсь идти в хозяйский дом. Если меня поймают, то убьют в тот же вечер. Хозяева ненавидят нас. Они благодушно относятся к некоторым рабам, но с нами такого не будет, и ненависть наша взаимна. Я знаю, почему. Мы никогда не были и не будем рабами…

Хотя нет, вру… старуха Акина, с которой мы делим жильё, долгое время жила в рабстве. Там она и родилась, – но она не принадлежит к нашей расе. Конечно, её раса нам родственна, и мы похожи, – но она бела как снег, у неё красные глаза, и такой она была всегда, – с самого рождения.

Акина много знает о Хозяевах. За долгие годы она даже научилась понимать их язык; не все слова, конечно, но для нас и несколько слов – уже немало. Я вообще не знаю их языка. Не знают его и Тиль, и Мик с Миной, и наши родители, и, конечно, маленький Кит… поэтому Акина кажется нам бесконечно мудрой.

Акина учит нас некоторым словам. Среди них есть одно, особенно важное. Когда Хозяева говорят это слово, нам надо бежать: оно означает, что нас заметили. Это важно, потому что, если медлить, нас могут убить; но я забыла это слово. Мне вообще трудно даются чужие языки… Язык рабов я тоже не знаю.

III

Я медленно крадусь по тёмному коридору. Он широкий и длинный, как улица. Хозяев дома нет, и я в очередной раз отправилась за едой, надеясь добыть её уже ставшим привычным способом. Огромный хозяйский дом похож на сказочный дворец; даже в минуты страха я не перестаю восхищаться красотой, когда прихожу сюда. Огромные залы, роскошные ковры и яркие ткани, фарфор и стекло, прозрачное, как родниковая вода… Посуда и мебель… у нас в подземелье никогда не было никакой мебели.

Я неслышно пересекаю комнату, тихо ступая по ковру; лунный свет проникает сквозь тонкие шторы, ложится на пол светлыми квадратами. Каждый раз я прохожу мимо шкафа; в нём длинные ряды одинаковых твёрдых брусков, испещрённых непонятными знаками. Я не знаю, что это и для чего нужно. На нижней полке стоит шкатулка, – у неё прозрачная крышка, и я вижу жёлтый, как будто светящийся изнутри камень, – янтарь, настоящее чудо, встречающее меня в полутёмной комнате…

Мне так хотелось захватить хоть что-нибудь из этого царства красоты, – а камень был маленьким и лёгким. Поэтому, подавив сомнения, я забрала его с собой, – украла и принесла домой вместе с хлебом и сыром. Дома у меня не было красивых вещей. Мои домашние считали, что это не нужно, – нам и еду-то не всегда удавалось достать, что уж говорить о вещах…

Родители меня ругали. Нельзя воровать вещи, – говорили они, – брать можно только еду. Обычно Акина защищала меня, когда у нас случались размолвки, но в этот раз она была согласна с родителями. Хозяева могут обозлиться, заметив пропажу, и тогда нам не поздоровится. Пропала дорогая вещь, – а Хозяева серьёзно относятся к дорогим вещам… У камня был жёлтый золотой ободок, а к нему крепилась цепочка. Всё это было из чистого золота; украшение будут искать…

Меня ругали, и я пообещала больше не трогать хозяйских вещей; но камень остался у меня: я спрятала его в солому и часто смотрела на него, когда этого никто не видел. Мне казалось, он делал нашу тёмную нору красивее и светлее, – как будто я захватила для нас с поверхности кусочек солнца…

IV

Время шло; мартовские холода понемногу отступали, – пришла весна, и безжизненная земля наконец покрылась травой. Мне нравилось, что трава возле нашего дома была высокой: в ней можно было укрыться, теперь я часами сидела в зарослях и наблюдала за Хозяевами.

Их было двое, но иногда приходил и третий, – огромного роста. Про себя я прозвала одного из них Большая Гора, а второго, поменьше, – Малая Гора. Наверное, это был детёныш. Впрочем, их ведь никогда не поймёшь: детёныш этот мог быть в несколько раз старше нашей Акины. Третьему Хозяину я так и не дала имени: он мало меня интересовал, потому что приходил только вечерами, когда мы с братьями и сестрой отправлялись гулять.

Теперь, когда пригрело солнце, Хозяева часто обедали во дворе за большим столом. Я радовалась этому: в такие дни мне не нужно было идти на кухню, чтобы украсть что-нибудь съестное. Иногда они оставляли объедки, иногда случайно роняли что-нибудь на землю. Как-то раз, идя по двору, я обнаружила под деревом огромный ломоть свежего хлеба. Я не знала, забыли ли его там или просто оставили на время, собираясь потом вернуться. Как бы там ни было, я украла этот кусок, – схватила его и потащила к нам, укрывшись в густой траве.

Каждый раз, принося съестное, я обычно угощаю Акину и всех своих домашних.

– Кушай, бабушка, – говорю я, и она жуёт, смешно пряча куски хлеба за щёку.

Акина мне не родня, она просто живёт у нас, но мы все зовём её бабушкой, – просто потому, что она здесь старше всех.

Забившись в угол, Кит смотрит на хлеб жадными глазами.

– Ешь, малыш, – предлагаю я, протягивая и ему кусок.

Сегодня все мы будем сыты. Тиль давно уже не поддразнивает меня и не смеётся: он смотрит на меня, как на взрослую, добровольно взявшую на себя ответственность за благополучие семьи. Скоро придут родители, и я смогу их накормить, – даже если они не нашли еды, никто не останется голодным.

Наевшись, мы начинаем рассказывать истории, – мы с братьями и сестрой их обычно придумываем, а вот Акина говорит правду: у неё есть что нам рассказать. Акина стара… она бела как лунь, у неё красные слезящиеся глаза. Она очень давно живёт на земле, – я даже не знаю, сколько ей лет.

Давным-давно, когда нас ещё не было на свете, она жила в большом доме, – почти таком же, как хозяйский дом, только он был намного больше и стоял в городе. Город этот сейчас виднеется где-то на горизонте, – он принадлежит Хозяевам, а не нам.

Акина родилась и выросла в рабстве; её держали в железной клетке и бросали ей на пол еду. Сначала она делила клетку с другими такими же рабами, а когда немного подросла, её продали на рынке и забрали оттуда в другой дом. Её разлучили с семьёй; ни родителей, ни братьев, ни сестёр она больше не встретила. В доме Хозяев Акина жила совершенно одна, пока не состарилась, – много лет…

Как она не сошла с ума, остаётся загадкой; Акина рассказывала, что один из Хозяев говорил с ней на своём языке, и от него она научилась некоторым словам. Это подобие общения помогло ей сохранить рассудок; наблюдая за Хозяевами целые дни напролёт, Акина узнала о них больше, чем кто-либо из нас.

В их обществе культивировалась доброта; у Хозяев было даже некое подобие морали, – но это была очень своеобразная мораль. Добрыми их учили быть только к своим. Все остальные существа, к какой бы расе они ни принадлежали, считались глупыми и не заслуживающими особого внимания. Если существо признавалось полезным, его обращали в рабство; если вредным, его убивали. Иногда хозяйские дети могли поиграть с кем-то из рабов, но это занятие считалось недостойным, пустой тратой времени. Так было потому, что Хозяева считали всех остальных похожими на вещи, – как будто и не живыми вовсе. У них даже слово особое для этого было, но я его не запомнила.

Правда, один из Хозяев, – тот, который разговаривал с Акиной, – был не таким, как все. Возможно, среди своих он чувствовал себя неуютно, поэтому и тянулся к ней. Но и он не помышлял о том, чтобы отпустить рабов на свободу. Акине было жаль его, но однажды, когда дверь её клетки случайно забыли закрыть, она убежала. Впереди её ждала неизвестность и, возможно, голодная смерть, – но жизнь в железной клетке тогда казалась страшнее смерти. Оставив свою тюрьму, Акина очень долго блуждала по огромному дому; он был похож на лабиринт, оттуда было не так просто выбраться. Когда она наконец очутилась на улице, то была еле жива от голода и жажды. Акина пила воду из канавы и питалась на помойках, пока наконец не добралась до нас. Мои родители приютили её. Меня тогда ещё не было на свете.

Потом родились мы, и Акина заменила нам бабушку; она присматривала за малышнёй, пока родителей не было дома…

– Ну, как у вас дела? – спросила мама, неожиданно вынырнув из тёмного коридора.

Следом за ней явился и папа; день был не очень удачным, – сегодня еды они достали не много, но хлеба, который я принесла, хватило на всех.

– Добытчица! – улыбнулся папа, отрывая кусок от принесённого мной ломтя.

Кит, наевшись, тихо дремал в углу; Акина тоже была уже сыта. Тиль, Мик и Мина доедали свои порции, стряхивая на землю крошки…

На душе у меня было легко; никогда ещё я не чувствовала себя так уверенно и спокойно. Я знала, что смогу позаботиться о близких, даже если для нас наступят тяжёлые времена. Мне казалось, что нашу семью ждёт счастливое будущее. Но это было не так…

V

Акина умерла поздней ночью, когда все уснули, а наутро заболел Кит. Зная о том, что я приду, Хозяева оставили под деревом кусок отравленного хлеба, – чтобы другим воровать было неповадно. Мы все заболели, отведав его; меня сильно тошнило, и голова у меня кружилась; перед глазами всё плыло, – я была уверена, что умру. Но все мы вскоре выздоровели, а вот Кит – нет. Он лежал на подстилке из соломы, уже похолодевший, а я не понимала, что он мёртв, – мне казалось, его ещё можно спасти.

– Надо вынести мёртвых на улицу и закопать, – сказал папа, который и сам был еле жив после добытого мной отравленного угощения. – Помоги мне, Тиль. И ты тоже, Лита…

Ни слова упрёка, – он понимал, как мне сейчас тяжело…

…Мы с отцом тащили тело старухи Акины вверх по узкому подземному коридору, а мама шла следом за нами и несла лёгкое, почти невесомое тело Кита. Он сильно исхудал за последние дни. Наконец мы поднялись наверх; холодный ветер подул мне в лицо, а свет фонаря, висевшего во дворе хозяйского дома, слепил глаза, – он показался мне ярким, как солнце, и я зажмурилась. Мы оттащили мёртвых подальше, туда, где Хозяева их не найдут, и стали копать, – земля была холодная и влажная, дождь закончился совсем недавно.

Это не были настоящие похороны. Мы просто молча постояли у свежих могил и пошли назад, в наш подземный дом, вдруг показавшийся нам непривычно пустым… Акина рассказывала, что, когда кто-то из Хозяев умирает, они устраивают целое представление: собираются гости, для них готовится вкусная еда, а тела украшают особыми тканями. На могилу бросают цветы, чтобы те умирали: Хозяевам легче, когда они умирают не в одиночестве. У нас всё не так. Нам не нужно умножать смерть, чтобы выразить горе. Мы просто слегка притрусили тела землёй, скрыв их от чужих глаз. Не было ни надгробных речей, ни цветов, – да и самих гробов тоже не было.

…Время, оставшееся до рассвета, тянулось тоскливо и медленно; я лежала на соломе и думала, что никогда больше не увижу Акину, не услышу её рассказов о том, как она жила у Хозяев, и никогда больше она не научит меня новым словам… теперь я вообще ничего не узнаю о жизни на поверхности: некому будет мне рассказать; остались родители, но они сами мало что знают… Внезапно моя рука нащупала в соломе что-то твёрдое. Злосчастный камень Хозяев, – прозрачный жёлтый янтарь, похожий на луну, – попался мне под руку. Он казался таким красивым, а теперь как будто потускнел; сейчас я ненавидела его: ведь это из-за него всё случилось. Если бы я не украла камень, возможно, Хозяева не отравили бы хлеб, кто знает…

Я решила отнести камень назад, – в дом, в шкатулку, – чего бы мне это ни стоило. Но сделать это я смогла не скоро: ещё одно происшествие нарушило мои планы…

VI

Теперь, после того, как Хозяева отравили хлеб, мы боялись брать у них еду. Нам снова грозил голод; родителям пришлось ходить за зерном, – далеко, за полем, был амбар, в котором оно хранилось. Они уходили ночью и возвращались перед рассветом. Это был опасный путь; мы, дети, всегда волновались, когда ждали их. По дороге могло случиться всё что угодно: встреча с хищным зверем или птицей, расставленные Хозяевами ловушки, попавшиеся на пути, – всё это могло стоить жизни. Иногда папа отправлялся в амбар один, а мама шла искать еду где-нибудь в окрестностях, поближе к дому. Обычно она приносила немного зелёных яблок или ещё каких-нибудь фруктов; я не любила их, но всегда радовалась, когда она приходила назад.

Однажды мама ушла и не вернулась. Мы ждали её весь день и всю ночь, искали повсюду, – за домом Хозяев, в лесу и на озере, – но поиски были тщетными: нам не удалось обнаружить никаких следов. Соседи уверяли, что видели, как она шла по дороге, ведущей в город, – мимо хозяйского дома, мимо сарая, где живут рабы… С тех пор её никто не встречал. Мы расспрашивали всех, но никто не смог нам помочь. Прошёл месяц, а я всё ещё ждала, что она придёт…

– Лита… Мама умерла? – спросил Мик, когда мы, как обычно, лежали на своей постели из соломы, готовясь отойти ко сну.

– Не знаю. – Мне не хотелось врать, что она жива и вернётся. Шансов на это было мало: у нас часто случалось, что кто-нибудь пропадал. В нашей семье такого не было, а вот у соседей бывало; выйдет кто-нибудь из-под земли подышать свежим воздухом, – и нет его… Сколько их уже исчезло: нахальный задиристый Тим, приятель моих братьев; Ильма, вышедшая за продуктами, старик Хемон… Никто не надеялся, что когда-нибудь их найдут. Это был опасный мир; возможно, их раздавили на дороге или сожрали звери. Или кто-нибудь из Хозяев унёс, а куда – никто не знал.

Когда Акина была жива, она рассказывала, что Хозяева держат хищников, чтобы те охраняли их богатства. У наших Хозяев их не было, а вот у других – полным-полно. Но радоваться этому обстоятельству нам пришлось недолго. Однажды, когда мы сидели в траве и играли, к нам подошла соседская девочка Рикка.

– Вы уже видели его? – без лишних предисловий спросила она.

– Кого?..

– Зверя. Его сегодня утром привезли. Огро-омный! На улицу лишний раз теперь не суйтесь, – разорвёт.

Новость была совсем не радостная. Мне не хотелось дни и ночи напролёт сидеть под землёй, не видя неба и солнца, – тем более, что погода стала лучше, теперь почти каждый день было тепло…

Когда папа узнал, что у хозяев появился Зверь, нам, всем четверым, было велено сидеть в подземелье и не высовываться, – но мы были детьми и не могли не нарушить запрет… Как только папа уходил из дома, мы выходили на улицу и там играли. Ветер тихонько шелестел высокой травой, покачивал сладко пахнущие головки полевых цветов. Весна давно уже вступила в свои права; всё цвело и зеленело, – цветы были такими красивыми, что мне казалось, будто я живу в волшебной, сказочной стране…

Как-то раз, заигравшись, мы не заметили, что на землю упала огромная чёрная тень…

– Зверь! Беги! – вдруг крикнул кто-то; этот крик ещё долго звучал у меня в ушах…

Мы бросились врассыпную; Зверь стоял и смотрел на нас, как будто соображая, за кем же ему погнаться. Наконец он сделал выбор: маленькая Мина, неумело спрятавшаяся в зарослях у забора, чем-то ему приглянулась…

Тут бы ей и пришёл конец, но папа, который как раз возвращался домой, бросился к нам, – он нарочно бежал по середине дороги и не прятался, чтобы отвлечь внимание Зверя на себя.

Зверь отвернулся от Мины, внезапно потеряв к ней интерес, – и замер, приготовившись к прыжку…

– Не смотри, Лита, не смотри! – шептал мне Тиль, догнавший меня и пытавшийся увести куда-нибудь подальше отсюда.

– Папа!.. – закричала Мина… её тоненький голос звенел, как струна, которая, казалось, натянута до предела и вот-вот оборвётся…

…Насытившись, Зверь взглянул на окровавленные останки и, довольно урча, прошествовал в дом, – туда, где ждали его Хозяева.

…Кровь… кровь на земле, на асфальте, на серой пыльной дороге…

Мы оттащили тело в траву, чтобы Хозяева его не нашли.

– Нам нужно похоронить папу, – сказал мой брат. – Иначе они его выбросят. Они всегда выбрасывают мёртвых…

Тиль был прав: Хозяева иногда выбрасывали трупы рабов, – тех, кто умирал от голода или болезней. У них не было никаких причин поступать с нами иначе…

VII

…Мы хоронили папу ночью, – тайком, чтобы Хозяева не видели нас. Всё было так же, как во время похорон Акины и Кита. Только тогда было пасмурно и шёл дождь, – а теперь с чёрного неба на нас смотрели холодные, равнодушные звёзды…

Ветер тихо шелестел высокой травой; где-то далеко, в хозяйском саду, испуганно вскрикнула ночная птица. Мы кое-как забросали яму землёй и собрались идти прочь, когда Мина, молчавшая всё время, пока длились похороны, вдруг сказала, подняв глаза к небу:

– Смотрите! Звезда взошла!..

Какая ещё звезда… сейчас нам было совсем не до звёзд, и, услышав это, я подумала: уж не сошла ли она с ума? Мина считала себя виновной в смерти отца: ведь это её он бросился спасать от хозяйского Зверя. Напрасно мы говорили ей, чтобы она не винила себя: отцу это всё равно не поможет. Наша сестра упрямо продолжала считать себя виноватой, – чуть ли не убийцей. Мы вместе решили нарушить запрет и пойти гулять; инициатором этой затеи был Тиль, но он почему-то виновным себя не считал, а вот Мина…

– Смотрите! Звезда! – следом за Миной воскликнул и Мик.

Теперь уже все мы подняли головы и стояли, вглядываясь в небо…

Звезда, – яркая, алая, намного больше и ярче других звёзд, – взошла над горизонтом и горела, бросая на землю кровавый свет. Она взошла, как живое напоминание о древнем пророчестве: все Хозяева скоро умрут…

– «Есть древнее пророчество: Хозяева погибнут от света, когда взойдёт красная звезда. Они исчезнут с лица земли, и мы снова будем свободными», – повторил Тиль, словно угадав мои мысли…

– «Свет этот принесёт смерть», – процитировала я. – Вдруг её свет опасен для нас? Пойдёмте отсюда.

Мы решили вернуться домой, в подземелье, – и сделали это вовремя: уже глубоко внизу, в нашей норе, я услышала, как земля содрогнулась. Чуть попозже прогремел второй, столь же оглушительный взрыв; я не знала, что случилось наверху, но чувствовала, что происходит нечто разрушительное и страшное; запах смерти, который с детства дано различать нашему роду, разлился в воздухе, смешавшись с запахом дыма, гари и пыли.

– Лита… – тихонько прошептал Тиль. – Мы что, так и будем сидеть здесь вечно?..

Я не знала, сколько прошло времени. Наверное, много часов. Взрывы смолкли, – навсегда или на время…

Мне хотелось посмотреть, что творится теперь наверху, но я чувствовала, что выходить ещё рано.

– Подождём ещё, – ответила я. – Посмотрим потом…

VIII

…Я медленно бреду по коридору хозяйского дома. Я голодна: мы несколько дней не выходили из подземелья; наши запасы закончились, и теперь нам нужно раздобыть что-нибудь съестное.

В доме темно; вокруг тихо, лишь за окнами дует ветер да ветки старых деревьев стучат в стекло…

Тишина не обманывает меня: я знаю, что дом не пуст. Хозяева там, но теперь мне уже всё равно. После того, как взошла красная звезда, они уже не смогут причинить нам зла…

В коридоре, у стены, я натыкаюсь на груду чёрного меха. Это Зверь, он неподвижен и мёртв: красная звезда убила даже того, кто верно служил своим господам. В комнате, на диване, лежит Хозяин, которого я прозвала Большая Гора, а рядом – детёныш. Оба они мертвы, недвижимы и холодны. Но третьего, самого большого Хозяина, приходившего в дом по вечерам, среди них нет.

Я иду на кухню и вижу его там. Он лежит на полу и, наверное, умирает, – потому что подняться уже не может.

Дверь в кухню распахнута настежь; там царит беспорядок, остатки еды валяются на полу среди разбитой посуды. Я поспешно беру первый попавшийся кусок и спешу назад, – только бы поскорее выбраться из дома, где царствует смерть…

– Крыса… – задыхаясь, хрипит Хозяин. – Чёртова крыса…

У него обожжённое красное лицо. Мне страшно на него смотреть. Я спешу пробежать мимо него, миновать коридор и скользнуть вниз, в нору, опасаясь, что он наступит мне на хвост или швырнёт вслед чем-нибудь тяжёлым. Даже умирая, они ненавидят нас…

Теперь я вспомнила эти слова, которым учила меня Акина. Хозяева называют нас «крысы», а себя – «люди». Когда кто-то из них говорит «крысы», надо бежать: это значит, что они нас заметили. Я так и делаю, – и быстро соскальзываю вниз, в спасительную темноту…

В норе меня ждёт Тиль; его усы смешно топорщатся, он принюхивается, – и радостно бросается навстречу, узнав меня… В уголке, прижавшись друг к дружке, сидят Мик и Мина. Нас теперь четверо, – всё, что осталось от семьи… Мы все родились в один день: Тиль, я и Мик с Миной, и даже наш бедный Кит; он просто ростом был мал, поэтому я и звала его малышом. Мы все очень похожи, а Мика и Мину вообще друг от дружки отличить трудно; впрочем, для людей весь наш род на одно лицо. Мы для них как одно существо, – одна крыса или другая, не всё ли равно?..

Наши друзья и знакомые, живущие в соседних норах, тоже крысы. Чёрного зверя Хозяева называют «кот», а рабов, живущих за забором, – «куры», «гуси» и «овцы»… у них есть ещё какая-то живность, которой я не знаю имён. Все они теперь умерли: их убила красная звезда… или, может быть, не она, а то, что последовало за её восходом…

Нора глубокая, как колодец. Прорытый нами подземный ход круто уходит вниз; здесь много входов и выходов. Один из них ведёт на улицу; я поднимаю голову и вижу, что высоко в небе, над городом, растёт огромный огненный гриб. Земля дрожит; я слышу далёкий гул, похожий на раскаты грома, – и знаю, что где-то далеко, должно быть, у самого горизонта, вырастает ещё один гриб, состоящий из яркого пламени. Война… Это слово я узнала от Акины. Люди всё время враждуют друг с другом. Непонятно, почему: мне они кажутся одинаковыми, – все на одно лицо. Впрочем, неудивительно, что существа, легко и без сантиментов убивающие всех, кто на них не похож, рано или поздно начнут убивать друг друга…

Мне хочется высунуться наружу, чтобы посмотреть, как разгорается в небе огонь, – но я знаю, что этого делать не стоит. Я чувствую, что там, над землёй, уже разлился невидимый свет, – смертоносный, убивающий всё живое… Люди не замечают его, а мы чувствуем. Поэтому я увлекаю двух братьев и сестру вниз, ещё дальше по подземному ходу. У нас есть где прятаться, – на этот счёт можно быть спокойными.

Древнее предание гласит, что лето в этом году не придёт: солнце померкнет, и вслед за весной снова наступит зима. Она будет длиться несколько лет… но мы сможет пережить даже такую долгую зиму. Амбары у людей полны зерном, и кладовки ломятся от припасов. Теперь запасами пользоваться некому, и все они достанутся нам.

Последние люди уйдут, и на развалинах чужой цивилизации мы построим что-то новое, совсем иное. Мне хочется верить, что новый мир будет лучше и счастливее, чем тот, который построили они. Возможно, мы тоже допустим ошибки, и наш мир не будет вечным. Но их ошибок мы не повторим…

IX

Белые снежинки кружатся в воздухе, покрывая землю волшебным сверкающим ковром.

– Смотри, Лита, снег идёт! – говорит Тиль. – Зима вернулась…

Мик и Мина выглядывают из норки, радуясь, что теперь у нас есть еда. Подземные кладовые полны зерном: вчера мы натащили его достаточно, ведь нам некому было мешать.

Хозяева больше не придут. Мне хорошо и спокойно. Падает снег…



Оглавление

  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX