Маргаритки (fb2)


Настройки текста:



Кристина Ульсон Маргаритки

Начало

Нет надежнее на свете…[1]

Луг всегда принадлежал ей одной, со всей своей зеленью и цветами. Договориться об этом оказалось проще простого: требовалось лишь уступить сестре комнату на чердаке летнего домика. Она и представить себе не могла, как та могла согласиться на такое — поменять луг на скучный чердак, — но вслух ничего не сказала, опасаясь, что тогда сестрице придет в голову потребовать что-нибудь еще.

Луг начинался сразу за их участком, пышный, заросший дикими травами. В далеком детстве самые высокие из них доставали ей до подбородка, сейчас же едва доходили до талии. Легким шагом, внимательно вглядываясь, она двигалась по лугу, чувствуя, как цветы и листья ласкают голые щиколотки. Цветы следует собирать, храня молчание — иначе вся затея теряет смысл. Если накануне Ивана Купалы набрать семь разных цветов и положить под подушку, то увидишь во сне суженого.

Так, во всяком случае, думала она в детстве, впервые собирая цветы в Иванову ночь. Сестра подтрунивала над ней.

— Знаю я, кого ты хочешь увидеть! Виктора! — смеялась она.

Очевидно, сестра уже тогда была наивной дурочкой. Потому что не Виктора хотелось увидеть во сне, а другого. А кого — секрет.

С тех пор она собирала цветы каждый Иванов вечер. Разумеется, она давно выросла из того возраста, когда всерьез веришь в эти сказки, но сам сбор цветов по-прежнему казался ей чем-то очень важным. К тому же, надо признать, больше заняться ей нечем. Родители с завидным упрямством уезжали отмечать Иванов день на дачу, что с годами становилось все более невыносимым. К тому же на этот раз ее позвала в гости подруга Анна. Родители Анны устраивали праздник с размахом и приглашали друзей своих детей.

Но из-за отца ей пришлось остаться дома.

— Будем отмечать, как всегда отмечали. Все вместе. И так будет, пока ты живешь с нами.

Паника охватила ее. Неужели он не понимает всей абсурдности своих требований? Да, о том, чтобы начать жить одной, ей еще несколько лет и думать нечего. От вероломной сестрички тоже толку мало: ее ведь никто никогда никуда не звал и от сидения в деревне вместе с родителями она не страдает. Более того, она точно рада странным жильцам, после сумерек выходившим из подвала на веранду, где мать опускала жалюзи, чтобы меньше заглядывали чужие.

Сама она их ненавидела. В отличие от остальных членов семьи ей ни капли не было их жалко. Вонючие оборванцы, неспособные самостоятельно строить свою жизнь, не смогли придумать ничего лучше, чем набиться битком в подвал деревенского дома. И довольствоваться жалкими крохами! Сама она никогда не была довольна. Никогда в жизни.

— Возлюби ближнего своего, — говорил ее отец.

— Радуйся тому, что имеешь, — твердила мать.

Но она уже давно прекратила слушать их наставления.

Она увидела его как раз, когда сорвала четвертый цветок. Очевидно, он выдал себя каким-то шорохом, иначе она бы никогда его не заметила. Она отвела сосредоточенный взгляд от луга и цветов, но из-за ослепившего ее света увидела лишь темный силуэт. Ни лица, ни возраста.

Она поднесла ладонь к глазам, прищурилась. Теперь ясно, кто это. Несколько дней назад, когда отец вернулся домой с новыми жильцами, она увидела его из окна кухни. Он был выше остальных. Не старше, но выше. Шире в плечах, с мощным, выдающимся вперед подбородком — похож на американского солдата, как их обычно изображают в фильмах. Мордатый.

Они стояли не двигаясь и смотрели друг на друга.

— Тебе нельзя здесь находиться, — сказала она надменно, хотя и понимала, что это бессмысленно.

Никто из подвальных жильцов никогда не говорил по-шведски.

Поняв, что он и дальше будет молчать и стоять на месте, она вздохнула и продолжила собирать цветы.

Колокольчик.

Ромашка.

Он медленно пошевелился за ее спиной. Она украдкой глянула, куда он направляется, и увидела, что он подошел ближе.

Однажды они всей семьей были за границей — единственный раз, когда они нормально съездили в отпуск покупаться и позагорать на Канарские острова. По улицам бродили бездомные собаки, гонявшиеся за туристами. Отец тогда хорошо наловчился прогонять их.

— Кыш, — орал он и бросал камень в другую сторону.

Этот трюк ему всегда удавался. Собака кидалась за камнем и оставляла их в покое.

Парень на лугу чем-то напоминал тех бездомных собак. В его взгляде было что-то непредсказуемое, плохо различимое. Может быть, злоба. Она растерялась и не знала, что ей делать. Не бросать же камень? Посмотрев в сторону домика, она убедилась в том, что ей уже было известно: родители с сестрой уехали в город купить свежей рыбы к праздничному ужину. Вот еще одна дурацкая так называемая традиция, выдуманная родителями только для того, чтобы создавать видимость нормальной семьи. Как и всегда, она отказалась ехать с ними, предпочитая спокойно собрать свой букет.

— Что тебе надо? — спросила она.

Раздраженно и с подступающим страхом. Инстинкт ее никогда не подводил — она всегда знала запах настоящей опасности. На сей раз все ее чувства говорили о необходимости взять ситуацию под контроль.

Цветы, зажатые в кулаке, кололи кожу. Не хватало только одного: маргаритки. Изысканный сорняк — так отец называл эти цветы.

Парень продолжал молчать и приблизился к ней еще на несколько шагов. Он стоял рядом, всего лишь в нескольких метрах. Лицо его медленно расплылось в ухмылке. В этот момент ей стало ясно, для чего он пришел.

Ноги среагировали быстрее мысли. Спинным мозгом она осознала опасность и в ту же секунду бросилась бежать. До границы участка было меньше ста метров, и она несколько раз позвала на помощь. Но ее пронзительный крик утонул в тишине луга. Сухая земля заглушила звук ее пружинящих шагов и шум тела, рухнувшего, когда он повалил ее после всего лишь двадцати метров преследования. Он словно все время знал, что она не уйдет от него, и позволил ей бежать только для того, чтобы самому распалиться этой погоней.

Она дралась, как зверь, когда он перевернул ее на спину и принялся срывать одежду, с такой силой и так методично, что ее разгоряченный мозг не мог не отметить, что он наверняка проделывал это и раньше.

Когда все закончилось и она вся в слезах лежала в кратере, созданном их телами посреди трав, стало ясно: ее ничто и никогда больше не утешит. В кулаке, каждая костяшка которого была изранена в отчаянной борьбе, был зажат волшебный букет. Она выпустила его из пальцев, словно обжегшись. Цветы утратили смысл. Было ясно, чье лицо будет отныне преследовать ее во сне.

Машина родителей въехала на участок, но она продолжала лежать на земле, не в силах подняться. Облака в синем небе играли в салочки. Мир вокруг оставался прежним, а ее мир разбился вдребезги навсегда. Она лежала в траве, пока ее не стали искать. А когда нашли, она была уже совсем иной…

Настоящее

Одаряет ли, карает, —

Наш отец нас опекает,

Чтоб наставить и вернуть

Чад своих на правый путь.

Пятница, 22 февраля 2008

Стокгольм

Еще не зная, что скоро умрет, он с воодушевлением читал проповедь, последнюю в своей жизни. Пятница была долгим днем, но часы летели быстро. Слушатели с волнением внимали его словам, и Якоб Альбин радовался, что многим из них так интересна тема проповеди.

Спустя несколько дней, поняв, что все потеряно, он спросит себя, не та ли самая проповедь решила его судьбу? Не был ли он тогда слишком откровенен, отвечая на вопросы, не обнаружил ли излишнюю осведомленность в вопросах, в которых ему не следовало бы так хорошо разбираться? Но в глубине души он знал: дело не в этом. До самого момента смерти он отдавал себе отчет в том, что надвигавшуюся катастрофу не предотвратить. В миг, когда холодное дуло охотничьего пистолета коснулось виска, стало ясно, что все кончено. Было бесконечно горько осознавать, что на этом его жизнь оборвется. Он так многое мог бы еще сделать.

За долгие годы Якоб прочитал столько проповедей, что и упомнить не мог. Он знал, что хорошо распорядился незаурядным ораторским даром. План бывал чаще всего один и тот же, последующие вопросы тоже походили друг на друга. Слушатели собирались разные: иногда их присылали по разнарядке, иногда они находили его сами. Якобу это было все равно: он прекрасно чувствовал себя на кафедре при любой публике.

Обыкновенно он начинал с изображения лодок. Возможно, это было слишком уж простым трюком, но он знал наверняка, что невозможно остаться равнодушным, глядя на десятки уставших и отчаявшихся людей в крохотной лодчонке, дрейфующей по морю день за днем, неделю за неделей. На горизонте, словно мечта, маячит Европа: мираж, которому не суждено воплотиться в их жизни.

— Нам это кажется чем-то далеким от нас, — говорил он тогда. — Мы считаем, что все происходит в другой части мира, не имеет к нам никакого отношения и никогда не случится с нами самими.

Слайд незаметно сменился следующим, с картой Европы.

— Порой память бывает коротка, — вздохнул он. — Мы не хотим помнить, что всего лишь несколько десятилетий назад Европа была охвачена огнем, и люди в панике бежали из одной страны в другую. Мы забываем, что более миллиона шведов всего сто лет назад решились покинуть родину ради новой жизни в Америке.

Он провел ладонью по волосам и выдержал паузу, убедившись, что публика продолжает слушать. Картинка за его спиной вновь поменялась и представляла теперь кадр с Максом фон Сюдовом в паре с Лив Ульман из фильма «Эмигранты» по Вильхельму Мубергу.

— Более миллиона, — звучно повторил он. — Не сомневайтесь ни на секунду: для Карла-Оскара и Кристины эмиграция в Америку была не чем иным, как наказанием. Не думайте, что они не остались в Швеции, если бы могли. Рассудите сами: что должно произойти, чтобы вы сорвались, оставили прежнюю жизнь и начали все заново на другом континенте без гроша в кармане, черт знает как, когда все пожитки уместились в жалкий чемоданишко?

Расчет был верен. Священник, прилюдно поминающий нечистого, — неслыханное дело!

Он прекрасно знал, в каких местах следовало ожидать возражений. Иногда споры начинались сразу же после кадра с Карлом-Оскаром и Кристиной. Иногда позже. Сегодня первая реплика была подана сразу же после его кощунственной фразы. Молодой парень, сидевший в одном из первых рядов с довольно раздраженным видом, поднял руку как раз в тот момент, когда Якоб собирался продолжить.

— Простите, что перебиваю, — сказал он резким голосом, — но такое сравнение ни к черту не годится.

Якоб знал, что последует потом, но вежливо поднял брови, всем видом изобразив внимание.

— Карл-Оскар и Кристина, как и все остальные шведы, уехавшие в Америку, пахали как лошади. Они построили эту чертову Америку. Они выучили язык и приняли культуру этой страны. Быстро нашли себе работу и вели себя подобающе. Те же, кто сегодня приезжает в Швецию, ни черта подобного не делают. Сидят себе в своих районах, распрекрасно устроились, живут на пособия, не ищут работу и не собираются учить шведский.

В церкви повисла тишина. Тревога витала над паствой, точно беспокойный дух. Страх, что завяжется ссора, и опасение быть уличенным в поддержке взглядов юнца. Вот тишину сменил ропот. Якоб ждал. Он давно пытался объяснить тем политикам, которые все еще в состоянии его слушать, что нельзя и далее замалчивать такого рода мысли, то разочарование, которое высказал парень.

Парень повернулся и, сложив руки крест-накрест на груди и выставив вперед подбородок, ждал реакции священника. Якоб нарочно не торопился с ответом, напустив на себя такой вид, будто бы сказанное было для него новостью. Он поглядел на слайд за спиной, затем окинул взором публику.

— Вы считаете, что это именно то, к чему они стремились, приехав сюда? К примеру, те, кто заплатил по пятнадцать тысяч долларов, чтобы добраться из пылающего Ирака в Швецию? Неужели они мечтали о жизни на окраинах в многоэтажках сорокалетней давности? О том, чтобы сидеть вместе с другими десятью взрослыми в трехкомнатной квартире, день за днем, без работы и без семьи? Ведь именно пятнадцать тысяч долларов — цена, которую платит один человек, чтобы попасть сюда. — Он поднял длинный негнущийся палец. — Неужели вы считаете, что они могли вообразить себе ту страшную стену отчуждения, которой мы их встречаем? Что врач в лучшем случае сможет работать таксистом, не говоря уже о людях без образования.

Без тени обвинения во взгляде Якоб посмотрел на парня:

— Я полагаю, что они думали так же, как Карл-Оскар и Кристина. Я полагаю, они надеялись, что их переезд будет таким же, как в Америку сто лет назад. Что у тех, кто хочет вкалывать, возможности будут безграничны и упорный труд даст плоды.

Теперь взгляд Якоба привлекла молодая женщина. Ее глаза блестели, рука сжимала бумажный платок.

— Я думаю, — продолжал он, — что очень немногие добровольно сидят сиднем в квартире на городской окраине, зная, что этому есть альтернатива. По крайней мере, сам я пришел к такому выводу в ходе моей работы.

Где-то в этом месте произошел перелом. Именно так обычно и происходило. Аудитория притихла и слушала с возрастающим интересом. Фотографии менялись под рассказ о нелегальных иммигрантах, приехавших в Швецию за последние десятилетия. До боли пронзительные кадры — мужчины и женщины, запертые в грузовике на пути через Турцию в Европу.

— За пятнадцать тысяч долларов иракец получает паспорт, переезд и легенду. Сеть торговцев людьми существует по всей Европе с ячейками во всех конфликтных регионах, откуда пытаются бежать люди.

— Что за легенда такая? — спросила одна из слушательниц.

— История беженца, — объяснил Якоб. — Посредник сообщает беженцу, что он или она должны говорить, чтобы иметь шанс получить вид на жительство в Швеции.

— Но пятнадцать тысяч долларов? — скептически усмехнулся один из мужчин. — Огромная сумма! Неужели это правда так дорого стоит?

— Конечно же нет, — терпеливо отвечал Якоб. — Те, кто стоит за этой организацией, получают невероятные доходы. Это жестокий рынок и чудовищно несправедливый. С другой стороны, причины довольно понятны. Европа закрыта для людей, оказавшихся в беде. Остаются только нелегальные пути, и их контролируют преступники.

Поднялись еще руки, и Якоб отвечал на каждый вопрос. Наконец осталась лишь одна молодая девушка. Та самая, с бумажным платочком в сжатом кулаке. Ее глаза прятались под длинной рыжей челкой, отчего облик девушки казался каким-то неуловимым. Такое лицо потом трудно описать по памяти.

— И что, нет никого, кто занимался бы этим только из чувства человеколюбия? — спросила она.

Это было что-то новенькое. Никто никогда не спрашивал ничего подобного на его проповедях раньше.

— В Европе, и в Швеции в частности, существует огромное количество организаций, занимающихся беженцами, неужели никто из них не помогает им добраться сюда, в нашу страну? — продолжала девушка. — Более или менее гуманным способом?

Вопрос попал в точку. Он долго медлил с ответом, раздумывая, сколько на самом деле ему следует рассказать.

— Помогать людям добраться до Европы нелегальным способом является преступлением. Независимо от того, как мы сами оцениваем подобные способы. Иными словами, любой, ступивший на такой путь, автоматически преступает закон, а это останавливает большинство людей, даже движимых самыми благородными побуждениями.

Он снова замялся.

— Но я слышал, что и в этой сфере происходят некоторые перемены. Говорят, есть люди, настолько сочувствующие беженцам, что готовы помочь им достичь Европы за значительно меньшие суммы. Но это, как я уже сказал, только слухи, точно мне ничего не известно.

Он ненадолго прервался, молча молясь о том, чтобы так и стало, как он сказал, и почувствовал, как участился его пульс.

Закончил он как обычно:

— Я думаю, нам не стоит бояться, что в мире якобы есть много людей, мечтающих обосноваться в стокгольмских предместьях без работы и постоянного жилья. Напротив, нам стоит задуматься хорошенько о следующем: чего только не сделает отец ради будущего своих детей? Чего не сделает потерявший все, дабы улучшить собственную жизнь?


В тот самый момент, когда Якоб Альбин завершал свою проповедь под аплодисменты слушателей, в стокгольмском аэропорту Арланда сел вылетевший несколько часов назад из Стамбула «Боинг-737». Капитан, направлявший самолет в шведскую столицу, объявил, что температура за бортом составляет три градуса ниже нуля и что к вечеру ожидается снегопад. Он поздравил всех пассажиров с возвращением и велел бортпроводнице объявить, что все должны оставаться на местах, пока не погаснет табло «Пристегнуть ремни».

Али напряженно вслушивался, но не понимал ни английской речи, доносившейся из громкоговорителей, ни другого языка, по его предположению шведского. По спине лился пот, рубашка, купленная накануне отъезда, прилипала к коже. Он пытался не прислоняться к спинке кресла и в то же время не наклоняться вперед, чтобы не привлекать к себе внимания, как тогда, на рейсе из Багдада в Стамбул. Тогда бортпроводники несколько раз интересовались, все ли с ним в порядке, и предлагали ему еду и напитки. Он качал головой, вытирал ладонью пот с верхней губы и закрывал глаза. Когда же он наконец долетит, когда все закончится и он будет в безопасности?

Али было неспокойно. Он обхватил руками подлокотники и сжал челюсти. Уже в сотый раз он оглядывался, пытаясь вычислить сопровождавшего его человека. Кто эта таинственная личность, находящаяся среди других пассажиров только ради того, чтобы следить, правильно ли он себя ведет и следует ли инструкциям? Тень, посланная его освободителями для его собственного блага и для блага всех остальных. Посланная для того, чтобы ни у кого не возникло проблем, а у него самого появилась возможность уехать в Швецию на столь щедрых условиях.

Фальшивый паспорт лежал в нагрудном кармане рубашки. Сперва Али убрал паспорт в сумку, которую взял с собой в салон самолета, но после того, как подошла стюардесса и указала на знак аварийного выхода, был вынужден вынуть его. Оказалось, что сумку запрещалось класть под сиденье перед собой и следовало убрать на полку над креслом. Али запаниковал — ему не хотелось расставаться с паспортом. Дрожащими руками он открыл молнию сумки и попытался найти паспорт, провалившийся на дно. Наконец он нащупал жесткие корочки, засунул их поглубже в карман рубашки и только после этого отдал сумку терпеливо ожидающей стюардессе.

Инструкции относительно прибытия в Швецию были ясны как день. Ему категорически запрещалось запрашивать статус беженца в аэропорту. Также нельзя было избавиться от паспорта или отдать его сопровождающему лицу, не пройдя пограничный контроль. В паспорт была вклеена деловая виза, выданная на имя предпринимателя одной из стран Персидского залива. Незнание английского языка не должно было стать проблемой.

Самолет свернул на рулежную дорожку, удивительно мягко прокатив по твердому, покрытому льдом асфальту, и подъехал к выходу тридцать семь, через который пассажиры должны были покинуть салон.

— Что будет, если у меня не получится? — спросил Али в Дамаске у посредника, ознакомившего его с условиями переезда в Швецию.

— Не переживай так, — ответил тот, тонко улыбаясь.

— Мне нужно знать, — настаивал Али. — Что будет, если у меня не получится выполнить все, что от меня требуется? Я разговаривал с другими, собирающимися туда же. Они говорят, что обычно все происходит по-другому.

Посредник помрачнел.

— Я полагал, что ты благодарен нам, Али.

— Конечно же я благодарен, — поторопился он, — но меня все же интересует…

— Ты слишком любопытен, — перебил посредник неожиданно резко. — И тебе ни в коем случае не следует разговаривать об этом с другими. Никогда. Ты должен сосредоточиться только на одном: попасть в страну, как мы решили, и затем выполнить поручение, о котором мы тебя проинформируем. Чтобы ты смог воссоединиться со своей семьей. Ты ведь этого хочешь?

— Больше всего на свете.

— Вот и ладно. Меньше беспокойся и больше старайся. Иначе станешь еще несчастнее, чем теперь.

— Невозможно быть несчастнее… — прошептал Али, понурив голову.

— Да ладно, — ответил посредник таким ледяным голосом, что Али перестал дышать от страха. — Представь себе, что ты вдруг лишился всей своей семьи, Али. Или они лишились тебя. Одиночество — вот единственное настоящее несчастье. Запомни это, ради твоей семьи.

Али закрыл глаза, зная, что этого он не забудет никогда. Теперь он понял угрозу.

Пройдя паспортный контроль десять минут спустя и убедившись, что он попал в страну, он снова вспомнил про это. Теперь у него нет иного пути, чем тот, что увел его от прежней жизни, оставшейся, как он все больше верил, в прошлом навсегда.

Среда, 27 февраля 2008

Стокгольм

Домашние рогалики к утреннему кофе в следственном отделе полиции выглядели необычно. Петер Рюд взял сразу два и с ухмылкой пихнул локтем в бок своего нового коллегу, Юара Салина. Юар, не поняв, взял только один.

— Правда, на член похоже? — Петер указал на рогалик.

— Пардон? — отозвался тот, смотря ему прямо в глаза.

Петер засунул рогалик в рот и ответил, не прожевав:

— А внутри дряблые, как старая манда.

И уселся рядом с аспиранткой, только что начавшей работать на этом же этаже несколько недель назад.

Осень и зима оказались нелегким временем для Петера. Он отметил первый день рождения своих сыновей тем, что бросил их мать, а дальше все пошло к чертям. Не на работе — в личной жизни. Женщина, прежде хотевшая стать его любовницей, Пия Норд, вдруг отвернулась от него, объяснив, что встретила другого.

— У меня все серьезно, Петер, — сказала она. — Я не хочу испортить стоящие отношения.

Петер только фыркнул: тоже мне стоящее дело — трахаться с Пией Норд! Но предпочел промолчать. Пока, во всяком случае.

Но, к сожалению, после того как Петера бросила Пия, развлечься ему было не с кем. До сих пор. Аспирантке было от силы двадцать пять, но она производила впечатление зрелой женщины. А главное, она новенькая и еще не успела услышать всех сплетен, что рассказывали про Петера. Как он бросил жену и как изменял ей, пока они еще жили вместе. Что у него совсем маленькие дети, которых он бросил дважды — посреди своего уже и так укороченного отпуска по уходу за детьми Петер внезапно решил, что больше не может возиться с малышами дома и сбагрил их снова матери, только что начавшей работать на полставки после целого года тяжелой послеродовой депрессии.

Петер подсел к новенькой насколько близко, насколько позволяли приличия. Она не отодвинулась — хороший знак.

— Вкусные рогалики, — сказала она вместо этого, наклонив голову.

Ее коротко стриженные кудряшки торчали во все стороны. Если бы не симпатичное личико, она была бы похожа на тролля. Петер решил рискнуть и ухмыльнулся самым что ни на есть наглым образом.

— Ты не считаешь, что они слегка на член похожи? — спросил он, подмигнув.

Аспирантка одарила его долгим взглядом, поднялась и вышла. Коллеги, сидевшие на диване рядом, ехидно улыбались.

— Тебе ведь вечно надо все испохабить, Петер, — сказал один из них и покачал головой.

Петер ничего не ответил, но покраснел и продолжал пить кофе молча.

В комнату заглянул комиссар Алекс Рехт.

— Петер и Юар, собираемся через десять минут в «Логове льва».

Петер, украдкой оглядевшись, убедился, что коллеги успокоились. Несмотря на то что его считали главным кобелем на этаже, он был единственным, кому посчастливилось стать инспектором криминальной полиции уже в тридцать два года и получить постоянное место в небезызвестной команде комиссара Алекса Рехта.

Он нарочито медленно поднялся с дивана с кофейной чашкой, которую оставил на мойке, хотя посудомоечная машина стояла открытой и ярко-красная табличка «Твоя мама здесь не работает» напоминала, куда вообще-то следовало поставить грязную посуду.


В том прошлом, которое теперь ощущалось как иная, прежняя жизнь, Фредрика Бергман всегда испытывала облегчение и радость от вечерней усталости — наконец-то она уснет. Но это было тогда. Сейчас, когда часовая стрелка уже миновала цифру десять и потребность в сне давала себя знать, Фредрика ощущала лишь ужас. Как партизан с врагом, она готова была сражаться со сном до последней капли крови. И обычно побеждала без особого труда. Тело и душа были настолько напряжены, что она не смыкала глаз до поздней ночи. Усталость причиняла почти физическую боль, а ребенок беспокойно толкался в животе, стараясь угомонить свою маму. Но ему это редко удавалось.

Врач, наблюдавший ее в женской консультации, решил, что успокоил ее, сказав, что она не единственная беременная женщина, которую мучают кошмары по ночам.

— Все дело в гормонах, — объяснил он. — Это явление часто совпадает с тем, что у некоторых женщин, как и у вас, раскрытие таза проходит весьма болезненно.

После он предложил выписать ей больничный, но Фредрика поднялась и ушла на работу. Она была уверена: без работы она не выдержит, а ночные кошмары вряд ли отступят.

Неделю спустя она снова была у врача и, опустив глаза, сказала, что согласна уйти на частичный больничный — укороченный на четверть рабочий день. Доктор сделал, как она просила, без единого возражения.

Фредрика медленно шла по короткому рукаву коридора следственного отдела, где находилась рабочая группа Алекса. Живот выпирал, как баскетбольный мяч, угодивший к ней под майку. Груди увеличились почти вдвое.

— Как те прекрасные холмы в Южной Франции, где делают такое замечательное вино, — сказал Спенсер Лагергрен, он же отец ребенка, когда они виделись с ним несколько дней назад.

К проблемам с тазом и кошмарами добавлялась еще одна — Спенсер. Родители Фредрики, никогда не слышавшие, что у дочери есть любовник (хотя она встречалась с ним уже более десяти лет), были в шоке, когда аккурат за месяц до Рождества она заявила им, что беременна. И что отец ребенка — профессор Упсальского университета и женат.

— Но, Фредрика! — восклицала ее мать. — Сколько же ему лет, этому мужчине?

— Он старше меня на двадцать пять лет и полностью осознает свою ответственность в сложившейся ситуации, — отвечала Фредрика, сама почти что веря в то, что говорит.

— Ну да, — устало заметил отец, — и что это означает в двадцать первом веке?

Да уж, действительно, подумала она и тоже почувствовала усталость.

В двух словах это означало, что Спенсер добровольно признает отцовство и согласен помогать деньгами, а также видеться с ребенком насколько возможно часто, но не собирается разводиться с женой, уже посвященной в их общую тайну, которая вряд ли была такой уж и тайной.

— Что она сказала, когда ты ей все объяснил? — спросила Спенсера Фредрика.

— Сказала, что в доме с малышом будет уютнее.

— Так и сказала? — удивилась Фредрика, не понимая, шутит он или нет.

Спенсер строго посмотрел на нее:

— А ты сама как думаешь?

После этого он ушел, и больше они об этом не говорили.

На работе ее беременность вызвала больше толков и пересудов, чем ей хотелось. А так как никто не набрался смелости спросить ее напрямую, неизбежно поползли слухи и о том, кто отец ребенка этой карьеристки-одиночки Фредрики Бергман. Единственная гражданская сотрудница отдела умудрилась с начала своей работы взбесить почти всех мужчин-коллег, либо игнорируя их, либо ставя под сомнение их компетентность.

Как странно, думала Фредрика, стоя перед закрытой дверью Алекса. Она, сперва так скептически относившаяся к дальнейшей службе в полиции, именно тут нашла теперь что-то похожее на успокоение и осталась тут работать уже после испытательного срока.

А ведь все время хотела уйти, вспоминала она, положив руку на живот. Уйти и не возвращаться, а в результате взяла и осталась.

Фредрика громко постучалась: она заметила, что Алекс в последнее время стал хуже слышать.

— Входите, — донесся голос комиссара по ту сторону двери.

Он просиял, когда увидел ее. Теперь такое с ним часто случалось, причем гораздо чаще, нежели с другими коллегами.

Фредрика улыбнулась в ответ. Улыбка погасла не раньше, чем лицо комиссара помрачнело. Теперь он снова выглядел озабоченно.

— Тебе удается поспать?

— Ну да, — ответила она уклончиво.

Алекс кивнул, в основном сам себе.

— У меня тут одно довольно простое дело, которое… — начал он, но, не договорив, начал снова: — Нас попросили проверить одно ДТП рядом с университетом. Какого-то иностранца сбило машиной посреди Фрескативэген, тело пока не опознали, водитель с места преступления скрылся. Нам придется прогнать его пальчики по базе данных, может, найдем что-нибудь на него.

— И ждать, пока кто-нибудь не заявит о его исчезновении?

— Да, и, так сказать, пройтись по всему, что уже сделано. При нем было несколько личных вещей, попроси дать тебе поглядеть на них. Полистай рапорты, проверь, нет ли чего странного. Приложи к делу и составь для меня отчет.

В голове Фредрики пронеслась какая-то мысль, но так быстро, что поймать ее не удалось. Фредрика зажмурилась, напряженно пытаясь вернуть ее.

— Ну вот, это все, — растягивая слова, сказал Алекс, заметив, как скривилось лицо Фредрики. — Через пару минут встречаемся все в «Логове» по другому делу.

— До встречи, — ответила Фредрика и поднялась.

Только выйдя в коридор, она спохватилась, что забыла у Алекса папку с документами.


Шторы в комнате для совещаний следственного отдела, прозванной «Логовом льва», были задернуты, внутри стояла духота, как в перегретой бане. Алекс Рехт, раздвинув шторы, в очередной раз увидел, как легкие снежинки падают с темного неба. Притом что еще утром по телевизору девушка обещала, что к вечеру погода улучшится. Хочешь верь, хочешь нет, думал Алекс. Погода капризничает с самого Нового года. То морозные и снежные дни, то дождь с проклятым ветром.

— Говенная погодка, — сказал Петер, войдя в «Логово».

— Ужас, — коротко ответил Алекс. — Юар придет?

Петер молча кивнул, и в этот момент в комнату вошел Юар, а следом — ассистент следственной группы Эллен Линд вместе с Фредрикой.

Недавно подвешенный под потолком проектор тихонько гудел, Алекс сосредоточенно пытался запустить компьютер. Все в группе терпеливо ждали — любой из них справился бы с техникой лучше, чем шеф.

— У меня есть некоторые новости, — начал Алекс хриплым голосом и отодвинул ноутбук в сторону. — Как вы заметили, наша команда сработала не совсем так, как ожидалось. Группа была создана для расследования особо сложных случаев, в первую очередь исчезновений людей и особо тяжких насильственных преступлений. Когда Фредрика перестала работать на полную ставку, нам в качестве подкрепления прислали Юара, что нас весьма обрадовало.

Тут Алекс посмотрел на Юара, тот молча выдержал его взгляд. Алекс не уставал удивляться сдержанности и замкнутости молодого человека. Контраст между ним и способным, но зачастую хамоватым Петером был разителен. Сначала комиссару это нравилось, но вскоре его начали одолевать сомнения. Юара явно шокировала манера Петера выражаться, она казалась ему вызывающей и отталкивающей, а того раздражала невозмутимость и уступчивость нового сотрудника. Вероятно, Юар лучше сработался бы с Фредрикой Бергман. Но она была на частичном больничном по беременности, отнимавшей у нее все силы. Справки от врача о болях и нарушениях сна ложились на стол Алексу, а когда Фредрика все же появлялась на работе, то пугала коллег своей бледностью и слабостью.

— Оказалось — и это неудивительно, — что когда мы действительно нужны, то нас слишком мало и нам нужно подкрепление. Между тем нас часто отправляют помогать убойному отделу стокгольмской полиции. Теперь встал вопрос: либо закрепить за нами статус постоянной группы, либо расформировать и перевести кого в Управление полиции Стокгольма, кого в полицию лена.

Из всех собравшихся Петер выглядел наиболее удрученным.

— Но как же…

Алекс поднял руку.

— Официального решения пока еще никто не принимал, — сказал он, — но я хочу, чтобы вы знали, что подобные планы имеются.

Проектор отключился, стало тихо.

Алекс провел пальцем по бумагам, лежащим у него на столе.

— Как бы то ни было, нам прислали одно, вернее, два дела, с которыми нас просят помочь коллеги с Норрмальма. Вчера вечером супруги, обоим за шестьдесят, Якоб и Марья Альбин, были обнаружены мертвыми в своей квартире. Нашла их другая супружеская пара, приглашенная к ним на ужин. Да вы наверняка об этом уже читали в утренних газетах. Так как никто не открывал на звонок и не отвечал по телефону, гости вошли в квартиру, открыв дверь своим ключом, и нашли тела супругов Альбин в спальне. Согласно предварительному заключению, сделанному главным образом на основе предсмертной записки мужчины, сначала он застрелил жену, а после застрелился сам.

Компьютер наконец перестал артачиться, и на белом экране позади Алекса замелькали фотографии с места преступления. Эллен и Юар вздрогнули, когда застреленных показали крупным планом, зато Петер воодушевился.

Он изменился, отметил Алекс. Раньше он таким не был.

— Согласно предсмертной записке, за два дня до случившегося ему стало известно, что их старшая дочь, Каролина, умерла от передозировки героина, и решил, что дальше жить не имеет смысла. Сам он практически всю взрослую жизнь лечился от тяжелой депрессии. Не далее как в январе прошлого года он прошел курс ЭСТ и жил на таблетках. Хроник, в общем.

— Что такое ЭТС? — спросил Петер.

— ЭСТ, — поправил его Алекс. — Электросудорожная терапия, применяется в особенно тяжелых случаях для лечения депрессии. Способ перезапустить мозг.

— Электрошок, короче, — вырвалось у Петера. — Разве это не противозаконно?

— Как и отметил Алекс, в случае ограниченного применения эта терапия дает очень хорошие результаты при лечении тяжелых пациентов, — вставил Юар рассудительным тоном. — Во время процедуры больной находится в медикаментозном сне, а после нее абсолютное большинство чувствует себя намного лучше.

Петер глянул на Юара, но ничего не сказал.

Вместо этого он обратился к шефу:

— Почему это дело передали нам? Оно же уже раскрыто.

— Очевидно, нет, — ответил Алекс. — Нашедшие тело знакомые не могут поверить, что мужчина сначала убил свою жену, а потом застрелился сам. Оружие, охотничий пистолет двадцать второго калибра, им известен, так как ранее мужчины часто охотились вместе. Тем не менее оба супруга заверили полицейских дознавателей, что не могут допустить и мысли, будто бы погибшему стало настолько хуже и он смог совершить подобное.

— И что же, на их взгляд, случилось? — подала голос Фредрика, в первый раз за все время.

— Они считают, что супругов Альбин убили, — ответил Алекс и посмотрел на нее. — Оба они — служители шведской церкви, мужчина был священником, жена кантором. Якоб Альбин в последние годы приобрел определенную известность благодаря участию в дебатах о мигрантах. Так или иначе, друзья их убеждены, что вера супругов Альбин была настолько сильна, что стала бы им опорой даже в таких ужасных обстоятельствах. Они и представить себе не могут, будто Якоб, узнав о смерти дочери, никому ничего не сказал, а взял и убил себя.

— То есть его жена ничего не знала? — спросил Петер.

— Судя по письму, нет. Друзья считают совершенно невероятным, чтобы Якоб Альбин скрыл смерть дочери от жены.

— И что же мы теперь будем делать? — продолжал Петер, все еще не понимая, почему дело передали их группе.

— Мы снова допросим супругов, которые нашли убитых, — решительно заявил Алекс. — Также мы должны постараться найти их младшую дочь, Юханну. Очевидно, ей еще не известно о смерти старшей сестры и родителей. Сделать это не так просто, до сих пор ее не смогли найти. Я страшно боюсь, что газеты опубликуют фотографии и имена убитых до того, как мы найдем ее.

Он посмотрел на Юара и Петера:

— Я хочу, чтобы вы вместе опросили друзей убитых после того, как побываете на месте преступления. Посмотрите, есть ли основания для дальнейшего расследования. Если нужно, распределите между собой и опросите других. Поищите знакомых по работе в церкви.

Все уже встали, полагая, что совещание закончено, когда Петер спросил:

— А второе дело? Вы вроде говорили, их два.

Алекс наморщил лоб.

— Второе дело я уже передал Фредрике, простая проверка обстоятельств ДТП. Сегодня утром недалеко от университета найдено тело неизвестного мужчины, насмерть сбитого машиной. Очевидно, он вышел на проезжую часть в темноте и угодил под колеса. Водитель не остановился и не заявил в полицию. Да, и не забудьте, что я сказал.

Петер и Юар остановились в дверях.

— Срочно найдите мне их младшую дочь! Никому не пожелаешь узнать о смерти родителей из вечерних газет.

Бангкок, Таиланд

Едва солнце скрылось за высотными домами, как ей стало ясно: у нее проблемы. День выдался неописуемо жарким, столбик термометра забрался намного выше обычного, поэтому спустя лишь несколько утренних часов ей уже хотелось снова под душ. После ряда встреч в помещениях без кондиционера начала вырисовываться определенная картина. Точнее, догадка. Она пока еще не могла ее точно определить, но обработка собранного материала дома должна была прояснить все вопросы.

До возвращения домой в Швецию оставались считаные дни. Первоначально она собиралась завершить свое длительное путешествие несколькими днями отпуска в солнечном Ча-Аме, но обстоятельства нарушили ее планы, и она решила, что до возвращения домой будет лучше остаться в Бангкоке.

Кроме того, ее насторожило недавнее сообщение по электронной почте, полученное от отца: «Будь осторожней! Не задерживайся дольше, чем необходимо. Не афишируй свое расследование. Папа».

Закончив последнюю за этот день встречу, она попросила разрешения воспользоваться телефоном.

— Мне нужно позвонить в авиакомпанию и подтвердить бронь, — объяснила она мужчине, с которым вела разговор, и вынула пластиковую папку с распечатанными из Интернета билетами.

В трубке раздалось несколько гудков, прежде чем ее соединили с оператором.

— Я бы хотела подтвердить свою бронь на ваш рейс в пятницу, — сказала она, теребя пальцами маленькую статую Будды на столе.

— Ваш номер бронирования?

Она назвала номер заказа, и оператор на время отключил ее. В трубке заиграла музыка, и она стала смотреть в окно. Бурлящий снаружи Бангкок готовился к вечеру и ночи. Неограниченный выбор дискотек и ночных клубов, баров и ресторанов. Ни на секунду не прекращающийся шум и вечный поток людей, двигающихся во всех направлениях. Грязь и пыль, перемешанные с самыми невероятными запахами и зрелищами. Толпы продавцов и иногда, несмотря на запрет, огромные слоны в центре города. Между всеми постройками текла река, разрезая город на две половины.

Нужно будет снова сюда приехать, решила она. Не по работе, а просто туристом.

Музыка в телефонной трубке прервалась, и послышался голос оператора:

— Простите, мисс, но я не нахожу вашего заказа. Вы не могли бы еще раз повторить номер?

Она вздохнула и снова назвала номер бронирования. Мужчина, пустивший ее к себе в кабинет, очевидно, тоже не мог ждать — деликатно постучав в дверь, он дал понять, что хотел бы снова воспользоваться своей комнатой.

— Сейчас заканчиваю! — крикнула она.

Стук прекратился, и в трубке снова послышалась музыка. На этот раз ей пришлось ждать дольше, и она уже с головой окунулась в мечты о будущих поездках в Таиланд, когда вновь раздался голос оператора:

— Я очень сожалею, мисс, но мы не можем найти ваш билет. Вы уверены, что должны были лететь «Тай Эйруэйз»?

— Разумеется! Я же держу билет у себя в руках, — раздраженно ответила она и посмотрела на распечатку заказа. — В пятницу я должна лететь в Стокгольм из Бангкока вашей авиакомпанией. Я заплатила 4567 шведских крон. Деньги были перечислены десятого января этого года.

Ей было слышно, как на другом конце провода работает оператор, на этот раз он не стал включать музыку.

— Позвольте спросить, мисс, как вы прибыли в Таиланд? Нашей компанией?

Она замялась, припоминая ранние этапы поездки, но не захотела называть все детали.

— Нет, — отозвалась она. — В Таиланд я приехала другим способом. И не из Стокгольма.

Названия городов всплыли у нее в памяти. Афины, Стамбул, Амман и Дамаск. Нет, эти сведения не предназначены для чужих ушей.

После нескольких минут тишины снова раздался стук в дверь.

— Вы скоро?

— У меня какое-то недоразумение с авиабилетом! — крикнула она. — Сейчас разберемся.

Снова послышался голос оператора.

— Я сейчас внимательно проверил все, что можно, и поговорил с начальником, — твердо сказал он. — У нас нет заказа на ваше имя, и, как я вижу, не было и раньше.

Она набрала воздуха, чтобы запротестовать, но он опередил ее:

— Я очень сожалею, мисс, но, если вам необходима помощь с новым билетом, мы, разумеется, готовы вам помочь. Боюсь, в пятницу не получится, но мы сможем отправить вас домой в воскресенье. Вы можете приобрести билет в одну сторону за 1255 долларов.

— Да это просто издевательство какое-то! — возмутилась она. — Мне не нужно никакого нового билета, я хочу улететь с тем билетом, за который уже заплатила! Я требую, чтобы…

— Мы сделали все, что могли, мисс. Я лишь могу посоветовать вам проверить почту и посмотреть, действительно ли вы приобрели билет у нас, а не в другой компании. Случается, что мошенники продают фиктивные билеты, но это происходит крайне редко. Как бы то ни было, проверьте все и свяжитесь с нами. Я забронирую место на ваше имя на рейс в воскресенье, хорошо?

— Да, хорошо, — ответила она уставшим голосом.

Но ничего хорошего во всем этом не было.

Она была совершенно измотана после разговора. Только этого ей сейчас не хватало. После перебранки с этим формалистом из авиакомпании оказалось, что возвращение домой сорвано. Ей и в голову не могло прийти, что отъезду в Стокгольм может что-то помешать.

Она решительно вышла в коридор.

— Прошу прощения, что так надолго заняла ваш кабинет, но, очевидно, у меня возникли осложнения с обратным рейсом.

Мужчина взглянул на нее с участием:

— Я могу вам как-либо помочь?

— Я была бы вам благодарна, если бы вы одолжили мне компьютер с выходом в Интернет, чтобы я могла посмотреть почту и проверить бронирование.

Он покачал головой:

— Мне очень жаль, мисс, но, к сожалению, здесь у нас такого компьютера нет. — Вид у мужчины и правда был опечаленный. — У нас всегда было настолько плохое подключение, что мы решили отказаться от него совсем. Проще сбегать, если надо, в соседнее интернет-кафе.

Она закончила встречу, поблагодарила за помощь и важную информацию, которую ее собеседник согласился ей передать, и отправилась искать интернет-кафе.

Упругой походкой она перешагнула порог кафе и попросила компьютер на четверть часа. Владелец указал ей свободный стол, помеченный тройкой, и предложил кофе. Она отказалась, надеясь, что скоро уже вернется в гостиницу.

Вентилятор в компьютере загудел, когда процессор начал выгружать на экран содержимое ее ящика. Она нетерпеливо барабанила пальцами по столу, молясь про себя, чтобы система не зависла и не пришлось начинать все снова. Интернет за границей работает совсем не так, как в Швеции, это она уже усвоила.

Кондиционер, охлаждавший кафе, рычал, как небольшой танк, — этот звук вызвал у нее в памяти регион, из которого она приехала в Таиланд. По привычке она нащупала рукой цепочку на шее, которую носила под блузкой. Рука сжала кулон-флешку. В нем, в этом маленьком кусочке пластмассы, находится вся информация, которую ей удалось собрать. Скоро она приедет домой и сложит все кусочки мозаики воедино.

— Справишься? — спросил ее отец с ноткой беспокойства в голосе вечером накануне отъезда.

— Конечно справлюсь.

Он погладил ее по щеке, и больше они об этом не говорили. Оба знали: она вполне в состоянии позаботиться о себе и, кроме того, это была ее идея отправиться в эту поездку, но вопрос все же следовало задать.

— Позвони, если понадобится помощь, — сказал отец, прощаясь в аэропорту Арланда.

Она позвонила один-единственный раз — в остальном они поддерживали связь по электронной почте. Она удаляла его сообщения, сама не зная почему.

Наконец компьютер загрузился, и на экране замигало:

«Вы ввели неправильный пароль. Пожалуйста, попробуйте еще раз».

Она покачала головой. Видно, сегодня вообще день не задался. Она попробовала снова. Компьютер снова загудел, изображая рабочий процесс. И снова выдал:

«Вы ввели неправильный пароль. Пожалуйста, попробуйте еще раз».

Она сделала еще три попытки, и каждый раз ответ был одним и тем же. Она сглотнула.

У меня точно проблемы.

А следом шевельнулась другая мысль: «Может быть, есть основания и для страха».

Стокгольм

Петер и Юар молча ехали по Кунгсхольмену, через мост Санкт-Эриксбрун и дальше по направлению к площади Оденплан, где была найдена убитая пожилая пара. За рулем сидел Петер, он нетерпеливо газовал на каждом красном сигнале светофора. После эпизода с рогаликами в голове у него зародилось подозрение. Юар только усмехнулся, когда Петер выдал свою шуточку. Дрянь дело. Точно, это знак! За годы жизни Петер научился их распознавать, эти знаки. Знаки того, что напарник его играет на другом поле, что идет не по той дорожке. Короче, что он гомик.

Нет, так-то он ничего против них не имеет. Вовсе нет. Лишь бы этот пидор его не лапал. Иначе ему мало не покажется.

Он покосился на Юара. Подозрительно тонкие черты лица, как на картине. Лицо словно маска. Глаза льдисто-голубые, зрачки всегда узкие. Губы чересчур красные, а ресницы невероятно длинные. Петер фыркнул. Если этот еще и красится, в следующий раз пусть едет в другой машине.

Сигнал светофора сменился на красный, и Петеру пришлось прибавить газу, чтобы никто в него не въехал. Незачем было и оборачиваться на Юара, чтобы понять: тот не одобряет, что коллега газанул вместо того, чтобы остановиться.

— Никогда не знаешь, что делать в таких ситуациях, гнать дальше или останавливаться, — произнес Петер, больше для того, чтобы хоть что-нибудь сказать, и откашлялся.

— Гм… — отозвался Юар и посмотрел в другую сторону. — На какую улицу нам надо?

— Далагатан. Они жили на последнем этаже. Видно, огромная квартира.

— Тела все еще там?

— Нет, и криминалисты тоже уже должны были все закончить, так что мы сможем войти.

Они молча припарковались. Петер нашарил парковочный диск и прошмыгнул вслед за Юаром в дом. Напарник лифт проигнорировал и уже поднимался вверх по лестнице на пятый этаж. Петер шагал за ним и бесился — какого хрена не воспользовались лифтом, когда в доме столько этажей?

Лестничный пролет был недавно отремонтирован — пустые белые стены, мраморные ступеньки, коричневые подоконники. Шахта лифта посередине лестничной клетки была старинная, из кованого железа. Петер подумал про Ильву, свою жену, с которой недавно расстался. Она терпеть не могла закрытых пространств. Однажды Петер попытался соблазнить ее в туалете, дома у своих родителей на одном из скучнейших семейных ужинов, но при мысли о сексе в тесном закутке она впала в такую панику, что на нервной почве покрылась сыпью и стала задыхаться.

Потом они часто смеялись, вспоминая это приключение.

«Но ни разу за последние полтора года, — с горечью признался себе Петер. — В это время хрен мы смеялись».

На двери квартиры никаких следов внешнего воздействия не было. На почтовом ящике стояло «Альбин». Юар позвонил, и им открыл полицейский в форме. Кроме него, на месте преступления был еще только техник-криминалист.

— Ничего, если мы войдем? — спросил Петер.

Полицейский кивнул.

— Криминалистам осталось только осмотреть окна, после этого по их линии все будет закончено.

Петер и Юар вошли в квартиру.

— Съемная квартира? — спросил Юар.

Полицейский покачал головой.

— Кооперативная. Они здесь жили с 1999 года.

Обойдя квартиру, Петер присвистнул. Квартира оказалась просторная, с высокими потолками. В каждой комнате — красивая лепнина, огромные белые стены украшали картины и фотографии.

«Фредрика бы влюбилась в эту квартиру», — подумал Петер, притом что понятия не имел, как выглядит ее жилье.

Ну почему теперь так, почему сейчас никто ни к кому не ходит? То, что он никогда не бывал дома у Фредрики, еще можно как-то понять, но в остальных случаях объяснения нет. Он ненавидел одинокие вечера в квартире, куда переехал прошлой осенью. Несмотря на то что квартира была в его собственности, он не отремонтировал ни метра. Мать сшила ему занавески и купила подушки и скатерти, но поскольку сын не выказал ни малейшего желания заниматься домом, то и ее энтузиазм скоро угас. И в этом ее винить не приходится.

Окна в квартире убитой супружеской пары выходили на три стороны. Между кухней и гостиной располагалось свободное пространство, не разделенное на комнаты. В свою очередь, гостиная отделялась от библиотеки большой раздвижной дверью. Кроме того, имелась гостевая комната и спальня, где их нашли убитыми.

Петер и Юар остановились на пороге спальни и заглянули внутрь. Оба уже ознакомились с протоколом, составленным на месте преступления дежурными полицейскими. Первоначальную оценку случившегося результаты экспертизы вряд ли изменят. Якоб Альбин выстрелил жене в затылок. В этот момент она, видимо, стояла спиной к дверному проему, в котором, предположительно, находился сам Якоб. Судя по всему, она ничком упала на кровать, а затем соскользнула на пол. После этого муж обошел кровать вокруг, улегся там и выстелил себе в висок. Прощальная записка лежала на ночном столике.

Ничто в комнате не указывало на то, что кто-либо из супругов оказывал сопротивление перед смертью. Вся мебель на месте, ничего не разбито. На женщине был купальный халат. Она явно прихорашивалась, готовясь к приему гостей.

— Нам известно точное время смерти? — спросил Петер.

— Гости обнаружили тела в семь вечера, а судмедэксперт считает, что к тому моменту они были мертвы уже часа два. Значит, около пяти.

— Соседей успели опросить? — поинтересовался Юар. — Звук выстрела должен был быть слышен во всем доме.

Полицейский, стоявший за ними, кивнул.

— Да, мы разговаривали со всеми жильцами, и те, кто на тот момент был дома, действительно слышали звук выстрела. Но все произошло очень быстро, и к тому же большинство жильцов — пожилые люди — не смогли определить, откуда именно донесся выстрел. Один из них даже вызвал полицию, но по приезде патрульной машины никто не смог точно сказать, в какой именно квартире стреляли. Везде было тихо и спокойно, никто не видел, чтобы кто-нибудь входил или выходил после этого из дома. И патрульные уехали.

— Значит, в доме хорошая слышимость? Раз жильцы так уверены, что никто не входил и не выходил из подъезда? — неторопливо спросил Юар.

— В общем да, — отозвался полицейский.

В этот момент послышался звук передвигаемой мебели в квартире этажом ниже.

— Слышимость что надо, — подтвердил он уже увереннее.

— Они все время были дома?

— Кто?

— Соседи, что живут ниже, те, кого мы только что слышали.

Коллега-полицейский заглянул в блокнот.

— Нет, к сожалению, вчера их не было дома до восьми вечера. А на этом этаже есть еще только одна квартира, и их тоже не было дома.

— То есть никого из ближайших соседей не было дома в тот момент, когда был произведен выстрел? — констатировал Петер.

— Можно сказать и так.

Юар молча ходил по комнате, наморщив лоб, то и дело искоса поглядывая на Петера и на полицейского в форме.

«Определенно с ним что-то не то, — думал Петер. — Мало того что голубой, в нем еще какое-то дерьмо сидит».

— Вот эта вот отметина, — внезапно подал голос Юар, оборвав мысли Петера. — Нам о ней что-нибудь известно?

Он показал на светло-серую дугообразную полосу на стене за спинкой кровати, как раз позади лампы на ночном столике.

— Нет, — ответил полицейской из-за спины Петера. — Возможно, она там уже давно?

— Конечно, — согласился Юар. — Или она появилась, когда лампа упала со столика. Если она вообще падала, конечно.

— Ты считаешь, что все же здесь была какая-то заваруха и лампа упала?

— Именно так. И когда все закончилось, кто-то поднял ее и поставил обратно на место. Можем попросить техников проверить эту версию, если они еще этого не сделали.

Он присел на корточки.

— Штепсель вынут из розетки, — добавил он. — Возможно, провод выдернулся, когда она падала.

Петер хмыкнул и отошел поглядеть в окно.

— Все окна в квартире были закрыты, когда мы пришли сюда, — отчитывался полицейский. — И входная дверь тоже была заперта.

— Изнутри?

— Невозможно сказать. В смысле, возможны оба варианта. Но мы думаем, что дверь заперли изнутри.

— Но ведь ее можно запереть и снаружи? Нам известно, у кого были ключи от квартиры?

— Супруги, нашедшие тела, утверждают, что ключи были только у них. А еще у дочери, которая недавно умерла. Это, кстати, взволновало их обоих.

— Что у нее тоже были ключи от квартиры? — не понял Петер.

— Нет. Что она умерла от передозировки наркотиков, — пояснил полицейский. — Как видно, они не встречались несколько недель, но им было известно о близких взаимоотношениях дочери и родителей. И что та оказалась наркоманкой, стало для наших свидетелей большой новостью.

Юар и Петер переглянулись.

— Нам нужно обязательно побеседовать с этими супругами, и как можно скорее, — заявил Юар. — Они рядом живут?

— В двух кварталах отсюда, на площади Ванадисплан. Они сейчас дома.

— Тогда быстро дуем туда, — бросил Петер и направился к выходу из квартиры.

— Погоди-ка, — остановил его Юар, — я хочу еще раз хорошенько все тут осмотреть, прежде чем мы уйдем.

Петер в нетерпении остановился посреди гостиной и ждал, пока Юар закончит.

— Вот ты походил по квартире — какое впечатление у тебя о людях, живших здесь? — спросил его Юар.

Петер растерянно огляделся, ошарашенный вопросом.

— Что у них есть деньги, — ответил он.

Юар, стоя напротив него в нескольких метрах, склонил голову набок.

— Верно. А еще?

Его манера говорить действовала Петеру на нервы, он сам не понимал почему. Словно вопросы задевали какой-то неведомый комплекс в его душе.

— Не знаю.

— Попробуй.

Раззадоренный Петер протопал в гостиную, потом в кухню. Оттуда в холл, библиотеку, гостевую комнату и наконец вернулся назад.

— У них нет финансовых проблем, — повторил он. — И деньги у них уже давно. Возможно, достались по наследству. Вид такой, будто они и не живут тут. Не по-настоящему.

Юар выжидал.

— А точнее?

— Здесь почти нет фотографий детей. Только самые ранние. Фотографии на стенах изображают не людей, а пейзажи. Ничего не могу сказать о картинах, но выглядят они дорого.

— Есть ли что-нибудь, что не вписывается в то, что ты сказал, — насчет того, будто дом словно бы необитаем?

— Может быть, спальня. Там у них хотя бы стоят фотографии, очевидно недавно сделанные.

Паркет заскрипел, когда Юар двинулся с места.

— Я рассуждал точно так же, как и ты, — сказал он довольным тоном. — И я вот думаю, что нам это дает? Потому что рядом на Ванадисплан живет другая супружеская пара, утверждающая, что очень хорошо знала эту семью. У меня же складывается впечатление, что жившие в этой вот квартире люди были очень закрытыми и не допускали никого слишком близко. Думаю, нам следует об этом помнить, когда через несколько минут мы будем разговаривать с нашими свидетелями. Этот факт плюс впечатление от квартиры могут означать еще одну вещь.

— Что? — спросил Петер, поневоле заинтригованный рассуждениями Юара.

— Что у них была еще одна квартира, где они чувствовали себя гораздо уютнее и где мы смогли бы составить о них гораздо более полное представление.

* * *

Она живет в странном мире. Мысль об этом приходила уже не в первый раз, но всякий раз неизменно удивляла. Фредрика Бергман упорно повторяла и себе, и другим, что при выборе профессии руководствовалась карьерными соображениями и не собиралась в ней задерживаться надолго. Объяснение этому упорству было простым и жалким: на работе ей было неуютно.

Единственный гражданский специалист среди полицейских в форме и штатском, девушка раз за разом убеждалась, насколько она тут чужая и насколько не ко двору. Странно, вообще-то говоря, — ведь ни в каких иных сообществах она чужой себя не чувствовала. Но теперь, конечно, стало полегче. Особенно в отношениях с Алексом и Петером, которые изменили свое мнение о ней после расследования дела, над которым они все работали прошлым летом. Боевого крещения для всей группы, так сказать.

В то же время Фредрика осознавала, что и сама изменилась с того времени. Теперь она старалась избегать конфликтов. Поначалу ее все что угодно могло вывести из себя, но тяжело протекающая беременность потихоньку отбила у нее охоту спорить и ссориться по любому поводу. Хотя иногда конфликт случался и не по ее вине. Например, совсем недавно, когда она зашла в дактилоскопический отдел уголовной полиции. Она задала один-единственный простой вопрос: не совпали ли отпечатки пальцев неопознанного мужчины, найденного у университета, с чьими-либо отпечатками в их собственной базе данных или в базе данных Миграционного управления.

Вопрос прямо-таки вывел сотрудницу отдела из себя. Неужели Фредрике неизвестно, сколько работы на них свалилось с тех пор, как Гудрун доработалась до психического срыва в прошлом месяце? Или непонятно, что сейчас все силы брошены на расследование дела о байкерской банде?

Фредрика не поняла реакцию женщины, так как не была знакома с Гудрун и ничего не знала о деле байкерских банд. К тому же она сильно сомневалась, что задержка вызвана названными причинами. Скорее всего, сотрудница просто забыла проверить отпечатки пальцев погибшего.

— Это ж надо — вломиться и требовать невесть чего, — кипятилась та, сидя за компьютером. — Сразу видно, что нет ни полицейского опыта, ни понятия о приоритетах!

Фредрика в ответ лишь выразила сожаление, что коллега так занята: пусть позвонит, когда будут результаты, — дело может день-другой подождать. И, поблагодарив, поспешно зашагала к лифтам.

Она сильно прибавила в весе. Мама удивлялась, конечно, какая дочь худенькая на таком большом сроке беременности, но Фредрике в это слабо верилось. Ребенок отчаянно брыкался внутри, сердито колотя маленькими ножками.

— Что, не терпится тебе? — шептала Фредрика, положив руку на живот. — Мне тоже.

Когда родители спросили, планировала ли она эту беременность, Фредрика ответила утвердительно, но не стала вдаваться в детали. Да, ее планы обрели окончательную форму прошлым летом, тем летом с нескончаемыми дождями. Фредрике исполнялось тридцать пять лет, и пришла пора определиться насчет ребенка. Точнее, как относиться к его отсутствию. Особого выбора у нее не было: оставалось либо усыновить ребенка, либо съездить в Копенгаген и решить проблему с помощью искусственного оплодотворения. Или попробовать найти спутника жизни и завести детей естественным путем.

Но это казалось не так-то просто. Шли годы, а у нее так и не получалось завязать ни с кем длительных отношений. После каждого разрыва она возвращалась к Спенсеру, навсегда завязшему в своем браке, в котором ни он не был счастлив, ни его жена.

Лишь находясь в отпуске в датском Скагене, Фредрика решилась затронуть беспокоившую ее тему.

— Я хочу усыновить ребенка, — сказала она. — Я хочу стать матерью, Спенсер. Я пойму, если ты скажешь, что не можешь или не хочешь в этом участвовать, но я не могу с тобой этим не поделиться.

Ответ Спенсера оказался неожиданным. Он разразился длинной сердитой тирадой: как отвратительно лишать детей родины и привозить их в Швецию только ради прихоти стосковавшихся в одиночестве взрослых.

— Ты действительно хочешь участвовать в этом безобразии? — спросил он.

Тут Фредрика не выдержала и разрыдалась:

— А какой у меня выбор? Скажи мне, Спенсер, что мне в таком случае остается делать?

И они принялись подробно обсуждать свои планы.

Фредрика улыбалась. Ребячество, разумеется, но забавно вспомнить, как переполошились родители, узнав о ее затее.

— Фредрика, умоляю, что на тебя нашло? — недоверчиво спрашивала мать. — И кто он вообще, этот твой Спенсер? Давно ты его знаешь?

— Больше десяти лет, — ответила она тогда и посмотрела прямо в глаза матери.

Фредрика сглотнула. Это все беременность и гормоны — нервы никуда не годятся. Она то смеется, то рыдает. Наверное, пора взглянуть на себя со стороны. А то странной ее считают не только в полиции, но и дома.

Она растерянно потянулась за протоколом, составленным на месте происшествия, где был обнаружен неустановленный мужчина. Документов, подтверждающих личность, при себе нет. В розыск никем не объявлялся. Личные вещи практически отсутствуют. Согласно заключению врача, осмотревшего труп в больнице, никаких повреждений, указывающих на насильственные действия, на теле нет. Впрочем, вскрытие и судмедэкспертиза еще впереди.

Фредрика посмотрела на лежавший перед ней пакет с личными вещами мужчины. Листок бумаги, исписанный арабскими буквами. Золотая цепочка. Завернутое в бумагу кольцо с черным камнем. Еще бумажка, свернутая в маленький твердый шарик, — ей пришлось повозиться, чтобы его развернуть. Снова арабская вязь. И еще карта, тоже скомканная, — план города. Похоже, страница, вырванная из старой телефонной книги. Фредрика наморщила лоб. План изображал центр Упсалы. На полях тоже было что-то написано по-арабски.

Усталость, то и дело парализующая мозг, немного уступила. Фредрика задумалась, как поступить дальше. Вряд ли это что-то даст, но проверить все же стоит. Она вышла в соседний кабинет к Эллен.

— Кто смог бы перевести мне арабский текст? — спросила она.


Алекс Рехт решил сам ответить на звонок настоятеля церкви в Бромме. Они обменялись вежливыми фразами, после чего священник объяснил цель своего звонка:

— Дело касается Якоба Альбина, найденного вчера мертвым.

Алекс ждал.

— От имени церкви я бы хотел сообщить, что мы готовы оказать вам любое содействие, в котором вы нуждаетесь. Любое. Это неслыханная потеря для нас. И непостижимая.

— Понимаю, — ответил Алекс. — Вы общались с покойным и в частной жизни?

— Нет, — отозвался настоятель. — Но в приходе его очень ценили. И Марью тоже. Таких людей никто нам не заменит.

— Мы не могли бы приехать к вам сегодня в течение дня? — поинтересовался Алекс. — Мы бы хотели опросить по возможности максимальное количество людей, близко знавших супругов Альбин.

— Я к вашим услугам в любое время, — с готовностью ответил настоятель.

Закончив разговор, Алекс подумал, не позвонить ли отцу. Мысль эта в последнее время приходила ему все реже, а сейчас единственным поводом для звонка было то, что дело имеет прямое отношение к церкви. Отец Алекса, как и его младший брат, были пасторами шведской церкви. Алексу в свое время пришлось серьезно побороться с родителями, чтобы отстоять собственный выбор профессии. Ведь все старшие сыновья в роду уже много поколений подряд были священниками.

В конце концов отец сдался. Служба в полиции — это ведь тоже своего рода призвание.

— Я буду полицейским, потому что ни с чем другим так хорошо не справлюсь, — заявил Алекс.

Этими словами он победил отца.

На столе зазвонил телефон. На душе потеплело, когда в трубке послышался голос жены Лены, хотя в последнее время он и тревожил комиссара. В ее голосе слышалась то тревога, то боль. Жена переживала, но не говорила из-за чего.

— Ты сегодня поздно вернешься? — спросила она.

— Думаю, нет.

— Не забудь, что тебе надо к врачу по лечебной физкультуре.

Алекс вздохнул.

— Конечно не забуду, — ответил он раздраженно.

Они обсудили меню на ужин, поговорили о новом парне их дочери, который выглядит как рокер, а разговаривает как депутат риксдага. Провальный вариант, подытожил Алекс, рассмешив жену.

Ее смех продолжал звучать у него в ушах, когда комиссар уже положил трубку.

Алекс посмотрел на свои руки, покрытые рубцами. Их изуродовал огонь прошлым летом, когда его группа вела ужаснейшее дело о пропавшей девочке. Ребенок был похищен, а позже найден убитым. Охота на преступника заняла в общей сложности меньше недели, но по своей интенсивности стала беспрецедентной за всю его карьеру. Пожар в квартире убийцы был страшным финалом всей цепочки чудовищных преступлений.

Алекс согнул и разогнул пальцы, один за другим. Врачи обещали, что со временем кисти обретут прежнюю подвижность, и к суставам правда постепенно возвращалась гибкость. Сам пожар Алекс уже почти не помнил и был рад этому. Никогда раньше он столько не сидел на больничном, а когда выписался, они поехали с Леной в Южную Америку навестить сына.

Он, как всегда, усмехнулся, вспоминая о поездке. Вот уж где не полиция, а сущий бардак!

Телефон снова зазвонил. К его большому удивлению, его разыскивала Маргарета Берлин, заведующая отделом кадров.

— Алекс, нам надо поговорить о Петере Рюде, — твердо сказала она.

— Да? — удивился он. — А в чем дело?

— В рогаликах.

* * *

Он уже несколько дней находился в Швеции, однако страны еще толком не видел. Из Арланды он, согласно инструкциям, автобусом доехал до центра города, затем сел на скамейку недалеко от магазинчика «Прессбюро» и стал ждать.

Женщина пришла лишь спустя полчаса. Она выглядела совсем не так, как он себе представлял. Она была гораздо ниже ростом и темнее, чем шведки в его представлении. И еще на ней был мужской костюм — брюки вместо юбки.

Он растерялся, не зная, что сказать.

— Али? — обратилась к нему женщина.

Он кивнул.

Женщина огляделась, сунула руку в сумочку и протянула ему мобильный телефон. Он испытал такое облегчение, что чуть не зарыдал. Передача телефона была сигналом, которого он ожидал, знаком, что он пришел в правильное место.

Ватными пальцами он положил телефон в карман, одновременно пытаясь нащупать другой рукой паспорт в кармане рубашки. Женщина энергично кивнула, когда он протянул ей паспорт, и быстро пролистала документ.

После чего знаком приказала следовать за ней.

Через здание центрального автовокзала она провела его на улицу, заполненную автомобилями. Налево от входа он увидел огромное количество велосипедов, чего раньше никогда не видел на автовокзалах. Должно быть, шведы много ездят на велосипедах.

Женщина нетерпеливо подозвала его, указала на свою машину и жестом велела сесть рядом с водительским местом. Мороз оказался сильнее, чем он ожидал, но в машине было тепло.

Они молча ехали через город. Али решил, что она не говорит по-арабски, а сам он не владел английским. Он смотрел в окно во все глаза, запоминая все, что видел. Повсюду вода и мосты. Невысокие здания, и гораздо тише, чем в других городах, которые он видел. И куда подевались уличные торговцы?

Четверть часа спустя женщина припарковалась в пустынном квартале и жестом велела ему выйти из машины. Они вошли в один из невысоких кирпичных домов и поднялись на третий этаж. Ей пришлось использовать три разных ключа, чтобы отпереть три разных замка на двери. Наконец, открыв дверь, она первой вошла в квартиру. Он вошел следом, склонив голову.

Пахло хлоркой и застарелым куревом. И еще свежей краской. Квартира была небольшая, и Али решил, что когда приедут остальные члены его семьи, то ему дадут большую квартиру. В груди больно кольнуло, когда он подумал про жену и детей. Остается надеяться, что с ними все в порядке и что они справятся без него, пока он не получит вид на жительство. Его человек обещал, что все произойдет быстро, что вид на жительство дадут, как только он выполнит свои обязательства перед теми, кто оплатил его побег.

Женщина показала ему маленькую спальню и гостиную. Холодильник был наполнен продуктами, в кухонных шкафах стояли кастрюли, тарелки и другая кухонная утварь. Али в жизни ничего не готовил, но это беспокоило его в последнюю очередь. Женщина вручила ему сложенный вдвое лист бумаги, повернулась на каблуках и покинула квартиру. Больше он ее никогда не видел.

Прошло три дня.

В теле затаилось беспокойство. В сотый раз он перечитывал листок бумаги с арабским текстом, который передала ему женщина:

Али, это твое первое жилище в Швеции. Надеюсь, что поездка прошла благополучно и тебе тут хорошо. Мы постарались предусмотреть все, что может тебе понадобиться. Пожалуйста, никуда не выходи, пока мы с тобой не свяжемся.

Али вздохнул и закрыл глаза. Ясное дело, он никуда не выйдет из квартиры — он тут заперт. Слезы обжигали глаза — он плакал впервые с тех пор, как перестал быть мальчишкой. Телефона в квартире не было, а мобильник, полученный от женщины, не подавал признаков жизни. Телевизор показывал программы на языках, которые он не понимал. «Аль-Джазиры» среди каналов не оказалось. Компьютера он тоже не заметил. Окна не открывались, вытяжка над плитой не работала. Он выкурил несколько пачек сигарет и не знал, что станет делать, когда они закончатся.

Были и другие вещи, которые заканчивались. Он допил молоко и сок. Он съел практически весь хлеб из морозилки, потому что ему было неохота готовить. Котлеты в пластиковой упаковке покрылись серым налетом, а когда он решил почистить картошку, та оказалась зеленой.

Али прислонился головой к окну, барабаня длинными пальцами по стеклу.

«Скоро все закончится, — повторял он себе. — Скоро они вернутся, чтобы я смог выполнить договор».

* * *

Звонок Алекса оказался неожиданным. В двух словах шеф объяснил Фредрике, что Петера вызвали в Управление и что ей теперь придется ехать вместе с Юаром допрашивать пожилую пару, обнаружившую супругов Альбин.

Они сидели вчетвером и пили кофе. В больших креслах вокруг маленького восьмиугольного стола из неизвестного Фредрике дерева. Они с Юаром и супруги, накануне вечером обнаружившие своих друзей застреленными. Элси и Свен Юнг, оба родились в середине сороковых и несколько лет назад вышли на пенсию. Оба выглядели настоящими пенсионерами, хотя лет им было не так и много. «Может, так бывает, когда перестаешь работать и начинаешь сидеть целыми днями дома», — думала Фредрика.

— Вы всегда жили по соседству с Альбинами? — начала Фредрика.

Элси и Свен переглянулись.

— Да, — ответил Свен, — раньше у нас в Бромме были дома рядышком, а потом, с разницей в пару лет, и мы, и они переехали в центр — когда дети стали жить отдельно. Но мы не нарочно, просто так получилось. Мы часто смеялись вместе с ними, как иногда случай управляет ходом событий.

Он скривил рот в улыбке, но темные его глаза не улыбались.

Фредрика подумала, что в молодости он, видимо, был красавцем. Резкие черты лица, как у Алекса Рехта, седые волосы, когда-то, по всей видимости, каштановые. Рослый, в отличие от миниатюрной Элси.

— Как вы с ними познакомились? — поинтересовался Юар.

Фредрика отметила, что нередко вздрагивает от голоса Юара. Голоса человека, которому словно бы все на свете интересно. И одновременно такого корректного. Петер за глаза называл его занудой. Но сама она так не считала.

— Благодаря церкви, — ответила Элси. — Якоб ведь был священником, как и Свен. Марья — кантором. А я дьякониссой.

— Значит, вы служили в одном приходе? Как долго?

— Почти двадцать лет, — с гордостью заявил Свен. — Мы с Элси раньше служили в Карлстаде, а когда дети пошли в старшие классы школы, мы переехали в Стокгольм.

— Значит, ваши дети тоже общались? — спросила Фредрика.

— Нет, — помедлив, ответила Элси, почему-то не глядя на мужа, — нельзя сказать, чтобы они общались. Девочки Марьи и Якоба были несколько младше наших мальчиков, они никогда не учились вместе. Разумеется, они встречались на семейных мероприятиях и в церкви. Но друзьями я бы их не назвала.

Но почему, удивилась Фредрика. Мальчики ведь совсем ненамного старше! Но решила пока не развивать эту тему: она заметила, что Элси чуть покраснела.

— Что вы можете рассказать о Якобе и Марье? — Юар чуть улыбнулся. — Я понимаю, все это невыносимо тяжело для вас, и я знаю, что вы уже отвечали на подобные вопросы другим полицейским, до того, когда мы подключились к расследованию. Но мы с Фредрикой были бы вам тем не менее крайне признательны, если бы смогли обсудить с вами некоторые вещи.

Элси и Свен молча кивнули. Что-то в их жестах настораживало Фредрику. Какая-то скованность и нарочитость. Фредрика ни на минуту не допускала, что эта супружеская чета могла быть замешана в преступлении, но что-то они утаивают — ей это стало ясно еще до начала самого допроса.

— Якоб и Марья были крепкой семьей, — твердо сказала Элси. — Образцовый брак. Две прекрасные дочери, каждая замечательна по-своему.

Фредрика незаметно моргнула Юару. «Образцовый брак» — как это понимать?

— Они начали встречаться совсем молодыми? — спросил Юар.

— Да, ему было семнадцать, а ей шестнадцать, — отвечала Элси. — По тем временам — скандал. Но потом они поженились и завели детей, и все забылось.

— Но это произошло задолго до нашего знакомства с ними, — вставил Свен. — Мы знаем лишь то, что Якоб и Марья нам сами рассказывали.

— Вы были близкими друзьями? — осторожно поинтересовалась Фредрика.

И убедилась, что попала в яблочко. Свен и Элси заерзали.

— Бесспорно, мы были близкими друзьями, — сказал Свен. — У нас были, к примеру, ключи от квартир друг друга. Из практических соображений — мы же всегда жили рядом.

«Но…» — мысленно продолжила Фредрика. Дальше напрашивалось некое «но».

Она выжидала.

Это «но» произнесла Элси.

— Но раньше мы были гораздо ближе, — глухо сказала она.

— Что-то случилось? — как ни в чем не бывало поинтересовался Юар.

Элси поникла.

— Да нет. Как вам сказать? Мы просто как-то разошлись, что ли. Такое случается не только в молодости.

Свен поспешно кивнул, пожалуй, слишком поспешно, словно Элси сказала что-то очень удачное, хотя вовсе не обязательно правду.

— В последние годы у нас сложился разный круг знакомств, — продолжал он с видом почти радостным — оттого, что слова давались ему так легко. — А поскольку мы с Элси вышли на пенсию, церковь нас больше не объединяла.

— Но вчера вас все же пригласили на ужин? — полюбопытствовала Фредрика.

— Да, конечно, иногда мы все же общались, — ответила Элси.

После чего разговор естественным образом перешел на события вчерашнего вечера. Супруги несколько раз звонили в дверь, потом стучали и колотили. Потом ждали и снова стучали в дверь. Звонили по домашнему телефону и на мобильные. Но никто не отвечал.

— У меня возникло предчувствие, — произнесла Элси дрожащим голосом. — Ощущение, что произошло что-то ужасное. Я не знаю, откуда эти мысли взялись, но я настояла на том, что надо войти в квартиру, воспользовавшись нашими ключами. Свен сказал, что я просто все себе напридумывала, что надо вернуться домой и подождать. Но я не сдавалась — я сказала, что все равно войду в квартиру, даже если он вернется домой.

Элси переспорила мужа, и они открыли дверь собственным ключом.

— А почему у вас были с собой их ключи? — спросила Фредрика.

Свен вздохнул.

— Потому что я считаю ключи ценной вещью, которую всегда следует иметь при себе, — почти сердито ответила Элси и с укоризной посмотрела на Свена.

— То есть вы всегда носите с собой все возможные ключи? — спросил Юар и обезоруживающе рассмеялся.

— Ну разумеется, — ответила Элси.

— От нашего дома, от дома младшего сына, от лодки, — перечислял Свен, покачивая головой.

Юар подался вперед:

— Что вы подумали, когда нашли супругов Альбин?

Повисло молчание.

— Мы решили, что кто-то их застрелил, — прошептала Элси. — Мы выбежали из квартиры и немедленно позвонили в полицию.

— Вам известно, что полиция нашла прощальную записку? — попыталась прощупать почву Фредрика.

У Элси слезы выступили на глазах — впервые с начала беседы.

— Сколько мы знаем Якоба, он все время мучился со своей болезнью. Но он никогда не совершил бы подобного безумия, застрелить Марью и потом самого себя… Никогда!

Свен кивнул:

— Якоб был человеком церкви, он никогда не предал бы своего Господа таким образом.

Юар водил пальцами по кофейной чашке.

— Всем нам хочется думать, будто мы знаем наших друзей вдоль и поперек, — сдержанно заметил он. — Но в данном деле есть некие очень серьезные обстоятельства, на которые мы не можем закрывать глаза.

К удивлению Фредрики, Юар поднялся и начал медленно расхаживать по комнате.

— Первое. Яков Альбин страдал от хронической депрессии. Несколько раз его лечили электрошоком. Второе. Якоб принимал психотропные препараты. Мы нашли таблетки и рецепт в квартире. Третье. Всего несколько дней назад ему стало известно, что их старшая дочь умерла от передозировки наркотиков. — Юар сделал паузу. — Можем ли мы действительно исключить вариант, что он сошел с ума от горя и застрелил свою жену, а после и себя, чтобы положить конец страданиям?

Элси энергично покачала головой.

— Неправда! — воскликнула она. — Все неправда! Чтобы Лина принимала наркотики? Я знаю эту девочку с детства, я могу поклясться на Библии, что она в жизни никогда не приближалась к подобной дряни.

Свен снова кивнул:

— Для нас, знавших семью Альбин десятки лет, это звучит весьма странно.

— Но ведь во всех семьях есть свои тайны и проблемы? — попыталась вставить Фредрика.

— Да, но не такие, — уверенно заявила Элси. — Если бы кто-нибудь из девочек принимал наркотики или пил, мы бы знали об этом.

Фредрика и Юар, переглянувшись, решили сменить тему. Дочь Альбинов мертва, и добавить тут нечего. А о состоянии здоровья Якоба лечащий врач наверняка может рассказать лучше, нежели пожилые друзья семьи.

— Хорошо, — сказала Фредрика. — Если не принимать во внимание напрашивающуюся версию — что убийцей был Якоб, — то кто тогда мог это сделать?

Стало тихо.

— Были ли у Якоба и Марьи враги?

Элси и Свен удивленно переглянулись, явно не ожидая такого вопроса.

— Мы с вами знаем, что они мертвы, — мягко продолжил Юар. — Но если убийца не Якоб, то кто? Не были ли Альбины замешаны в какой-нибудь конфликт?

Супруги оба покачали головой, глядя в пол.

— Мы ничего такого не знаем, — слабым голосом произнесла Элси.

— Якоб был известен своим активным участием в дискуссиях по проблеме беженцев, — предположила Фредрика. — Не возникало ли у него сложностей из-за этого?

Свен выпрямился в кресле. Элси поправила седую прядь, упавшую на ее бледную щеку.

— Нет, мы никогда не слышали ничего подобного, — отозвался Свен.

— Но это была проблема, которой он активно занимался, не так ли?

— Да, весьма. Его мать эмигрировала из Финляндии и осталась здесь. Он и себя считал отчасти беженцем.

— В чем конкретно заключалась его деятельность? — поинтересовался Юар, наморщив лоб и снова сев в кресло.

Взгляд Элси забегал, словно она не знала, как ей следует ответить.

— Ну, он был активным членом всяких организаций, — собралась с духом она. — Выступал перед разными аудиториями с лекциями. У него был дар убеждения, который и во время лекций проявлялся не меньше, чем во время проповедей.

— Люди церкви иногда прячут беженцев, — продолжал Юар неожиданно жестким тоном — Фредрика даже удивилась. — Якоб Альбин также занимался этим?

Свен отпил кофе, прежде чем ответить, Элси молчала.

— Наверняка не знаю, — промолвил он наконец, — но такие слухи ходили.

Фредрика покосилась на часы, а затем на Юара. Напарник кивнул.

— Спасибо, что нашли для нас время, — сказал он и положил визитную карточку на стол. — Боюсь, у нас наверняка будут причины обратиться к вам снова.

— Конечно, пожалуйста, — поспешила с ответом Элси. — Для нас очень важно — помочь вам.

— Спасибо, — поблагодарила Фредрика и последовала за Юаром в коридор.

— Кстати, не знаете, как нам найти их другую дочь, Юханну? Мы ее отчаянно ищем — не хочется, чтобы она узнала о смерти родителей из газет, — сказал Юар.

Элси заморгала, раздумывая.

— Юханна? Наверное, в очередной заграничной поездке.

— У вас, случайно, нет ее мобильного?

Элси поджала губы и покачала головой.

Полицейские уже оделись и собирались уходить, как Элси вдруг спросила:

— Почему они не отменили?

Фредрика остановилась в полуметре от двери.

— Простите?

— Если их девочка только что скончалась от передозировки, — сказала Элси напряженным голосом, — то почему они не отменили ужин? Я разговаривала с Марьей вчера утром, и она показалась мне такой же веселой и уравновешенной, как всегда. Якоб где-то в другой комнате играл на кларнете, тоже как обычно. Почему они вели себя таким образом, если знали, что умрут всего лишь через несколько часов?

Бангкок, Таиланд

К тому времени, как мрак накрыл Бангкок черным одеялом, она сдалась. Она побывала как минимум в трех интернет-кафе, наивно надеясь, что заработает хоть один из двух ее почтовых ящиков, но каждый раз ее попытки заканчивались неудачей. Компьютер сообщал ей раз за разом, что она либо неправильно написала адрес, либо неверно набрала пароль, и предлагал попробовать еще раз.

Обливаясь потом, она брела по улицам Бангкока. Разумеется, это просто совпадение. В «Тай Эйруэйз» наверняка не смогли найти ее билет из-за какого-нибудь сбоя в системе. То же самое и с почтой, рассуждала она. Наверняка какая-то серьезная неполадка с серверами, завтра все заработает.

Но все равно ей было не по себе. Внутри все сжалось в тугой, болезненно пульсирующий узел. Она ведь приняла все меры предосторожности, которые требовал ее проект. Лишь несколько людей знали об этой ее поездке, а об истинной цели и того меньше. Разумеется, отец знал. Она прикинула — в Швеции сейчас около часу дня. Скользкой от пота рукой она нашарила в кармане мобильный телефон, для которого в первый же день купила таиландскую сим-карту.

Телефон затрещал, машины громко гудели, а люди пытались перекричать все звуки, которыми вибрировал Бангкок. Она прижала телефон к одному уху, зажав пальцем другое. Раздался единственный сигнал, после чего неизвестный женский голос сообщил ей, что набранного номера больше не существует, а переадресация невозможна.

Она остановилась посреди улицы, прохожие натыкались на нее спереди и сзади. Сердце бешено колотилось, по коже лился пот. Она позвонила снова. И снова.

Недоверчиво она смотрела на телефон и решила позвонить на телефон матери. Сразу же включился автоответчик. Она не стала оставлять сообщение, зная, что мать мобильным в принципе не пользуется. Вместо этого она попыталась позвонить на домашний телефон родителей. Закрыв глаза, она представила себе: вот звонит телефон в библиотеке и коридоре и родители, как обычно, бегут к обоим аппаратам. Обычно папа успевал первым.

Послышались гудки. Один, два, три гудка. После этого равнодушный женский голос сообщил ей, что данный абонент отключен, а информация о переадресации также отсутствует.

Как все это прикажете понимать?

Она не помнила ни одного случая, когда ей действительно было страшно. Но на этот раз защититься от исподволь подбирающейся тревоги не удавалось. Безуспешно она искала логическое объяснение тому, что не могла дозвониться до родителей. Версия, что родителей просто нет дома, не годится. Абонент отключен. С чего бы родителям взять и отказаться от телефона, не сообщив ей? Она пыталась сохранить спокойствие. Надо немного поесть и попить, может быть, немного поспать. У нее выдался длинный день, и предстоит решить, как вернуться в Швецию.

Она крепко сжала телефон. Кому еще она могла позвонить? Учитывая, что список людей, которых она посвятила в свои планы и рассказала, где находится, довольно короток, кандидатов оказалось не так много. К тому же у нее нет их номеров — это все друзья отца. Ей было известно, что большинство из них свои номера скрывает, чтобы никто беспокоил их в свободное время. Слезы подступали к глазам. От тяжелого рюкзака начала ныть спина. Уставшая от страха, она побрела обратно к гостинице.

Но все же оставался кое-кто, кому она могла бы позвонить. Лишь бы услышать, что все в порядке, лишь бы дозвониться до родителей. Но все же она колебалась. Прошло много лет с тех пор, как они отдалились друг от друга, и она слышала, что дела у него сейчас еще хуже, чем тогда. С другой стороны, у нее больше нет выбора. Она решилась в тот самый момент, когда остановилась перекусить куриным шашлыком у торговца на улице.

— Привет, это я, — сказала она с облегчением, услышав хорошо знакомый голос. — Мне нужна помощь в одном деле.

И добавила про себя: «Кто-то пытается отрезать меня от мира».

Стокгольм

Алекс Рехт собрал следственную группу в «Логове» сразу после обеда. Фредрика проскользнула в дверь в последнюю минуту. Алекс заметил, что она выглядит несколько бодрее, чем обычно. На Петера он старался не глядеть. Он еще не сообщил ему, почему его вызывали в Управление, лишь передал через Эллен, чтобы Петер проверил сведения по делу супругов Альбин, поступившие по телефону. Пока что немногочисленные — ни телевидение, ни газеты еще не сообщили об этой трагедии.

— Итак, — начал Алекс, — что у нас есть?

Фредрика и Юар переглянулись, затем Юар посмотрел на Петера, тот молча кивнул. Юар вкратце пересказал, к чему они пришли за день, закончив рассказ отчетом о беседе с супругами Юнг, уверенными, что их друзья стали жертвами убийцы.

— Значит, они настаивали на этом, даже когда вы с ними разговаривали? — сказал Алекс и откинулся назад в кресле.

— Да, — ответила Фредрика. — И у них есть для этого одно существенное основание.

Алекс ждал.

— Они пришли к Марье и Якобу, чтобы вместе поужинать. Почему ужин не был отменен, если они только что узнали, что их дочь умерла?

Алекс выпрямился.

— Это серьезное соображение, — сказал он, наморщив лоб. — Хотя, согласно записке, о случившейся трагедии знал только Якоб. Неудивительно, что Марья говорила по телефону как ни в чем не бывало.

— Хотя они вообще поставили под сомнение всю эту историю с дочерью, — добавил Юар. — А насчет того, знала ли Марья, что ее дочь погибла, мы судить пока не можем.

— Это ведь, наверное, легко проверить? — спросил Алекс с сомнением в голосе. — В смысле факт смерти дочери.

— Конечно, — отозвалась Фредрика. — Мы получили копии свидетельства о смерти, а также медицинского заключения из Дандерюдской больницы. Очевидно, она умерла по причине передозировки наркотиков, согласно заключению, она употребляла их много лет. Персонал больницы вызвал полицию, но оснований подозревать, что ее смерть была вызвана чем-то иным, не оказалось, и дальнейших следственных действий предпринято не было. Однако мы не знаем, кто сообщил родителям о смерти дочери. Судя по всему, в их кругу никто не знал, что она была наркоманкой.

— Любопытно еще и то, что чета Юнг отдалилась от Альбинов в последние годы, — сменил тему разговора Алекс. — Они рассказали почему?

— Ну-у… — Фредрика замялась. — Там явно было что-то, о чем им не хотелось откровенничать, но мне кажется, к делу это отношения не имеет.

В комнате стало тихо. Фредрика тихонько кашлянула, и ассистентка, Эллен Линд, что-то записала в блокноте.

— Так, — кивнул Алекс. — А как вы собираетесь работать дальше? Лично я не успокоюсь, пока мы не опросим большинство друзей и знакомых семейства Альбин. Плохо будет, если мы не найдем других свидетельств, кроме мнения супругов Юнг насчет того, стрелял Якоб Альбин или нет и злоупотребляла ли покойная дочь наркотиками. — Он раздраженно тряхнул головой. — Что еще нам известно о смерти дочери? — нахмурился он. — Там нет никаких странностей?

— У нас не было времени внимательнее ознакомиться с причинами ее смерти, — подал голос Юар. — Но я думал, простите, мы думали заняться этим сегодня во второй половине дня. Если посчитаем, что для этого есть основания.

Алекс постучал карандашом по столу.

— Я бы предложил вам кое-что другое. Фредрика, чем ты занята сегодня?

Фредрика заморгала, словно проспала все собрание.

— Я хотела отдать на перевод несколько бумажек, тех, о которых я говорила. А так — больше ничего у меня нет.

— Бумажек? — недоверчиво переспросил Петер, больше для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Мужчина, которого сбила машина около университета, при себе имел несколько клочков бумаги, скатанных в шарики. На них что-то написано по-арабски.

— Раз уж мы все равно заговорили об этом деле, — сказал Алекс и посмотрел на Фредрику, — есть ли у нас на этом этапе расследования основания подозревать намеренное преступление?

— Нет, — ответила Фредрика. — Во всяком случае, на основании предварительных выводов врачей. Вскрытие будет произведено позже.

Алекс кивнул.

— Насколько я знаю тебя, вряд ли ты будешь заниматься этим весь вечер. Может, разберешься с причиной смерти дочери Альбинов и напишешь нам подробный рапорт — просто чтобы все расставить по местам? Не думаю, что найдется что-нибудь неожиданное, но для порядка надо бы эту тему проработать основательнее.

Фредрика осторожно улыбнулась, не смея глядеть в сторону Юара. Вдруг он такой же, как и Петер, не терпит, когда его обходят? Она еще не составила себе толком мнения о нем, но впечатление он производит хорошее. Очень хорошее. Беглый взгляд в его сторону успокоил ее. Казалось, его это совершенно не беспокоит. Похоже, первое впечатление ее не обмануло.

— Конечно, я займусь делом о смерти их дочери, — согласилась она. — Но, боюсь, сегодня я не смогу надолго остаться.

— Этого и не нужно, можешь продолжить завтра утром, — поспешил добавить Алекс.

Петер ловил его взгляд, пытаясь угадать, что ожидает его самого.

Алекс чувствовал, как закипает от злости.

— Мы с Юаром съездим в церковь, где служили Альбины, — сообщил он, пару раз сглотнув. — Утром мне позвонил настоятель, он готов оказать нам всяческое содействие. Мы поговорим с ним и после решим, как нам поступить дальше: есть ли у нас основания подозревать, что в деле замешан кто-то еще или же Якоб Альбин и был единственным преступником. И будем молить Бога, чтобы до конца дня нам удалось найти их дочь Юханну.

Петер уставился на Алекса.

— А что я буду делать? — спросил он, стараясь не выдать голосом обиды.

У него не получилось.

— Тебе следует явиться к начальнице отдела кадров в два часа, — глухо сказал Алекс. — И на твоем месте я бы не опаздывал.

У Петера заныло сердце.

— Что-нибудь еще? — спросил Алекс.

Поколебавшись, Юар все же сказал:

— У нас сложилось впечатление, что эта квартира не была их домом.

— Что? — удивился Алекс.

Юар покосился на Петера, который сидел, сжав челюсти и уставившись в стену.

— Я же говорю — это только ощущение, — объяснил Юар. — Дом удивительно безликий, словно каждый его квадратный метр там обставлен только с представительскими, так сказать, целями.

— Нам придется разобраться с этим, — ответил Алекс. — Дачные домики и прочее не обязательно должны быть записаны на родителей. С таким же успехом их могли зарегистрировать на одну из дочерей. Фредрика, не возьмешь на себя и это, раз уж взялась?

После чего объявил, что совещание закончено.


Ровно в два часа Петер явился к начальнице отдела кадров, Маргарете Берлин, не ожидая ничего хорошего. Он не мог забыть строгий взгляд Алекса. Пару минут ему пришлось подождать за дверью.

— Заходи и закрой дверь, — сказала Маргарета Берлин своим неподражаемо сиплым голосом — результат, скорее всего, злоупотребления виски и все более громкого opa на подчиненных по мере продвижения по карьерной лестнице.

Петер поспешно сделал, что велено. Он испытывал бесконечное уважение к этой высокой плотной женщине на столом. Волосы Маргареты были очень коротко подстрижены, но ей все равно удавалось выглядеть женственно. Своей большой рукой она указала ему на стул напротив.

— Анна-Карин Ларссон — тебе знакомо это имя? — спросила она так резко, что Петер вздрогнул.

Он покачал головой и сглотнул.

— Нет, — ответил он и смущенно кашлянул.

— Не знаешь? — переспросила Маргарета чуть мягче, хотя глаза ее все еще были темным от гнева. — Так я и думала.

Она выдержала паузу.

— Но зато тебе нравятся рогалики?

Петер собрался уже перевести дух: если у нее нет на него ничего, кроме той дурацкой истории, то скоро его отпустят на все четыре стороны. Но кто такая эта Анна-Карин Ларссон, он все еще не знал.

— Ах, вот в чем дело, — сказал Петер и чуть улыбнулся: этим приемом он пользовался, чтобы смягчать сердца женщин любого возраста. — Если ты меня вызвала из-за шутки с рогаликами, то сразу скажу: я ничего такого не имел в виду.

— Да ну? Это, конечно, обнадеживает, — сухо заметила Маргарета.

— Нет, правда, — повторил он и развел руками. — Если кого-нибудь в кафетерии обидело, что я выразился немного… ну… как сказать, — вульгарно, — то я, разумеется, прошу прощения.

Маргарета посмотрела на него через стол. Он не отвел взгляда.

— Немного вульгарно? — переспросила она.

Петер растерялся:

— Может, излишне вульгарно?

— Да уж. Можно сказать, крайне вульгарно. И очень печально, что Анне-Карин пришлось терпеть такое поведение всего лишь через три недели, как она начала работать у нас.

Петер дернулся. Анна-Карин Ларссон. Вот как, значит, ее зовут, эту очаровательную аспирантку, перед которой он опозорился.

— Я, разумеется, разыщу ее и извинюсь, — затараторил он, запинаясь. — Я…

Маргарета остановила его жестом:

— Само собой, извиниться придется, — веско произнесла она. — Это настолько очевидно, что даже не обсуждается.

Черт побери. Значит, эта кукла распустила нюни и первым делом побежала жаловаться начальству. Маргарета словно прочла его мысли:

— Нет, это не Анна-Карин мне рассказала.

— Не она? — переспросил недоверчиво Петер.

— Нет. Кое-кто еще нашел твое поведение возмутительным. — Маргарета подалась вперед, лицо ее теперь выражало озабоченность. — Петер, с тобой все в порядке?

Вопрос застал Петера врасплох. Маргарета решительно покачала головой, как бы отвечая сама себе.

— Это должно прекратиться, Петер, — произнесла она громко и отчетливо, словно разговаривая с ребенком. — Мы с Алексом знаем, что в последние восемнадцать месяцев дела у тебя так себе. За тобой уже и так много всяких проколов числится, а сегодняшняя выходка стала последней каплей.

Петер чуть не рассмеялся и демонстративно поднял обе руки:

— Но постой-ка…

— Хватит! — заорала Маргарета и хлопнула ладонью по столу с такой силой, что даже пол, показалось Петеру, завибрировал от удара. — Хватит уже. Я хотела вмешаться, еще когда ты напился на рождественской вечеринке и ущипнул Элин за зад, но решила, что вы и без меня разберетесь. Я думала, ты сам понял, что перешел границу. Но, очевидно, ты ни черта не понял.

В кабинете стало тихо, и Петер физически ощутил, как его возражения громоздятся друг на друга, превращаясь в рвущийся из тела крик. Все это ведь сплошная несправедливость! Петер был готов задушить гада, который наябедничал этой стерве о рогаликах.

— Я позаботилась о том, чтобы добыть тебе абонемент на лекции о равноправии полов, они должны открыть тебе глаза на некоторые вещи, Петер. — Увидев его реакцию, Маргарета поспешно добавила: — Мое решение не обсуждается. Ты пойдешь на эти лекции, иначе я передам это дело в более высокие инстанции. Кроме того, ты проконсультируешься с психологом из медицинского центра, к которому мы прикреплены.

Петер открыл рот и снова закрыл его, красный как рак.

— Мы как работодатели не можем закрывать глаза на подобное поведение, — заявила она категоричным тоном и положила перед ним лист бумаги. — Полиция точно не место для супружеских измен. Вот тебе даты и время лекций и консультаций. Будь любезен.

Сначала он решил, что не возьмет эту бумажку, а предложит этой бабе засунуть ее себе в толстую задницу. Но вспомнил, что Алекс тоже знает о злосчастных рогаликах и, похоже, также находится в этом заговоре против него. Петер сжал кулак, так что костяшки побелели, другой рукой рывком схватил листок.

— Что-нибудь еще? — едва выдавил он из себя.

Маргарета покачала головой:

— Пока нет. Но я намерена пристально наблюдать, как ты обращаешься с коллегами. Постарайся отнестись к этому как к новому старту, ко второму шансу. Воспользуйся моментом и сделай выводы. Прежде всего из консультаций с психологом.

Петер кивнул и вышел из кабинета, уверенный, что останься он еще на секунду, то прибил бы эту чертову бабу.

* * *

Алекс Рехт и Юар Салин молчали всю недолгую дорогу, пока ехали из Управления на Кунгсхольмене в церковь Броммы, где работали Марья и Якоб Альбин. Настоятель Рагнар Винтерман обещал встретить их в половине третьего у приходского дома.

Алекс думал о Петере. Он понимал, что жестко поговорил с ним на совещании в «Логове», но, с другой стороны, а что оставалось делать? Случай с рогаликами вышел хоть и дурацким, но совершенно неприемлемым, свидетельствующим о неадекватности одного из сотрудников, пользующихся доверием работодателя. Алекс знал, что у Петера уже давно были некоторые сложности на личном фронте. Понятно, что это влияет на отношение Петера к коллегам, и, если бы парень хоть раз признал, что повел себя некрасиво, можно было бы еще потерпеть. Но этого не случалось. Петер продолжал создавать все более и более стыдные ситуации, позоря своего работодателя в глазах других сотрудников.

Других сотрудниц.

Алекс подавил вздох. Кроме всего прочего, Петер начисто лишен чувства уместности. Сейчас, когда под вопросом само существование следственной группы, скандалы им точно не нужны. Хватит и того, что единственный гражданский специалист, к тому же женщина, оказалась вынуждена уйти на неполный рабочий день по причине тяжело протекающей беременности — по мнению Алекса, из-за переутомления. Он был более чем благодарен, когда Фредрика наконец-то сдалась и согласилась на частичный больничный, подкрепленный солидной справкой от врача.

Одновременно в группу пришло пополнение в лице Юара. Конечно, ненадолго, но тем не менее: решение о назначении его к ним все же означает, что с их группой еще не все покончено. Алекс тут же оценил Юара как необычайно талантливого следователя. Кроме того, в отличие от Петера и Фредрики, нервы у него вроде бы крепкие. Он никогда не взрывался, как Петер, и не толковал любое слово на свой лад, как Фредрика, любительница напридумывать себе бог знает что. А Юар всегда спокоен, его, похоже, ничто не может вывести из себя. Впервые за многие месяцы Алекс почувствовал, что у него на работе появился толковый собеседник.

— Прошу прощения, а откуда у вас такая фамилия, Рехт? — вдруг спросил Юар. — Немецкая?

Алекс рассмеялся, этот вопрос ему частенько приходилось слышать.

— Если углубиться в генеалогию, то можно сказать и так, — ответил он. — На самом деле еврейская. — Он покосился на Юара, ожидая какой-нибудь реакции. Ее не последовало. — Но это давняя история, — добавил Алекс. — Предки, носившие эту фамилию, женились на христианках, так что наше кровное еврейство — передающееся по материнской линии — давно прервалось.

Они подъехали к церкви. Алекс припарковался около приходского дома, как они и договаривались. На крыльце их уже ждал высокий, рослый мужчина в пасторской рубашке. Он застыл, как темная статуя, на белом фоне здания и светло-серого неба. «Респектабельный», — отметил Алекс, не успев выйти из машины.

— Рагнар Винтерман, — представился настоятель, пожимая руки Алексу и Юару.

Алекс предположил, что настоятель ждал их на крыльце не так уж долго — рука его была теплой. И большой. Алекс никогда не видел таких больших ладоней.

— Заходите, — произнес Рагнар Винтерман низким голосом. — Алис, секретарь нашего прихода, приготовила нам кофе.

На одном из больших столов внутри приходского дома уже стояли чашки и большое блюдо с выпечкой. Не считая этого, помещение выглядело пустовато, и Алекс, еще не сняв куртку, почувствовал, как тут холодно. Юар раздеваться не стал.

— Прошу прощения, что у нас так холодно, — сказал Рагнар со вздохом. — Мы уже несколько лет пытаемся наладить нормальное отопление, уже почти и отчаялись. Кофе?

Мужчины охотно согласились.

— Я хотел бы высказать мои соболезнования, — осторожно начал Алекс, ставя чашку на блюдечко.

Рагнар склонил голову.

— Это огромная потеря для нашего прихода, — тихо произнес он. — Невозможно представить себе, как мы восполним такую утрату. Всем нам предстоит осмыслить постигшее нас горе.

Манера священника держаться и его голос внушали Алексу безотчетное доверие. Дочь его сказала бы, что у Рагнара Винтермана — фигура спортсмена старшей возрастной группы.

Настоятель провел руками по густым каштановым волосам.

— Мы в церкви часто говорим, что нужно надеяться на лучшее и готовиться к худшему, — как выражаются янки, «hope for the best, prepare for the worst», — но в этом случае нужно отчетливо представлять себе это самое «худшее». — Он умолк и забарабанил пальцами по чашке. — Боюсь, что многие из нас и прихожан не были готовы к этому.

Алекс поднял брови:

— Простите, боюсь, я вас не совсем понял…

Рагнар Винтерман выпрямился.

— Все здесь были в курсе проблем Якоба со здоровьем, — сказал он, глядя в глаза Алексу. — Все. Но совсем немногие из нас знали, насколько плохо ему иногда бывало. О том, к примеру, что он проходил лечение электрошоком, знало лишь несколько человек. Когда он ложился на лечение, мы обычно говорили, что он в санатории или на курорте. Он сам это предложил.

— Он боялся показаться слабым? — спросил Юар.

Рагнар перевел взгляд на него.

— Я так не думаю, — ответил он и немного откинулся назад. — У него все же была нормальная самооценка. Но он знал, как и все мы, что вокруг этого недуга в обществе существует множество предрассудков.

— Насколько мы поняли, он был болен довольно давно, — произнес Алекс и про себя выругался, что они до сих пор не связались с лечащим врачом Якоба.

— Несколько десятков лет, — вздохнул настоятель. — С юношеских лет. Слава богу, медицина с тех пор сделала большие успехи. Я понял, что первые годы были для него особенно тяжелыми. Вроде бы его мать тоже страдала от депрессии.

— Она жива? — спросил Юар.

— Нет, — ответил настоятель и отпил немного кофе. — Она покончила жизнь самоубийством, когда ему было четырнадцать. Вот тогда он и решил стать священником.

Алекс вздрогнул. Некоторые проблемы, похоже, передаются, как эстафета, от поколения к поколению.

— Что вы думаете о произошедшем вчера вечером? — осторожно спросил он и попытался поймать взгляд настоятеля.

— Вы имеете в виду, верю ли я, что это совершил Якоб? Застрелил Марью, а затем себя самого?

Алекс кивнул.

Рагнар сглотнул несколько раз, глядя мимо Алекса и Юара в окно, на снег, лежащий на деревьях и на земле.

— Увы, я думаю, что именно так все и произошло.

И, словно вдруг ощутив, что сидит в крайне неудобной позе, он подвинулся и закинул ногу на ногу. Свои большие ладони он положил на колени.

Единственным звуком, нарушавшим повисшую тишину, было чирканье ручки Юара, скользящей по наполовину исписанной странице блокнота.

— Последние трое суток он явно был в ужасном состоянии, — произнес Рагнар напряженным голосом. — И я жалею, да, сожалею от всего сердца, что не поднял тревогу и ничего не рассказал хотя бы Марье.

— Что именно? — спросил Алекс.

— О Каролине, — промолвил Рагнар и, наклонившись над столом, спрятал лицо в ладонях. — Бедняжка Лина, у нее вся жизнь пошла наперекосяк.

Алекс заметил, что Юар перестал писать.

— Вы хорошо ее знали? — поинтересовался он.

— Взрослой — нет, не очень. Я хорошо ее знал, когда она была моложе, — произнес Рагнар. — Но Якоб постоянно рассказывал о ее жизни. О ее пристрастии к наркотикам и попытках с ними покончить.

Он покачал головой.

— Якоб лишь несколько лет назад осознал, что с ней происходит. Она всегда ведь была очень требовательна к себе, и когда во время учебы она не смогла всегда быть первой, то начала пробовать разные наркотики. Сначала чтобы успевать больше и лучше, а потом эта зависимость стала ее очередной проблемой.

— Но ее мать, Марья, наверняка тоже знала о проблемах Каролины? — предположил Алекс.

— Разумеется, — ответил Рагнар. — Но с отцом у девушки были более доверительные отношения, поэтому именно он лучше представлял себе ситуацию. А поскольку проблем у супругов и без этого хватало, Якоб предпочел не посвящать Марью во все подробности.

— Все равно она должна была что-то заподозрить, — заметил Юар. — Ведь, насколько я понимаю, дочь регулярно принимала наркотики на протяжении нескольких лет.

— Да, это, конечно, так, — принялся объяснять Рагнар с некоторой жесткостью в голосе. — Но при некотором усилии все можно сгладить, тем более для матери, которая все равно не в силах увидеть очевидное.

— Вы имеете в виду, она закрывала глаза на некоторые проблемы дочери? — спросил Алекс.

— Да, именно так, — подтвердил Рагнар. — И по-моему, не так уж это странно. Альбинам и без того было тяжко из-за болезни Якоба, а тут внезапно еще и с дочерью проблемы. У Марьи просто не осталось сил. Так иногда случается.

Алекс, как отец двоих детей, не был так уж согласен с настоятелем, а впрочем, комиссар плохо представлял себе, что такое постоянно жить рядом с человеком, страдающим тяжелой депрессией. Наверное, существует некий естественный предел горя, которое человек может вынести. В этом смысле Рагнар прав.

— Якоб получил известие о смерти дочери в воскресенье вечером, — продолжал Рагнар. — Он позвонил мне вскоре после этого, в растерянности и отчаянии.

— А от кого он получил это известие? — спросил Алекс.

На мгновение Рагнар замялся:

— Я не знаю… это важно?

— Скорее всего, нет, — сказал Алекс, — но хотелось бы знать все равно.

Юар беспокойно заерзал:

— Разве он ничего не рассказал жене?

Рагнар прикусил нижнюю губу и покачал головой:

— Ни слова. И меня умолял тоже ничего не говорить. По его словам, он хотел сам осмыслить случившееся, прежде чем говорить об этом Марье. Признаться, я не видел причин не пойти ему навстречу и дал ему время до среды, то есть до сегодняшнего дня.

— До сегодня? — переспросил Алекс.

Настоятель кивнул.

— Сегодня Марья должна была принимать участие в приходском собрании, и если бы Якоб до тех пор не сообщил ей скорбную весть, то я бы сам это сделал — так мы с ним договорились. Ей ведь следовало это узнать в конце концов.

В голове у Алекса крутилось множество мыслей. Картина постепенно прояснялась.

— А потом вы разговаривали с ним или это был последний разговор?

— Мы созванивались еще один раз, — отозвался Рагнар и снова напрягся. — Вчера. В его голосе звучало странное облегчение, он заявил, что собирается рассказать все Марье вечером. Что все разрешится.

Он сделал глубокий вдох. Алекс испугался, что настоятель разрыдается, но этого не произошло.

— Что все разрешится, — повторил настоятель глухим голосом. — Мне следовало понять, следовало предпринять что-нибудь. Но я ничего не сделал. Пальцем не пошевелил.

— Такое часто случается, — заявил Юар таким деловитым голосом, что настоятель и Алекс удивленно посмотрели на него.

Юар отложил ручку и отодвинул блокнот.

— Мы полагаем, что мы разумны и проницательны в любой ситуации, но, к сожалению, человек устроен иначе. Мы ведь не способны читать мысли, и «понять» мы можем только потом, когда узнаем все факты и станет ясно, что нам следовало что-нибудь предпринять. И тогда мы призываем самих себя к ответу. Совершенно напрасно. — Он покачал головой. — Поверьте, в тот момент у вас не было тех решающих сведений, которыми, как вам теперь кажется, вы располагали с самого начала.

Алекс изумленно посмотрел на своего молодого коллегу: как же мало мы знаем друг о друге!

— Другие друзья Марьи и Якоба утверждают, что Якоб не мог застрелить себя и жену, — сказал он.

Настоятель медлил.

— Вы имеете в виду Элси и Свена? — медленно произнес он. — Они уже давно не являются лучшими друзьями Марьи и Якоба и многого не знали.

«Например, о наркозависимости дочери», — мысленно добавил Алекс.

— А почему? — спросил Юар. — Почему они перестали быть друзьями?

— Ну, разумеется, они остались друзьями, но уже не такими близкими, — ответил настоятель. — Почему? Я толком не знаю. Но несколько лет назад они разошлись, и после этого все стало по-другому. Затем Свен и Элси досрочно вышли на пенсию, а покинув приход, они стали еще меньше общаться с Якобом и Марьей.

Юар снова что-то пометил в блокноте.

— А что с их другой дочерью, Юханной? У нее тоже были проблемы? — задал вопрос Алекс.

Настоятель покачал головой.

— Нет, вот уж нет, — ответил он. — О ней я слышал только хорошее. С другой стороны, — добавил он с сомнением в голосе, — о ней до меня доходило немного меньше сведений. Она рано дала понять, что, в отличие от остальной семьи, не интересуется церковью, что вообще не верит в Бога, и по этой причине она несколько отдалилась от них всех.

— А чем она теперь занимается? — полюбопытствовал Алекс.

— Она юрист, — ответил Рагнар. — Большего я, к сожалению, не знаю.

— И вам неизвестно, как мы могли бы найти ее?

— Нет, к сожалению, нет.

На некоторое время все замолчали. Алекс отпил кофе, пытаясь подытожить все то новое, что услышал. Большая часть выглядела вполне логично. Якоб не отменил ужин с Элси и Свеном по той простой причине, что иначе Марья заподозрила бы неладное. А то, что разговор с ним по телефону произвел такое умиротворяющее впечатление на настоятеля, объяснялось решимостью Якоба убить жену и покончить с собой.

Смущало комиссара только одно — дочь Альбинов, Юханна. Неужели она настолько отдалилась от семьи, что Якоб посчитал возможным оставить ее без родителей? Надо найти ее как можно скорее.

Он решил задать еще один, последний вопрос:

— Допустим, мы не поверили, будто Якоб был болен до такой степени, чтобы лишь жизни жену и себя. Кто еще в таком случае мог бы сделать это? Вы можете вообразить себе другого потенциального убийцу?

Рагнар наморщил лоб.

— Вы спрашиваете, были ли у Якоба и Марьи такие недруги, которые могли убить их?

Алекс утвердительно кивнул.

— Понятия не имею.

— Якоб ведь весьма активно занимался вопросами беженцев… — начал Юар.

— Да, возможно, это создавало ему проблемы, — ответил Рагнар. — Но мне о них ничего не известно.

Встреча на этом завершилась. Мужчины допили кофе, доели плюшки и поговорили о том, что снег причиняет столько неудобств. После этого пожали руки и разошлись.

— Боюсь, настоятель прав в своей оценке событий, — задумчиво произнес Алекс, когда они ехали в машине обратно на Кунгсхольмен. — Нам необходимо разыскать дочь и сопоставить эту историю с ее версией. Кроме того, мы должны поговорить с лечащим врачом Якоба.

Но и несколькими часами позже, когда Алекс и Юар уходили домой с работы, им так и не удалось разыскать никого из тех, с кем они желали встретиться. И как бы Алексу ни хотелось думать, будто все под контролем, нарастало ощущение, что дело обстоит совсем иначе.

* * *

Фредрика Бергман бежала изо всех сил. Прикрывая рукой живот, она бежала через темный лес быстрее, чем когда-либо в жизни. Длинные ветки деревьев хлестали ее по лицу и телу, ноги проваливались в мягкий мох, волосы слиплись от жаркого летнего дождя.

Ее преследователи были уже близко. Она знала, что проиграет. Они кричали ей:

— Стой, Фредрика! Ты знаешь, что тебе не уйти! Остановись сейчас же. Ради ребенка!

Слова только подстегивали ее. Им нужен ребенок, это ради него они за ней гонятся. Один из мужчин держал нож с длинным блестящим лезвием. Настигнув ее, они вспорют ей живот, вынут ребенка и оставят ее умирать в лесу. Точно так же, как они поступили со всеми другими женщинами, лежащими навзничь между деревьев.

Силы оставляли ее, и она уже совсем отчаялась. Ей придется умереть в лесу, и спасти своего нерожденного ребенка она не в силах. Она захлебывалась от плача, ее шаги, быстрые и широкие вначале, делались все короче и медленнее.

Наконец она споткнулась о корень дерева и сильно ударилась о землю. Упала на бок, ребенок внутри живота застыл, перестав шевелиться.

Через несколько секунд они стояли вокруг нее, высокие темные силуэты. Каждый с ножом в руке. Один присел рядом с ней на корточках.

— Ну, Фредрика, — прошептал он, погладив ей лоб, — зачем все усложнять, когда все можно сделать так просто!

Они собрались вокруг ее обессилевшего тела, перевернули на спину, крепко удерживая.

— Дыши, Фредрика, дыши, — произнес голос, и одновременно один из ножей взметнулся вверх.

Она закричала изо всех сил, пытаясь вырваться.

— Фредрика, черт побери, ты меня до смерти перепугала, — вскрикнул знакомый ей голос.

Она заставила себя открыть глаза и растерянно огляделась. Сильные руки Спенсера крепко держали ее, ногами она запуталась в одеяле. Кожу покрывал пот, по щекам текли слезы.

Спенсер, почувствовав, что она расслабилась, присел на край кровати и тихо обнял ее.

— Боже мой, что со мной творится? — прошептала Фредрика и всхлипнула, уткнувшись ему в шею.

Спенсер молчал, продолжая крепко обнимать ее.

— Прости, что не пришел раньше, — тихо сказал он, — прости меня.

Фредрика все еще не могла вспомнить, что они договаривались о встрече. Переполненная бесконечной благодарностью, что Спенсер рядом, она просто сидела и молчала.

— Который час? — наконец спросила она.

— Половина двенадцатого, — вздохнул Спенсер. — Самолет из Мадрида опоздал.

Память постепенно прояснилась. Спенсер был в Мадриде на конференции. Он должен был прилететь уже в половине седьмого, и они собирались поужинать вместе. А он добрался лишь к полуночи и вошел, открыв дверь своим ключом. Раньше, до ее беременности, они всегда встречались в старой квартире отца Спенсера, но теперь, с учетом нынешнего состояния Фредрики, они все больше виделись у нее дома. Новые задачи требовали новых решений.

По ее щекам текли слезы разочарования.

— Я настолько устала от всего этого. Я думала, что беременность принесет гармонию и радость. Какая глупость!

Спенсер слегка улыбнулся — той своей улыбкой, делавшей его самым желанным мужчиной на свете.

— Глупость? — Он ухмыльнулся и начал снимать с себя верхнюю одежду.

Он прошел в коридор.

— Ты разве не разделся? — задала Фредрика глупый вопрос.

— Нет, ты тут такое устроила, когда я вошел, что я бросился к тебе.

Он быстрыми шагами вернулся обратно. С всклокоченными волосами и усталыми глазами. Давно не мальчик. Который скоро станет отцом в первый раз в жизни.

— Боже, Фредрика, с тобой такое каждую ночь происходит?

— Почти, — ушла от вопроса она. — Ты ведь это раньше сам видел.

— Да, но я думал, что это у тебя только изредка. Мне жутко оттого, что с тобой это случается, когда меня нет рядом.

«Так оставайся, — хотелось произнести Фредрике. — Брось свою надоевшую жену и женись на мне».

Слова замерзли внутри, утонули в море привычности. Отношения со Спенсером остались предельно ясными, какими были и всегда: они, разумеется, вместе, но лишь в определенных пределах. Он никогда не давал ей повода надеяться на перемены в их отношениях только из-за того, что он стал отцом ее ребенка.

Фредрика встала с кровати и пошла в ванную. Спенсер ушел на кухню сделать бутерброд. Мокрую от пота ночную рубашку она бросила в корзину с бельем и встала под душ. Нежные теплые струи воды несли наслаждение. Она поворачивалась под душем, не в силах думать о том, что плакала. А потом завернулась в большое полотенце.

В конце-то концов, у нее же выдался хороший день на работе! Короткий, но удачный. Найти для ее записок переводчика с арабского было непросто — все они оказались задействованы уголовной полицией, работали с материалами дела о банде, нелегально перевозившей беженцев. И все-таки один из них согласился помочь Фредрике и пообещал позвонить следующим утром.

Она подавила вздох. Утром предстояло много дел. Кроме переводчика, должен был позвонить лечащий врач Каролины Альбин из больницы, где девушка скончалась от передозировки наркотиков. Единственным, что удалось довести до конца за вчерашний день, была служебная записка о крупной недвижимости на островке Экерё, зарегистрированной на сестер Альбин, а ранее на их родителей. Может, это и есть тот дом, которым пользовалась совместно вся семья?

При мысли о Юханне Альбин, лишившейся всей семьи, у Фредрики ком вставал в горле. Не утерпев, она заглянула в реестр актов гражданского состояния. Юханна Мария Альбин, 1978 года рождения, на год младше сестры. Не замужем, детей нет. По адресу регистрации больше никого не значилось, так называемое одиночное домохозяйство.

Что может быть хуже? Ребенок пошевелился, словно беспокоясь, что о нем забыли. Фредрика попыталась успокоить его, погладив себя по животу. Ребенок еще не родился. Он там, но его еще нет. Если бы кто-нибудь позвонил в дверь и сообщил, что умерли ее родители и брат, она бы сломалась. Особенно ей бы недоставало брата. На глазах снова выступили слезы. Кроме Спенсера, у нее не было никого ближе, чем брат.

Она вытерла слезы, ручьем текшие по щекам. Вряд ли у ее малыша будет брат или сестра.

— Так что тебе самому придется справляться, — прошептала она.

Она подняла взгляд и увидела в зеркале свои красные от слез глаза. И ей стало стыдно. Ну что у нее за причины так убиваться? У нее прекрасная жизнь с друзьями и семьей, и сейчас она ждет ребенка от мужчины, которого любит уже так много лет.

«Пора бы уж повзрослеть, — сердито подумала она. — И хватит жалеть себя. Счастливее меня люди бывают только в сказках».

С полотенцем на волосах она вышла из ванной и направилась на кухню к Спенсеру.

— Сделай мне тоже бутерброд, ладно?


Звонок телефона нарушил тишину квартиры незадолго до полуночи. Он поспешил взять трубку, чтобы сигнал не разбудил жену. Он осторожно прошлепал босиком мимо ее закрытой двери, радуясь, что они больше не спят вместе, и ловким движением беззвучно закрыл за собой дверь кабинета.

— Да? — ответил он, взяв трубку.

— Она только что позвонила, — сказал голос на другом конце провода. — Она уже и раньше звонила сегодня.

Он помолчал. Несмотря на то что он ждал этого звонка, его мучила тревога. Для себя он решил, что это нормально. Никто не смог бы участвовать в таком деле, не ощущая страха.

— Значит, все по плану, — отозвался он.

— Все по плану, — подтвердил голос в трубке. — Завтра пойдем дальше.

— Она ничего не подозревает? Ей понятно, что у нее серьезные проблемы?

— Пока нет. Но завтра ей станет ясно, насколько все серьезно.

— И тогда будет уже слишком поздно, — завершил он со вздохом.

— Да, — согласился голос в трубке. — Тогда все уже завершится.

Он растерянно теребил чистый блокнот на дубовом столе. Свет уличного фонаря окрашивал цветы на окне в желтый цвет.

— А что с нашим другом, прибывшим из Арланды несколько дней назад?

— Он в квартире, где его оставила связная. Завтра он должен быть готов выполнить задание.

На улице за окном ехали автомобили. Шины шуршали о снег. Выхлоп превращался на морозе в белый дым. Как странно. Снаружи все было как обычно.

— Нам, вероятно, следует сделать перерыв, когда мы закончим с нынешним делом? — медленно сказал он. — Я имею в виду, пока все не уляжется.

Собеседник задышал в трубку:

— Что, начинаешь сомневаться?

Он покачал головой.

— Конечно нет, — тихо ответил он, подчеркивая слова. — Но сейчас, когда мы все в центре внимания, немного осторожности нам не помешает.

Другой глухо рассмеялся:

— На виду только ты, друг мой. Всех остальных не видно.

— Вот именно, — хрипло ответил он. — Ведь именно этого ты хочешь, не так ли? Будет крайне неприятно, если появятся основания присмотреться ко мне повнимательнее. Потому что тогда со временем увидят и тебя, друг мой.

Последние слова он произнес с нажимом, и смех в трубке стих.

— Мы здесь все в одной лодке, — приглушенно произнес голос.

— Именно, — сдержанно подтвердил он. — И было бы хорошо, если бы об этом помнил не только я.

Потом он положил трубку. Зажег сигарету, хоть и знал, что жена терпеть не может, когда он курит дома. За окном шел снег, словно боги погоды отчаянно пытались похоронить все зло на земле под слоем замерзшей воды.

Четверг, 28 февраля 2008

Стокгольм

Женщина с копной рыжих волос на голове, в плохо сидящем фиолетовом платье неприятно жестикулировала и пронзительным голосом произносила жесткие и злобные слова. Петер Рюд был почти уверен, что от нее плохо пахнет и она не бреет подмышек.

Петер сел позади, в самом последнем ряду, поражаясь, как его угораздило оказаться здесь, на этих лекциях о равенстве полов, когда были дела поважней. Если бы Маргарета Берлин побывала здесь сама, ей стало бы стыдно за свое решение. Из всех курсов по равноправию это наверняка самый отвратительный. Очень грустно. Жаль фру Берлин.

Он ерзал — беспокойство зудело в ногах, пузырилось в крови, он чувствовал, что закипает. Это же несправедливо. Несправедливо!

Он покраснел, вспомнив выволочку, устроенную Маргаретой Берлин. С какой же кретинской уверенностью она объявляла ему свой приговор, сидя за столом! Можно подумать, у нее есть право учить его, как вести себя в полиции!

И у нее еще хватило наглости напомнить ему тот казус на рождественской вечеринке!

Петер сглотнул, ощущая не только стыд и страх, но и злость. Ведь он же не виноват, это и дураку понятно. Кроме того, Маргарета Берлин ошибается в главном: полиция — такое же рабочее место, как и любая другая организация, и спать он может с кем угодно.

Снова воспоминания. На сей раз с Рождества.

Разгоряченные тела на слишком тесном танцполе в кафетерии. Алкоголь в объемах, превышающих запланированные, танцы под музыку, выбивающуюся из задуманной программы. Как метко заметил на следующий день его коллега Хассе, вечеринка оказалась просто улетной. Петер отрывался по полной. Пил и танцевал. Танцевал и пил. Ноги сами носили его от одной женщины к другой.

Потом он танцевал с Элин Бредберг. Глянцевитая кожа, темные волосы и живые глаза. Такие глаза Петер видал и раньше. Голодные, жаждущие охоты и погони. Глаза, которые хотят.

Петер Рюд был таков, каков был. Долго его упрашивать не приходилось. Сначала он притянул Элин поближе к себе. Глаза ее сузились, но улыбались, заманчивые, манящие. Рука Петера скользнула ниже спины девушки, он ухватил ее за правую ляжку и поцеловал в щеку.

И едва сообразил, что произошло, когда получил звонкую пощечину. Вечеринка на этом закончилась.

Петер считал, что в жизни есть неписаные правила. Элин Бредберг наверняка понимала, как он расценивал ситуацию. Он объяснил ей это и требовал, чтобы она, по крайней мере, взяла на себя долю ответственности, если уж не считает себя виноватой. Но она не согласилась, и виноватым оказался он один. Лишь на следующий день, протрезвев, они смогли нормально поговорить и сами разобраться в случившемся.

Но Петер по-прежнему полагал, что Элин все сама подстроила.

А теперь он оказался здесь, в актовом зале школы, в рабочее время, и должен выслушивать поучения о равноправии от женщины, похожей на пугало огородное и лет сто не занимавшейся сексом.

Петер тихонько застонал. Как все всегда несправедливо, как всегда неприятности разбивали даже небольшой намек на счастье и радость. Гад, натрепавший Маргарете Берлин о рогаликах, нажил себе в полиции кровного врага. Подозрение зародилось у него ночью, и чем больше он размышлял, тем больше убеждался в верности своих догадок.

— Пол означает власть, — заявила лекторша зычным голосом. — А в этой стране женщины являются гражданами второго сорта, несмотря на то, что Швеция — одна из самых передовых в мире демократий.

Она перевела дух, пряди волос мотались из стороны в сторону.

— Мы сейчас сделаем одно небольшое упражнение, — не терпящим возражений тоном произнесла она и окинула взглядом зал. — Мне нужен какой-нибудь приятный мужчина.

Никто не пошевелился.

— Ну что же вы, смелее, — попыталась приободрить она публику. — Все не так страшно. Это хорошо известное упражнение, и к тому же забавное.

Петер вздохнул. Вздохнул и в мыслях вернулся к Ильве, с которой расстался полгода назад. К одиноким вечерам в квартире на окраине, куда мальчишек привозят на выходные дважды в месяц. К бессмысленным свиданиям со случайными женщинами, из которых ничего не получалось, кроме секса при первой встрече и последующего разочарования.

В груди защемило, глаза защипало, он наклонился вперед. И спрашивал себя, что чувствует сейчас Ильва, ощущает ли и она ту же самую пустоту, что и он.

Пустота. Мир его опустел.


Во время разговора с врачом у Фредрики Бергман возникло чувство, что ее рассматривают. Смешно, конечно, ведь она говорила с ним только по телефону. Но если бы ее спросили, как он выглядит, она ответила бы, что у него редкие волосы, очки и, скорее всего, маленькие зеленые глаза.

— Каролина Альбин поступила в больницу на «скорой» в прошлый четверг, — сообщил врач, Йоран Альгрен. — Ей был поставлен диагноз, в быту называемый передозировкой наркотиков, в данном случае передозировка героина, введенного в вену локтевого сгиба. Мы сделали все возможное, чтобы спасти ее, но ее внутренние органы были настолько изношены, что шансов спасти ее практически не оставалось. Она скончалась меньше чем через час после того, как ее доставили.

Фредрика торопливо записывала.

— Я могу переслать вам копии свидетельства о смерти и медицинского заключения, — добавил врач.

— Мы с ними уже ознакомились, — ответила Фредрика. — Но я бы хотела получить копию всей медицинской карты пациентки.

— Есть основания предполагать преступление?

— Нет, в данном случае нет, — сказала Фредрика. — Но ее смерть имеет связь с другим делом, и поэтому…

— Я прослежу, чтобы у вас были все необходимые документы самое позднее сегодня к вечеру, — заверил ее врач.

Фредрика поняла, что он вот-вот положит трубку.

— Она была вашей пациенткой раньше? — спросила она.

— Нет, никогда, — ответил Йоран Альгрен, — никогда.

В дверь постучали, вошла Эллен Линд и положила бумаги Фредрике на стол. Обе женщины кивнули друг другу, и Эллен вышла.

Не успела Фредрика подумать: «Пора бы нам начать общаться», как ощутила усталость от одной этой мысли.

У нее едва хватает сил на тех друзей, которые у нее уже есть.

Йоран Альгрен кашлянул в трубку, напомнив, что все еще ждет на другом конце провода.

— Простите, — поспешно извинилась Фредрика, — я хотела лишь спросить о том, как Каролина была опознана. При ней были документы, удостоверяющие личность?

— Да, конечно. В заднем кармане нашли бумажник, в нем были водительские права, кроме того, личность подтвердила ее сестра, приехавшая вместе с ней на «скорой».

Фредрика изумилась:

— Простите?

— Ее сестра, секунду, сейчас посмотрю имя, — засуетился врач, листая бумаги. — Вот, ее зовут Юханна, Юханна Альбин. Она была здесь и опознала свою сестру.

Мысли вихрем закружились в голове у Фредрики.

— Мы не смогли разыскать сестру, — объяснила она врачу. — Вы знаете, где она находится?

— Я не вел с ней долгих бесед, — устало ответил Йоран Альгрен, — но помню, она упоминала предстоящую поездку за границу. Кажется, она собиралась уехать уже на выходных.

Фредрика растерялась. В бумагах, полученных ими из больницы и от полиции, ни словом не упоминалось, что в больнице присутствовала сестра умершей Каролины.

— Полицейские, присланные в больницу, встречались с сестрой?

— Совсем недолго, — отвечал врач. — Каких-либо неясных обстоятельств на тот момент не было. Скончавшаяся поступила к нам в сопровождении сестры, сумевшей сообщить нам о прошлом Каролины Альбин. И облегчившей нам идентификацию умершей.

Парализующую мозг усталость как рукой сняло. Фредрика крепко сжала ручку и уставилась в пространство. Юханна Альбин была вместе с Каролиной, когда та умерла. Затем уехала за границу, так что ее невозможно найти. А два дня назад ее отец покончил с собой от горя.

— Кто сообщил родителям Каролины Альбин, что она умерла? — спросила Фредрика излишне жестко.

Фредрике показалось, что доктор улыбнулся.

— Откровенно говоря, не знаю, — ответил он, — Юханна Альбин обещала это сделать.

— Вам неизвестно, сообщила ли она еще кому-нибудь о смерти? Она никому не звонила, пока была в больнице?

— Нет, — заверил ее Йоран Альгрен, — я, во всяком случае, этого не видел.

Фредрика с изумлением подумала, что теперь вся эта история принимает совершенно другой оборот.

— Как бы вы описали эмоциональное состояние Юханны Альбин в больнице?

Врач молчал, словно не понял вопроса.

— Да, она, конечно, была взволнована, — произнес он наконец. — Но как-то без трагизма.

— То есть?

— Понимаете, она была не настолько расстроена и не переживала так сильно, как обычно переживают родственники, узнав о внезапной смерти родного человека. У меня сложилось впечатление, что проблемы Каролины Альбин с наркотиками были известны семье, что ее зависимость длилась многие годы. Разумеется, это не означает, что ее смерти ждали, но все же родственники в некотором смысле были готовы к неблагоприятному развитию событий.

«Кроме отца, — утомленно подумала Фредрика. — Он совершенно точно не был подготовлен. Он застрелил жену и себя».

Закончив разговор с врачом, она пыталась осмыслить, что же все-таки ей удалось узнать.

Странная семейка. Весьма даже странная.

Бросив взгляд на часы, она спохватилась — скоро уже идти на утреннее совещание в «Логово». Бумаги, принесенные Эллен, лежали у нее на столе. Это была копия рапорта, составленного после того, как нашли неизвестного мужчину, сбитого машиной. Она быстренько полистала страницы, но не нашла ничего нового. Врач, проводивший вскрытие, должен был связаться с ней в течение дня.

Он вспомнила про скомканные листки, исписанные по-арабски, которые она просила перевести. Скорее всего, там тоже ничего важного, но проверить все равно надо.

Переводчик ответил после третьего гудка.

— Не могу сказать, что почерк прямо каллиграфический, — начал переводчик.

— Но вы смогли прочесть написанное? — спросила Фредрика.

— Ну разумеется, — ответил тот немного обиженным тоном.

Фредрика подавила вздох. Эти вечные больные мозоли, у всех и каждого — поди угадай, кто на что оскорбится.

— Начнем с простого, — сказал переводчик. — Отпечатанный листок, который вы нашли, — это молитвенник. Строфы из Корана, ничего особенного. Какие-либо пометки отсутствуют. Перейдем к запискам.

Фредрика услышала, как на том конце что-то зашуршало.

— На первой указаны названия двух мест в Стокгольме: Глобен и Эншеде. Два шведских названия, но записанные на слух по-арабски. Именно так, иначе надпись не имеет смысла. Я сам араб, так что понял бы, если бы там было что-то другое.

Он засмеялся, и Фредрика улыбнулась.

— На другой бумажке, в которую было, как вы говорите, завернуто кольцо, написано следующее: Фарах Хаджиб, Мадинат-эс-Садр, Багдад, Ирак.

— Что это означает? — спросила Фредрика.

— Понятия не имею, — ответил переводчик. — Но по идее это не может означать ничего, кроме очевидного, а именно что в багдадском районе Мадинат-эс-Садр живет женщина по имени Фарах Хаджиб. Может, кольцо принадлежит ей?

— Что представляет собой этот Мадинат-эс-Садр?

— Район с довольно плохой репутацией. Во всяком случае, раньше его целиком или частично контролировала шиитская армия Махди, — подробно объяснил переводчик. — Горячая точка, что называется. Многие были вынуждены уехать оттуда из-за конфликтов между шиитами и суннитами после свержения режима Саддама.

Кадры новостей — картины ада в Ираке, раздираемом внутренними противоречиями и конфликтами после 2003 года, — всплыли у нее перед глазами. Миллионы беженцев внутри страны и в соседних странах. И ничтожная часть, сумевшая добраться до Европы, в том числе и до Швеции.

— Может быть, она здесь, — предположила Фредрика, — и просит убежища?

— Я перешлю вам перевод внутренней почтой, — отозвался переводчик, — и вы сможете проверить ее в Миграционном управлении. Хотя я подозреваю, что ее будет непросто найти, зная только имя. К тому же совсем не обязательно, что она зарегистрировалась тут именно под этим именем.

— Знаю, — ответила Фредрика. — Но я все же проверю. А что с картой? Нашли что-нибудь?

— Да, точно, — сказал переводчик. — Чуть не забыл про нее.

Он снова зашуршал бумагами.

— Там написано: «Площадь Фюристорг, 8».

— То есть адрес?

— Да, очевидно, так. Больше там ничего не написано. В общем, я перешлю всю информацию, звоните, если будут вопросы.

Фредрика поблагодарила за помощь и решила сразу же проверить названный адрес в Упсале — городе, где однажды они познакомились со Спенсером.

Часы показывали почти десять, до совещания оставалось совсем немного времени. Она мысленно попросила разрешения у Спенсера не думать о нем, чтобы не отвлекаться от работы. И удивленно приподняла брови, увидев, что находится по адресу: «Площадь Фюристорг, 8, Упсала».

Адрес принадлежал отделению «Форекса».

Фредрика наморщила лоб, лихорадочно пытаясь понять, почему она насторожилась, увидев слово «Форекс». Так ни к чему и не придя, она подключилась к «Вильме» — внутренней поисковой системе Миграционного управления, — надеясь найти Фарах Хаджиб в базе данных. Может быть, она в Швеции? И может быть, это ее кольцо?

* * *

Услышав, как ключ повернулся в замке, он чуть не расплакался от облегчения. Ночь тянулась нескончаемо, в квартире было холодно. Нарядный узор из ледяных кристаллов, украсивший внешнюю поверхность окна, был единственной красивой деталью его временного жилища.

Али мутило. Уже несколько дней болел живот и мучил понос. Воздух в квартире был тяжелый от застоявшегося сигаретного дыма, и он старался избегать лишнего вдоха. Его донимала бессонница, уже на третий день его восприятие реальности исказилось от усталости. Он бросал мысль, не додумав, иногда ему казалось, что он спит наяву.

Пусть он заплатил намного меньше, чем другие, но не за такой жизнью он приехал.

Он встретил их в коридоре, все же пытаясь продемонстрировать, что рад их видеть.

Было еще раннее утро, не позже половины десятого.

Вошла та самая женщина, что встретила его у «Прессбюро». С ней был мужчина, небольшого роста и очень светлый. Возраст было сложно определить, наверное, лет шестьдесят. Али приуныл. Он надеялся, что на этот раз будет кто-нибудь, кто говорит по-арабски. К его удивлению, мужчина открыл рот и мягко произнес на его языке:

— Ассалам алейкум, Али. Как тебе в квартире, освоился?

Али проглотил слюну и несколько раз откашлялся. Он уже давно ни с кем не разговаривал.

— Да, все хорошо, — ответил он сиплым голосом.

Он снова сглотнул. Только бы они не заметили, что он солгал. Они ни в коем случае не должны подумать, что он неблагодарный наглец. Самое ужасное, что может с ним произойти, — это депортация. Тогда он с семьей останется ни с чем.

Мужчина и женщина прошли в квартиру, Али последовал за ними. Они сели в гостиной. Женщина выложила на стол несколько нераспечатанных пачек сигарет и кивнула Али. Он изобразил благодарную улыбку. Он не курил всю ночь, и это его совсем доконало.

— Спасибо, — прошептал он по-арабски, — спасибо.

Светловолосый человек что-то сказал женщине, и она рассмеялась.

— Мы надеемся, ты не подумал, будто мы бросили тебя, — придав лицу озабоченное выражение, начал мужчина, усевшись на диван. — Мы были вынуждены выждать несколько дней между нашими встречами, ты ведь понимаешь.

Так как Али не ответил сразу, мужчина добавил:

— В том числе и для твоей же безопасности.

Али затянулся сигаретой и тут же ощутил успокаивающее действие никотина.

— Ничего страшного, — поспешно ответил он и снова поднес сигарету к губам. — У меня тут все в порядке.

Человек кивнул, явно довольный. Женщина взяла портфель, который принесла с собой, положила на колени, легонько щелкнув замочком, открыла.

— Мы пришли обсудить последний платеж в счет твоего устройства здесь в Швеции, — властно произнес мужчина. — Чтобы ты смог получить вид на жительство и перевезти сюда свою семью, начать все сначала. И тогда вы сможете получить жилье, выучить шведский и найти работу.

Али радостно кивнул. Этого он ждал с того момента, как вышел из самолета.

Женщина протянула ему пластиковый конверт с бумагами.

— Вот таунхаус в Эншеде, мы присмотрели его для тебя и твоей семьи, — ободряюще сказал мужчина и протянул Али бумаги. — Мы подумали, что тебе будет интересно взглянуть на него.

На фотографии был изображен белого цвета скромный домик с изумительно зеленым газоном перед входом, стоявший в череде пристроенных друг к дружке других домов. На окнах висели шторы. Али не мог сдержать улыбку. Его семья наверняка будет счастлива тут жить!

— Нравится?

Али кивнул. Мужчина хорошо говорил по-арабски, лучше, чем многие другие иностранцы, которых Али встречал с того дня, как в Ираке началась война. Удастся ли ему когда-нибудь так же хорошо заговорить по-шведски? В груди сделалось тепло от надежды. Потерять все рискует лишь тот, кто сам не пробует спастись.

Женщина потянулась за папкой, и Али поспешил отдать ее.

— Что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил он, заерзав в кресле.

Глаза резало от усталости, желудок разболелся от голода.

Мужчина снова улыбнулся своей ласковой улыбкой.

— Что именно тебе успели рассказать в Ираке?

Али вздохнул:

— Немного. Только что у вас другая система оплаты, чем у нас. Что требуется меньше денег, а остальное оплачивается…

Он искал верное слово.

— …услугами.

Мужчина улыбался еще шире.

— Совершенно верно, — сказал он одобрительным тоном, словно желая похвалить Али. — Услуга за услугу, именно так и обстоит дело.

Он прочистил горло, и лицо его снова сделалось озабоченным.

— Я надеюсь, ты понял, мы делаем это, потому что желаем тебе и твоим соотечественникам добра. Но все стоит денег. Дом стоит денег, фальшивый паспорт, по которому ты приехал сюда, тоже стоил денег. Согласно нашим правилам, ты не должен запрашивать вид на жительство самостоятельно: мы сами устроим для тебя и это по своим каналам.

Именно эта часть договора так привлекала Али, именно благодаря ей он согласился на весьма специфические условия: он не имел права рассказывать ни одной живой душе, даже семье, куда он отправляется. Кроме того, ему запрещалось упоминать координатора, с которым он имел дело накануне бегства. И наконец, он должен был поклясться, что никогда раньше не бывал в Швеции и не имеет там знакомых.

В принципе у Али были проблемы только с первым из условий — что надо все скрывать от семьи. Как ночной вор, он был вынужден сбежать из их общего с женой дома и в полном одиночестве отправиться в долгий путь — в Европу и далее в Швецию. Третье условие он решил нарушить. На самом деле друг в Швеции у него был, в городе под названием Упсала, и этого друга он предупредил о своем прибытии самым секретным образом. Тот наверняка уже ждет его, хотя Али и предостерег его: пройдет некоторое время, прежде чем они увидятся.

Все другие конторы, занимавшиеся контрабандой людей, откровенно презирали таких беженцев, как Али. Услуги таких фирм стоили в пять, а то и в десять раз дороже, и условия предлагались нечеловеческие. Ни о каком виде на жительство не было и речи, Али прекрасно знал положение дел. Если сначала Миграционное управление Швеции выдавало вид на жительство практически всем иракцам, то сейчас почти по семидесяти процентам ходатайств выносится отрицательное решение. При отказе остается возможность обжаловать вынесенное решение, и весь процесс до объявления окончательного вердикта может занять до трех лет. А при окончательном отказе остается только лечь на дно, чтобы избежать высылки из страны.

Ничего хуже невозможно представить. От самой мысли о такой долгой разлуке с женой Надией перехватывало горло.

Поэтому он с готовностью согласился на предложение незнакомца, рассказавшего ему о возможности оплаты его перевозки и проживания по схеме «услуга за услугу».

— Что я должен делать? — спросил он снова.

Человек долго глядел на Али, не произнося не слова. А потом, подавшись вперед, объяснил ему предстоящее задание.

* * *

Когда-то все было по-другому. Алекс Рехт был молод и только что пришел в полицию, ему быстро удалось заслужить репутацию одного из самых перспективных сотрудников. Спустя всего пару лет службы обычным участковым полицейским его перевели в следственный отдел, где он и остался. И где ему обычно нравилось.

Мысль о том, чтобы Алекс возглавил особую следственную группу, состоящую из тщательно отобранных сотрудников стокгольмской полиции, принадлежала не ему. Более того, он воспринял такую идею довольно скептически. Ему уже виделись объемистые тома запутанных дел на столе и вечная нехватка людей. А между делами — тишина и скука. Именно это и случилось теперь. После расследования дела об исчезновении и смерти Лилиан Себастиансон прошлым летом поручения его группе приходили нерегулярно. Начиналось все обычно фразой: «Алекс, твои ребята не глянут вот на это?»

Иногда дело и правда оказывалось необычным, иногда же не находилось никаких серьезных оснований поручать его именно Алексу и его людям.

Теперь перед комиссаром лежало два дела: одно — о застреленной чете Альбин, другое — о сбитом машиной неопознанном мужчине, найденном мертвым рядом с университетом. Еще до совещания в «Логове» Алекс решил для себя: если Фредрике не удалось найти новых убедительных данных во втором деле, то он передаст его коллегам из полиции Норрмальма.

Алекс горько вздохнул. Он все больше уверялся, что морщинка на лбу останется у него навсегда. И он больше не был так уверен, что работа ему по-прежнему нравится.

— Ну, все собрались? — громко начал он, пока коллеги усаживались за стол.

Их было, как всегда, немного. Фредрика, Юар и Эллен. Петер отсутствовал, и Алекс решил не объяснять почему.

— А Петер? — начала Эллен.

— Он подойдет позже, — ответил Алекс с явным раздражением в голосе.

После этого он и Юар со всем вниманием выслушали Фредрику, пересказавшую разговор с врачом из больницы.

— Значит, Каролину опознала сестра? — удивился Юар.

— Не просто опознала, — заметила Фредрика. — Она была вместе с ней и в машине «скорой помощи», и в реанимации. Я опросила полицейских, видевших ее в больнице, они утверждают, что она держала себя в руках и четко рассказала им обо всех проблемах сестры. Согласно полицейским, она с облегчением восприняла новость, что сестра наконец обрела покой.

Алекс обхватила подбородок. Пальцы немного болели, но он все же отметил, что лечебная физкультура дает результаты.

— И что же нам это дает? — деловито осведомился он, откинувшись на стуле. — Каролина скончалась в больнице в прошлый четверг. О ее смерти отец узнает лишь в воскресение, возможно, если верить врачу, от другой дочери, Юханны. Матери ничего не известно. А Юханна исчезает. — Он покачал головой. — У нас есть что-нибудь с работы Юханны Альбин? Там знают, где она находится?

— В настоящий момент она в отпуске за свой счет, — ответил Юар. — Так мне сказали, когда я наконец выяснил, где она работает, и связался с ее начальником. Ее нет уже две недели, а появиться она должна еще через три.

— То есть на момент смерти сестры Юханна уже была в отпуске? — переспросила Фредрика.

— Да, — подтвердил Юар. — Но ее шеф не смог сообщить никаких подробностей. Отпуск она взяла по личным обстоятельствам. К тому же они вообще сомневаются, что она сейчас в Швеции.

— Какой начальник даст пять недель отпуска за свой счет, не поинтересовавшись причинами? — удивилась Фредрика.

— Вот этот, как видим, дал, — с сомнением в голосе отозвался Юар. — Я сказал ему, что обстоятельства, в связи с которыми мы разыскиваем ее, не терпят промедления. Но у него никаких других сведений не было.

— У нас есть ее электронный адрес? — встряла Эллен.

— Ну не по электронке же сообщать о смерти родных! — ужаснулся Алекс.

— Да, но мы можем написать, что ищем ее, — парировала Эллен.

— У меня есть ее рабочий адрес, — сказал Юар. — Но нет никаких гарантий, что она сидит и просматривает почту в отпуске. Служебный мобильный отключен.

В «Логове» стало тихо. Алекс прокручивал в голове все услышанное, пытаясь уложить факты в более или менее ясную картину.

— Тут все же что-то не так, — решительно произнес он. — Разве могла она сообщить отцу такую из ряда вон выходящую новость — что его дочь умерла, — а потом просто взять и уехать за границу? Не сказав ни слова о случившемся матери?

Юар кивнул, больше сам себе.

— Это все очень странно, даже если считать, что наркозависимость Каролины не была секретом для родных и что ее смерть не стала для них таким уж большим сюрпризом.

— Что, в свою очередь, подводит нас к другой странности, — подхватила Фредрика. — Как могло случиться, что Каролинины проблемы не были известны никому из знакомых, если она страдала серьезной наркозависимостью на протяжении многих лет?

— На этот вопрос нам в некоторой степени дал ответ настоятель церкви в Бромме, Рагнар Винтерман, — отозвался Алекс. — О наркомании дочери предпочитали умалчивать.

— Но если ее смерть была в какой-то степени предсказуема, тогда становится непонятной реакция отца, — заметил Юар, вернув разговор в прежнее русло. — По заявлению Рагнара Винтермана, ее наркозависимость мучила родителей долгие годы, а, согласно имеющимся сведениям, Юханна не стала слишком уж убиваться, узнав о смерти сестры.

— Может, они были не слишком близки? — предположила Фредрика. — Мы знаем что-нибудь об их отношениях?

— И об отношениях сестер с родителями, — добавил Алекс. — Почему она оставила их одних сразу после известия о смерти? Она ведь знала, что у отца нестабильная психика. Факт, что она, как мы слышали, отдалилась от семьи, еще не означает, что можно вести себя настолько безответственно.

Снова все притихли. Алекс нетерпеливо барабанил пальцами по столу.

— С другой стороны, давайте отделять мух от котлет, — сказал он раздраженно. — Семейка со странными взаимоотношениями еще не придает делу особый статус. Откровенно говоря, ни одна из только что всплывших подробностей не меняет положения кардинальным образом.

Остальные согласно закивали. Краем глаза Алекс заметил, что Фредрика незаметно начала убирать бумаги, лежавшие перед ней. Он чуть не забыл про неопознанного мужчину.

— Мы пошлем Юханне Альбин сообщение на адрес, который получили, — сказал он, — а также попросим ее начальника выяснить, не общалась ли она с кем-нибудь из коллег частным образом и не может ли кто-нибудь из сотрудников знать, где она сейчас находится. Мы с Юаром наведаемся в дом, зарегистрированный на сестер Альбин, посмотрим, не найдем ли там чего-нибудь важного. Кстати, что нам известно о доме, Фредрика?

Фредрика принялась листать свои бумаги, ища нужный документ.

— Дом стоит на Экерё, — начала она. — Он уже давно принадлежит семье Марьи Альбин, приобретен родителями ее матери в 30-х годах. Затем, в 1967 году недвижимость была передана Марье, а четыре года назад переоформлена на Каролину и Юханну.

— Они владеют равными долями? — спросил Юар.

Фредрика кивнула:

— Согласно Государственному земельному кадастру, недвижимость принадлежит им в равных частях.

— А родители Марьи? — спросил Алекс. — Надеюсь, их нет в живых, иначе получается, мы забыли сообщить им, что их дочь была застрелена в голову собственным мужем.

Фредрика еще раз кивнула.

— Родители Якоба и Марьи умерли уже много лет назад, — сказала она. — У Якоба есть брат, эмигрировавший в США, у Марьи нет ни сестер, ни братьев.

— Этот дом на Экерё, он большой? — задумчиво спросил Юар.

— Я достала карту, — объяснила Фредрика, — дом стоит в самом конце небольшой улочки. К дому примыкает большой участок земли, оценочная стоимость недвижимости составляет два с половиной миллиона крон.

Алекс присвистнул.

— Я так понимаю, что по смерти Каролины Юханна наследует ее долю?

— Думаю, да, — ответила Фредрика, — но не уверена, что это такой уж огромный куш, — недвижимость заложена.

— А почему переоформление недвижимости произошло так рано? — задался вопросом Юар. — И какой нормальный человек передаст столько имущества наркоману?

— Надо бы повнимательнее изучить этот акт о передаче имущества, — предложила Фредрика.

— Для начала мы повнимательнее изучим сам дом, — решил Алекс. — А затем и дарственную.

Он покосился на Фредрику — не обиделась ли она на его авторитарный тон. Поначалу, когда девушка только пришла к нему в группу, у них случались трения по этому поводу.

Но Фредрика выглядела абсолютно спокойной.

Алекс продолжил:

— Что у нас с неопознанным мужчиной?

В нескольких фразах Фредрика обрисовала положение вещей. Мужчина имел при себе несколько записок с упоминаниями некоторых мест, а также клочок бумаги, на котором было написано женское имя. По всей вероятности, женщина находилась за пределами Швеции, во всяком случае, в списках подавших заявление о предоставлении статуса беженца лица из багдадского района Мадинат-эс-Садр и с таким именем не значится.

— Ничего странного в том, что он записал себе адрес «Форекса», нет, — сказал Алекс. — Наверное, он рассчитывал поменять там валюту или что-нибудь в этом духе.

— Но зачем ему понадобилось делать это в Упсале? — спросила Фредрика.

— Потому что он жил там? — ответил с улыбкой Юар.

На лице Фредрики, обычно мрачном и озабоченном, проступила тонкая улыбка. Алекс много раз замечал — она ведь на самом деле настоящая красавица.

— Что же тогда он делал посреди ночи на шоссе около университета в Стокгольме? — продолжала она. — Мне что-то подсказывает, что он жил именно в Стокгольме, а не в Упсале.

Алекс выпрямился в кресле.

— Есть ли что-либо, что указывало бы на преднамеренное убийство? — спросил он напрямую.

— Нет, — ответила Фредрика. — На настоящий момент — нет. Но я все еще жду ответа из уголовной полиции касательно его отпечатков пальцев и результаты вскрытия.

— Хорошо, — сказал Алекс. — Подождем, пока ты не получила всех результатов, потом решим, как будем действовать дальше. Если будем действовать дальше, — добавил он.

В беременности ли все дело или не только, Алекс не знал — но у Фредрики, кажется, возражений и по этому пункту не было.

«Она сама на себя не похожа», — подумал Алекс и встревожился: обычно она защищала свои идеи с большим упрямством.

В этот момент совещание прервалось стуком в дверь, и в комнату вошел Петер. Не глядя ни на кого, он сел на свободный стул за столом.

— Привет, — буркнул он.

Следом за ним вошел парень, которого Алекс знал по криминалистическому отделу.

— Простите, что помешал, — медлительно протянул он, стоя в дверях. — Я подумал просто, что вот это может быть вам интересно. — И протянул Алексу несколько листов бумаги.

— Что это? — спросил Алекс.

— Распечатка содержимого рабочего почтового ящика Якоба Альбина, — ответил техник. — Мы сегодня получили доступ к нему. По всей видимости, на протяжении некоторого времени он подвергался угрозам. Он сохранил сообщения в отдельной папке.

Алекс поднял брови.

— Правда?

Техник кивнул.

— Читайте сами, — сказал он. — Ему грозили страшными вещами, если он не прекратит свою деятельность. Складывается впечатление, что он ввязался в конфликт, в который ему не следовало лезть.

Юар резко поднялся и встал за Алексом, чтобы взглянуть на распечатки.

— Посмотрите на дату, — указал он, — последнее письмо пришло менее недели назад.

Читая сообщения, Алекс почувствовал, как зачастил пульс.

— Значит, угрозы все же были, — отчеканил он.

Дело о скончавшихся супругах Альбин приняло новый оборот.

Бангкок. Таиланд

Ее друг дал четкие указания — ждать новостей от него. Он обещал объявиться не позднее двух часов следующего дня. Она нервно смотрела на часы, шел уже четвертый час. В Швеции сейчас девять утра.

Уже в сотый раз она доставала сотовый из сумки и смотрела на дисплей. Никаких пропущенных звонков. С другой стороны, пунктуальность никогда не была его отличительной чертой.

Хозяин интернет-кафе хотел предложить ей еще чашку кофе. Он узнал ее и расстроился, когда она отказалась.

— Can I help?[2] — поинтересовался он.

Она постаралась улыбнуться и покачала головой:

— Нет, но все равно спасибо.

Ищущий взгляд снова устремился к экрану компьютера. Вот бы ее проблемы оказались не сложнее тех, что под силу таиландскому владельцу интернет-кафе. Она безуспешно продолжала звонить родителям. Единственная разница по сравнению со вчерашним днем была в том, что и телефон матери был теперь отключен. Электронная почта до сих пор не работала и в «Тай Эйруэйз» продолжали настаивать, что никогда не бронировали билета на ее имя.

— Не беспокойся, — сказал ей тогда ее связной. — Я все устрою, разберемся. Вот увидишь, только потерпи до завтра.

Она раздумывала, не позвонить ли ему еще разок, узнать, почему он молчит.

В животе урчало, голова была тяжелой. Надо поесть и попить, подзарядиться энергией. Она решила вернуться в гостиницу и перекусить чем-нибудь по пути.

Волна горячего воздуха ударила ее, как только она вышла на улицу. Она двинулась к улице Сукхумвит, главной артерии деловой части Бангкока, радуясь, что отель находился всего лишь в двух кварталах. Сумка резала плечо, и она ускорила шаги. Чтобы спастись от зноя, она перешла на боковую улочку. Взгляд выискивал какой-нибудь ресторанчик.

Из-за этого она потеряла бдительность и заметила мужчину, когда уже было слишком поздно. Совершенно неожиданно он возник перед ней посреди тротуара — плотно сжатые губы и нож в руке. Не более чем в тридцати метрах от них гудели машины и двигались шумные толпы, но тут, на этой улочке, стояли только они двое и больше ни души.

«Мне не уйти», — подумала она, еще не успев испугаться.

Страха не было, пока он не заговорил.

— Your bag,[3] — прошипел он. — Your bag. — И угрожающе замахал ножом.

Захотелось взять и расплакаться. Не из-за того, что ее в первый раз в жизни угрожали ограбить, а потому что ограбление выливалось в огромные проблемы. В сумочке находилось все. Кошелек, кредитка, мобильный. Она хранила все ценные вещи при себе всю поездку, так как считала рискованным оставлять их в гостинице. Только компьютер она оставила в номере, так как не хотела постоянно с ним таскаться. Но все информация в нем была стерта.

Она прерывисто задышала. Сумка сползла с плеча и повисла у нее на руке.

— Quick, quick,[4] — торопил ее парень с ножом и свободной рукой показал, что ей придется оставить сумку ему.

Она помедлила, и он сделал выпад вперед, вынудив ее поспешно отступить на два шага, чтобы не получить ножом по руке. Споткнувшись на неровном асфальте, она упала навзничь. Сумка слетела на землю, парень в мгновение ока оказался над ней и схватил сумку.

Но не сбежал. Вместо этого он рванул молнию и вытряхнул содержимое.

— USB,[5] — потребовал он.

Она непонимающе уставилась на него.

— USB, — проревел он. — Where is it?[6]

Она несколько раз сглотнула, мотая головой.

— У меня ничего нет, — ответила она по-английски и поползла назад, все еще лежа на тротуаре.

Парень нагнулся вперед и рванул ее вверх. Она боролась, выворачивалась, словно уж. Грабитель приставил нож к ее лицу — от прикосновения холодного металла она вздрогнула.

Чеканя каждый слог, он произнес снова:

— Where is it?

Она замерла, в панике пытаясь сообразить, какие у нее могут быть варианты. Никаких, поняла она, встретившись взглядом с грабителем. Злобным, агрессивным, но уверенным. Он прекрасно знал, что ищет.

Руками она осторожно прикоснулась к цепочке с флешкой. Парень не отпускал крепкой хватки. Уловив ее движение, он рванул цепочку, та разорвалась, флешка отлетела на асфальт, он бросился к ней.

Лучшего момента бежать не представится.

Так быстро она не бегала никогда в жизни. Босоножки выбивали дробь по асфальту. Только бы успеть до Сукхумвита, и она будет в безопасности!

— Stop![7] — крикнул грабитель ей в спину. — Stop!

Но она не остановилась, зная, что это было бы самым безрассудным поступком. У грабителя есть заказчик, задача парня — не только ограбить ее. Она не сразу поняла, что ей показалось странным в его поведении. Обычные грабители не будут перетряхивать сумочку в поисках флешки. Откуда он мог знать про нее? И откуда ему было известно о существовании этой флешки?

Она бежала всю дорогу до гостиницы, сделала крюк, чтобы не уходить с оживленных улиц. Она не помнила, когда он перестал преследовать ее, но уже после пары метров по Сукхумвиту он прекратил кричать ей вслед. Лишь когда она оказалась в холле отеля, вспотевшая и полуживая, она обернулась. Сзади никого не было.

В отчаянии она упала на пол.

К ней подбежали охранник и портье. Засуетились — все ли в порядке, чем они могут помочь?

Она всем сердцем желала бы отдать свою историю в их протянутые руки. Она вымоталась, и у нее не осталось больше сил заниматься своим проектом. Внезапно она поняла, что вся эта затея — уехать в одиночку — была совершенно дурацкой. О чем она вообще думала? Неужели не понимала рисков и не видела надвигавшейся опасности?

— Меня ограбили.

Персонал гостиницы был в ужасе. Ограбили? Посреди белого дня в Бангкоке? Белую женщину? Вид у них был ошарашенный, они никогда не слышали ничего подобного. Женщина-портье отошла принести воды, а охранник пообещал позвонить в полицию.

— Вам нужно что-нибудь еще? — участливо спросила портье, пока она пила воду.

— Нет, — ответила она и попробовала улыбнуться. — Только ключ от моего номера, мне нужно подняться к себе и вымыться.

Женщина исчезла за стойкой, охранник беспокойно ходил по фойе.

— Полиция будет в течение получаса, — пообещал он.

Она постаралась выглядеть благодарной, прекрасно зная, что вряд ли полиция сможет оказать ей ту помощь, которая действительно нужна.

Портье вернулась, вид у нее был озабоченный.

— Простите, какой у вас был номер?

— Двести четырнадцатый, — ответила она устало.

И, жадно отпив воды, поднялась с пола и подошла к стойке.

— Простите, мисс, в номере двести четырнадцать проживает господин, поселившийся позавчера. Вы уверены, что у вас был именно этот номер?

Воздуха разом не стало. Она смотрела на логотип отеля, повсюду присутствовавший в фойе как напоминание проживающим, где они находятся.

Manhattan Hotel.[8] Тот же самый отель, где она провела последние пять ночей.

Паника охватила ее. Сотрудники отеля теперь внимательно следили за ней. Она попыталась выглядеть спокойной.

— Простите, — вымученно сказала она. — Я, конечно, все перепутала. Вы правы, я не помню своего номера.

— Мисс, я хотела бы помочь вам, но вас нет в компьютере. Ни в одном из номеров.

Она с трудом сглотнула.

— Хорошо, возможно, вы по ошибке выписали меня из номера?

Портье печально покачала головой.

— Согласно нашим данным, вы никогда здесь не останавливались.

Прошло несколько секунд. Она замигала, чтобы не заплакать. И умоляюще посмотрела на женщину-портье.

— Но вы же должны узнать меня, я выходила и возвращалась в ваш отель уже много дней подряд.

Женщина попыталась поймать взгляд охранника, словно желая спросить его о чем-то.

— Мне жаль, мисс, — произнесла она с искренней печалью в лице. — Но я никогда не видела вас раньше. Как и никто другой в этом отеле. Хотите, я вызову вам такси?

Стокгольм

Петер Рюд пытался побороть свою злость, когда Юар и Алекс уехали из отделения на Экерё осмотреть дом сестер Альбин. Алекс усадил его просматривать скачанные письма и поручил вместе с криминалистическим отделом постараться выяснить, кто был их отправителем. Заданием Фредрики было собрать возможно больше информации о деятельности Якоба Альбина, связанной с делами беженцев. Все веселее, чем сидеть на месте и ковыряться в этой гребаной почте.

Петер достал мобильный и решил позвонить своему брату Джимми. Тот не отвечал, и Петер небрежно швырнул телефон на стол. Еще бы он ответил — раз уж все покатилось к чертовой матери, то здесь ничего хорошего не предвидится.

Тут заговорила совесть. Ему следовало бы радоваться, что Джимми не отвечает: значит, у брата есть дела поинтересней.

— Джимми очень повезло, что у него такой заботливый старший брат, — говорили сотрудники интерната, когда Петер туда приходил.

Иногда казалось, что интернат — единственное место на земле, где Петера все еще ценят и где ему рады. Джимми живет там с тех пор, как ему исполнилось двадцать, и вроде бы счастлив. Мирок интерната как раз такой, с каким брату под силу управиться, а вокруг люди вроде него, не способные о себе сами позаботиться.

— Помни, что, даже когда все против тебя, твоя жизнь все равно во много раз легче, чем у многих, — часто повторяла ему мама.

Петер понимал, что она права, хоть и раздражался. У Фредрики Бергман, например, брат не получил в пятилетнем возрасте травму мозга из-за дурацкой игры, которая обернулась катастрофой, так ей ведь тоже все равно самой разбираться приходится с собственной жизнью.

Иногда, усадив кого-нибудь из своих мальчишек себе на колени, он размышлял о невероятной хрупкости человеческой жизни. Картинки из детства, навсегда застрявшие в памяти, напоминали ему о несчастном случае на качелях, сломавшем жизнь его брату, и предостерегали — все может быть безвозвратно потеряно, если не соблюдать осторожность.

Осторожность. Ответственность. Осознанность.

Давненько он уже не мог сказать ничего подобного про себя.

Мама, буквально ставшая нянькой его детям, с тревогой смотрела на него, когда он в третий раз поздним вечером возвращался, благоухая пивом, с посиделок после работы. С ним что-то произошло, сделало его менее заботливым и более расхлябанным. Все случилось, когда родились мальчики, а у Ильвы началась бесконечная и тяжелейшая послеродовая депрессия.

А сейчас, казалось, все было наоборот: это он никак не мог выздороветь, а не Ильва. Поначалу, когда они только-только разошлись, он чувствовал себя сильным и осознавал свою ответственность. Он вырвался из невыносимой семейной ситуации, сделал решительный шаг, чтобы улучшить свою жизнь.

Но все пошло к чертям.

Петер, как обычно, стиснул зубы. На работе, по крайней мере, есть возможность думать о других вещах.

Он прошелся по схеме, которую составил, проанализировав сообщения с угрозами, поступившими на церковный электронный адрес Якоба Альбина за последние три недели. Тон писем постепенно становился все более угрожающим, началом всему, видимо, явилось то, что священник вмешался в конфликт, который его, по мнению отправителя, не касался. Все письма были подписаны не именем, а инициалами СН. Те же буквы присутствовали и в электронном адресе отправителя.

Петер наморщил лоб. Он понятия не имел, что может означать «СН».

Он снова прочел сообщения. Первое было датировано 20 января:

«Уважаемый поп, черт тебя побери! Советуем тебе прекратить лезть куда не надо, пока еще не поздно. СН».

«Куда лезть?» — недоумевал Петер.

Следующее пришло через несколько дней, 24 января:

«Поп, мы не шутим. Держись подальше от нашего круга, ныне и присно. СН».

«Стало быть, СН — это некий круг лиц, — решил Петер. — А дальше?» Остальные письма не добавляли никаких новых деталей, кроме того, что тон с каждым мейлом становился жестче. В последний день января пришло еще одно:

«Отвяжешься от наших друзей — мы отвяжемся от твоих. Если нет, будет тебе ад. Око за око, чертов поп. СН».

Изложено не то чтобы особенно элегантно, но вполне понятно. Петер попытался представить себе, как рассуждал Якоб Альбин. Во всяком случае, священник не подал заявления в полицию. Означало ли это, что он не воспринял угрозы всерьез? Или у него были другие причины не сообщать об этих посланиях?

Два последних письма Якоб Альбин получил меньше чем за неделю до смерти. 20 февраля кто-то написал:

«Тебе следует прислушаться к нам, поп. У тебя будут проблемы, как у Иова, если ты незамедлительно не прекратишь свою деятельность».

И последнее, от 22 февраля:

«Не забывай, чем кончил Иов. Всегда есть возможность покаяться и исправиться. Кончай искать».

Петер задумался. Искать что? Имя Иов показалось знакомым, но он не мог вспомнить откуда. Предположил, что из Библии, глянул в Интернете и убедился, что так оно и есть.

Иовом на самом деле звали человека, которого Бог испытывал больше других, чтобы доказать Сатане, насколько верны ему праведники.

«Иов лишился всех, — мрачно заметил Петер. — Но сам-то выжил».

Он поднял телефонную трубку и позвонил в криминалистический отдел узнать, не удалось ли найти этого анонимного автора писем.


Вся дорога от Стокгольма до Экерё заняла от силы полчаса: в разгар рабочего дня шоссе было практически свободным, время вечерних пробок еще не наступило.

— А вы что считаете? — поинтересовался Юар.

— Я ничего не считаю, — твердо сказал Алекс. — Я предпочитаю знать. И в этом случае я знаю слишком мало, чтобы говорить что-то конкретное. Но то, что Якобу Альбину серьезно угрожали перед смертью, не может не настораживать.

Алекс не стал уточнять, в каком смысле это вызывает у него настороженность. Но все и так было очевидно. Если выявятся веские доказательства того, что убийца не Якоб Альбин, — это провал всего расследования. Техники-криминалисты прочесали всю квартиру, не найдя ни малейших улик, указывавших, что смертельные выстрелы мог произвести кто-то другой. В глубине души Алекс надеялся, что убийцей окажется Якоб. В противном случае все чертовски осложнится.

Они припарковались на въездной дорожке и вышли из машины. Небо было безоблачным, снег превратился в крепкий наст. Отличная зимняя погода, меньше всего ассоциирующаяся со смертью и горем.

Снег перед домом и вокруг лежал нетронутый — ни единого следа.

— Здесь давно уже никого не было, — констатировал Юар.

Алекс ничего не сказал. И вдруг ни с того ни с сего вспомнил про Петера. Может, не надо было с ним так жестко, это дело-то ведь изначально Петера? С другой стороны, таким спуску давать нельзя. Мало ли что у него дома — нельзя же тащить на работу ворох личных проблем. Особенно полицейскому.

— Мы войдем, как только прибудут криминалисты, — громко заявил Алекс, чтобы отвязаться от этих неприятных мыслей. — Они вроде бы все время за нами ехали.

Ордер на обыск прокурор им выдал, поскольку есть основания подозревать преступление. Сложнее оказалось найти ключи от дома. У Элси и Свена Юнг, имевших запасные ключи от квартиры Якоба и Марьи Альбин на Оденплан, ключа от загородного дома не оказалось, от дочерей же, по понятным причинам, получить ключи также было невозможно. В конце концов они запросили разрешение войти в квартиры супругов Альбин и дочери Каролины, рассчитывая найти ключи там, но и это ничего не дало. Поэтому на место были вызваны техники, чтобы открыть входную дверь с минимальным ущербом.

— А как там дома у Каролины? — поинтересовался Алекс у Юара, принимавшего участие в обыске ее квартиры.

Юар словно бы затруднялся с ответом.

— Не похоже на квартиру наркоманки, — произнес наконец он. — Мы сделали фотографии, можете их потом посмотреть.

— У тебя не сложилось впечатления, что кто-то побывал там и успел все вычистить? — спросил Алекс, думая прежде всего о Юханне, которая могла бы сделать нечто подобное после смерти сестры.

— Трудно сказать, — признался Юар. — Все выглядело скорее так, словно там давно никого не было. Словно кто-то хорошенько там прибрался, а потом уехал.

— Гм… — задумчиво отозвался Алекс.

Снег заскрипел под колесами машины — прибыли техники. Менее чем через десять минут полицейские уже вошли в дом.

Первое, что отметил Алекс, — что в доме натоплено. Второе — что вид у него уютный и обжитой, в отличие от того, что рассказывали Юар и Петер о квартире Якоба и Марьи Альбин. Тут было чисто и красиво. Стены украшали многочисленные семейные фотографии, сделанные в разное время. На столах лежали старинные домотканые скатерти, занавески на окнах выглядели более современно.

Полицейские молча ходили по дому, не зная, что им искать. Алекс вышел на кухню, открыл шкафы и ящики. В холодильнике стоял литровый пакет молока. Упаковка была не вскрыта, срок годности закончился две недели назад. Значит, кто-то здесь побывал не так уж давно.

Дом был двухэтажный. На верхнем этаже находились две спальни, в каждой по двухъярусной кровати. В комнате между ними помещался большой телевизор. На нижнем этаже располагалась кухня со столовой, а также вместительная гостиная. Туалеты имелись на обоих этажах.

— Две двухъярусные кровати, — заметил Алекс. — Не странно ли? Можно предположить, что до того, как дом перешел сестрам, здесь жила вся их семья. Но удивительно, что муж и жена тоже спали в разных кроватях.

Юар думал.

— Может, так тут было не всегда? — предположил он.

Алекс вздохнул.

— Ну, будем надеяться, — сказал он и снова спустился вниз.

Он прошелся по комнатам, разглядывая фотографии. Что-то выбивалось из ряда вон, но он не мог понять, что именно. Он начал заново. Мама, папа, дочери в креслах в саду. Снимок должен быть старым, девочки еще маленькие. Снова фотографии сада, но с подросшими девочками. Каролина с родителями, Каролина на лошади.

Наконец Алекс сообразил.

— Юар, поди-ка сюда! — крикнул он.

Шаги Юара загрохотали по лестнице.

— Взгляни на снимки, — сказал Алекс и рукой показал на стену гостиной. — Посмотри и скажи мне, что думаешь.

Юар молча разглядывал фотографии, расхаживая туда-сюда.

— У вас есть какие-то соображения? — неуверенно спросил он.

— Юханна, — уверенно сказал Алекс. — Не видишь? Внезапно Юханна исчезает со снимков, и остается только Каролина. Вид у которой, кстати, — здоровее не бывает.

— Но ведь снимкам уже не первый год? — усомнился Юар.

— Да, конечно, — согласился Алекс. — Но самые последние сделаны максимум пять лет назад.

Они еще раз обошли дом. Каролина была и на фотографиях на втором этаже. Одна из них, крупноформатная, запечатлевшая ее вместе с родителями, стояла на почетном месте на телевизоре. А фотографий Юханны не было вовсе.

«Может, они невзлюбили ее? — размышлял Алекс. — Может, они поссорились из-за чего-то для них важного?»

Но эта версия ни с чем не стыковалась. Ведь Юханна тоже тут жила. Почему же ее тогда нет на фотографиях в ее родном доме?

В дверь просунулась голова техника.

— Тут, кажется, есть вход в подвал, позади дома, — хотите, чтобы мы там тоже открыли?

Подвальный замок не поддавался. Техникам пришлось повозиться с ним почти двадцать минут, прежде чем дверь со скрипом открылась. Алекс заглянул вниз и увидел короткую, но крутую лестницу в подвал. Он хотел уже попросить фонарь, но, начав спускаться, заметил выключатель на стене и нажал на кнопку. Лампа мигнула и загорелась.

И осветила полностью оборудованный подвал, которым, видимо, давно не пользовались. Воздух был плотным от пыли и грязи. Тем не менее всю обстановку было хорошо видно. Кухонный гарнитур начала восьмидесятых годов, диван-кровать в углу с креслами и столиком. Три двухэтажные кровати вдоль стен. Скромная ванная комната, откуда кисло тянуло плесенью. Еще одна комната поменьше, без окон, тоже с двухэтажной кроватью. На кроватях не было постельного белья, но на всех без исключения лежали подушки и пледы.

Алекс рассмеялся.

— Черт побери, — пробормотал он, — очевидно, слухи были правдой. Если Якоб Альбин не прятал здесь беженцев, то хотел бы я знать, для чего предназначался этот вот подвал.

Юар осмотрелся.

— Лагерь для подростков, готовящихся к конфирмации?

Алекс улыбнулся.

И снова сделался серьезным.

— Оружейный шкаф, — сказал он и кивнул в сторону металлического ящика, стоявшего в углу комнаты.

Они вместе подошли к шкафу и попробовали его открыть. Шкаф был не заперт.

— Нам нужно проверить, у кого еще в семье кроме Якоба была лицензия на оружие, — сказал Алекс.

Местоположение шкафа заставило его задуматься. Почему он стоял в подвале, а не наверху, если подвал использовался для укрытия беженцев? Алекс решил, что, возможно, раньше шкаф стоял в другом месте, а нынешнее его место — еще одно свидетельство, что подвалом перестали пользоваться.

— Он его отсюда забрал? — тихо спросил Юар.

— Что?

— Орудие убийства, — пояснил Юар. — Охотничий пистолет, из которого он застрелил себя и жену?

— Он или кто-то другой, — задумчиво произнес Алекс.


Спустя всего час после того, как полицейские покинули дом на Экерё, на участок свернул другой автомобиль. Он остановился на следах, оставленных полицейской машиной. Двое мужчин вышли из машины и замерли на снегу.

— Проклятие, — сказал один из них, — им удалось опередить нас.

Другой, моложе, отреагировал спокойно.

— Наверняка ничего страшного не случилось, — хрипло произнес он.

— Да, но они успели побывать тут буквально у нас под носом, — прошипел первый и пнул слежавшийся снег.

Молодой положил руку ему на плечо.

— Все идет по плану, — произнес он, подчеркивая слова.

— Не сказал бы. — Первый фыркнул. — Некоторые из нас даже уехали из страны. Когда она вообще возвращается?

— Скоро, — ответил второй. — Очень скоро. И тогда все закончится.

* * *

Фредрика Бергман напряженно сопоставляла имеющиеся сведения об участии Якоба Альбина в судьбах беженцев. Это оказалось непростой задачей: большая часть материалов в электронном виде отсутствовала, и ей пришлось обратиться к старым архивам библиотеки.

Деятельность Якоба Альбина длилась десятилетия и порой вызывала острые споры даже в церковных кругах. Особенно скандальным стал случай, когда Якоб занял активную позицию в одном весьма деликатном деле, позволив беженцу с семьей поселиться в церкви, чтобы избежать депортации.

«В тот день, когда полиция переступит порог моей церкви с оружием в руках, моя страна будет для меня потеряна», — приводила его слова одна из газетных статей.

Тогда семья беженцев несколько месяцев оставалась в церкви, пока наконец не получила вид на жительство.

Собственно говоря, размышляла Фредрика, внимание на себя обращают не столько убеждения Якоба Альбина, сколько его поступки. Священник не ограничивался написанием статей и заметок, но выходил на улицы и площади городов, проповедуя свои взгляды. Он даже принимал участие в дебатах, где полемизировал с убежденными нацистами и другими правыми экстремистами.

В сущности, Якоб Альбин был одним из немногих, кто имел мужество вести спор с ксенофобскими группами внутри страны; он даже, по непроверенным источникам, вошел в группу поддержки «Стокгольм для парней» — проблемы в связи с правыми взглядами затрагивают ведь в основном молодых людей, — помогавшую ребятам выбраться из шаек или групп, членами которых они состояли. Пожалуй, эта информация хорошо стыкуется с угрожающими мейлами, решила Фредрика, — ведь в них Якобу как раз советовали не вмешиваться в дела, которые его не касаются. Она распечатала материал и об этом тоже. Петер наверняка обрадуется, когда увидит, что она раздобыла.

Сразу же после обеда ей позвонил судмедэксперт, проводивший вскрытие погибшего под машиной мужчины. Врач изъяснялся кратко и, как водится, в непонятных Фредрике терминах. Она надеялась, он не станет слишком углубляться в детали. Забеременев, она стала болезненней реагировать на рассказы о травмах и увечьях.

«Ну и неженка я стала», — растерянно усмехнулась она про себя.

— Он скончался в результате сильного активного воздействия извне, возникшего, по всей видимости, в результате наезда легкового автомобиля, — заключил врач. — Тип полученных травм указывает на то, что удар был большой мощности, так что пострадавшего отбросило на несколько метров.

— Его сбили спереди или сзади? — спросила Фредрика.

— Спереди, — ответил врач. — Но это может означать всего лишь то, что он услышал шум приближающегося автомобиля и повернулся к нему лицом. Но вот что должно быть вам интересно: его не просто сбили, его переехали.

Фредрика замерла.

— Во-первых, у него имеются травмы, ставшие непосредственной причиной смерти и полученные вследствие первого удара. Однако мы зафиксировали также повреждения в области спины, брюшной полости и шеи, нанесенные непосредственно за первым ударом, а именно сдавление тканей. Я бы предположил, что злоумышленник просто переехал потерпевшего задним ходом, пока тот лежал на дороге.

К горлу подступила тошнота: Фредрике пришлось напрячься, это было именно то, чего она не хотела слышать.

Она глубоко задышала.

— То есть вы хотите сказать, это не было несчастным случаем?

— Именно это я и хочу сказать, — ответил судмедэксперт.

Фредрика напряглась. На них свалилось расследование еще одного убийства. Что за черт.


Алекс и Юар вернулись ранним вечером. Петера разозлило, что Юар прошел к себе в кабинет, ни слова не сказав о том, как прошла поездка. Он решительно встал из-за стола и вошел к Юару.

— Как все прошло на Экерё? — спросил он, не поздоровавшись.

Он скрестил руки на груди, стараясь выглядеть равнодушным.

— Хорошо прошло, — отозвался Юар, на мгновение задержав взгляд на Петере, стоявшем в дверях.

— Нашли что-нибудь?

— Да так… — Юар начал перебирать бумаги. — Не знаю, что мы вообще искали. Хотя… да, можно утверждать, что кое-что мы нашли.

Щеки у Петера загорелись.

— Например? — спросил он сквозь зубы.

— Например, подвал, подтверждающий слухи о том, что Якоб Альбин был причастен к укрывательству беженцев.

Петер растерянно кивнул.

— Мы с Фредрикой тоже раскопали пару важных деталей.

Юар улыбнулся, но не посмотрел на Петера и не спросил, что же они нашли.

— Вот и хорошо, — только и сказал он. — Тогда вы, наверное, познакомите нас с вашими новостями на следующем совещании в «Логове льва»?

Петер молча вышел из кабинета.

Такого заносчивого напарника у него еще не бывало. Этот тип даже высокомернее Фредрики — Петер до сих пор помнил, с каким скрипом они притирались друг к другу. Если бы она держалась чуть естественней и без этих понтов, но нет. Она, конечно, хорошенькая, что есть, то есть, а толку-то?

Теперь Петеру пришлось еще труднее. В отличие от Фредрики Юар настоящий полицейский и отличный следователь. По идее они должны были бы сработаться. По какой-то неизвестной причине пару лет назад было принято решение, что в полиции теперь нужны штатские следователи. Петер считал это пощечиной профессиональным полицейским, поэтому сильно удивился, когда, придя в группу Алекса, узнал, что в ее составе есть гражданский специалист. С тех пор прошло некоторое время, и Фредрика больше уже не поднимала такого шуму, как поначалу. Сначала она возникала по каждому поводу, и кроме того, ей отводилась несоразмерно большая роль в некоторых расследованиях. Петер уже собрался напрямую обсудить это с Алексом — что у нее не всегда хватает компетентности, — но потом она забеременела и сильно переменилась.

Он не мог сдержать улыбки при мысли о том, что она ждет ребенка: в Управлении ходили кое-какие слухи о том, кто был его отцом. Женатый мужик, гораздо старше ее. Впервые услышав это, он заржал и заявил, что готов биться об заклад, что это не так. Да никогда не будет правильная фрекен Бергман таскаться за чужим мужем. Никогда. Но впоследствии Петеру пришлось признать свою ошибку. «В тихом омуте черти водятся», — как говаривал его дед, любивший порассуждать вслух о сущности таких вот тихонь, как Фредрика.

— Есть минутка? — спросил он, постучав в открытую дверь кабинета Фредрики.

Она вздрогнула от неожиданности, но, увидев его, не сдержала улыбки.

— Заходи, — пригласила она.

Ее особенная улыбка и длинные темные волосы не раз возбуждали бурные фантазии Петера. То, что она сейчас беременна, дела не меняло.

Он проскользнул в кабинет и сел напротив Фредрики.

— Нашла что-нибудь? — небрежно спросил он.

— О да, — ответила она и с довольным видом вытащила стопку бумаг из пластиковой папки. — Я накопала довольно много об участии Якоба Альбина в делах беженцев. Кроме того, есть данные о том, что он был членом группы помощи молодым праворадикалам, вышедшим из своих организаций. Группа до сих пор существует и состоит из полицейских, социальных работников, а также представителей различных диаспор.

Она подвинула документы Петеру.

— Круто, — произнес он безразличным тоном, досадуя, что сам не знал об этой группе помощи, — ему ведь нравилось работать с делами такого рода.

— Я уже связалась с ними, — продолжала Фредрика, — и они подтвердили: Якоб Альбин активно участвовал в их работе. Более того, он был одним из организаторов проекта, которому сейчас уже около двух лет.

Петер присвистнул:

— И некоего господина по имени Тони Свенссон это настолько возмутило, что он принялся рассылать письма с угрозами.

— Тони Свенссон? — удивилась Фредрика. — Так его зовут? Того, кто посылал эти мейлы?

Петер кивнул, довольный:

— Да, по информации криминалистического отдела и интернет-провайдера «Комхем», отправителя зовут именно так. Нам удалось выяснить IP-адрес, с которого ушло большинство сообщений, он принадлежит ему.

— То есть там замешан не только он? — переспросила Фредрика. — Я правильно понимаю, что угрозы приходили и с других сетевых адресов?

— Другие зарегистрированы на библиотеку в Фарсте и на магазинчик «Севен-Элевен» на Сёдермальме, а не на частное лицо. Вполне логично, что этот Тони рассылал письма из разных мест. Содержание-то их одинаковое, стало быть, и отправитель тот же самый.

Фредрика задумчиво кивнула.

— Я еще не читала всех сообщений, не дашь мне экземплярчик распечаток?

— Разумеется.

— Что мы знаем о Тони Свенссоне? На него есть что-нибудь в полиции?

Лицо Петера расплылось в широкой улыбке.

— Вот уж не ждал от тебя такого вопроса! — Он торжествующе выпрямился на стуле. — Тебе что, неизвестна организация под названием СН?


Вернувшись с Экерё вместе с Юаром, Алекс собрал всех на совещание в «Логове». У него потеплело в груди, когда Петер стал докладывать о человеке, отправлявшем угрозы Якобу Альбину. Нет, Петер все-таки отличный следователь, когда не валяет дурака.

— Тони Свенссон родился и вырос в Фарсте, — рассказывал тот. — Сейчас ему двадцать семь, и в первый раз он познакомился с полицией в двенадцатилетнем возрасте. Магазинные кражи и порча имущества. Полиция Южного округа вела его вместе с социальными службами до совершеннолетия. Две отсидки, первая в семнадцать лет, когда парень чуть не забил до смерти отчима.

— Ага, — уныло отозвался Алекс. — Погоди, попробую догадаться: отчим избивал мать?

— Нет, — ответил Петер. — Отчим отказался дать ему три тысячи для поездки на Ивису.

— Ух ты, — удивился Алекс. — Крутой, значит?

— Да, — подтвердил Петер. — Второй раз его судили за групповое избиение парня. Когда от его побоев на парне не осталось живого места, Тони завершил веселье, разбив ему о голову бутылку из-под вина. Осколком бутылки он отрезал…

— Пожалуйста, — прервала его Фредрика, побледнев. — Давай ты такие подробности потом как-нибудь расскажешь.

Смущенная, она прикрывала рукой живот, словно ждала, что вот-вот кто-то ворвется в дверь с разбитой бутылкой и нападет на нее или ребенка.

Петер торопливо продолжил, немного досадуя, что не может перечислить все детали.

— Хорошо, — сказал он. — Кроме того, ему было предъявлено обвинение в изнасиловании с отягчающими обстоятельствами, но прокурор был вынужден закрыть дело за недостатком доказательств, поскольку девушка отказалась давать показания. Как всегда, — добавил он.

— Возможно, ее запугали, — вставил Юар вполголоса, как бы боясь помешать, но понимая, что все равно помешал.

Петер сжал кулак под столом и продолжал говорить, будто бы не услышав реплики Юара.

— Кроме того, Тони Свенссон был причастен к ряду краж и взломов, а также подозревался в ограблении. И на закуску вот что: он известен как правый экстремист и много лет состоит в неонацистской организации «Сыны народа». СН — та самая аббревиатура, которой подписаны угрожающие мейлы Якобу Альбину.

Петер положил на стол ручку, которую все это время держал в руках, давая понять, что доклад закончен.

— Хорошо, Петер, — машинально похвалил Алекс, — теперь у нас бесспорно есть с чем работать. Что известно о конфликте Якоба Альбина с этой группой?

— Мы работаем над этим, — отозвался Петер. — Фредрика, может, расскажешь, что мы нашли?

Фредрика выпрямилась, услышав свое имя, и, как обычно, открыла свой блокнот. Алекс подавил улыбку, боясь, что ее примут за насмешливую ухмылку: следователь Бергман, как всегда, подготовилась образцово.

— Якобу Альбину принесли известность прежде всего два дела. — Она начала с рассказа о том, как Якоб позволил семье беженцев поселиться в церкви, где те прятались от чиновников из Миграционного управления. — Кроме того, нужно упомянуть его участие в группе помощи. Я связалась с ее руководителем, Агне Нильссоном. Он очень переживает из-за смерти Якоба и хотел бы прийти к нам сюда потолковать завтра утром. Я обещала это устроить.

— Вы говорили об угрозах, которые получил Якоб? Он знал о них? — спросил Алекс.

— Да, знал, — ответила Фредрика. — Но никто из группы не принял их всерьез, они знали, что их активность вызывает раздражение у многих. Кроме того, Агне полагал, что угрозы прекратились.

Алекс выглядел удивленным.

— Почему он так решил? — спросил Петер.

— Потому что они обсуждали это на прошлой неделе и Якоб упомянул, что ничего не получал уже больше недели.

Петер полистал свои бумаги.

— Неправда, — заявил он. — В течение последних двух недель ему пришло еще три сообщения.

— Странно, — заметил Алекс. — Обсудим это с ним завтра. — Он пометил у себя в блокноте. — Странно еще то, — продолжал он, — что больше никто не знал об угрозах. Ни Свен Юнг, нашедший его, ни Рагнар Винтерман. Почему Якоб никому не доверился?

Юар склонил голову набок.

— В этом нет ничего странного, — спокойно объяснил он, — в случае, если Якоб сам не расценивал их как угрозу. Возможно, с ним такое случалось и раньше, когда он работал с другими делами.

— В его почтовом ящике были другие письма? — спросил Алекс.

Петер покачал головой:

— Нет. Но это не означает, что он никогда не получал таких мейлов. Просто не сохранил их.

Алекс бросил взгляд на часы и решил, что совещание пора заканчивать.

— Хорошо, — подытожил он. — Нам до сих пор неизвестна роль угроз в этом деле, но мы совершенно точно не можем сбрасывать их со счетов, пока не поговорим с группой помощи и, разумеется, с Тони Свенссоном. Мне нужна распечатка всех входящих и исходящих звонков со всех номеров, которыми пользовался Якоб Альбин, посмотрим, может, этот Тони Свенссон ему звонил. После пойдем к прокурору и попросим разрешения взять его за угрозу насилием — для начала. Есть у нас еще что-нибудь по этому делу?

Петер, поколебавшись, поднял руку:

— Иов, библейский персонаж, упомянутый в одном из последних посланий, — произнес он и изложил свои соображения.

И вдруг он почувствовал себя идиотом.

Но Алекс смотрел на него очень внимательно.

— Интересно, — сказал он. — Что думают другие?

Юар пошевелился.

— Может, и интересно, но не заслуживает большого внимания. Очевидно, Тони Свенссону было небезызвестно, что он пишет священнику, — произнес он, и Петера бросило в жар.

— Вряд ли можно ожидать от персонажа с биографией Тони Свенссона знаний о том, кто такой Иов, — заметила Фредрика. — Может, стоило бы поразмыслить над этим?

— Что ты имеешь в виду? — удивился Алекс.

— Только то, что я говорю. Удивительно, что такой человек, как Тони Свенссон, свободно оперирует библейскими именами и превосходно вставляет их в контекст ситуации.

Алекс смутился.

— Должен признаться, я не знал, кто такой этот Иов, пока Петер не рассказал.

Фредрика улыбнулась, но промолчала.

— Кстати, у кого-нибудь есть новости про дочь Юханну? — переменил тему Алекс. — Найти ее становится делом все более и более срочным. Особенно после визита к ним домой на Экерё сегодня.

Никто не ответил, ни у кого никаких новостей не было.

Алекс прошелся взглядом по собравшимся у стола.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

Фредрика подняла руку.

— Да?

— У меня есть новые данные по делу неопознанного сбитого мужчины, — сказала она.

— Ага, говори!

— Похоже, это убийство, — сказала Фредрика. — Его не просто сбили машиной, по нему потом намеренно проехались.

— Да иди ты! — простонал Алекс. — Только этого нам еще не хватало, еще одного убийства!

Обострившееся чутье Алекса подсказывало ему: эти два случая наверняка связаны и потянут за собой много чего еще.


Фредрика позвонила Спенсеру по пути с работы. Он не отвечал, и она забеспокоилась. Ее потребность регулярно слышать его голос росла с каждым днем, особенно вечером, с приближением ночи, которой она так боялась.

«Как же я дошла до такой жизни? — в тысячный раз спрашивала она себя. — Как случилось, что мои мечты и планы привели меня на эту жуткую развилку?»

Ответ был всегда одинаков, и сегодня вечером тоже. Она уже десятилетиями не позволяла своим сокровенным мечтам вести ее по жизни. Вместо этого она предпочитала решать сиюминутные проблемы, а в личной жизни довольствовалась тем суррогатом, который предлагала жизнь.

«Вот кем становишься, когда лишен возможности выбора, — устало думала она. — Остаточным продуктом с печатью той проклятой Катастрофы».

И снова она завладела ее мыслями. Катастрофа, главный и роковой момент ее жизни.

С ранней юности она мечтала стать скрипачкой. Музыка была естественной средой в ее семье, Фредрика вместе с братом фактически выросли за кулисами больших сцен, где вместе с отцом поджидали маму после концерта или выступления.

— Видишь, как мама играет? — шептал папа с затуманенным от гордости взглядом. — Видишь, она живет ради этого?

Тогда Фредрика была еще слишком маленькой, чтобы понимать, о чем толковал отец, но с годами ее все больше одолевали сомнения: жить только ради того, что делаешь, — правильно ли это?

И что за мечты и стремления были у самого отца? В испуге она поняла, что ничего о нем не знает. Может, он не имел иных амбиций, кроме как следовать за женой по всему миру, любуясь, как она блистает то перед одним залом, то перед другим? Положение вещей, конечно, изменилось, когда дети пошли в школу. Мама реже соглашалась на предложения из-за границы, и дети наконец осознали, что у папы тоже есть работа. Папа уходил туда в костюме и что-то продавал. Вроде бы успешно. Потому что они жили в достатке.

Фредрика начала брать уроки игры на скрипке уже в шестилетнем возрасте. И впервые испытала то, что называется любовью с первого взгляда. Она полюбила и скрипку, и учителя, считавшего ее способной ученицей, судя по тому, что он оставался ее учителем до самой Катастрофы. Потом он находился рядом с ней во время курса реабилитации, приободрял ее, уверяя, что есть шанс окончательно восстановиться.

«Но он ошибался», — подумала Фредрика и закрыла на секунду глаза.

До сих пор, спустя много лет, картина произошедшего то и дело оживала в памяти. Занос автомобиля, переворот и падение. Твердая земля, лыжи, торчащие из багажника на крыше. Нескончаемый крик подруги, увидевший изрезанное стеклом лицо матери, прижатое к боковому стеклу. И отчаянная борьба пожарных:

— Машина в любой момент взорвется к черту, нужно срочно их вытащить!

Иногда она жалела, что ее вообще высвободили из той машины, потому что жизнь после этого все равно стала не в радость: после перелома левая рука так окончательно и не восстановилась. Несмотря на то что борьба за руку стала в какой-то момент единственной целью ее жизни.

— Рука нормально работать не сможет, — огласил свой приговор врач. — Ты сумеешь без проблем играть несколько часов в неделю, но несколько часов в день? Исключено. Начнутся боли, которые в дальнейшем станут невыносимыми. К тому же ты рискуешь перетрудить руку, и она вообще слушаться перестанет.

Он, конечно, не понимал, что говорит. Вообразил себе, что она благодарна, что рада, что выжила. Что счастлива, что не погибла, как брат подруги. Но Фредрика подобных эмоций вовсе не испытывала.

«Ни тогда, ни сейчас», — грустно подумала Фредрика, сидя на диване в своей тихой квартире.

Она решила, что не станет играть на скрипке для удовольствия, если нет возможности превратить музыку в дело жизни, профессию. И после Катастрофы она не притрагивалась к инструменту. На самом верху гардероба, в дальнем углу, лежала ненастроенная скрипка и ждала.

Фредрика легонько провела ладонью по животу, где покоился ребенок.

— Если попросишь как следует, может, я тебе чуть-чуть сыграю сегодня, — прошептала она. — Может быть.


Часы успели пробить шесть вечера, прежде чем Алекс оказался дома. Жена Лена встретила его в коридоре. В квартире сильно пахло чесноком.

— Сегодня у нас итальянский ужин, — улыбнулась она, когда он поцеловал ее. — Я достала вино.

— Мы что-то празднуем? — удивился Алекс.

Они редко пили вино по будням.

— Да нет, просто я подумала, что хочется чего-нибудь этакого, — ответила Лена. — Кроме того, я сегодня немного раньше управилась на работе.

— Что-то случилось?

— Ничего особенного, просто появилась такая возможность, и мне захотелось побыстрее попасть домой и приготовить хороший ужин.

Она пронзительно захохотала на кухне, куда ушла готовить салат.

Алекс просматривал почту. Им пришла открытка от сына из Южной Америки.

— Какая красивая открытка! — крикнул он на кухню.

— Да, я видела ее, — отозвалась Лена, — правда, здорово, когда он пишет?

И снова расхохоталась тем же странным смехом.

Алекс прошел на кухню, глядя ей в спину. Из них двоих она всегда была более красивой и открытой. Она могла заполучить любого, но выбрала именно Алекса — хотя уже в молодости у него была проседь в темных волосах и глубокие морщины на лице. По какой-то причине это подействовало на него скорее негативно: не он выбирал, а его. Время от времени он ужасно ревновал, когда другие мужчины приближались к ней слишком близко или когда не совсем справлялся с той или иной ситуацией. Ревность стала проблемой для них обоих и позором для него. Что же в нем не так, что он не доверяет Лене, подарившей ему прекрасный дом и двоих замечательных детей?

С годами он обрел уверенность. Отчасти из-за работы: профессия развила в нем интуицию, помогавшую справиться с собственными демонами, морочившими его фантазиями о том, как жена пытается наставить ему рога.

Интуиция также способствовала проницательности. Он теперь знал, когда все в порядке, а когда нет. На этот раз что-то было не то.

Это ощущение начало подкрадываться уже несколько недель назад. Она по-другому разговаривала, жестикулировала не так, как раньше. Громко и долго рассуждала о вещах, чуждых и ему и ей. О местах, которые она мечтала бы посетить, и о людях, с которыми хотела бы возобновить отношения. И этот ее смех, превратившийся из искреннего и естественного в натужный и ненатуральный.

Смотря на нее со спины, он даже решил, что и держится она теперь по-другому. Как-то скованно. И когда он прикоснулся к ней, она вздрогнула, засмеялась своим новым смехом и выскользнула. Иногда звонил ее мобильный, и она уходила в другую комнату, чтобы ответить на звонок.

— Тебе помочь? — спросил он, обращаясь к ее спине.

— Можешь открыть вино, — предложила она, стараясь, чтобы ответ прозвучал весело и непринужденно.

Стараясь. Именно. Она старалась быть собой, словно играла странную, неизвестно кем предложенную роль в театре. У Алекса заныло внутри, его наполнил страх и пробудил к жизни демонов.

«Мы должны поговорить об этом, — думал он. — Почему мы этого не делаем?»

— Как прошел день на работе? — спросила она после нескольких секунд молчания.

— Да ничего, — медленно проговорил Алекс. — Все в порядке. Дел много.

Обычно она подхватывала нить разговора и задавала дальнейшие вопросы. Но не теперь. Теперь она спрашивала исключительно о вещах, которые совершенно очевидно ее не интересовали.

— А у тебя? — задал вопрос Алекс.

— Все хорошо, — ответила она, открыла духовку и заглянула внутрь.

Запахло удивительно вкусно, но Алексу есть не хотелось. Он как ни в чем не бывало задал еще пару вопросов о ее работе, но она отвечала коротко и с отсутствующим видом.

Когда они сели за стол, чтобы насладиться прекрасной едой и изысканным вином, он с трудом проглотил кусок.

— За тебя, — сказал он.

— За тебя.

Когда он поднял взгляд и посмотрел ей в глаза, то готов был поклясться: она вот-вот заплачет.

Пятница, 29 февраля 2008

Было утро, и в квартире стоял жуткий холод. Запах сигаретного дыма больше не допекал, потому что ему починили вытяжку и дали ключ, которым он мог открыть форточки. Время шло к обеду, но Али не хотелось вставать. Как мрачное и оскорбительное напоминание о его новой жизни, в изножье кровати валялась сумка.

Он не знал, кого винить в своем несчастье. Может быть, родителей, произведших его на свет в такой стране, как Ирак. Может быть, американского президента, которого все так ненавидят и который сверг великого вождя Саддама и бросил народ на произвол судьбы, когда страна развалилась. Или Европу, не желавшую впускать его на условиях, помимо тех, что ему только что были объявлены.

Как ни крути, назвать себя самого виновником всех своих несчастий никак не возможно. Не он начал эту проклятую войну, не было его вины и в том, что он потерял работу и стал беззащитным. Напротив, он взял на себя ответственность за свою семью как отец и муж.

— У меня не было выбора, — бормотал он и глядел на трещину в потолке. — У меня никогда не было выбора.

Жена наверняка гадает, куда он подевался. И его приятель, до сих пор не давший о себе знать, тоже. Он перевел взгляд на холодное окно. Где-то там, вдали, был его друг. В неизвестном городе, в чужой стране. Они все начнут заново, он и его семья. Ради них он решился выполнить задание в воскресенье. В будущем он никогда не повторит этого. Пока он жив.

— Есть некоторые правила, мальчик мой, — однажды, еще в детстве, сказал ему отец. — Не дерись и не кради. Это же так просто, правда?

Его отец успел умереть до того, как государство Ирак развалилось, а народ и повседневная жизнь погрузились в хаос. Иначе он понял бы, что больше следовать его правилу невозможно. Не потому, что раньше было лучше, — просто тогда все казалось спокойнее и надежнее. Но только на первый взгляд. Многие знали, что это такое, когда ранним утром у крыльца тормозит автомобиль и в родной дом по приказу правительства вторгаются вооруженные люди, чтобы увести гражданина на допрос. Иные исчезли навсегда. Другие возвращались, но вид их свидетельствовал о такой ужасающей жестокости, о которой они не смели рассказать даже самым близким родственникам.

Ирак переменился. Теперь насилие приходило с другой стороны, а жизнь в стране стала еще менее предсказуемой. Деньги обрели невиданную дотоле власть, и похищения людей внезапно стали частью будней, наравне с кражами, поджогами и грабежами.

Неужели он стал таким же, одним из многих? Когда у тебя оружие в сумке и маска у края кровати, сравнивать не имеет смысла.

«Сил больше нет, — размышлял Али. — Прости меня, отец, за то, что я скоро совершу, но сил больше нет».

Дрожащей рукой он потянулся за восьмой сигаретой за утро. Скоро все закончится, и начнется новое, лучшее будущее.

Бангкок, Таиланд

Посольство Швеции открывалось в десять, и к этому времени она была уже там. Ночь тянулась долго и мучительно. В конце концов она сдалась и вынуждена была остановиться в дешевой ночлежке на окраине Бангкока, где от тревоги всю ночь не сомкнула глаз. Денег, до которых не смог добраться грабитель, не хватило на оплату. Вместо этого она спросила парня за стойкой ключей, где находится ближайший банкомат, намекая, что скоро вернется с купюрами в кулаке. Он указал ей на банкомат в трех кварталах оттуда, и таким образом она смогла уйти из гостиницы, не привлекая к себе внимания.

Посольство было расположено в высотном здании по соседству с отелем «Ландмарк» на Сукхумвите и занимало два этажа. Увидев шведский флаг на двери, она от радости чуть не зарыдала.

У нее уже была готова легенда. О подлинной цели своей поездки в Таиланд рассказывать ни в коем случае нельзя, но тут, как ей казалось, проблемы не будет. Она же просто-напросто туристка, как и многие другие сотни тысяч шведов, ездящих туда каждый год. Что ее полностью обокрали — тоже не было из ряда вон выходящим событием. В кармане ее брюк в качестве дополнительного доказательства лежала копия заявления в полицию, подтверждающего ее историю. Об остальном, что произошло с ней, — что кто-то аннулировал ее обратный билет, закрыл все ее почтовые ящики и выселил ее из гостиницы, — она решила не рассказывать. Упоминание обо всем этом вызвало бы слишком много вопросов, на которые она не готова была отвечать.

Смириться с утратой всего рабочего материала оказалось тяжело. Она осознала это ночью. Пропал даже фотоаппарат со снимками. Она с трудом сглотнула, чтобы не заплакать снова. Ничего, скоро она будет дома и разберется в этом клубке. По крайней мере, она искренне надеялась на это.

Вероятно, ей еще раньше следовало понять, что ничего не получится. Что тот, кто методично старался разрушить ее жизнь, предвидел вероятность того, что она обратится в посольство. Но она не думала об этом наперед и не заметила долгий взгляд, которым проводил ее регистратор, отправив к одному из дежурных дипломатов.

Первый секретарь посольства Андреас Блум встретил ее весьма прохладным рукопожатием и с непроницаемым лицом предложил присесть. Когда подошедшая ассистентка спросила, не принести ли посетительнице кофе, он только отмахнулся и велел не закрывать дверь. За дверью в коридоре она краешком глаза заметила охранника.

— Я не совсем понимаю, на какую помощь вы рассчитываете, — сказал Андреас Блум и откинулся на стуле.

Он положил руки на колени, сцепил пальцы рук и смотрел на нее через прикрытые веки отработанным надменным взглядом.

Она несколько раз откашлялась, досадуя, что он не предложил ей воды. Но от него исходило лишь молчание.

— Со мной случилась беда, — осторожно начала она.

И она рассказала заранее подготовленную историю. Об ограблении и о том, что она назвала «недоразумением» в отеле — недоразумением, состоявшем в том, что все ее вещи исчезли.

— Мне нужно домой, — произнесла она и заплакала. — Я не могу дозвониться до родителей, и мой друг, на чью помощь я рассчитывала, тоже не дает о себе знать. Мне нужен новый паспорт и немного денег взаймы. Вы все получите обратно, как только я доберусь до дома, только помогите мне!

Слезы текли по ее щекам, она уже не могла сдержать себя. Лишь после нескольких мгновений тишины она подняла голову и посмотрела на Андреаса Блума. Он и бровью не повел и продолжал сидеть в той же самой позе.

— Это ваша версия?

Она уставилась на него.

— Простите?

— Я спросил, собираетесь ли вы представить тот же самый рассказ таиландским властям, когда они будут расследовать ваше дело?

— Я не понимаю, — сказала она.

— Как ваше имя? — перебил он ее.

Она машинально назвала имя и фамилию.

— Не усложняйте себе жизнь, — произнес он.

Она замолчала, не зная, какого ответа от нее ожидали.

— Все, чем я могу помочь вам, Тереза, — это адвокат и связь с представителем посольства. Если вы немедленно не сдадитесь таиландской полиции, ваше положение автоматически усложнится. Вы уже нарушили закон, когда представились должностному лицу под чужим именем.

Когда он закончил, стало совсем тихо. Мысли кружились в голове, как дикие птицы.

— Я боюсь, я не понимаю, — прошептала она, — впервые догадываясь о масштабах своих проблем. — И меня зовут не Тереза…

Андреас Блум взял бумагу со стола и положил перед ней.

— Это копия вчерашнего заявления в полицию?

Она вытащила свой экземпляр и сравнила. Документы были идентичны.

— Но здесь не ваше имя, — показал он.

— Да что вы!

— Нет, — повторил Андреас Блум, — имя не ваше. Вот ваше имя.

И подал ей еще один лист.

Она уставилась на бумагу, не понимая, на что смотрит. Копия паспорта с ее фотографией, чужим идентификационным номером и чужим именем. Тереза Бьёрк — так звали владелицу паспорта.

Комната вокруг нее закружилась.

— Нет, нет, нет, — заговорила она. — Это не я. Пожалуйста, в этом же можно разобраться…

— В этом можно очень даже легко разобраться, — твердо сказал Андреас Блум. — Вот это ваш паспорт и личные данные. Я звонил и в полицию, и в налоговую службу и все проверил. Это вы, Тереза. И этот паспорт нашли со всеми вашими вещами в отеле, в котором вы на самом деле останавливались, а именно в отеле «Нана». В номере, который вы оставили, когда полиция по борьбе с наркотиками нагрянула в гостиницу и в котором среди ваших вещей нашли полкило кокаина.

Внезапно ей стало дурно, и она испугалась, что ее вырвет прямо на пол. Все, что Андреас Блум говорил после этого, доходило до нее лишь обрывками. Ей было трудно сложить фрагменты информации в единую картину.

— Между нами, у вас есть неплохой шанс в суде, если вы, во-первых, сдадитесь властям, а во-вторых, расскажете, кто предупредил вас о полицейском рейде, так что вы вовремя смогли сбежать из гостиницы. Вот две очень простые вещи.

Он поднял вверх два пальца, демонстрируя, насколько все просто.

Она нервно дернулась, не в состоянии сдерживать слезы.

— Зачем же мне нужно было приходить сюда, а не пытаться сбежать из страны, если я виновна во всем, что вы говорите? — сказала она и посмотрела ему в глаза.

Он снова откинулся на стуле и надменно улыбнулся.

— Потому что это Таиланд. И вы знаете так же хорошо, как и я, что для вас отсюда нет выхода.

Стокгольм

Ночь подарила новые кошмары на новые темы. Во сне ее больше никто не преследовал. Вместо этого она была привязана к дереву, вокруг которого стояли мужчины в плащах с капюшонами, желавшие причинить ей боль. Фредрика Бергман представления не имела, откуда берутся эти дурацкие сюжеты. В жизни она ни с чем подобным не сталкивалась и даже ни о чем таком не слышала. Ей надоело просыпаться от своего собственного крика, ночь за ночью, в поту и слезах. И усталой, усталой до безумия.

И все же она шла на работу. Сидеть дома — это исключено.

— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно спросила Эллен, когда они столкнулись в кафетерии.

Фредрика даже не пыталась врать.

— Честно говоря, паршиво, — призналась она. — Я ужасно плохо сплю.

— А зачем тогда пришла? Посидела бы дома, отдохнула…

Фредрика упрямо покачала головой:

— Все равно я уже пришла. Так лучше.

Эллен больше ничего не спрашивала. Она, как и все остальные, спрашивала себя, о чем вообще думала Фредрика: одной завести ребенка, а потом растить его без отца?

Фредрика корила себя, что сама никогда ничего не спрашивает у Эллен. Не интересуется, как у нее дела, что с детьми или как все обстоит с ее большой любовью: с этим мужчиной Эллен познакомилась в чартерной поездке в прошлом году и влюбилась с первого взгляда.

Влюбилась.

Фредрика, до тех пор пока не забеременела, была более или менее довольна своим уговором со Спенсером. То, что он появлялся и снова исчезал из ее жизни, не тревожило ее, так как и сама она иногда позволяла себе приключения. Влюблялась в одного и оставляла другого. А остыв, возвращалась к Спенсеру. Теперь же, когда все изменилось, она сознавала, что чувствовала бы себя лучше, будь он рядом. Конечно, он навещал ее когда мог и теперь отвечал всякий раз, когда она звонила. Но он все еще не был частью ее повседневной жизни.

— Нет, я совершенно не понимаю эту ситуацию, — сказала ей однажды подруга Юлия.

Та самая подруга, которая не переставала удивляться, как Фредрика может заниматься сексом с мужчиной намного старше ее.

— Мы многого не понимаем в этой жизни, — ответила тогда Фредрика намеренно резко. С тех пор они больше не говорили об этом.


Входящих мейлов оказалось много. Фредрика с трудом заставила себя открыть их все: большая часть все равно была неинтересной.

«Вновь наступает время учебных стрельб, — гласило одно из писем. — Кто с кем хочет ехать?»

Учебные стрельбы. Можно подумать, что это касается всех, работающих в полиции.

Несколько писем было от профсоюза, ее призывали принять более активное участие в борьбе за права гражданского персонала полиции. Полицейский профсоюз порой предпринимал целые кампании, чтобы усложнить жизнь гражданских в полиции, и теперь конкурирующая организация решила перейти в контратаку. И этим у Фредрики не было сил заниматься, даже если бы ей сильно хотелось.

«Я свой выбор сделала, — думала она. — Я решила тут остаться. Пока. Как тут работается другим — мне, откровенно, сейчас все равно. Сил нет».

Она принялась бездумно перебирать бумаги, лежащие перед ней. Надо хоть как-то собраться с силами, чтобы выполнить необходимую работу. Алекс распорядился, чтобы гибель супругов на Оденплан рассматривалась в приоритетном порядке, а дело о наезде на мужчину у университета подождет. Невозможно заниматься одновременно расследованием двух убийств, имея такие ограниченные ресурсы.

Тем не менее вся новая информация касательно дела о сбитом мужчине поступала к Фредрике и ни к кому другому. Она прочла рапорт криминалистической лаборатории: на одежде мужчины были найдены частицы вещества, подтверждающие, что его не только сбили, но и переехали машиной. На куртке были обнаружены следы автомобильного лака. В лаборатории пытались установить, что это за лак, чтобы сопоставить его с лаком подозреваемого автомобиля, если таковой найдется.

Она прошлась дальше по списку сообщений. Про отпечатки пальцев мужчины из угрозыска пока что ни слова. С раздражением она взяла телефонную трубку.

— Ой, а я как раз хотела позвонить, — живо отозвалась женщина на другом конце провода.

Фредрика удивилась, услышав почти что щебетание, — когда она была там два дня назад, с ней говорили иначе.

— Как здорово! — ответила она, стараясь изобразить такое же воодушевление.

У нее не очень получилось. Но собеседница этого, по всей видимости, не заметила.

— Я пробила его по нашей базе данных и нашла.

Слова женщины пронеслись по телефонному проводу, и Фредрику как током ударило.

— Неужели? — поразилась она.

— Да, да, — торжествовала собеседница. — Вы помните ограбление инкассаторского автомобиля в Упсале на прошлой неделе, около «Форекса»?

Сердце Фредрики екнуло. «Форекс»!

— Да, конечно, — быстро ответила она.

— Оружие, которое предположительно использовалось при ограблении, было найдено в выходные мужчиной, выгуливавшим собаку. Очень странно, учитывая, что ограбление выглядело хорошо спланированным. Короче, оружие было найдено, и на нем удалось зафиксировать два отпечатка.

— Принадлежащее неизвестному мужчине, — напряженно сказала Фредрика.

— Точно.

Она поблагодарила и положила трубку. Ограбление отделения «Форекса» было последним в серии дерзких нападений, совершенных в Стокгольме и его окрестностях. Она почувствовала странный прилив бодрости, словно это она сама что-то нашла — а ведь она лишь позвонила по телефону. Теперь ясно, кто будет разбираться в деле неопознанного мужчины. Разумеется, уголовный розыск, кому же еще расследовать ограбления.

Фредрика с улыбкой постучалась в дверь к Алексу.


Узнав, что ему так легко удастся отмотаться от этого дела, Алекс тут же взялся за работу. Как только все будет передано уголовной полиции, Фредрика сможет полностью сосредоточиться на расследовании гибели четы Альбин.

Время подходило к одиннадцати, и скоро ей предстояло вместе с Юаром встречаться с Агне Нильссоном из группы помощи бывшим правым экстремистам. Было странно работать в паре с Юаром. Нет, все нормально, но совсем не так, как с Петером.

Юар постучался в ее дверь, как раз когда им пора было спуститься вниз встретить посетителя.

— Готова? — спросил он.

И улыбнулся своей вежливой, корректной, застывшей улыбкой.

«За ней нет никаких чувств, — думала Фредрика. — Улыбка как наклеенная. Как нарисованная на маске».

Ей было интересно, что там, за маской. Юар не носил кольца, но, может, у него кто-то есть? Есть ли у него дети? Он живет в квартире или в собственном доме? Ездит на машине или пользуется автобусом?

Фредрика не страдала любопытством, отчасти потому, что и так всех видела насквозь. Чаще всего ей даже не приходилось задавать вопросов: в большинстве случаев на людях все и так ясно написано, сознают они это или нет.

«Для умеющих читать нет тайн», — говаривала ее мама.

С чем Фредрика была абсолютно согласна.

Агне Нильссон стоял в приемной со смущенным видом. Он выглядел совсем иначе, нежели представлялось Фредрике. Маленького роста, плотный, с жидкими волосами и бледным лицом. Но взгляд! Она поймала себя на том, что смотрит на него не отрываясь. Взгляд жесткий и ищущий, проницательный и напряженный.

«Глаза как у строптивого и упрямого ребенка», — подумала она, когда он представился и пожал ей руку.

Она заметила, что он невольно обратил внимание на ее живот, но ничего не произнес. Уже за это она была ему благодарна. Многие ошибочно полагали, что с беременными следует вести себя иначе, нежели с женщинами, не ждущими ребенка. Мягко погладить по животу, одной или двумя руками. Фредрику охватывала чуть ли не паника, когда она сталкивалась в коридоре с некоторыми из своих коллег-мужчин и чувствовала на себе их ищущий взгляд. Она даже подумывала поднять этот вопрос на совещании, но не могла найти верных слов.

Они отвели Агне Нильссона в одну из приемных с окном. Допросные без окон редко располагали к доверительным беседам. С людьми, неподозреваемыми в совершении преступления, не следует обращаться как с преступниками. В общем, пока Юар бегал за кофе, Фредрика стояла с Агне Нильссоном и беседовала ни о чем.

— Расскажите, пожалуйста, о вашей группе помощи, — сказал Юар, когда все уже сидели за кофе.

Агне Нильссон заерзал, словно не зная, с чего ему начать.

— Все началось два года назад, — заговорил он. — Мы с Якобом давно были близкими друзьями. Выросли в одном квартале.

Он грустно улыбнулся и продолжал. Проект целиком принадлежал Якобу Альбину, как и многие другие идеи. Все началось с того, что после одной из своих лекций Якобу пришлось сойтись в споре с молодым парнем, задержавшимся в зале. Он был одет, как и большинство молодых людей, но его волосы, вернее их отсутствие, в сочетании с обилием татуировок ясно говорили о его политических взглядах.

«Все не так просто, как вы думаете, — заявил он Якобу. — Вы вот стоите и болтаете, как нелегко этим иммигрантам и как нам, остальным, вести себя, но имейте в виду: часто бывает, что у человека и выбора-то нет, черт возьми!»

Это стало началом довольно долгого разговора. Парень был напуган и несчастен. Вслед за старшим братом его уже в четырнадцать лет занесло в праворадикальные круги. Сейчас ему было девятнадцать, и он заканчивал школу. Брат давно уже вышел из игры, уехал в другой город и нашел работу. А парень продолжал жить в Стокгольме, учился плохо, перспектив никаких, бывшая компания стала ему чужой. А еще он познакомился с девушкой. Надимой из Сирии.

«Вообще-то это ее семью, а не моих друганов должно бы колыхать, что мы вместе, — сказал парень Якобу. — Но ее папаша, наоборот, понтуется, что у дочки шведский парень. А пацаны, если б узнали про меня и ее, замочили бы нас обоих».

Парень находился на пределе того, с чем может справиться молодой человек. Якоб увидел это и решил действовать.

«Дай мне несколько дней, — ответил он парню. — У меня есть кое-какие связи, я разузнаю, что можно сделать в твоей ситуации».

Но этих нескольких дней у него не оказалось. В банде уже успели узнать, что один из членов собрался завязать и спутался с девушкой-иммигранткой, и однажды, когда влюбленные возвращались домой с прогулки, подкараулили их.

Глаза у Агне Нильссона заблестели.

— Якоб ужасно тяжело воспринял это известие, — хрипло сказал он. — Корил себя, что не понял, насколько все было срочно.

— Что произошло? — спросил Юар.

Фредрика забеспокоилась. Она не могла и не хотела слышать никаких жутких подробностей.

— Они изнасиловали ее, один за другим, заставив парня смотреть. После избили его до полусмерти. Теперь он прикован к инвалидной коляске и ничего не соображает.

Фредрике хотелось плакать.

— А девушка? — спросила она, изображая профессиональную невозмутимость.

Агне Нильссон улыбнулся в первый раз с тех пор, как пришел, — улыбкой слабой, но искренней.

— Она часть нашей группы, — ответил он. — Работает совершенно открыто. Вкалывает как черт. Она единственная, кого муниципалитет захотел взять на полную ставку. Думаю, лишь благодаря этому она смогла жить дальше.

От его слов Юар и Фредрика почувствовали облегчение.

— Какую конкретно работу выполнял Якоб? — задал вопрос Юар. — Вы упомянули про деньги от муниципалитета.

Агне Нильссон понимающе кивнул.

— Как я уже сказал, Надима единственная, кто работает на полной ставке и получает зарплату от муниципалитета — там предпочитают поддерживать группы более устоявшиеся. Так что все остальные участвуют в работе группы в той степени, в которой нас поддерживают в этом работодатели. Якоб был, собственно, единственным волонтером. Не спрашивайте меня почему, просто так было, и все. В первую очередь он был нашим рупором и нашим «осведомителем», как говорят в полиции. Вы видели когда-нибудь Якоба во время выступления?

Фредрика и Юар покачали головой.

Агне Нильссон несколько раз моргнул.

— Это было потрясающе, — сказал он, сияя. — Он мог любого заставить думать по-новому. У его был талант преподносить вещи, которые все уже слышали сотни раз, совершенно новым образом. С огромной энергией. Он умел достучаться до умов и сердец. — Он притронулся к пуговице на рубашке. — Ему следовало бы стать политиком, — добавил он. — Это бы у него отлично получилось.

«Мне бы понравился этот Якоб», — решила про себя Фредрика.

— Как обстояло дело с его болезнью? — спросила она. — Это бросалось в глаза?

— Да ну, не особенно, — ответил Агне Нильссон, скривив рот. — Конечно, иногда ему тяжко приходилось, но об этом он довольно открыто говорил и сам. Как я понял, раньше ему бывало хуже.

— И вы никогда это не обсуждали? — удивился Юар. — Вы ведь давно знали друг друга.

— Нет, — отозвался Агне Нильссон. — Не обсуждали. Якоб говорил, что вряд ли ему станет лучше, если мусолить эту тему, и был в чем-то прав. Он никогда не вдавался в подробности своей болезни. — Агне Нильссон откашлялся. — Когда мы виделись, мы в основном говорили о работе. Мы оба считали, что так будет правильнее.

— А об угрозах Якобу вы знали?

— О да, — ответил он. — Угрозы стали получать многие из нас, причем примерно в одно и то же время.

Фредрика, делавшая заметки в блокноте, застыла.

— Простите?

Агне Нильссон энергично кивнул.

— Да, да, — повторил он. — Так и было. Очевидно, угрозы приходили не только в этот раз, недавно, но и раньше.

— От того же самого отправителя? — спросил Юар.

— Нет, но с одной и той же целью, так сказать. Указать нам, что мы лезем не в свое дело.

Юар взял копии писем, отправленных Якобу:

— Вы их узнаете?

— Разумеется, — сказал Агне. — Я почти идентичные получил. Но в моих стояло не «поп», а «социал-дерьмократ». — Он слабо улыбнулся.

— Вы никогда их не опасались? — вставила Фредрика.

— Нет, с какой стати? — удивленно ответил Агне Нильссон. — Дальше угроз дело никогда не шло. А они были, так сказать, ожидаемы. Никто из нас не рассчитывал, что мы сможем действовать, не вызывая ни у кого возмущения или гнева.

— Но эти сообщения отправлял кто-то очень разгневанный, — заметил Юар, показывая на бумаги.

— Да, но ведь это происходило на фоне последнего случая, которым мы занялись. Речь шла о парне, хотевшем порвать с «Сынами народа». Мы догадывались, что это будет чертовски непросто. И если бы угрозы не прекратились, то мы наверняка обратились бы в полицию. Да, у нас в группе есть и полицейские, с ними можно было посоветоваться, но мы не спешили подавать заявление.

Фредрика подавила вздох. Хотелось надеяться, что в другой раз они не будут выжидать столько времени.

— Что вы имеете в виду, говоря, что угрозы прекратились? — спросил Юар, наморщив лоб. — Ведь Якоб получал сообщения буквально за несколько дней до смерти.

Агне Нильссон развел руками.

— У меня, правду сказать, нет объяснения, — ответил он. — Я разговаривал с Якобом на прошлой неделе, и никто из нас не получал новых писем с угрозами. Также и после нашего разговора мне ничего не приходило, поэтому я больше не обсуждал с ним этого. Да и сам он больше не упоминал о мейлах.

Он заерзал.

— Хотя мы мало виделись в последние десять дней. У него было запланировано много лекций, да и у меня были дела.

— Можно нам снять копии писем, которые вы получили? — попросил Юар.

— Разумеется, — ответил Агне Нильссон.

— Вам знакомо имя Тони Свенссон? — задал вопрос Юар.

Агне Нильссон пробормотал:

— Конечно. Его знает любой сотрудник социальной службы или полицейский у него в районе.

— Вы знали, что именно он посылал вам угрозы? Или, по крайней мере, Якобу?

Агне Нильссон молча покачал головой.

— Ну, мы знали, что он состоит в группировке. Но о том, что именно он был отправителем писем, об этом я не знал. Ведь они были подписаны «СН».

Юар задумался.

— А чем все закончилось? — спросил он. — С парнем, который хотел выйти из «Сынов народа»?

— Если коротко — получилась полная фигня, — вздохнул Агне. — Его, кстати, Ронни Берг зовут. Я не довел дело до конца, вместо меня его закончил Якоб, но он не успел мне рассказать о том, как там все разрулилось. Насколько я понял, имелись основания сомневаться в истинных мотивах парня, по которым он хотел распрощаться с группировкой.

Фредрика подалась вперед, но поймала себя на мысли, что с выпирающим животом, наверное, она выглядит смешно, и выпрямилась.

— Как так?

— По всей видимости, он хотел выйти из банды не по идеологическим соображениям, а из-за конфликта с некоторыми членами группировки. Но, как я уже сказал, я многого не знаю об этом деле. Я могу узнать у моих товарищей, может, кто-нибудь из них сможет рассказать подробнее.

Юар кивнул:

— Будем признательны.

И пока он собирал бумаги, Фредрика осторожно произнесла:

— Возможно, вам понадобится защита, Агне. Пока мы не разобрались, как тут все связано. Если связано.

Агне Нильссон поначалу ничего не ответил.

— Значит, вы думаете, что это не было самоубийством? — тихо сказал он.

— Да, — ответил Юар. — Но мы не знаем наверняка.

— Хорошо, — отозвался Агне Нильссон и посмотрел на них. — Потому что, клянусь, никто из нас не верит, будто Якоб мог застрелить жену и застрелиться сам.

Юар наклонил голову набок.

— Иногда люди оказываются совсем не теми, за кого себя выдают, — мягко произнес он.

* * *

После часа дня интернет-версия одной из вечерних газет взорвалась новостью: «ЗАСТРЕЛЕН СВЯЩЕННИК И ЕГО ЖЕНА — ПОЛИЦИЯ ПОДОЗРЕВАЕТ ПРАВЫХ ЭКСТРЕМИСТОВ».

— Черт побери! — заорал Алекс и шарахнул здоровым кулаком по столу. — Откуда это вылезло?

Собственно, вопрос был бессмысленный — в полицейских расследованиях всегда случались утечки. Но в этот раз Алекс полагал, что сделал все, чтобы этого не случилось. Помимо прочего, о том, что у расследования появилась новая версия, знал крайне ограниченный круг лиц.

— Журналисты названивают как сумасшедшие, — сказала заглянувшая к нему Эллен. — Что будем говорить?

— Ничего, — прорычал Алекс. — Сейчас ничего. Нам удалось найти Юханну Альбин?

Эллен покачала головой:

— Нет.

— И почему же? — простонал Алекс. — Где ее черти носят?

Он боялся взглянуть на экран компьютера, с которого на него смотрели фотографии Якоба Альбина. Дело получило огласку, и больше не было возможности лично сообщить младшей дочери о трагедии. Единственным, что журналисты не выложили в Сеть, были имена и фотографии дочерей.

«Во всяком случае, мы сделали все, что могли», — устало подумал Алекс.

Эллен усердно занималась поисками Юханны. Через ее начальство и коллег они выяснили имена и номера телефонов ее друзей, возможно знающих о ее местонахождении, но никто из них не мог сказать ни где она, ни что с ней, ни знает ли она о случившемся.

— Это же кошмар, — тихо сказал Алекс, — узнать о таком из газет.

— Но мы делали все, что могли, — сказала Эллен расстроенно.

— Да уж, — произнес Алекс и отвернулся от компьютера.

— Кстати, я получила вот эти документы от ассистента из криминалистического отдела, — сказала Эллен и положила на стол Алексу пластиковую папку. — Материалы лекций, сохраненных на жестком диске Якоба Альбина.

— Что-нибудь интересное?

— Боюсь, что нет. Но имя, записанное в блокноте, может оказаться интересным. Хотя я, конечно, не знаю.

— В блокноте? — пробормотал Алекс и стал искать среди листов в папке.

Блокнот лежал на самом дне папки. Неброская бежевая записная книжка, с единственной пометкой «Мухаммед» и номером мобильного телефона.

— Где вы его нашли? — спросил Алекс.

— В запертом ящике его рабочего стола. Под пеналом.

«Значит, Якоб его прятал», — решил Алекс.

Может, Мухаммед был беженцем, с которым священника связывали личные отношения, или этот человек разыскал Якоба Альбина по какой-то иной причине?

— Вы проверили номер в наших базах данных? — спросил Алекс.

— Да, только что, — ответила она с довольным видом. — Он указан в заявлении о пропаже паспорта. Там также есть полное имя и адрес.

Эллен протянула ему еще одну распечатку.


Алекс улыбнулся в ответ.

— Судимостей нет, — добавила Эллен и поспешно вышла, потому что у нее зазвонил мобильный.

Алекс размышлял, как поступить дальше. Он смотрел на листок бумаги с именем и номером, затем на папку со всем остальным материалом. Бросил взгляд на заявление об утерянном паспорте, которое распечатала Эллен. Ох уж эти «утерянные» паспорта. Без них множеству беженцев пришлось бы непросто, и Алекс знал это.

«Мы превратили Европу в неприступную крепость, эдакий Форт-Нокс, — мрачно думал он. — Ценой потери контроля над теми, кто въезжает и выезжает из страны. И это скверно для всех».

Он посмотрел в окно. Ясное синее небо и сияющее солнце, до выходных оставалось несколько часов. Он закрыл глаза. Ни за что в жизни он не сможет провести все выходные дома вместе с Леной, ведущей себя как чужая. Она стала такой недоступной. По каким-то причинам, для которых у него не было слов, он не мог поговорить с ней о том, что случилось, или о том, как ему видится ситуация.

«Но почему? — спрашивал себя Алекс. — Мы ведь всегда могли говорить друг с другом обо всем. Может, все же стоит попробовать?» Может быть. Одно он знал наверняка: в эти выходные он точно постарается несколько часов поработать.

* * *

Поначалу казалось, неделя закончится так же паршиво, как и началась. Петера Рюда отправили обрабатывать распечатки звонков, полученные полицией от телефонного оператора, а Юар в это время должен был вместе с Фредрикой допрашивать Агне Нильссона. Петер едва не взорвался от бешенства, но, узнав, что ему предстоит участвовать в допросе Тони Свенссона во второй половине дня, снова успокоился. Просматривал списки звонков он уже в приподнятом настроении.

Каждый раз, имея дело с данными телефонной прослушки или наблюдения, он изумлялся, сколько же раз люди ухитряются позвонить за день. Иногда просматривался некий ритм, например, супруги то звонят друг другу по два раза в день, а то не звонят вообще. Но всегда оставалось еще множество номеров и звонков для детального анализа. Но номер, который, судя по времени сделанного звонка, обещал быть чрезвычайно интересным, при ближайшем контроле оказывался телефоном ближайшей пиццерии.

В случае с Якобом Альбином и его возможным контактом с Тони Свенссоном все оказалось достаточно просто. Петер торжествующе ухмыльнулся, когда увидел, что все сходится.

Тони звонил Якобу Альбину три раза, во всех трех случаях звонки были короткие, и Петер предположил, что Тони Свенссон сразу попадал на автоответчик Якоба Альбина. Оставленные сообщения было невозможно восстановить, но сам факт звонка — уже улика.

Он поспешно вышел из кабинета и направился к Алексу. Но на пороге замер в нерешительности: шеф выглядел еще сердитее, чем обычно. Петер деликатно кашлянул.

— Да? — раздраженно произнес Алекс, но смягчился, когда увидел, кто пришел. — Заходи.

Приободрившись, Петер вошел в кабинет и показал распечатки звонков.

— Хорошо, — сказал Алекс, — хорошо. Подготовь документы для прокурора, только быстро, я хочу успеть прижать этого засранца за угрозы насилия еще до выходных. Тем более теперь, когда вся история попала в СМИ.

Петер ощутил, как по телу разлилось тепло — значит, он не совсем уж в немилости. Но вслед за этим ощутил тревогу: кто слил в прессу версию о правых экстремистах?

Петер уже собрался уходить, как Алекс хмыкнул.

— У тебя есть минутка? — спросил он, указав на стул.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Еще не присев, Петер знал, что у Алекса на душе. Но то, в какую форму шеф это облек, оказалось полным сюрпризом.

— На этом рабочем месте, пока я начальник, рогалик остается рогаликом. И ничем другим, — сказал он, чеканя каждый слог.

«Я сейчас умру, — подумал Петер. — Умру от стыда. Так мне и надо».

Он не смел смотреть на Алекса, а тот безжалостно продолжал:

— Если у кого-то из моих подчиненных — по личным или иным причинам — настолько плохи дела, что он не знает, где выпечка, а где все остальное, то я имею основание рассчитывать, что указанное лицо для начала разберется в своих проблемах.

Он замолчал и посмотрел Петеру прямо в глаза:

— Понятно?

— Понятно, — прошептал Петер.

И задумался, как ему теперь работать дальше.


Они встретились в гостиной у старшего. Это была уже их третья встреча за последнее время, и никто из них встречаться особенно не жаждал. С другой стороны, увидеться было необходимо, учитывая недавние события.

— Мы знали, что дело привлечет внимание, — сказал младший. — Ни для кого из нас не стало сюрпризом, что новость о священнике, совершившем самоубийство, переполошит весь муравейник.

Возражать ему было бессмысленно. Одно дело — спланировать такую операцию и расписать роли, и совсем другое — провести ее. Нужно иметь крепкие нервы и сохранять невозмутимость.

Слово взял старший.

— Есть некоторые неблагоприятные обстоятельства, которые мы должны принимать во внимание, — решительно сказал он. — Во-первых, шумиха в газетах. Я рассчитывал, что все эти статьи с именами и фотографиями мертвых появятся в прессе не раньше завтрашнего дня.

— Да, так мы все думали.

— Полицейские, чтоб их… Ни дня без утечки.

Стало тихо.

— Все это немного нарушает наш план, — вздохнул другой. — Прежде всего для нашей подруги за границей. Когда она возвращается?

— По плану в понедельник.

— Будет ли это выглядеть правдоподобным? Я имею в виду, если опубликовать новость уже сегодня?

— Большинству вещей можно ведь всегда найти оправдание, — резонно ответил младший.

Улыбаясь, он выглядел ужасающе. После нескольких операций изуродованное лицо удалось восстановить лишь отчасти. И теперь он решил выглядеть, как выглядит: кривая улыбка стала его фишкой.

Старший поднялся и встал у окна.

— Мне не нравится отступничество, с которым мы столкнулись перед тем, как все произошло. Сознаюсь, меня раздражает, что где-то есть некто, знающий слишком много. Я надеюсь, что, как ты утверждаешь, мы по-прежнему можем рассматривать его как друга. Иначе дела у нас плохи.

— Он ведь не получил еще свою долю, — ответил молодой. — Он у нас на крючке. Кроме того, он сам был по уши в дерьме, когда вышел из игры. Он не сможет заложить нас, не вляпавшись сам.

Эти доводы немного успокоили старшего, и тот стремительно перешел к последнему пункту повестки дня:

— Я понимаю, что у нас возникли сложности с нашей последней маргариткой. — Он опустился в глубокое кресло с подголовником, стоявшее рядом с большим книжным шкафом, набитым всевозможными справочниками.

Лицо молодого напряженно застыло. Впервые с начала встречи он явно огорчился.

— Здесь у нас большая проблема, — задумчиво произнес он. — Мы, к сожалению, не успели сорвать наш цветок вовремя, и он, так сказать, успел поделиться добрыми вестями со своими друзьями. Или одним из них по крайней мере. Тем, кто в свою очередь связался потом со священником.

Старший озабоченно нахмурился.

— Мы сможем примерно оценить ущерб от этого? — спросил он.

— Да, думаю, да. И, как я уже сказал, он успел проинформировать лишь немногих. К сожалению, мы не знаем имени этого друга. Но я постараюсь узнать.

Повисло молчание. Оно особенно ощущалось в этом кабинете, среди стен, сплошь уставленных шкафами с книгами, и глушащих звук дорогих ковров на полу.

Первым заговорил старший:

— А следующая маргаритка?

Младший снова улыбнулся своей безобразной улыбкой.

— Заплатит в воскресенье.

— Хорошо, — ответил старший, — хорошо. — И добавил: — Он будет жить?

Снова стало тихо.

— Вряд ли. По всей видимости, он тоже проболтался и нарушил наши правила.

Старший побледнел.

— Мы не рассчитывали на такое развитие событий. Мы не можем допустить слишком много проколов. Может, нам притормозить на некоторое время?

Младший, видимо, не осознавал масштабов надвигавшейся катастрофы.

— Давай подождем, с какой карты сегодня пойдет наш друг по другую сторону закона.

Старший недовольно поджал губы.

— Не думаю, что это станет проблемой. Он и сам знает, что случится, если он оступится и выдаст нас.

И почувствовал, как от страха внутри у него все мучительно сжалось, словно он боялся за собственную жизнь.

Стокгольм

Тони Свенссон был человеком привычки. Его мир исчерпывался незатейливой троицей: клуб, мастерская и дом. Брать его решили в мастерской.

Все прошло довольно спокойно. Тони плевался и сквернословил, когда полицейские машины неожиданно приехали к нему на работу, но когда он понял серьезность ситуации, то прекратил сопротивление. Полицейские, выполнявшие задержание, говорили, что он даже улыбался, когда твердый металл наручников защелкнулся на его запястьях. Словно вспомнил былые времена.

Прокурор согласился, что есть все основания подозревать Тони Свенссона в угрозах насилием. Писем и распечатки сделанных звонков было более чем достаточно для его задержания. Хватит ли этого для привлечения к уголовной ответственности, было неясно, многое зависело от желания Агне Нильссона сотрудничать со следствием. Он, в отличие от Якоба Альбина, был жив и мог бы дать показания об угрозах. Если бы пожелал. Очень немногим хватало духу свидетельствовать против таких банд, как банда Тони Свенссона.

Допрос должны были проводить Петер и Юар. Вся энергия, которая обычно охватывала Петера, когда он проводил допросы, исчезла, как только он узнал, что должен работать вместе с Юаром. Он покосился на Юара, когда они вместе стояли в лифте. Розовая рубашка под пиджаком. Словно в таком можно ходить в полиции. Еще один знак.

«Парень с какой-то гнильцой, — думал Петер. — И я в этом разберусь, даже если придется ее из него вытрясти».

Тони Свенссон ждал их в допросной, куда его привели, после того как все оформили в следственном изоляторе.

— Вам известно, в совершении какого преступления вас подозревают? — спросил Петер.

Тони Свенссон улыбнулся и кивнул. Было заметно, что все ему тут знакомо и что собственное положение его никоим образом не беспокоит. Словно все было предвидено: если спалился — наслаждайся последствиями.

Если бы не неряшливость, его можно было бы даже назвать симпатичным. Но бритая голова, руки, покрытые татуировками, и мазут под ногтями придавали ему вид бандита, которым он, собственно, и являлся. У него были темные глаза, они смотрели на Юара и Петера как два пистолетных дула.

«Не дурак, — инстинктивно отметил Петер. — Поэтому так спокойно держится. И адвоката вон уже успел вызвать».

— Лучше отвечайте словами, иначе это не запишется на пленку, — любезно посоветовал Юар.

Слишком любезно.

Петер похолодел. В роли, которую принимал на себя Юар, было что-то жуткое. Слишком уравновешен, чтобы это было правдой. Такие внезапно могут взорваться, наброситься и забить человека по другую сторону стола.

«Психопат», — пронеслось в голове у Петера.

— Якоб Альбин, — сказал он недрогнувшим голосом. — Вам что-нибудь говорит это имя?

Тони Свенссон мялся. Адвокат искал его взгляда, но клиент даже не смотрел в его сторону.

— Думаю, я слышал его где-то, — сказал он.

— При каких обстоятельствах? — спросил Юар.

Тони Свенссон снова расцвел.

— Он вмешивался в мои дела и дела моих друзей, так мы познакомились.

— Как именно он вмешивался в ваши дела? — спросил Петер.

Бритый парень по другую сторону стола вздохнул:

— Он хотел разбить нас, рассорить.

— Как?

— Лез в вещи, которые его не касаются.

— Что за вещи?

— Я не хочу это обсуждать.

Стало тихо.

— Может быть, это конфликт из-за того, что кое-кто больше не захотел участвовать в вашей компании? — сказал Юар и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

Точно в такой же позе сидел Тони Свенссон.

— Может быть, — ответил Тони.

— И что вы тогда сделали? — задал вопрос Петер.

— Когда?

— Когда Якоб Альбин стал вмешиваться в дела, которые его не касались?

— А… тогда…

Тони переменил позу, адвокат тихо перебирал свои бумаги. Очевидно, уже готовился к работе со следующим клиентом.

— Я постарался объяснить ему, что он должен заниматься своими делами и не совать нос в чужие, — наконец ответил Тони.

— Объяснил каким образом?

— Я позвонил ему и сказал, чтоб катился к черту. И еще отправил пару мейлов.

Юар и Петер машинально принялись листать лежащие перед ними распечатки электронных писем.

— А что еще вы писали в этих мейлах? — спросил Юар.

— Бля, они же перед тобой! — взорвался Тони Свенссон. — Вот и зачитай, чтоб тебя!

Юар откашлялся и прочел вслух:

— «Альбин, опасно ходишь. Завязывай с этой херней, пока не поздно». — Он поднял взгляд. — Это вы писали?

— Да, — ответил Тони Свенссон. — И я чё-то никак не вижу здесь угроз.

— Погоди, — сказал Петер. — У нас еще есть. — И прочитал: — «Не унимаешься, поп. И никак не догонишь, что в конце концов поплачут-то по тебе!»

Тони Свенссон засмеялся:

— И все равно никаких особенных угроз.

— Ну, не знаю, — сказал Юар. — Когда человеку намекают, что по нем будут плакать, то не имеют в виду ничего хорошего.

— А кто это сказал? — ответил Тони и подмигнул одним глазом.

Это подмигивание взбесило Юара, и Петер почувствовал, как атмосфера в допросной в одну секунду переменилась.

— Вот как? — сказал Юар, пытаясь вновь перехватить инициативу. — Тогда зачитаем кое-что покрасивее: «Тебе следует прислушаться к нам, поп. У тебя будут проблемы, как у Иова, если ты незамедлительно не прекратишь свою деятельность».

Тони Свенссон онемел, лицо его застыло.

Он склонился над столом и поднял палец.

— Вот этой хрени, — проговорил он отчетливо, выговаривая каждый слог, — я в жизни не писал.

Петер приподнял бровь.

— Нет? — спросил он с наигранным удивлением. — Значит, вы считаете, что кто-то другой начал рассылать угрозы Якобу Альбину с вашего компьютера и с той же самой подписью «СН»?

— Что, письмо отправлено с моего компьютера? — громко спросил Тони Свенссон.

— Да, — ответил Петер и уткнулся в свои бумаги.

Из которых следовало, что это неправда. Это был чистый блеф, лишь для того, чтобы услышать, что скажет Свенссон. Сообщение, которое он только что процитировал, было одним из тех, что пришло не с домашнего компьютера Тони Свенссона.

Тони Свенссон заметил, как Петер изменился в лице, и спокойно откинулся назад.

— На пушку берете. Так я и думал, — сказал он.

— Значит, вы утверждаете, что кто-то другой тоже посылал мейлы Якобу Альбину на ту же тему. Кто-то еще, а не вы?

— Да, так я утверждаю, — упрямо заявил Тони Свенссон. — Все письма, что я посылал священнику, я посылал со своего компьютера.

— Вы имеете в виду компьютер, который мы только что забрали? — съязвил Юар. — Мы только что произвели обыск у вас дома и изъяли кое-что из ваших вещей.

Темные глаза потемнели еще больше, и Петер заметил, как у Тони Свенссона дернулся кадык. Но он ничего не сказал.

«Ловок, — подумал Петер. — Знает, где нужно отступить».

— Ну и что еще вам надо? — зло сказал Тони. — Я тороплюсь.

— А мы не торопимся, — жестко сказал Юар. — Что вы сказали, когда звонили Якобу Альбину?

Тони нарочито громко вздохнул.

— Я оставил всего три сообщения на его автоответчике, — сказал он. — И они почти слово в слово повторяют то, что написано в письмах. То есть в тех, что посланы с моего компьютера.

— Вы пытались еще связаться с Якобом Альбином? — спросил Юар.

— Нет.

— Вы бывали у него дома?

— Нет.

— Каким образом мы тогда нашли отпечатки ваших пальцев на его входной двери? — осведомился Юар.

Петер замер. Какого дьявола? Сам он ни о чем подобном до сих пор не знал!

Тони Свенссон тоже выглядел обескураженным.

— Ладно, был я там, в дверь звонил. Колотил в дверь, кричал. Но никто не открыл, и я ушел.

— Когда это было?

— Надо вспомнить. — Он задумался. — Неделю так назад. В субботу вроде.

— А зачем? — спросил Юар. — Если не было необходимости рассылать дальнейшие письма, то…

— Я боялся, что ошибся, — со злостью ответил Тони Свенссон. — Я посылал их, чтобы этот хрыч успокоился, чтобы не совался в наши дела. А потом все само рассосалось, ну, проблема у нас в группе. По крайней мере, мы с ребятами так решили. Парень, с которым мы не сошлись, — мы с ним разобрались по-хорошему. Но потом еще одна хрень случилась, и я снова решил, что этот поп опять влез. И тогда я поехал к нему. Но это был один-единственный раз.

Юар медленно кивнул.

— Единственный раз? — повторил он.

— Клянусь, — сказал Тони Свенссон. — Если скажете, что нашли отпечатки моих пальцев внутри квартиры, то это будет вранье. Потому что я там никогда не был.

Юар сидел молча, а Петер кипел от бешенства. Какого черта Юар шел на допрос, скрывая от коллеги часть информации?

Юар повеселел.

— Мы можем получить имена людей, которые могут подтвердить вашу версию?

— Да, можете, — сказал Тони Свенссон с преувеличенной доброжелательностью. — Можете спросить у Ронни Берга.

Берг. Имя, которое им уже называл Агне Нильссон.

— Если только он захочет говорить с вами, — добавил Тони. — Сами услышите, какую ответную услугу этот священник потребовал от него.

Слово «услуга» эхом отскочило от стен допросной. Ответная услуга?

* * *

В то время как Юар и Петер спускались вниз, чтобы допросить Тони Свенссона, Алекс постучался в кабинет Фредрики Бергман и спросил, не хочет ли она вместе с ним кое с кем встретиться.

— Куда мы? — спросила она, когда собрала все свои вещи.

Алекс объяснил, что в запертом ящике стола Якоба Альбина они нашли записку с именем и номером телефона.

— Я пошел ва-банк, так сказать, — рассказывал он. — Позвонил тому парню, рассказал, что произошло, и спросил, что его связывало с Якобом Альбином. Сначала он не хотел разговаривать, вообще не желал иметь дело с полицией. После он рассказал, что Альбин позвонил ему однажды, так они познакомились. Но он так и не признался, по какому поводу ему звонил Альбин.

— Он не хотел говорить об этом по телефону или не хотел говорить вообще?

— Вообще. Но я подумал, что если мы неожиданно приедем к нему, то он станет немного поразговорчивей.

Они спустились в гараж. Фредрика заметила, что Алекс выглядит очень уставшим. Уставшим и к тому же расстроенным. В другое время, на другом рабочем месте она непременно спросила бы его, как дела, давая понять, что готова выслушать его, если ему надо поговорить. Но теперь у нее не было сил.

Они молча проехали весь Кунгсхольмен и поехали по трассе Е 4 на юг, в сторону Шерхольмена. Алекс включил радио.

— СМИ сильно наседают? — спросила Фредрика, зная, что за ответ услышит.

— Да достали уже, — зло ответил Алекс. — Они вообще не понимают, как так мы не можем дать ни одного комментария. Надо выпустить пар, дать им материала хоть на пару строк, иначе до вечера новость наберет ураганную силу.

Фредрика задумалась.

— Я вот что никак в толк не возьму, — сказала она, помолчав.

— Что?

— Как такие персонажи, как Тони Свенссон с приятелями, смогли забраться в квартиру в Вазастане в пять часов вечера, застрелить двух человек и затем выйти из квартиры незамеченными и не оставив никаких следов. Да еще и обставить все как самоубийство.

Алекс взглянул на нее.

— По правде говоря, я тоже об этом думал, — медленно произнес он. — Мне, должен признаться, все меньше верится, что это самоубийство.

— Мне тоже, — ответила Фредрика.


— Что за безответственность? — рявкнул Петер, как только они поднялись в отдел.

Юар, казалось, сохранял самообладание.

— Данные об отпечатках пальцев поступили настолько поздно, что я не успел проинформировать тебя об этом, — только и произнес он и пожал плечами. — Мне конечно же очень жаль, что так случилось, но такое бывает.

Петер не поверил ни первому, ни второму утверждению.

— Я мог выглядеть как последний дурак, — возмущенно продолжал он, — нам просто повезло, что я не завалил всего, брякнув чего-нибудь лишнего!

Он остановился, ожидая реакции Юара. Когда та последовала, то оказалась такой же неожиданной, как и выволочка от Алекса несколькими часами раньше.

— Повезло? — сказал Юар.

Взгляд его потемнел, и у Петера пересохло во рту.

— Повезло?

Напряжение в воздухе сделалось плотным, как дым пожара. Юар подступил на шаг ближе.

— Когда работаешь с тобой, то только на везение и остается рассчитывать. Я вообще не представляю, как тебе удалось так высоко подняться по службе, с твоей бестактностью и полным отсутствием профессионализма.

Петер сжал кулаки, качнулся на носках, не зная, удастся ли ему выйти из комнаты, не набив коллеге морду.

— Берегись, — сказал он глухо, — постоянный член группы я, а не ты. Неизвестно, сколько Алекс сможет выносить твои штучки.

Юар посмотрел на него с издевкой.

— Думаю, мы оба знаем, что ты ломишься в открытую дверь, Петер. Моей работой Алекс более чем доволен. А вот что до твоей — это вопрос. О тебе и твоих рогаликах.

Когда Юар завершил свою тираду, Петер был уверен, что сейчас впервые ударит другого человека.

«Ну погоди, ублюдок, — решил он, стиснув зубы. — Еще доберусь до тебя». После повернулся на каблуках и вышел вон из комнаты.

У себя в кабинете он раздумывал, что же ему известно о новом коллеге. Не так уж много. Юар некоторое время работал в Управлении по борьбе с экономическими преступлениями, а последний год — в полиции Сёдермальма. Как и сам Петер годом ранее. Он наморщил лоб. Он часто ходил выпить пива с бывшими товарищами по работе, но странно, что он никогда не слышал ни слова о Юаре.

Мысли пришли в движение, теперь их было не удержать. Пия Норд все еще работала на Сёдере.

Ее имя пробудило столько воспоминаний, что стало больно. Сначала это было небольшое сексуальное приключение с симпатичной коллегой, скрасившее будни, больше напоминавшие скитание по пустыне без воды и даже без миражей. Затем привычка. Потом все кончилось. Пока на него снова не навалилась тоска прошлым летом, во время адски напряженного расследования по делу исчезновения малышки Лилиан.

Неловкими пальцами он нашарил в мобильном номер Пии. Тяжело дышал, пока шли гудки. И наконец раздался ее голос:

— Пия. Слушаю.

В груди сделалось жарко. Сейчас она принадлежит кому-то другому, серьезному. От слова «серьезный» Петера тошнило. Что оно вообще значит?

— Привет, это я, Петер.

Голос прозвучал жалобно. Жалобней, чем он рассчитывал.

Она долго молчала.

— Привет, Петер.

— Как дела?

Он откашлялся и попытался подпустить бодрости в голос. Где-то в глубине души он, конечно, знал, что дурно поступил с ней, но сделанного не изменить, даже если теперь начать ходить вокруг нее на задних лапках.

— Все хорошо, спасибо, — ответила она.

Выжидающим тоном.

Петер решил спросить напрямик.

— Послушай, не могла ли бы ты мне помочь в одном деле, — сказал он, понизив голос, вдруг испугавшись — может, Юар настолько чокнутый, что остался подслушивать под дверью?

Он слышал звук ее дыхания в трубке. Она была прекрасной любовницей — кровь кипела в жилах, возбуждения было не остановить. Какой черт его попутал, что он все так испортил?

Из коридора послышался смех Юара и вернул Петера в настоящее.

— Хорошо, я слушаю, — сказала Пия чуть мягче.

— Юар Салин, — произнес Петер. — Знаешь такого?

Тишина.

— Это наш новый сотрудник, — продолжал Петер, — по всей видимости, он работал раньше у вас. У меня с ним возникло несколько проблем, и я бы хотел, чтобы его кто-нибудь проверил. Просто посмотреть, нет ли на нем чего интересного.

Он услышал, как Пия сделала вдох.

— Петер… какого черта?

— Большой работы не требуется, — поспешил заверить ее он.

Она сухо рассмеялась, он так и видел, как она качает головой, как развеваются ее светлые волосы.

— Не требуется? — повторила она злым голосом. — Как замечательно!

— Я не имел в виду, что… — начал было Петер, удивленный ее реакцией.

— Хватит уже, — прошипела она.

Он заморгал, совсем сбитый с толку, но ничего возразить ей не успел.

— Ты думаешь, я не знаю, к чему ты клонишь? — Неожиданно в ее голосе послышались чуть ли не слезы. — Хватит уже, Петер, — сказала она, — прекрати.

И добавила то, от чего время остановилось:

— Юар — первый мужчина за многие годы, с которым у меня по-настоящему все хорошо. Мы ищем квартиру и хотим съезжаться. Он прекрасный мужчина и замечательный человек. А ты мне тут устраиваешь…

Вот оно как. Бешенство взорвалось в нем, хлынуло через край, грозило свести с ума. Значит, он неделю за неделей находился рядом с этим ублюдочным психопатом, и все время, все время тот его опускал. Это Юар настучал в отдел кадров о рогаликах, это Юар спит с его бывшей.

— Тебе лучше отстать от меня и жить дальше, — вздохнула она, когда он замолчал. — Для твоего же блага.

Он сгорал от стыда. Сказать ей, будто он понятия не имеет, что Юар — ее новый бойфренд — так ведь не поверит ни за что!

— Забудь, что я звонил, — бросил он и нажал «отбой».

А потом сидел за столом и ждал, пока бешенство уляжется.


Мухаммед Абдулла приехал в Швецию более двадцати лет назад. Режим Саддама Хусейна сделал его дальнейшую жизнь в Ираке невозможной — так объяснил он Фредрике и Алексу, когда им удалось уговорить его впустить их в квартиру.

Жилище Мухаммеда и его супруги было довольно просторным для двух человек: дети уже поселились отдельно.

— Но они живут рядом, — добавил Мухаммед довольно.

Жена принесла кофе и печенье. Алекс осмотрелся. Занавески, тщательно подобранные по цвету к скатертям и картинам. И какой-то непонятный сладкий запах.

Заметив, что Мухаммед немного расслабился, Алекс воспользовался представившейся возможностью.

— Мы, собственно, только хотели узнать, что именно хотел Якоб Альбин, когда он связался с вами, — доброжелательным тоном поинтересовался он.

Мухаммед побледнел.

— Я ничего не знаю, — сказала он и покачал головой, — ничего.

— Конечно, — мягко отозвался Алекс. — Никто в полиции не считает, что вы каким-либо образом причастны к тому, что произошло.

Он отпил кофе.

— Скажите, а вы часто общались с Якобом Альбином? — вежливо спросила Фредрика.

— Нет, — отозвался Мухаммед. — Один-единственный раз. Он позвонил мне. Затем мы встретились. Это был один-единственный раз.

Алекс шестым чувством уловил, какая это ценная информация. К тому же и Мухаммед явно тоже считал ее важной. Но ему было страшно. Очень страшно.

Наконец он сдался. Немного откинулся назад на диване, взгляд его забегал.

— Это только слухи, — тихо сказал он.

— Что за слухи? — спросила Фредрика.

— Что есть иной, новый способ попасть в Швецию для людей, оказавшихся в беде.

Вернулась жена, принесла еще печенья. Пока она была в комнате, никто не произнес ни слова.

— Вы знаете, как сегодня обстоят дела, — помедлив, произнес он. — Иногда, чтобы попасть в Швецию, приходится заплатить до пятнадцати тысяч долларов. У многих из нас, беженцев, нет таких денег. Когда я приехал сюда, все было по-другому. Европа была другой, и пути сюда были другими. Но я слышал от сына одного моего доброго друга в Ираке, что он решил перебраться в Швецию на других условиях.

Алекс наморщил лоб.

— И что же это за условия?

— Иные условия, — повторил Мухаммед. — Переезд по идее должен стоить меньше, и получить вид на жительство тоже должно быть проще.

Он глубоко вздохнул, потянулся за чашкой с кофе.

— Но это очень строгая публика.

— Кто?

— Те, кто занимается такой контрабандой людей. Там очень жесткие правила, и тех, кто их нарушает, могут ждать очень серьезные последствия. Если кому-нибудь проболтаешься. Поэтому-то я ничего не хотел рассказывать, пока сын моего друга не добрался до Швеции.

— Он еще не приехал? — осторожно спросила Фредрика.

Мухаммед покачал головой.

— Однажды утром он просто исчез, — так мне сказал его отец. — С тех пор прошло две недели. И он до сих пор не доехал. Хотя, может, он скрывается.

— Но он должен был обратиться в Миграционную службу? — предположил Алекс.

— Может, он именно так и поступил, — согласился Мухаммед, — но он не дал о себе знать.

— В Ираке у него осталась семья? — спросил Алекс.

— Невеста, — ответил Мухаммед. — Они собирались пожениться, но что-то заставило его заторопиться. Он и ей ничего не сказал.

— Вы уверены, что он вообще покидал Ирак? — задумчиво проговорила Фредрика. — Может, с ним что-нибудь случилось в Ираке?

— Все может быть, — ответил Мухаммед уклончиво. — Но я так не думаю. Сейчас не так, как прежде, все, что с людьми происходит, становится известно. Если бы его похитили или с ним что-нибудь еще случилось, мы бы знали.

Алекс задумался.

— Почему Якоб Альбин решил позвонить именно вам? Он знал, что у вас есть такие сведения?

Лицо Мухаммеда сделалось непроницаемым.

— Я знаю некоторых людей, — помедлив, продолжил он, и Алекс понял, что попал точно в цель. — Якоба Альбина интересовали именно мои связи. Тогда мы и заговорили обо всем этом, я сам ему все рассказал.

— Якобу об этом раньше ничего не было известно?

— Нет. Эти сведения он получил от меня, после того как позвонил мне и мы договорились о встрече. — Вид у Мухаммеда стал чуть ли не гордым.

— А кстати, что у вас за связи? — полюбопытствовал Алекс нарочито небрежно.

— Люди, которые могут помочь попасть сюда другим способом, — тихо сказал Мухаммед и посмотрел на свои руки. — Сам я ничем таким не занимаюсь, я только знаю, кому можно позвонить.

Коллеги Алекса из уголовной полиции родную мать бы продали, только бы выйти на таких людей, но он решил не сдавать им Мухаммеда. Пусть ищут сами.

— Вы думаете, что это каким-то образом связано со смертью священника? — поинтересовался Мухаммед.

— Может быть, — ответил Алекс. — Мы не знаем. И лучше бы вам не распространяться о том, что мы здесь побывали.

Мухаммед пообещал хранить молчание и налил гостям еще кофе.

— Надеюсь, что у вашего друга все образуется, — сказала Фредрика, когда некоторое время спустя они уже стояли в дверях, собираясь обратно в Управление.

Мухаммед был явно встревожен.

— Да, я тоже надеюсь. Хотя бы ради Фарах.

Фредрика замерла.

— Ради кого?

— Ради Фарах, его невесты. Она там, в Багдаде, наверняка с ума сходит. — Он печально вздохнул. — Удивляюсь просто, как такое возможно. Как может человек просто взять и исчезнуть с лица земли?


Перед тем как разойтись на выходные, они провели итоговое совещание в «Логове». Петер и Юар еще дописывали протокол допроса, когда Алекс позвал их. Если бы взглядом можно было убить, понял он, то Юара бы давно уже не было в живых. Взгляд Петера излучал не виданную Алексом ненависть. Что тут еще могло стрястись?

— Все дерьмо выплыло наружу, — взволнованно сказал Алекс. — И журналисты, чтоб им всем провалиться, уже все решили: священник не совершал самоубийства, а был убит правыми экстремистами за свои взгляды на проблему беженцев, самую животрепещущую на настоящий момент.

Он замолчал.

— Это правда? Тони Свенссон — тот, кого мы ищем?

— Эту версию, без сомнения, стоит проработать, — задумчиво сказал Юар, — но я не уверен, что убийца обязательно Тони Свенссон. Вокруг него есть довольно много интересных персонажей.

— Например? — спросил Алекс.

— Я подобрал кое-какие материалы после допроса, — просто ответил он. — Знакомый в угрозыске помог, они ведь к этим парням уже давно присматриваются, так как там опасаются, что они — часть хорошо организованной преступной группировки. Тони Свенссон — главарь шайки, но под ним, вернее вровень с ним, есть и другие, с солидным криминальным прошлым. Один из них, к примеру, спец по взломам. Он мог проникнуть в квартиру к супругам Альбин незамеченным средь бела дня. А у другого есть хорошие возможности раздобыть оружие.

— Но ведь их застрелили из пистолета, принадлежавшего Якобу Альбину, — возразил Алекс.

— Верно, — ответил Юар. — Но, возможно, им потребовалось оружие, чтобы угрожать супругам в квартире.

Алекс задумался, искоса глянув на Петера. Было видно, что тот впервые слышал доводы Юара. Поэтому Алекс обратился к нему:

— Петер, ты вот сам вел допрос. Какое твое первое впечатление?

— Очень возможно, что все так и есть, — с напряжением в голосе сказал он, и Алекс увидел, как на шее у него вздулись жилы.

Петер поднялся и кивнул в сторону Юара:

— Ты закончил или как? У меня тоже кое-что есть.

И вот на белом экране позади него появилась фотография — первый слайд.

— Это Ронни Берг, — громко произнес Петер. — Именно он порвал с шайкой «Сыны народа», и именно из-за него у Якоба Альбина возник с ними конфликт.

Он торжествующе посмотрел на Юара. Лицо того даже не дрогнуло.

— Я решил потолковать с ним во второй половине дня, — продолжал Петер, — и он поделился интересной информацией.

— Ты ездил один? — спросил Алекс.

Петер вздохнул.

— Да, — сознался он, — я решил, что это обсуждать не обязательно.

Но такие вещи обязательно полагалось обсуждать. И Алекс знал, что Петеру это известно. На проведение допросов всегда нужно было получить добро от Алекса.

— Единственным условием, которое Якоб Альбин поставил Ронни, — продолжал Петер, — было то, чтобы он незамедлительно порвал со всей уголовщиной. Но, очевидно, это оказалось не так просто.

— Вот как? — Алекс приподнял бровь.

— Устав группы помощи довольно прост, — сказал Петер. — Они готовы оказать помощь любому, желающему вернуться на путь истинный, но требуют завязать со всякой преступной деятельностью. Вот что имел в виду Тони Свенссон, говоря об ответной услуге, которую Якоб потребовал от Берга взамен.

Он набрал воздуха и показал еще один снимок.

— Ронни Берг, бывший взломщик, получил наводку на одно крупное дело, обещающее огромные деньги, и решил во что бы то ни стало провернуть его в одиночку. Но «Сыны народа» прознали о его планах и устроили Ронни темную. Именно тогда Ронни Берг решил выйти из банды и обратился в группу помощи. Он разыграл глубокое раскаяние и притворился, что больше не разделяет ни их взглядов, ни целей.

— И ему поверили? — спросила Фредрика.

— Да, поверили, — сказал Петер. — Во всяком случае, сначала. Но после все осложнилось. «Сыны» решили сообщить группе помощи, что опекаемый ими парень вовсе не собирается порывать с преступной жизнью, в результате чего Якоб Альбин принял решение больше с ним не связываться.

— И Ронни вернулся к «Сынам народа»? — спросил Алекс.

— Вовсе нет, — ответил Петер. — Вместо этого он все поставил на одну карту, решил провести налет как можно быстрее и после уехать из страны. Но Якоб Альбин догадывался о его намерениях и дал знать одному из полицейских, тоже входивших в группу помощи, а тот, в свою очередь, оповестил своих коллег.

Петер выглядел довольным.

— И где он сейчас? — растерянно спросила Фредрика.

— В Крунуберге, в следственном изоляторе.

— Так это он рассказал всю эту историю? — удивился Алекс.

— Он рассказал столько, сколько хотел, — произнес Петер. — Остальное я выяснил у того полицейского из группы помощи, которого оповестил Якоб Альбин.

Алекс тихо барабанил пальцами по столу.

— Что говорит Ронни Берг о Якобе Альбине? — спросил он.

— Ненавидит его.

— У него есть алиби на время убийства?

— Да, он уже тогда был арестован. Ограбление, провалившееся с треском, он совершил еще на прошлой неделе. В четверг, кажется.

— Получается, за много дней до того, как застрелили Якоба и его жену, — задумчиво сказал Алекс. — Достаточно времени, чтобы спланировать и организовать двойное убийство.

Петер покачал головой.

— Чисто теоретически — да, — сказал он со вздохом. — Но практически? Нет, не думаю. У Ронни Берга нет таких связей. Особенно когда он лишился поддержки и защиты «Сынов народа».

Фредрика не отводила своих темных глаз от блокнота, а Юар сидел с застывшим выражением лица. Что не ускользнуло от Алекса.

— Я не верю в это, — сказала Фредрика с нажимом, которого Алекс уже давно не слышал.

— Во что ты не веришь? — спросил он.

— В версию о правых экстремистах, — заявила она, и глаза ее блеснули. — Я вам говорила уже сегодня, Алекс, что все это выглядит как-то слишком изощренно. Не так-то просто проникнуть к человеку и выстрелить в голову, да еще так точно. Добавим сюда болезнь Якоба Альбина. Тот, кто спланировал это убийство, должен был знать о ней, это ведь ясно следует из так называемой предсмертной записки. — Она продолжала: — Если предположить, что убийцей был кто-то из числа знакомых, то все становится не так уж странно. Тогда нет ничего удивительного в том, что их впустили в квартиру и что нет никаких признаков сопротивления насилию.


— Тогда и записка, и осведомленность об их частной жизни находят свое объяснение, — добавил Петер.

— И каков тогда будет мотив убийства? — растерянно спросил Алекс.

Фредрика посмотрела на него.

— Я не знаю. Но думаю, нам стоит подробнее рассмотреть связи между Якобом Альбином и тем мужчиной, Юсефом, которого нашли сбитым на Фрескативэген возле университета.

Мужчина, который наконец обрел имя, был косвенным образом связан с Якобом Альбином. Якоб звонил Мухаммеду, который, в свою очередь, знал сбитого мужчину.

— А это направление, ведет ли оно каким-то образом к правым экстремистам? — спросил Юар.

— Пока не знаю.

— Но Мухаммед был очень напуган, — вставила Фредрика. — Сын его друга прибыл в Швецию и погиб, не успев заявить о себе в Миграционное управление.

— После того как подался в бега и ограбил банк, — вставил Петер.

— И тут мы попадаем в историю с нападением на инкассаторов, — скривился Алекс.

Фредрика не унималась и снова взяла слово.

«Ну и ну, — подумал Алекс. — Снова ожила».

— Вот еще что, — произнесла она.

Алекс заметил, что Юар не сводит взгляда с Фредрики — надо думать, никогда еще не видел ее с этой стороны.

— Да? — терпеливо сказал он.

— Угрозы по электронке, — сказала Фредрика. — Я полагаю, что Тони Свенссон говорил правду, утверждая, что писал не все письма.

Остальные посмотрели на нее с изумлением.

— Мне это пришло в голову, когда я перечитывала их, — продолжала она. — Я уже в первый раз удивилась, что тип вроде Тони Свенссона ссылается на таких библейских персонажей, как Иов. У сообщений, отправленных с других компьютеров, интонация несколько иная, нежели у тех, что отправлены с компьютера Тони Свенссона.

— У кого еще был доступ к его почтовому ящику? — спросил Алекс. — Очевидно, они отправлены одним и тем же человеком, пусть и с разных компьютеров.

— Мейлы отсылались с компьютера Тони Свенссона, с электронного адреса «Сынов народа». Иными словами, доступ к логину и паролю имело довольно много людей. — Фредрика полистала распечатки писем. — Я уверена, — заявила она, — человек, отправивший сообщения с других компьютеров, пытается писать в стиле первых сообщений, но это ему не очень удается. В его письмах просматриваются явные отсылки к Библии, которые отсутствуют в сообщениях, отправленных с компьютера Тони Свенссона. Письма «Сынов» более примитивны и прямолинейны.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Алекс, подперев рукой подбородок.

— Не знаю. Но может, кто-нибудь еще знал о письмах, полученных Якобом, и использовал их, чтобы продолжать его запугивать. Может, хотел, чтобы мы больше ничего не искали, чтобы нельзя было найти следов. Но Якоб наверняка все понял.

— Что понял? — спросил Алекс растеряннее, чем ему бы хотелось.

— Что угрозы поступали от разных людей. И касались разных вопросов. Тогда понятно, почему Якоб решил не рассказывать Агне Нильссону о последних сообщениях.

Фредрика убрала с лица упавшую прядь.

— Надо бы проверить мейлы, отправленные из библиотеки в Фарсте, — предложила она. — Там, чтобы попасть в компьютерный зал, нужно регистрироваться в журнале и предъявлять удостоверение личности. Они завели там такие правила, когда выяснили, что народ ходит туда смотреть порнуху.

— Вот и займись этим в понедельник, — подытожил Алекс. И добавил: — И не забывай про того сбитого у университета. Мне интересно, что они там нарыли в уголовной полиции.

Фредрика кивнула, все остальные встали с мест, поняв, что совещание завершено.

— Все, — заявил Алекс. — Начинаются выходные, пора домой.

Домой. Беспокойство овладело им при мысли о предстоящих выходных. Проклятие, надо принять хоть какое-то решение. Молча он вышел из «Логова» и тяжелыми шагами прошел в свой кабинет.

Вот бы позвонил сын из Южной Америки.

«Возвращайся домой, — мысленно просил он, — мама в последние недели сама на себя не похожа».

Он с трудом сглотнул и дотронулся до рубцов на руках. Южная Америка — это так далеко!

И он решился. Если Лена ничего не скажет сама за все выходные, то он сам поделится с ней своей тревогой в начале следующей недели.

А позади его собственной, частной тревоги разрасталась другая, служебная: если Якоба и Марью Альбин убил не Тони Свенссон, то кто?

* * *

Темнота, и холод, и небо, ставшее по-ночному черным, встретили Фредрику, когда она вышла из Управления и направилась домой. Спенсер собирался зайти позже, и ей предстояло убить несколько часов одиночества.

«Надо бы завести себе какое-нибудь хобби, — устало раздумывала она, бредя с работы по Кунгсхольмену домой в сторону Вазапарка. — И побольше друзей».

На самом деле все это было полной ерундой. Друзей у нее было больше, чем времени, которое она им могла уделять, а с новым хобби она вообще ничего не успеет. Но откуда тогда это пронзительное одиночество, это недоумение — куда себя деть? Фредрика думала об этом годами и пришла к простому выводу: дело в том, что она так ни для кого и не стала номером первым. Ни для кого она не была важнее всего остального, и поэтому, когда она порой оказывалась одна, у друзей обнаруживалась куча дел, причем именно тогда, когда ей их общество было всего нужнее.

Неужели и сегодняшний вечер из той же серии? Она ведь сама не захотела встречаться ни с кем из друзей в ожидании Спенсера. С другой стороны, ей тоже никто не позвонил.

Ощущение одиночества и покинутости стало особенно явным, когда она забеременела. Усталость и кошмары тоже делали свое дело. И вдобавок ко всему страшные боли, от которых порой хотелось закричать.

Дом встретил ее тишиной и пустотой, которые ей так понравились, когда она только нашла эту квартиру. Огромные окна, пропускающие столько света, натертый до блеска пол из сосновых досок, своеобразная кухня и комната горничной, где она смогла устроить небольшую библиотеку.

«Здесь я родилась заново», — думала Фредрика.

Лампы вспыхивали по мере того, как Фредрика, перемещаясь по квартире, зажигала их одну за другой. Она потрогала рукой батарею, проверила, не слишком ли горячая. Спенсер вечно жаловался, что в квартире слишком холодно, — а она любила прохладу.

Спенсер. Вечно этот Спенсер. В чем был смысл нашей встречи?

Телефонный звонок нарушил тишину квартиры. Звонила мама, видно, что-то наболело.

— Ну что, не стала лучше спать? — спросила она.

— Нет, так же. Но боли стали меньше. По крайней мере, сегодня.

— Знаешь, я тут подумала, — начала мама.

Молчание.

— Может, тебе станет получше, если ты попробуешь начать играть снова?

На мгновение время остановилось, и Фредрика окунулась в эпоху до Катастрофы.

— Понемножку, — поспешила добавить мама, — совсем понемножку, просто чтобы обрести чуточку гармонии. Ты ведь знаешь, что я сама всегда играю, когда не могу заснуть.

Было время, когда подобные разговоры между Фредрикой и ее матерью были абсолютно естественны. Когда-то, когда они музицировали вместе и рассуждали о будущем Фредрики. Еще до Катастрофы. Сейчас у матери не было права обсуждать с Фредрикой игру на скрипке, и мама сама это понимала, слыша молчание в телефонной трубке.

Поэтому она решила сменить тему.

— Мы бы хотели повидаться с ним, — сказала она.

Решительно и одновременно умоляюще. Моля о разрешении снова стать частью жизни дочери.

Фредрика была шокирована.

— Мы с отцом стараемся, очень стараемся примириться с фактом, перед которым ты нас поставила. Пытаемся понять твои мысли и планы. Но все равно мы в отчаянии, Фредрика. Мало того что ты уже больше десяти лет тайно встречаешься с мужчиной, но теперь еще и ждешь ребенка от него.

— Я не знаю, что ответить, — вздохнула Фредрика.

— Зато я знаю, — твердо сказала мама. — Завтра возьми его с собой и приходи к нам.

Фредрика подумала, что и в самом деле больше скрывать Спенсера от родителей невозможно.

— Я поговорю со Спенсером сегодня вечером, когда он придет, — пообещала она, — я позвоню.

После этого она долгое время тихо сидела на диване, размышляя о роковом вопросе, преследующем ее столько лет. В чем высший смысл того, чтобы влюбиться в мужчину старше на двадцать лет, который никогда не будет принадлежать ей, который, будь он женат или свободен, оставит ее задолго до того, как она успеет прожить свою жизнь?

Вместе с темнотой, усталостью и грустью из давно забытого пространства, куда, как она думала, она давно закрыла дверь, прокрался тихий зов.

«Поиграй на мне, — нашептывал голос. — Поиграй».

Что за сила заставила ее подняться с дивана, выйти в коридор и впервые с того момента, когда ей был объявлен приговор после Катастрофы, достать скрипку, она не могла вспомнить. Просто вдруг оказалось, что она стоит с инструментом в руках, чувствуя его тяжесть, такую знакомую и желанную.

Вот кем я хотела стать на самом деле.

Когда Спенсер спустя несколько часов зашел к ней, скрипка снова лежала в футляре. Недавно настроенная, только что звучавшая.

* * *

Его забрали поздно вечером. В манере, так знакомой ему из прошлого опыта. Пришли незнакомцы, открыли своими ключами дверь, которую он считал своей собственной. Он замер в постели, ему некуда было деться. И тут раздался голос мужчины, шведа, который так хорошо говорил по-арабски:

— Добрый вечер, Али. Не спишь?

Конечно же он не спал. Да много ли ему удалось поспать с того момента, как он уехал из Ирака? Ему казалось, не более десяти часов.

— Я здесь, — ответил он и встал с постели.

Они вошли в комнату, все одновременно. Женщины на этот раз не было, только мужчина с двумя неизвестными Али парнями. Ему стало стыдно, что на нем только трусы и носки — у него страшно мерзли ноги. Сигаретного дыма, висевшего в квартире, он больше не стыдился. От острого запаха свежеокрашенных стен, встретившего его, когда он впервые ступил на порог квартиры, ничего не осталось.

— Одевайся, — произнес мужчина и улыбнулся. — До воскресенья поживешь в другом месте.

Облегчение разлилось по телу. Наконец-то он выйдет отсюда, ощутит холод, вдохнет свежего воздуха. И в то же время новость его ошарашила: прежде ведь о новом жилье не упоминалось ни словом.

Натягивая на себя джинсы и майку, он посмотрел на часы: было уже почти полночь. Мужчины передвигались по квартире словно призраки, он слышал, как они ходят по кухне, открывая ящики и холодильник. Еда закончилась. В глубине души Али надеялся, что на новом месте съестного будет побольше.

Они спустились по лестнице. Первым шел мужчина, говоривший по-арабски, затем Али, а следом все остальные. Вышли на тротуар. Али взглянул вверх, снег запорошил ему глаза. Сколько же в этих краях воды, во всех ее состояниях!

Машина на сей раз оказалась больше, скорее это был микроавтобус. Али велели сесть сзади между двумя неизвестными мужчинами. Сумку, которую ему вручили накануне, убрали в багажник. Один из мужчин был одет в длинное пальто и напоминал Али какого-то киногероя. Другой производил жуткое впечатление: лицо было невероятно обезображено, словно его ножом рассекли пополам, а потом зашили. Когда мужчина почувствовал, что Али не сводит с него глаз, то медленно повернул голову и посмотрел на него. Али невольно отвел взгляд.

Вокруг мелькали типовые многоэтажки. Затем микроавтобус выехал на более просторную дорогу, где машины двигались быстрее. Али смотрел по сторонам. Вдруг справа вдалеке он отчетливо увидел нечто, напоминающее гигантский мяч, освещенный, словно храм.

— Глобен-арена, — сказал парень, сидевший рядом.

Али устремил взгляд прямо перед собой. Каково это — сидеть в машине, не зная, куда тебя везут?

Ночь сомкнулась вокруг их автомобиля. Веки его отяжелели.

«Однажды, — устало думал он. — Однажды это вечное путешествие завершится».

Бангкок, Таиланд

Заставить ее сдаться властям они не могли. С другой стороны, предоставить ей защиту тоже не было возможности. Дав совет срочно связаться с местной полицией, они вышвырнули ее на улицу. Она бежала, не помня себя, без цели, лишь бы прочь от Сукхумвита. Совершенно вымотанная, без пищи и питья, при сорокаградусной жаре она обессилела, пробежав всего пару кварталов. Пришлось остановиться и оглядеться. Чувство направления больше не работало, она перестала понимать, куда бежит.

«Кто-то, — вяло думала она, — ну кто-нибудь должен подтвердить, что я — это я».

Все ее планы пошли прахом. Теперь уже не приходилось выбирать, кому из друзей или знакомых можно довериться. Сейчас ей нужна любая помощь.

Колени подогнулись, и она рухнула на тротуар. Последняя способность мыслить рационально покинула ее.

«Думай, думай, думай, — повторяла она себе. — Какая сейчас моя самая главная проблема?»

Нехватка денег была проблемой острой, но не смертельной. Невозможность связаться с близкими из-за отсутствия доступа к телефону или электронной почте — это куда серьезнее. Но номера телефонов можно выяснить, как и создать себе новый электронный адрес.

Прежде всего нужно попытаться связаться с отцом. Возможно, ему угрожает опасность. Почему он не отвечал на звонки? А мама? Куда все подевались?

Она подсчитала баты, денег должно хватить на полчаса Интернета и один или два международных звонка.

«Больше у меня ничего нет», — думала она, отгоняя подкрадывающуюся панику.

Владелец интернет-кафе, добродушный мужчина, даже налил ей кофе, когда она села за компьютер. Она работала быстро и четко. Нашла телефонные номера нескольких человек, которым доверяла, и записала их. Зашла на страницу hotmail и сделала себе новый электронный ящик. Поколебавшись немного, решила не использовать свое имя в новом адресе, указав другое, более секретное. Пальцы, быстро порхая по клавиатуре, набрали короткое и емкое сообщение отцу. Она отправила письмо на его домашний адрес, а также на адрес церкви. На друга, к которому она обращалась раньше, рассчитывать, по-видимому, нельзя. Или все же? Не ошибкой ли было исключить его из списка? Мысли кружились в ее голове, догоняя друг друга с осиной быстротой и энергией. Ему она отправила очень лаконичное сообщение:

«Крайне нуждаюсь в помощи. Свяжись со шведским посольством в Бангкоке и попроси переслать по факсу выписку с моими данными из налоговой и паспортной базы данных».

Закончив с почтой, она словно по какому-то наитию, которое и потом, по завершении всего, не могла объяснить, зашла на страницу одной из вечерних газет. Может, чтобы на мгновение ощутить себя ближе к родной стране, может, просто чтобы на миг забыть, что она в бегах.

Но не наступило ни то ни другое, потому что первое, что она увидела, когда компьютер загрузил страницу, было сообщение о том, что ее родители были найдены застреленными три дня назад и что полиция не исключает, что убийца — некое постороннее лицо.

Чисто автоматически, не допуская и мысли, что прочтенное только что — правда, она щелкала мышью по ссылкам на другие статьи. «Вероятное самоубийство», «Давнее душевное расстройство», «Шокирован известием о смерти дочери». Мозг отказывался работать. Она поспешно перешла на другой сайт, выбрала другую газету. И еще одну. Многие статьи цитировали Рагнара Винтермана. Он был потрясен и безутешен, заявляя, что церковь лишилась одного из своих самых выдающихся служителей.

Крик рванулся из груди, но застрял в горле, не желая покидать тела. Воздух закончился, комната вокруг нее закружилась. Сомнений не было. Фотографии и текст впечатались в мозг, словно решетка радиатора грузового автомобиля, который не остановился на стоп-сигнале перед выездом на проезжую часть и в лоб столкнулся с небольшой легковушкой. Страх забрался под кожу, заставляя дрожать от холода, несмотря на жару.

«Не оставь меня, — молилась она про себя в отчаянии, — вытащи меня из этого кошмара».

Разрозненные слова молитв, которые она читала ребенком вместе с родителями, вернулись к ней, и она едва не пала на колени перед компьютером.

«Не плачь, — прошептала она себе, чувствуя, как горят щеки и влажнеют. — Боже, только бы не расплакаться, иначе я никогда не закончу».

Задыхаясь, она выбежала на улицу, чтобы вдохнуть до невозможности перегретого воздуха большого города.

Она вернулась в кафе менее чем через минуту. Села за компьютер. Хозяин выглядел встревоженным, но ничего не сказал. Она прочла еще две статьи. «По нашим данным, в выходные Якобу Альбину стало известно о смерти дочери…» Она покачала головой. Невероятно. Такого не бывает. Нельзя лишиться всей семьи в один миг.

На дрожащих ногах она подошла к хозяину кафе и попросила разрешения воспользоваться телефоном. Сейчас. Срочно. Пожалуйста, поторопитесь! Он протянул ей трубку и настоятельно предложил помочь набрать номер.

Она назвала ему номер, цифру за цифрой. Номер, по которому она давно не звонила, но который не забудет никогда.

Сестра, дорогая сестра…

Последовали гудки, один за другим. Включился автоответчик и послышался голос, напомнивший о том, что теперь казалось таким далеким. И тут она не выдержала. Слез было не унять. Но из всех мыслей, кружившихся в ее голове, одна-единственная осталась без ее внимания: она невнимательно прочла газету и не поняла, кого объявили умершей. Когда послышался сигнал автоответчика, после которого нужно было оставить сообщение, она, захлебываясь, проговорила:

— Пожалуйста, пожалуйста, ответь, если ты меня слышишь.

Суббота, 1 марта 2008

Стокгольм

Осознание того, что он стареет, пришло ночью и заставило рано проснуться. Раньше подобные мысли никогда не посещали его, поэтому он не знал, что с этим делать. Началось с того, что жена заметила, что тонкие линии на его лице превратились в морщины. И что седые пряди стали еще светлее. Беглый взгляд в зеркало подтвердил ее приговор. Старость давала себя знать все отчетливей, и с ней пришел страх.

Он всегда ощущал уверенность. Во всем. В выборе учебной специализации. Карьеры. А затем и жены. Или она выбрала его? Они все еще шутливо переругивались об этом, когда у них все было хорошо. Но так бывало все реже.

Мысли о жене на время заглушили страх перед старостью, и это тоже свидетельствовало о масштабе проблем их супружества. Они познакомились однажды в Иванову ночь, еще не достигнув двадцатилетнего возраста. Двое молодых, энергичных людей, едва начав земной путь, вообразили, что у них общая жизнь. Его интересы были ее интересами, ее жизненные ценности были его ценностями — солидный фундамент, что и говорить! Прожив годы, он нередко вспоминал об этом и не мог привести ни одного рационального довода, обусловившего выбор спутницы жизни.

Несмотря ни на что, порой им случалось рассмеяться одновременно. Но грань между смехом и слезами стала так тонка, что оба тут же затихали. А потом все становилось как обычно.

Проблемы начались примерно в то время, когда он познакомился со своим тестем. Пожалуй, именно тогда он по-настоящему узнал свою супругу. Вывод был в любом случае одинаков: он раскаивался, что согласился взять этот проклятый заем. Ему не следовало этого делать. Ни за что.

Поскольку хотя в молодости у них с женой было много общего, но на некоторые вещи они изначально смотрели по-разному. Часто предметом споров становились деньги. Что у него их не хватает, а она желает «прилично выглядеть» за его счет, хотя сама все время собирается выйти на работу. Денег у него не было никогда, да и стремления иметь их тоже. Ни в отрочестве, ни в молодые годы. И вот теперь отсутствие денег грозило принести ему несчастье, а женщина, которую, он казалось, любил, могла уйти к другому.

Тесть знал и о претензиях дочери, и о затруднениях зятя и нашел простое решение сложной проблемы: предложил зятю одолжить у него денег на покупку дома и таким образом все уладить.

Предложение казалось блестящей идеей. Деньги втайне перевели на его счет и так же втайне разработали схему выплат по кредиту. Жене не было сказано ни слова. Расписываясь в долговом векселе, он, как оказалось, подписался и под своим будущим. К векселю прилагался строгий брачный контракт. Когда влюбленность прошла и пришел первый кризис, у тестя с ним состоялся весьма серьезный разговор. О разводе не может быть и речи, в противном случае придется незамедлительно выплатить весь долг и отказаться от своей доли при разделе недвижимости. Когда он заявил, что готов пойти и на это, тест выдвинул последний, давно припасенный аргумент.

— Я знаю о твоей тайне, — сказал он.

— У меня их нет.

Тесть произнес одно слово:

— Юсефина.

Вопрос был исчерпан.

Тихий вздох. Почему грустные мысли всегда приходят ночью? В то время суток, когда человеку надо забыть свои плохо скрываемые тайны, чтобы спокойно уснуть?

Он посмотрел на женщину, лежащую рядом с ним, воображая, что это его жена. Но она не была ею и не станет, пока он будет продолжать цепляться за свои старые страхи. Она ждет ребенка от него, и поэтому ему нельзя ошибиться. По возможности, во всяком случае. Любовь никуда не делась, у него дыхание перехватывало от мысли, насколько сильно и давно он любит эту женщину и как редко он ей об этом говорит. Словно боится, что все разрушится, если он расскажет, как дорожит этим чувством. Если бы они не повстречались и не вступили в такие странные отношения, он бы не выдержал. И он вполне отдавал себе в этом отчет.

Но будущее? О нем невозможно говорить. Невозможно.

Кто-то однажды сказал, что нет большего одиночества, чем быть вместе с чужим тебе человеком. Мало кто знал это так же твердо, как он — мужчина, внезапно застигнутый бессонницей. Исполненный мрачных ночных мыслей, он снова лег рядом с женщиной, которую любил больше всех в своей жизни, и осторожно поцеловал ее плечо.

Все же в жизни Спенсера Лагергрена было и светлое. Была любовь. И звалась она Фредрикой Бергман.

* * *

В памяти всплывала картинка из другого времени: дополнительное обследование у психолога в связи с ходатайством Алекса о переводе его на службу за границу.

Психолог: Что самое худшее, что может с вами случиться сегодня?

Алекс: Сегодня?

Психолог: Сегодня.

Алекс:…

Психолог: Отвечайте не задумываясь.

Алекс: Лишиться моей жены Лены — это было бы самым страшным из того, что может случиться.

Психолог: Судя по вашим документам, у вас двое детей, четырнадцати и двенадцати лет.

Алекс: Верно, их я тоже не хочу лишаться.

Психолог: Но, когда я вас спросил, первым делом вы подумали не о них.

Алекс: Нет, но это не означает, что я их не люблю. Просто любовь к ним — другая.

Психолог: Постарайтесь объяснить.

Алекс: Дети — это то, что дано нам лишь на время. Мы знаем это с самого начала. Они не будут жить с тобой всегда, наоборот, смысл моего присутствия в их жизни — помочь им научиться жить самостоятельно. С Леной все не так. Она «моя» по-другому. И я ей принадлежу иначе. Мы всегда будем вместе.

Психолог: Всегда? Это ваше нынешнее ощущение?

Алекс (уверенно): Я всегда это ощущал. С тех пор, как я ее знаю. Мы всегда будем вместе.

Психолог: Эта мысль придает вам спокойствие или вызывает волнение?

Алекс: Спокойствие. Если однажды я проснусь утром и ее не будет рядом, я не смогу дальше жить. Она мой лучший друг и единственная женщина, которую я когда-либо любил по-настоящему.

Алекс тяжело сглотнул. Черт возьми, что же случилось? Снова то же самое. Она отводит глаза, когда он ищет ее взгляд, каменеет, когда он прикасается к ней. Громко и неискренне смеется, а спать ложится очень рано.

Он надеялся, что несколько часов работы смогут отвлечь его.

Коридор, в котором находились кабинеты его особой оперативной группы, встретил Алекса пустотой, когда он вышел из лифта. Тяжелыми шагами он прошел к себе и опустился за стол. Бездумно перелистал бумаги.

Первые публикации об убийстве появились в Сети уже вчера, а сегодня утром он обнаружил, что об этом написали все крупные утренние газеты. Черт бы их побрал, все эти полицейские утечки. Сколь бы тесен ни был круг посвященных, всегда кто-нибудь ухитрится услышать то, что не предназначено для его ушей.

И то, что прокурор накануне распорядился отпустить Ронни Свенссона после того, как Петер повидался с Тони Бергом и узнал о причине конфликта с Якобом Альбином, делу тоже не помогало.

— Нет ни технических доказательств, ни мотива, даже чтобы посадить его за угрозы насилия, черт меня дери, — подвел итог уставший прокурор. — Разве что вы сможете доказать, что он автор и тех писем, что пришли с другого компьютера.

— А что, если он просто воспользовался другим компьютером, чтобы замести следы? Что он сам нарочно изменил стиль последних сообщений, чтобы скрыть свое авторство?

— Очень может быть, но именно вам следовало бы это доказать. А вы этого не сделали.

Алекс с раздражением читал заключение прокурора. Увы, его группе не удалось доказать ровным счетом ничего. Но не в этом дело. Все равно тут концы с концами не сходятся.

«Что-то не то в этой версии, непосредственно связывающей смерть Якоба и Марьи Альбин с правыми, — думал Алекс. — Я просто никак не пойму, что именно».

Раздраженный, он продолжал листать бумаги. Орудие убийства в данном контексте представлялось примечательным. Оно явно было частью коллекции оружия, которую Якоб Альбин хранил в доме, записанном на дочерей уже много лет назад. Не было оснований подозревать, что охотничий пистолет почему-либо не входил в коллекцию: просто оружие в какой-то связи прихватили из дома на Экерё. Это сделал либо сам Якоб Альбин, либо убийца. В семье Альбин лицензия на оружие была только у Якоба. И оружейный шкаф имелся только в доме на Экерё.

Мог ли Якоб Альбин забрать пистолет, почувствовав опасность? Алекс так не считал. Было очевидно, что никто особо не принимал угрозы Тони Свенссона всерьез. В то же время другие вещи требовали объяснения. Алекс достал пачку фотографий, которые они сделали на Экерё.

На самом доме — никаких повреждений. Никаких следов на снегу, ни отпечатков ботинок, ни колес.

Пульс Алекса участился. Свежий снег. Снегопад начался две недели назад. После наступило длительное похолодание. А когда они с Юаром побывали там в четверг, снег был не тронут. Даже если учесть, что снег падал пару раз и после похолодания, его бы не хватило, чтобы скрыть уже имевшиеся следы обуви или колес. Значит, оружие было забрано до того, как Якоб Альбин получил известие о смерти старшей дочери, до того, как у него появились причины покончить жизнь самоубийством. Если исходить из того, что пистолет был забран с Экерё для того, чтобы убить Якоба и его жену, напрашивается вывод, что забрал пистолет не Якоб, а кто-то иной.

Значит, человек, забравший пистолет, имеет доступ к дому, точнее говоря, ключи от него, потому что ничто не указывало на взлом. Либо этот человек должен быть весьма умелым взломщиком, сумевшим запереть дверь за собой. Что, в свою очередь, снова наводит на мысль о шайке Тони Свенссона.

И вот еще дочь Юханна. Подбросившая трагическую новость отцу и смотавшаяся за границу. Исчезнувшая, как призрак, со всех семейных фотографий в доме на Экерё. Не отвечающая ни по телефону, ни по электронке.

Звуки в коридоре нарушили мысли Алекса. Неожиданно на пороге появился Петер.

— Привет, — удивленно сказал Алекс.

— Привет, — ответил Петер. — Не рассчитывал найти здесь кого-нибудь.

— Я тоже, — сухо отозвался Алекс. — Вот сижу, пытаюсь разобраться в деле Альбинов.

Петер вздохнул.

— Я тоже хотел этим заняться, — сказал он, избегая смотреть Алексу в глаза. — Дети у Ильвы, и я…

Алекс кивнул. Как тут много сломанных судеб. Как часто не хватает сил и на работу, и на семью. И как часто мужчины и женщины отдают предпочтение первому.

Он откашлялся.

— Я уверен, что нам следует снова повидаться с Рагнаром Винтерманом, — сказал он. — Пойдешь?

Петер поспешно кивнул.

— Конечно, — сказал он. — Я тут подумал о чете Юнг, которые нашли Альбинов во вторник.

— Да?

— Нам следовало бы допросить и их тоже. Расспросить о том конфликте несколько лет назад, заставившем их меньше общаться.

Алекс почувствовал облегчение. На субботу работы хватит.

— Кстати, мы нашли лечащего врача Якоба Альбина? — спросил Петер, в то время как Алекс поднимался, чтобы снова надеть куртку.

Его вопрос напомнил Алексу о сообщении, полученном им накануне вечером, о котором он уже успел забыть.

— Черт, конечно, — ответил он. — Он вчера вышел на нас, поздно вечером. Был в отъезде и вернулся лишь вчера. Правда, для начала он прислал факсом выписку из истории болезни.

Петер вышел поискать факс у Эллен и вернулся с тонкой стопкой бумаг.

— Вот, — сказал он и протянул Алексу свою находку.

Алекс быстро пролистал ее. Поверх документа психиатр написал пару строк от руки:

«Сожалею, что меня было сложно найти. Пожалуйста, свяжитесь со мной по указанному ниже мобильному номеру. Считаю важным без промедления связаться с полицией по этому поводу. С уважением, Эрик Сунделиус».

Петеру стало жарко в верхней одежде.

— Пойдем спустимся вниз, к машине, — сказал Алекс. — Я позвоню ему по дороге.

Эрик Сунделиус ответил уже на втором гудке. Алекс извинился, что звонит так рано. Не было еще и десяти, и большинство в это время, скорее всего, еще спали.

Но Эрика Сунделиуса его звонок обрадовал.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Я пытался найти вас, как только вернулся домой и увидел заголовки газет. Я надеюсь, что мы сможем увидеться лично и все обсудить. Но одно могу сказать сразу.

Алекс ждал.

— Я пользовал Якоба Альбина более десяти лет. — Эрик Сунделиус глубоко вздохнул. — И сразу скажу: нет ни малейшей вероятности, чтобы Якоб совершил то, что приписывают ему газеты. Он никогда не убил бы ни себя, ни свою жену. Вот вам мое слово профессионала.


Фредрика Бергман выспалась впервые за многие месяцы. Ночью ей не приснился ни один кошмар. Она проснулась рано, уже в семь. Спенсер спал рядом. В футляре на полу лежала скрипка. Теперь она была настроена. Во всех отношениях благословенное утро!

Спенсер такой красивый! Даже когда он лежит, видно, какой он высокий. Седые волосы, обычно идеально уложенные, растрепались.

Она залезла под одеяло, прижалась к его теплому телу. Под ложечкой засосало, когда она подумала о предстоящем ужине с ее родителями. Спенсер согласился пойти к ним.

— Это будет испытание, — пробормотал он, прежде чем они заснули.

Словно примеривался к судьбе Иова.

Фредрика замерла. Мысли ее машинально вернулись к работе, к делу супругов Альбин. Она вспомнила последнее сообщение, которое Якоб Альбин получил за несколько дней до смерти.

«Не забывай, чем кончил Иов. Всегда есть возможность покаяться и исправиться. Кончай искать».

С облегчением, что мысли о работе вытеснили тревогу о предстоящем вечере у родителей, она легко поднялась с постели. Несмотря на поздние сроки беременности, гибкость не покидала ее, она была у нее в крови.

Ребенок вытянулся, безмолвно протестуя против неожиданных перемещений матери.

Библия стояла посреди книжной полки — заметный красный переплет и золотое тиснение на корешке. Удивившись неожиданной тяжести книги, Фредрика села и принялась ее листать. Иов, человек, удостоившийся отдельной книги в Библии.

Чтение оказалось не самым простым. Пространный текст, слова в котором допускали разную интерпретацию. Сам сюжет был незатейлив. Сатана бросил вызов Богу, который считал Иова самым праведным человеком на свете. Сатана утверждал, что быть праведником Иову несложно, раз Бог его так опекает. Бог позволил Сатане отнять у Иова все имущество и здоровье, а также всех его десятерых детей, чтобы доказать, что Иов все равно не станет роптать.

Боже, сколько же в Ветхом Завете таких вот садистских историй!

Иов достойно прошел через испытания. А за небольшое сомнение, которое он позволил себе относительно Божьего милосердия, он позже покаялся. И получил щедрое вознаграждение. Бог одарил его двойным богатством против прежнего, а также двадцатью детьми вместо десяти, отнятых Сатаной.

«Все хорошо, что хорошо кончается», — усмехнулась Фредрика.

И снова вспомнила полученное Якобом сообщение: «Всегда есть возможность покаяться и исправиться».

Она напряженно думала, что это может означать в контексте того, что она только что прочла в Книге Иова.

«Якоб Альбин был не таким, как я, — размышляла она, — он легко понимал смысл сказанного в Библии, и отправителю угрозы это было известно».

Она встала и стала ходить по комнате. Вопрос состоял в том, насколько хорошо отправитель сам был знаком с Библией. Если внимательно прочесть сообщение, то его можно понять как приглашение к переговорам. Покаяться и исправиться. Иов усомнился, но покаялся и был вознагражден.

Фредрика замерла на полушаге.

В последнем письме они предлагали ему сделку. Но Якоб Альбин отклонил предложение. Он проигнорировал их призыв прекратить поиски.

Но что же он искал? И как они поняли, что он отказывался вступить в переговоры? Расследование показало, что Якоб Альбин не посылал ответа ни на одно из полученных сообщений.

Значит, на него вышли каким-то иным способом.

Фредрика думала. И вспомнила, что на входной двери были найдены отпечатки пальцев Тони Свенссона.


Алекс решил первым делом поехать к Эрику Сунделиусу и лишь затем снова наведаться к Рагнару Винтерману.

Эрик Сунделиус, главврач и психиатр Дандерюдской больницы, принял их у себя в кабинете. Комната была небольшой, но толково обставленной. Плотно уставленный узкий книжный шкаф в торце, на стене за письменным столом — увеличенная фотография, тонированная сепией, представляющая, судя по всему, оживленный городской перекресток и пробку, выстроившуюся на красный свет.

— Мехико, — объяснил психиатр, проследив за взглядом Алекса. — Сам сделал несколько лет назад.

— Красиво. — Алекс одобрительно кивнул.

И задался вопросом, не здесь ли Эрик Сунделиус принимает своих пациентов.

— Это мой рабочий кабинет. Приемная находится в другом конце коридора, — ответил психиатр на его немой вопрос.

И сел в глубокое кресло.

— Должен, однако, сознаться, что в последние годы я, к сожалению, занимался пациентами гораздо меньше.

Алекс рассматривал его. У него был относительно небольшой опыт общения с психиатрами и психологами, поэтому его представление о том, как такого рода личности обычно выглядят, базировалось большей частью на стереотипах. Эрик Сунделиус выглядел совершенно не так, как ожидал Алекс. Он больше напоминал обычного терапевта — аккуратная стрижка и косой пробор.

— Якоб Альбин, — серьезно произнес Алекс. — Что вы можете рассказать о нем?

Мужчина по другую сторону стола печально посмотрел на Алекса, а затем на Петера.

— Что это был самый здоровый больной, каких я когда-либо встречал. — Эрик Сунделиус подался вперед, сцепив руки и, видимо, раздумывая, как поступить далее. — Порой он бывал плох, — сказал он, — и даже очень плох. Достаточно болен для лечения в стационаре и применения ЭСТ.

Петер поморщился, когда врач упомянул электросудорожную терапию, но, к облегчению Алекса, воздержался от комментария.

— За последние три года, мне казалось, я наблюдал улучшение, — продолжал психиатр. — Он казался беззаботным, что ли. Работа с беженцами всегда увлекала его, но благодаря большему числу лекций он, по моему мнению, нашел новый способ заниматься своим любимым делом. Я, кстати, однажды побывал на его докладе. Было чудно. Он сам выбирал свои битвы и выигрывал те, которые должен был выиграть.

Нахмуренное лицо Алекса осветила застенчивая улыбка.

— Вы не могли бы привести пример такой битвы? Боюсь, именно там у нас обширные пробелы.

Эрик Сунделиус вздохнул.

— Да, с чего же начать? То, что он не ладил с некоторыми слоями общества из-за своей бескомпромиссности в вопросах беженцев, было неудивительно. Но это определенным образом отражалось и на его семейных делах, и на профессиональных отношениях.

Петер сделал пометку в блокноте и поднял взгляд.

«Свен Юнг, — тут же подумал Алекс. — Тот, кто нашел Якоба с простреленной головой».

— Более всего его деятельность отягощала, конечно, отношения с младшей дочерью, Юханной.

— Юханной? — удивился Алекс.

Психиатр устало кивнул.

— Якоб сильно страдал, что так и не смог наладить отношений с ней.

Фотографии в доме на Экерё. Младшая дочь, исчезнувшая с семейных фотографий.

— Юханна Альбин отступилась от своего отца, когда он спрятал беженцев в церкви? — спросил Алекс.

— Нет, раньше, если я все правильно понял. Она вообще не разделяла взгляды отца в этом вопросе, что привело к конфликту.

— Нам стало известно, что Юханна в некоторой степени отдалилась от семьи, так как не разделяла их религиозных убеждений, — заметил Петер.

— Что также осложняло дело, — согласился Эрик Сунделиус. — Поэтому Якоб всем сердцем радовался, что старшая дочь Каролина начала принимать искреннее участие в делах беженцев, а также разделяла веру родителей, хоть и не была так же предана церкви, как они. Якоб нередко рассказывал, какую радость дарит ему Каролина.

Алекс приподнял бровь и почувствовал, как Петер замер.

— Но я полагаю, отношения с Каролиной тоже были серьезным бременем для человека с подобным заболеванием? — спросил он.

Психиатр наморщил лоб.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду ее наркозависимость.

Сперва Эрик Сунделиус был готов рассмеяться, но затем помрачнел.

— Каролина? Наркотики? — Он покачал головой. — Это невозможно.

— К сожалению, это так, — произнес Алекс. — Мы ознакомились с результатами медицинской экспертизы и свидетельством о смерти. Тело ее было истощено многолетним употреблением наркотиков.

Эрик Сунделиус перевел взгляд с Алекса и уставился на Петера:

— Простите, вы хотите сказать, что она умерла?

По всей видимости, психиатр не слишком внимательно прочитал газеты. Алекс решил вкратце рассказать ему о деле. Он поведал, как была найдена супружеская чета, о письме, якобы написанном Якобом Альбином, и об известии о смерти старшей дочери, ставшем непосредственной причиной, подвигшей его убить жену и себя самого.

Эрик Сунделиус сидел молча. Когда он наконец заговорил, голос его звучал принужденно, как у человека крайне рассерженного или расстроенного. Вид у него снова был, как будто он сейчас засмеется.

— Ладно, — сказал он коротко и положил ладони на стол. — Давайте пройдемся по всем пунктам по порядку. Во-первых, позвольте взглянуть на копию записки, которую он оставил?

Алекс кивнул и достал бумагу из сумки.

Эрик Сунделиус прочитал набранное на компьютере письмо, подписанное Якобом. После чего отбросил документ, слово обжегся.

— Подпись Якоба. Что касается остального… за содержание я гроша ломаного не дам.

Алекс открыл было рот, чтобы возразить, но Эрик Сунделиус поднял руку.

— Дайте договорить, — оборвал он. — Якоб был моим пациентом многие годы. Поверьте, автор этого письма не Якоб. Это подделка, все это ложь, от стиля до содержания. Даже если бы ему взбрело в голову совершить то, на что намекает записка, он бы сформулировал это другим образом. Кто адресат вообще? Оно не обращено ни к кому. Ни к Юханне, ни к близкому другу. Пустые слова ко всем и ни к кому.

Он вздохнул.

— Как я уже сказал, вы должны мне поверить, когда я говорю, что Якоб не делал этого. Иначе вы допускаете серьезную ошибку.

— Вы считаете, что он не мог совершить самоубийства, даже узнав о смерти дочери?

В этот момент Эрик Сунделиус не выдержал, и смех, прежде таившийся в его лице, вырвался наружу.

— Ерунда, — воскликнул он, — все это ерунда!

Он схватил снова письмо, пытаясь собраться.

— Если бы — подчеркиваю, если бы — Якоб и получил известие о смерти дочери, он ни при каких условиях не стал бы скрывать этого от жены. И он точно пришел бы ко мне — так он поступал всегда, когда что-нибудь случалось в его окружении, что влияло на его душевное состояние. Всегда. Я смею утверждать, в этом отношении его доверие ко мне было безграничным.

— Вы говорите так, словно есть основания сомневаться, что ему вообще было известно о смерти дочери, — заметил Алекс.

Психиатр швырнул бумагу на стол.

— Да, именно так, — заявил врач. — Иногда Каролина бывала здесь, вместе с отцом. Как и ее мать.

— В качестве пациента? — удивленно произнес Алекс.

— Нет, нет же. — Эрик Сунделиус выглядел рассерженным. — Совсем нет. Лишь в качестве поддержки. Она вникала в его болезнь и лечение. Немыслимо, чтобы за десять лет я не заметил, что она была наркоманкой.

Алекс и Петер посмотрели друг на друга.

— Но, — сказал Петер, — боюсь, здесь сомневаться не приходится. Я хочу сказать, что девушка со всей очевидностью умерла. И протокол вскрытия подписан врачом, с которым разговаривал один из наших сотрудников.

— Кто ее опознал? — Эрик Сунделиус ухмыльнулся.

— Сестра Юханна, — ответил Алекс. — Она нашла Каролину без сознания и вызвала «скорую». Кстати, нам весьма желательно найти ее.

Эрик Сунделиус снова покачал головой.

— Все это уму непостижимо, — сказал он. — Чтобы Юханна поехала к Каролине?..

И снова покачал головой.

— За все годы, что Якоб был здесь, Юханну я видел практически единственный раз. Еще совсем молодой, когда у нее, можно сказать, просто не было выбора. Она была здесь поневоле, я это по ней сразу заметил. И, как я понял по словам Якоба, сестры не были особенно дружны. Что его весьма огорчало. — Он замолчал на мгновение. — Не знаю, что за впечатление о Юханне сложилось у вас, но я могу сказать, по словам Якоба, что с ней не все было в порядке.

Все умолкли. Мозг Алекса интенсивно обрабатывал всю новую информацию.

— Она также страдала депрессией?

Эрик Сунделиус сжал губы, вид у него был тоскливый.

— Нет, депрессии у нее не было. И здесь мне следует подчеркнуть, что, кроме того раза, я толком не встречался с Юханной лично. Она, по словам Якоба, не только дистанцировалась от родных, но и откровенно демонстрировала свою злобу и презрение по отношению к ним. Судя по его рассказам, это было ненормальное, болезненное поведение.

— Возможно, на то были свои причины? — предположил Алекс. — Я имею в виду, причины ее злобы.

Эрик Сунделиус пожал плечами.

— В таком случае их не знал даже Якоб. Как бы то ни было, я знаю лишь, что неуравновешенность Юханны мучила его.

Алекс уже собрался закончить разговор.

— Значит, подводя итоги, вы утверждаете, что…

— Что я ни на секунду не могу поверить, будто Якоб Альбин убил свою жену и потом застрелился сам. И что вы обязательно должны изучить обстоятельства смерти дочери. Разумеется, я не могу утверждать, что умершая живет и здравствует, но могу поклясться, что она не была наркоманкой.

— Вы говорите весьма уверенно, — заметил Алекс.

— Потому что я твердо убежден в этом, — заявил Эрик Сунделиус. — Вопрос лишь в том, насколько вы сами уверены в ваших выводах.

Он повернул голову и посмотрел в окно. Словно ожидал увидеть Якоба Альбина, шагающего по снежной каше.

* * *

Зима словно решила наступать поэтапно. Когда выпал первый снег в новом году, он решил, что это последний снегопад. Но он конечно же ошибался.

Он вздохнул, внезапно почувствовав сильную усталость.

То, что Якоб не осознавал всего масштаба своих проблем, было крайне неприятно, но в какой-то мере даже предсказуемо. Иногда он думал даже, что тот решил жить, следуя значению своего имени: Якоб, неоднозначное имя древнееврейского происхождения, по утверждению некоторых, означает «да защитит он». В этом была известная ирония судьбы: когда Якобу самому понадобилась помощь, защитить его было некому.

Они долго надеялись, что все можно будет разрешить, не выпуская ситуацию из-под контроля. Рассчитывали, что он будет действовать, руководствуясь разумом. Но этого не случилось. Якоб был эмоциональным, импульсивным человеком, и когда он понял, что напал на след, то не стал сворачивать с пути, на который ступил. И тут они, словно по Божьему промыслу, узнали о предостережениях, которые ему отправляла организация «Сыны народа», и приняли решение воспользоваться этим, чтобы припугнуть его. Но он, однажды ухватив свою добычу, уже не выпускал ее из рук.

Все кончилось тем, чем и должно было кончиться, — убеждал он себя потом. Катастрофой, которая могла стать еще страшнее, если бы Якобу позволили изучить информацию, попавшую к нему и так поначалу его обрадовавшую.

— Настали перемены. Я узнал потрясающие новости! — сказал он, уверенный, что разговаривает с другом.

Но друг испугался и потребовал рассказать больше. К сожалению, Якоб замкнулся, как устрица в раковине, возможно что-то заподозрив. Поэтому источник информации остался неизвестен и теперь являлся последней проблемой, которую следовало решить.

Зазвонил телефон.

— У меня есть имя, — произнес голос.

— Наконец-то, — сказал он, выдав голосом большее облегчение, чем хотел.

Голос в трубке на секунду замолчал.

— В Шерхольмене живет мужчина, у которого была полиция. Вероятно, именно его мы разыскиваем.

Он тщательно записал все данные, что надиктовал голос, поблагодарил за звонок и положил трубку.

Таким образом, осталось уладить лишь последние детали. На следующий день еще одна маргаритка должна была заплатить по счету, а в понедельник ожидалось возвращение главной героини разыгравшейся драмы. Ее давно ждали.

Он покачал головой. Иногда мысли о ней вызывали животный страх. Что это было за создание? С человеком, готовым пожертвовать столь многим — и столь многими, — нужно быть осторожней. Нормальный человек так не поступит. И тотчас его охватил ужас и ощущение, что все могло быть иначе. Если бы все только не развивалось так стремительно. Если бы все следовали правилам.

И если бы они могли доверять друг другу.

* * *

Петер Рюд позвонил Рагнару Винтерману и предупредил, что уже едут к нему, а тем временем Фредрика звонила Алексу на мобильный.

— Я на работе, — сказала она с энтузиазмом в голосе, которого Алекс не слышал уже несколько месяцев.

— Господи, да зачем? — только и вырвалось у него: Алекс все еще беспокоился о ее здоровье.

— Меня посетила одна мысль, и я приехала сюда, чтобы спокойно подумать. Это касается угроз, которые посылались Якобу Альбину.

Алекс внимательно выслушал выводы Фредрики относительно сообщений, полученных Якобом Альбином.

— Значит, ты убеждена, что Тони Свенссон не является автором писем, отправленных с другого компьютера? — помолчав, спросил Алекс.

— Абсолютно, — отвечала Фредрика. — Но я совершенно не уверена, что автор этих писем не знал о других людях, пытающихся надавить на Альбина. Я думаю, нам нужно поговорить со Свенссоном снова и выяснить, зачем он приходил в дом, где жил Якоб Альбин. Он мог быть курьером, по своей воле или нет.

— Курьер от кого-то, кто пожелал остаться в тени, ты это имеешь в виду?

— Именно. И это бы, в свою очередь, объяснило, почему Тони Свенссон наведался к Якобу Альбину уже после того, как Ронни Берга посадили в изолятор. Вчера на совещании мы это упустили — Тони Свенссон наверняка солгал о причине своего визита к Якобу Альбину.

Алекс задумался. Фредрика, оказывается, умеет резко переключаться с версии на версию и довольно быстро делать убедительные выводы. Будь у нее полицейское образование, Алекс сказал бы, что у нее есть профессиональное чутье. Но она не была полицейским, и он не знал, как называть этот ее талант. Может, интуицией?

Его молчание дало ей возможность продолжить.

— Я еще раз просмотрела телефонные звонки Тони Свенссона, хотела глянуть, не увижу ли чего-нибудь подозрительного. И заметила, что два раза он звонил некоему Вигго Тувессону.

— Вот как? — насторожился Алекс и с облегчением увидел, что Петер закончил говорить по телефону. — И кто же это?

— Наш коллега.

Изумленный, Алекс затормозил на красный свет.

— Откуда ты знаешь? В смысле ты уверена?

— Уверена, — ответила Фредрика, и Алекс так и видел перед собой ее улыбку. — Тони Свенссон звонил ему на служебный мобильный номер, я нашла его в нашей внутренней базе данных.

Сзади засигналила машина, и Петер удивленно посмотрел на Алекса.

— Зеленый, — сообщил он, думая, что шеф не заметил смены сигнала светофора.

Алекс быстро переставил ногу с тормоза на газ. Машины с автоматической коробкой передач все же большое благо, хоть и больше загрязняют окружающую среду.

— Ну и ну, — пробормотал он. — Но все же этому может найтись логическое объяснение. Я имею в виду, это не обязательно связано с нашим делом. Я никогда не слышал ни о каком Вигго Тувессоне.

Петер, приподняв бровь, с интересом прислушивался к разговору.

— Он работает в полиции Норрмальма, — сказала Фредрика. — Он и еще один коллега оказались первыми на месте, когда чета Юнг нашла тела и оповестила полицию.

У Алекса пересохло во рту, и он посмотрел на Петера, напряженно пытающегося понять, что такое ему рассказывает Фредрика.

— Хорошо, — сказал он. — Мы немедленно займемся этим. Ты не облечешь все это дерьмо в письменную форму — прости усталого комиссара за выражение — и не положишь мне на стол?

«Если сама не придешь в понедельник», — мысленно добавил он.

— Уже сделано, — отрапортовала Фредрика. — Если вдруг меня не будет в понедельник.

Он улыбнулся.

Пока они ехали дальше в сторону Броммы, Алекс поделился с Петером тем, что рассказала ему Фредрика.

— Иногда она прямо на ходу подметки рвет, — вырвалось у Петера.

— И не говори, — согласился Алекс.

— Словно сам никогда не сомневался в компетентности — впрочем, это было только в первые месяцы ее работы в группе.

На этот раз Рагнар Винтерман не встречал своих гостей снаружи на крыльце. Вместо этого полицейским пришлось долго колотить в ворота приходского дома, прежде чем им открыли.

О плане допроса они условились еще по дороге. Рагнар Винтерман оставался единственным, кто упорно допускал возможность самоубийства Якоба Альбина. Кроме того, именно он был более других убежден, что Каролина Альбин страдала наркозависимостью. Эти факты настораживали группу, так как Винтерман был слишком близок к Якобу Альбину, чтобы его мнение и оценки можно было игнорировать.

— К сожалению, на этот раз у меня не так много времени, — объявил он, проведя своих гостей в библиотеку. — Мне только что позвонила одна из прихожанок, чей супруг был долгое время болен и теперь скончался. Она ожидает меня в ближайшее время.

Алекс кивнул.

— Мы надеемся, что не отнимем у вас много времени, — заверил он настоятеля. — Но у нас возникли новые вопросы, которые я бы хотел обсудить с вами.

Теперь был черед Рагнара Винтермана кивнуть в ответ.

Алекс внимательно посмотрел на него. Тот сидел выпрямившись, положив обе руки на подлокотники кресла. Охотник, застывший наготове. Вооруженный до зубов. Словно кадр из какого-то виденного Алексом фильма.

«Крестный отец», — подумал комиссар и чуть не рассмеялся. И правда похоже на переговоры итальянской мафии, разве что никто не выкладывает пистолеты на стол.

Догадаться о причине перемены настроения у настоятеля Алекс не мог. Но сам был весьма расположен задать свои вопросы и получить исчерпывающие ответы. Он был уверен, что Петер, молча сидевший справа от него, также уловил изменившуюся атмосферу.

— В прошлый раз мы обсуждали проблемы Каролины Альбин с наркотиками, — начал Алекс и откинулся на диване. — Не могли бы вы примерно указать, когда они начались?

Рагнер Винтерман также откинулся на спинку кресла. Вид у него был вызывающий.

— Я, как мне кажется, ясно сказал, что практически все сведения получал от самого Якоба, — заявил он. — Поэтому мне сложно ответить на ваш вопрос более точно.

Он посмотрел на Алекса, чтобы убедиться, что тот услышал и понял. Алекс понял.

— Но можно осторожно предположить, что ее проблемы начались уже в конце подросткового возраста.

— Сразу же тяжелые наркотики?

— Ничего не могу сказать по этому поводу.

«Пошел на попятную, — подумал Алекс. — Сообразил, что его показания больше не являются неопровержимыми».

— Якоб регулярно делился с вами всем этим?

— Да, — подтвердил Рагнар Винтерман, — да, делился.

— На протяжении скольких лет Якоб прятал беженцев в доме на Экерё? — непринужденно спросил Алекс, словно этот вопрос естественным образом вытекал из всего предыдущего разговора.

— Это, к сожалению, мне также неизвестно, — сказал священник и положил ногу на ногу.

— Но вам было известно, что он их там прятал?

Настоятель вздохнул.

— Это всем было известно.

— Но, когда мы были здесь в прошлый раз, вы решили не упоминать об этом?

— Я предположил, что это не имеет значения для расследования дела. Кроме того, я не хотел очернять память Якоба перед полицией.

Алекс улыбнулся.

— Очень благородно с вашей стороны, — вырвалось у него.

Взгляд Рагнара Винтермана помрачнел, и Алекс продолжал:

— Вы принимали участие в этой деятельности?

— Никогда.

— А кто-нибудь из прихожан?

— Мне это неизвестно.

Раздражение Алекса росло. Он бросил быстрый взгляд на Петера.

— По прошествии нескольких дней, — сказал Петер, — вы все еще убеждены, что Якоб Альбин совершил самоубийство?

Настоятель замер. Поза и взгляд переменились, словно перед ним внезапно пронеслась гигантская тень.

— Да, — ответил он ясным голосом, — убежден.

С плохо скрываемой горячностью Алекс наклонился вперед:

— Объясните ход вашей мысли!

Рагнар Винтерман тоже подался вперед, повторив движение Алекса.

— Я не могу сказать, что мы с Якобом особенно тесно общались. Но, будучи коллегами, мы были очень близки. Ежедневно мы поверяли друг другу сокровенное и делились соображениями относительно разнообразных вопросов веры. Поэтому я могу утверждать, что я действительно знал Якоба. И поверьте мне, чувствовал он себя нехорошо. Совсем нехорошо.

— Его психиатр дает другую оценку его состоянию, — сухо заметил Алекс.

Рагнар Винтерман фыркнул.

— Эрик Сунделиус? Я потерял доверие к нему довольно давно, и я, и Марья умоляли Якоба сменить врача. Но он ведь был всегда таким упрямым!

— Почему вы хотели, чтобы он сменил врача?

— Сунделиус безответственный, — ответил священник. — Он никогда не менял своих методов лечения, хотя они и не оказывали на Якоба должного эффекта. Я должен сознаться, что в какой-то момент так забеспокоился, что решил разузнать побольше про этого психиатра.

«Священник, играющий в частного сыщика, — только этого нам и не хватало», — устало подумал Алекс.

— Что же вы узнали? — спросил Петер.

— Что мое ощущение оказалось верным. У него два выговора от комиссии по охране здоровья за — как это там называется — «безответственное лечение» пациентов группы высокого риска; оба случая закончились самоубийствами. Кроме того, его обвиняли в убийстве любовника своей жены.

Увидев удивленные лица Петера и Алекса, Рагнер Винтерман откинулся в кресле, весьма довольный собой.

— Но это конечно же уже известно полиции? — мягко сказал он.

«Нет, — сдерживая себя, подумал Алекс, — не известно».


— Что за черт, — горячился Алекс, заведя автомобиль и рванув со двора. — Как мы вообще могли пропустить это?

— Не знаю, были ли у нас основания проверять его, — задумчиво начал Петер, но его прервал звонок мобильного.

Ильва. Она редко беспокоила его по приятным поводам.

— Петер, у Исака очень высокая температура, — беспокойно говорила она. — И сыпь на животе. Я поеду в больницу, но хотела спросить, не посидишь ли ты пока с Давидом.

Страх охватил Петера. Его сын заболел, а его самого нет рядом. Никогда не дремавшая совесть снова напомнила о себе.

— Я сейчас же приеду, — сказал он коротко, — я в машине с Алексом, попрошу его высадить меня по дороге в Управление.

Алекс посмотрел на него, когда тот положил трубку.

— Один из пацанов заболел, — сказал Петер. — Не подбросите меня к Ильве? Если Фредрика все равно на работе, может, она съездит с вами к Элси и Свену Юнг?

Алекс кивнул:

— Идет.

Всю короткую дорогу до дома, который когда-то был общим для него и Ильвы, он размышлял о своей жизни. Новость о том, что Пия Норд съезжается с этим гадом Юаром, мгновенно потеряла важность. «Не подбросите меня к Ильве?» — сказал он Алексу. Словно этот адрес никогда не был и его адресом тоже.

В какой-то момент он почувствовал, что сердце в груди вот-вот разорвется на куски. Он так давно никого не любил так сильно.

Снова зазвонил мобильный. На этот раз звонил брат.

— Привет, — как обычно, протянул Джимми.

— Привет, — ответил Петер и услышал, как смеется брат.

Иногда это оказывалось кстати, что Джимми так легко развеселить, осчастливить.

— У меня тут такое случилось! — взволнованным голосом произнес брат.

Петер рассмеялся. «Такое случилось» с равным успехом могло означать, что Джимми посетил король или что у него в комнате повесили новую люстру.

— У меня теперь есть подружка.

Петер потерял дар речи.

— Чего-чего? — тупо переспросил он.

— Девушка. По-настоящему.

Петер невольно заржал.

— Ты рад? — спросил Джимми с ожиданием в голосе.

Теплая волна растеклась в груди, и от сердца чуть отлегло.

— Да, — ответил Петер. — Пожалуй, рад, несмотря ни на что.


А немного погодя Фредрика и Алекс припарковались неподалеку от квартиры супругов Юнг на Ванадисплан. Вазастан всегда нравился Алексу, в чем он и признался Фредрике. Он и Лена мечтали обзавестись на старости лет квартиркой именно в Вазастане, чтобы не сидеть вечно у черта на куличках в Ваксхольме, где у них был дом. Фредрика с беспокойством отметила страдальческое выражение его лица, стоило шефу заговорить о себе и жене.

«Вот, значит, где больное место, — подумала она, — у них с женой не все ладно».

Алекс вошел первым, Фредрика следом — в тот же самый подъезд, где Фредрика и Юар побывали несколькими днями раньше.

Дверь Юнгов оказалась приоткрыта.

Алекс настойчиво постучал, и Элси Юнг вышла их встретить.

— Мы не запирали дверь, чтобы услышать, как вы будете подниматься, — сказала она.

Они прошли за хозяйкой в гостиную, где ожидал Свен Юнг. Оба супруга выглядели усталыми и расстроенными.

— Уверяю вас, что мы пробудем тут не дольше, чем необходимо, — заверил Алекс и сел в одно из кресел у стола.

— Мы очень хотим помочь, — вздохнул Свен Юнг и театрально развел руки. — Теперь все просочилось и в СМИ. Вы нашли Юханну?

— К сожалению, нет, — ответил Алекс. — Но мы надеемся, что она даст о себе знать, когда заглянет в сводки новостей.

Пожилые супруги посмотрели друг на друга и кивнули. Конечно, она наверняка даст о себе знать, говорили они всем своим видом.

— У нас есть несколько вопросов, касающихся ваших отношений с парой Альбин, — сказал Алекс мягко, но с настойчивостью в голосе, которую нельзя было не понять. — И поэтому мы бы хотели с вами побеседовать об этом. Поодиночке.

Когда ни от Элси, ни от Свена Юнга ответа не последовало, он продолжил:

— Я поговорю тут с господином Юнгом, в то время как Фредрика побеседует с фру Юнг в одной из ваших комнат. Таким образом, вам не понадобится ехать и в Управлении полиции трепать нервы.

Он улыбался, но смысл был предельно ясен. Реакцией пары стало недоумение и беспокойство, но комиссар успокоил их, заверив, что это обычная в таких случаях процедура.

Фредрика и Элси вышли на кухню, закрыли за собой дверь и сели за обеденный стол. Малыш вел себя тихо.

«Спишь», — подумала Фредрика, стараясь сдержать улыбку.

У нее не получилось.

— Первый? — спросила Элси, кивком указывая на живот Фредрики.

Улыбка превратилась в гримасу. Фредрика по возможности избегала говорить о ребенке с незнакомыми людьми.

— Да, — ответила она, только чтобы не выглядеть невоспитанной.

На мгновение она подумала, что пожилая женщина начнет рассказывать о том, как когда-то сама ходила беременная, но, слава богу, подобных историй не последовало.

— Якоб и Марья Альбин, — произнесла Фредрика немного тверже, чем планировала сначала, давая понять, что дальнейшие вопросы о ее нерожденном ребенке не приветствуются.

Вид у Элси был напряженный и неуверенный.

— Какими же были ваши отношения с ними в последнее время на самом деле?

Сомнение и растерянность.

— Они оставались такими же, какими были достаточно долго, — ответила Элси. — Не такими замечательными, как раньше, но все же достаточно хорошими, чтобы иногда общаться.

— А по какой причине, — спросила Фредрика, — они не были такими, как прежде?

Элси казалась расстроенной.

— Вообще-то Свен об этом может больше рассказать, — произнесла она. — Он и Якоб не поладили.

— Не поладили? Из-за чего?

Пожилая женщина молчала.

Фредрика смягчилась.

— Не бойтесь, — сказала она и накрыла ладонью руку Элси. — Я обещаю, что все останется между нами.

На мгновение наступила тишина. Из крана в раковину капала вода. Фредрика подавила импульс подняться и закрутить кран.

— Они поссорились много лет назад, — сказала Элси слабым голосом. — Это касалось… деятельности Якоба.

Фредрика ждала.

— Он прятал беженцев, — пояснила Элси. — Или собирался делать это.

— Свен возражал против этого?

— Нет, все не так просто. Правильнее сказать, что Свен… ну, у него довольно практичный ум, он считал, что Якоб берет на себя слишком большой риск. Не получая ничего взамен.

Фредрика наморщила лоб.

— Но ведь укрывательство беженцев никогда не было денежным делом?

— Нет, и именно это Свен считал несправедливым, — сказала Элси уже увереннее. — Что Якоб собирался предоставлять кров людям в бегах, не зарабатывая на этом ни гроша. Свен считал, что у многих, приехавших сюда, существуют довольно значительные сбережения. Ведь сбежать в Швецию сейчас стоит сумасшедших денег. И Свен полагал, что если уж есть деньги на это, то найдется и еще немного. Якоб возмутился, назвал Свена эгоистом и идиотом.

«Совершенно справедливо», — подумала Фредрика. Но вслух ничего не сказала.

— После этого мы не разговаривали целый год, — сказала Элси и откашлялась. — Но мы все равно жили рядом и иногда виделись. После нескольких таких встреч мы снова начали общаться. И неплохо! Не так, как прежде, но все же.

В кухне было холодно, и Фредрику проняла дрожь. Девушка пробежала глазами свои записи, и глаз зацепился за несколько слов.

— Вы сказали «собирался предоставлять кров», — сказала она.

— Да.

— Вы имеете в виду, он его уже предоставил или только собирался?

На секунду Элси замешкалась, но затем категорично покачала головой.

— Нет, — заявила она. — Якоб уже делал это и собирался делать дальше.

— Я не понимаю.

— И Якоб и Марья принимали очень активное участие в судьбах беженцев в семидесятых-восьмидесятых годах и входили в организацию, помогавшую людям в беде. Например, они прятали их в подвале на Экерё. Так продолжалось до девяностых, до девяносто второго года, если память мне не изменяет. После они решили действовать более опосредованно, что ли. До тех пор пока у Якоба не появились новые идеи. Но они так никогда и не осуществились.

Фредрике показалось, что Элси известно больше, чем она хочет показать. Ее постоянная манера начинать с «думаю, что…», а затем сообщать весьма конкретную информацию вроде имени или года вызывала подозрения.

Но тревогу, что что-то тут не то, пересилило любопытство.

— Почему его идеи не осуществились?

— Откровенно говоря, не знаю, — ушла от вопроса Элси. — Но думаю, что его идеи вызвали разногласия в семье. Марья была в них менее уверена, чем Якоб. Затем мы услышали, что дом на Экерё переписали на дочерей. Насколько я знаю, из них никто не был причастен к деятельности отца. А уж особенно Юханна.

— Да, мы поняли, что она не вполне разделяла взгляды отца в этих вопросах, — сказала Фредрика.

Элси понизила голос.

— Свен вообще-то не хотел, чтобы я говорила об этом, он считает, что это дело строго семейное, но все же думаю, про это можно рассказать, потому что семьи Альбин почти уж и нет. Однажды мы были дома на ужине у Якоба и Марьи, и Якоб заговорил, что хочет вернуться к своей прежней деятельности. Там были и их дочери тоже, и, когда мы принялись обсуждать положение беженцев, атмосфера сделалась очень неприятной.

— В смысле?

— Юханна стала бурно возмущаться. Не помню уж, по какому поводу, видимо, сразу по нескольким. Она расплакалась и вышла из-за стола. Якоб тоже казался расстроенным, но он свои переживания держал в себе.

— Вы не поняли, в чем была истинная причина этого конфликта?

— Нет, абсолютно. У меня сложилось впечатление, что корень его уходит в прошлое, недаром Юханна так редко виделась с семьей. Я помню, она выкрикнула что-то вроде «Ты опять все хочешь разрушить?», но я ума не приложу, что она имела в виду. Откуда мне знать? — Она делано рассмеялась.

— Во всяком случае, именно в тот раз Свен и рассорился с Якобом, — закончила она.

Фредрика положила ногу на ногу, чтобы спине было не так тяжело. Как здорово будет, когда ребенок родится и ее тело будет снова принадлежать только ей.

Ее взгляд остановился на руке Элси, сжимавшей стакан с водой. Рука дрожала, и веки подергивались.

Фредрика поняла, что пожилая дама хочет еще что-то рассказать, и решила подождать.

Элси продолжала молчать, и Фредрика решила помочь ей.

— Вы уверены, что больше ничего не знаете? — тихо спросила она.

Элси сжала рот и покачала головой. Рука больше не дрожала.

— А как обстояли дела с другой дочерью, Каролиной? — спросила тогда Фредрика.

Глаза Элси заблестели.

— Скажу, как и раньше. Она не могла умереть от передозировки.

«И все же случилось именно так, — констатировала Фредрика. — Что же мы такое прозевали с этой смертью?»

— Но вы все же не так тесно общались в последние годы, — попыталась она. — Может, вы что-то упустили?

Элси покачала головой.

— Нет, — тихо произнесла она. — Понимаете, несколько лет Каролина была девушкой нашего младшего сына Монса.

— Но…

— Знаю, — сказала Элси. — Мы ничего не сказали об этом, когда вы были здесь. Большей частью по той причине, что это была очень деликатная история и мы возлагали большие надежды на их отношения. А в тот день, когда вы побывали здесь, случилось столько всяких нестыковок…

— Я понимаю, — произнесла Фредрика, стараясь скрыть раздражение.

Люди даже не представляют, какие они создают проблемы, когда сами решают, что важно, а что не важно для полиции.

— Они недолго были вместе, ваш сын и Каролина?

Элси покачала головой и заплакала.

— Нет, к сожалению, — сказала она. — Каролина не вынесла всех его проблем, и это мы понимаем. Мы просто искренне надеялись, что она поможет ему выбраться. Что она даст ему силы стать свободным.

— Свободным от чего?

— От наркотиков, — плакала Элси. — Именно поэтому я знаю точно, что сама Каролина не страдала ничем подобным. Напротив, она взвалила на себя как крест проблемы Монса. До тех пор пока однажды больше не смогла. Тогда она ушла от него и нашла себе отдельную квартиру. Я тоскую по ней словно по родной дочери. Мы оба тоскуем.

— А Монс?

— Когда он и Каролина начали встречаться, он стал намного лучше, начал работать и следить за собой. Но… стоит этой чертовщине однажды попасть в кровь, то никуда уже оттуда не денется. Он снова опустился, теперь от него осталась одна лишь тень от того, каким он был с Каролиной. Его узнать невозможно.

Фредрика думала, подбирая слова.

— Элси, — произнесла она наконец. — Как бы то ни было, но Каролина мертва. Ее опознала ее собственная сестра.

— В таком случае можете считать, что это библейский Лазарь, которого Иисус воскресил после смерти, — твердо сказала Элси и достала из кармана носовой платок. — Потому что сердце мое знает, что эта девочка не могла умереть от передозировки.

Фредрика недоверчиво посмотрела на Элси: колеблется, подбирает слова! Она нутром чуяла: Элси все же не рассказала всего. А теперь еще и с Лазарем разбираться, точно им в полиции мало было Иова!

* * *

Маленькая белая таблетка раздражала, словно муха среди ночи. Он со злостью смотрел на нее, мечтая, чтобы та растворилась в воздухе.

— Тебе нужно ее выпить на ночь, — сказал мужчина, говоривший по-арабски, перед тем как они оставили его одного. — Иначе завтра ты будешь слишком уставшим и не справишься с заданием.

Они оставили его в новой квартире накануне вечером и вернулись на следующий день во второй половине дня, чтобы в последний раз пройтись по программе завтрашнего дня. Все же, несмотря ни на что, он чувствовал некое облегчение. Его путешествие подходило к концу, и скоро он станет свободен от обязательств и сможет воссоединиться с женой и дать знать о себе другим членам семьи, сообщить им, что с ним все в порядке. Им и другу, который ждет его в Упсале.

Он в тревоге думал о друге, который его ждет, не имея о нем никаких вестей. Ему было приказано ни при каких обстоятельствах не оповещать ни друзей, ни родственников о том, куда он направлялся. А он нарушил это правило. Пообещал и не выполнил. Только бы его друг не начал искать его! Будет катастрофой, если кто-нибудь примется задавать вопросы и узнает о его тайном пребывании в Швеции. Если узнают, что он нарушил данное слово, наказание будет суровым — это ему было известно.

Сердце колотилось, страх нарастал. А ведь еще даже вечер не наступил, как же он сумеет выдержать до завтра? Лучше было бы завершить всю операцию в течение дня, чтобы грядущая ночь стала ночью освобождения. Но ни то ни другое не было особенно вероятным, и он знал это.

Они должны были прийти и выпустить его в девять утра на следующее утро. Тогда он увидит своего помощника, который будет вести автомобиль. Вместе они поедут в то место, где произойдет ограбление. Он прочитал записку, которую ему оставили на столе. Слово «Вестерос» по-арабски было бессмыслицей. Интересно, что оно означает по-шведски?

Когда ограбление будет закончено, он с помощником приедет обратно в Стокгольм, чтобы встретиться с другими неподалеку от гигантского мяча для гольфа, который он видел из машины. Глобена. Когда награбленное будет передано кому следует, он станет свободным человеком.

— Мы делаем это для твоих соотечественников, — так сказали ему. — Без этих денег было бы невозможно финансировать нашу работу. Шведское государство не желает платить нам, поэтому мы сами забираем их деньги, которых у них все равно не счесть.

Старая избитая логика. Забирать деньги у богатых, чтобы отдать их бедным. Все детство он слышал подобные сказки, больше всего от деда, который единственный в семье побывал в США. Он рассказывал невероятные истории про то, сколько же там денег у людей и что на них можно купить. Он упоминал машины, широкие как река Тигр, и дома, огромные как дворец Саддама, в которых живут обычные люди. И про нефтяные месторождения, которыми владеют компании и люди, а не государство.

«Видел бы меня сейчас дед, — подумал Али. — В стране, богатой почти как США. Только немного холоднее».

Он задрожал от холода и свернулся калачиком на диване. Широких автомобилей или дворцов он все же не видел. Но это было не важно, потому что он, как и многие его знакомые, был уверен в одном: Швеция именно та страна, где больше всего хочется начать жизнь заново.

Он посмотрел на таблетку, зная, что нужно ее выпить. Иначе он не сможет заснуть. Хороший отдых ночью — необходимое условие для выполнения задания на следующий день.

Ради жены и детей. И отца с дедом.

* * *

Когда они выходили из квартиры, чтобы отправиться к ее родителям, Фредрика всерьез уже подумала отменить договоренность. Но Спенсер, чувствуя ее неуверенность, настойчиво взял ее под руку и вывел на улицу к своей машине.

Этим ознаменовался переход ее отношений со Спенсером на новый уровень.

Их всегда было только двое. Двое одиноких в стеклянном шаре без посторонних включений в виде ужинов с родителями или другими парами. Это была их общая отдушина, в которой они черпали радость жизни и энергию. Отдушина, в которой теперь было место их еще не рожденному ребенку и родителям Фредрики.

— А когда я смогу познакомиться с твоими родителями? — спросила Фредрика, когда Спенсер припарковался около дома ее детства.

— Если ты не возражаешь, то никогда, — небрежно ответил он и открыл дверь машины.

Фредрика расхохоталась от такой наглости.

— С тобой все хорошо? — озабоченно поинтересовался он, услышав ее смех.

Он обошел вокруг автомобиля, чтобы открыть ей дверь. Фредрика опередила его и распахнула дверь как раз, когда он оказался у капота.

— Смотри, — победно воскликнула она. — Я сама умею выходить из машины!

— Да при чем тут это, — буркнул Спенсер, для которого открыть дверь для своей женщины было делом принципа.

«Пусть открывает двери той своей бабе», — сердито подумала Фредрика, но вслух ничего не сказала.

Маму она увидела в кухонном окне, выходящем на улицу. Им обеим часто приходилось слышать, что они похожи. Фредрика помахала рукой. Мать помахала в ответ, но, судя по выражению ее лица, она, хоть и подготовилась, была шокирована видом дочери на последних сроках беременности в компании ровесника ее мужа.

— Все хорошо? — спросила Фредрика и вложила ладонь в руку Спенсера.

— Все будет в порядке, — сказал он, сжав ее руку в своей теплой ладони. — Мой опыт подобных ситуаций подсказывает, что хуже уже не будет.

Что сие должно было означать, Фредрика не имела ни малейшего понятия.


Но началось все с ерунды. Она согласилась выпить бокал вина, хотя ей его не предложили.

— Фредрика, — воскликнула мать, — неужели ты пьешь во время беременности?!

— О боже, мама, — сказала Фредрика, — в континентальной Европе беременные пили на протяжении столетий. Институт народного здравоохранения Великобритании недавно поменял свои рекомендации и утверждает, что два бокала в неделю можно себе позволить без каких-либо проблем.

Мама, которая, видимо, не слишком доверяла доводам британских ученых, посмотрела на дочь словно на умалишенную, когда та поднесла бокал с вином ко рту и отпила глоток.

— Хорошее вино, — сказала Фредрика и с довольной улыбкой посмотрела на отца, который тоже выглядел обескураженным.

— Надеюсь, ты не стала выпивать, с тех пор как начала работать в полиции? — с беспокойством спросил он.

— Да что же это такое? — со стоном сказала Фредрика, не зная, плакать ей или смеяться.

Родители одарили ее долгим взглядом, но ничего не сказали.

То, как они расселись за столом, напомнило Фредрике, как она рассаживала в детстве своих кукол. Мама и папа по одну сторону стола, а гости по другую.

«Я здесь гостья, — поразилась она. — В доме своих родителей».

Она попыталась вспомнить, когда в последний раз знакомила кого-нибудь с родителями, и призналась себе, что это было уже давно. Точнее, десять лет назад. Молодого человека звали Элвис, что бесконечно забавляло маму.

— Насколько я понимаю, вы работаете в Упсальском университете? — услышала она голос отца.

— Верно, — ответил Спенсер. — Страшно признаться, но я работаю там уже почти тридцать пять лет.

Он громко рассмеялся и не заметил, как напряглись родители Фредрики.

«Вообще-то у них должно быть много общего, — подумала Фредрика. — Спенсеру ведь всего на десять лет меньше, чем папе».

Ее снова стал разбирать хохот, как только что в машине. Сдерживаясь, она тихонько прокашлялась. Попросила у матери еще соуса к такому вкусному мясу. Похвалила выбор отцом вина, но поняла, что зря — этим она опять напомнила родителям о том, что употребляет алкоголь, несмотря на беременность. Отец поинтересовался, как дела на работе, и она сказала, что все хорошо. А в ответ на мамин вопрос — спит ли она по ночам — Фредрика ответила: «Иногда».

— Ты ведь на ночь не остаешься одна? — Мама встревоженно покосилась на Спенсера.

— Всякое бывает, — уклончиво ответила Фредрика.

— Вот как, — произнесла мать.

— Ага, — произнес отец.

Стало тихо. Тишина может быть и благословением, и проклятием, смотря по обстоятельствам. В данном случае сомнений не было: ужин в молчании предвещал катастрофу.

Фредрика не могла отделаться от раздражения. А что ожидали увидеть родители? Они знали, что Спенсер женат, знали, что она часто ночует одна, знали, что и ребенка ей придется воспитывать в общем-то в одиночку. Нестандартная — вот самое малое, что можно было сказать об их со Спенсером договоренности, хотя в семье Бергман и прежде случались нестандартные истории. К примеру, дядя Фредрики — папин родной брат — уже в середине шестидесятых в открытую признался, что он гей. Тем не менее его по-прежнему привечали у них в доме.

Спенсер вежливо поинтересовался музыкальными занятиями мамы Фредрики, и атмосфера мгновенно потеплела. Отец вышел на кухню принести еще картошки, а мать поставила пластинку, которую купила несколько дней назад в комиссионном магазине.

— Винил, — произнесла она. — Нет ничего лучше.

— Согласен, — сказал Спенсер и хмыкнул. — Никогда не покупаю компакт-дисков.

Мама улыбнулась, глаза ее засияли. Фредрика почувствовала умиротворение. Лед сломан, общая температура постепенно поднимается. Папа деликатно откашлялся, смущенный еще больше, чем его ровесник-зять:

— Кому-нибудь еще вина?

Это прозвучало почти как мольба.

Беседа текла дальше, слова слетали с губ все легче. Даже отец немного разговорился.

Фредрика досадовала, что не может выпить еще немножко. Где-то снаружи ходит убийца. И они понятия не имеют, завершил ли он свой замысел, или убийство Якоба и Марьи Альбин было частью чего-то большего.

Ее мысли обратились к Юханне Альбин, теперь уже наверняка узнавшей по Интернету о гибели родителей. А затем к Каролине, которую Элси Юнг сравнила с Лазарем.

«Завтра выходной, — подумала Фредрика. — Но в понедельник сразу же займемся этим. Если Каролина Альбин жива, то почему не дает о себе знать?»

В голове молнией пронеслась мысль. Две сестры. Одна свидетельствует о смерти другой и после уезжает из страны. Но обе живы.

Круче алиби для обеих не придумаешь!

Неужели все так просто и одновременно ужасно — что Каролина и Юханна и есть убийцы, которых ищет полиция? Не дочери ли дергали за ниточки, контролируя развитие событий с такой точностью?

От этой мысли у нее закружилась голова, и она поняла, что так просто ей сегодня не уснуть, что скорее всего она будет лежать и думать об убийстве Якоба и Марьи.

Может, опять достать скрипку? Капелька музыки умиротворила бы ее. Поиграть совсем чуть-чуть. Все прочее — только пустая трата времени.

Она молча допила последний глоток вина из бокала.

«Время работает против нас, — думала она. — Нужно решиться начать следствие в другом направлении. И найти Юханну. Срочно».

Воскресенье, 2 марта 2008

Бангкок, Таиланд

Квартирка была крохотной и страшно душной. Солнце не пускали внутрь плотные шторы, изначально предназначенные для защиты от посторонних глаз. Словно кто-то снаружи мог заглянуть в квартиру на пятом этаже.

Она беспокойно расхаживала туда-сюда между маленькой гостиной и кухней. Вода закончилась, но она не смела ни выйти наружу, чтобы купить свежей, ни пить прямо из-под крана. Бессонница и обезвоживание подтачивали ее силы, подталкивая ее все ближе к тому краю, у которого она стояла. За краем зияла бездонная пропасть, грозящая поглотить ее. Она все время старалась думать о каждом своем шаге, словно не доверяла даже полу в квартире.

Прошло два дня с момента, как она узнала из газет о том, что вся ее семья погибла, вероятно в результате убийства. Первые часы с этого момента она едва могла вспомнить. Когда хозяин интернет-кафе увидел, что с ней творится, то решил закрыть кафе на весь оставшийся день и увез ее к себе домой. Там они с женой постелили ей на диване и всю ночь провели возле ее постели, сменяя друг друга. Она исступленно и неудержимо рыдала, горе ее было невыносимо.

Ее спас ужас. После известия о том, что случилось с родными, ее собственное положение предстало в совершенно ином свете. Кто-то методично и систематично пытается стереть ее жизнь и ее прошлое, а также уничтожить ее семью. Но зачем? Мысль об этом повергла в ужас. А ужас вновь заставил ее мыслить и действовать рационально. Когда субботним утром солнце поднялось над Бангкоком, она была готова. Она точно знала, что ей делать дальше.

Смысл трагедии, в которую ее вовлекли, оставался неизвестен. Ясно лишь, что ее исчезновение являлось важной составляющей операции. Разыгрывался чудовищный сценарий, включающий убийство и некий непонятный заговор. Поначалу она решила, что мишенью были не мать и не сестра, а лишь они с отцом. Возможно, по причине их общего интереса к судьбам беженцев. Возможно, это как-то связано с предпринятой ею поездкой и собранными сведениями. Сведениями, которые теперь исчезли.

«Все было напрасно», — смирившись, думала она. Абсолютно все.

Она обратилась за помощью к контрабандисту, занимавшемуся переправкой людей за границу, но отсутствие документов и личных вещей отпугнуло даже его.

— У тебя нелады с законом? — спросил он настороженно. — Тогда я не могу тебе помочь.

Они встретились в первый раз сразу же после ее приезда в Бангкок. Она составила схему передвижений беженцев, выяснила, как функционирует эта сеть в Таиланде. На первый взгляд казалось нелепым, непостижимым, что беженцы с Ближнего Востока добираются в Европу через Таиланд. Ей понадобилось несколько дней, чтобы завоевать его доверие, чтобы убедить его в том, что она не полицейский агент, а просто приехала в страну сама по себе.

— Почему дочку пастора вообще интересуют подобные вещи? — издевательски спросил он.

— Потому что она часть той системы в Швеции, которая их принимает, — отвечала она, потупив взгляд. — Потому что ее отец прятал беженцев годами и потому что она сама идет по стопам отца.

— А что вы скажете обо мне? — спросил он снова с недоверием в голосе. — В отличие от вас я ведь занимаюсь этим только ради денег.

— Возможно, это разумно, — ответила она, хоть и не была в этом уверена. — Вы ведь идете на гигантские риски, вам грозят огромные штрафы. Логично, что вы хотите вознаграждения за такую работу.

Таким образом она завоевала его доверие и уважение, получив доступ в его мир. Тенью она следовала за ним, встречалась с изготовителями фальшивых паспортов и перепродавцами авиабилетов, лицами, занимавшимися диверсионной деятельностью в аэропортах, и ключевыми фигурами, предоставлявшими тайное жилье. Сеть контактов была скрытой, но обширной, постоянно преследуемая коррумпированной полицией, то и дело предпринимавшей демонстративные усилия пресечь их деятельность. А посреди всей этой возни находились те, ради которых и предпринималась вся эта деятельность. Беглецы, угодившие в преступную сеть, потерявшие надежду, люди с отрешенными глазами, с годами хаоса и разрухи за плечами.

Она делала фотографии и документировала происходящее. Нанимала переводчика и разговаривала со многими участниками процесса. Объясняла, что намерена составить объективную картину обо всех его сторонах, рассказывала, что шведское общество ничего об этом не знает, и объясняла, что такого рода информация всем пойдет на пользу. Тем, кто зарабатывал деньги на беде других, она обещала полную анонимность и заманивала косвенной рекламой и потенциальным ростом спроса на их услуги. Словно ему и правда было куда расти, словно у людей был выбор, куда еще обратиться.

Бангкок был конечным пунктом ее маршрута. Начался он в Греции, одной из крупнейших транзитных стран Европы, где она задокументировала, как обращаются с беженцами и как они попадают на Европейский континент. Далее путешествие продолжилось в Турции, затем в Дамаске и Аммане. В Сирии и Иордании, как оказалось, находится более двух миллионов иракских беженцев. Их ситуация практически безнадежна: вернувшись домой, они становятся так называемыми внутренними беженцами — как и прежде, без дома и средств к существованию. Из двух с половиной миллионов беженцев очень малая часть продолжает свой путь в Европу. Способов попасть туда на первый взгляд бесконечное множество, но большинство предпочитает путь по суше через Турцию. Она даже вернулась туда, чтобы проследить за одной семьей беженцев.

Она заплакала, услышав, как они мечтают вслух о новой жизни в Швеции. О светлом будущем, о работе и хорошей школе для детей. О доме с садиком и об обществе, которое распахнет им свои объятия, — картинка, мягко говоря, далекая от реальности.

— В Швеции нужна рабочая сила, — убежденно говорил мужчина. — Поэтому мы знаем, что все разрешится, как только мы доберемся до места.

Но она, как и многие другие, более знакомые с реальностью, знала другое: лишь ничтожная часть этих ожиданий сможет осуществиться, что семья рано или поздно опустит руки и будет сидеть в тесной квартирке на городской окраине в бесконечном ожидании решения миграционных властей и наконец получит отказ. Вот тогда и начнется настоящее бегство. Бегство, чтобы избежать депортации.

Она звонила отцу и плакала в трубку. Говорила, что теперь поняла, что его сердце разбито этой безнадежной борьбой за защиту человека.

И вот теперь она сама беженка — сидит в одной из конспиративных квартир Бангкока, скрываясь от врага, имени которого не знает. Утешаясь единственным — что успела сделать тот звонок отцу.

Размышляя о своем странствии, она стала догадываться, что именно последняя его часть, самая сложная, могла бы стать объяснением постигшей ее катастрофы. Начались разговоры о новом пути в Швецию через Ирак, Сирию и Иорданию. До нее долетали лишь отрывочные фразы, предположения — никто не мог ничего подтвердить. Но услышанное вписывалось в картину того, что стало известно ее отцу в Швеции. Что на рынке появился новый игрок, работающий по своим правилам и за меньшие деньги. Некто предлагал простой способ добраться до Европы при условии сохранения стопроцентной конспирации до отъезда. Условие, видимо, было кем-то нарушено, что и привело к некой утечке.

Новые пути проходили по известным маршрутам, но непременно через Бангкок или Стамбул. И всегда самолетом, никогда по суше. Это показалось ей странным: везти человека контрабандой по воздуху намного более рискованно, нежели по суше. Но с другой стороны, у нового синдиката, по всей видимости, был весьма ограниченный круг клиентов. Никто из тех, с кем она говорила, лично не знал никого, кто бы уехал таким образом. Были только слухи. В Стамбуле она побывала уже дважды, оставался Бангкок — конечный пункт ее путешествия. Таким образом, решив сделать последнюю попытку связаться с новыми игроками, она отправилась в Бангкок. Она искала долго, но безрезультатно. По крайней мере, без видимого ей самой результата. Но, может, в этом и таилась разгадка секрета, может, она подобралась к ним слишком близко, сама того не заметив.

От усталости она ослабела, горе парализовало ее. Она взяла бумагу и карандаш и легла в маленькой спальне. Воздух висел неподвижно, снаружи стоял нестерпимый зной. Но ее тело словно больше ни на что не реагировало. Она свернулась в клубок на постели и закрыла глаза. В детстве она всегда так делала, когда хотела спрятаться от всего плохого.

Ее покровитель, занимавшийся контрабандой людей, удивился, так скоро увидев ее снова.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала она и рассказала ему свою историю.

Она предложила ему заплатить, когда доберется до Швеции. Когда она связалась с банком и попыталась получить доступ к своим счетам в надежде переслать деньги в Бангкок, то услышала в ответ, что ее банковские счета закрыты и она не может быть тем человеком, за которого пытается себя выдать. Но ее защитник согласился подождать с оплатой. Может, решил, что она разрабатывает новый, более перспективный проект, — во всяком случае, он загорелся идеей помочь ей.

Но единственной ее мыслью было попасть домой. Любой ценой. Потому что, даже связав все произошедшее со своими попытками расследования, она догадывалась, что в действительности все совсем не так просто. Правда, вероятно, находится гораздо ближе к ней и ее семье, и мотивы, вероятно, тут личные.

Она уснула на кровати и проснулась, лишь когда стемнело.

Но кошмар продолжался.

Стокгольм

Он ждал их в условленном месте в нескольких сотнях метров от огромного мяча для гольфа, который назывался Глобен и так красиво подсвечивался ночью. Он от всей души улыбался. Сердце бешено колотилось, кровь наполнял адреналин, и все виделось гораздо отчетливее. Он наконец достиг цели. Его скитания подошли к концу, и оставалось произвести последний платеж. Он с облегчением глядел на ясное звездное небо и чувствовал, как сжало голову. Счастье причиняет боль, когда оно такое огромное.

Черный легковой автомобиль неизвестной ему марки подъехал к тротуару, где он стоял. Опустилось стекло, кто-то знаком указал ему положить похищенное в багажник и сесть на заднее сиденье справа. Он немедленно сделал так, как ему приказали, и открыл заднюю дверь. С другой стороны сидела женщина, которая встретила его на станции. Она не повела бровью, когда он сел в машину.

Они ехали через холодный зимний Стокгольм, купавшийся в лунном свете. Он был почти уверен, что на этот раз они ехали в северном направлении. Добыча лежала в багажнике в черном мешке. Они, должно быть, доверяют ему, потому что даже не проверили, не надул ли он их.

Доверие в их команде было взаимным. Поэтому он не чувствовал никакого беспокойства во время их короткой поездки. Они съехали с шоссе, местность напоминала лесопарк. Толком не разглядеть — ночь была слишком темной, несмотря на луну.

Когда ему велели выйти из машины, он сделал, как велено. Мужчина, сидевший рядом с водителем, тоже вышел наружу. Это был тот тип с обезображенным лицом. Двигатель продолжал работать.

Мужчина молча показал в сторону темного парка. Али последовал взглядом за движением его руки, и ему показалось, что он увидел кого-то среди деревьев. Кого-то, кто стоял и махал рукой. Из тени вышел человек. Это был тот самый мужчина, который говорил по-арабски.

Он удивился, что завершение сделки происходит в пустынном лесопарке посреди ночи. Может быть, потому, что договор их слишком непростой и его нельзя обсуждать на людях. Твердым шагом он пошел навстречу мужчине, знавшему арабский. Следом, на два шага сзади, шел мужчина с обезображенным лицом.

— Как я понял, сегодня все прошло хорошо, — сказал мужчина, знавший арабский, когда они встретились.

Он улыбнулся Али, который сиял от восторга.

— Все прошло просто отлично, — подтвердил он с задором пятилетнего мальчишки.

— Ты хороший стрелок, — подчеркнул мужчина. — Другие промахнулись бы по мишени, двигающейся так быстро.

Али невольно потянулся.

— Я слишком много лет упражнялся.

Мужчина довольно кивнул.

— Мы знали это и поэтому выбрали тебя.

Казалось, он раздумывает над тем, что сказать дальше.

— Пойдем, — сказал он и кивнул в сторону рощи, где снег сверкал между частых стволов.

Али заколебался.

— Пойдем, — повторил мужчина. — Осталась лишь одна маленькая деталь.

Он тепло улыбнулся, и Али снова почувствовал себя в безопасности.

— Когда я смогу воссоединиться с моей семьей? — спросил он, входя в рощу.

— Очень, очень скоро, — ответил мужчина и обернулся.

Через секунду раздался выстрел и завершил путешествие Али.

Понедельник, 3 марта 2008

Когда Фредрика Бергман в понедельник пришла на работу, в коридоре следственной группы бурлила жизнь. Эллен Линд широко улыбнулась коллеге:

— Прекрасно выглядишь! Лучше со сном?

Фредрика кивнула, просияв, а потом смутившись, сама не зная почему. Она и сама не знала, почему ей настолько лучше спалось. Быть может, семейный ужин в субботу подействовал на нее таким неожиданно благоприятным образом. А может, игра на скрипке тоже помогла. Начав, она уже не могла остановиться. Память сидела в пальцах, и Фредрика играла, хоть и фальшивя иногда, пьесу за пьесой.

Алекс, напротив, не выглядел особенно выспавшимся, когда открывал совещание в «Логове» небольшим докладом о том, что удалось выяснить за выходные.

«Он ведь тонет, а мы и пальцем не пошевелили, чтобы помочь ему», — подумала Фредрика.

Петер и Юар сели на максимальном расстоянии друг от друга. Группа, такая сплоченная вначале, грозила развалиться за несколько дней. С некоторым облегчением Фредрика отметила, что, по крайней мере, в этом конфликте она не виновата.

— Я проверил заявления Рагнара Винтермана о том, что Эрик Сунделиус получил два выговора и ранее обвинялся в убийстве. Это правда, — сказал Петер. — Вопрос только в том, что это значит в нашем контексте.

— А это должно что-то означать? — спросила Фредрика. — Какая нам разница, если психиатр Якоба Альбина в двух других случаях проводил неправильное лечение пациентов, закончившееся самоубийствами? Мы ведь все равно не считаем, будто Якоб Альбин застрелил жену и после застрелился сам.

— Нет, — с расстановкой произнес Алекс. — Мы так не считаем. — Но с другой стороны, что именно произошло, мы тоже не знаем.

Фредрика колебалась.

— Я поразмыслила немного о сестрах Альбин, — начала она. — Не совершаем ли мы ошибки, так сказать, рассматривая странности по отдельности…

Все вопросительно поглядели на нее, и Фредрика поспешно продолжила:

— Мы все время говорим о неясностях в расследовании как о вещах независимых. Все действительно выглядит, словно Якоб Альбин застрелил жену и себя, но тем не менее мы считаем, что это не так. Юханна Альбин куда-то пропала, но мы не знаем куда. Есть основания подозревать некоторые нестыковки и вокруг смерти Каролины Альбин, но и там мы не знаем ничего наверняка. — Фредрика набрала воздуха: — А что, если все тут взаимосвязано? Я только это хотела сказать.

Алекс подпер рукой подбородок, вдруг словно постарев на десяток лет.

— Значит, так, — начал он, — никто здесь не считает, что все эти вещи не имеют между собой ничего общего. Проблема скорее в том, что мы не знаем, как именно они взаимосвязаны. У тебя какие идеи?

— Я подумала, что, возможно, умерла не Каролина, — сказала Фредрика, поморщившись. — Понимаю, что это немного глупо звучит.

— Ее ведь опознала собственная сестра. — Петер поднял бровь. — И при ней были ее водительские права.

— А что, так сложно достать поддельные права, если очень надо? — возразила Фредрика. — И каков шанс, что врач заметит фальшивку? Каролина Альбин была опознана сестрой, которая как сквозь землю провалилась. А если допустить, что Каролина жива, то надо признаться, что и ее мы тоже не смогли найти. В этом все и дело, как мне видится. Почему она не дает о себе знать, несмотря на то что СМИ подняли такой шум?

В комнате стихло. Все видели утренние газеты — с передовицами во всю полосу, посвященными исключительно семье Альбин. На этот раз журналистам удалось раздобыть фотографии обеих дочерей.

«ГДЕ ЮХАННА АЛЬБИН?» — кричал один из заголовков, намекая, что и с ней что-то стряслось.

— Я понимаю, о чем ты, — ответил Алекс Фредрике. — Конечно, ты можешь быть права. Но причинами странностей могут быть и гораздо менее драматичные обстоятельства. Каролина Альбин не подает голоса, потому что она действительно мертва, а Юханна Альбин — потому что еще не знает, что произошло. Но я согласен, если она не объявится до середины недели, нам придется принимать меры.

— Вы считаете, с ней могло что-то случиться? — спросил Юар.

— Либо так, либо, как говорит Фредрика, у Юханны есть основания скрываться от полиции.

Он обернулся к Фредрике.

— Теперь о другом, — сказал он. — Ты очень правильно тогда заметила в связи с содержанием мейлов, что на Тони Свенссона, возможно, вышел кто-то, кто посылал угрозы с других компьютеров. Я переговорил с прокурором — мы можем снова задержать Свенссона. И я хочу, чтобы допрос вели Юар и Петер вместе. — Он поднял голову и свирепо взглянул на обоих. — Вместе, — повторил он. — Понятно?

Те кивнули.

— Фредрика позвонит в библиотеку в Фарсте, — продолжал Алекс. — Кроме того, я хочу, чтобы мы продолжали распутывать обстоятельства гибели Каролины Альбин. Узнайте, не объявился ли кто-нибудь, кто спрашивал о теле, его же хоронить надо. Может, у нее был парень, о котором мы ничего не слышали. Свяжитесь снова с больницей и ищите, ройте!

Фредрика кивнула, довольная.

Алекс оглядел свою группу чуть рассеянным взглядом.

— Вот, собственно, и все.

— А полицейский? — удивленно спросил Петер. — Мужик с Норрмальма, с которым говорил Тони Свенссон?

— Его я сам найду, — сказал Алекс. — Следующее совещание сегодня в четыре.

И тут в дверь громко постучали, и заглянул парень из следственного отдела городской полиции.

— Я только хотел сообщить информацию о Мухаммеде Абдулле, с которым вы с Фредрикой беседовали в Шерхольмене на прошлой неделе, — сказал он и посмотрел на Алекса.

— Ну и что? — ответил нетерпеливо Алекс.

— Он мертв, — сказал следователь. — Вышел вчера по делам и не вернулся. Жена позвонила в полицию вечером, но ей ничем не смогли помочь вплоть до сегодняшнего утра. Его нашли с простреленной головой на парковке недалеко от дома.

Ужас и горе охватили Фредрику. Мухаммед был так любезен, так шел им навстречу, хоть и чувствовал угрожавшую ему опасность. И вот его больше нет.

Алекс сглотнул.

— Черт, — тихо выругался он.

— Это еще не все, — сказал следователь. — Вчера вечером мужчина, совершавший пробежку вдоль залива Бруннсвикен, заметил в воде тело мужчины. Тело было невозможно опознать, но первые результаты экспертизы говорят, что его застрелили из того же оружия, что и Мухаммеда Абдуллу в Шерхольмене.


Для Алекса, лежавшего не смыкая глаз рядом с женой, ночь длилась бесконечно. Мысль о Лене жгла словно огонь. Он обещал себе попытаться поговорить с ней на выходных, но не смог. Или не посмел.

«А вдруг она больна? Вдруг это Альцгеймер? — переживал он. — Что мне тогда делать?»

Страх парализовал его. Вот бы она сама взяла и рассказала, что стряслось! Потому что у него не хватало духу, чтобы спросить самому.

Фредрика буквально ворвалась в дверь — сначала живот, а потом все остальное. Буквально за месяц до родов она словно ожила.

— Я только хотела сказать, что сейчас поеду в Дандерюд.

— Начало многообещающее, — отозвался Алекс.

— И еще я позвонила в библиотеку в Фарсте, — продолжала она, — они обещали перезвонить. У них нет сохраненных данных в компьютере, им надо посмотреть в журнале регистрации.

Парень из криминалистического отдела прервал их, постучав в дверь за спиной Фредрики.

— Да? — резко сказал Алекс.

— Мы тут кое-что нашли, когда занимались абонентским договором супругов Альбин.

— Гм?

— Письменное заявление с просьбой отключить домашний телефон Якоба и Марьи Альбин было послано в «Телию» за неделю до убийства, и по документам договор телефонного обслуживания должен был быть расторгнут во вторник двадцать шестого февраля, то есть в тот день, когда они погибли.

— Кто подписал заявление? — спросил Алекс.

— Сам Якоб Альбин. Который, кроме того, расторг контракт и с мобильным провайдером, в день собственной смерти.

— А мобильный жены?

Техник-криминалист прокашлялся.

— Он был включен до утра среды, после этого абонент был отключен. Кем — непонятно.

— На него кто-нибудь звонил? — спросил Алекс.

Техник кивнул.

— С того момента, как мы изъяли телефон, мобильный оператор зарегистрировал только два входящих звонка: один с неизвестного номера в Бангкоке и один от прихожанина, который, по всей видимости, не знал, что она скончалась.

— В Бангкоке? — удивилась Фредрика.

— Да.

— Он отключил все свои телефоны, — медленно произнес Алекс. — Зачем он это сделал?

— Если это сделал он, — вставила Фредрика.

— Вот именно, если это сделал именно он…

— Что, по всей вероятности, не так, — продолжала она. — Скорее всего, это сделало лицо, немного погодя отключившее номер Марьи.

— Отключить чужой номер довольно просто, — добавил техник. — Контрольные вопросы, которые там задают, касаются простых вещей вроде идентификационного номера и домашнего адреса.

Алекс кивнул, насупив брови.

— Вопрос вот в чем, — нервно сказал он, — зачем, черт возьми, это было так важно? Зачем понадобилось отключать их телефоны?

Техник откланялся, по коридору прошел уборщик. Фредрика кивком разрешила ему убраться у нее в кабинете.

Алекс взял рапорт о двух вчерашних огнестрелах, приведших к смерти двоих людей. Мужчина, найденный в Бруннсвикене, скончался, вероятно, за час до того, как его нашел бегун. Наверняка убийца не предполагал, что кто-нибудь станет в полночь совершать пробежки по парку Хага, и не рассчитывал, что тело найдут так скоро. Что касалось Мухаммеда Абдуллы, он скончался двумя часами раньше мужчины в Хаге.

«То же оружие, тот же исполнитель? — думал Алекс. — Убийца по вызову?»

Фредрика словно прочитала его мысли:

— Думаю, мы можем исходить из того, что это одно и то же лицо в обоих случаях.

Алекс ждал.

— А связь с Якобом Альбином? Если она есть?

— Да, наверное, она все же имеется, — сказала Фредрика, раздумывая.

Потом предположила:

— По-моему, их убрали как свидетелей. Вот вам и связь.

Алекс вытаращил глаза:

— Но зачем?

— Вот этого я тоже никак не пойму, — грустно ответила Фредрика. — Мухаммед Абдулла нам ясно дал понять, когда мы с ним встречались, что боится за свою жизнь, и вот теперь мы видим, что у него были для этого причины. Якоб Альбин тоже имел основания бояться, но вопрос в том, понимал ли это он сам.

— Именно, — согласился Алекс. — И почему Мухаммед Абдулла так страшно боялся? А потому, что, во-первых, считал, что ему стала известна некая деликатная информация, а во-вторых, опасался, что полиция начнет расследовать его контакты с нелегальными перевозчиками беженцев.

— А деликатная информация касалась новой сети нелегальных перевозчиков, и он успел сообщить ее Якобу, — добавила Фредрика.

— Якоба в одном из писем настойчиво убеждали прекратить поиски. Означает ли это, что он активно искал сведения, которые для него не предназначались?

— Логично.

— Но можно ли считать это связью? — усомнился Алекс. — Ведь для беженцев сам по себе факт существования лучшей и менее затратной альтернативы продажным полубандитам — это хорошо.

— Конечно, — согласилась Фредрика, — было бы весьма странно, если люди, которые перевозят беженцев на таких щадящих условиях, одновременно были бы замешаны в убийстве пастора.

Уборщик закончил и деликатно помахал рукой Фредрике, когда проходил мимо кабинета Алекса. В этот момент ее осенило.

— Мужчина, сбитый машиной у университета, — сказала она.

— Налетчик, которого убили? — спросил Алекс.

— Именно, — сказала она. — Ведь, как говорил Мухаммед, он попал в Швецию этим «новым» путем, и резонно предположить, что он понял, как работает организация. И его тоже убили.

На лице Алекса было написано недоумение.

— А мужчина из парка Хага? — спросил он.

— Не знаю, — отозвалась Фредрика, почувствовав, как участился пульс. — Но во всей этой истории есть что-то очень… близкое… И все же я никак не возьму в толк, что именно.

Алекс поднялся и посмотрел на часы.

— Я попытаюсь разыскать коллегу с Норрмальма, который общался с Тони Свенссоном, — решительно сказал он. — Надеюсь, из угрозыска сегодня придет дополнительная информация об этих новых убийствах. А ты постарайся разузнать как можно больше о смерти Каролины Альбин.

— Хорошо, сейчас же возьмусь за дело, — решительно ответила Фредрика и неожиданно легко спорхнула со стула.

Лицо Алекса расплылось в улыбке. Фредрика Бергман вернулась — такая, какой он знал ее с самого начала.

* * *

Уже второй раз за короткое время Тони Свенссона забирала на допрос полиция. На этот раз он менее был склонен сотрудничать и злобно смотрел на Петера Рюда и Юара Салина, когда они вошли в комнату для допросов.

— Я уже все сказал, — рычал он, — слышите? Ни слова больше не дождетесь!

Он опустился на стул, сложив руки на груди, и смотрел на них мрачным взглядом.

За маской силы и высокомерия Петер увидел другое: страх. Он надеялся, это не укроется и от этого бездаря Юара.

Петер был доволен: неделя начиналась что надо. Он любил, когда на работе наступал аврал — тогда не оставалось времени думать о грызущих его исподволь личных проблемах. В связи с последними событиями ему даже дали отсрочку от беседы с психологом в полицейской медчасти.

— Займемся этим, когда будет время, — разрешил Алекс и пообещал позвонить в кадры Маргарете Берлин.

Поэтому Петер смог полностью сосредоточиться на Тони Свенссоне.

— У нас просто есть несколько дополнительных вопросов, — скромно сказал он.

Тони Свенссон все еще выглядел взбешенным.

— Я ничего не скажу, — прошипел он.

«Ну да! — заметил Петер про себя. — У тебя же рот не закрывается».

— У вас на это есть какие-то особые причины? — осведомился Юар.

«Он понял, — обрадовался Петер. — Только бы снова мне тут все не завалил».

— Причины для чего? — процедил сквозь зубы Тони Свенссон.

Очевидно, желание вести диалог у него все же присутствовало, но хотелось гарантий.

— Есть ли какая-то причина, по которой ты не можешь говорить с нами? — медленно проговорил Юар.

Реакции не последовало — даже на переход на «ты». Тони Свенссон молчал.

— Я думаю, дело было вот как, — сказал Юар и наклонился над столом. — Когда ты в последний раз был здесь, ты чувствовал себя спокойно и уверенно, потому что знал: мы собираемся тут обсуждать только твой конфликт с Якобом Альбином, а с этим, ты знал, все чисто. Ведь это не ты посылал те последние сообщения и не сомневался: рано или поздно нам это станет известно.

Юар сделал паузу, пытаясь понять, достиг ли он цели.

— Но на этот раз ты опасаешься, вдруг мы захотим поговорить о других делах, и тебе известно так же хорошо, как и нам, что таких дел не так уж много.

Он снова откинулся на спинку стула, словно символически давая слово Тони Свенссону. Но Тони молчал, и лицо его сделалось непроницаемым.

— Мы полагаем, что ты ходил к Якобу Альбину не потому, что он вмешался в твои дела, а потому, что тебе это поручили, — медленно произнес Петер. — Единственное, что мы хотим знать: кто этот человек и что ты должен был сделать или сказать. — Ловя взгляд Тони Свенссона, он смахнул ладонью со стола невидимую пыль. — Якоб Альбин и его супруга были найдены с простреленными головами, — отчетливо проговорил он, понизив голос для большей доверительности. — Нам с коллегой будет крайне сложно не привлечь тебя по этому делу в качестве подозреваемого в подготовке убийства, если ты не дашь нам веских оснований этого не делать.

Тони Свенссон молчал, и его адвокат осторожно положил ему на руку свою ладонь. Тони стремительно отдернул руку.

«Дело дрянь, — подумал Петер. — Его, должно быть, запугали до смерти. Он больше боится встречи со своими заказчиками, чем срока за подготовку убийства».

— Чем тебе пригрозили, если ты расскажешь о них? — спросил Юар, словно прочел мысли Петера. — Тебя запугали, сказали, что заставят замолчать? Или только пообещали избить до полусмерти?

Все равно никакого ответа. Но теперь Петер видел, как на скулах у Тони заходили желваки.

— Я видел в твоих документах, что у тебя есть дочь, — начал он.

Чем вызвал недвусмысленную реакцию.

— Не смей ее трогать! — заорал Тони Свенссон и вскочил с места. — Не смей!

Юар и Петер остались сидеть.

— Сядь, пожалуйста, — мягко попросил Юар.

Петер посмотрел Тони в глаза.

— Они сказали, что возьмутся за нее? — спросил он. — Пообещали, что сделают что-то с ней, если ты проболтаешься?

Тони Свенссон обмяк, словно проколотый воздушный шарик. Не глядя ни на кого из присутствующих, он оперся локтями о стол и уронил голову на руки.

— Это так, Тони? — спросил Юар.

И получил наконец безмолвный кивок в ответ.

Петер с облегчением вздохнул.

— Мы можем ей помочь, Тони, — произнес он. — Мы можем помочь вам обоим. Только если ты будешь говорить с нами…

— Да ни хрена вы не можете, — хрипло сказал Тони. — И нечего гнать, что вы можете хоть кого-то из нас от них защитить. Дохлый номер.

Петер и Юар посмотрели друг на друга — впервые за все время допроса.

— Нет, можем, — твердо сказал Петер, — и к тому же можем это сделать хорошо. Лучше, чем ты.

Тони Свенссон устало засмеялся.

— Ну, если ты и сам веришь в эту пургу, значит, вообще не догоняешь, в чем фишка, — сказал он сквозь стиснутые зубы. — Моя единственная защита, мой единственный шанс не откинуть коньки и уберечь дочь — это не трепаться тут с вами. Понял, да? Если ты правда хочешь мне помочь, то выпусти меня отсюда на фиг, раз и навсегда!

Стул чуть скрежетнул по полу — адвокат шевельнулся.

— Нам нужно всего лишь имя, — сказал Юар. — Это все, остальное мы сделаем сами.

— Да если я назову вам эту паскуду, то не останется ничего «остального»! — заорал Тони Свенссон. — Да и не знаю я никакого имени, видел одну-единственную уродскую рожу.

— Этого будет достаточно, — сказал Петер, — в таком случае ты можешь его, по крайней мере, опознать. Мы покажем тебе фотографии, и если ты его узнаешь…

Хохот Тони Свенссона эхом раскатился между холодных стен.

— Покажем фотографии, — удрученно повторил он. — Ну вы и тупые, вы сами-то хоть въехали, что несете? Тот, кого вы ищете, совсем не такой, как я, бараны!

Петер наклонился вперед.

— А где нам его найти? — напряженно сказал он.

— Больше слова от меня не услышите. — Тони Свенссон сжал губы.

Петер заколебался.

— Хорошо, расскажи о твоем задании.

Тони Свенссон молчал.

— Если не хочешь говорить о заказчике, расскажи хоть в общих чертах, что он тебе поручил.

Повисло молчание: Тони размышлял над предложением Петера.

— Мне нужно было прекратить слать мейлы, — тихо сказал он. — Мне это ничего не стоило, потому что там уже и так все было на мази. Мне осталось провернуть только одну штуку.

Он колебался.

— Надо было поехать к священнику и позвонить в дверь. И передать конверт.

— Ты знаешь, что было в конверте? — задал вопрос Юар.

Тони Свенссон покачал головой. Выглядел он жалко и потерянно.

— Нет, но важно было передать его именно в тот день.

— И Якоб взял его, когда ты позвонил?

— Да. Он удивился, когда увидел меня, но потом вроде понял, что это не связано с Ронни Бергом.

Юар осторожно барабанил пальцами по столу.

— Он прочитал письмо, пока ты стоял там?

Тони ухмыльнулся.

— Да, прочитал. Он взбесился, сказал передать тем, кто меня послал, поостеречься угрожать ему. Он заявил, что сожжет письмо, когда я уйду.

— Что ты получил за услуги? — спросил Юар.

Тони Свенссон посмотрел ему прямо в глаза.

— Я остался жив, — сказал он. — И если мне повезет и я буду правильно себя вести, моя дочь тоже останется в живых.

— В противном случае они угрожали, что займутся ею? — медленно произнес Петер.

Тони Свенссон кивнул, глаза у него блестели.

Юар лихорадочно думал, затем выпрямился на стуле.

— Значит, она у них, — сказал он чуть ли не с восхищением. — Они взяли ее как гарантию, что ты выполнишь твою часть операции.

Петер уставился на Юара, а потом на Тони Свенссона.

— Это правда? — спросил он.

— Да, — тихо сказал он. — И я не знаю, что будет, когда они узнают, что я снова побывал здесь.


Когда допрос Тони Свенссона завершился, Петер и Юар попросили его подождать несколько минут, пообещав вскоре отпустить домой.

— Вроде он не блефует, — произнес Петер, как только они остались одни.

Ненависть к коллеге никуда не делась, она по-прежнему владела им, мешая ясно мыслить. Лишь болезнь сына и то, что он провел с Ильвой вечер субботы и почти все воскресенье, несколько смягчили его.

— Нам важно держаться друг друга в трудные моменты, — сказал он, когда она вернулась из больницы, а он готовил им обоим ужин на кухне.

Словно они семья. Словно по-настоящему принадлежат друг другу.

Ильва не возражала, и впервые за долгое, долгое время они провели спокойный вечер вдвоем. Он спрашивал ее о работе, и она отвечала, что теперь ей там намного лучше. Петер очень обрадовался, но не нашел в себе сил признаться в том, как обстоят дела у него самого: не привык быть хуже ее хоть в чем-то.

Голос Юара вернул его к реальности.

— Я тоже не думаю, что он блефует, и считаю, нам следует серьезно отнестись к этим угрозам, но…

— Что — но? — раздраженно спросил Петер.

— Я не уверен, что его дочь у них, как он утверждает.

— Зато я уверен, — не раздумывая выпалил Петер.

Чем опять дал преимущество Юару.

— Серьезно? Подумай хорошенько, Петер. Зачем им брать на себя такой риск — а это большой риск — захватывать в заложники его дочь? Они же не смогут ее просто так отпустить, ведь она сумеет опознать их всех. Значит, им придется убить ее и стать детоубийцами. А между обычными бандитами и убийцами детей все-таки есть некоторая разница.

— Они не производят впечатления обычных бандитов.

— Верно. Что делает этот вариант еще менее вероятным. Они слишком умны, чтобы связываться с маленькими детьми. Но я ни на секунду не сомневаюсь, что они угрожали сделать это. Но это уже другой разговор.

— Значит, по-твоему, Тони Свенссон лжет, будто его дочь похитили, просто чтобы мы от него немного отстали?

— Именно так. И чтобы мы держались от него подальше.

Петер думал.

— Тот еще вариантик. В смысле держаться подальше от него.

— Согласен, — сказал Юар с напряженным лицом. — Поэтому я предлагаю тебе пойти закончить допрос и подготовить все бумаги, а я поднимусь в отдел и оформлю приказ о взятии парня под наблюдение с того момента, как он выйдет из здания. Думаю, он сразу же поедет домой к дочери проверить, все ли в порядке. И не удивлюсь, если он после этого сообщит своим тузам, что все спокойно и что он не сказал нам ничего серьезного.

Петер успокоился. Телефон Тони Свенссона уже был поставлен на прослушку. Возможно, до конца дня удастся выяснить имена давящих на Тони людей.

* * *

Уже гораздо реже, но все же иногда случалось, что Спенсер Лагергрен и его жена Эва встречались в обеденный перерыв и вместе готовили обед. Почему такая идея пришла в голову Эве именно в этот день, Спенсер не мог понять, но знал, что лучше пойти ей навстречу.

Едва он открыл дверь, придя с работы, как запах еды ударил ему в нос.

— Ты уже начала, — только и сказал он, выйдя на кухню через пару минут.

— Конечно, — ответила Эва. — Не могла же я тебя дожидаться.

Спенсер прекрасно знал, что его любовница Фредрика Бергман не понимает его взаимоотношений с супругой, да сам он порой тоже их не понимал. Ощущение полной абсурдности этих отношений, усилившееся теперь, когда другая женщина ждала от него ребенка, делалось все невыносимее. С другой стороны, он не мог не рассказать Эве о взятых на себя обязательствах и грядущих изменениях в его жизни. Оба уже давно привыкли, несмотря на брак, иметь романы на стороне, но только Спенсер в конечном итоге предпочел встречаться с одной и той же женщиной. Он знал, что это раздражает жену, которой так и не удалось превратить ни одно из своих приключений в серьезные отношения. С другой стороны, его бесили ее бесчисленные любовники, порой совсем мальчишки. Словно у него было право возражать против ее выбора мужчин.

— Мы едва виделись на выходных, — произнесла Эва почти бодрым голосом, — и я решила, что будет здорово провести немного времени друг с другом за обедом.

Баранина и картофельный гратен в духовке, большая миска салата на столе. В его голове пронеслась мысль: можно ли все это есть? И почему жена держится так странно?

— Ты старалась, как я посмотрю, — сказал он и подошел к холодильнику, чтобы выбрать напиток к обеду.

— Иногда приходится стараться, дорогой, — едко сказала она, — иначе можно все сразу к чертям послать.

Он замер: за все тридцать лет брака он не мог насчитать и пяти случаев, когда она так выражалась. Но от комментариев воздержался.

— Или как? — с вызовом продолжала она.

— Конечно, — согласился он беспрекословно, не понимая, куда она клонит.

Длинными пальцами она взяла бутылку с бальзамическим уксусом. Салат без заправки не салат.

— Как прошли выходные? — спросила она и с громким стуком поставила бутылку на стол.

Жест был слишком красноречив, чтобы не понять: что-то не так. Спенсер медленно прикрыл дверцу холодильника, обернулся и увидел Эву по другую сторону кухонного стола.

Она всегда была красавицей. Худенькой и элегантной. Она все еще хорошо выглядела. Пышные волосы были зачесаны назад, уложенные очень просто, но безупречно. Как всегда, одна прядка, выбившись из прически, падала ей на щеку. Большие зеленые глаза, как океаны, зрачки, как пустынные острова. Высокие скулы и полные губы. Другими словами, она была адски привлекательной тюремщицей.

Спенсер подавил вздох. Потому что, к сожалению, именно ею она была и оставалась последние двадцать лет. Его тюремщица, его крест.

Он встретился с ней взглядом и невольно вздрогнул. Тюремщица плакала. Боже, когда же это было в последний раз? Пять лет назад, когда у ее отца случился инфаркт? Этого старого хрыча, которому сейчас восемьдесят пять и который, как назло, здоров как бык, так что свет в конце туннеля Спенсеру пока что не маячил? Впрочем, было бы наивно полагать, что смерть старикашки означала бы освобождение. Этот старый черт вернется даже из преисподней.

— Ты должен сообщать мне, что происходит, Спенсер, — тихо сказала она, — ты не можешь держать меня в неведении.

Спенсер, нахмурившись, приготовился к обороне.

— Я от тебя ничего не таю, — сказал он. — Я рассказал тебе о Фредрике и о ребенке.

Она рассмеялась.

— Боже мой, Спенсер, ты отсутствовал практически все выходные, не сказав, куда собираешься.

«Я и не знал, что тебя это волнует», — устало подумал он.

А вслух сказал:

— Возможно, так получилось, но я этого не хотел. — Он откашлялся. — Я уже говорил, что беременность Фредрики протекает нелегко, и поэтому…

— А что потом? — перебила его Эва. — Ты вообще об этом подумал? Ты будешь брать ребенка через выходные или через неделю или как ты там планируешь? Ты потащишь его с собой, когда мы пойдем на обед к друзьям, — и как ты в таком случае будешь представлять его?

Она покачала головой и встала проверить мясо и гратен.

— Мне казалось, что мы уже говорили об этом, — сказал Спенсер и сам услышал, насколько жалко прозвучали его слова.

Эва с треском захлопнула дверцу духовки.

— Ты говорил об этом. А не мы. — И, помедлив, добавила: — Если это «мы» еще существует.

Когда он открыл было рот, чтобы ответить, она подняла указательный палец и поднесла к губам.

— То, что и ты и я уже давно поняли, что должны встречаться с другими, чтобы нормально себя чувствовать, — с этим я смирилась, — сказала она глухим голосом. — Но то, что ты решаешься завести семью с другой женщиной…

Она прижала ладонь ко рту, и впервые за многие годы ему захотелось обнять ее.

— Как так вышло, Спенсер? — плакала она. — Как мы могли застрять в этих отношениях, когда ни ты, ни я им не рады, когда мы не можем любить друг друга?

Во рту у него пересохло.

Она, очевидно, не имела ни малейшего понятия о том, что устроил ее отец.

«А стоит ли мне продолжать об этом беспокоиться? — спросил себя Спенсер. — Хуже, чем вот это, все равно уже быть не может!»

* * *

Фредрика Бергман втиснулась за руль и поехала в Дандерюдскую больницу. Все выходные дело словно бы медленно закипало под крышкой, чтобы взорваться к понедельнику. Два новых трупа, из которых один напрямую связан со смертью супругов Альбин. Предполагаемый убийца, оказавшийся, по мнению Петера и Юара, скорее ключевым свидетелем. Психиатр, уверяющий полицию, будто его пациент никак не мог покончить с собой, притом именно этот врач уже несколько раз ошибся в аналогичных прогнозах. И наконец, два священника, Свен Юнг и Рагнар Винтерман, знавшие Якоба Альбина, как видно, с настолько разных сторон, что оценки и мнения обоих оказались прямо противоположными.

Когда Фредрика и Алекс, уехав из дома четы Юнг в выходные, сравнили сведения, полученные в результате их бесед, то поняли, что Элси оказалась безусловно более разговорчивой, нежели ее супруг. Свен, к примеру, не проронил ни слова о том, что у их сына у самого имелись проблемы с наркотиками и что Каролина Альбин была вместе с ним на протяжении нескольких лет. Позднее в течение дня Алекс позвонил Юнгу и спросил напрямую, почему он утаил от полиции эти сведения. В ответ тот сказал:

— Потому что мне бесконечно стыдно, что я не состоялся как отец. И сейчас мне еще более стыдно, поскольку, промолчав, я втоптал в грязь имя Каролины.

Фредрика сумела выяснить имя их сына и нашла его контактную информацию, но поняла, что особо рассчитывать не на что: парень отправлен на принудительное лечение и в настоящий момент не может быть допрошен на основании закона об охране здоровья наркозависимых. По словам Элси, он находится на лечении в исправительно-реабилитационном центре около Стокгольма, отказывается сотрудничать с персоналом и утратил контакт с внешним миром. Видимо, его последняя передозировка стала причиной органического поражения мозга, но врачи не были на сто процентов уверены. Поэтому Фредрика сразу же вычеркнула его из списка возможных свидетелей.

Так как Дандерюдская больница была именно той клиникой, в которой Фредрике весной предстояло рожать своего первенца, то, входя туда, она ощутила приятное волнение. Но больничный запах вернул ее на землю. Ну почему во всех медицинских учреждениях так отвратительно пахнет? Словно сама смерть пролезла через вентиляционную систему и дышит оттуда на каждого входящего.

Мобильник пискнул в кармане, и Фредрика достала его. Эсэмэска от мамы, передававшей привет от себя и от отца и благодарившей за приятно проведенный вечер со Спенсером.

Смутившись, она снова сунула телефон в карман. Мама ведь совершенно не обязана понимать или принимать стиль жизни дочери. Хотя, конечно, хорошо, что все получилось именно так. После выходных стало как-то проще и одновременно бесконечно сложнее. Ее родители были не так уж не правы, беспокоясь, как она управится в одиночку, когда ребенок родится. В материальном плане Спенсер, конечно, будет помогать ей, насколько сможет, но что до плана практического и эмоционального, то Фредрика знал: тут ее ждет не одно разочарование. Вить гнездо с мужчиной под шестьдесят, к тому же женатым и никогда до этого не бывавшим отцом, — идея, по-видимому, и правда не самая блестящая.

Йоран Альгрен, дежуривший, когда поступила Каролина Альбин, с которым Фредрика ранее разговаривала по телефону, принял ее у себя в кабинете. «Симпатичный какой», — отметила про себя Фредрика и поймала себя на том, что улыбнулась немного шире, чем обычно. Более того, он так же тепло улыбнулся в ответ, окинув ее сверху вниз проницательным взглядом серых, как гранит, глаз. Ему было явно за пятьдесят, но не больше пятидесяти пяти.

— Каролина Альбин, — произнесла она, пытаясь придать голосу деловитую интонацию, чтобы загладить свое невольное кокетство. — Вы были на месте, когда ее доставили на «скорой».

Врач кивнул:

— Конечно. Но, боюсь, не смогу сообщить вам больше того, что уже сообщил вам, когда мы разговаривали.

— Появились новые детали, усложняющие ситуацию, — объяснила Фредрика, сдвинув брови. — Слишком много людей, близких Каролине, свидетельствуют, что она никогда в жизни не употребляла наркотиков.

Йоран Альгрен развел руками.

— Я исхожу только из того, что видел и задокументировал сам, — ответил он снисходительно. — Погибшая — молодая женщина, чей организм был полностью разрушен. Исколотая, испитая и с телесными повреждениями, говорящими о длительной наркозависимости.

— Хорошо, — согласилась Фредрика и открыла сумочку. — Так, на всякий случай.

Она вынула две фотографии.

— Вот эта женщина приехала на «скорой» и представилась сестрой умершей?

— Да, — уверенно сказал Йоран Альгрен.

Фредрика с облегчением убрала снимок Юханны Альбин обратно в сумку.

— А вот это, — показала она другую фотографию, — это та женщина-наркоманка, скончавшаяся из-за передозировки? Опознанная своей сестрой как Каролина Альбин?

Врач взял снимок и попятился назад.

— Не может быть, — пробормотал он.

— Простите? — спросила Фредрика, стараясь не выдать нетерпения.

Врач покачал головой.

— Нет, — сказал он ошарашенный. — Или… я не знаю.

— Что вы не знаете? — настойчиво спросила Фредрика и забрала назад фотографию.

— Я не уверен. Женщина на снимке, безусловно, похожа на ту, что умерла, но…

Врач растерянно вздохнул.

— Нет, это не одно и то же лицо, — признал он.

Фредрика вцепилась в свою записную книжку.

— Вы уверены?

— Нет, но я сегодня все проверю в течение дня. Со мной такого никогда не случалось. Мы следовали всем правилам, которые…

От нетерпения и волнения Фредрика перебила его.

— У женщины не было никаких других повреждений? — спросила она.

— Что вы имеете в виду?

— Телесных повреждений, указывающих на иную причину смерти?

— Нет, — ответил врач. — Я ознакомился с протоколом вскрытия и не нашел никаких отклонений, которые бы выбивались из нормальной картины в женском варианте.

«Нормальная картина в женском варианте», — Фредрика поежилась.

— Но конкретной причиной смерти послужила передозировка героина?

— Да, если описать это простыми словами.

— И инъекция была сделана ею самой у себя в квартире?

Йоран Альгрен уставился на нее.

— Мне это неизвестно. Знаю только, что она поступила в больницу на «скорой» и что сестра нашла ее в квартире. Где именно женщина ввела себе наркотик, для проведения лечения нерелевантно.

Конечно, это правда, понимала Фредрика, но полицейские, приехавшие в больницу, должны были бы заинтересоваться данным случаем. Это их задача, а не больницы — выяснить, нет ли основания подозревать преступление. Интересно, что вообще было сделано для выяснения обстоятельств смерти Каролины Альбин?

— Мог ли кто-то другой ввести ей наркотик? — с подозрением в голосе спросила Фредрика.

— Да, в теории это возможно, — выжидательным тоном сказал Йоран Альгрен. — Но зачем?

Потому что она должна была исчезнуть.

Слишком много времени уже упущено — это было ясно.

— Я попрошу вас сделать анализ ДНК Каролины Альбин. Я хочу быть абсолютно уверена, что именно она, и никто другой, умерла здесь десять дней тому назад.

— Мы, конечно, позаботимся об этом, — поторопился доктор с ответом. — Но у нас должен быть материал ДНК для сравнения.

— Начните с того, что сравните ДНК этой женщины с ДНК родителей. Это будет несложно. Они находятся здесь же, в больнице.

* * *

Собираясь в отделение полиции Норрмальма, Алекс Рехт выглянул в окно и убедился, что погода лучше не стала. Выяснить, кем был полицейский, работавший в Норрмальме и фигурировавший в деле о смерти супругов Альбин, оказалось несложно. После пары звонков начальству Алекс уже знал, что упомянутый полицейский находится на рабочем месте и занят написанием рапорта.

— Задержите его там, — сказал Алекс. — Я уже в пути.

Дорога от штаб-квартиры его группы до отделения полиции Норрмальма была совсем недолгой. Они все размещались в Крунуберге, и через переходы, соединявшие различные корпуса, он быстро перемещался между разными мирами, даже не выходя наружу.

Позвонила Лена и сказала, что возвращается с работы и что ей нехорошо. Алекс почувствовал сначала беспокойство, а потом и раздражение. Что за привычка сообщать ему одно и ничего не говорить о другом? И что происходит с ним самим? Почему он продолжает молчать, день за днем?

Усилием воли он отогнал мысли о Лене. Надо быть здесь и сейчас. А сейчас он на работе.

Вигго Тувессон сидел у себя в кабинете, склонившись над клавиатурой компьютера. Алекс громко откашлялся и постучал о косяк двери. Вигго Тувессон обернулся не сразу, а когда обернулся и увидел Алекса, то просиял, словно увидел дорогого друга после долгой разлуки.

— Алекс Рехт, — произнес он так громко, что Алекс аж вздрогнул. — Чем обязан?

Алекс невольно уставился на лицо мужчины, спрашивая себя, за какие грехи тому досталось подобное уродство. Шрам тянулся от верхней губы через весь нос, а посреди искривленной переносицы виднелась вмятина.

«Боже праведный, — подумал Алекс, — неужели нельзя было сделать нормальную пластическую операцию?»

Чуть замявшись, Алекс сел на стул для посетителей. Сидящий нога на ногу, подперев рукой подбородок, Вигго Тувессон выглядел явным хозяином положения. Диспозиция ясная с самого начала — хоть Алекс и был старше по званию.

Алекс откашлялся, пытаясь помериться силой взгляда с безрадостными, но полными энергии глазами, которые зачарованно смотрели на него. Глазами чудовища.

— Вы были на месте, когда нашли Якоба и Марью Альбин на прошлой неделе, — сказал Алекс властным голосом, рассчитывая захватить инициативу.

— Да, — ответил Вигго Тувессон, ожидая продолжения.

— Вы встречались с кем-либо из них раньше?

Вопрос оказался неожиданным — выжидающее выражение лица сменилось удивленным.

— Нет, не припомню.

— Вы слышали о Якобе или Марье Альбин раньше? Я имею в виду, в ином контексте?

— Разумеется, я читал о Якобе Альбине в газетах, — медленно сказал Вигго. — Но, повторю, я никогда не встречался с ним лично.

— Значит, нет, — произнес Алекс так же медленно.

Вигго Тувессон повернулся на стуле и задел стол коленом. Лицо его скривилось от боли.

— Я слышал, расследование целиком поручено вашей группе, — произнес он.

— Да, — подтвердил Алекс, — так оно и есть. И именно поэтому я здесь.

— Буду рад помочь, — сказал Вигго и снова улыбнулся своей странной улыбкой.

— Были бы крайне признательны, — с деланой небрежностью отозвался Алекс. И продолжал: — Тони Свенссон. Знаете такого?

Полицейский кивнул.

— Если вы имеете в виду Тони Свенссона из «Сынов народа», то да.

— Можете рассказать откуда?

— Он проворачивал кое-какие делишки в моем районе. Так пересеклись наши пути.

— Что за дела?

Вигго Тувессон рассмеялся.

— Мы подозревали, что он с пацанами продает спиртное несовершеннолетним на Оденплан, но мы не могли ничего доказать.

Алекс припомнил, что где-то слышал об этом.

— Вы допрашивали его?

— Да, но он молчал как партизан. Только голову нам морочил. Он на удивление хорошо знает все законы и правила, умеет пройти по лезвию бритвы, так сказать.

«То же самое и в мейлах, — мрачно признался себе Алекс. — Тони точно знал, что именно писать, чтобы это не выглядело очевидной угрозой».

— Когда это было? — спросил он.

Вигго Тувессон пожал плечами.

— Точно не вспомню, но могу посмотреть, если нужно. С год назад.

Алекс задумчиво кивнул. Это совпадало с его данными.

— А потом? Вы общались?

Снова они встретились взглядами, словно пытаясь прочесть, что у собеседника на уме.

— Да, — сказал Вигго, — он пару раз звонил мне на служебный мобильник.

— Что он хотел, позвольте спросить?

— Сдать одного из своих друганов по шайке, который решил выйти из игры и пойти на дело в одиночку. Добросердечному Тони, видно, такое пришлось не по душе.

Руки Вигго Тувессона лежали на коленях.

— Как я понял, Тони Свенссон стал фигурантом расследования убийства Альбинов?

— Да, верно, — сказал Алекс. — Поэтому я хотел спросить, не известно ли вам о нем чего-нибудь интересного?

Объяснение было слишком уж надуманным и натянутым. Оба прекрасно понимали, что Алекс вышел на Вигго Тувессона, надеясь выяснить, зачем тот контактировал со Свенссоном. Но Вигго решил это игнорировать.

— Обещаю сообщить вам, если появится что-нибудь новое, но в настоящий момент вынужден вас разочаровать.

— Ничего, бывает, — отозвался Алекс и поднялся. — Спасибо, что уделили мне немного времени.

Он пожал руку Вигго Тувессону и зашагал к лифтам, чтобы спуститься в коридор между зданиями полицейского квартала. Он был не просто разочарован ответами Вигго. По показаниям Ронни Берга, с которым разговаривал Петер, полиции его сдал Якоб Альбин, а не Тони Свенссон. Речь ни о каком Вигго вообще не шла.

Алекс достал мобильный и позвонил Петеру.

— Ну как у вас там? Вы уже отпустили Тони Свенссона или успеете обсудить с ним еще одну деталь?

* * *

Когда Фредрика вернулась из Дандерюдской больницы, Алекс решил, что они вдвоем поедут к вдове Мухаммеда Абдуллы в Шерхольмен.

— Думаете, она захочет принять нас? — беспокойно спросила Фредрика. — Наверное, она винит нас в смерти мужа.

— Все равно нужно поехать туда, — сказал Алекс. — И я хотел бы, чтобы именно ты поехала со мной, потому что ты была там в последний раз.

Уже второй раз за короткий промежуток времени Алекс и Фредрика ехали домой к Мухаммеду Абдулле. Алекс был подавлен.

— Хорошо, что ты попросила сделать анализ ДНК. Когда придет предварительный ответ?

— Уже сегодня вечером они должны будут ответить, приходилась ли умершая женщина родственницей чете Альбин — собственно, этого должно хватить. Если нет, то можно попытаться найти ДНК Каролины у нее в квартире, чтобы было с чем сравнить. Но думаю, мы уже сейчас можем быть уверены, что анализы покажут: умершая женщина — не Каролина.

— Вот когда дурдом начнется, — пробурчал Алекс.

— Я разыскала полицейских, побывавших в больнице в связи со смертью Каролины. Они заявляют, что не видели оснований сомневаться в показаниях сестры и поэтому не предприняли никаких дальнейших действий, ограничившись опросом медицинского персонала и водителя «скорой». А поскольку вскрытие тоже ничего подозрительного не показало, то дело заводить не стали.

И Алекс, и Фредрика знали, что против названных аргументов возразить нечего. И все же досадно, что столько народу упустило такой важный факт.

— Нам нужно объявить в розыск их обеих, — сказала Фредрика, имея в виду Каролину и Юханну Альбин. — То, что Юханна сопровождала женщину в «скорой», подтвердилось. Но если она преднамеренно выдала постороннюю женщину за свою умершую сестру, то ей придется многое объяснить следствию.

Алекс улыбнулся:

— А на каком основании объявлять в розыск Каролину?

Фредрика засмеялась:

— Потому что мы беспокоимся за нее?

Алекс поймал себя на том, что смеется. Пока Петер и Юар друг друга на дух не переносят и пока Фредрика такая спокойная и отдохнувшая, он предпочитал ее общество мужской компании. Может, ему только кажется, но такое впечатление, что с беременностью к ней пришла некая гармония. Или ей приходится теперь больше думать о другом и стало не до ссор на работе.

Зазвонил телефон, это был Петер.

— Тони Свенссон взбеленился просто, когда я поставил его перед вашими новыми фактами, — бодро доложил он. — Он заявил, что никогда не звонил в полицию и не доносил о планах Ронни Берга.

— Ты ему веришь? — спросил Алекс.

— Без малейшего сомнения, — ответил Петер. — Но это не исключает, что они контактировали по другому поводу.

— В том, что они контактировали, никто не сомневается, — сказал Алекс. — Ты упомянул имя Вигго Тувессон? Спросил, знает ли он его?

— Нет, — ответил Петер. — Мне показалось излишним сливать это имя, ведь нам и так известно, что Тони угрожают, а мы не знаем, чем занимается этот полицейский. Я только спросил, есть ли у него знакомые в городской полиции, он сказал, что никого там не знает. Ни в полиции Норрмальма, ни где-нибудь еще.

— Отлично, — произнес Алекс, — отлично.

Закончив разговор, он повернулся к Фредрике:

— Вот черт. Видимо, этот полицейский все же замешан в каком-то грязном деле.


Как и догадывалась Фредрика, супруга Мухаммеда Али нисколько не обрадовалась их визиту. На этот раз им не предложили ни кофе, ни печенья, и кроме того, в квартире оказалось полно народу. Несколько минут заняли дипломатические реверансы, прежде чем Алексу и Фредрике удалось убедить женщину побеседовать с ними наедине в кухне.

Все ее движения выдавали крайнюю подозрительность и нежелание идти на контакт. Когда они сели за кухонный стол, Фредрика заметила, что глаза у женщины заплаканные, однако все время разговора она смогла держать себя в руках.

— Я говорила ему, чтоб он был осторожней, чтоб не разговаривал с вами, — говорила она дрожащим голосом. — Но он не послушал меня.

— Почему вы считали, что ему надо было проявлять осторожность? — спросила Фредрика.

— Юсеф ведь так и не доехал, — устало сказала она, упомянув мужчину, сбитого насмерть около университета. — Мы все ждали и ждали, но он так и не позвонил. Я тогда прямо нутром почувствовала: с той сетью, что помогла ему попасть сюда, что-то не то.

— Но у вашего супруга были ведь и собственные выходы на подобную организацию, — осторожно сказал Алекс.

— Выходы — да, но сам он никогда там не состоял, — твердо заверила его женщина. — Это было бы слишком рискованно.

— Он не упоминал со своими знакомыми эту так называемую новую сеть? — мягко спросила Фредрика.

Женщина покачала головой:

— Нет. Никогда. Юсеф ведь сказал, что все секретно. А когда он пропал, мы серьезно забеспокоились.

— Вам или вашему супругу когда-нибудь угрожали? — спросил Алекс.

— Нет, — тихо произнесла она. — По крайней мере, я ничего об этом не знала.

Алекс задумался. Якобу Альбину угрожали накануне убийства, кто-то, возможно, пытался с ним договориться. Но Мухаммеда Абдуллу застрелили без предупреждения фактически посреди улицы.

— Я просмотрела переписку мужа, в том числе электронную, — сказала женщина. — Там ничего нет.

— А его мобильный?

Жена покачала головой.

— Он был при нем, когда Мухаммед ушел из дома, и после этого я его не видела.

Алекс и Фредрика встревожились, так как среди личных вещей, которые были у Мухаммеда в момент смерти, мобильного полиция не обнаружила.

— Как получилось, что он ушел из дома вчера вечером? — спросила Фредрика.

— Ему позвонили, — ответила жена. — Мы сидели, смотрели телевизор. Разговор занял от силы полминуты, и после этого Мухаммед сказал, что ему надо выйти по делу.

— Он сказал, кто звонил?

— Нет, но тут нет ничего странного. Иногда звонил кто-нибудь из его знакомых и ему приходилось спешить на какую-нибудь встречу. Я никогда ничего не спрашивала. Ради детей. Лучше, чтобы в таких делах был замешан только один из нас.

Фредрика понимала вдову Мухаммеда как никто. Но исчезновение телефона не предвещало ничего хорошего. Они, конечно, всегда могут затребовать распечатку звонков, но если ему угрожали по СМС, то их без самого аппарата восстановить невозможно.

— Когда вы хватились мужа?

— Уже через час или два. Он никогда не уходил по делам так надолго.

— Вы сразу же позвонили в полицию?

— Да, но мне сказали, что он отсутствует слишком недолго, чтобы предпринимать какие-нибудь меры. После десяти вечера я вышла посмотреть, уехал он на машине или ушел пешком…

Она замолчала, мучительно сглотнув.

— Но вы не нашли его? — осторожно спросила Фредрика.

Вдова покачала головой.

— А ведь я была на улице, когда его убили.

Ее слова причиняли почти физическую боль, когда она продолжила:

— Я была там, когда его нашли сегодня утром. Он лежал ничком на снегу. Моей первой мыслью было, что он простудится.

Темные глаза женщины сверкали от слез, но она не плакала. Горе многолико. Иногда оно даже красит людей.


Петер Рюд так и сяк крутил свои заметки, сделанные в ходе последнего допроса Тони Свенссона. Мысли приходили и уходили, точно заблудившиеся гости.

Он растерянно грыз карандаш.

Неоспоримо то, что Тони Свенссон вместе с другими «Сынами народа» был вовлечен в конфликт с Якобом Альбином. Бесспорно и то, что этот конфликт разрешился, а лицом, действительно имевшим зуб на Якоба Альбина на момент смерти последнего, был на самом деле Ронни Берг, сидевший в изоляторе в Крунуберге. То есть у Ронни Берга на момент убийства имелось алиби, иными словами, что если он и был заказчиком, то должен был нанять исполнителя двойного убийства. А это выглядит маловероятно.

Одновременно с этим обнаружились странные обстоятельства смерти Каролины Альбин — смерти, предположительно ставшей причиной отчаянного поступка Якоба Альбина. И что им теперь делать, если выяснится, что погибшая женщина не Каролина?

Петер думал. Расследование исходило из некоторых базовых предположений: к примеру, что угрозы, посланные Якобу Альбину с почтового адреса Тони Свенссона, но с чужих компьютеров, напрямую связаны с убийством пастора.

«Так ли это на самом деле? — размышлял Петер. — А что, если это ложный след?»

Тогда остается третий вариант. Что это не самоубийство и не Тони Свенссон со своими «Сынами народа». И возможно, не тот другой человек, посылавший угрозы с адреса «Сынов народа».

Но такого не может быть. Должна существовать хоть какая-то связь между всем этим, пусть пока и непонятная.

По словам Фредрики, лицо, посылавшее последние сообщения Якобу Альбину, по всей видимости, обладало некоторыми познаниями по части религии. Во всяком случае, достаточными, чтобы намекнуть на библейских персонажей и тем привести адресата в смятение.

Связь с церковью?

У Петера заныло под ложечкой. Тогда при чем тут сбитый машиной у университета мужчина, который теперь, через убитого Мухаммеда Абдуллу, оказался не напрямую, но явно связан с гибелью супругов Альбин? Каково его место в общей картине?

Алекс вкратце пересказал Петеру и Юару догадки Фредрики: что убийство всех этих людей имело целью не дать им проговориться о какой-то весьма важной тайне. Классический мотив, но Петер никак не мог взять в толк, что это могла быть за тайна, из-за которой понадобилось лишать жизни нескольких человек.

Он решил отмотать пленку назад. В коридоре Юар с кем-то мелодично ворковал по телефону. Петер сжал руками виски, пытаясь привести мысли в порядок. Если только начать думать о Пие Норд, то можно сразу же на всем ставить крест. Он уставился в свои записи последнего допроса Тони Свенссона.

Взгляд задержался на одной-единственной строчке.

Тот, кого вы ищете, совсем не такой, как я, бараны!

Слова были реакцией на их предложение показать Тони фотографии, чтобы тот смог опознать на них человека, втянувшего его в заговор против Якоба Альбина. Что он имел в виду? Пульс у Петера участился. Тони Свенссон намекал полиции, что у них не может быть фотографии преступника, потому что он вообще неизвестен. Слова «не такой, как я» приобретали иной смысл, если дать волю воображению. Не такой, как я… но такой, как вы сами. Он это хотел сказать? Получается, в деле все же замешан полицейский.

И несколько священников.

Сложно представить себе категорию людей, имеющих меньше общего с Тони Свенссоном, чем священники и полицейские.

Петер открыл файл с распечаткой телефонных звонков. Тони Свенссон действительно трижды сам звонил Вигго Тувессону, но не наоборот. Кроме того, все звонки были сделаны после того, как Тони Свенссон прекратил посылать угрозы Якобу Альбину и этим занялся некто другой. Петер открыл новый список звонков, на сей раз входящих. Не могли ли Тони позвонить за этот период с другого номера, указывавшего хотя бы косвенно на инспектора Тувессона?

Сотрудник из их группы проделал солидную работу и выяснил, кому принадлежат наиболее часто встречающиеся номера. Но имелось большое количество номеров, привязанных к не подлежащим регистрации сим-картам с предоплатой, так что узнать, кто пользовался номером, было невозможно. За последний месяц у Тони Свенссона были телефонные контакты с пятнадцатью подобными номерами. Может, один из них принадлежал тому — или той, — кто вышел на него и принудил вести двойную игру? Может, священник, может, полицейский. Кто-то не такой, как Тони Свенссон.

Петер закрыл таблицу с телефонными номерами. Надо вернуться назад и начинать думать снова. В этот момент в дверь постучали. Петер не произнес ни слова, но метнул взгляд, полный раздражения.

— Звонил агент, — коротко доложил Юар. — Мы были правы, дочь Тони Свенссона свободна как птица. Он поехал прямиком к ее школе.

— Хорошо, — так же кратко ответил Петер.

— И еще он сделал два звонка, когда навещал дочь.

Петер напряженно ждал.

— Первый звонок — своей бывшей, матери девочки, а второй — на номер, привязанный к анонимной телефонной сим-карте с предоплатой.

Петер вздохнул. Куда ж еще?

— Но нам удалось узнать, где приблизительно находился владелец телефона и где, судя по телефонному трафику и соединениям с базовой станцией, он обретался в течение дня.

— Где же? — спросил Петер, не в силах скрыть любопытства.

— Здесь, на Кунгсхольмене. Поблизости от нашего квартала Крунуберг.

— Уж не в отделении ли полиции Норрмальма?

Юар улыбнулся.

— Сложно сказать, но все может быть.


На обратном пути из Шерхольмена у Фредрики появилась идея.

— А что, если заехать на Экерё посмотреть на дом дочек?

— Зачем? — удивился Алекс.

— Потому что я его не видела, — ответила Фредрика просто. — И потому что, мне кажется, если бы я там побывала, то смогла бы лучше понять Каролину и Юханну Альбин.

— Ты все-таки уверена, что обе они причастны к убийству родителей? — с любопытством спросил Алекс.

Фредрика положила обе руки на живот.

— Может быть, — только и ответила она.

Алекс позвонил прокурору и получил устное разрешение на повторное посещение дома. После они заехали в Управление забрать копию ключей, которую изготовили техники, когда были там в прошлый раз. Спустя полчаса Алекс уже парковался у дома на Экерё.

Выйдя из машины, он нахмурился.

— Здесь кто-то побывал, — сказал он, указывая на параллельные следы колес в подтаявшем снегу.

— Это не ваши следы? — удивилась Фредрика.

— Нет, они от другой машины, — ответил Алекс и начал фотографировать отпечатки протекторов камерой мобильного.

Фредрика огляделась вокруг, вдыхая прохладный воздух и наслаждаясь тишиной.

— Красиво здесь, — вырвалось у нее.

— Раньше наверняка еще красивее было, — отозвался Алекс, убирая телефон. — Раньше здесь был луг, — сказал он и показал на соседний дом. — Но муниципалитету конечно же надо было продать участок, вот тут и понастроили всего.

— Луг, — мечтательно повторила Фредрика. — Должно быть, здорово было вырасти в таком раю.

Алекс первым направился к дому по жесткому насту. Замок чуть скрежетнул, когда он повернул ключ, и дверь протестующе скрипнула.

— Добро пожаловать, заходи, — обратился он к Фредрике и пропустил ее вперед.

Входить в чужой дом — в этом есть что-то завораживающее. Фредрика успела поприсутствовать при нескольких обысках и ловила себя на фантазиях о жизни обитателей дома или квартиры. Счастливы они или несчастны? Бедны или богаты? В большинстве случаев причина визита полицейских именно к ним оказывалась очевидна. Вид жилья говорил о нищете или социальном неблагополучии, мебель и утварь покрывал толстый слой грязи.

Дом сестер Альбин выглядел совсем иначе. В нем присутствовало ощущение уюта, хоть и было видно, что в доме никто не проживал постоянно. Внимание Алекса привлекло что-то на кухне, а Фредрика тем временем осматривала комнаты дома, сначала на нижнем, а потом на верхнем этаже. Все кровати были застелены, но простыни под тяжелыми покрывалами затхло пахли сыростью. Платяные шкафы стояли пустые, если не считать нескольких комплектов спортивной одежды, все размера Якоба Альбина. Скромная обстановка комнат несла на себе отпечаток индивидуальности. Взгляд Фредрики привлек засушенный цветок в рамке, висевший на стене одной из комнат. Ей пришлось подойти поближе, чтобы рассмотреть его. Маргаритка, высушенная под прессом, настолько ветхая, что, казалось, готова рассыпаться в любой момент. В абсолютном одиночестве на совершенно пустой стене.

«Откуда она?» — задалась вопросом Фредрика и пошла дальше по дому.

Она рассматривала все семейные фотографии, развешанные по стенам и расставленные по полкам, вместе с детскими башмачками и игрушками, принадлежавшими девочкам, когда те были совсем маленькими. Как и ее коллеги, она подметила, что Юханна Альбин словно исчезла с фотографий. Сначала была, а потом исчезла.

«Не символично ли это? — спросила себя Фредрика. — Юханна Альбин словно стала менее дорогим членом семьи. В таком случае почему? Или она сама отреклась от них?»

Фредрика начала систематически просматривать фотографии. Сперва на верхнем, потом на нижнем этаже. Она снимала рамки со стен, вынимала снимки и рассматривала их оборотные стороны, чтобы проверить, нет ли на них даты или какой другой пометки. К своей радости, она обнаружила, что тот, кто повесил все фотографии, был человеком педантичным и подписал практически каждый снимок.

«Якоб, Марья, Каролина и Юханна, осень 85-го»

«Якоб и Юханна вытаскивают лодку, 89»

«Марья и Каролина, когда замерз колодец, 86»

Фредрика была так увлечена, что не услышала, как сзади подошел Алекс.

— Чем занимаешься? — спросил он.

Фредрика вздрогнула от неожиданности.

— Посмотри, — сказала она и подала ему одну из фотографий. — Кто-то подписал их.

Алекс с восхищением следил, как она длинными пальцами в тишине открывает рамку за рамкой. Когда она закончила, было совершенно не видно, что кто-то снимал, доставал из рамок, а затем снова развешивал все фотографии.

— В 1992 году что-то изменилось, — с уверенностью сказала Фредрика и отряхнула руки от пыли.

Она показала на один из портретов:

— Вот здесь. «Празднование Иванова дня, 1992 год». Здесь они его отмечали в последний раз.

Она рукой провела по верхнему ряду снимков.

— Они праздновали Иванов день непременно здесь, начиная с рождения Каролины. Складывается впечатление, что никого из посторонних никогда не было. Лишь Марья, Якоб и девочки.

Алекс снял фотографию со стены и задумался.

— По словам Элси и Свена Юнг, именно в это время Якоб перестал прятать беженцев.

— Именно, — вспомнила Фредрика. — Но мы так и не выяснили почему?

— Нет, — сказал Алекс, вешая фотографию на место.

Его беременная коллега снова подняла свой волшебный палец и показала:

— А вот здесь еще одно примечательное событие. То, о котором говорила Элси.

Алекс посмотрел на снимок.

— Это последняя фотография с Юханной, датирована 2004 годом, что похоже на правду. Семья Альбин что-то готовит на гриле в саду.

— Что произошло в 2004-м? — спросил Алекс.

— Якоб тогда завел разговор о том, чтобы снова начать прятать беженцев. Что, видимо, до крайности возмутило Юханну. После этого Свен и Якоб прервали отношения, так как Свен предложил Якобу попробовать зарабатывать деньги на своей деятельности.

— Боже ты мой, — ужаснулся Алекс. — Наживаться на человеческом горе, да как у него язык повернулся такое предложить?

Они ходили вдоль стен, и сосновый пол поскрипывал у них под ногами.

— Все началось здесь, с беженцев у него в подвале, — произнес Алекс хриплым голосом. — Но я все не могу понять как.

Фредрика поежилась.

— Нам нужно найти Юханну Альбин. Немедленно. Такое чувство, что времени у нас почти не осталось.

— У меня то же самое ощущение, — стиснув зубы, произнес Алекс. — Словно вот-вот рванет ядерный реактор, а мы и пальцем не шевелим, чтобы спасти положение.

Фредрика застегнула куртку, в которой ходила нараспашку по дому.

— Но теперь мы знаем как минимум, когда все началось, — сказала она. — Здесь распалась семья Альбин и орудие убийства было взято отсюда же. Все началось здесь в 1992 году.

* * *

Когда Алекс и Фредрика вернулись на Кунгсхольмен, уже смеркалось. Алекс много раз задавался вопросом, в чем смысл того, что большую часть года темнеет уже в три часа дня, зато летом, наоборот, постоянно светло. Что-то тут у жизни баланс не сходится, подозревал он.

Он созвал группу в «Логове», прежде чем всем разойтись по домам. Фредрика ускользнула, чтобы ответить на телефонный звонок.

— Если ни у кого нет возражений, то я хотел бы начать с того, что так называемый правый след в нашем расследовании рассосался, и эту версию можно закрыть, — заявил он.

Возражений не было.

— Единственным, что было ценного в правом следе и угрозах от Тони Свенссона и «Сынов нации», так это то, что о них узнали другие лица и эти другие впоследствии попытались использовать конфликт «Сынов нации» с Якобом Альбином, чтобы скрыть свои собственные преступления, — заявил Алекс.

Он хотел уже продолжать, когда распахнулась дверь и в комнату влетела довольная Фредрика.

— Говори, — приказал Алекс.

Петер выдвинул стул для Фредрики, рассчитывая, что она сядет рядом с ним, а не с Юаром.

Юар поджал губы, а Алекс подавил вздох.

— Простой анализ крови показал, что женщина-наркоманка, опознанная как Каролина Альбин, не может состоять в родстве с Марьей и Якобом Альбин.

— Охре… — начал Петер.

— Что в теории вообще-то не исключает, что она могла быть Каролиной Альбин. К примеру, приемной дочерью Альбинов. Не то чтобы это было очень вероятно, но в больнице на этот раз хотят перестраховаться. Так что они сделали то, что должны были сделать с самого начала: запросили карту у ее стоматолога. И нет — умершая женщина не Каролина Альбин!

— Ни хрена себе. — Юар даже швырнул ручку на стол.

Алекс посмотрел в его сторону. На его памяти полицейский Салин ни разу не сквернословил. Даже Петер на Юара уставился, правда каким-то мутным взглядом.

«Он, значит, за ним такое уже замечал, — подумал Алекс. — Только я, как всегда, не в курсе».

У Петера зазвонил мобильник, и он поспешил его отключить.

— Брат звонил, — пробормотал он. — Весь день названивает, упрямец.

— Если хочешь поговорить с ним, нет проблем, выйди только, — разрешил Алекс, знавший про Джимми.

Петер отказался, решительно мотнув головой.

— Таким образом, нам известно, что Юханна намеренно выдала за свою скончавшуюся сестру другую женщину, — подвел итог Алекс. — С другой стороны, Каролина с нами до сих пор не связалась, несмотря на то что газеты раструбили о гибели ее родителей.

Он замолчал.

— Что нам это дает?

— Что либо она мертва, либо по какой-то причине не может связаться с нами. Или, может, ее похитили? — предположил Петер.

— Либо она участница заговора, — резонно заметил Юар.

Фредрика прокашлялась.

— Должно быть объяснение того, что она, так сказать, не возражает, чтобы ее числили мертвой. Мы ведь были в ее квартире: там словно бы уже много недель никого не появлялось.

— А на работе ее не искали? — вдруг подала голос Эллен, редко принимавшая активное участие в обсуждениях.

— Она журналист, занимается фрилансом, — ответила Фредрика. — По крайней мере, пытается. Судя по ее последней налоговой декларации, дела у нее так себе. Что хорошо вписывалось в образ наркоманки.

— Одно ясно: кто-то сильно постарался, с ее согласия или без него, создать впечатление, будто она действительно умерла, — сказал Юар. — Вопрос только — зачем?

— Чтобы представить следующую смерть — то есть самоубийство супругов Альбин — в правдоподобном свете.

— Или кто-то пытался одним выстрелом двух зайцев подстрелить? — пустилась в импровизацию Фредрика. — Если вернуться к рабочей версии о том, что Якоба Альбина убили за то, что он слишком много знал, то можно предположить, что и Каролину пытались заставить замолчать. Многие опрошенные говорят, что у дочери с отцом были очень доверительные отношения.

Алекс вздохнул и потер лицо руками.

— Но почему убили Марью?

В «Логове» стало тихо.

— Жену-то зачем убивать? Нельзя же предположить, будто ее присутствие дома стало для убийцы неожиданностью? Да и в таком случае Якоба могли бы убить в другой раз.

— Может, время поджимало? — задумался Петер. — Если хочешь выдать убийство за самоубийство, то кроме дома остается не так уж много подходящих мест.

— А что насчет предсмертной записки? — спросила Фредрика. — Ее подготовили заранее или как?

— Она распечатана с собственного компьютера Якоба, — объяснил Юар. — Документ был сохранен на жестком диске, датирован тем же самым днем и, судя по сохраненной истории, распечатан в момент убийства.

— Давайте составим портрет убийцы, — оживился Алекс. — Кто-то в четверг инсценирует смерть Каролины. Кто-то приезжает на Экерё, незаметно проникает в дом и забирает орудие убийства. Кто-то затем едет домой к Якобу и Марье во вторник с очевидной целью и выстреливает им обоим в голову после того, как Якоба вынуждают подписать собственную предсмертную записку. Какие выводы сделаем из всего этого?

И, не дав никому высказаться, продолжил:

— Первое: убийца очень хорошо знаком с семьей Альбин. Второе: у убийцы есть доступ в квартиру супругов Альбин, а также в дом дочерей — ведь ему, как мы видим, удалось проникнуть в оба места, не взламывая дверей, что можно объяснить тем, что кто-то его сам туда впустил. Третье.

Он перевел дух.

— Третье. Убийца должен был быть знаком с семьей продолжительное время, судя по тому, как он обыгрывает болезнь Якоба Альбина и особую близость к нему дочери Каролины.

Он замолчал.

— Четвертое, — сказала Фредрика. — Убийца знал или имел основания полагать, что Каролина Альбин не объявится и не расскажет, что на самом деле жива и здорова.

Остальные уставились на нее.

— Точно, — медленно произнес Алекс и довольно кивнул, в то время как у Петера вид сделался несколько ошарашенный.

— Почему же они не убили ее на самом деле? — спросил Алекс. — Если настолько важно было ее устранить — а из этого, по-моему, нам следует теперь исходить, — то почему ее не убрали совсем?

Фредрика побледнела.

— А может, они так и сделали? Может, поэтому от нее до сих пор ни слуху ни духу?

Юар покачал головой:

— Не может быть этого. Зачем тогда столько хлопот, чтобы убивать ее дважды? Проще ведь убрать ее сразу и использовать ее настоящую смерть в качестве причины убийства и самоубийства? Я более склонен считать, что она сама тут замешана.

— Значит, либо у них не было возможности ее убить, либо она сама — одно из действующих лиц, — подытожил Алекс. — Все остальное исключено.

— Если принять во внимание ее хорошие отношения с отцом, — заговорила Фредрика, склонив набок голову и положив руку на живот, — логичным видится, что они просто не смогли найти ее, когда настала необходимость ее убить.

— Правда, — согласился Алекс. — Вопрос в том, где она находилась тогда и где она сейчас. Мы опросили ее друзей?

— Не было времени, — сказал Петер устало. — Да и особого внимания этому не уделялось, так как все мы полагали, что она просто-напросто скончалась. Кроме того, не так-то легко найти ее друзей, у нас ведь нет доступа ни к ее почте, ни к телефону. И постоянной работы у нее тоже не было.

— Если мы обратимся в СМИ и объявим ее в розыск, то будем выглядеть круглыми идиотами, — произнес Алекс, раздумывая, что делать дальше. — С другой стороны, к ним все равно постоянно что-то просачивается.

— А если хорошенько заделать все щели? — спросил Юар.

— Если не просочится отсюда, то из больницы точно, — сухо сказал Алекс. — Вот увидите, к вечеру эти чертовы журналюги сами все разнюхают.

Фредрика подалась вперед:

— Давайте опередим их!

— Каким образом?

— Соберем пресс-конференцию, — сказала она. — Новость будет нашей. Классический медийный прием. Если хочешь быть хозяином положения и сам управлять подачей и развитием материала, огласи его сам.

Алекс покосился в сторону Эллен. Конца рабочему дню пока что не предвиделось.

— Сможешь сочинить пресс-релиз вместе с отделом информации? А я договорюсь с руководством.

Он посмотрел на часы.

— Скажем, начнем через два часа, в шесть. А до тех пор следим, чтобы все это никуда не просочилось.


Обучение общению со СМИ становилось в последние годы все популярней, но, к сожалению, подобные тренинги и курсы обошли Алекса Рехта стороной. Поэтому он чувствовал некоторую растерянность, когда занял место на подиуме в помещении, оборудованном для пресс-конференций.

Он зачитал краткое обращение, суть которого сводилась к следующему.

Полиция располагает достоверной информацией о том, что скончавшаяся в прошлый четверг женщина не являлась дочерью Марьи и Якоба Альбин, впоследствии найденных застреленными у себя в квартире. Полиция просит граждан, имеющих сведения о местонахождении Каролины или Юханны Альбин, сообщить их в полицию. Ни та ни другая не подозревается в преступлении, полиция разыскивает их единственно с целью выяснения обстоятельств гибели их родителей.

— Как вы можете не подозревать Юханну? — спросил один из журналистов. — Ведь ей было известно, что в больницу она сопровождала чужого человека, которого выдала за сестру?

Алекс отпил воды, хотя и не чувствовал жажды.

— Именно в подобных деталях мы и пытаемся разобраться, — заявил он, стараясь говорить уверенно. — Конкретные обстоятельства, приведшие к тому, что неизвестная женщина была опознана как Каролина Альбин неделю назад, должны непременно стать известны полиции.

Фредрика стояла в глубине зала и наблюдала за своим шефом. В общем и целом он неплохо отстрелялся.

Когда встреча с прессой подходила к концу, в кармане ее пиджака завибрировал телефон. Она быстро вышла, чтобы спокойно поговорить.

Из ниоткуда появилась надежда, что звонит Спенсер. Они не созванивались днем, и она уже соскучилась.

«Что за черт, — подумала она. — Скучать по Спенсеру такая же глупость, как надеяться на снег в сочельник. Как будет, так и будет».

И конечно же звонил не Спенсер, а коллега из уголовной полиции. Он представился как один из следователей, разбирающихся в серии ограблений инкассаторских машин, к которому оказался причастен сбитый в Упсале Юсеф.

— У меня есть сведения, которые должны вам понравиться, — сказал он.

Фредрика слушала.

— Мы провели осмотр места преступления, когда дело было передано нам, — продолжал он, — и нашли мобильный телефон с отпечатками пальцев погибшего. Он использовался всего лишь несколько раз и во всех случаях, кроме одного, связь была с номером, привязанным к анонимной предоплаченной симке.

— Ну и?

Послышалось, как коллега зашуршал бумагами.

— Свен Юнг, — сказал он.

— Свен Юнг? — удивилась она.

— Именно. Он значится владельцем телефонного аппарата, на который звонил погибший парень. Было сделано два коротких звонка.

Фредрика принялась лихорадочно думать, пытаясь увязать эту информацию с той картиной, которая уже сложилась.

— Когда Юсеф звонил Свену Юнгу?

— За два дня до ограбления.

Фредрика вздохнула. Круг замыкался, но она все равно ничего не понимала.

— И вот еще что, — добавил следователь. — На одежде жертвы мы смогли обнаружить частицы серебристого автомобильного лака — того же цвета, что и «мерседес» Свена Юнга.

— Вы сравнивали лак? — спросила Фредрика, внезапно усомнившись в технической возможности такой процедуры.

— Мы подумали над этим — в принципе это ничего особенного не даст, машин с таким лаком полно, но когда мы узнали, что Свен Юнг заявил об угоне своей машины вечером накануне убийства, то решили, что все становится гораздо интересней.

Мысли вихрем закружились у Фредрики в голове, и все, что касалось Спенсера, на время оказалось заперто в своего рода сейф.

— Вы говорили с ним, со Свеном Юнгом? — спросила она голосом хриплым от напряжения.

— Еще нет, но мы работаем над этим, — отозвался следователь.

Обменявшись еще несколькими фразами о том, мог ли Свен Юнг быть причастен к убийству Юсефа, а следовательно, и к убийству Якоба и Марьи, они завершили разговор, и Фредрика убрала мобильный обратно в карман.

Люди выходили из конференц-зала, откуда она сама только что выбежала, и она поняла, что встреча с прессой закончена. Почти сразу же телефон зазвонил снова.

«Спенсер», — машинально подумала Фредрика.

И опять ошиблась.

— Слушай, тут все совсем странно, — начал парень из криминалистического отдела. — Я еще раз проверил почту Якоба Альбина, так вот — ему пришло сообщение от его дочери через несколько дней после того, как он умер. Словно он еще в живых!

Фредрика вцепилась в трубку.

— От какой дочери? — тихо спросила она, чтобы не услышали журналисты.

— От Каролины, — растерянно ответил техник-криминалист. — Разве она не умерла?

Фредрика проигнорировала его вопрос.

— Пожалуйста, прочти, что написано в письме, — попросила она.

— «Папа, прости, что приходится писать об этом по электронке, но я не могу дозвониться до тебя по мобильному. Все закончилось катастрофой. Я застряла в Бангкоке, и у меня страшные проблемы. Мне срочно нужна твоя помощь. Пожалуйста, ответь, как только прочитаешь это! Обнимаю, Каролина».

Бангкок. Значит, это Каролина пыталась дозвониться до матери. Фредрика почувствовала, как подступили слезы.

— Выходит, она не знала, — прошептала она, скорее сама себе.

— Да погоди, — перебил техник. — Каролина не могла этого послать.

В ответ она произнесла то единственное слово, что всплыло у нее в памяти:

— Лазарь.

Бангкок, Таиланд

Все еще не ведая о своей собственной смерти и воскрешении, в этот вечер Каролина Альбин села на самолет из Бангкока в Стокгольм. Обессиленная сознанием, что возвращается в родной город, чтобы похоронить всю свою семью, она почти не переживала о других проблемах, с которыми столкнулась. Ее приятель-контрабандист утверждал, что ее разыскивают по всей Швеции и ее имя с фотографией появилось в газетах. Она еще и поэтому не решалась покидать квартиру и оказалась отрезанной от потока новостей о смерти ее родителей и сестры в Швеции.

Ее приятель развернул бурную деятельность, когда она попросила его о помощи, но признался, что она ставит его перед необычной проблемой. В обычных случаях, когда он устраивал переброску беженцев из Бангкока в Стокгольм, нужно было лишь раздобыть паспорт другого человека, максимально похожего на беженца. Если беженец перемещался по подлинному паспорту Евросоюза, проблем с тем, чтобы попасть в Европу, не возникало.

Но от процветающей торговли паспортами благодетелю Каролины было немного толку. Паспорта, обращающиеся на черном рынке, большей частью принадлежали не белокурым и голубоглазым шведам, а приезжим из дальних стран, осевшим в королевстве. Следовательно, возникала проблема, ведь Каролина находилась в отчаянном положении и молила о возможности покинуть Таиланд в «ближайшие дни». После нескольких часов раздумий приятель ее пришел к выводу, что решение есть только одно: он и его друзья должны найти туристку, хотя бы немного похожую на Каролину, и выкрасть у нее паспорт.

Она недоверчиво поглядела на фотографию, когда наконец получила документ.

— Ты в любом случае не сможешь выехать из страны вот так, тебе нужно переодеться, — сказал контрабандист с той твердостью, которой ей так не хватало. — Тебя, как и других находящихся в розыске, будут искать в аэропорту. Перекрась волосы, смени прическу и раздобудь другие очки. Тогда у тебя будет хоть какой-то шанс.

Механически, как заводная кукла, она принялась за дело. Коротко постриглась и покрасилась. После села в полнейшей апатии на край кровати и провела так несколько часов. Теперь она лишилась и своей внешности. По-прежнему не понимая почему.

Часом позже она была в аэропорту с украденным паспортом, чувствуя, как учащается пульс по мере того, как она приближается к паспортному контролю и контролю безопасности. Аэропорт кишел полицейскими в форме, и Каролине стоило большого усилия не смотреть на них. Когда она наконец оказалась у выхода на посадку, пульс немного замедлился, и печаль снова охватила ее.

«Я потеряла все, — понимала она. — Имя и жизнь, свободу действий и передвижения. И прежде всего мою семью. Мне не к кому возвращаться домой. Будь проклят сотворивший все это».

Через полчаса она опустилась в самолетное кресло и пристегнула ремень. Она была так измотана, что не могла даже плакать. Немое, равнодушное бегство.

Ее уже никому не спасти.

Я теперь никто. И я ничего не чувствую и не знаю.

Она положила голову на подголовник, и в голове ее успела пронестись еще одна мысль, прежде чем она заснула.

«Боже, помоги мне, когда я найду того, кто сделал это. Ибо не знаю, что с ним сотворю».


В другом аэропорту, в другой части света, расположенной несравненно ближе к Швеции, Юханна Альбин собиралась пересесть на самолет рейсом на Стокгольм, не зная, что ее сестра следует на другом воздушном судне в том же направлении.

Тоска по дому ощущалась сильнее, когда она закрыла глаза и представила себе своего возлюбленного. Его, всегда находившегося рядом с ней, поклявшегося никогда не оставлять ее. Его, полагавшего себя сильнейшим из них двоих, но на самом деле уступавшего ей настолько, насколько нужно.

Тем не менее ее любовь к нему была сильной и искренней.

Он был единственным мужчиной, которого она так близко к себе допустила, единственным, чьи шрамы подтверждали бесстрашие и право хранить ее тайну.

«Мой возлюбленный герой», — подумала она.

И, услышав указание пристегнуть ремни и отключить мобильные телефоны, приняла решение.

Она решила позвонить в полицию немедленно и сообщить, что направляется домой. Набрав номер приемной, она попросила соединить ее с мужчиной, проводившим пресс-конференцию, которую она смотрела по телевизору несколько часов назад.

— Алекс Рехт, — произнесла она, — я могу немедленно поговорить с ним? Меня зовут Юханна Альбин. Думаю, он ждет моего звонка.

Вторник, 4 марта 2008

Едва проснувшись, Алекс Рехт, должно быть, уже знал, что именно сегодняшний день запомнится ему как наиболее сильно повлиявший на его жизнь. По крайней мере, когда все кончится и он останется один, именно так он будет вспоминать: что предчувствие появилось у него, едва он открыл глаза за десять минут до звонка будильника.

Он тихо вышел из спальни на кухню сварить себе первую утреннюю чашку кофе. Он не мог даже смотреть на Лену, когда выходил из комнаты: один вид ее напряженной спины причинял ему боль. Когда он вернулся домой накануне вечером, она была такой уставшей, едва могла разговаривать с ним. Сославшись на головную боль, она ушла спать, когда еще не было восьми вечера, спустя несколько минут, как он вошел в дверь.

Но теперь было утро, и работа манила, как мираж в пустыне. От мысли о вчерашнем разговоре с Юханной Альбин, с которой его соединили сразу после семи часов, участился пульс. Она была немногословна, извинилась, что не позвонила раньше. Извиниться пришлось и ему. За то, что она узнала о смерти родителей через газеты, за то, что они не смогли вовремя ее разыскать. Она уверила его, что понимает, что полиция делала все возможное и что отчасти виновата сама. Что позволило ему, в свою очередь, уведомить ее не допускающим возражений тоном, что полиция намерена допросить ее как можно скорее.

— Я приду к вам завтра, — пообещала она.

Завтра наступило.

Он как раз надел куртку, когда Лена возникла в коридоре позади него. Он не слышал ее шагов и теперь дернулся от неожиданности.

— Ну ты меня и напугала, — пробормотал он.

Она улыбнулась, но взгляд ее был тусклый, словно замерзшая поверхность воды.

— Прости, — произнесла она слабым голосом.

Она кашлянула и сказала:

— Нам надо поговорить, Александер.

Если до этого он только догадывался, что что-то не так, то теперь уже знал это наверняка. Лена назвала его Александер один-единственный раз — когда они познакомились.

Он интуитивно понимал, что не хочет слышать того, что она собирается ему рассказать.

— Поговорим вечером, — бросил он, открыл дверь и вышел на лестницу.

— Хорошо, вечером, — отозвалась она сдавленным голосом.

Не попрощавшись, он закрыл дверь за собой и пошел к машине. За дверью, в тот момент, когда он поворачивал ключ зажигания, Лена опустилась на пол и долго плакала: мир, по крайней мере в этот миг, был так несправедлив к ним обоим.


Фредрика Бергман чуяла неладное. Незаметно снова подкрался страх. Крепкий сон никуда не исчез, но приносил теперь не гармонию, не здравомыслие, а только силы для новых бесконечных сомнений. Спенсер ответил, когда она позвонила ему накануне вечером, но говорил он рассеянно и немногословно и, кроме того, неожиданно заявил, что должен уехать и вернется к вечеру среды. До этого у него не будет ни возможности увидеться, ни времени говорить по телефону. Куда он собирался, толком он не объяснил и закончил разговор, коротко пожелав ей спокойной ночи и пообещав, что скоро они созвонятся.

Конечно, из-за беременности она стала более впечатлительной, но дело было не только в этом. Может, то, что она потащила Спенсера на ужин к родителям, было ошибкой? Сам бы он вряд ли такое предложил. С другой стороны, на маму этот ужин подействовал самым чудесным образом: теперь она с оптимизмом воспринимала беременность дочери и с одобрением — отца будущего ребенка.

То ли желая заглушить тревогу, то ли от нетерпения поскорее попасть на работу, но на месте она оказалась уже в полвосьмого утра. Короткий коридор следственной группы был пуст, хотя и Юар и Петер сидели у себя в кабинетах. Она решила зайти к Петеру.

— Есть что-нибудь из уголовной полиции о Свене Юнге?

— Нет, они затребовали дополнительную информацию и пока ждут.

— Что за информация?

Петер вздохнул.

— К примеру, о состоянии его счетов. Всегда стоит проверить, не замешаны ли деньги в таких делах.

Фредрика нетерпеливо прошла к себе. За ней вошел Юар.

— Занятный мейл пришел вчера от нашего Лазаря, а? — намекнул он на Каролину Альбин. — Особенно в свете того, что ее сестра объявилась вчера вечером.

— Да уж, — кивнула она, вешая куртку, и нагнулась, чтобы включить компьютер.

— Но это может быть ложным следом, попыткой Каролины Альбин выставить себя невиновной.

— Вопрос в том, в чем и кому она хочет доказать свою невиновность, — сказала Фредрика.

— В сбыте наркотиков, — ответил Юар.

— Что?

— Сегодня ночью после нашей пресс-конференции пришел факс из шведского посольства в Бангкоке. Они же там нас на шесть часов опережают.

Фредрика взяла бумагу, которую ей протянул Юар, и прочла с нарастающим удивлением.

— Кто-нибудь звонил этому Андреасу Блуму? — спросила она. — Видимо, он говорил с ней в посольстве, когда она обратилась туда за помощью.

— Нет. Мы решили подождать, пока ты придешь.

— Я сейчас же позвоню, — отозвалась Фредрика и потянулась к телефону, еще не договорив.

Ожидая ответа, она еще раз пробежала глазами факс. Оказывается, Каролина Альбин известна таиландской полиции как Тереза Бьёрк. «Лазарь стал Терезой», — раздраженно подумала Фредрика.


Петер получил еще несколько дней отсрочки от беседы с психологом. Он с легкой душой положил трубку, после того как позвонил в отдел кадров Маргарете Берлин. Она разговаривала с ним уже мягче — может, потому, что и сам он разговаривал иначе, а может, и нет: копаться в этом времени не было.

Ильва прислала эсэмэску, что сыну уже лучше. Обрадовавшись, он тут же написал ответ, что рад хорошей новости. Не успел он отложить телефон, как снова раздался писк пришедшего сообщения.

«Заходи сегодня вечером, поужинаем вместе с мальчишками. Если есть время и желание. Они про тебя спрашивают. Ильва».

Не раздумывая, он ответил:

«С удовольствием приду! Постараюсь быть у вас самое позднее в шесть!»

И в ту же секунду пожалел, что отправил сообщение. Как он мог обещать явиться к шести — он ведь понятия не имеет, как будут развиваться в течение дня события с делом Альбин.

Вот проклятие. Броня напускной крутизны дала трещину, обнажив полужидкое нутро.

Все равно у него ничего не получится. Ни при каких условиях и ни с какой женщиной. Предстоит тяжкий выбор.

Что за выбор, он и сам не вполне понимал. С другой стороны, думать о семейном ужине как о тяжкой обязанности тоже идиотизм. Можно подумать, работа стала его единственным задушевным другом на всю оставшуюся жизнь.

Рассвирепев безо всякого повода, он снова схватил телефон и позвонил одному из парней в угрозыске, расследующих двойное убийство, которое произошло в воскресенье.

— Есть новости об убийстве в Хаге? — спросил он.

— Нет, совсем ничего. Мы хотим опубликовать фотографию жертвы в СМИ, может, его кто узнает?

— Отпечатки тоже нигде не проходят?

— He-а. Но кажется, тут у нас есть кое-что еще. Вернее, скоро будет.

Петер обратился в слух.

— Машина Свена Юнга была найдена недалеко от Мэрсты, женщиной, которая прогуливалась там рано утром.

— Здорово! — воскликнул Петер с чуть большим энтузиазмом, чем хотел.

— Не знаю уж, насколько это здорово, — отозвался следователь. — К тому моменту, когда мы прибыли на место, машину подожгли.

Пыла у Петера сразу поубавилось. В обгоревшем автомобиле останется не так много улик.

— По крайней мере, теперь мы точно знаем, что машина связана с одним или обоими убийствами. Иначе тот, кто ее угнал, вряд ли стал бы утруждать себя поджогом, — заметил он.

— Пожалуй, — согласился коллега. — Вдобавок ко всему мы смогли выяснить еще один момент.

— Какой же?

— Что машина, вероятно, использовалась при ограблении инкассаторов в Упсале и Вестеросе. О последнем писали газеты в выходные. В случае с Упсалой у нас были только показания свидетеля о том, что машина была серебристая, но в Вестеросе запомнили часть номера машины, и она совпала с номером машины Юнга.

Петер чувствовал: найдено кое-что очень важное. Автомобиль Свена Юнга фигурировал и в убийстве, и в ограблении. Петля затягивалась. Петер улыбнулся.


В Бангкоке уже заканчивался рабочий день, когда Фредрика дозвонилась Андреасу Блуму. Он разговаривал по меньшей мере озабоченно и выразил сильное беспокойство по поводу информации, лежащей у него на столе.

— Прискорбнее всего, — произнес он по-норрландски певуче, — что она сидела здесь и утверждала, что ее зовут именно Каролина Альбин. И что ей нужен паспорт, потому что ее ограбили средь бела дня. Но когда я проверил ее через налоговую службу, то оказалось, что она точно не могла быть ею, так как женщина с таким именем и идентификационным номером умерла.

— Вы не подумали, что она могла назвать чужое имя и номер?

— Боже мой, да разумеется! Немало людей в ее ситуации использует несколько имен.

Мозг Фредрики попытался перестроиться, принять образ Каролины Альбин — наркоманки. Доводы все же, если отвлечься от странностей с ее паспортом, веские.

— Что конкретно — конкретно — с ней случилось? — с расстановкой спросила она.

— Ее ограбили, и она лишилась всех ценных вещей, включая деньги, паспорт и авиабилеты. Возникли проблемы в гостинице, где она останавливалась, все ее вещи каким-то образом исчезли из ее номера. Хотя про гостиницу она рассказала, когда я поставил ее перед другими фактами, известными нам.

— Вы звонили в отель, в котором, по ее утверждению, она жила, то есть не в тот, где нашли весь ее багаж и наркотики, а в другой, первый?

— Конечно, — ответил Андреас Блум. — Но только после того, как она ушла. И они не подтвердили ее историю, сказали, что это ложь. Она вбежала к ним в вестибюль и заявила, что ее ограбили и что она жила у них в гостинице. Но никто из сотрудников не узнал ее, и ее не было в базе постояльцев.

— Хорошо, — сказала Фредрика. — Значит, в сухом остатке у нас…

Она оборвала себя на полуслове, решив, что это уместнее обсудить с коллегой, а не с дипломатом в Таиланде. Она вздохнула и продолжала:

— Зачем обращаться в полицию, если знаешь, что через пару часов тебя объявят в розыск за хранение наркотиков?

— Простите? — не понял Андреас Блум.

— Полиция нагрянула в гостиницу, где она, как полагали, проживала, буквально через несколько часов после того, как она ушла оттуда. Судя по времени, когда было сделано заявление об ограблении, пересланное вами по факсу, это произошло практически в одно и то же время. Зачем ей в такой момент обращаться в полицию и привлекать к себе излишнее внимание?

— Но если ее действительно ограбили, — начал Андреас Блум, — то ей ведь нужен был новый паспорт, чтобы уехать домой…

— Именно. Ей нужна была копия заявления в полицию об утере паспорта, чтобы шведское посольство смогло выдать ей новый. Но зачем обращаться в полицию именно в этот момент, а не раньше?

Андреас Блум замолчал.

— Согласен, — сказал он немного погодя.

Поскольку Фредрика ничего не говорила, то он продолжил:

— В задачи посольства не входит разбирательство по существу, людям, оказавшимся в ситуации Каролины Альбин, мы можем помочь лишь советом.

— Да, разумеется, — поспешила согласиться Фредрика, подозревая, что Каролине Альбин вряд ли была оказана необходимая помощь и поддержка.

Обменявшись несколькими вежливыми фразами, она завершила разговор и сосредоточилась на своих записях. Она достала факс из Бангкока. Копию паспорта, найденного в номере, где, как утверждалось, проживала Каролина Альбин. Тереза Бьёрк. С фотографией Каролины. Но как…

Фредрика позвонила Андреасу Блуму еще раз.

— Простите, что снова побеспокоила. Я хотела только спросить, была ли у вас была возможность поближе изучить тот паспорт, который вы посчитали паспортом Каролины. Тот, на имя Терезы Бьёрк.

— Он у таиландской полиции, — ответил Андреас Блум. — Но мы связывались с ними после того, как женщина от нас ушла. Там выяснили, что паспорт поддельный.

Фредрика думала. Молодая женщина на ложных основаниях признана мертвой в Стокгольме. После она объявляется в Бангкоке с поддельным паспортом, принадлежащим лицу, которое можно отследить в реестре актов гражданского состояния. Кто мог решиться на такой дерзкий план?

Тот, кто знает, что Тереза Бьёрк не заметит и не будет возражать против того, что от ее имени прокручиваются темные делишки с наркотиками в Таиланде.

Зародившееся подозрение росло с каждой секундой. Менее чем две минуты ей понадобилось, чтобы найти личные данные и адрес Терезы Бьёрк в полицейской базе данных. Тереза была на год моложе Каролины и последние три года проживала у своей матери.

Фредрика, охваченная энтузиазмом, набрала идентификационный номер Терезы в национальной базе данных лиц, привлекавшихся к уголовной ответственности. Тереза Бьёрк фигурировала в нескольких эпизодах, осужденная за незначительные преступления и правонарушения. Фредрика зашла в базу данных подозреваемых. Тереза проходила и там, подозреваемая в нанесении побоев мужчине, пытавшемуся, по ее утверждению, изнасиловать ее.

Немного помедлив, она взяла трубку и набрала номер. До начала совещания в «Логове» можно было успеть сделать один звонок. На пятом гудке ответили.

— Меня зовут Фредрика Бергман, — представилась она. — Я бы хотела задать несколько вопросов о вашей дочери Терезе.

* * *

Впервые за десятилетия он чувствовал, что поступает решительно и энергично в вопросе, повлиявшем на всю его взрослую жизнь. Прошло слишком много лет, и, возможно, его порыв чересчур запоздал. Но это больше не играло роли, Спенсер Лагергрен принял решение. Предстоявшую ему поездку он мог совершить только в одиночку.

«Никто ничего не должен знать до самого последнего момента», — сказал себе он.

Он направился из Упсалы в Стокгольм, откуда взял путь на Йончепинг. Облачность обещала рассеяться и пропустить немного солнечного света. Красивый зимний денек в начале марта. Не без иронии он заметил, что выбрал неплохие декорации для своего проекта.

Невольно мысли возвращались ко временам, когда он только начинал свою жизнь с Эвой. Все общее, что их объединяло, жизненные планы, которые они строили вместе, не имели продолжения в его дальнейшей жизни. Бывали моменты, когда он сомневался, что вообще когда-то любил ее, но такие мгновения можно было пересчитать по пальцам. Конечно же когда-то он любил ее, отрицать это глупо. Беда только в том, что у этой любви были нездоровые корни. Эту смесь страсти и влечения в лучшем случае можно было назвать неудачей, в худшем — катастрофой. Любовь на всю жизнь не вырастет из одного лишь физического притяжения. Физическое желание нельзя сохранить, когда праздник станет буднями, а вожделенное тело — лишь частью привычной обстановки.

Как теперь вспомнить, кто из них первым отдалился? Многое из их прошлого он предпочел запереть в подвале забвения.

Как мы могли поступить так с собой?

Его тесть нес свою часть ответственности. Ему была известна страшная тайна Спенсера, настолько постыдная, что он не признался в ней ни родителям, ни друзьям. Накануне помолвки он узнал, что станет отцом ребенка другой женщины. Поэтому он решил купить дом в другой части страны и перенести свою карьеру из Лунда в Упсалу и ради миража, казавшегося более привлекательным, бросил женщину, несмотря на то что тогда еще мог все исправить.

Ребенок не родился. Из-за малодушия Спенсера женщина, Юсефина, сделала аборт, что по тем временам все еще считалось грехом. По иронии судьбы или в наказание, в законном браке у Спенсера детей не родилось. После трех выкидышей последовали годы безрезультатных попыток. Пока катастрофа не стала фактом: детей не будет. Может, на тот момент это уже было скорее благословением, потому что он уже давно расхотел обзаводиться потомством.

И вот в его жизнь вошла Фредрика. И, по правде говоря, он обманул и ее.

От мысли о Фредрике у Спенсера перехватило горло. Эта красивая умная женщина, которая могла заполучить кого угодно — если бы верила в себя, — все равно всегда возвращалась к нему.

Каждый раз. Каждый раз она возвращалась ко мне.

Может, вернее было бы отказать ей. С другой стороны, она тоже могла бросить его. И она точно смогла бы не возвращаться.

«Мы оба просто не смогли, — думал он. — Не смогли сказать „нет“ тому, что казалось настолько лучше того, что у нас уже было. Одиночества».

* * *

— Я не видела дочь уже несколько лет, — сказала мать Терезы Бьёрк.

Словно это было самым обычным делом на свете. Словно родительская роль в какой-то момент заканчивалась и начиналось что-то другое. Отчужденность и разлад.

— Я до сих пор люблю ее, — сухо продолжала она. — И плачу по вечерам, потому что ее нет со мной. Но я не скучаю по ней. Она позаботилась об этом сама.

Лучше было бы поехать к Ингрид Бьёрк и поговорить с ней с глазу на глаз. Фредрика уже досадовала, что сразу же бросилась ей звонить. Но, судя по интонации, Ингрид Бьёрк готова ответить на вопросы о самом важном в ее жизни человеке по телефону.

«Я бы не смогла, — устало подумала Фредрика. — Я сейчас вообще ничего не смогла бы».

— Когда все началось?

Ингрид Бьёрк задумалась.

— Уже в средних классах школы, — твердо произнесла она.

— Уже тогда?

— Да, думаю, да. Тереза была беспокойной девочкой, ей было сложно угомониться. Я и отец старались как могли. Но этого оказалось мало.

Она продолжала рассказывать о дочери. О том, как девочка превратилась в девушку, о безумных годах подросткового возраста и о том, как здоровое тело стало жертвой больного разума. О ее первом мальчике, сбившем Терезу с пути истинного, о первом визите в детскую психиатрию. О годах хождений по психологам и врачам, которые в конечном итоге так и не смогли спасти ни дочь, ни брак родителей. Ингрид повествовала о том, как вступила в схватку со временем, чтобы спасти дочь от окончательной гибели, но в конце концов смирилась с мыслью, что обречена на поражение и что Тереза никогда не станет вновь ее дочерью.

— Вот так, — серьезно сказала она. — Она принадлежит уже не мне, а наркотикам.

— Но она зарегистрирована по вашему адресу? — спросила Фредрика.

— Наверняка, но это не играет никакой роли. Я не видела ее уже вечность. Она перестала приходить сюда, когда поняла, что не дождется от меня никаких денег.

Слова Ингрид Бьёрк ранили Фредрику. Слова, означавшие, что можно потерять ребенка при его жизни, не укладывались в ее картину мира.

— А почему вы позвонили?

Вопрос Ингрид прервал ее мысли.

Фредрика осторожно подвинула папку, лежащую под стопкой бумаг на ее столе. Копию того, что изначально считалось протоколом о вскрытии Каролины Альбин.

— Потому что боюсь, что знаю, где сейчас находится ваша дочь.


В «Логове» царило возбуждение, когда Фредрика последней проскользнула в дверь и села за стол.

— Перед допросом Юханны Альбин я хочу выявить последние пробелы и вопросы, на которые, как мы думаем, она сможет пролить свет, — объявил Алекс. — Я также хочу, чтобы мы вместе продумали, с чем нам надо быть особенно осторожными во время допроса, где нам нельзя облажаться.

— Мне удалось установить личность женщины, которую мы первоначально считали Каролиной Альбин, — сказала Фредрика твердым голосом, так как боялась, что Алекс и дальше будет продолжать в таком же темпе и не даст ей слова в начале совещания.

Все с удивлением посмотрели на нее.

— Женщину, умершую в результате передозировки наркотиков почти две недели назад, зовут Тереза Бьёрк. Я только что разговаривала с ее матерью по телефону.

— Тереза Бьёрк? Имя, которое Каролина Альбин использовала в Таиланде? — спросил Юар.

— Да.

Петер встряхнул головой, словно желая, чтобы все мысли встали на свое место.

— И что это означает?

— Может, то, что Каролина и Юханна Альбин вместе инсценировали всю эту драму, — предположил Алекс. — Иначе она бы не представилась этим именем таиландским властям.

— Она и не делала этого, — категорично возразила Фредрика.

— Не делала чего?

— Она не называлась Терезой Бьёрк. Это имя ей назвал сотрудник посольства после того, как таиландская полиция конфисковала поддельный паспорт.

— Но зачем ей поддельный паспорт на имя Терезы Бьёрк, если она не знала, кто такая Тереза Бьёрк? — обескураженно спросил Петер.

— Не знаю, — с досадой сказала Фредрика. — В разговоре с сотрудником посольства Каролина утверждала, что никогда не останавливалась в гостинице, куда полиция нанесла визит.

— Ты хочешь сказать, что она скорее жертва, а не участница заговора против Якоба Альбина? — задумчиво спросил Юар.

— Что-то в этом духе, — уклонилась от прямого ответа Фредрика. — Мы и раньше ведь предполагали такую возможность. Что кто-то хотел убрать ее с дороги, но вот не вышло. Что ее все время намеревались убить, но по какой-то причине это не удавалось.

— То есть кто-то убил Терезу Бьёрк, дабы объявить Каролину Альбин умершей в Швеции, одновременно обезвредив ее в Таиланде? — неуверенно предположил Алекс.

Фредрика отпила воды и медленно кивнула.

— Но зачем? — громовым голосом воскликнул Алекс. — Зачем?

— Вот это-то мы и спросим у Юханны, — сказала Фредрика. — Ведь именно она якобы опознала сестру и начала весь этот цирк.

Петер снова покачал головой.

— А Свен Юнг? — сказал он. — Какова его роль и роль его машины во всем этом?

— А разве у него должна быть какая-то роль? — упорствовала Фредрика. — Может, тут, как мы сначала и думали, два разных дела.

— Нет уж, — подал голос Юар. — Ни малейшего шанса, что эти дела не связаны между собой. Слишком уж много подозрительных стечений обстоятельств.

— Да? Что, много совпадений? — с сомнением спросила Фредрика.

Стук пальцев Алекса, барабанящих по столу, прервал ее.

— Не так уж много нужно совпадений, чтоб не увидеть связь между этими двумя делами, — сказал он и посмотрел на Фредрику. — Мы знаем, что машина Свена Юнга, вероятно, имеет отношение к убийству Юсефа, сбитого у университета, а также к двум нападениям на инкассаторские машины в Упсале и Вестеросе. Еще мы знаем, что Юсеф был другом Мухаммеда из Шерхольмена, который, в свою очередь, имел контакты с Якобом Альбином…

— …который, в свою очередь, найден мертвым в собственной квартире не кем иным, как Свеном Юнгом, — завершила со вздохом фразу Фредрика. — Знаю, знаю. Что-то его с этим всем связывает, но я не пойму что.

— А что вообще сказали в угрозыске о Свене Юнге? — спросил Юар Петера, наморщив лоб. — Сколько они собираются тянуть с его задержанием?

Петер помрачнел, когда Юар заговорил с ним.

«Удивительно, — отметила Фредрика. — Они до сих пор друг друга не выносят».

— Они перезвонили как раз перед совещанием, — ответил Петер. — Они собирались все закончить в первой половине дня и забрать его на допрос ближе к вечеру.

— С этого момента я хочу, чтобы все действия угрозыска по этому делу докладывали мне, — произнес Алекс стиснув зубы и добавил: — Петер, попроси их разрешить тебе присутствовать при допросе.

С радостью мальчишки-привратника, которому бросили монету, Петер пообещал позвонить им сразу после окончания собрания.

— Что же касается допроса Юханны Альбин, — продолжал Алекс, — то за него будет отвечать Фредрика.

В комнате стало тихо.

«Как всегда, — подумала Фредрика. — Каждый раз, когда мне достается самое интересное, все умолкают».

Она знала, что для того, чтобы всех успокоить, Алексу придется аргументировать выбор исполнителя, и точно, не прошло и нескольких секунд, как он сказал:

— Во-первых, присутствие сотрудника женского пола уместно при допросе такой молодой женщины, как Юханна Альбин.

Фредрика взглянула на Петера и Юара, ожидая реакции. Реакции не последовало. Лишь когда Алекс продолжил, ей показалось, что она заметила, как у Петера дернулось лицо.

— Во-вторых, если кто-то еще не понял, Фредрика так же компетентна в проведении допросов, как и любой другой из присутствующих.

Фредрика с изумлением повернулась к Алексу, который ответил ей кривой улыбкой.

«Наступают перемены», — подумала она.

Машинально, как и в других ситуациях, радостных и не очень, она накрыла ладонью живот. И поймала себя на мысли, что давно не замечала, как брыкается ребенок.

«Все нормально, — поспешно сказала она себе, чтобы остановить начинавшийся поток мыслей. — Он просто спит».

И она заставила себя улыбнуться Алексу, хоть и была преисполнена дурных предчувствий и обеспокоена срочным отъездом Спенсера.

Мобильник завибрировал у нее в кармане, что вынудило ее окончательно взять себя в руки. Быстрыми шагами она вышла из «Логова», чтобы ответить на звонок. Наконец-то звонили из библиотеки Фарсты.

— Простите, что мы так долго разбирались, — извинилась женщина.

— Ничего страшного, — напряженно ответила Фредрика.

— Я просмотрела регистрационные листы за указанный период, — продолжала библиотекарша и прокашлялась.

Фредрика нетерпеливо ждала.

— Я, правда, не совсем уверена, что это тот самый человек, которого вы ищете, — сказала она неуверенно. — За компьютером, про который вы спрашивали, кажется, сидела пожилая дама.

— Да? — спросила Фредрика с сомнением в голосе. — У вас записано ее имя или дата рождения?

— У меня есть и то и другое, — довольно ответила библиотекарша. — Она родилась в январе 1947 года, имя — Марья. Марья Альбин.


Фредрика влетела обратно в «Логово» и остановила Алекса, последним выходившего оттуда.

— IP-адрес компьютера в Фарсте, с которого посылались сообщения, был зарегистрирован на Марью Альбин.

— О боже! — воскликнул Алекс.

Фредрика внимательно посмотрела ему в глаза.

— А что, если мы вообще все неправильно думали? — произнесла она замирающим голосом. — Если Якоб действительно застрелил жену, в момент самообороны, а потом застрелился, не пережив того, что натворил, и сам написал предсмертную записку?

— А как в этот сценарий укладывается смерть Каролины?

— Не знаю, — сказала Фредрика и про себя принялась подсчитывать, сколько раз уже так отвечала за последние дни.

— Мы ни хрена не знаем, ни хрена, — бесился Алекс. — Мне уже надоело, что мы вечно на шаг позади этого цирка.

— А возможное участие Марьи Альбин в отправке угроз Якобу?

— Да черт их всех разберет, — буркнул Алекс.

Фредрика насупила брови.

— Я все проверю, — пообещала она таким же решительным голосом, каким совсем недавно говорил Алекс.

— Что проверишь? — растерялся он.

— Мы знаем, что другие сообщения, посланные с других компьютеров, пришли из магазинчика «Севен-Элевен». Я проверю у ее провайдера, не использовался ли ее телефон поблизости от кафе в то же самое время.

— Давай, — сказал Алекс. — И постарайся побыстрее. Нам нужна крепкая база, когда мы встретимся с Юханной Альбин.

— Знаю, — сказала Фредрика. — Потому что она единственная, кто может нам что-то прояснить в этом деле. Она или ее сестра.

* * *

С годами Петер Рюд усвоил, что прорывы в следствии редко случаются в начале работы. Но некоторые из дел, с которыми ему довелось работать с тех пор, как он попал в группу Алекса, в эту систему не укладывались. Они развивались и росли крайне быстро, чтобы потом взорваться тучей бессвязных нитей и разорванных кусков.

«Мне это нравится, — машинально подумал он. — Я ведь без этого не смогу жить».

Он удостоил Юара лишь беглого взгляда, когда ушел в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Следуя инструкциям Алекса, он взял телефон и позвонил коллеге из уголовной полиции — узнать, когда те собираются проводить задержание, и сказал, что хотел бы присутствовать на допросах.

— Мы заберем его сегодня после обеда, — ответил коллега. — Мы следили за ним со вчерашнего вечера, он вроде бы сидит кукует дома с женой.

— Никто из них не выходил из квартиры со вчерашнего дня?

— Кажется, нет.

— Ну, хотя бы они не собираются сбежать из страны.

Сотрудник уголовной полиции сменил тему.

— Мы получили информацию о финансовом положении Свена Юнга, — сказал он многообещающе.

Петер молча ждал продолжения.

— Наш приятель Свен, как выяснилось, испытывает серьезные финансовые затруднения в последние годы. Квартира заложена по максимуму — последний заем был сделан в декабре, — и кроме этого он задолжал нескольким банкам весьма приличные суммы. Он и жена очень удачно продали два года назад летний домик, но эти деньги, кажется, быстро испарились.

Петер задумчиво вслушивался. Долги. Деньги. Вечно эти проклятые деньги. Неужели все было так просто и на этот раз?

— Но на что они живут с женой?

— В принципе на свои пенсии.

— В общем, без шика, — подытожил Петер.

— Мягко выражаясь, — согласился коллега. — О доходах жены, естественно, тоже сказать нечего.

— Но ведь у них раньше был дом, — вспомнил Петер.

— Да, был, — согласился полицейский. — И его продали очень хорошо, там миллионная прибыль, но и эти деньги исчезли.

«Мало того, — думал Петер. — На самом деле мы наверняка знаем, куда делись деньги, надо только вспомнить».

— Наша рабочая гипотеза состоит в том, что Свен ввязался в ограбления единственно по причине своего сложного финансового положения, — заключил коллега.

— А убийство Юсефа у университета?

— Они, скорее всего, хотели избавиться от исполнителя, чтобы замести следы, — просто ответил он.

Слишком просто.

— Кто «они»? — недоуменно спросил Петер.

Коллега на другом конце провода начинал терять терпение.

— Мы же не станем предполагать, что Свен Юнг все провернул в одиночку, — произнес он наставительно, как разговаривают с ребенком, а не с бывалым профессионалом.

— У вас уже есть имена других замешанных?

— Мы работаем над этим, — ответил коллега. — Сообщим, как только будут известны подробности.

Петер уже собирался положить трубку, как вспомнил еще одну деталь, о которой его просил Алекс:

— Посмотрите, не фигурирует ли у вас где-нибудь такая Марья Альбин?

— Разве она не умерла?

— Да, но есть шанс, что у вас найдутся факты, подтверждающие связь между ней и Свеном.

У него пересохло во рту, когда он произносил последние слова. Алекс сказал, будто угрозы Якобу посылала Марья.

«Марья и Свен, — подумал он. — Не по вашей ли вине ваши семьи перестали дружить?»

* * *

В детстве Фредрике нравилось складывать пазлы. В десять лет она собрала свой первый пазл из тысячи фрагментов. У нее, как сказал тогда дедушка, прямо сверхъестественная способность видеть и запоминать детали.

— Волшебство, — говорила мама, гладя ее по голове.

На волшебство Алекс отвел Фредрике пятнадцать минут, прежде чем спуститься встретить Юханну Альбин. Новая информация из уголовной полиции добавилась к полученной в ходе расследования, длившегося около недели и приближающегося теперь к некоему финалу.

— Быстро все получилось, — заметил Алекс.

Фредрика не могла возразить ему. События развивались быстро, и предстоящий допрос прежде исчезнувшей Юханны Альбин казался подобием разрешения от бремени.

«Почему ты оставила их в беде? — мысленно спрашивала Фредрика. — И что за роль отводилась в этой драме матери?»

От последней новости у нее просто руки опустились. Она была вынуждена перезвонить в библиотеку, переспросить, какими все же были правила пользования компьютерами. Но библиотекарша была непоколебима: все без исключения, пользовавшиеся компьютерами, в обязательном порядке предъявляли удостоверение личности. Поэтому вероятность того, что угрозы посылала не Марья Альбин, а кто-то другой, была ничтожной.

В криминалистическом отделе снова изучили данные с ее мобильного телефона и выяснили, что он как минимум однажды пеленговался возле магазина «Севен-Элевен», откуда посылались сообщения. Фредрика позвонила туда, но там вести учет пользования компьютерами было совершенно невозможно.

«Косвенные улики, — думала Фредрика. — Бывает, что большего ждать не приходится».

Если исключить возможное участие Марьи во всем, что произошло, то под подозрение с большой долей вероятности попадает Юханна. Родители, без сомнения, впустили бы ее к себе в дом, а по заявлению многих свидетелей, именно у нее были натянутые отношения с отцом. И заговор, похоже, был направлен против него. Согласно предсмертной записке, именно Якоб застрелил себя и жену. Угрозы получал Якоб, а не Марья, которая, как выяснилось, напротив, сама отправляла ему угрозы.

Шевеление ребенка в животе прервало ее мысли.

— Боже, ну ты меня и напугал, — прошептала она и положила обе руки на живот.

Глаза у нее заблестели, дыхание стало напряженным. Столько важных вещей сразу: ребенок, работа, Спенсер. Она выпила воды и физически ощутила, как тело впитало разом всю жидкость. Вечное беспокойство и тревога. А умиротворение — лишь в редкие дни.

Ребенок, разумеется, самое главное. Спенсер тоже мог быть самым главным, если бы захотел. Со злостью она скомкала попавшуюся под руку бумажку и швырнула ее в корзину. Как же, дождешься от этого типа инициативы! И вот теперь взял и уехал по какому-то срочно придуманному делу, в которое не желал ее посвящать.

«Ну и наплевать на него», — решила Фредрика и вернулась к своим записям.

Она смотрела на короткий список вопросов, которые подготовила для Юханны Альбин.

«Мы искали ее несколько дней, — думала она, — а тем временем надо было вместе с ней или, скорее, вместо нее искать Каролину».

Где она находится? Все еще в Таиланде? И откуда вообще взялся тут Таиланд? В посольстве Каролина дала понять, что, должно быть, стала жертвой некоего заговора, что она не Тереза Бьёрк и ни разу не бывала в отеле, где нашли все ее вещи при обыске.

Ловкими пальцами Фредрика собрала свои документы и записи, собираясь спуститься вниз встретить Юханну Альбин. Еще одна мысль промелькнула молнией, когда она уже закрывала дверь своего кабинета.

Почему никто другой не знал, что Каролина была в отъезде, и не среагировал, когда было объявлено о ее смерти? Элси и Свен не сомневались, что она находилась в стране. И Рагнар Винтерман вместе с психиатром Якоба Альбина тоже. Полиция, конечно, не опрашивала знакомых Каролины Альбин, но даже сейчас, когда имя и судьба стали достоянием СМИ, никто не позвонил в полицию и не сообщил, что вообще-то Каролина Альбин находится за границей и поэтому не может лежать мертвой в больничном морге.

«Почему она уехала из страны, никому ничего не сказав? — удивлялась Фредрика. — И когда она собирается вернуться — если вообще собирается?»

От внезапно пришедшего понимания пол качнулся под ногами. Есть еще один человек, про которого забыли, который, может, и смог бы ответить на этот вопрос. Человек, с которым в полиции даже не попытались связаться, сочтя это бессмысленным, но бывший, согласно имеющимся сведениям, очень близким с Каролиной.

Она быстро открыла дверь кабинета и снова плюхнулась за стол. Потребовалась лишь пара минут, чтобы найти номер. Слушая сигнал за сигналом, она терпеливо ждала ответа.


Снег пошел за несколько часов до обеда. Усталыми глазами она смотрела в окно на небо. На небо, где, как говорили, находился Бог, столько раз оставлявший ее.

«Тебя мне точно не за что любить», — думала она мрачно и не чувствовала ни капли страха.

Ее мало кто считал старухой — но большую ошибку трудно было вообразить. На самом деле она давно уже состарилась, измотанная долгими годами неурядиц и проблем. Первые испытания заставили ее обратиться к церкви и Господу, бдящему надо всеми нами, но в конце пути, отчаявшись, что мольбы ее ни разу не были услышаны, она перестала складывать ладони в молитве.

— Он все равно не слушает, — шептала она в ответ мужу, когда он тихонько указывал ей, что она не молится как положено.

Сначала они ссорились из-за этого: ее супруг не мог стерпеть тех жестких слов, которыми она отзывалась об их Господе.

— Ты богохульствуешь, — шептал он ей в ухо, — да еще и в церкви!

А что ей оставалось делать? Два сына, чье рождение она поначалу считала благословением Божиим, со временем превратились в проклятие, в кровоточащую рану ее души. Она ожидала, что мальчики вырастут сильными и станут верными друзьями, но сыновья отдалились друг от друга, как Каин и Авель. Теперь она едва виделась с ними. По старшему сыну, причинившему такую страшную боль брату, она не скучала. Но младший! Всегда чуть слабее, чуточку неувереннее и бесконечно добрее всех в семье, всегда в тени своего успешного старшего брата, он никогда не мог смириться со своим статусом «второго».

«Я слишком поздно это заметила, — призналась она себе, наблюдая за снежинками, падавшими с серого неба. — Я больше ничего не могу сделать».

Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не услышала его шагов позади себя.

— На что смотришь?

— На дьявола, — ответила она.

Он деликатно кашлянул. Его голубые глаза смотрели в другую сторону — вниз на улицу. Взгляд замер на автомобиле, стоявшем у края тротуара.

— Они стоят здесь уже со вчерашнего дня, — прошептал он так тихо, что она не сразу расслышала.

— Кто они? — не поняла она.

Он устало поднял палец.

— Думаю, нам надо поговорить, — произнес он. — Скоро все пойдет к чертям.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Знаю, — прошептала она, чувствуя, как подступают слезы. — Я все знаю.

* * *

Первое, на что Алекс и Фредрика обратили внимание, что Юханна Альбин выглядела не совсем так, как на снимках в доме на Экерё. Появление высокой, красивой женщины с длинными светлыми волосами стало для них сюрпризом. Она ждала назначенного времени у главного входа в Управление полиции. Большой неожиданностью для них стало то, что она выглядела спокойной и собранной — эти качества трудно уловить на фотографии.

«По виду не скажешь, что она потеряла всю семью», — подумала Фредрика.

Этот миг казался невероятным: Юханна стоит рядом с ними, пожимает им руки, после стольких дней молчания она тут, перед ними!

— Я искренне сожалею, что меня было так сложно найти, — сказала она, пока они шли в комнату для допросов, которую зарезервировала Фредрика. — Но поверьте, у меня были на то крайне веские причины.

— Очень хотелось бы узнать о них подробнее, — сказал Алекс с такой любезностью в голосе, которой Фредрика от него ни разу не слышала.

Они уселись за стол, стоявший посреди допросной. Фредрика и Алекс по одну сторону, Юханна Альбин по другую. Фредрика смотрела на нее с восхищением. Высокие скулы, большой, завидной формы рот, серо-стальные глаза. Бежевый свитер свободно свисал с широких плеч. И никаких украшений, кроме простых жемчужных сережек.

Фредрика попыталась истолковать выражение лица женщины. Все же что-то из того, что она чувствует, должно как-то проявиться. Но как она ни вглядывалась в лицо Юханны Альбин, оно не выдавало ничего. Фредрика ощутила лишь спокойствие женщины, и ей стало не по себе.

Инстинктивно она ощутила, что что-то тут пугающе не так.

К ее облегчению, Алекс начал допрос строгим голосом:

— Как вы понимаете, мы были весьма заинтересованы в том, чтобы вас найти. Так что давайте начнем с этого: где вы находились последние… — Алекс наморщил лоб, — девять дней. Где вы находились с понедельника двадцать пятого февраля?

«Хорошее начало, — подумала Фредрика. — Тогда ей придется рассказать, где она была в ночь убийства».

Но ответ Юханны последовал так быстро и был так краток, что это изумило и Алекса, и Фредрику.

— Я была в Испании.

Алекс невольно уставился на нее.

— В Испании? — повторил он.

— В Испании, — подтвердила Юханна уверенно. — У меня есть билеты, подтверждающие это.

На мгновение наступила тишина.

— И что вы там делали? — спросила Фредрика.

Снова стало тихо. Юханна, казалось, раздумывала, что ей ответить, и тут впервые стало видно, что все случившееся коснулось и ее.

«Фасад, — догадалась Фредрика. — До сих пор она была настолько поглощена сохранением невозмутимого фасада, что совершенно выключила эмоции».

— Сначала поездка планировалась как частная, — начала она, раздумывая. — Я договорилась об отпуске на работе и…

Она прервалась и посмотрела на свои руки. Длинные худые пальцы, ненакрашенные ногти. Ни обручального, ни помолвочного кольца.

— Вам, разумеется, известно об участии моего отца в судьбах беженцев? — произнесла она.

— Да, — ответил Алекс.

Юханна отпила немного воды из стакана на столе.

— В течение многих лет у нас с ним были разные точки зрения по этому вопросу, — начала она. — Но прошлой осенью произошло нечто, что все перевернуло.

Она глубоко вздохнула.

— Я уехала в Грецию по делам, заключить сделку с одним важным клиентом. Я осталась еще на несколько дней, мне хотелось насладиться солнцем и теплом, потому что в Швеции уже наступили холода. И тогда я увидела их. Беженцев, ночью прибывших на лодке, — тихо продолжала Юханна. — Я никак не могла заснуть, со мной такое случается при стрессе. И под утро я решила спуститься вниз к гавани в деревне, где я жила. Там я их и увидела.

Она несколько раз моргнула и попыталась улыбнуться, прежде чем полностью потеряла контроль над выражением лица.

— Это было настолько недостойно! Я подумала, нет, я почувствовала, как ошибалась все эти годы. Как несправедлива была по отношению к отцу.

Из ее рта донесся сухой смешок, но казалось, она вот-вот расплачется.

— Вы знаете, как это бывает. Родителям уступают в последнюю очередь, и я не хотела говорить отцу о моих новых взглядах. Я хотела удивить его, доказать, что я серьезно изменила мое отношение. Мой план состоял в том, чтобы начать работу юристом-волонтером в организации помощи беженцам со штаб-квартирой в Испании. Я планировала пробыть там пять недель в феврале и марте.

Пять недель — то самое время, на которое она взяла отпуск на работе.

Когда стало понятно, что она закончила, Алекс продолжил.

— Но этого не случилось, — произнес он.

Юханна Альбин покачала головой:

— Нет, не случилось. Вместо этого я оказалась втянута в планы Каролины.

Фредрика беспокойно пошевелилась на стуле, не в состоянии избавиться от ощущения, что они услышали далеко не все.

— И что же случилось, Юханна? — тихо спросила она.

Юханна вздрогнула.

— Все рухнуло, — сказала она с усталым выражением лица. — Каролина…

Она снова прервала себя на полуслове, но затем продолжила твердым голосом:

— Каролина ловко притворялась хорошей, послушной дочерью, всегда интересовавшейся занятиями отца, но была настолько лживой, что я не могла заставить себя притворяться и верить этим соплям.

— Что вы имеете в виду, утверждая, что Каролина была лживой? — спросила Фредрика и подвинула к себе распечатку всех показаний, свидетельствовавших о том, что Каролина всегда разделяла взгляды отца.

— Она притворялась. Год за годом, — ответила Юханна мрачно и посмотрела Фредрике прямо в глаза. — Утверждала, что всецело предана тому же делу, что и отец, что разделяет его ценности. Но ничто из этого не было правдой. На самом деле ее так называемая помощь, оказываемая отцу и его близким, состояла в тайном информировании полиции о местонахождении беженцев и контрабандистов, перевозивших их сюда.

В комнате внезапно стало очень холодно. Мозг Фредрики интенсивно пытался усвоить картину, нарисованную Юханной. Уж не поэтому ли в расследовании фигурирует полицейский Вигго Тувессон?

— Я пыталась, бесчисленное количество раз, объяснить отцу, что Каролина ничуть не лучше меня. Что она даже хуже, потому что лжет и предает. Но он никогда не слушал меня. Как обычно.

Юханна выглядела решительно. Фредрика хотела даже спросить, отчего она не заплачет, но промолчала. Может, скорбь для нее дело слишком личное.

— А ваша мать? — спросил Алекс.

Фредрика навострила уши.

— Она держалась где-то посередине, — ушла Юханна от вопроса.

— Посередине чего?

— Между мной и отцом.

— Вы имеете в виду ее взгляды?

— Да.

— А почему Каролина так не любила иммигрантов? — вставила Фредрика и сразу же поправилась: — Почему Каролина не любит иммигрантов?

И отчетливо увидела реакцию Юханны на эту поправку — намек на то, с чем полиция уже выступила в СМИ, а именно — что теперь уже точно известно: Каролина Альбин жива.

Сначала девушка потеряла дар речи, но, собравшись, со всей силой обрушилась на Алекса и Фредрику:

— Потому что ее изнасиловал один из беженцев, которых отец прятал в подвале дома на Экерё.

— Изнасиловал? — повторил Алекс недоверчиво. — У нас не зарегистрировано заявления об этом изнасиловании.

Юханна покачала головой:

— Никто заявления и не делал. Это было невозможно — так считали отец и мать. В таком случае вся их деятельность получила бы огласку.

— Так как же они поступили? — осторожно спросила Фредрика, не понимая толком, хочется ей это узнать или нет.

— Они повели себя, как вели себя во всех остальных случаях, — мрачно произнесла Юханна. — Все осталось в семье. И после отец ликвидировал свое предприятие со скоростью света, я бы сказала.

В памяти всплыли снимки из дома на Экерё. Фредрика поняла, что Алекс думает о том же. Фотографии на стенах вплоть до Иванова дня в начале 90-х. Потом Юханна исчезает с них, точно привидение. Но почему Юханна, а не Каролина?

— Вы не могли бы назвать время, когда это произошло? — спросил Алекс, почти уверенный, какой ответ услышит.

— Канун Иванова дня 1992 года.

Они оба кивнули, записали каждый в своем блокноте. Картина прояснялась, но резкости ей все еще не хватало.

— И что случилось потом? — спросила Фредрика.

Словно свалив с плеч тяжесть воспоминаний, Юханна выглядела более расслабленной.

— Дом на Экерё стал для нас словно зачумленный — там никому из нас больше не жилось. Дело было не только в том, что отец перестал прятать там беженцев, а в том, что и в семье все словно умерли. Мы больше никогда не справляли там Иванов день, лишь приезжали иногда на выходные или на неделю-другую. Мать и отец даже собирались продать его, но их планы не успели осуществиться.

— А как себя чувствовала Каролина?

Впервые за время допроса Юханна явно разозлилась.

— Должно быть, ужасно, это любому ясно, но она притворялась, будто ничего не случилось. Пока этого не произошло, наши роли были обратными, это я была любимицей, а она всегда глядела на сторону. После изнасилования я встала на ее сторону: я считала, что сделанного отцом слишком мало. Нам следовало позвонить в полицию, чтобы виновника наказали. Представьте, как я была поражена, когда мне пришлось прекратить борьбу, поскольку сама Каролина заявила, что все прекрасно.

— Вам, наверное, было ужасно горько, — осторожно сказал Алекс.

— Чудовищно. И одиноко. Неожиданно оказалось, что семья рассыпается по моей вине, а не по вине родителей. Или Каролины, если уж на то пошло.

— Что разочаровало вас больше всего? — спросила Фредрика.

— То, что я уже упомянула, — глухо сказала она. — Что Каролина, безусловно, переменилась из-за случившегося, что она откровенно говорила мне о своем презрении к иммигрантам, приехавшим в Швецию, одновременно притворяясь этакой кроткой овечкой перед отцом и матерью.

«Не только перед ними, — подумала Фредрика. — Но и перед друзьями семьи и знакомыми».

— И вы отдалились от семьи, так?

Юханна кивнула:

— Да, так получилось. Я больше не могла выносить все это ханжество. И я ни по ком из них не скучала. Особо не скучала, во всяком случае. А тем более когда отец заговорил, что собирается возобновить свою деятельность и снова начать прятать беженцев. Единственным членом семьи, кто отрицательно воспринял эту новость, была я.

Фредрика и Алекс переглянулись, не зная, как им продолжать. Образ Каролины изменился до противоположного менее чем за час. Но оба понимали, что вопрос далеко не исчерпан.

Фредрика заметила татуировку на запястье Юханны, почти закрытую браслетом часов. Цветок. Точнее, маргаритка. Где она видела это раньше? Мысли обратились к дому на Экерё, к засушенному цветку, одиноко украшавшему одну из стен спальни.

Юханна заметила взгляд Фредрики и попыталась закрыть татуировку, передвинув часы. Но любопытство Фредрики уже проснулось.

— Что означает маргаритка? — напрямую спросила она.

— Это напоминание. — Голос Юханны стал низким, взгляд многозначительным. — У Каролины такая же, — добавила она.

— Напоминание о чем?

— О том, что мы сестры.

«Напоминание такой силы, что его приходится прятать под часами?» — удивилась Фредрика.

На сей раз молчание нарушил Алекс:

— Юханна, нам необходимо узнать остальное. Вы сказали, что взяли отпуск на пять недель для поездки в Испанию, но вам помешали планы Каролины. Что произошло?

Юханна тут же выпрямилась, гибкая, как балерина.

— Вы хотите знать, зачем я объявила Каролину умершей, зная, что это не она?

— Очень!

— Ответ проще простого: потому что она попросила меня об этом.

— Кто попросил?

— Каролина.

Снова молчание.

— Зачем?

Впервые с начала допроса глаза Юханны наполнились слезами. Фредрика даже почувствовала облегчение, когда увидела их.

— Потому что она по своей вине попала в такую ужасную ситуацию, что ей буквально пришлось исчезнуть. По крайней мере, она так сама сказала.

— А поподробнее она вам не объяснила?

— Нет, но, боже, как я ее умоляла! Но она отказывалась отвечать, сказала лишь, что за ней гонится прошлое, что она поняла, что ей теперь делать. Она рассказала мне свой план — умереть, не умирая по-настоящему. Моей задачей было вызвать «скорую», а затем опознать ту наркоманку как мою сестру. А после уехать из страны. Я уехала в Испанию.

— Но как вы узнали, что она была наркоманкой, та женщина, которая умерла вместо Каролины?

— Так сказала Каролина. Да по ней самой видно было. Она жила на полную…

— Она была еще жива, когда вы пришли в квартиру?

— Не похоже было, но, очевидно, все-таки да. Врачи «скорой» пытались ее спасти.

— Вам, наверное, было очень страшно.

Юханна не ответила.

— Почему вы помогли ей в таком исключительно необычном деле, как инсценировка собственной смерти, если она даже не объяснила толком, зачем ей это надо? — спросил Алекс.

Тень улыбки появилась на лице Юханны.

— Узы, связывающие сестер, не так-то просто порвать. Мне в голову не приходило, что она имела в виду то событие в Иванов день, когда говорила, что прошлое гонится за нашей семьей. И когда я осознала, что она хотела сказать, то решила остаться в Испании еще дольше.

В растерянности Фредрика сжала карандаш в руке.

— Что вы имеете в виду?

Юханна беспокойно наклонилась над столом, словно услышала что-то несуразное.

— Но как иначе увязать одно с другим? Зачем ей иначе было так поступать?

Морщинка между бровей Алекса превратилась в глубокую впадину.

— А как именно она, по-вашему, поступила?

— Думаю, наняла убийцу — убрать мать и отца. А сейчас планирует убить и меня. В наказание за то, что мы не были с ней рядом, когда ее жизнь разрушилась, тогда, на лугу возле летнего дома.

* * *

— Ей нужна охрана? — спросила Фредрика, когда двери лифта раскрылись на этаже, где размещалась следственная группа.

— Непонятно, — буркнул Алекс. — Вообще ни хрена не понятно.

— По крайней мере, теперь мы знаем, что были правы, — почти бодро сказала Фредрика.

Алекс посмотрел на нее.

— Все началось в летнем доме на Экерё, как мы и говорили.

Алекс покосился на наручные часы. Время бежало, как всегда, обед уже закончился, и Петер скоро уйдет в уголовную полицию на допрос Свена Юнга. Алекс рявкнул на ходу, чтобы все собрались на совещание в «Логове». Немедленно. Нарушить приказ никто не осмелился, только Фредрика забежала в кафетерий за бутербродом.

«Понятно, — думал Алекс. — Она же, считай, на сносях. Конечно, ей надо питаться».

— Что-нибудь из имеющегося у нас подтверждает ее историю? — спросил Юар, когда Алекс сообщил о результатах допроса Юханны.

— Немного, — признался Алекс. — С другой стороны, у нас мало и контраргументов.

— Может, задержать ее? — спросил Петер. — По обвинению в введении следствия в заблуждение и причастность, пусть косвенную, к убийству Терезы Бьёрк?

Алекс вздохнул.

— Да оснований мало, — ответил он. — Что касается того, что Юханна осложнила работу следствия, то она объясняет это страхом перед действиями сестры. Поэтому она была вынуждена скрываться после того, как поняла, что родителей лишили жизни. Что же до заведомо ложного заявления о смерти сестры, то и здесь на настоящий момент у нас фактов не хватает. Юханна даже не могла объяснить, как умерла Тереза Бьёрк. Она утверждает, что появилась в квартире сестры после того, как там оказалась Тереза Бьёрк.

— И вот именно здесь мы можем начать наступление, — перебила Фредрика. — Человека, не имеющего, насколько мы знаем, ничего общего ни с Каролиной, ни с Юханной, забирает «скорая» из квартиры Каролины, после чего он умирает в больнице. Это делает квартиру возможным местом преступления. Как скоро мы сможем получить доступ туда?

Юар осторожно улыбнулся Фредрике.

— Хорошо соображаешь, — сказал он. — К сожалению, не думаю, что осмотр квартиры Каролины нам что-то даст, мы уже побывали там и уничтожили возможные улики, когда искали ключ к дому на Экерё.

— Кроме того, Юханна, следуя инструкциям сестры, возвращалась в квартиру, чтобы прибраться там, после того, как опознала Терезу Бьёрк как свою сестру, — добавил Алекс и напомнил Фредрике о последних деталях допроса Юханны.

— Юханна знала о том, что Каролина находится в Таиланде? — спросил Юар.

Алекс кивнул:

— Да, но не знала зачем. Когда мы сообщили ей, что Каролину разыскивают за преступления, связанные с наркотиками, она высказала предположение, что Каролина при помощи вырученных таким способом денег решила оплатить убийцу, которого наняла, чтобы убрать родителей.

В «Логове» стало тихо.

— У меня складывается впечатление, что мы обязаны поговорить и с Каролиной Альбин, — сказал Петер.

— Да, — согласился Алекс и вздохнул. — Я бы даже сказал, что, пока мы не узнаем о ее действиях за последние недели, мы продолжим топтаться на месте.

Фредрика собралась что-то сказать, но промолчала.

— Она говорила что-нибудь о роли своей матери во всем этом клубке? — полюбопытствовал Юар.

— Ни слова, — сухо отозвался Алекс.

— Тогда с нетерпением ждем, что даст допрос Свена Юнга, — сказал Юар и покосился в сторону Петера. — Кажется, он может пролить свет на ее роль.

Поколебавшись несколько секунд, Фредрика все же взяла слово.

— Эрик Сунделиус, — сказала она, — врач Якоба Альбина.

— Да? — сказал Алекс.

— Он намекал, что у Юханны не все в порядке. С головой.

— Да, — подтвердил Алекс. — Но этот человек забыл, как известно, рассказать многие другие вещи, о себе прежде всего. Так что не думаю, что нам следует принимать чересчур всерьез то, что всплыло в разговоре с ним.

— Я тоже так не думаю, — парировала Фредрика. — Но многие заявляли, что Юханна не вполне здорова, так что до конца мы не можем знать.

— Что?

— Которая из сестер достаточно больна, чтобы отправить на тот свет своих родителей.


Прежде Фредрика часто спрашивала себя, радовалась ли бы она больше, если бы имела сестру, а не брата. Ребенком она пищала от восторга, когда читала «Любимую сестру» Астрид Линдгрен, а став взрослой, мечтала о сестре, с которой можно было бы делиться всеми мыслями и соображениями. Сидя над блокнотом с записями допроса Юханны Альбин, она думала про все эти мифы, окружающие те особые узы, всегда существующие между сестрами.

«Нам ничего не было известно про Юханну, — думала Фредрика с нарастающим восхищением. — И как только она попала в поле нашего внимания, то сразу же разыскала нас сама».

Тут же ей вспомнилась одна из собственных первоначальных версий, о том, что сестры вместе устранили своих родителей.

Мотив? Каждая из сестер сама по себе имела мотив для убийства, но если виновны обе, то отчетливого мотива не прослеживается.

Мотив Каролины в описании Юханны понятен. Разве возможно было не сломаться после пережитого ею? Без сомнения, душевно сломленная девушка могла начать манипулировать окружением именно таким образом, как это изложила Юханна.

Но неужели никто не видел ее истинного лица? Ни чета Юнг, ни Рагнар Винтерман, ни психиатр Якоба Альбина? Ни — прежде всего — ее родители? Неужели никто никогда не усомнился в ее искренней преданности отцу?

Фредрика невольно поежилась. В том, чтобы причинить боль, людская фантазия не знает границ. На глазах возникал новый образ Каролины Альбин. С иными проблемами, нежели виделось Фредрике сначала. И образ Юханны, постепенно стираемой со всех семейных портретов, — Юханны, в конце концов потерявшей все и вся. Молодой женщины, возможно нуждающейся в защите.

Она взяла факс из Бангкока. Ничто не говорило о том, что Каролина Альбин покинула Таиланд, что само по себе обнадеживало. С другой стороны, если именно она стоит за двойным убийством Якоба и Марьи, у нее наверняка была возможность нанять убийцу и на расстоянии.

«Она либо… — размышляла Фредрика, — либо больна, как это представила нам Юханна, либо…»

Фредрика отложила документы и растерянно посмотрела в окно на улицу, где падал снег.

Либо Каролина стала жертвой того же заговора, по причине которого, видимо, погиб ее отец.

И ее мать.

Но почему?

Предчувствуя недоброе, Фредрика взглянула на часы. Уже почти два, а Спенсер до сих пор не позвонил.

Казалось, неприятные вопросы подступают со всех сторон. Мелькнуло чувство надвигающейся беды.

«Что-то мы здесь упускаем, — понимала она, чувствуя, как наваливается давно знакомая усталость. — Причем упускаем что-то очень важное».

Она с трудом сглотнула, чувствуя, как тревога сжимает ей горло. Надо пойти домой, оставить дело другим, у кого еще хватает сил и проворства. Пойти домой и лечь спать. Или поиграть.

Когда мысли обратились к скрипке, рука стала словно чужая и заныла. Словно все до единой части тела решили ей противиться.

Когда зазвонил телефон, она практически встала навытяжку.

— Фредрика Бергман.

Молчание, после звук хриплого дыхания. Фредрика моментально поняла, кто звонит.

— Монс Юнг? — спросила она, стараясь не выдать голосом волнения.

Еще больше звуков и неразборчивая речь. Затем неожиданно намного более отчетливо:

— Вы спрашивали о Лине.

— Да, точно. Я очень рада, что вы смогли перезвонить.

Раздался вымученный смех.

— Мама сказала, что я не выдержу телефонного разговора?

«Да, — подумала Фредрика. — А я, глупая, тут же и поверила».

Полиция решила не допрашивать сына Элси и Свена исключительно по той причине, что Элси описала его как неадекватного наркомана, хотя он много лет был молодым человеком Каролины.

— Я лежу в так называемой реабилитационной клинике, но о Лине у меня всегда есть время поговорить. Вам придется извинить меня за сиплый голос, у меня какая-то инфекция.

Фредрике было совершенно неинтересно состояние его здоровье. Важно другое — что с ним можно разговаривать.

— Ничего страшного. — Она старалась говорить с профессиональной невозмутимостью. — Я просто хотела знать, не пыталась ли Каролина связаться с вами в последние недели.

Молчание.

— Почему вы это спрашиваете?

Держа в одной руке трубку, а другую положив на живот, Фредрика глубоко вздохнула.

— Потому что, боюсь, с ней произошло несчастье.

Монс колебался.

— Она звонила на прошлой неделе и просила о помощи.

— Она сказала, в чем дело?

— Что она не могла дозвониться до Якоба или Марьи, что не может уехать домой, потому что кто-то отключил ее электронку и аннулировал обратный билет из Таиланда.

«Она, очевидно, поняла, — думала Фредрика, — и испугалась».

— Вы знали, что она в Таиланде?

Монс откашлялся, звук был, словно он на минуту отложил трубку.

— Нет, — произнес он. — Мы сейчас редко общаемся.

Но она доверилась тебе, Монс.

— Чем она просила помочь?

— Разыскать Якоба. И помочь ей с билетом обратно.

Она услышала его сопение.

— Но я немного не в форме и мало могу сделать.

— Так вы ей сказали?

Вздох.

— Нет. Про то, что ее отец умер, я тоже не сказал. Не смог. Это не телефонный разговор.

— Что вы в таком случае сделали? — спросила Фредрика, не в состоянии скрыть свою тревогу за Каролину.

— Я позвонил брату, он умеет решать проблемы, — сказал Монс слабым голосом, — и попросил Каролину обождать. Но, когда я перезвонил, что-то произошло, потому что она больше не отвечала.

— Она писала вам по электронной почте?

— Может быть, я редко ее проверяю.

Фредрика заметила, что дышит так же тяжело, как Монс.

— А ваш брат? — почти шепотом произнесла она, боясь, что вот-вот расплачется. — Что он сделал?

— Он перезвонил и сказал, что тут мало что можно сделать, что она должна купить новый билет. И сказал мне не говорить по телефону о Якобе.

«Умно, — подумала Фредрика. — Умный у тебя брат».

И задала последний вопрос, прежде чем закончить разговор:

— Ваш брат, он чем занимается?

И добавила про себя: «Он тоже наркоман на реабилитации?»

— Вы, может быть, его знаете. Он полицейский.

Фредрика улыбнулась было, но улыбка примерзла к губам, когда Монс продолжил:

— Его Вигго зовут. Вигго Тувессон.

* * *

Чувствуя себя разогнавшимся товарным поездом, Петер неумолимо, решительными шагами отмерял последние метры, остававшиеся до допросной комнаты, где ждал Свен Юнг. По словам его коллеги из уголовной полиции Стефана Вестина, который должен был вести допрос, задержание прошло очень спокойно. Когда полиция позвонила в дверь, Элси и Свен сидели и пили кофе, словно ожидая, что вот-вот за ними придут. Когда уводили мужа, на глазах у Элси были слезы, но возмущаться она не стала.

— Вид у нее был совершенно безропотный, — как выразился Стефан Вестин.

Надежды на предстоящий допрос возлагались огромные. Петер физически ощутил, как ему сдавило грудь, едва он переступил порог допросной и пожал руку Свену Юнгу.

Радость оттого, что Алекс доверил поручение ему, а не Юару, была безграничной. Закачавшаяся было под ногами почва вновь, похоже, стабилизировалась, более того — замаячили новые перспективы карьерного роста. Не важно, что сегодня его некоторые презирают. Все непременно, непременно должно стать лучше.

Стефан Вестин взял инициативу в свои руки с самого начала. Петер никогда не встречался со Свеном Юнгом раньше и удивился, увидев перед собой усталого старика. Петер исподволь заглянул в документы — оказалось, Свену не исполнилось еще и шестидесяти пяти. Не такой и старый. Там что-то другое. В его лице читалась глубокая печаль.

Точно он оплакивал тяжкую тайную утрату.

Голос Стефана Вестина прервал его раздумья.

— Десять дней назад вы подали заявление об угоне вашего автомобиля. У вас есть предположения, кто мог его угнать?

Свен молчал.

Петер поднял бровь. Он видел подобное молчание ранее. Когда допрашивали Тони Свенссона. Если их угораздило задержать еще одного до смерти запуганного пропащего, то допрос рискует оказаться сложным и затянуться надолго.

Свен заговорил:

— Нет, понятия не имею.

В допросной стало тихо.

— Но вы уверены, что машину угнали? — спросил Стефан.

Свен медленно кивнул:

— Да.

— Как вы обнаружили пропажу?

— Когда она мне понадобилась две недели назад в пятницу утром. На месте, где я припарковался накануне, ее не оказалось.

Он словно стал меньше ростом. Как будто сдулся.

— У нас есть веские улики, что с того момента, как вы заявили об угоне машины, она была использована при ограблении двух инкассаторских автомобилей, а также для убийства, — объявил Стефан Вестин, заставив Свена побледнеть. — Не могли бы вы рассказать, где вы находились в те дни, которые я вам сейчас назову?

Свен погрузился в раздумье, когда ему были названы даты. Во всех случаях, по его словам, он находился у себя в квартире. Вдвоем с женой.

Стефан Вестин притворился, что размышляет над ответом Свена.

— Юсеф — вам знакомо это имя? — спросил он и напомнил о мужчине, найденном сбитым насмерть у университета.

Свен покачал головой:

— Нет.

Ножки стула скрипнули о пол, когда Стефан Вестин подался вперед.

— А нам известно, что он звонил вам, — сказал он терпеливо. — Причем несколько раз.

— Наверное, просто знакомый, и все, — вставил Петер, не дождавшись ответа от Свена.

— Точно, — поддакнул Стефан. — Просто знакомый, которого у университета сбила ваша машина. Такое ведь случается, правда?

Он посмотрел на Петера и развел руками.

Тут Свен разрыдался.

Тихо и с достоинством.

Время замерло, Петер не смел пошевельнуться.

— Клянусь, я не видел машины с тех пор, как она исчезла, — наконец произнес Свен.

— Мы вам верим, — сказал Стефан. — Но не верим, что вы не знаете, кто ее взял. Мы вообще сильно сомневаемся, что ее угнали. Более того, мы полагаем, что машину вы кому-то одолжили. Более или менее добровольно.

— А об угоне заявили, чтобы подстраховаться и не попасть под подозрение, — кротким голосом подхватил Петер.

Таким голосом и с такой интонацией он разговаривал только с сыновьями. И с Джимми.

Мысль о Джимми стала как гром средь ясного неба. Черт, сколько дней они уже не разговаривали? Ведь Джимми ему звонил и хотел поговорить! А он все сбрасывал его звонок!

Пожилой мужчина по другую сторону стола вытер слезы и выглядел теперь весьма решительно.

— Я действительно не знаю, кто взял машину и с какой целью.

— Или знаете, но не смеете сказать.

«Или не хотите, — подумал Петер. — Чтобы кого-то не подставить».

— Но вы можете рассказать, каким образом вы познакомились с неким Юсефом? — произнес он вслух.

Свен молчал.

— У него был мой номер… от общих знакомых. Но он перепутал. Он не меня искал.

Стефан и Петер насторожились. Общие знакомые?

— От кого же?

Снова молчание.

— От Якоба Альбина.

Глаза его забегали, но голос не дрогнул.

«Врет так, что аж сам верит», — подумал Петер.

— Ни за что не поверю, — произнес Стефан таким голосом, что Свен побледнел.

И пока тот сидел молча, Стефан добавил:

— Затягивая разговор, вы не выиграете ровным счетом ничего, кроме пары часов и минут. Не лучше ли облегчить совесть и рассказать, как все было на самом деле?

Глаза Свена снова увлажнились.

— Это бы заняло бесконечно больше времени, — тихо произнес он.

Петер и Стефан демонстративно откинулись на спинки стульев.

— Мы не торопимся, Свен.


Все началось, когда Якоб Альбин заговорил о своем намерении снова прятать беженцев. Юханна Альбин пришла в негодование, а Свен и Якоб рассорились после того, как Свен сказал Якобу, что тот на своей деятельности мог бы делать хорошие деньги. Якоб назвал Свена алчным идиотом, а Свен ответил, что Якоб слабак и плохо кончит.

— Мне нужны были деньги, — признался Свен. — И давно уже, с тех пор, как у Монса появились проблемы с наркозависимостью. Его образ жизни стоил нам гигантских сумм. Он безбожно воровал и тратил. А у нас не хватало духу закрыть перед ним дверь. Однажды ему удалось убедить и себя и меня, что он взялся за ум и нуждается в деньгах, чтобы открыть свое дело. Но бизнес его, конечно, прогорел, и мы с его матерью и моргнуть не успели, как потеряли сотни тысяч.

Он устало продолжал:

— Мне раньше никогда не приходило в голову, что на деятельности Якоба, на укрывательстве беженцев, можно зарабатывать деньги. Но потом я пришел к выводу, что если приехавшие сюда люди смогли заплатить большие деньги за саму поездку, то у них должно иметься достаточно средств и на этом можно заработать. Я обсудил идею с одним добрым другом… и мы принялись за дело.

Он деликатно кашлянул в локоть.

— Мы прятали беженцев в домиках где-нибудь на отшибе, снимая их за меньшие деньги, чем беженцы платили нам.

— И много вы на этом выручили? — спросил Петер.

— Да, но все равно недостаточно, — вздохнул Свен.

— Кто, кроме вас, в этом участвовал? — задал вопрос Стефан.

Еще одна подробность, которой Свен был явно не склонен делиться. Но когда все же прозвучал ответ — вполне предсказуемый, — Петер поневоле удивился:

— Рагнар Винтерман.

Покуда Стефан и Петер молчали, вытаращив глаза в полнейшем изумлении, Свен продолжал, неуверенно подбирая слова:

— Рагнар хотел развивать это дело, ему нужно было много денег. Он потерял крупные суммы на неудачных вложениях и спекуляциях с недвижимостью за границей. Но я… я чувствовал, что не могу поддержать его новую затею. И вышел из игры. Дело не только в том, что я считал это недопустимым с точки зрения морали. Это было страшно рискованным делом, требовавшим участия большого числа партнеров. Контрабандистов, хороших переводчиков, людей, подделывающих документы.

Свен замолчал.

Петер чувствовал, что они приближались к поворотному моменту, после которого от Свена будет сложно добиться чего-нибудь еще.

— Как отреагировал Рагнар на то, что вы вышли из игры?

— Разозлился.

— Что представляла собой новая идея Рагнара, которую вы не смогли поддержать?

Волнение и паника охватили Свена.

— Ввоз беженцев.

Петер затаил дыхание.

— Новым способом.

— Каким таким новым способом? — нетерпеливо спросил Стефан, но Петер оставался спокойным.

«Сейчас расколется, — надеялся он. — Совсем чуть-чуть осталось».

Начав говорить, Свен словно не мог остановиться, но при этом ловко обходил опасные места, не сообщая лишних подробностей, в частности имен.

— Рагнар считал, что поездка из Сомали или, к примеру, из Ирака в Швецию обходится беженцу в невероятную сумму и поэтому можно привлечь некоторых, тщательно отобранных заранее беженцев, предложив им существенно более льготные условия.

— А что было целью этого плана? — удивился Стефан. — Чего ради подобная щедрость?

Безрадостный смех Свена эхом раскатился по допросной.

— Щедрость! — зло повторил он. — Поверьте, для человека церкви Рагнар Винтерман имеет крайне отдаленное представление о том, что означает это слово. План Рагнара сводился к тому, чтобы заинтересовать единичных беженцев, затем при помощи поддельных документов обеспечить им въезд в страну и совершать их руками хорошо спланированные преступления. Отбирались беженцы, имевшие в прошлом военную карьеру. Затем предполагалось, что их вышлют домой и никто никогда не сможет разыскать ни исполнителей преступления, ни проследить их связь с нами.

— Ограбления инкассаторов, которыми мы занимались последние месяцы… — начал Стефан.

Свен согласно кивнул.

Петер знал об ограблениях. Удивительно хорошо спланированные и примечательные применением совсем иного рода насилия, необычного для преступлений подобного рода.

— Я решил не принимать участия в отвратительных делах такого сорта, но когда увидел в новостях репортажи об ограблениях, то понял, что они принялись за дело.

Еще одна морщина на лбу Стефана.

— Вы сказали, что беженцев планировалось отсылать обратно домой?

Свен кивнул.

— Почему в таком случае двоих нашли мертвыми в Стокгольме?

— Не знаю, — сказал Свен с крайне испуганным видом.

— Вы наверняка контактировали с Рагнаром Винтерманом по этому поводу, — настаивал Петер.

Свен снова кивнул:

— Да, но Рагнар оба раза сам выходил на меня, чтобы удостовериться, что я буду молчать. И еще раз, когда мне звонил Юсеф. Ему дал мой номер кто-то из этих ребят, думая, что я по-прежнему в деле. Это все Рагнар устроил.

Размышляя о лавине насилия и смертей, которую за последние недели вызвала деятельность Рагнара Винтермана, Петер пришел к выводу: что-то в этой преступной организации наверняка вышло из-под контроля.

— А что Якоб Альбин? — спросил он. — Он знал об этих предприятиях?

Свен посмотрел на него страдальческим взглядом.

— Нет, мы никогда не рассказывали ему, что мы затеяли. Но я думаю…

Полицейские ждали.

— Боюсь, что все же он напал на след, — он, дурачок, очевидно пошел к Рагнару и рассказал ему, что до него дошли слухи о новой сети контрабандистов, которая обосновалась в Швеции.

— Сеть, более щедрая к иммигрантам, чем все другие, — сказал Петер.

— Да, — подтвердил Свен.

— И с этого все началось, — подытожил Стефан.

— Думаю, именно так все и было, — сказал Свен. — Но я ничего не знаю наверняка.

Стефан некоторое время колебался, прежде чем продолжить:

— Так кто же, черт побери, взял вашу машину, Свен?

— Не знаю.

— Такого просто не может быть, чтобы Рагнар Винтерман один стоял за всей этой гигантской организацией. Кто с ним еще? — спросил Петер.

Но тут Свен замолчал, и оба полицейских поняли, что зашли в тупик.

— Если вам кто-то угрожал… — начал Петер.

Свен закрылся как устрица.

Петер попробовал зайти с другой стороны:

— Согласно полицейскому рапорту, составленному, когда вы и Элси нашли Якоба и Марью, первым на месте оказался полицейский по имени Вигго Тувессон. Почему вы не сказали, что это ваш сын?

— Мы не посчитали это нужным, — ответил Свен.

— Согласно полученным нами постфактум данным, Вигго поехал к Марье и Якобу после звонка, который Элси сделала прямо на его мобильный. Почему вы не позвонили по экстренному номеру, по 112?

Свен вздохнул:

— Потому что намного проще было позвонить напрямую Вигго.

— Он — часть сети Рагнара Винтермана? — напрямую спросил Петер, снова заставив Свена побледнеть.

— Я не могу в это поверить, — тихо ответил он, но и Петер и Стефан видели, что Свен кривит душой.

Петер решился еще на один вопрос:

— Юханна или Каролина Альбин, кто-нибудь из них замешан?

Свен еще больше сжался и побледнел еще больше.

— Еще один вопрос, на который я не в состоянии ответить.

— А Марья? — упрямился Петер, осознав, в какой жуткой ситуации Якоб Альбин оказался в последние минуты жизни. — Она тоже была замешана?

Свен только лишь покачал головой.

— Так кто же это был, Свен? — недоуменно спросил Петер. — Кто же был убийцей или заказчиком убийства Марьи и Якоба?

Тишина.

Сделав усилие, Петер постарался выразиться немного помягче:

— Вам страшно, Свен?

Старик безмолвно кивнул.

И после этого не проронил ни слова.

* * *

Раздобыть недостающую информацию удалось и без участия Свена Юнга. После дополнительного анализа телефонных звонков обнаружились новые знакомства Свена, так как удалось выявить еще некоторое количество номеров. Марья звонила Рагнару несколько раз, в том числе поздним вечером, так что казалось маловероятным, что их беседа касалась дел церкви. Когда же пришли списки исходящих звонков, срочно затребованные у мобильного оператора, удалось точно установить связь Винтермана с мужчиной, сбитым у университета, а также с Мухаммедом из Шерхольмена, застреленным в воскресенье вечером.

Во всем телефонном трафике особенно часто встречались два номера, привязанные к анонимным предоплаченным сим-картам. Данный факт вкупе с тем, что ни Юханны, ни Каролины среди телефонных контактов не было, обескураживал.

— Этого проклятого Вигго Тувессона из полиции Норрмальма нигде не видно, — гремел Алекс Рехт, когда стрелки часов приблизились к половине шестого вечера и все члены группы собралась в «Логове», каждый с чашкой кофе. — У нас на него ничего нет, кроме того, что он в нескольких случаях разговаривал с Тони Свенссоном. И что он сын Свена и Элси.

— Вообще-то он не смог внятно объяснить, зачем звонил Тони Свенссону, — вставила Фредрика.

Алекс что-то неразборчиво буркнул, а затем пристально посмотрел на нее.

— Кстати, может, тебе домой пойти?

Она покачала головой:

— Я не очень устала.

Петер крутил часы на запястье, вид у него был озабоченный.

— Тебе нужно домой? — спросил Алекс.

— Я собирался поужинать с Ильвой и мальчишками, но…

— Марш домой, — рявкнул Алекс, заставив содрогнуться своего молодого коллегу. — Езжай домой ужинать. Я позвоню, если понадобишься.

Легким шагом Петер выбежал из комнаты и захлопнул за собой дверь.

Через две секунды он открыл ее снова:

— Спасибо.


— Можем ли мы теперь с уверенностью утверждать, что знаем причину смерти Якоба Альбина? — задал риторический вопрос Юар.

— Нет, — ответила Фредрика одновременно с Алексом, сказавшим «да».

Они с удивлением посмотрели друг на друга.

— Его убили, чтобы заставить замолчать, как ты и думала, — с раздражением сказал Алекс и пристально посмотрел на Фредрику, покачавшую головой. — Вопрос только — кто?

— А Марья? — возразила она. — Почему пришлось умереть и ей? Ведь согласно нашей второй гипотезе она входила в организацию Винтермана.

Алекс выглядел измученным. По его и уголовной полиции совместному запросу за Рагнаром Винтерманом установили наблюдение. Вдруг он попытается сбежать, узнав, что полиция задержала Свена Юнга.

— Может, ее не собирались убивать, — резко сказал Алекс.

Фредрика сжала губы и замолчала.

— Хорошо, сделаем шаг назад, — решительно сказал Юар. — У кого мог иметься мотив убить Якоба или убить Якоба и Марью?

— Либо у группировки Винтермана, либо у кого-нибудь из дочерей, — заявила Фредрика.

— Ты имеешь в виду Каролину? — спросил Алекс.

— Нет, любую из них. До тех пор, пока не опровергнута версия Юханны.

— О’кей… — начал Алекс, но тут в дверь постучала Эллен Линд.

— Простите, — сказала она, — пришел срочный факс от таиландской полиции.

Алекс прочитал документ, озабоченно хмурясь.

— Что за черт. Таиландские власти практически уверены, что Каролина Альбин вчера вечером вылетела из Бангкока в Стокгольм. По чужому паспорту. Они получили эти сведения в результате рейда к одному тамошнему крупному специалисту по незаконной переброске беженцев.

Тревога с новой силой охватила группу.

— И что это означает для нас? — тихо спросила Фредрика.

— Что она вернулась в Швецию, — глухо произнес Алекс. — И что она, вне зависимости от ее роли в этой драме, взвинчена до крайности. Боже, помоги Юханне, когда она ее найдет.

— Ну и дела, — тихо сказал Юар.

— Но куда она отправится? — взволнованно спросила Фредрика. — Ведь она все же в некотором смысле в бегах, разыскивается за опасные преступления.

Алекс долго смотрел на нее.

— У нас больше нет выбора, мы должны объявить ее в розыск. Хотя бы ради ее собственной безопасности.


Их час настал, сомнений не было. Она знала, что Свен до последнего будет отрицать свою часть ответственности. Элси решительно встала из-за кухонного стола, где просидела с того момента, как полиция забрала Свена, и вышла в коридор.

«Мне уже давным-давно надо было сделать единственно верный шаг, — мрачно думала она. — Но, как говорится, никогда не поздно исправлять ошибки».

Не без труда надев толстое зимнее пальто, она остановила взгляд на одной из семейных фотографий, висевших на стене в коридоре. Поразительно, что никто из полицейских, как минимум три раза побывавших у них в квартире, не узнал Вигго. С другой стороны, Вигго, конечно, тогда был другим. С целым лицом.

Элси была готова расплакаться.

«Теперь его роль им известна, — поняла она, надевая шапку. — Пусть они не точно знают, в чем именно она заключалась, но там наверняка понимают, что он замешан во всех этих страшных делах».

Дрожащими пальцами она провела по фотографии. Когда-то они все же были настоящей семьей, где все заботились друг о друге и желали друг другу добра. Но то время теперь казалось таким далеким. Монса они давно потеряли из-за его зависимости, а Вигго…

Она тяжело вздохнула. Он всегда выбирал непростой путь. Их удивляло, что он решил стать полицейским, но еще более удивительным было его нежелание позволить врачам сделать менее заметным шрам, ставший жутким украшением его лица.

— Он — мой знак, — объявил он, когда она в очередной раз завела об этом речь.

— Это кто сказал? — недоверчиво спросила Элси.

— Моя любимая, — ответил он.

Затем отвернулся и занялся каким-то своим делом.

Тщетно было пытаться выудить из него что-нибудь еще. Он отказывался говорить о любимой и заявил, что не собирается знакомить с ней родителей. Месяцы шли, складывались в года, они со Свеном больше ничего о ней не слышали и решили, что роман закончился.

Но Элси знала своего сына, и со временем в ней стало крепнуть подозрение. Прошлым летом, с сердцем, выпрыгивавшим из груди, она подкараулила его у подъезда, и опасения ее подтвердились, когда он появился за руку с женщиной, которую Элси узнала бы за несколько сотен метров.

— За нее тебе придется заплатить высокую цену, Вигго, — пыталась вразумить она сына. — Она не та, за кого себя выдает. Она больна, очень больна.

Но он не желал ее слушать, настаивая на своем праве жить своей жизнью. Что может возразить на это современная мать?

Элси решительно засунула ключи в сумочку и открыла дверь квартиры. Она надеялась, что в полиции рабочий день еще не закончился. Больше всего она хотела бы, чтобы на месте оказалась та женщина-полицейский на последних месяцах беременности. Она явно понимала то многое, для чего у Элси не находилось слов.

«Я думала, что щадила всех нас, — устало думала она. — А на самом деле привела всех к пропасти».

Она вышла на лестничную клетку, машинально глянула наверх — и ахнула, узнав стоявшую на лестнице фигуру.

— Ты? — только и успела она сказать, прежде чем удивительно сильные руки затолкали ее обратно в квартиру.

* * *

От выпавшего за день снега дорога сделалась скользкой, и если бы он учел этот факт, то остановился бы на ночь в гостинице, пока еще позволяло время. Но он прокручивал в мыслях лишь то, что казалось ему важным на данный момент — что скоро он встретится с тестем и стукнет кулаком по столу, чтобы раз и навсегда покончить с его тиранией, — и продолжал ехать. Дороги Смоланда были ему хорошо известны, но все же казались другими. Он проезжал город за городом, глаза его наполнялись слезами, когда давно, казалось бы, забытые образы снова всплывали в памяти и бередили душу.

Я был идиотом.

Перед тем как отправиться из Упсалы, он сделал два важных звонка. Первым делом он сообщил на работе, что будет отсутствовать несколько дней. Потом он позвонил Эве и сказал ей, что по возвращении уйдет от нее. Ее молчание удивило, а последняя ее фраза и вовсе изумила его:

— Ты совсем не будешь тосковать обо мне, Спенсер?

Тосковать.

От этих слов замерло сердце.

«А сколько я тосковал все последние годы, ты даже себе представить не можешь», — подумал он, когда положил трубку.

Но в теплом салоне автомобиля он не тосковал ни о чем и ни о ком.

— Ты стоишь на распутье, — говорил ему отец, когда он уезжал из Лунда. — Я не понимаю, в чем дело, а сам ты не считаешь нужным поделиться со мной твоими переживаниями, но одно ты должен знать: в тот день, когда тебе понадобится с кем-нибудь поговорить, я готов тебя выслушать.

Целая жизнь прошла с тех пор, как он оттолкнул своего отца, но Спенсер до сих пор не смог оценить всех последствий этого поступка.

«Я был жаден, — признавался он себе. — Я желал всего, а получил менее половины. Потому что большего не заслуживал».

За долгие часы автомобильной поездки мысли его несколько раз возвращались к Фредрике Бергман. Она тогда притворно возмутилась, что он открыл ей дверь машины, в то время как ожидала от него именно этого. Какими будут их будни? Хотят ли они оба стать постоянной частью жизни друг друга или, как и многие другие в их ситуации, поймут, лишь соединившись, что возможность жить вместе представлялась им заманчивой только потому, что казалась недоступной? Человек ведь мастер обманывать себя. И не умеет ценить то, что имеет, пока его не потеряет.

Спенсер немного нервничал, думая на эту тему. Вдруг он напрасно размечтался, вдруг всегда искренняя Фредрика заявит, что не хочет жить с ним вместе?

«И что тогда я буду делать? — устало думал он. — Куда мне тогда?»

Может, по причине всех этих нелегких раздумий он зазевался и потерял контроль над машиной. Несколько секунд потребовалось, чтобы понять, что автомобиль потерял сцепление со снежно-ледяной дорогой и что из-за гололеда его вынесло на встречную полосу. Мгновение спустя в смоландском лесу под черным ночным небом, с которого не переставая падал снег, раздался жуткий звук столкновения двух автомобилей. Свидетели видели, как обе машины врезались друг в друга и, разбитые всмятку, вылетели с дороги, где ударились о мощные стволы деревьев на обочине шоссе.

Затем наступила тишина. Не было слышно ни звука.

* * *

В шесть часов вечера Фредрика вышла в столовую разогреть себе на ужин пирожок. Алекс пришел за ней следом, и ей показалось, что домой он не собирается.

— Не можем дозвониться до Юханны Альбин, — с раздражением сказал он.

— Даже по номеру, который она нам оставила?

— Да.

Микроволновка звякнула, и Фредрика достала разогретый ужин.

— Может, послать к ней машину и проверить, все ли в порядке? — предложила Фредрика.

— Я уже думал об этом, — сказал Алекс. — Только что сообщили, что на звонок никто не открывает. И что в квартире нет света. Звонили также соседям, но те ничего не слышали и не видели.

Она села за стол и начала есть, а Алекс устроился напротив нее.

— Почему Свен Юнг отказался называть имена других членов группы Рагнара Винтермана? — сказал он задумчиво.

Фредрика прожевала и проглотила кусок пирожка. В микроволновке он стал резиновым и отвратительным на вкус.

— Потому что либо боится, либо там какие-нибудь эмоциональные сложности.

— Я тоже так подумал, — медленно проговорил Алекс. — Либо он пытается кого-то прикрыть, либо его запугали.

— Например, своего сына Вигго, — просто произнесла Фредрика. — Отец защищает сына — классический случай.

Алекс мрачно кивнул.

— Точно, — согласился он. — Когда я встречался с этим Вигго, то он ни разу не обмолвился, что он сын Юнгов или что он практически вырос в доме бок о бок с Якобом и Марьей Альбин и играл с их дочерьми. Даже утверждал, что никогда не встречался с ними.

Фредрика осторожно отложила вилку.

— Мы ведь точно знаем, что Каролина долго, так сказать, «играла» с Монсом, — начала она.

— Да? — удивился Алекс.

— А об отношениях сестер с Вигго что мы знаем?

Алекс молчал.

— Ничего не могу сказать, — наконец произнес он. — Не думаю, что техники успели проверить его звонки за сегодня — распечатка пришла к ним довольно поздно.

Фредрика заставила себя проглотить еще кусок пирожка.

— Думаю, мы найдем там кое-что интересное, — сказала Фредрика. — Думаю, там все продумано и организовано гораздо лучше, чем мы сейчас себе представляем. Я, например, выяснила: Вигго сменил фамилию, причем сделал он это в тот же самый год, когда поступил в полицейскую академию.

— Боже мой, — воскликнул Алекс. — Так, может, он был замешан в этом с самого начала, когда они только начали прятать беженцев за мзду в 2004 году?

— Наверняка, — уверенно ответила Фредрика. — И чтобы не привлекать внимания к себе, если отец попадется, Вигго позаботился о том, чтобы дистанцироваться от семьи, сменив фамилию.

— Что, кстати, хорошо сработало, — буркнул Алекс.

— Ничего подобного, — возразила Фредрика. — Вот мы сейчас сидим здесь и знаем, что у него ничего не вышло.

Он криво улыбнулся ей:

— Ага. Только взять его у нас не получается.

— Мы можем установить за ним слежку?

Улыбка шефа сделалась шире.

— Уже установили несколько часов назад. Он, по всей видимости, сидит у себя в квартире.

— Ждет инструкций?

— Может быть.


Он ответил на ее звонок после второго сигнала.

— Я выхожу, — сказала она.

— Хорошо, хочешь, я пойду с тобой?

Она молчала.

— Пока нет, — спустя мгновение ответила она, но с неким сомнением в голосе, так что он понял, что не сможет удержаться и не сопровождать ее.

Он боялся за нее, боялся за нее всегда, когда она была неосторожна.

— Это может быть опасно, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она также глухо.

— Береги себя.

— Обязательно.

Возникла пауза, он скрежетал зубами от волнения. Ему хотелось задать лишь один вопрос.

— Ты была дома у матери?

Он услышал, как она замерла на полуслове.

— Да.

— И что?

Снова пауза.

— Ее не было дома.

— Проклятье. Значит, она успела до нас…

Она прервала его:

— Будем надеяться на лучшее.

— И готовиться к худшему, — закончил он.

После того как они закончили разговор, он долго сидел и смотрел в окно. Желваки ходили у него на скулах, покуда он принимал решение. Он лучше, чем она, годился для драки. Именно это сделало их союз таким успешным. Она была стратегом, намечавшим основные направления их работы, в то время как он следил за тем, чтобы возникавшие проблемы решались и исчезали с их пути. Раз за разом.

Решение его было импульсивно. Никогда не станет он отсиживаться в квартире, в то время как его любимая борется за свою жизнь на том поле брани, где однажды была так страшно ранена и где научилась к любому чужаку относиться с осторожностью и подозрением.


Когда Фредрика засобиралась домой после рабочего дня, позвонили из приемной. Ее хочет видеть некая Элси Юнг. Она взволнована и утверждает, что дело не терпит отлагательств.

Вообще-то Фредрика уже решила пойти домой, пора позаботиться о себе и своем будущем ребенке. Она почувствовала это в столовой за разговором с Алексом — что-то было не так. Ребенок странным образом затих, словно лежал и набирался сил для чего-то, что скоро должно случиться.

— Ты ведь не собираешься на выход прямо сейчас? — пробормотала Фредрика про себя.

Беспокойство за ребенка время от времени сменялось тревогой о Спенсере, до которого было не дозвониться. В трубке раз за разом эхом отдавались длинные гудки. Ее телесная и душевная усталость мешала Фредрике найти этому логическое объяснение. Перед отъездом он был странно скрытен, совсем на себя не похож.

Трубка в ее руке налилась свинцом, когда она говорила с приемной. Элси Юнг добровольно обратилась в полицию после окончания рабочего дня. Что это могло означать?

Она решительно встала из-за стола и пошла сообщить о посетительнице Алексу.

— Пойдем вместе? — предложил он. — Я могу остаться еще немного.

— Не знаю, — засомневалась Фредрика. — Она явно хочет переговорить со мной с глазу на глаз. Мне что-то подсказывает, что она решила сообщить нечто важное.

— Тогда я подожду здесь.

Глянув в окно его кабинета, Фредрика увидела, что повалил снег. Кивнув, она вышла от шефа и спустилась встретить Элси. Столица королевства снова облачилась в белое. «Хорошо хоть никуда ехать не надо, — подумала Фредрика. — Точно гололед будет».


От Каролины Альбин требовалась вся сила воли, чтобы удержать машину на дороге. Сколько раз она ездила этим путем, стремясь наконец доехать и попасть в теплые объятия стен дома и воспоминаний, живших там? Воспоминания были разными, там были и страшные кадры, которые она хотела бы стереть из прошлого, если бы только могла. Ее отец сказал однажды: изменить прошлое невозможно, но можно изменить свое отношение к нему. Синяки говорят лишь о том, где ты побывал, а не о том, куда направляешься.

Память об отце бередила душу и наполняла глаза слезами. Как это могло случиться? Почему им пришлось заплатить такую высокую цену?

Она догадывалась. В момент, когда этим утром самолет приземлился в Арланде, она сообразила, что беда, случившаяся с родителями, не имеет никакого отношения к ее поездке и интересу отца к делам беженцев. С ударом шасси о посадочную полосу ее пронзило внезапное осознание.

«Это личное», — поняла она.

Едва она догадалась о причинах, стало ясно и то, с кем она имеет дело. С ясностью пришло спокойствие. Нет ничего более ценного в бою, чем знание противника. И из всех возможных противников не было никого, кого бы она знала лучше, чем этого.

Снова она набрала номер, по которому в панике, словно в подтверждение своей полнейшей наивности, звонила из Бангкока. Опять долгие гудки, пока не включился автоответчик. Но она знала — чувствовала — своего врага на другом конце, знала, что та сидела со звонящим телефоном в руке.

Ей было достаточно оставить сообщение на автоответчике — она не собиралась долго разговаривать. Когда она заговорила, голос звучал холодно:

— Встретимся там, где все началось. Приходи одна.


Впервые за всю его взрослую жизнь Алексу не хотелось идти домой. В груди все сжалось, и он вспомнил про отца, который несколько лет назад перенес инфаркт.

— Это передается по наследству, — предупреждал отец сына. — Береги себя, Алекс, прислушивайся к телу.

Мысли о возможном нездоровье вновь сменились мыслями о работе. Позвонила Лена, коротко поинтересовалась, когда он вернется.

— Позже, — буркнул Алекс, оборвав разговор со странным ощущением, что что-то уже рухнуло, а он не хочет знать, что именно.

Сразу же после жены позвонили наблюдавшие за Вигго Тувессоном полицейские. Тот вышел из квартиры и направлялся на машине в сторону Кунгсхольмена.

— Может, на работу едет, — с сомнением произнес Алекс и посмотрел на часы, показывавшие восьмой час. — Не спускайте с него глаз.

Спустя несколько минут снова раздался звонок. Вигго Тувессон, видимо, на работу не собирался — он ехал по направлению из города по шоссе Дроттнингхольмсвэген.

Алекс сперва подумал о Рагнаре Винтермане.

— Он едет в Бромму, — напряженно сказал он. — Держите связь с ребятами в Бромме, проверьте, не собирается ли Винтерман туда же.

Но Винтерман сидел у себя в пасторском доме, и у группы наблюдения никаких новостей о нем не было.

Алекса настораживало, что Юханна Альбин снова пропала из поля зрения полиции. Это, конечно, могло означать, что с ней что-то случилось, но инстинкт подсказывал Алексу, что это не так.

Он посмотрел на горы бумаг, громоздящиеся на столе. Пастор, который хотел поступать праведно, но умудрился рассориться практически со всей своей семьей. Еще два служителя церкви, увязшие в таких денежных проблемах, что потеряли всякое представление о святом. Полицейский, по уши увязший в дерьме, — удивительно, как ему удалось так долго продержаться на должности. И две сестры, лишившиеся всего одним летним вечером более пятнадцати лет назад.

Алекс вспомнил, как они с Фредрикой ездили на Экерё. Про подписанные фотографии, про молодую Юханну, решившую пойти иным путем. Может, при поддержке матери. Про Каролину, остававшуюся в семейном гнезде, несмотря на пережитое насилие.

«А если все как раз наоборот? — подумал Алекс. — Если изнасиловали не Каролину, а Юханну, после чего она отвернулась от семьи? А Каролина оставалась любимицей отца».

Пульс его участился. Но кто же тогда совершил убийство? Осмотр места преступления не давал никаких подсказок. Все найденные в квартире отпечатки пальцев и следы принадлежали либо самим убитым, либо Элси и Свену, либо полицейским и врачам, прибывшим на место. Юханна и Каролина на момент совершения преступления имели алиби, так как обе находились за границей.

Алекс пробежался глазами по рапорту о месте преступления, мозг напряженно работал. Может, это Свен Юнг пробрался в квартиру и убил Якоба с Марьей? Не додумав до конца, Алекс понял, что ошибся. Взгляд остановился на самом очевидном из имен. Человек, имевший все шансы выкрутиться, не оплошай он со служебным мобильным, когда планировал страшное преступление.

Телефон на столе зазвонил так громко, что Алекс чуть не вскрикнул.

— Он не едет в Бромму, — сообщил наблюдатель.

— А куда?

— В сторону Экерё.

Это оказалось последним необходимым звеном. С ужасом Алекс понял, где находятся сестры Альбин.

Словно в трансе он закончил разговор и позвонил на центральный пункт связи, попросив направить все свободные патрульные машины к летнему дому семьи Альбин на острове Экерё.

* * *

Впоследствии Фредрика не могла припомнить отчетливой грани, где в тот вечер кончилось спокойное, уверенное существование и пришло чувство, что вся ее жизнь рухнула в одночасье. Словно по иронии судьбы она отодвинула на несколько часов решающий — и убийственный — миг, отклонив первый звонок с домашнего номера Спенсера.

— Если уж я ждала весь день, то подождешь и ты, а я пока поговорю с Элси Юнг, — со злостью решила она.

Алекс позвонил ей на мобильный, когда она как раз пошла принести воды себе и посетительнице, которую проводила в одну из допросных комнат. В двух словах он обрисовал ей изменившуюся обстановку и предупредил, что вечер может закончиться очень неприятно. Его слова были совершенно излишними — Фредрика слишком хорошо себе представляла, чем грозит разрешиться конфликт между сестрами Альбин.

— Вы туда поедете? — спросила она.

— Я в гараже с Юаром и парнями из уголовной полиции, — ответил Алекс. — Мы едем с группой захвата. Постарайся вытащить из Элси, каким образом Вигго замешан во всем этом. А также узнай, кого из сестер нам нужно опасаться больше.

— По-моему, они обе не в себе, — буркнула Фредрика немного более небрежно, чем хотела.

— Я так не думаю, — сказал Алекс, тяжело дыша в трубку. — Думаю, что Юханна нам наврала относительно того, кого изнасиловали тем летом, и еще я считаю, что именно с того момента она возненавидела свою семейку.

Они уже заканчивали разговор, когда Алекс добавил:

— Может, я никогда не говорил тебе этого напрямик, но я хочу, чтобы ты знала: мне в группе будет не хватать тебя, когда ты уйдешь в отпуск с малышом.

Он сказал эти слова так, словно ему обязательно нужно было произнести их до того, как он сядет в патрульный автобус и уедет из Управления. У Фредрики слезы подступили к глазам, поэтому ей пришлось подождать, прежде чем вернуться к Элси.

Перед тем как открыть дверь допросной, она выключила мобильный.

— Итак, — сказала она Элси, поставив на стол стаканы с водой, — почему вы пришли к нам сегодня вечером?


Излагая Фредрике свою историю, Элси, как и многим другим хорошим рассказчикам, удавалось припомнить мельчайшие детали.

— Мы приехали на Экерё, чтобы сделать им сюрприз на Иванов день, — говорила она низким голосом. — Марья и Якоб рассказывали, что обычно собираются в узком семейном кругу, но наши собственные планы нарушились, а мальчики так любили компанию их девочек, что мы решили, что нашему появлению обязательно обрадуются.

Сюрприз удался. События того вечера врезались Элси в память.

— Мы возвращались домой поздно ночью, после того как узнали о жизни Якоба и Марьи вещи, которых и представить себе не могли. Мы понятия не имели, что Якоб занимался укрывательством беженцев, и не знали ничего о его болезни. Решение не звонить врачу и не заявлять в полицию целиком и полностью приняла Марья. Она заявила, что лишь только девочки уедут из дома, то они оправятся буквально через день-другой и раны физические и душевные их затянутся. Как глупо!

Элси выглядела возмущенной, и Фредрика тоже почувствовала, что начинает раздражаться. Но с другой стороны, она давно научилась осторожности и не судила людей слишком скоро. Кто знал, что было у Марьи в прошлом, что заставило ее поступить так, а не иначе?

— Но ведь только одна из девушек… пострадала? — начала Фредрика, когда услышала, что Элси заговорила о них во множественном числе.

— Смотря как на это посмотреть, — сухо ответила Элси. — Чисто физически Каролина, разумеется, пострадала больше, но Юханна как с цепи сорвалась. Весь мир ее рухнул в одночасье, когда она поняла, что родители не собираются принимать никаких более серьезных мер, кроме скорейшего выселения беженцев и переезда в город.

Фредрика сглотнула.

— Значит, изнасиловали все же Каролину.

— Да, конечно, — кивнула Элси, — и, когда она выросла и влюбилась в нашего сына Монса, мы много времени провели с ней за откровенными разговорами о том, что случилось тем вечером.

Рассказывая о временах, когда Каролина сначала пришла в их дом как невестка, а потом оставила их семью, Элси выглядела бесконечно печальной.

— Каролина хорошо владела словом, — говорила Элси со слезами на глазах. — Ребенком она, очевидно, не понимала, что это были за «подвальные жильцы», как их называли родители. И первые годы после изнасилования она, по понятным причинам, горячо ненавидела любого иммигранта, попадавшегося ей на глаза. Но случилось нечто, что все изменило.

Элси выглядела неуверенной.

— Вы скажите, если я рассказываю что-нибудь, что вы уже знаете.

— Я вся внимание, — ответила Фредрика, считая про себя минуты, остававшиеся Алексу до Экерё.

— Вскоре после того, как Каролина получила водительские права, она попала в аварию, — продолжала Элси. — Она была в гостях у родственников в Сконе, и, когда она проезжала по скользкому мосту, обледеневшему после дождя, ее занесло. Машина пробила заграждение и рухнула прямо в реку. Ей никогда не удалось бы выбраться, если бы один молодой парень, увидевший аварию, не бросился в воду. Он бился там изо всех сил, чтобы открыть дверь и вытащить Каролину.

— И этот молодой человек был иммигрант?