Любовь и дружба и другие произведения (fb2)


Настройки текста:



Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА и другие произведения

Эти произведения Джейн Остен в России ранее не издавались

Предисловие

В недавней газетной полемике, посвященной непроходимой глупости человека во все времена его существования, кто-то обмолвился, что в мире Джейн Остен женщина, которой делалось предложение, имела обыкновение падать в обморок. Признаться, всем тем, кому приходилось читать Джейн Остен, подобный пример покажется несколько странным. Элизабет Беннет, к примеру, было сделано не одно, а два предложения, причем двумя весьма самоуверенными и даже блестящими поклонниками, и в обморок она, разумеется, не упала. Если уж на то пошло, к обмороку были ближе ее воздыхатели. Как бы то ни было, следует забавы (а может, и поучения) ради заметить, что самое раннее произведение Джейн Остен, публикующееся здесь впервые, можно было бы назвать сатирой на истории о падающих в обморок женщинах. «Опасайся обмороков… хотя порой они и прибавляют сил и радости, поверь: если они будут повторяться слишком часто и в неурочное время, то в конечном счете могут подорвать твое здоровье». С этими словами умирающая София обратилась к безутешной Лауре, и, уверен, найдутся современные критики, которые воспримут эти слова как доказательство того, что первое десятилетие девятнадцатого века все общество пребывало в глубоком обмороке. В действительности же суть этой небольшой пародии заключается в том, что чувствительность высмеивается здесь вовсе не потому, что она была фактом, пусть даже фактом, продиктованным скоротечной модой, а единственно потому, что она была чистым вымыслом. Лаура и София смешны и не похожи на живых людей оттого, что в обморок они падают иначе, чем настоящие женщины. Современные умники, которые считают, что истинные леди только и делали, что падали в обморок, поверили Лауре и Софии, а не Джейн Остен. Поверили не жившим в это время людям, а сочинявшимся в это время бредовым романам, которым не верили даже те, кто их читал. Они с легкостью проглотили все несообразности «Тайн Удольфо» — юмор же «Нортенгерского аббатства» оценить не сумели.

И то сказать, в этой «пробе пера» юной Джейн Остен угадывается Джейн Остен более зрелая и, прежде всего, Джейн Остен-сатирик, автор «Нортенгерского аббатства». О значении сатиры в творчестве Джейн Остен еще будет сказано, однако прежде стоило бы вкратце остановиться на ранних произведениях писательницы как на факте истории литературы. Общеизвестно, что Джейн Остен оставила незаконченный фрагмент, который впоследствии издавался под названием «Уотсоны», и «Леди Сьюзен», законченный роман в письмах, который сама она, по всей вероятности, решила не издавать. Наши литературные предпочтения — это, разумеется, чистейший предрассудок в том смысле, что в них проявляются наши вкусы, абсолютно ни на чем не основанные. В то же время должен признаться: я считаю чистейшей исторической случайностью, что такие относительно скучные вещи, как «Леди Сьюзен», уже изданы, а такие относительно яркие вещи, как «Любовь и дружба», впервые издаются только теперь. Лишь литературным курьезом можно объяснить, что подобные литературные курьезы словно ненароком от нас скрывались. Никто не спорит: можно далеко зайти, если без конца высыпать на голову бедному читателю содержимое мусорной корзины великого писателя, которая от этого становится ничуть не менее священной, чем его могила. И вместе с тем, ни в коей мере не желая навязывать читателю свое мнение и свой вкус, хочу заметить, что я бы с удовольствием оставил «Леди Сьюзен» в мусорной корзине, если бы имел возможность переписать в свою записную книжку «Любовь и дружбу» — вещь ничуть не менее смешную, чем бурлески Пикока или Макса Бирбома.

Джейн Остен все оставила своей сестре Кассандре, в том числе эти и другие рукописи; второй том рукописей, содержащий эти произведения, достался после смерти Кассандры ее брату, адмиралу сэру Фрэнсису Остену. Адмирал передал этот том дочери Фанни, которая, в свою очередь, оставила его своему брату Эдварду, ректору Барфестона в Кенте и отцу миссис Сандерс, чьему мудрому решению мы обязаны публикацией первых литературных причуд ее двоюродной бабки. Пусть каждый читатель судит о них сам, я же считаю, что, во-первых, Дж. Остен внесла в литературу и в литературную историю нечто очень важное и что, во-вторых, вместе с шедеврами великих мастеров постоянно издают и превозносят целые горы рукописей, куда менее занятных и куда менее примечательных, чем эти писаные в детской веселые страницы.

В самом деле, «Любовь и дружба», а также некоторые схожие отрывки из других ранних сочинений писательницы, помещенных здесь же, — это, в сущности, искрометная пародия, нечто гораздо более блестящее, чем то, что дамы того времени называли «блестящей шуткой». Это одно из тех произведений, которое читаешь с тем большим удовольствием оттого, что знаешь: оно и писалось с удовольствием, ведь ее автор был тогда еще очень молод и оттого очень весел. Считается, что Джейн Остен написала эти вещицы в возрасте семнадцати лет, — по всей видимости, в том же духе, в каком издается семейный журнал: в рукописи есть виньетки, сделанные рукой ее сестры Кассандры. Вся вещь полнится той жизнерадостностью, какой всегда больше в частной жизни, чем в публичной, — в доме ведь люди смеются громче, чем на улице. Многие ее поклонники, очень может быть, и не ожидали (больше того — не оценили) юмор, скрытый в письме одной юной леди, чувства которой «были слишком сильны для ее ума» и которая словно бы невзначай замечает: «Я убила своего отца в самом начале жизни; с тех пор я уже убила свою мать и вот теперь собираюсь убить сестру». Лично я считаю эти строки превосходными — не поступок юной леди, разумеется, а ее признание. Но в юморе Дж. Остен даже на этом этапе есть, помимо смеха, и кое-что еще. Почти всюду ощущаешь не просто абсурд; а изящный, тонкий абсурд; уже дает себя знать — и в немалой степени — истинно остеновская ирония: «Благородный молодой человек сообщил нам, что зовут его Линдсей, — руководствуясь собственными соображениями, однако впредь я буду называть его „Тэлбот“». Неужели найдется хоть один человек, который захотел бы, чтобы эти строки исчезли в мусорной корзине? «Она была всего лишь добропорядочной, благородной и обязательной молодой женщиной и потому никак не могла вызвать у нас антипатию — разве что презрение». Неужели этот образ не напоминает нам, пусть отдаленно, Фанни Прайс? Когда в сельской хижине на берегу Аска раздается громкий стук в дверь, отец героини интересуется, чем вызван возникший шум, и постепенно, шаг за шагом, обитатели хижины приходят к выводу, что это кто-то стучится в дом. «Да, — воскликнула я, — сдается мне, кто-то стучится к нам в поисках пристанища». — «Это уже другой вопрос, — возразил он. — Мы не должны делать вид, что знаем, по какой причине к нам стучатся, хотя в том, что кто-то и в самом деле стучится в дверь, я почти убежден». Не угадывается ли в поистине устрашающей логике этой фразы другой, более знаменитый отец? И не доносится ли до нас из сельской хижины на берегу Аска незабываемый голос мистера Беннетта?

Впрочем, для того, чтобы получить удовольствие от подобных и весьма разнообразных литературных шалостей, имеются основания и более серьезные. Мистер Остен-Ли, по-видимому, счел их недостаточно серьезными для репутации своей великой родственницы, — но ведь величие и серьезность вещи разные. А между тем основания тут куда серьезнее, чем даже он мог бы желать, ибо касаются они первоосновного качества одного из самых блестящих наших литературных талантов.

В раннем творчестве Джейн Остен заложена некая психологическая загадка, даже, пожалуй, тайна, чем, быть может, и объясняется недостаточный к нему интерес. Никому, видимо, не приходило в голову, что эта женщина была не только великим писателем, но и поэтом. И, как и о всяком истинном поэте, о ней можно сказать: она была поэтом прирожденным. Собственно, более прирожденным, чем некоторые признанные поэты. Относительно многих поэтов, которые полагали, будто они воспламеняют сердца людей, законно задать вопрос: «А кто воспламенил их собственные сердца?» Такие творцы, как Колридж или Карлейль, зажгли свои факелы от пламени столь же фантастических, как и они, немецких мистиков или же мыслителей-платоников; их творчество закалялось в таких печах, где могли быть подвержены творческому горению люди, к творчеству и менее чем они склонные. Джейн же Остен никто не «воспламенял», никто не вдохновлял и не подвигал ее на то, чтобы стать гением. Она была гениальна от рождения. Ее пламя — все, какое в ней было, — вспыхнуло само по себе, подобно пламени в пещере доисторического человека, что добывал огонь, потирая одну сухую ветку о другую. Некоторые бы сказали, что у Джейн Остен ветки эти были не просто сухие, а очень сухие. Со всей же очевидностью можно утверждать одно: благодаря своему художественному таланту она возбудила интерес к тому, что под пером тысяч и тысяч было бы нестерпимо скучно. При этом в обстоятельствах ее жизни не было ничего из того, что обычно способствует формированию такого таланта. Сказать, что Джейн Остен проста, было бы, пожалуй, столь же нелепо и пошло, как и настаивать на том, что она оригинальна. Впрочем, подобные претензии высказал бы критик, не вполне понимающий, что следует иметь в виду под простотой или оригинальностью. Возможно, в данном случае больше подошло бы слово «индивидуальность». Ее дар абсолютен, судить о том, каким влияниям она подвергалась, невозможно. Ее не раз сравнивали с Шекспиром, и в этой связи вспоминается анекдот о человеке, сказавшем, что он мог бы писать, как Шекспир, «стоит только ему захотеть». Представим себе тысячу старых дев, сидящих за тысячами чайных столиков; и все они могли бы написать «Эмму», «стоило только им захотеть».

Таким образом, даже когда изучаешь ее еще самые ранние, неприхотливые опыты, видно, что заглянуть она стремится в душу, а не в зеркало. Она, быть может, еще в полной мере не ощущает самое себя, зато уже, в отличие от многих куда более изощренных стилизаторов, ощущает свое отличие от остальных. Свои силы, еще непрочные, не сформировавшиеся, она черпает изнутри, а не только извне. Дж. Остен — личность с исключительной способностью к интеллектуальной критике жизни, и этим объясняется необходимость изучения ее юношеских произведений. Изучения психологии ее художественного призвания прежде всего. Именно призвания, а не темперамента, ибо никому из писателей эта утомительная штука, которую принято именовать «темпераментом», не была свойственна в меньшей степени, чем Джейн Остен. Теперь, когда мы знаем, с чего ее творчество начиналось, мы понимаем: изучение ее ранних книг — нечто большее, чем поиск документа; это поиск вдохновения. Вдохновения сродни вдохновению Гаргантюа и Пиквика, могучего вдохновения смеха.

Назвать Джейн Остен жизнелюбивой не менее странно, чем называть ее оригинальной. А между тем страницы этой книги выдают ее секрет: она была жизнелюбива по самой природе своей. И ее сила, как и всякая сила, заключалась в способности сдерживать жизнелюбие, управлять им. За тысячью общих мест ощущается исключительная жизнеспособность; она могла бы быть экстравагантной, если б хотела. Она была полной противоположностью чопорной, церемонной старой девы; дай она себе волю, и она бы скоморошничала ничуть не хуже Батской ткачихи. Это-то и придает ее иронии неудержимую силу. Это-то и придает весомость ее подтекстам. В художнике, считавшемся бесстрастным, кипела страсть, но выражалась она в веселом презрении, в мятежном сопротивлении всему тому, что Джейн казалось вялым, болезненным и губительно глупым. Оружие, которое она выковала, было столь безупречным, что мы бы никогда ничего не узнали, если бы не эти мимолетные взгляды на печь, в которой оно обжигалось. И наконец, есть два дополнительных обстоятельства, о которых я предоставляю судить современным критикам. Первое состоит в том, что эта реалистка, осуждая романтиков, преисполнена решимости осуждать их ровно за то, за что ими так восхищаются люди революционно настроенные, а именно за прославление неблагодарности к родителям, а также за всегдашнюю готовность во всем родителей обвинять. «Нет, — говорит благородный молодой человек в „Любви и дружбе“, — никогда и никем не будет сказано, что я обязан своему отцу!» Второе же обстоятельство заключается в следующем. В ее ранних книгах нет даже намека на то, что этот независимый ум и веселый нрав не устраивает привычная домашняя обстановка, в которой она, в перерывах между пирогом и пудингом, сочиняла роман точно так же, как иные ведут дневник, даже не удосужившись выглянуть в окно, за которым бушевала Французская революция.

Г. К. Честертон

Перевод А. Ливерганта

ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА

Графине де Февилид

посвящает этот роман автор,

ее покорный и преданный слуга

Обманут в дружбе, в чувствах предан.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Изабелла — Лауре

Как часто, в ответ на мои постоянные просьбы рассказать моей дочери во всех подробностях о невзгодах и превратностях Вашей жизни, Вы отвечали:

«Нет, друг мой, на Вашу просьбу я отвечу согласием не раньше, чем мне не будет угрожать опасность пережить вновь подобные ужасы».

Что ж, время это приближается. Сегодня Вам исполнилось пятьдесят пять лет. Если верить в то, что может наступить время, когда женщине не грозит настойчивое ухаживание постылых поклонников и жестокое преследование упрямых отцов, то именно в эту пору жизни Вы сейчас вступаете.

Изабелла

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Лаура — Изабелле

Хотя я никак не могу согласиться с Вами в том, что и впрямь наступит время, когда меня не будут преследовать столь же многочисленные и тяжкие невзгоды, какие мне довелось пережить, я готова, дабы избежать обвинений в упрямстве или в дурном нраве, удовлетворить любопытство Вашей дочери. Пусть же та стойкость, с какой я сумела перенести выпавшие на мою долю многочисленные несчастья, помогут ей справиться с теми злоключениями, которые предстоит перенести ей самой.

Лаура

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Лаура — Марианне

Как дочь моей ближайшей подруги, Вы, полагаю, имеете право знать грустную историю моей жизни, которую Ваша мать так часто упрашивала меня рассказать Вам.

Отец мой родом из Ирландии и жил в Уэльсе; матушка была дочерью шотландского пэра и итальянской певички; родилась я в Испании, а образование получила в женском монастыре во Франции. Когда мне исполнилось восемнадцать, отец призвал меня возвратиться под родительский кров, в Уэльс. Дом наш находился в одном из самых живописных уголков долины Аска. Хотя сейчас из-за перенесенных невзгод красота моя уже не та, что прежде, в молодости я была очень хороша собой, однако покладистым нравом не отличалась. Я обладала всеми достоинствами своего пола. В монастыре всегда успевала лучше остальных, успехов для своего возраста добивалась неслыханных, и в очень скором времени превзошла своих учителей.

Я была средоточием всех мыслимых добродетелей, являя собой пример добропорядочности и благородства.

Единственным моим недостатком (если это можно назвать недостатком) была излишняя чувствительность к малейшим неприятностям моих друзей и знакомых, в особенности же — к неприятностям моим собственным. Увы! Как все изменилось! Хотя сейчас собственные мои злоключения действуют на меня ничуть не меньше, чем раньше, несчастья других ничуть меня более не волнуют. Слабеют и мои многочисленные способности: я уже не в состоянии ни столь же хорошо петь, ни столь же изящно танцевать, как когда-то, — Minuet de la cour я забыла напрочь.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

Лаура — Марианне

Круг нашего общения был невелик: ни с кем, кроме Вашей матери, мы не встречались. Быть может, она уже рассказывала Вам, что после смерти родителей, находившихся в весьма стесненных обстоятельствах, она вынуждена была перебраться в Уэльс. Там-то и зародилась наша дружба. Изабелле шел тогда двадцать первый год, и (между нами говоря), хотя была она недурна собой и весьма обходительна, в ней не было и сотой доли той красоты и тех способностей, коими обладала я. Изабелла, правда, повидала мир. Два года она проучилась в одном из лучших лондонских пансионов, две недели провела в Бате и однажды вечером даже ужинала в Саутгемптоне.

— Лаура, — не раз говаривала она мне, — остерегайся бесцветной суетности и праздного мотовства английской столицы. Держись подальше от скоротечных удовольствий Бата и от вонючей рыбы Саутгемптона.

— Увы, — восклицала я в ответ! — Как, скажи на милость, избежать тех пороков, которые никогда не встретятся на моем пути? Велика ли вероятность того, что мне удастся вкусить праздную жизнь Лондона, удовольствия Бата или попробовать вонючую рыбу Саутгемптона?! Мне, которой суждено попусту растратить дни моей юности и красоты в скромном коттедже в долине Аска?

Ах! Тогда я и помыслить не могла, что скоро я сменю скромный родительский дом на призрачные светские удовольствия.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ПЯТОЕ

Лаура — Марианне

Однажды, поздним декабрьским вечером, когда отец, матушка и я сидели у камина, мы вдруг, к нашему величайшему изумлению, услышали громкий стук в дверь нашего скромного сельского жилища.

Мой отец вздрогнул.

— Что там за шум? — спросил он.

— Похоже, кто-то громко стучит в нашу дверь, — отвечала матушка.

— В самом деле?! — вскричала я.

— И я того же мнения, — сказал отец, — шум, вне всяких сомнений, вызван неслыханно сильными ударами в нашу ветхую дверь.

— Да! — воскликнула я. — Сдается мне, кто-то стучится к нам в поисках пристанища.

— Это уже другой вопрос, — возразил он. — Мы не должны делать вид, что знаем, по какой причине к нам стучатся, хотя в том, что кто-то и в самом деле стучится в дверь, я почти убежден.

Тут второй оглушительный удар в дверь прервал моего отца на полуслове и немало встревожил матушку и меня.

— А не стоит ли пойти посмотреть, кто там? — сказала матушка. — Слуг ведь нет.

— Пожалуй, — ответила я.

— Разумеется, — добавил отец, — совершенно согласен.

— Так пойдемте? — сказала матушка.

— Чем скорей, тем лучше, — откликнулся отец.

— О, давайте не терять времени понапрасну! — вскричала я.

Тем временем третий удар, еще более мощный, чем два предыдущих, разнесся по всему дому.

— Я убеждена, что кто-то стучится в дверь, — сказала матушка.

— Похоже на то, — сказал отец.

— По-моему, вернулись слуги, — сказала я. — Мне кажется, я слышу, как Мэри идет к дверям.

— И слава Богу! — вскричал отец. — Мне уже давно не терпится узнать, кто это к нам пожаловал.

Мои догадки полностью подтвердились. Не прошло и нескольких мгновений, как в комнату вошла Мэри и сообщила, что к нам стучатся молодой джентльмен и его слуга; они сбились с пути, замерзли и умоляют пустить их обогреться у огня.

— Неужто вы их не впустите? — спросила я.

— Ты не возражаешь, дорогая? — спросил отец.

— Конечно нет, — отвечала матушка.

Не дожидаясь дальнейших распоряжений, Мэри немедленно покинула комнату и вскоре вернулась с самым красивым и приветливым молодым человеком, какого мне когда-нибудь приходилось лицезреть. Слугу же она отвела к себе.

На мою тонкую натуру уже и без того произвели сильнейшее впечатление страдания незадачливого незнакомца, поэтому, стоило мне встретиться с ним глазами, как я ощутила, что от этого человека будет зависеть счастье или несчастье всей моей жизни.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

Лаура — Марианне

Благородный молодой человек сообщил нам, что зовут его Линдсей, — руководствуясь собственными соображениями, однако, впредь я буду называть его «Тэлбот». Он поведал, что его отец — английский баронет, что мать умерла много лет назад и что у него есть сестра весьма средних способностей.

— Мой отец, — продолжал он, — подлый и корыстный негодяй — об этом я говорю только вам, своим ближайшим, самым преданным друзьям. Ваши добродетели, мой любезный Полидор, — продолжал он, обращаясь к моему отцу, — и ваши, дорогая Клавдия, и ваши, моя прелестная Лаура, позволяют мне всецело вам довериться.

Мы поклонились.

— Мой отец, соблазнившись призрачным блеском богатства и громких титулов, требует, чтобы я всенепременно сочетался браком с леди Доротеей. Но этому не бывать! Леди Доротея, слов нет, прелестна и обаятельна, я бы предпочел ее любой другой женщине, но знайте же, сэр, заявил я ему, брать ее в жены, потворствуя вашим прихотям, я не намерен! Нет! Никогда не пойду я на поводу у своего отца!

Мы все с восхищением внимали сим мужественным речам. Между тем молодой человек продолжал:

— Сэр Эдвард был удивлен; возможно, он не ожидал столь резкой отповеди.

«Скажи, Эдвард, — вскричал он, — где набрался ты этого несусветного вздора? Подозреваю, что из романов».

Я промолчал: отвечать было ниже моего достоинства. Вместо этого я вскочил в седло и в сопровождении преданного Уильяма отправился к своим тетушкам.

Поместье моего отца находится в Бедфордшире, тетушка живет в Миддлсексе, и, хотя мне всегда казалось, что географию я знаю вполне сносно, я неожиданно очутился в этой прелестной долине, которая, насколько я могу судить, находится в Южном Уэльсе, а никак не в Миддлсексе.

Побродив некоторое время по берегам Аска, я вдруг сообразил, что не знаю, в какую сторону идти, и принялся оплакивать свой горький жребий. Между тем стемнело, на небе не было ни единой звезды, которая могла бы направить мои стопы, и трудно сказать, что бы со мной сталось, если бы спустя некоторое время не разглядел я в окружавшей меня кромешной тьме далекий свет, который, когда я приблизился, оказался огнем, призывно пылавшим в вашем камине. Преследуемый всевозможными несчастьями, а именно страхом, холодом и голодом, я, не колеблясь, попросил приюта, каковой, пусть и не сразу, был мне дан. И вот теперь, обожаемая моя Лаура, — продолжал он, взяв меня за руку, — скажи, могу ли я надеяться, что буду вознагражден за все злоключения, что мне пришлось претерпеть? Скажи же, когда я буду вознагражден тобой?

— Сию же минуту, дорогой и любезный Эдвард, — отвечала я.

И мы были немедленно обручены моим батюшкой, который, хоть и не был священником, получил богословское образование.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО СЕДЬМОЕ

Лаура — Марианне

Проведя несколько дней после свадьбы в долине Аска, я нежно распростилась с отцом, матушкой и моей Изабеллой и отправилась вместе с Эдвардом в Миддлсекс к его тетке. Филиппа приняла нас с чувствами самыми искренними и теплыми. Приезд мой оказался для нее весьма приятным сюрпризом, ибо она не только ровным счетом ничего не знала о моем браке с ее племянником, но не имела ни малейшего представления о моем существовании.

В это время у нее в доме находилась с визитом сестра Эдварда Августа, девушка и в самом деле весьма средних способностей. Меня она встретила с не меньшим изумлением, однако вовсе не с такой же сердечностью, как Филиппа. В том, как она меня приняла, ощущалась неприятная холодность и отталкивающая сдержанность, что было в равной степени печально и неожиданно. Во время нашей первой встречи она не проявила ни живого участия, ни трогательного сочувствия, столь свойственных людям, встречающимся впервые. Она не употребляла теплых слов, в ее знаках внимания не было ни живости, ни сердечности; я было раскрыла ей объятия, готовясь прижать ее к своему сердцу, однако она мне взаимностью не ответила.

Короткий разговор между Августой и ее братом, который я поневоле, стоя за дверью, подслушала, еще более увеличил мою к ней неприязнь и убедил меня в том, что сердце ее не более создано для нежностей любви, чем для тесных уз дружбы.

— Неужто ты думаешь, что батюшка когда-нибудь смирится с этой опрометчивой связью? — спросила Августа.

— Августа, — ответил благородный молодой человек, — признаться, я полагал, что ты обо мне лучшего мнения. Неужто могла ты подумать, что я способен уронить себя настолько низко, чтобы придавать значение вмешательству отца в мои дела? Скажи мне, Августа, скажи со всей искренностью: ты помнишь, чтобы я хотя бы раз, с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать, обращался к отцу за советом или справлялся о его мнении в любом, даже самом пустяшном деле?

— Эдвард, — возразила она, — по-моему, ты себя недооцениваешь. Мой дорогой брат, да ты не потакал прихотям батюшки с пяти лет, а не с пятнадцати! И все же у меня есть предчувствие, что, обращаясь к отцу с просьбой проявить великодушие к твоей жене, ты в самом скором времени вынужден будешь уронить себя в своих собственных глазах.

— Никогда, никогда, Августа, не уроню я таким образом своего достоинства, — сказал Эдвард. — Проявить великодушие! Лаура в великодушии отца нисколько не нуждается! Какую, по-твоему, помощь может он ей оказать?

— Ну, хотя бы самую незначительную, в виде съестных припасов и вина, — ответила она.

— Съестное и вино! — вспылил мой супруг. — Уж не думаешь ли ты, что столь возвышенный ум, как у моей Лауры, более всего на свете нуждается в столь низменных и ничтожных вещах, как съестное и вино?!

— А по-моему, нет ничего более возвышенного, — возразила Августа.

— Ты что же, никогда не испытывала сладостные муки любви, Августа? — спросил Эдвард. — На твой извращенный вкус жить любовью невозможно? Ты что, не можешь себе представить, какое счастье жить с любимым, хоть и без гроша за душой?

— С тобой, — сказала Августа, — невозможно спорить. Быть может, впрочем, со временем тебя удастся убедить, что…

Окончание ее речи мне помешала дослушать очень красивая юная леди, которая ворвалась в комнату, распахнув дверь, за которой я стояла. Услышав, что лакей представил ее «Леди Доротея», я тут же покинула свой пост и последовала за ней в гостиную, ибо хорошо помнила, что эту самую леди прочил моему Эдварду в жены безжалостный и жестокосердный баронет.

Хотя, исходя из формальных соображений, свой визит леди Доротея наносила Филиппе и Августе, у меня есть некоторые основания полагать, что (узнав о браке Эдварда и его приезде) она возжелала прежде всего увидеть меня.

Я вскоре заметила, что, хотя леди Доротея была хороша собой и обходительна в обращении, во всем, что касается изысканных мыслей, восприимчивости и нежных чувств, она принадлежала к существам столь же неполноценным, что и Августа.

В доме Филиппы она провела не более получаса и за это время ни разу не поделилась со мной своими тайными мыслями, не вызвала меня на конфиденциальный разговор. А потому Вы с легкостью представите себе, моя дорогая Марианна, что нежными чувствами к леди Доротее я не воспылала, не испытала к ней искренней привязанности.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ВОСЬМОЕ

Лаура — Марианне (в продолжение предыдущего)

Не успела леди Доротея нас покинуть, как объявился, причем столь же неожиданно, еще один посетитель. То был сэр Эдвард; узнав от Августы о свадьбе ее брата, он, вне всяких сомнений, приехал попрекнуть сына за то, что тот посмел со мной обручиться без его ведома. Однако Эдвард его опередил: стоило сэру Эдварду войти в комнату, как он, со свойственной ему решительностью, обратился к отцу со следующими словами:

— Сэр Эдвард, я знаю, какую цель вы преследовали, приехав сюда. Явились вы с гнусным намерением попрекнуть меня тем, что я заключил нерасторжимый союз с моей Лаурой без вашего согласия. Но, сэр, я этим союзом горжусь… Горжусь тем, что вызвал неудовольствие своего отца!

И с этими словами он взял меня за руку и, покуда сэр Эдвард, Филиппа и Августа отдавали в своих мыслях должное его беспримерной отваге, вывел меня из дома к еще стоявшей у дверей карете отца, и мы немедленно отправились в путь, спасаясь от преследования сэра Эдварда.

Вначале форейторам было приказано выехать на лондонскую дорогу, однако, по трезвому размышлению, мы распорядились ехать в М., город, в котором жил ближайший друг Эдварда и который находился всего в нескольких милях отсюда.

В М. мы прибыли спустя пару часов и, назвавшись, были незамедлительно приняты Софией, женой друга Эдварда. Представьте себе мои чувства, когда я, лишившись три недели назад ближайшей подруги (ибо таковой я считаю Вашу матушку), вдруг поняла, что вижу перед собой ту, что воистину достойна называться ею. София была немного выше среднего роста и великолепно сложена. От ее прелестных черт веяло легкой истомой, отчего она казалась еще красивее… Чувствительность была ее отличительной чертой. Мы бросились друг другу в объятия и, поклявшись быть верными нашей дружбе до конца дней, немедленно поведали друг другу самые заветные свои тайны… Наш разговор по душам был прерван Огастесом, другом Эдварда, который, по обыкновению, гулял в одиночестве и только что вернулся.

Никогда прежде не приходилось мне становиться свидетелем столь трогательной сцены, какой явилась встреча Эдварда и Огастеса.

— Жизнь моя! Душа моя! — воскликнул первый.

— Мой обожаемый ангел! — отвечал второй.

И они бросились друг другу в объятия. На нас с Софией сцена эта произвела неизгладимое впечатление… Одна за другой рухнули мы на диван без чувств.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ

Та же — той же

К концу дня мы получили от Филиппы следующее письмо:

«Ваш внезапный отъезд привел сэра Эдварда в ярость. Августу он увез к себе в Бедфордшир. Как бы не хотелось мне вновь наслаждаться вашим прелестным обществом, не могу заставить себя разлучить вас со столь близкими и достойными друзьями… Когда же ваш визит к ним завершится, надеюсь, вы вернетесь в объятия вашей Филиппы».

На это эмоциональное послание мы ответили соответствующим образом и, поблагодарив Филиппу за любезное приглашение, заверили ее, что, если податься нам будет некуда, мы непременно им воспользуемся. Хотя любому здравомыслящему существу столь благородный ответ пришелся бы по душе, она, с присущим ей своенравием, осталась нами недовольна и спустя несколько недель, то ли желая отомстить нам за наше поведение, то ли изменить свое одинокое существование, вышла замуж за молодого и необразованного искателя приключений. Сей неразумный шаг (хотя мы и понимали, что он, весьма вероятно, лишит нас наследства, которое мы были вправе ожидать от Филиппы) не вызвал у нас, при всей нашей чувствительности, ни единого вздоха. В то же время из страха, что шаг этот станет для обманутой невесты источником нескончаемых страданий, случившееся, когда мы впервые о нем узнали, взволновало нас чрезвычайно. Страстные призывы Огастеса и Софии считать их дом нашим домом с легкостью убедили нас никогда более с ними не расставаться. В обществе моего Эдварда и этой прелестной пары провела я самые счастливые мгновения своей жизни. Время летело незаметно во взаимных заверениях в неизменной дружбе и вечной любви, наслаждаться коими нам не мешали назойливые и незваные посетители: вернувшись домой, Огастес и София весьма своевременно позаботились о том, чтобы сообщить своим соседям, что, коль скоро счастье их целиком и полностью зависит только от них самих, они ни в чьем обществе более не нуждаются. Но, увы, дорогая моя Марианна! Такое счастье, какому я тогда предавалась, было слишком безоблачным, чтобы длиться вечно, и все наши радости были разом уничтожены одним страшным и внезапным ударом. После всего того, что я Вам уже рассказывала об Огастесе и Софии, паре, счастливее которой не было на свете, Вам, полагаю, нет нужды объяснять, что союз их не входил в планы их жестоких и корыстных родителей, которые с упрямым упорством понапрасну пытались заставить и Огастеса, и Софию пойти под венец с теми, кто был им глубоко ненавистен. Несмотря на все эти старания, молодые люди с героической стойкостью, достойной восхищения и преклонения, наотрез отказывались подчиняться родительской деспотии.

После того как, заключив тайный брак, Огастес и София сбросили оковы родительского самоуправства, они вознамерились не поступаться добрым о себе мнением, которое завоевали в свете, и не принимать предложение родителей заключить перемирие — тем самым еще отважнее отстаивая свою благородную независимость, на которую, впрочем, никто уже более не покушался.

Когда мы приехали, женаты молодые люди были уже несколько месяцев, при этом жили они на широкую ногу. Дело в том, что за несколько дней до того, как обручиться с Софией, предприимчивому Огастесу удалось выкрасть из секретера своего недостойного отца весьма значительную сумму денег.

К нашему приезду, однако, их расходы существенно возросли, средства же были почти полностью израсходованы. Несмотря на это, сии возвышенные существа считали для себя унизительным хотя бы на минуту задуматься о своем бедственном положении, и одна лишь мысль расплатиться с долгами повергала их в краску стыда. И какова же была награда за столь бескорыстное поведение?! Несравненного Огастеса арестовали, и мы поняли, что всем нам пришел конец. Столь вероломное предательство безжалостных и бессовестных негодяев, совершивших это грязное дело, наверняка ранит Вашу нежную душу, дражайшая Марианна, ничуть не меньше, чем потрясло оно Эдварда, Софию, Вашу Лауру, да и самого Огастеса. В довершение этого несравненного варварства нас известили, что в самом скором времени в доме будет учинен обыск. Ах, что нам оставалось делать?! Мы испустили глубокий вздох и упали без чувств на диван.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ

Лаура — Марианне (продолжение)

Когда мы немного пришли в себя от охвативших нас горьких чувств, Эдвард призвал нас задуматься, что предпринять в сложившейся ситуации, — он же тем временем отправится навестить своего посаженного в тюрьму друга, чтобы вместе с ним оплакать его горькую судьбу. Мы пообещали, что задумаемся, и он отправился в город. В отсутствие Эдварда мы выполнили его желание и после длительных размышлений пришли к выводу, что лучше всего нам будет покинуть дом, куда в любой момент могут ворваться судебные приставы. А потому мы с огромным нетерпением ждали возвращения Эдварда, дабы сообщить ему результаты наших раздумий. Однако Эдвард не возвращался. Напрасно считали мы минуты до его возвращения, напрасно рыдали, напрасно даже вздыхали — Эдварда не было. Для наших нежных чувств это был слишком жестокий, слишком неожиданный удар; мы ничего не могли поделать — разве что упасть в обморок. Наконец, собрав всю решимость, на какую только была я способна, я поднялась и, сложив вещи, свои и Софии, довела ее до кареты, которую перед тем предусмотрительно распорядилась заложить, и мы немедленно выехали в Лондон. Поскольку дом Огастеса находился всего в двенадцати милях от города, в столицу мы въехали довольно скоро, и, оказавшись в Холборне, я опустила стекло и принялась спрашивать у каждого проходившего мимо прилично одетого человека, не видели ли они моего Эдварда.

Но оттого, вероятно, что ехали мы слишком быстро и отвечать на мои вопросы они не успевали, я, признаться, мало что выяснила, а вернее, и вовсе ничего.

— Куда прикажете ехать? — спросил форейтор.

— В тюрьму Ньюгейт, славный юноша, — ответила я, — к Огастесу.

— О нет, нет! — воскликнула София. — Только не это, в Ньюгейт я ехать не в состоянии. Я не смогу вынести вида моего Огастеса в столь чудовищном застенке. Даже рассказ о его страданиях омрачает мне душу; если же я воочию увижу, как он мучается, то не выдержу…

Поскольку я была целиком согласна с тем, как она оценивает свои чувства, форейтору было незамедлительно приказано возвращаться в деревню. Вас, быть может, удивит, моя дорогая Марианна, что в бедственном положении, в котором я тогда оказалась, лишенная всякой помощи и без крыши над головой, я ни разу не вспомнила моих отца и матушку, а также родительский кров в долине Аска. Чтобы хоть как-то объяснить свою забывчивость, должна сообщить Вам одно незначительное обстоятельство, о котором еще не упоминала. Я имею в виду смерть родителей, которая случилась через несколько недель после моего отъезда. После их кончины я стала законной наследницей всего их состояния. Но увы! Дом, как оказалось, никогда не был их собственностью, состояние же — всего лишь их пожизненной рентой. Такова несправедливость мира! К Вашей матушке я бы вернулась с превеликим удовольствием, была бы счастлива познакомить ее с моей прелестной Софией и с радостью провела бы остаток дней в их обществе в долине Аска, если бы одно обстоятельство не воспрепятствовало осуществлению этих радужных планов, а именно: матушка Ваша вышла замуж и уехала в Ирландию.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ

Лаура — Марианне (продолжение)

— У меня есть родственник в Шотландии, — сказала мне София, когда мы выехали из Лондона, — который наверняка будет рад нас приютить.

— Приказать форейтору ехать в Шотландию? — спросила было я, но тут же одумалась и воскликнула: — Увы, столь долгое путешествие будет для лошадей слишком обременительным.

Не желая, однако, действовать сообразно лишь своим, весьма нетвердым знаниям о выносливости лошадей, я обратилась за советом к форейтору, который, как выяснилось, придерживается на сей счет моего мнения. А потому мы сообща приняли решение в ближайшем же городе сменить лошадей и остаток пути проделать на почтовых. Прибыв на последнюю станцию, находившуюся всего в нескольких милях от дома родственника Софии, и не желая навязывать ему свое общество, мы написали ему очень изящное, продуманное письмо, где описывалось наше отчаянное положение и говорилось о нашем намерении провести у него в Шотландии несколько месяцев. Как только письмо это было отправлено, мы приготовились следовать за ним следом и с этой целью уже садились в экипаж, когда наше внимание привлекла въехавшая на двор станции карета с короной, запряженная четверкой лошадей. Из кареты вышел джентльмен весьма почтенных лет. Стоило только мне его увидеть, как сердце мое взволнованно забилось, и, бросив на него взгляд не столь мимолетный, как в первый раз, я испытала к этому человеку внезапную симпатию; догадка меня осенила: то был мой дед. Убедившись, что в своих предположениях я никак не могла ошибиться, я в ту же минуту опрометью бросилась вон из экипажа, где только что разместилась, и, последовав за сим знатным незнакомцем в комнаты, куда его проводили, бросилась перед ним на колени и взмолилась, чтобы он признал во мне свою внучку. Пожилой джентльмен вздрогнул и, внимательно изучив черты моего лица, поднял меня с колен и, по-отечески крепко обняв, воскликнул:

— Как же мне не признать тебя?! Тебя, вылитую копию моей Лаурины и дочери Лаурины, светлый образ и подобие моей Клавдии и матери Клавдии! Да, я торжественно заявляю: ты — дочь первой из выше названных и внучка второй!

В эту минуту, обеспокоенная моим внезапным бегством, в комнату за мной следом вбежала София, и, стоило сему почтенному джентльмену бросить на нее пусть и мимолетный взгляд, как он с ничуть не меньшим изумлением вскричал:

— Еще одна внучка! Да, да, я узнаю тебя, ты — дочь старшей дочери моей Лаурины, о чем неопровержимо свидетельствует твое сходство с красавицей Матильдой.

— Ах, — отвечала София, — стоило мне только увидеть вас, как сердце мне подсказало: нас связывают тесные родственные узы. Вот только какие именно?.. Этого я определить не смогла…

Тут он раскрыл ей свои объятия, и, пока они нежно обнимались, дверь в комнату распахнулась, и на пороге вырос молодой человек редкой красоты. Стоило только лорду Сент-Клеру (а это был он) увидеть его, как он вздрогнул, отшатнулся и, воздев руки, вскричал:

— Боже! Еще один внук! Какое счастье! На протяжении каких-нибудь трех минут я обрел сразу нескольких наследников. Это, в чем я нисколько не сомневаюсь, Филандер, сын прелестной Берты, третьей дочери моей Лаурины. Теперь, чтобы собрались все внуки моей Лаурины, не хватает лишь Густава!

— А вот и он! — воскликнул юный красавец, который в это самое мгновение вошел в комнату. — Перед вами тот самый Густав, которого вы так хотели видеть. Я — сын Агаты, четвертой и самой младшей дочери вашей Лаурины.

— Я вижу, что это и в самом деле вы, — сказал лорд Сент-Клер. — Но скажите мне, — продолжал он, с опаской глядя на дверь, — на этом постоялом дворе есть и другие мои внуки?

— Больше ни одного, милорд.

— В таком случае я, не мешкая более, обеспечу вас, всех до одного. Вот четыре банкноты по 50 фунтов каждая… Возьмите их и помните, что свой долг отца и деда я исполнил.

И с этими словами он незамедлительно покинул комнату, а затем и дом.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ

Лаура — Марианне (продолжение)

Можете себе представить, как были мы потрясены внезапным отъездом лорда Сент-Клера.

— Подлый старикан! — воскликнула София.

— Недостойный пращур! — вырвалось у меня, после чего мы тут же одновременно лишились чувств и упали друг другу в объятия. Не знаю, сколько времени пролежали мы в обмороке; когда же пришли в себя, то обнаружили, что находимся в комнате одни; не было ни Густава, ни Филандера, ни наших банкнот. Пока мы оплакивали свою горькую судьбу, дверь отворилась, и слуга объявил о приезде некоего Макдональда. Это и был кузен Софии. Та поспешность, с какой он отправился к нам на помощь сразу после получения нашей записки, настолько говорила в его пользу, что я чуть было не назвала его, хоть и видела впервые в жизни, нежным и преданным другом. Увы! Макдональд нисколько не заслуживал этого комплимента, ибо хоть он и сообщил нам, что весьма опечален нашими злоключениями, однако, по его же собственным словам, история наша не вызвала у него ни единого вздоха, ни одного проклятия в адрес отвернувшихся от нас небес. Он сообщил, что его дочь очень рассчитывает, что София вернется вместе с ним в Макдональд-Холл и что мне, как подруге его кузины, также будут там очень рады. После чего мы все вместе отправились в Макдональд-Холл, где были очень ласково приняты Жанеттой, дочерью Макдональда и хозяйкой дома. Жанетте было тогда всего пятнадцать. Сердца от природы доброго, наделенная восприимчивым нравом и приятной наружностью, она могла бы, буде эти качества должным образом поддержаны и развиты, стать украшением человеческой природы; к несчастью, однако, отец ее не обладал достаточно возвышенной душой, дабы восхищаться чертами столь многообещающими, а потому пытался любыми средствами помешать их становлению. Ему удалось погасить горение ее пылкого сердца, и она вынуждена была ответить согласием на предложение молодого человека, с которым он же ее и познакомил. Обручиться им предстояло через несколько месяцев, и, когда мы приехали, Грэхем находился в доме с визитом. Вскоре мы поняли, что он собой представляет: то, что выбор Макдональда пал на него, чувствовалось буквально во всем. Нам говорили, что он разумен, развит не по годам и приятен в обращении. Судить о подобных пустяках мы не считали себя вправе, но коль скоро у нас не оставалось никаких сомнений, что он бездушен, никогда не читал «Вертера» и волосы его при всем желании не назовешь золотистыми, мы ничуть не удивились, что Жанетта не испытывает к нему никакого чувства. Уже одно то, что избран он не ею, а ее отцом, было настолько не в его пользу, что, даже заслуживай он ее во всех прочих отношениях, являлось в глазах Жанетты достаточно веской причиной, чтобы его отвергнуть. Этими соображениями мы и вознамерились с ней поделиться, представив ситуацию в ее истинном свете и нисколько не сомневаясь, что добьемся успеха у этой весьма здравомыслящей особы, чьи просчеты были вызваны как отсутствием доверия к своему собственному мнению, так и пренебрежением к мнению своего отца. Как и рассчитывали, мы нашли в ней полное понимание и безо всякого труда сумели уговорить ее, что Грэхема она не полюбит никогда и что не подчиняться отцу — ее долг. Пожалуй, лишь наши заверения в том, что она должна связать свою жизнь с кем-то другим, вызывали у нее некоторые сомнения. Некоторое время она твердила, что не знает ни одного молодого человека, к которому бы испытывала привязанность, однако когда мы сказали ей, что этого просто не может быть, призналась, что капитан Маккенри и в самом деле нравится ей больше других молодых людей, ей известных. Признание это вполне нас удовлетворило, и, перечислив положительные качества Маккенри и убедив ее, что она от него и впрямь без ума, мы пожелали узнать, признавался ли сей достойный джентльмен Жанетте в любви.

— Коль скоро он еще ни разу не говорил мне о своих чувствах, — сказала Жанетта, — у меня нет никаких оснований полагать, что он меня хоть сколько-нибудь любит.

— В том, что он вас обожает, — возразила ей София, — не может быть никаких сомнений… Привязанность всегда обоюдна. Скажите, неужели он ни разу не бросил на вас восхищенного взгляда, ни разу не сжимал вашу руку, не обронил случайную слезу… не вышел из комнаты без всякой видимой причины?

— Мне, во всяком случае, такое не запомнилось, — ответила Жанетта. — Верно, он всегда выходил из комнаты, когда его визит подходил к концу, но ни разу не было, чтобы он покидал комнату внезапно, даже не поклонившись.

— Уверяю вас, душа моя, — вступила в разговор я, — вы глубоко заблуждаетесь: не может быть, чтобы он ни разу не оставлял вас в смущении, отчаянии, не покидал комнату в поспешности. Вдумайтесь, Жанетта: было бы странно, если в создавшейся ситуации он поклонился вам на прощание или вел себя, как любой другой гость.

Убедив Жанетту в нашей правоте, мы посчитали своим долгом подумать о том, каким образом сообщить Маккенри о тех чувствах, какие испытывала к нему Жанетта…

В конце концов, мы договорились, что расскажем Маккенри об этих чувствах, написав ему анонимное письмо:

«О счастливый возлюбленный прекрасной Жанетты! О благородный обладатель ее сердца, сердца той, что отдана другому! Скажи, почему ты до сих пор не признался в своих чувствах предмету своей любви?! Вдумайся: еще несколько недель, и всякой радужной надежде, какая у тебя наверняка еще теплится, настанет конец, ибо несчастная жертва отцовской жестокости будет обручена с постылым и отвратным Грэхемом! Так почему же ты, жестокосердный, потворствуешь ее и твоему будущему несчастью?! Поделись же поскорей тем планом, который у тебя наверняка созрел! Ваш тайный союз спасет вас обоих и явится залогом вашего будущего счастья!»

Благородный Маккенри, чья скромность, в чем он впоследствии признался, была единственной причиной того, что он столь долго скрывал свою необузданную страсть к Жанетте, понесся, получив сие пылкое послание, на крыльях любви в Макдональд-Холл и с таким жаром выразил свои чувства к той, кто внушил их ему, что после нескольких встреч наедине молодые люди, к нашей с Софией вящей радости, отбыли в Гретна-Грин, где и вознамерились отпраздновать свой союз, предпочтя это место всем остальным, хотя от Макдональд-Холла оно и находилось на весьма почтительном расстоянии.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ТРИНАДЦАТОЕ

Лаура — Марианне (продолжение)

Лишь спустя почти два часа после их отъезда Макдональд и Грэхем заподозрили недоброе. Впрочем, даже и тогда отсутствие влюбленных не вызвало бы подозрений, если бы не следующее незначительное происшествие. Отперев однажды по чистой случайности одним из своих собственных ключей потайной ящик в библиотеке Макдональда, София обнаружила, что в ящике этом он хранит важные бумаги, а также некоторое количество крупных банкнот. Этим открытием она поделилась со мной, и, договорившись, что лишить этой суммы, возможно, к тому же, добытой нечестным путем, такого гнусного негодяя, как Макдональд, будет только справедливо, мы решили, что всякий раз, когда кому-нибудь из нас случится оказаться в этой комнате, мы будем изымать из ящика одну или несколько банкнот. Этот хорошо продуманный план мы часто и с успехом осуществляли; но, увы, именно в день бегства Жанетты, в ту самую минуту, когда София торжественно извлекла из ящика пятую по счету банкноту, собираясь переложить ее в свой кошелек, в комнату, причем без всякого предупреждения, ворвался не кто-нибудь, а сам Макдональд. София (которая, при всем своем обезоруживающем мягкосердечии, умела, когда ситуация того требовала, держаться с тем достоинством, на какое способен только прекрасный пол) окинула распоясавшегося проходимца суровым взглядом и срывающимся от возмущения голосом поинтересовалась, по какому праву тот врывается в комнату без стука, нарушая тем самым ее уединение. Бессовестный Макдональд, не пытаясь даже отвести от себя обвинение, попытался, в свою очередь, пристыдить Софию за то, что та якобы хочет завладеть его деньгами. Этого София стерпеть не могла.

— Негодяй! — вскричала она, поспешно пряча банкноту обратно в ящик. — Как смеешь ты обвинять меня в поступке, одна мысль о котором вгоняет меня в краску?!

Однако низкий негодяй, как ни в чем не бывало, продолжал поносить оскорбленную Софию, да еще в столь непристойных выражениях, что в конце концов сия нежная натура не выдержала и, желая отыграться, в сердцах поведала ему о бегстве Жанетты, а также о том, какую активную роль мы в этом сыграли. В самый разгар их ссоры случилось войти в библиотеку и мне, и Вы легко можете себе представить, что и я, ничуть не меньше Софии, была оскорблена огульными обвинениями в свой адрес злонамеренного и презренного Макдональда.

— Низкий негодяй! — вскричала я. — Кто позволил тебе бессовестно очернять безукоризненную репутацию этого ангела во плоти?! Отчего в таком случае не подозреваешь ты и меня?

— Будьте покойны, сударыня, — отвечал он, — точно так же я подозреваю и вас и потому требую, чтобы вы обе немедленно покинули этот дом. Даю вам на сборы полчаса.

— Мы сделаем это с охотой, — ответила София, — в душе ведь мы уже давно возненавидели тебя и, если бы не дружеские чувства к твоей дочери, не оставались бы так долго под твоей крышей!

— И вы еще называете это дружескими чувствами?! — отвечал он. — Хороша дружба — отдать мою единственную дочь на поругание беспринципному авантюристу!

— Да! — воскликнула я. — Во всех наших несчастьях меня утешает лишь мысль о том, что этим дружеским поступком в отношении Жанетты мы сполна рассчитались за гостеприимство, оказанное нам ее отцом!

— За что я вам обеим от души благодарен! — съязвил он.

Сложив наш гардероб и ценные вещи, мы немедля покинули Макдональд-Холл и, пройдя пешком мили полторы, никак не меньше, присели отдохнуть на берегу прозрачного, чистого, как горный ключ, ручья. Живописное место это располагало к раздумьям. С востока нас обступали огромные вязы, с запада — высокая крапива. Перед нашим взором бежал, что-то задумчиво бормоча, ручей, а за нашей спиной вилась дорога. Красивые места, нас окружавшие, настраивали на мечтательный лад. Молчание, которое хранили мы обе, первой нарушила я:

— Как же здесь прелестно! Жаль, что Эдварда и Огастеса нет сейчас рядом с нами!

— Ах, дорогая моя Лаура! — вскричала София. — Пожалей меня — не вспоминай о том несчастье, какое стряслось с моим брошенным в тюрьму мужем. Я готова на все — лишь бы только узнать о судьбе Огастеса! Где он? Еще в Ньюгейте или уже на виселице? Увы, я слишком ранима: справляться о его судьбе — выше моих сил! Ах! Умоляю тебя, не произноси впредь при мне этого имени… Я не могу его слышать без содроганий!

— Прости меня, София, за то, что невольно досадила тебе, — ответила я и, желая сменить тему разговора, предложила ей насладиться благородным величием вязов, под сенью коих скрывались мы от восточного ветра.

— Заклинаю тебя, Лаура, — отозвалась София, — постарайся избегать столь печальной темы. Пожалуйста, впредь не упоминай этих вязов, не ущемляй мои чувства. Они напоминают мне об Огастесе. Он был им сродни: такой же высокий, такой же статный, такой же величавый… Он обладал тем самым благородным величием, что отличает и их.

Боясь, как бы вновь невольно не расстроить Софию, заговорив на тему, которая могла бы в очередной раз напомнить ей об Огастесе, я замолчала.

— Почему же ты ничего не говоришь, моя Лаура? — проговорила она после короткой паузы. — Я не в состоянии переносить эту тишину, ты не должна оставлять меня наедине с моими печальными раздумьями — они ведь постоянно вызывают в памяти Огастеса.

— Какое великолепное небо! — воскликнула я. — Как хороши белые облака на лазурном небосводе!

— Ах, Лаура, — отвечала София, поспешно опуская глаза, воздетые было к небу. — Не расстраивай меня. Не привлекай мое внимание к тому, что столь неумолимо напоминает мне атласный жилет моего Огастеса, синий в белую полоску. Пожалей же свою несчастную подругу и не заговаривай на темы бесконечно безотрадные.

Что мне было делать? София была столь ранима, нежные чувства, которые она испытывала к Огастесу, столь обострены, что у меня не было сил заводить разговор на любую другую тему, ибо я очень боялась, что тема эта может каким-то непредсказуемым образом вновь задеть ее чувства, вызвать в памяти печальный образ ее супруга. Вместе с тем продолжать хранить молчание было бы жестоко — она ведь умоляла меня не молчать.

Но тут случилось нечто такое, что отвлекло меня от этой печальной дилеммы, а именно: фаэтон, проезжавший мимо по вившейся невдалеке от нас живописной дороге, на мое счастье, внезапно перевернулся. Произошел этот случай и в самом деле как нельзя более кстати, ибо он отвлек Софию от грустных мыслей, неотступно ее преследовавших. Немедля покинув наше укрытие, мы бросились на помощь тем, кто еще несколько мгновений назад восседал в модном фаэтоне и обозревал окрестности, — теперь же, низко пав, лежал распростертый в пыли.

— Вот прекрасный повод задуматься о скоротечных радостях этого мира! — успела проговорить я, покуда мы с Софией со всех ног бежали к месту происшествия. — Согласись, фаэтон этот ничуть не меньше, чем «Жизнь кардинала Вулзи», способен увлечь пытливый ум!

София не успела ответить мне, ибо все наши мысли заняты были открывшимся нам ужасным зрелищем… Первое, что бросилось в глаза, были два джентльмена, изысканно одетые и при этом обливающиеся кровью… Мы приблизились… То были Эдвард и Огастес… Да, дражайшая Марианна, это были наши мужья. София издала пронзительный крик и рухнула наземь как подкошенная. Я истошно закричала и впала в безумие. Некоторое время мы обе были без чувств, когда же наконец пришли в себя, спустя несколько мгновений лишились сознания вновь. Час с четвертью мы не могли выйти из этого прискорбного состояния: София всякую минуту падала в обморок, а я столь же часто впадала в безумие. Наконец, жалобный стон незадачливого Эдварда (только в нем еще теплилась жизнь) окончательно привел нас в чувство. Пойми мы сразу, что хотя бы один из них жив, мы бы, вероятно, так не отчаивались и что-то предприняли; но коль скоро мы сочли, когда их увидели, что их уже нет в живых, то решили, что помочь им уже невозможно, и полностью предались горю. Вот почему стоило только нам услышать стенания моего Эдварда, как мы тут же перестали сокрушаться, со всех ног бросились к бедному юноше и, упав перед ним на колени, взмолились, чтобы он не умирал.

— Лаура, — прошептал он, вперив в меня мутный взор, — боюсь, я перевернулся…

Я была вне себя от радости, ведь он еще был в сознании.

— Ах, скажи мне, Эдвард! — вскричала я. — Умоляю, скажи, пока ты еще жив, что произошло с тобой с того ужасного дня, когда Огастеса арестовали и судьба нас разлучила.

— Да… — ответил он и, издав глубокий вздох, скончался.

София тут же вновь упала в обморок. Мое горе выразилось иначе. Я потеряла дар речи, глаза мои закатились, лицо стало бледным, как у покойника, и я почувствовала, что разум меня покидает…

— Только не говорите со мной о фаэтонах! — закричала я не своим голосом. — Дайте мне скрипку… Я сыграю ему, я утешу его в этот горький час… Эй вы, нежные нимфы, берегитесь громовых раскатов Купидона, бегите разящих стрел Юпитера… Взгляните на эту еловую рощу… Я вижу баранью ногу… Мне сказали, что мой Эдвард не умер, но меня обманули… они приняли его за огурец…

Еще долго продолжала я издавать сии истошные и бессвязные крики над телом моего Эдварда…

Прошло уже два часа, как я оплакивала Эдварда и наверняка бы на этом не остановилась, ибо ничуть не устала, если бы София, которая только что в очередной раз пришла в сознание, не призвала меня задуматься о том, что приближается ночь и с каждой минутой становится все более сыро и промозгло.

— И куда же мы пойдем, — спросила я, — чтобы скрыться от мрака и сырости?

— В этот белый коттедж, — ответила София, указывая на небольшой уютный дом, что скрывался за вязами и только сейчас открылся моему взору.

Я согласилась, и мы тотчас же направились туда. Мы постучали, дверь нам открыла старая женщина; на нашу просьбу пустить нас переночевать, она сообщила, что дом ее очень невелик, что в нем всего-то две комнаты, однако одну из них она готова нам предоставить. Мы очень обрадовались и последовали за доброй женщиной в дом, где, к вящему нашему удовольствию, увидели ярко пылающий в камине огонь. У хозяйки дома, вдовы, была дочь семнадцати лет. Всего семнадцати! Прекрасный возраст! Но увы! Девушка оказалась очень нехороша собой. Звали ее Бриджет… Ждать от нее было нечего. Трудно было предположить, что ее отличают возвышенные чувства, благородные помыслы. Это была всего-навсего добропорядочная, скромная, услужливая молодая женщина. Испытывать неприязнь к такой, как она, было не за что; она вызывала скорее презрение, чем отвращение.

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Лаура — Марианне (продолжение)

Вооружитесь же, мой благородный юный друг, всей философией, какой только владеете; соберите все мужество, какое имеется у Вас в наличии, ибо на этих страницах Ваши чувства подвергнутся самому тяжелому испытанию. Ах! То, что мне пришлось перенести, — ничто в сравнении с тем, о чем я собираюсь Вам поведать. Кончина отца, матушки и мужа, хоть и явилась для меня тяжким ударом, была сущим пустяком в сравнении с тем несчастьем, которому предстояло выпасть на мою долю. На следующее утро София пожаловалась на сильнейшую боль в нежных ее членах, которая сопровождалась мучительной головной болью. Свое состояние она объяснила простудой, которую подхватила из-за того, что накануне вечером то и дело падала в обморок на влажную от росы траву. По всей вероятности, именно так дело и обстояло; что же до меня, то ее участи мне удалось избежать лишь потому, что, впав в безумие, я так громко рыдала и кричала, оплакивая своего покойного мужа, что тем самым разогнала кровь в жилах и спаслась от промозглой ночной сырости; тогда как Софии, которая подолгу и без движения лежала на холодной земле, уберечься не удалось. Ее недомогание чрезвычайно меня взволновало, ибо, каким бы пустяшным оно ни казалось, внутреннее чувство подсказывало мне: в конечном счете болезнь эта станет для нее роковой.

Увы! Опасения мои полностью подтвердились: с каждым днем Софии становилось все хуже, пока, наконец, она была уже не в силах подняться с постели, гостеприимно предоставленной нам доброй нашей хозяйкой. Вскоре недомогание ее обернулось скоротечной чахоткой, и через несколько дней Софии не стало. Горько оплакивая свою подругу (можете мне поверить, горе мое было неизбывно), я утешала себя лишь тем, что не бросила ее на произвол судьбы. Я рыдала над ней каждый день — омыла ее нежный лик слезами, сжимала своими руками нежные ее руки…

— Моя любимая Лаура, — сказала она мне за несколько часов до смерти, — пусть мой несчастный конец научит тебя быть благоразумной и избегать обмороков… Хотя в определенные моменты они приятны и действуют успокаивающе, поверь мне: в конце концов, если обмороки эти будут повторяться слишком часто и в холодное время года, они могут подорвать твое здоровье… Моя судьба послужит тебе примером… Я пала жертвой того горя, какое испытала, потеряв Огастеса… Один роковой обморок стоил мне жизни… Берегись обмороков, дорогая Лаура… Безумие гораздо менее опасно. Впав в безумие, человек размахивает руками, и, если приступ, его охвативший, не слишком силен, он даже может пойти на пользу… Впадай в безумие как можно чаще… Главное, не лишайся чувств…

Это были ее последние слова, обращенные ко мне… Совет бедной Лауре, которая всегда ему неукоснительно следовала.

Похоронив свою подругу, безвременно ушедшую из жизни, я немедля (хоть и была глубокая ночь) покинула ненавистную мне деревню, в которой она умерла и неподалеку от которой расстались с жизнью мой муж и Огастес. Я успела отойти от деревни всего на несколько ярдов, когда меня нагнала почтовая карета, куда я тут же и села, вознамерившись ехать в Эдинбург, где надеялась найти какого-нибудь сердобольного друга, который пожалеет меня и утешит.

Когда я садилась в карету, было так темно, что я не сумела разобрать, сколько человек со мной едет; понятно было лишь, что пассажиров много. Впрочем, о том, кто именно меня сопровождает, я тогда не думала, ибо целиком отдалась своим грустным мыслям. Карета погрузилась в тишину, прерываемую лишь громким храпом одного из пассажиров.

«Что за негодяй и невежда! — подумала я про себя. — Подобное поведение можно объяснить лишь полным отсутствием воспитания! Этот грубиян способен на кое-что и похуже! Такому, как он, ничего не стоит совершить самое кровавое преступление!» Так думала я про себя, и точно так же наверняка рассуждали и остальные пассажиры.

Наконец забрезжил рассвет, и я разглядела, кто был тот негодяй, что всю ночь не давал мне спать. Им оказался сэр Эдвард, отец моего покойного мужа. Рядом с ним сидела Августа, а на одном со мной сиденье — Ваша матушка и леди Доротея. Представьте же себе мое удивление, когда я обнаружила, что нахожусь среди своих старых знакомых! Но изумление мое возросло еще больше, когда, выглянув в окно, я обнаружила на втором этаже дилижанса мужа Филиппы, а также с ним рядом — Филандера и Густава.

— О Боже! — вскричала я. — Неужто я и впрямь окружена моими ближайшими родственниками и добрыми знакомыми?!

Стоило мне произнести вслух эти слова, как все взгляды устремились в тот угол, где я сидела.

— Ах, моя Изабелла! — продолжала я, бросаясь в объятья леди Доротеи. — Прижмите же вновь к груди несчастную вашу Лауру. Увы! Когда мы с вами расстались в долине Аска, я была счастлива, ибо стала женой лучшего из Эдвардсов. Тогда у меня еще был отец, была мать, я не знала бед и треволнений… Теперь же, кроме вас, у меня никого не осталось…

— Что?! — перебила меня Августа. — Выходит, мой брат мертв? Говорите, заклинаю вас, что с ним сталось?

— Да, холодная и бесчувственная нимфа, — ответила я, — вашего несчастного обожаемого брата больше нет! Можете радоваться: отныне вы — единственная наследница сэра Эдварда!

Хотя я ненавидела ее с того самого дня, когда мне удалось подслушать ее разговор с моим Эдвардом, я тем не менее, вняв мольбам ее и сэра Эдварда, поведала им сию печальную историю. Они были потрясены до глубины души: даже жестокое сердце сэра Эдварда и черствое сердце Августы были тронуты сей печальной повестью. По просьбе Вашей матушки я поведала им обо всех несчастьях, выпавших на мою долю с той самой минуты, как мы расстались. Об аресте Огастеса и исчезновении Эдварда, о нашем приезде в Шотландию, о нечаянной встрече с нашим дедом и нашими кузенами, о пребывании в Макдональд-Холле, о той величайшей услуге, какую мы оказали Жанетте, а также о том, как нас за это отблагодарил ее отец… О его бесчеловечном поведении, о его ни на чем не основанных подозрениях и о том, как жестоко он с нами обошелся, заставив покинуть его дом… О том, как горько оплакивали мы потерю Эдварда и Огастеса, и, наконец, о печальной кончине моей незабвенной подруги.

Во время моего повествования на лице Вашей матушки изобразились жалость и удивление — удивления, увы, было больше. Проявилась ее бесчувственность и в том, что поведение мое, которое на протяжении всех моих приключений и выпавших на мою долю невзгод было идеальным, она сочла во многих ситуациях небезупречным. Но коль скоро сама я была убеждена, что всегда вела себя так, как подсказывали мне моя честь и мое воспитание, я мало обращала внимания на ее слова и попросила, вместо того чтобы подвергать сомнению мою безупречную репутацию своими неоправданными упреками, удовлетворить мое любопытство и сообщить, как она здесь оказалась. Как только она, идя навстречу моим пожеланиям, во всех подробностях изложила мне все, что случилось с ней после нашего расставания (если история эта Вам еще не известна, Ваша матушка Вам ее расскажет), я обратилась с такой же просьбой к Августе, сэру Эдварду и леди Доротее.

Августа сообщила мне, что, с детства питая любовь к красотам природы и рассматривая виды Шотландии на иллюстрациях Гилпина, испытала столь сильное желание насладиться этими несравненными видами воочию, что уговорила своего отца отправиться в путешествие на север, а леди Доротею — их сопровождать. Сообщила она также и о том, что в Эдинбург они прибыли несколько дней назад и оттуда ежедневно совершали в дилижансе экскурсии в сельскую местность; с очередной такой экскурсии они сейчас и возвращались.

Мой следующий вопрос касался Филиппы и ее мужа. Как мне удалось выяснить, он вынужден был, растратив все свое состояние, воспользоваться талантом кучера, коим всегда отличался, и, продав все, что ему принадлежало, кроме экипажа, превратил его в дилижанс и, дабы не попасться на глаза бывшим своим знакомым, отправился в нем в Эдинбург, откуда стал через день возить пассажиров в Стерлинг. Узнала я и о том, что Филиппа, по-прежнему хранившая верность своему неблагодарному мужу, последовала за ним в Шотландию и обыкновенно сопровождала его в коротких поездках в Стерлинг.

— Мой отец, — продолжала Августа, — всегда, с первого дня нашего приезда в Шотландию, ездил наслаждаться горными пейзажами только в их дилижансе, чтобы дать им немного подзаработать, — тогда как нам было бы гораздо приятнее разъезжать по горному краю в почтовой карете, чем через день таскаться из Эдинбурга в Стерлинг и из Стерлинга в Эдинбург в переполненном и неудобном дилижансе.

Я всецело разделяла ее чувства и про себя ругала сэра Эдварда за то, что тот пожертвовал удовольствиями своей дочери ради нелепой старухи, чей брак с таким молодым человеком не мог оставаться безнаказанным. А впрочем, его поведение в полной мере соответствовало его характеру. И то сказать, что можно было ожидать от черствого негодяя, который едва ли знал, что значит «сочувствие», и к тому же… громогласно храпел?

Прощайте.

Лаура

ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ

Лаура — Марианне (продолжение)

Когда мы прибыли в город, где должны были завтракать, я решила переговорить с Филандером и Густавом и с этой целью поднялась на второй этаж дилижанса и вежливо поинтересовалась их здоровьем, а также поделилась с ними своими опасениями относительно того положения, в каком они оказались. Поначалу появление мое их несколько смутило — они, вероятно, испугались, что я могу призвать их к ответу за те деньги, которые мне отказал наш дедушка и которых они меня лишили. Обнаружив, однако, что я ни словом не обмолвилась об этом деле, они пригласили меня сесть рядом, чтобы нам было удобнее разговаривать. Я приняла их приглашение и, покуда все остальные распивали зеленый чай и уписывали бутерброды с маслом, мы пировали более изысканным образом, предаваясь разговору по душам. Я, со своей стороны, сообщила им все, что случилось со мной; они же, по моей просьбе, во всех подробностях рассказали, как сложилась их жизнь.

— Как вам уже известно, мы — сыновья двух младших дочерей лорда Сент-Клера от итальянской оперной певицы Лаурины. Наши матери не могли в точности установить, кто был наш отец, хотя принято считать, что Филандер — сын некоего Филиппа Джонса, каменщика, мой же отец был неким Грегори Стейвсом, мастером по изготовлению корсетов из Эдинбурга. Все это, впрочем, совершенно несущественно, ведь наши матери, естественно, не были за ними замужем, а потому нашу кровь, одну из самых древних и благородных в королевстве, бесчестие не коснулось. Берта (мать Филандера) и Агата (моя собственная мать) всегда жили вместе. Ни та, ни другая не были очень богаты; их общее состояние достигало всего девяти тысяч фунтов, но, коль скоро им приходилось на эти деньги жить, сумма эта, когда нам исполнилось пятнадцать, сократилась до девятисот фунтов. Эти девятьсот фунтов они хранили в ящике стола в нашей общей гостиной, чтобы деньги всегда были под рукой. То ли оттого, что их легко было присвоить, то ли от желания быть независимыми, то ли из-за избытка чувств (коим мы оба всегда отличались), в один прекрасный день мы взяли эти девятьсот фунтов и сбежали. Овладев означенной суммой, мы преисполнились решимости обращаться с ней экономно и не тратить ее нерасчетливо и бездумно. С этой целью мы разделили всю сумму на девять частей. Первая часть должна была пойти на съестное, вторая на спиртное, третья на ведение хозяйства, четвертая на экипаж, пятая на лошадей, шестая на слуг, седьмая на развлечения, восьмая на туалеты и девятая на серебряные пряжки. Расписав таким образом наши расходы на два месяца (ибо мы рассчитывали растянуть девятьсот фунтов на этот срок), мы поспешили в Лондон и, к нашей радости, потратили их за семь недель и один день, то есть не дотянули до двух месяцев всего шести дней. Как только мы таким образом счастливо избавились от столь большой суммы, мы стали было подумывать о том, чтобы вернуться к нашим матерям, однако, узнав стороной, что обе они умирают с голоду, мы передумали и вместо этого решили наняться в труппу бродячих актеров, ибо всегда любили театр. Мы предложили свои услуги одной такой труппе и были приняты. Труппа наша была невелика, она состояла из директора, его жены и нас с братом. Платить жалованье, таким образом, приходилось только нам, единственный же недостаток состоял, пожалуй, лишь в том, что из-за недостатка в актерах мы не имели возможности ставить многие пьесы. Впрочем, это нас нисколько не смущало… Нашим самым успешным спектаклем был «Макбет», в этой пьесе мы и в самом деле творили чудеса. Директор всегда исполнял роль Банко, его жена — леди Макбет. Я играл трех ведьм, а Филандер — все остальные роли. Сказать по правде, трагедия эта была не только самой лучшей, но и единственной в нашем репертуаре, и, сыграв ее во всех без исключения городах Англии и Уэльса, мы приехали с ней в Шотландию, в единственное место в Великобритании, где еще не были. Случилось так, что мы остановились в том самом городе, куда приехали вы и где вы встретились с вашим дедушкой… Мы находились на постоялом дворе, когда туда въехала его карета, и, увидев герб и сообразив, кому она принадлежит, а также зная, что лорд Сент-Клер — и наш дед тоже, мы решили попробовать что-то из него вытянуть, объявив ему о нашей с ним родственной связи… Как мы в этом преуспели, вам известно… Заполучив двести фунтов, мы немедля покинули город, предоставив директору труппы и его жене самим играть «Макбета», и направились в Стерлинг, где потратили наше небольшое состояние с eclat.[1] И вот сейчас мы возвращаемся в Эдинбург в надежде устроиться в какой-нибудь театр… Такова, дорогая кузина, история нашей жизни.

Я поблагодарила славного юношу за его увлекательный рассказ и, пожелав братьям счастья и благополучия, вернулась к остальным своим друзьям, которые ожидали меня с огромным нетерпением.

Мои приключения подходят к концу, моя дорогая Марианна, — во всяком случае, на сегодняшний день.

По приезде в Эдинбург сэр Эдвард известил меня о том, что мне как вдове его сына причитаются четыреста фунтов в год, каковые он просит меня принять. Я ответила согласием, про себя же отметила, что негодный барон предлагает эти деньги не изысканной и обворожительной Лауре, а вдове Эдварда.

Я поселилась в романтической горной деревушке, где с тех пор и живу. Здесь меня больше не беспокоят непрошеные гости, я пребываю в печальном одиночестве и без конца оплакиваю кончину моих незабвенных батюшки, матушки, моего мужа и моей подруги.

Несколько лет назад Августа вышла замуж за Грэхема, человека, который подходит ей больше любого другого; познакомилась она с ним во время своего пребывания в Шотландии.

В это же время, в надежде заполучить наследника своего рода и состояния, сэр Эдвард предложил руку и сердце леди Доротее… Его мечты сбылись.

Филандер и Густав, с успехом отыграв в эдинбургских театрах, отправились искать счастья в Ковент-Гардене, где и по сей день выходят на сцену под вымышленными именами «Лювис» и «Проворный».

Филиппа давно уже отправилась в мир иной, супруг же ее, как и прежде, водит почтовые кареты из Эдинбурга в Стерлинг…

Прощайте, моя дорогая Марианна.

Ваша Лаура


Конец

30 июня 1790 года

Перевод А. Ливерганта

ЗАМОК ЛЕСЛИ Неоконченный роман в письмах

Генри Томасу Остену, эсквайру

Сэр,

позволив себе смелость, на которую Вы подвигаете меня не впервые, посвящаю Вам свой очередной роман. То, что он незакончен, не может меня не огорчать; боюсь, однако, что таковым он и останется. То же, что роман этот столь легковесен и столь Вас недостоин, заботит автора и одновременно Вашего преданного и покорного слугу не в пример больше.

Господам Диманду и др.

Прошу выплатить девице Джейн Остен причитающиеся ей 100 (сто) гиней со счета Вашего покорного слуги.

Г. Т. Остен
ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Мисс Маргарет Лесли — мисс Шарлотте Латтрелл

Замок Лесли, 3 января 1792 года

Мой брат только что нас покинул. «Матильда, — сказал он при расставании, — уверен, ты и Маргарет проявите к моей крошке заботу ничуть не меньшую, чем проявила бы терпеливая, любящая и ласковая мать». Когда он произносил эти слова, слезы фадом лились у него по щекам. Воспоминания о той, что опозорила имя матери и бессовестно нарушила свои брачные обязательства, не позволили ему добавить что-то еще — он лишь обнял свое прелестное дитя и, помахав на прощанье Матильде и мне, поспешно вышел, сел в экипаж и отправился в Абердин. Более благородного человека мир еще не видывал! Ах! Брак принес ему столько незаслуженных несчастий! Такой хороший муж и такая плохая жена! Ты ведь знаешь, дорогая моя Шарлотта, что эта ничтожная тварь несколько недель назад, пожертвовав своей репутацией и своим ребенком, променяла мужа на Денверса и бесчестие. А ведь не было, казалось, прелестней лица, изящней фигуры и добрее сердца, чем у Луизы! Уже сейчас дочь ее обладает теми же очаровательными чертами, что отличали ее нерадивую мать! Пусть же от отца унаследует она здравый смысл! Лесли сейчас всего двадцать пять, а он уже предался меланхолии и отчаянию. Какая разница между ним и его отцом! Сэру Джорджу пятьдесят семь, а он по-прежнему ухажер и ветреник, веселый малый, молод душой и телом. Таким, как он сейчас, его сын был пять лет назад и, если мне не изменяет память, всегда стремился быть. Пока отец наш в свои пятьдесят семь весело и беззаботно порхает по улицам Лондона, мы с Матильдой по-прежнему живем затворницами в нашем старом и покосившемся замке, возвышающемся в двух милях от Перта на крутой, неприступной скале с великолепным видом на город и на его живописные окрестности. Несмотря на то что мы отрезаны от мира (мы ведь решительно ни с кем не общаемся, за исключением Маклеодов, Маккензи, Макферсонов, Маккартни, Макдональдов, Маккиннонов, Маклелланов, Маккейев, Макбетов и Макдуфов), мы не грустим и не скучаем; напротив, на свете не было еще более радостных, беззаботных и остроумных девушек, чем мы. Время здесь летит незаметно: мы читаем, мы вышиваем, мы гуляем, а когда устаем, либо напеваем веселую песню, либо пускаемся в пляс или отводим душу остроумной репликой или же колким bon mot.[2] Мы красивы, моя дорогая Шарлотта, очень красивы, и наше главное достоинство в том и состоит, что свои достоинства мы абсолютно не ощущаем. Что ж это я все о себе да о себе?! Давай-ка я лучше еще раз расхвалю нашу прелестную маленькую племянницу, крошку Луизу, что раскинулась сейчас на диване и чему-то улыбается во сне. Малышке только два года, а собой она уже хороша, как будто ей двадцать два. Она так разумна, словно ей тридцать два, и так же осторожна и предусмотрительна, как будто ей сорок два. Чтобы ты в этом убедилась, должна сообщить тебе, что у нее прелестный цвет лица, что она хороша собой, что она уже знает две первые буквы алфавита и никогда не рвет свои платьица… Если и сейчас я не убедила тебя в том, что она красива, умна и сообразительна, то добавить к вышесказанному мне больше нечего, и решить, права я или нет, ты сможешь, лишь приехав в Лесли и увидев Луизу собственными глазами. Ах, дорогая моя подруга, какое счастье было бы увидеть тебя в сих древних стенах! Уже четыре года прошло с тех пор, как меня забрали из школы и нас разлучили. Как же горько сознавать, что два нежных сердца, связанных между собой тесными узами дружбы и взаимной симпатии, принуждены биться вдали друг от друга. Я живу в Пертшире, ты — в Сассексе. Мы могли бы встретиться в Лондоне, если бы мой отец согласился взять меня с собой, а твоя матушка оказалась там одновременно с ним. Могли бы мы увидеться и в Бате, и в Танбридже или в любом другом городе — какая, в сущности, разница! Остается лишь надеяться, что сей счастливый миг наконец наступит. Отец не вернется к нам до осени; брат же покинет Шотландию через несколько дней — ему не терпится поскорей отправиться в далекое путешествие. Наивный юноша! Он полагает, будто перемена климата излечит раны разбитого сердца! Уверена, дорогая Шарлотта, ты будешь вместе со мной молиться, чтобы наш бедный Лесли вновь обрел душевный покой, столь свойственный твоей любящей подруге

М. Лесли

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Мисс Ш. Латтрелл — мисс М. Лесли

Гленфорд, 12 февраля

Тысяча извинений, дорогая Пегги, за то, что так долго не отвечала на твое теплое письмо. Поверь, я ответила бы на него гораздо быстрее, если бы последний месяц не была настолько занята приготовлениями к свадьбе сестры, что ни на тебя, ни на себя времени у меня совершенно не оставалось. Самое обидное при этом, что свадьба, увы, расстроилась и все мои труды потрачены впустую. Можешь представить мое разочарование: я трудилась без устали дни и ночи напролет, чтобы приготовить свадебный ужин ко времени; наготовила столько жареной говядины и телятины, столько тушеной баранины, что молодоженам хватило бы на весь медовый месяц; и тут, к ужасу своему, я вдруг узнаю, что жарила и парила я совершенно зря, что напрасно убивала время и убивалась сама. В самом деле, моя дорогая, что-то не припомню, чтобы я испытывала досаду, равную той, какую ощутила в прошлый понедельник, когда сестра, белая как полотно, вбежала в кладовую, где я находилась, и сообщила мне, что Генри упал с лошади, ударился головой, и врач считает, что долго он не протянет.

«Господи помилуй! — вскричала я. — Не может быть! Что же теперь будет со всем съестным, что я наготовила?! Мы и за год этого не съедим! А впрочем, пригласим доктора — он нам поможет. Я справлюсь с филейной частью, матушка доест суп, а уж вам с доктором придется подъесть все остальное».

Тут я вынуждена была замолчать, ибо увидела, что сестра упала без чувств на сундук, тот самый, где у нас хранятся скатерти. Немедля ни минуты, я позвала матушку и горничных, и спустя некоторое время нам удалось совместными усилиями привести ее в чувство. Стоило сестре прийти в себя, как она изъявила желание сию же минуту бежать к Генри, и решимость ее была столь велика, что нам лишь с величайшим трудом удалось ее отговорить. Наконец, скорее силой, нежели уговорами, мы убедили ее пойти к себе в комнату, уложили ее, и несколько часов она металась по постели в горячечном бреду. Все это время мы с матушкой просидели у ее изголовья и в минуты временного затишья предавались отчаянью из-за напрасно потраченных сил и скопившегося съестного и обдумывали, как бы с этими запасами поскорей управиться. Мы договорились, что начать их поглощать необходимо немедленно, без отлагательств, и тут же распорядились подать нам прямо сюда, в комнату сестры, холодные окорока и птицу, каковые принялись уписывать с необычайным рвением. Мы попробовали уговорить и Элоизу съесть хотя бы крылышко цыпленка, однако сестра об этом даже слышать не хотела. Между тем она стала гораздо спокойнее: горячечный бред и судороги прекратились, сменившись почти полным бесчувствием. Чего только мы не делали, чтобы привести ее в сознание! Все было напрасно. И тогда я заговорила с ней о Генри.

«Дорогая Элоиза, — начала я, — охота тебе убиваться из-за таких пустяков. — (Чтобы ее утешить, я сделала вид, что не придаю случившемуся особого значения.) — Прошу тебя, не думай о том, что произошло. Видишь, даже я ничуть не раздосадована — а ведь больше всего досталось именно мне: теперь мне не только придется съесть все, что я наготовила, но и, если только Генри поправится (на что, впрочем, надежды мало), начинать жарить и парить сызнова. Если же он умрет (что, скорее всего, и произойдет), мне так или иначе придется готовить свадебный ужин, ведь когда-нибудь ты все равно выйдешь замуж. А потому, даже если сейчас тебе тяжко думать о страданиях Генри, он, надо надеяться, скоро умрет, муки его прекратятся, и тебе полегчает — мои же невзгоды продлятся гораздо дольше, ибо, как бы много я ни ела, меньше чем за две недели очистить кладовую мне все равно не удастся».

Таким вот образом пыталась я ее утешить, но безо всякого успеха, и, в конце концов, увидев, что сестра меня не слушает, я замолчала и, предоставив утешать ее матушке, справилась с остатками окорока и цыпленка, а затем послала Уильяма проведать, в каком состоянии Генри. Жить ему оставалось всего несколько часов — он скончался в тот же день. Мы сделали все возможное, чтобы подготовить Элоизу к этому печальному известию, однако смерть жениха столь сильно на нее подействовала, что она напрочь лишилась разума и вновь погрузилась в тяжкий бред, продолжавшийся много часов. Она и сейчас очень плоха, и врачи боятся, как бы не наступило ухудшение. Вот почему мы готовимся выехать в Бристоль, где собираемся пробыть всю следующую неделю. Ну а теперь, моя дорогая Маргарет, давай немного поговорим о твоих делах. Должна под большим секретом сообщить тебе, что, по слухам, отец твой собирается жениться. С одной стороны, мне очень не хочется верить этим невеселым вестям, но с другой — отрицать их полностью я не могу. В этой связи я написала своей подруге Сьюзен Фицджеральд с просьбой сообщить мне все, что ей известно. Она сейчас в Лондоне и, несомненно, находится в курсе дела. Кто его избранница, мне неизвестно. Думаю, твой брат был совершенно прав, когда принял решение отправиться в далекое путешествие: путевые впечатления помогут ему выбросить из памяти те печальные события, что так его угнетали. Как я рада, что ты и Матильда, хоть и живете затворницами, не скучаете и радуетесь жизни. И того и другого от души желает вам обеим

любящая тебя Ш.Л.


P. S. Только что пришел ответ от моей подруги Сьюзен. Вкладываю его в конверт с письмом тебе. Прочитай и сделай выводы.

ВЛОЖЕННОЕ ПИСЬМО

Дорогая Шарлотта, никто не даст Вам более точных сведений о браке сэра Джорджа Лесли, чем я. Сэр Джордж женился — в этом нет ни малейших сомнений. Я принимала участие в свадебной церемонии, доказательством чему может служить моя подпись под этим письмом.

Любящая тебя

Сьюзен Лесли

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Мисс Маргарет Лесли — мисс Ш. Латтрелл

Замок Лесли, 16 февраля

Я изучила записку, которую ты приложила к своему письму, моя дорогая Шарлотта, и вот какие мысли пришли мне в голову. Во-первых, я подумала, что если у сэра Джорджа и вторым браком будут дети, то наше наследство от этого больше не станет. Во-вторых, я подумала, что если его жена привыкла жить в свое удовольствие, то она будет поощрять в нем стремление и впредь вести рассеянный образ жизни, каковое стремление, впрочем, в поощрении не нуждается и боюсь, уже самым пагубным образом сказалось на его здоровье и денежных делах. В-третьих, я подумала, что теперь она завладеет теми драгоценностями, что некогда носила наша покойная матушка и сэр Джордж обещал оставить нам. Наконец, подумала я и о том, что, если они не приедут в Пертшир, я не смогу удовлетворить свое любопытство и увидеть мачеху собственными глазами; если же приедут, Матильда не будет больше сидеть за обедом во главе стола… Таковыми, дорогая моя Шарлотта, были печальные размышления, коим я предавалась, прочитав адресованную тебе записку Сьюзен. Сходным образом посетили эти размышления и Матильду, когда та, в свою очередь, с этой запиской ознакомилась. Сестра испытала те же сомнения и страхи, что и я, и трудно сказать, что расстроило ее больше; уменьшение причитающегося нам наследства или же утрата своего влиятельного положения. Нам обеим очень хотелось бы знать, красива ли леди Лесли и какого ты о ней мнения. Коль скоро ты оказываешь ей честь, называя своей подругой, мы очень надеемся, что она и впрямь мила и обходительна. Мой брат уже в Париже и через несколько дней собирается в Италию. Он весел, пишет, что французский климат идет ему на пользу, что о Луизе вспоминает без жалости и без любви и что даже благодарен ей за то, что она его бросила, ибо холостая жизнь пришлась ему по душе. Все это означает, что он вновь обрел тот беспечный нрав и живость ума, какие всегда его отличали. Когда три с лишним года назад он познакомился с Луизой, это был один из самых ярких и живых молодых людей своего возраста. Встретились они у нашего кузена полковника Драммонда, в чьем доме в Камберленде брат проводил Рождество. Тогда ему только исполнилось двадцать два года. Луиза Бертон была дочерью дальнего родственника миссис Драммонд, несколько месяцев перед тем умершего в нищете и оставившего свою единственную дочь, которой тогда не было и восемнадцати, на попечение тех своих родственников, что согласились бы о ней печься. Миссис Драммонд единственная пожалела бедную сироту — и Луиза сменила покосившийся домишко в Йоркшире на великолепный особняк в Камберленде, жизнь, полную лишений, на жизнь в достатке и роскоши… По природе Луиза отличалась дурным нравом и хитростью, однако отец, который прекрасно понимал, что от голодной смерти ее может спасти только замужество, и льстил себя надеждой, что удивительная красота дочери в сочетании с обаянием и умением держать себя сможет привлечь какого-нибудь обеспеченного молодого человека, могущего позволить себе взять в жены девушку без единого гроша за душой, научил ее скрывать свой истинный нрав под видимостью нежности и добронравия. Луиза полностью разделяла мнение своего отца и преисполнилась решимости воплотить его планы в жизнь со всем тщанием, на какое только была способна. С усердием и настойчивостью она выучилась столь тщательно скрывать свой истинный характер под маской наивности и добросердечия, что вводила в заблуждение всякого, кто, вследствие долгого и близкого знакомства с ней, не обнаружил ее истинной сущности. Такова была Луиза, когда наш незадачливый Лесли впервые увидел ее у Драммондов. Его сердце, которое, как ты любишь выражаться, было нежнее французского паштета, не сумело воспротивиться ее чарам. Уже через несколько дней он почувствовал, что влюблен, вскоре и в самом деле влюбился без памяти, а еще через месяц сделал Луизе предложение. Поначалу батюшка был недоволен столь поспешным и безрассудным решением, но, убедившись, что молодых людей это нисколько не смущает, совершенно с этим союзом примирился. Поместья под Абердином, которое досталось моему брату непосредственно от его двоюродного деда без всякого посредства сэра Джорджа, было вполне достаточно, чтобы Лесли с женой могли жить, ни в чем не нуждаясь. В продолжение первого года их брака не было никого счастливее Лесли и милее и обходительнее, чем Луиза; ее поведение было столь благовидным и осмотрительным, что, хотя мы с Матильдой часто по нескольку недель кряду у них гостили, разглядеть под этой личиной ее истинное лицо ни я, ни сестра не сумели. Однако после рождения малютки Луизы, чье появление на свет должно было бы по идее еще больше укрепить их союз, маска, которую она так долго носила, была наконец сорвана, и, поскольку теперь она уже нисколько не сомневалась в любви своего мужа (каковая после рождения ребенка и в самом деле стала еще сильнее), она не считала себя обязанной способствовать укреплению этой любви и в дальнейшем. Как следствие, визиты наши в Данбит стали менее частыми и гораздо более обременительными. Наше отсутствие, впрочем, Луизу нисколько не смущало, ибо в обществе юного Денверса, с которым она познакомилась в Абердине (он учился в одном из тамошних университетов), ей было не в пример веселее, чем с Матильдой и с твоей подругой, — и это при том, что приятнее девушек, чем мы, на свете не бывает. Чем кончается семейное счастье всех Лесли, тебе хорошо известно — повторяться не буду…

Прощай же, моя дорогая Шарлотта. Хотя я ни словом не обмолвилась о несчастье, постигшим твою сестру, надеюсь, ты поверишь, что я ей от всей души сочувствую и нисколько не сомневаюсь, что здоровый дух Бристоля навсегда вычеркнет Генри из ее памяти.

Любящая тебя

М.Л.

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

Мисс Ш. Латтрелл — мисс М. Лесли

Бристоль, 27 февраля

Дорогая Пегги, только что получила твое письмо, которое долгое время пролежало в Сассексе и только теперь дошло сюда, в Бристоль. Очень благодарна тебе за подробный и обстоятельный рассказ о том, как Лесли познакомился с Луизой, как полюбил ее и на ней женился. Всю эту историю я прочитала с большим удовольствием, хотя рассказываешь ты ее не впервые.

По счастью, кладовая наша уже почти опустела — мы дали распоряжение слугам есть как можно больше самим и вдобавок призвать на помощь еще двух-трех поденных работниц. С собой в Бристоль мы взяли холодный пирог с курятиной, холодную индейку, холодный язык, полдюжины студней и все это меньше чем за два дня после нашего приезда, с помощью нашей хозяйки, ее мужа и их троих детей с аппетитом прикончили. Бедняжка Элоиза по-прежнему настолько ко всему безразлична, что, сдается мне, здоровый бристольский климат не сумел покамест вычеркнуть бедного Генри из ее памяти.

Ты спрашиваешь, хороша ли собой, мила ли твоя мачеха. Попробую тебе ее описать.

Она весьма небольшого роста и очень хорошо сложена; бледна от природы, но сильно румянит щеки; у нее красивые глаза и красивые зубы, что она не преминет продемонстрировать, как только тебя увидит, — и вообще очень собой недурна. Она на редкость добронравна — особенно когда ей не перечат, и очень оживлена, когда не хандрит. От природы она сумасбродна и не слишком жеманна; она никогда ничего не читает, кроме писем, которые получает от меня, и никогда ничего не пишет, кроме ответных писем мне же. Она играет, поет и танцует, однако никакого пристрастия ни к игре, ни к пению, ни к танцам не питает, хотя и утверждает, что любит все это до чрезвычайности. Ты, должно быть, удивлена, что та, о ком я говорю без особого чувства, является моей ближайшей подругой. Сказать по правде, дружба наша — скорее следствие ее каприза, чем моего расположения. Мы провели вместе два или три дня в Беркшире у одной дамы, нашей общей знакомой… Быть может, оттого, что погода стояла отвратительная, да и общество было на редкость скучным, она вдруг воспылала ко мне безумной симпатией, каковая вскоре переросла в настоящую дружбу, — с этой поры мы и вступили в переписку. Вполне возможно, сейчас я ей так же надоела, как и она мне, — но, поскольку она слишком вежлива, а я слишком хорошо воспитана, чтобы в этом признаться, письма наши по-прежнему столь же регулярны и восторженны, как и прежде, а взаимная привязанность ничуть не менее искренна, чем в самом начале наших отношений. Коль скоро рассеянная жизнь Лондона и Брайтхелмстоуна ей по душе, желание увидеть тебя с сестрой едва ли в скором времени подвигнет ее отказаться от светских удовольствий ради посещения старинного мрачного замка, в котором вы обитаете. Правда, если она сочтет, что слишком много развлечений дурно сказываются на ее самочувствии, она сможет, пожалуй, найти в себе силы совершить путешествие в Шотландию в надежде если не весело провести время, то хотя бы поправить пошатнувшееся здоровье. Боюсь, твои опасения, связанные с сумасбродством отца, наследством, драгоценностями твоей матушки и положением в семье старшей сестры, не лишены оснований. У моей подруги есть свои четыре тысячи фунтов, однако на наряды и развлечения она тратит ежегодно немногим меньше, да и рассчитывать на то, что она постарается уговорить сэра Джорджа переменить образ жизни, к которому он так привык, увы, не приходится. А стало быть, ты должна быть довольна, если получишь хоть что-нибудь. Что же до матушкиных драгоценностей, то они тоже, вне всяких сомнений, достанутся твоей мачехе, и есть все основания полагать, что отныне восседать во главе стола будет не твоя сестра, а леди Сьюзен. Боюсь, впрочем, разговор обо всем этом тебя расстраивает, а потому не стану больше на эту тему распространяться…

Из-за недомогания Элоизы мы прибыли в Бристоль в самое неподходящее время года и за все время, что мы здесь, видели лишь одну приличную семью. Мистер и миссис Марло и в самом деле люди очень приятные, приехали они сюда из-за слабого здоровья своего сына, и, поскольку больше общаться решительно не с кем, мы с ними, естественно, очень сблизились: видимся почти ежедневно, а вчера провели вместе замечательный день, после чего славно поужинали — вот только телятина была недожарена, и соусу не хватало остроты. Весь вечер я только и думала о том, как жаль, что готовила его не я… Вместе с четой Марло находится в Бристоле брат миссис Марло, мистер Кливленд; это славный и очень неглупый молодой человек. Я сказала Элоизе, чтобы она обратила на него внимание, однако мое предложение, по-моему, оставило ее равнодушной. Очень бы хотелось поскорей выдать сестру замуж, тем более за такого состоятельного человека, как Кливленд. Быть может, тебя удивляет, отчего это я так пекусь о том, чтобы устроить жизнь сестры, а не свою собственную. Скажу тебе откровенно: свою роль я вижу лишь в устройстве брачной церемонии и в подготовке свадебного ужина, а потому предпочитаю выдавать замуж других, ибо убеждена: когда настанет время идти замуж мне, у меня будет меньше времени на стряпню, чем теперь, когда женятся мои родственники и друзья.

Искренне твоя

Ш.Л.

ПИСЬМО ПЯТОЕ

Мисс Маргарет Лесли — мисс Шарлотте Латтрелл

Замок Лесли, 18 марта

В тот же день, когда я получила твое последнее письмо, Матильде из Эдинбурга написал сэр Джордж. Он сообщил, что приезжает вечером следующего дня и будет иметь удовольствие лично представить нам леди Лесли. Известие это, как ты догадываешься, весьма нас удивило, ведь ты же писала, что ее светлость вряд ли отправится в Шотландию, тем более в разгар лондонского сезона. Так или иначе, наше дело — выразить восторг в связи с оказываемой нам честью, и мы решили было написать ответное письмо о том, с каким нетерпением мы ждем их приезда, но тут вдруг сообразили, что, раз они приезжают вечером следующего дня, письмо наше сэра Джорджа в Эдинбурге уже не застанет. В таком случае (сказали мы себе) пусть думают, что отсутствие ответа означает, что мы, как и положено, томимся счастливым ожиданием. В девять вечера следующего дня они и в самом деле прибыли в сопровождении одного из братьев леди Лесли. Внешность ее милости ты описала на редкость точно — мне не кажется, правда, что она так уж хороша собой. Верно, личико у нее довольно смазливое, однако в ее крошечной, миниатюрной фигурке есть что-то на удивление жалкое и неприметное; в сравнении с Матильдой и со мной, девушками крупными и статными, смотрится она сущей карлицей. Теперь, когда ее любопытство (и любопытство немалое, раз она решилась проделать более четырехсот миль) наконец полностью удовлетворено, она уже говорит о возвращении в Лондон и, представь, хочет, чтобы с ней вместе ехали и мы. Ответить на ее просьбу отказом мы не можем, ибо того же требует от нас батюшка и умоляет мистер Фицджеральд — бесспорно, один из самых приятных молодых людей, которых мне приходилось видеть. Когда именно мы отправляемся в путь, еще не решено, но в любом случае непременно возьмем с собой нашу крошку Луизу.

Прощай, моя дорогая Шарлотта. Матильда шлет тебе и Элоизе свои лучшие пожелания.

Всегда твоя

М. Л.

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

Леди Лесли — мисс Шарлотте Латтрелл

Замок Лесли, 20 марта

Мы прибыли сюда, бесценный друг, недели две назад, и я уже от души раскаиваюсь, что променяла наш прелестный дом на Портмен-сквер на этот ветхий, заброшенный, мрачный замок, где ощущаешь себя брошенной в темницу пленницей. Стоит он на скале, и вид у него столь неприступный, что, когда я увидела его издали, то решила, что нас будут подымать вверх на веревке, и искренне пожалела, что, поддавшись любопытству наконец-то увидеть своих «дочерей», обрекаю себя на такой рискованный и одновременно нелепый способ проникнуть в этот застенок. Однако, очутившись внутри столь жуткого сооружения, я стала утешать себя мыслью о том, что сейчас моему взору предстанут две очаровательные особы, какими мне описывали в Эдинбурге сестер Лесли, и ко мне вновь вернется хорошее настроение. Увы, разочарование поджидало меня и здесь. Матильда и Маргарет Лесли — очень крупны, это высокие, мужеподобные и довольно чудные девицы — таким, как они, только и жить в этом гигантском и нелепом замке. Жаль, моя дорогая Шарлотта, что ты не видела этих шотландских великанш, — уверена, они бы напугали тебя до полусмерти. Зато, по контрасту с ними, я смотрюсь еще лучше, поэтому я пригласила их сопровождать меня в Лондон, где я окажусь, вероятнее всего, недели через две. Кроме этих двух «очаровательных» особ, живет здесь маленькая веселая обезьянка — по-видимому, их родственница. Они рассказали мне, кто она такая, и даже поведали длинную, слезливую историю о ее отце и некой загадочной мисс, чье имя я в ту же минуту забыла. Терпеть не могу сплетен и на дух не переношу детей. С тех пор как я здесь, нам каждодневно наносят визиты какие-то местные недоумки с ужасающими, труднопроизносимыми шотландскими фамилиями. Они так любезны, так настойчиво приглашают к себе и обещают прийти снова, что я не удержалась и высказала им все, что о них думаю. Хочется надеяться, что больше я их не увижу. Впрочем, и в замке меня окружают личности столь нелепые, что просто ума не приложу, чем бы заняться. У этих девиц имеются ноты только шотландских мелодий, рисуют они только шотландские горы, читают только шотландские стихи — я же ненавижу все шотландское. В принципе я могу полдня с удовольствием заниматься своим туалетом, но скажите, с какой стати мне наряжаться в этом доме, ведь здесь нет ни одного человека, которому бы я хотела понравиться?! Только что у меня произошел разговор с моим братом, в котором он грубо меня оскорбил и подробности которого, коль скоро писать больше не о чем, хочу Вам сообщить. Знайте же, что уже дней пять назад я заподозрила Уильяма в том, что он проявляет несомненный интерес к моей старшей падчерице. Откровенно говоря, будь я мужчиной, я бы в жизни не влюбилась в такую, как Матильда Лесли, — что может быть хуже крупных женщин! Но коль скоро вкусы мужчин неисповедимы, да и сам Уильям без малого шести футов росту, нет ничего удивительного в том, что девушка таких размеров пришлась ему по вкусу. А поскольку я прекрасно отношусь к своему брату и очень бы не хотела видеть его несчастным, каковым он наверняка будет себя считать, если не женится на Матильде, и поскольку я знаю, что его обстоятельства не позволят ему жениться на девушке без наследства, Матильда же целиком зависит от своего отца, который, насколько мне известно, не намерен — во всяком случае, теперь и без моего разрешения — ничего ей давать, — я сочла, что с моей стороны было бы благородно изложить брату все эти доводы, чтобы он сам решил, что ему лучше: подавить в себе эту страсть либо заплатить за любовь страданиями. И вот, оказавшись сегодня утром с ним наедине в одной из жутких, старых комнат этого замка, я повела с ним откровенный разговор и начала так:

— Ну-с, мой дорогой Уильям, что ты думаешь об этих двух девицах? Они оказались гораздо миловиднее, чем я думала. Впрочем, ты сочтешь, что я пристрастна к дочерям своего мужа, и, наверно, будешь прав… Они и в самом деле так похожи на сэра Джорджа…

— Дорогая Сьюзен! — вскричал он, не скрывая своего изумления. — Неужели ты и в самом деле полагаешь, что у них есть хотя бы малейшее сходство со своим отцом?! Он ведь так нехорош собой!.. Ой, прости меня… Я совершенно забыл, с кем говорю…

— Пожалуйста, не извиняйся, — ответила я. — Всему миру известно, что сэр Джордж чудовищно уродлив. Уверяю тебя, я тоже всегда считала его безобразным.

— В отношении сэра Джорджа и его дочерей, — возразил Уильям, — ты говоришь удивительные вещи. В самом деле, не можешь же ты и вправду считать своего мужа таким уродом? Не верится также, чтобы ты действительно усматривала сходство между ним и обеими мисс Лесли, — по-моему, они совершенно на него не похожи и замечательно красивы.

— Даже если ты считаешь сестер красавицами, это вовсе не доказательство того, что красив и их отец, ведь если они абсолютно на него не похожи и при этом очень красивы, то получается, что он крайне невзрачен, не так ли?

— Вовсе нет, — ответил Уильям. — Ведь то, что красиво в женщине, в мужчине может быть отталкивающим.

— Но ведь ты же сам, — возразила я, — всего несколько минут назад сказал, что собой он очень дурен.

— О мужской красоте мужчины судить не в состоянии! — воскликнул он.

— Нет на свете такого мужчины и такой женщины, которые бы сказали, что сэр Джордж хорош собой.

— Что ж, — сказал он, — не будем больше спорить о его внешности. То же, что ты думаешь о его дочерях, и в самом деле странно. Если я тебя правильно понял, ты сказала, что они оказались миловиднее, чем ты думала, не правда ли?

— А что, по-твоему, это не так?

— Мне кажется, что ты шутишь, когда говоришь о них такое. Неужели ты и впрямь не считаешь, что сестры Лесли очень красивые молодые женщины?

— О Боже! Конечно нет! — вскричала я. — Я считаю их ужасными дурнушками!

— Дурнушками? — искренне удивился он. — Моя дорогая Сьюзен, прости, но это сущий вздор! Скажи, что именно тебе не нравится в их внешности?

— Нет ничего проще, — ответила я. — Давай начнем со старшей, с Матильды. Ты не передумал, Уильям? — И я хитро посмотрела на него, ибо мне хотелось его пристыдить.

— Они так похожи друг на друга, — сказал он, — что, по всей видимости, недостатки одной являются недостатками обеих.

— Так вот, начну с того, что обе они несообразно высокого роста!

— Во всяком случае, выше тебя, — сказал он с ядовитой улыбочкой.

— Не знаю, — сказала я, — мне это не бросилось в глаза.

— Хотя они, — продолжал он, — и в самом деле выше среднего роста, и та и другая отлично сложены… И потом, ты не можешь не признать, глаза у них очень красивые.

— Про женщин подобных статей я бы никогда не сказала «отлично сложены». Что же до их глаз, то обе они такого исполинского роста, что мне пришлось бы встать на цыпочки, чтобы выяснить, красивые у них глаза или нет.

— Что ж, — ответил он, — может, и хорошо, что ты не стала вставать на цыпочки, — блеск их глаз мог бы тебя ослепить.

— Не то слово, — сказала я не дрогнувшим голосом, ибо, поверь мне, моя дорогая Шарлотта, я ничуть не обиделась, хотя из того, что последовало, можно заключить, что Уильям с самого начала делал все возможное, чтобы меня обидеть. Подойдя ко мне и взяв меня за руку, он сказал:

— У тебя такой мрачный вид, Сьюзен, что мне кажется, я тебя обидел!

— Обидел?! Меня?! Дорогой брат, как ты только мог подумать такое?! — отпарировала я. — Вовсе нет! Уверяю тебя, я ничуть не удивлена, что ты столь рьяный ценитель красоты этих девушек…

— Имей в виду, — перебил меня Уильям, — наш спор о них еще не закончился. Что, скажи на милость, тебя не устраивает в их цвете лица?

— Они обе бледны, как привидения!

— Вот уж нет! Щеки у них всегда розовые, а после прогулки румянец еще ярче.

— Да, но когда идет дождь, а идет он в этой части света каждые полчаса, им остается лишь бегать взад-вперед по этим жутким, ветхим галереям, отчего особенно не раскраснеешься.

— Что ж, — ответил мой братец, не скрывая раздражения и глядя на меня сверху вниз, — даже если им и не хватает румянца, румянец этот, по крайней мере, не искусственный.

Это было уж слишком, дорогая Шарлотта. Я сразу же поняла, на что он намекал. Но ты-то знаешь, ты ведь не раз была свидетелем того, как часто я противилась румянам и сколько раз я говорила тебе, что терпеть их не могу. Я и сейчас отношусь к ним точно так же… Так вот, не желая выслушивать всю эту клевету, я немедленно вышла из комнаты и, запершись в своей комнате, села писать тебе это письмо. Какое же оно получилось длинное! Когда я вернусь в Лондон, не жди от меня столь же пространных посланий: писать письма, пусть даже Шарлотте Латтрелл, есть время только в замке Лесли! Издевательский взгляд Уильяма стоял у меня перед глазами, поэтому я никак не могла заставить себя дать ему совет относительно его увлечения Матильдой, отчего, собственно, я и завела сегодня этот разговор. Теперь же у меня не осталось никаких сомнений, что он питает к ней безумную страсть, а потому я не стану впредь приставать с советами ни к нему, ни к его пассии.

Прощайте, моя дорогая.

Искренне Ваша

Сьюзен Л.

ПИСЬМО СЕДЬМОЕ

Мисс Ш. Латтрелл — мисс М. Лесли

Бристоль, 27 марта

Письма, которые я получила на этой неделе от тебя и от твоей мачехи, очень меня повеселили: вы обе, я вижу, ужасно завидуете красоте друг друга. Как странно, что две хорошенькие женщины, да еще мать и дочь, и дня не могут прожить под одной крышей, не испытывая взаимной ревности. Пойми: вы обе очень красивы, и довольно об этом. Вероятно, письмо это следует послать по адресу «Портмен-сквер», куда, надо полагать, вы уже приехали, о чем ты (как бы ни была велика твоя любовь к замку Лесли) наверняка ничуть не жалеешь. Что бы там ни говорили об изумрудной зелени полей и живописных сельских пейзажах, я всегда придерживалась того мнения, что Лондон с его развлечениями, должно быть, не так уж и плох, если оставаться в нем ненадолго, а потому была бы очень счастлива, если бы матушкин доход позволял привозить нас зимой в столицу. Больше же всего мне всегда хотелось попасть в Воксхолл, чтобы увидеть собственными глазами, в самом ли деле там, как нигде, умеют тонко нарезать холодную говядину. Сказать по правде, у меня есть подозрение, что мало кто умеет резать холодную говядину так, как это делаю я; а впрочем, было бы странно, если б после стольких усилий с моей стороны я этим искусством не овладела. Матушка всегда считала своей лучшей ученицей меня; батюшка же, покуда был жив, предпочитал Элоизу. И то сказать, более разных характеров, чем у нас с сестрой, не бывает. Мы обе любили читать, однако она предпочитала труды по истории, а я — кулинарные рецепты. Она любила рисовать, а я — ощипывать кур. Никто не мог лучше спеть песню, чем она; точно так же, как никто не может лучше испечь пирог, чем я… И так продолжалось до тех пор, пока мы не повзрослели. Изменилось только одно: всегдашние споры о том, чьи занятия предпочтительнее, более не ведутся. Мы уже давно договорились восхищаться занятиями друг друга; я всегда с удовольствием слушаю ее пение, она с не меньшим удовольствием поедает мои пироги. Так, во всяком случае, обстояло дело до того дня, когда в Сассексе объявился Генри Гарви. Прежде чем его тетушка обосновалась в наших краях, куда она, как тебе известно, переехала около года назад, его визиты к ней случались не часто, да и продолжались не слишком долго. Когда же она переехала в Холл, который находится неподалеку от нашего дома, визиты эти сделались куда более частыми и продолжительными. Это, как ты догадываешься, не могло понравиться миссис Диане, которая является заклятым врагом всего, что не благопристойно, всего того, что не соответствует правилам хорошего тона. Она была настолько недовольна поведением своего племянника, что я сама слышала, как она бросала ему в лицо такие обвинения, которые, не разговаривай он в эти минуты с Элоизой, наверняка бы очень его расстроили. В это время и произошли изменения в поведении моей сестры, о которых я вскользь упомянула. С этих пор она больше не соблюдала нашего с ней договора восхищаться трудами друг друга, и, хотя я, со своей стороны, с готовностью аплодировала любому сельскому танцу, который она исполняла, даже ее любимый пирог с голубятиной, мною испеченный, не вызывал у нее ни единого слова одобрения. Этого, конечно, было достаточно, чтобы вывести из себя любого, однако я оставалась хладнокровной, как заварной крем, и, замыслив отомстить, преисполнилась решимости молчать и ни в чем ее не упрекать. Мой план мести состоял в том, чтобы вести себя с сестрой точно так же, как и она со мной, и, даже если она напишет мой портрет или сыграет Мальбрука (единственную мелодию, которая мне по-настоящему нравилась), сказать ей всего лишь: «Спасибо, Элоиза». И это при том, что много лет подряд, что бы она ни играла, я то и дело выкрикивала: «Bravo, Bravissimo, Encore, Da capo, Allegretto, Con expressione и Poco presto», а также многие другие чужеземные слова, которые, как уверяет Элоиза, выражают восхищение. Вероятно, так оно и есть; некоторые из них я вижу на каждой странице нотных альбомов — в этих словах, надо полагать, выразились истинные чувства композитора.

Свой план я осуществляла со всей дотошностью. Не могу сказать, что с успехом, ибо (увы!) молчание мое, когда она играла, как видно, ничуть ее не огорчало; напротив, однажды она даже сказала мне: «Знаешь, Шарлотта, я очень рада, что ты наконец отказалась от странной привычки то и дело аплодировать, когда я играю на клавесине. У меня от твоих аплодисментов и восторженных выкриков болит голова, да и у тебя самой начинает першить в горле. Очень тебе благодарна за то, что свое восхищение ты теперь держишь при себе».

Никогда не забуду своего весьма остроумного ответа. «Элоиза, — сказала я, — прошу тебя, не беспокойся. Впредь я всегда буду держать свое восхищение при себе и никогда не стану распространять его на тебя».

Это была самая резкая фраза их всех, какие я себе позволила. Нельзя сказать, что прежде я ни разу не испытывала желания съязвить, но тут — кажется, впервые в жизни — я не сдержалась.

По-моему, не было еще на свете двух молодых людей, что испытывали друг к другу большее чувство, чем Генри и Элоиза. Любовь твоего брата к мисс Бертон, возможно, и была более страстной, но уж никак не более сильной. А потому можешь себе представить, в какое состояние пришла моя сестра, когда он сыграл с ней такую шутку. Бедняжка! Она до сих пор с удивительным постоянством оплакивает его смерть, а ведь прошло уже больше полутора месяцев! Что ж, бывают люди, которые переживают подобные невзгоды тяжелее других… Из-за потери любимого она сделалась так слаба и чувствительна, что сегодня все утро проплакала только от того, что расстается с миссис Марло, которая, вместе со своим мужем, братом и сыном, покидает Бристоль. Я, кстати, тоже огорчена, что они уезжают, ведь это единственная семья, с которой мы здесь сошлись, однако лить по этому поводу слезы у меня и в мыслях не было. Надо, впрочем, признать, что Элоиза и миссис Марло много проводили времени вместе, друг к другу привязались, а потому их слезы при расставании понять можно. Чета Марло направляется в Лондон, Кливленд их сопровождает. Ни я, ни Элоиза не можем за ними последовать — остается надеяться, что тебе и Матильде повезет больше. Когда придет наш черед покинуть Бристоль, сказать пока трудно: Элоиза по-прежнему хандрит и никуда ехать не хочет, а между тем ее пребывание здесь не пошло ей впрок. Надеюсь, что через пару недель наши планы прояснятся.

Пока же остаюсь и пр.

Твоя Шарлотта Латтрелл

ПИСЬМО ВОСЬМОЕ

Мисс Латтрелл — миссис Марло

Бристоль, 4 апреля

Очень обязана Вам, моя дорогая Эмма, за предложение переписываться, каковое предложение, льщу себя надеждой, следует воспринимать как свидетельство Вашей любви. Хочу Вас заверить, что переписываться с Вами для меня большая радость, и, насколько мне позволят здоровье и настроение, Вы найдете во мне постоянного и надежного корреспондента. Обещать, однако, что мои письма Вас развлекут, не могу: Вы достаточно хорошо знаете мою ситуацию, чтобы понимать: веселье мое было бы сейчас неуместно, да и неестественно. Ожидать от меня новостей не приходится: мы никого не видим и мало чем интересуемся. Не ждите от меня и сплетен, ибо по той же самой причине они до нас не доходят, а сочинять их мы не умеем… Словом, ждать от меня можно лишь тоскливых излияний разбитого сердца, что постоянно вспоминает недолгое счастье, выпавшее на его долю, и тяжко переносит нынешнее свое прозябание. Возможность писать Вам, говорить с Вами о моем безвозвратно потерянном Генри будет для меня несказанным счастьем — Вы же, при Вашей доброте, никогда, я знаю, не откажетесь прочесть те строки, написание которых так облегчило мое сердце. Прежде мне казалось, что заиметь друга, а вернее, подругу, которой я могла бы излить душу (моя сестра не в счет), никогда не будет предметом моих желаний. Как же я ошибалась! Шарлотта слишком поглощена перепиской сразу с двумя близкими подругами, чтобы уделить внимание мне, и, надеюсь, Вы не сочтете мои слова по-девичьи восторженными, если я скажу, что уже давно мечтала завести ласковую и сострадательную подругу, которая бы выслушивала мои печальные истории, не пытаясь меня утешить, когда знакомство с Вами, близость, которая воспоследовала и совершенно исключительное внимание, которое Вы мне уделили, позволили мне тешить себя надеждой, что интерес ко мне со временем перерастет в дружбу, которая, если только я не обманусь в своих чаяниях, явится величайшим счастьем, выпавшим на мою долю. Обнаружить, что подобные надежды сбылись, — это и в самом деле огромная и, пожалуй, единственная на сегодняшний день радость моей жизни. Я так слаба, что, будь Вы со мной, Вы бы наверняка уговорили меня прекратить писать, что, дабы на деле доказать Вам свою любовь, я и делаю.

Остаюсь, моя дорогая Эмма,

Вашим искренним другом.

Э.Л.

ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ

Миссис Марло — мисс Латтрелл

Гроснор-стрит, 10 апреля

Нужно ли говорить, моя дорогая Элоиза, как рада была я Вашему письму? Чтобы доказать, какое удовольствие я получила, читая его, а также в подтверждение своего самого искреннего желания сделать нашу переписку постоянной и регулярной, я отвечаю на Ваше письмо еще до конца недели, чем, хочется надеяться, подаю Вам пример… Не подумайте только, что скорый ответ — следствие моей пунктуальности и что я напрашиваюсь на комплимент. Вовсе нет, уверяю Вас. Для меня куда большее удовольствие писать Вам, чем провести вечер на концерте или на балу. Мистер Марло настаивает, чтобы я каждый вечер появлялась в свете, и мне не хочется ему отказывать. Вместе с тем я так люблю сидеть по вечерам дома, что, помимо радости, какую я испытываю всякий раз, когда уделяю время моей дорогой Элоизе, любая возможность (которой, впрочем, я никогда не злоупотребляю) остаться дома под предлогом написания письма или общения с моим малышом является для меня огромным удовольствием. Что же до Ваших писем, мрачных или веселых, то если они заботят Вас, они тем самым будут столь же интересны и мне. Поверьте, я вовсе не считаю, что если Вы постоянно будете делиться со мной Вашими горестями, то они от этого только преумножатся, и что с Вашей стороны было бы благоразумнее избегать столь печальной темы. Больше того: зная, как никто другой, какое утешение и даже удовольствие Вы испытываете, когда делитесь со мной своими грустными мыслями, я не вправе лишать Вас этого отдохновения и хотела бы просить лишь об одном: не ждите, что в своих ответных письмах я буду настраивать Вас на грустный лад; напротив, я намереваюсь наполнить их таким искрометным остроумием и непосредственным юмором, что надеюсь даже вызвать мимолетную улыбку на прелестном, хоть и печальном лике моей Элоизы.

Довожу до Вашего сведения, что уже дважды за время своего пребывания здесь я встречала трех приятельниц Вашей сестры — леди Лесли и двух ее падчериц. Понимаю, Вам не терпится поскорее узнать мое мнение о красоте трех дам, о которых Вы столько слышали. Так вот, поскольку сейчас Вы слишком больны и слишком несчастны, чтобы возгордиться, спешу сообщить Вам, что ни одна из трех не сравнится с Вами. При этом каждая из них по-своему красива. Леди Лесли я вижу не впервые; что же до дочерей ее мужа, то расхожее мнение света сочло бы, наверное, их более привлекательными. Вместе с тем, если принять во внимание прелестный цвет лица, некоторую претенциозность и отлично подвешенный язык (в чем леди Лесли, несомненно, имеет преимущество перед этими юными дамами), она, смею Вас уверить, вправе рассчитывать на большее число поклонников, чем более хорошенькие Матильда и Маргарет. Думаю, Вы со мной согласитесь, что ни одна из них не может считаться истинной красавицей, если я скажу Вам, что обе юные леди гораздо выше нас с Вами, тогда как их мачеха гораздо ниже. Несмотря на этот недостаток (а вернее, благодаря ему), в фигурах обеих мисс Лесли есть что-то благородное и величественное, а в облике их хорошенькой, миниатюрной мачехи что-то удивительно живое и свежее. Однако при всем благородстве двух первых и живости последней в лицах всех трех не сыщешь поистине колдовского очарования, отличающего мою Элоизу; очарования, которое из-за ее нынешней вялости меньше отнюдь не становится. Интересно, что бы сказали о нас мой муж и брат, если б знали, сколько комплиментов я наговорила в этом письме? Если одна женщина говорит про другую, что та хороша собой, то мужчины почему-то подозревают, что женщина эта — либо ее злейший враг, либо она пытается ей угодить. Насколько женщины в этом отношении добросердечнее мужчин! Один мужчина может сколько угодно расхваливать другого, а нам никогда даже в голову не придет, что ему за это платят, и, если только он отдает должное слабому полу, нам совершенно безразлично, как он ведет себя по отношению к сильному.

Мои самые лучшие пожелания миссис Латтрелл и моей дорогой Шарлотте. Вам же от всего сердца желает поскорей поправиться и воспрять духом

Любящая Вас

Е. Марло


P. S. Боюсь, это письмо не может служить веским доказательством моего остроумия, и Ваше мнение о моих способностях не станет более благосклонным, даже если я поклянусь, что развлекала Вас изо всех сил.

ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ

Мисс Маргарет Лесли — мисс Шарлотте Латтрелл

Портмен-сквер, 13 апреля

Моя дорогая Шарлотта,

28 марта сего года мы покинули замок Лесли и спустя семь дней благополучно прибыли в Лондон. По приезде я обнаружила письмо от тебя, за что горячо тебе благодарна. Ах, дорогая моя подруга! С каждым днем я все больше тоскую по простым и скромным удовольствиям замка, который мы покинули ради сомнительных развлечений этого хваленого города. Я вовсе не хочу сделать вид, будто эти сомнительные развлечения мне крайне неприятны; напротив, мне они очень нравятся и понравились бы еще больше, не будь я уверена, что всякое мое появление в свете еще больше смущает те несчастные существа, чья тайная страсть ко мне не может не вызвать у меня жалость, хотя и не в моей власти отвечать им взаимностью. Иными словами, моя дорогая Шарлотта, искреннее сочувствие страданиям столь многих молодых людей, неприятие того поистине безудержного восхищения, с каким я здесь сталкиваюсь и в свете, и в частных встречах, и в газетах, и в типографиях, не позволяют мне в полной мере наслаждаться многообразными и приятнейшими лондонскими развлечениями. Как часто приходилось мне жалеть о том, что я красивее тебя, что у меня лучше фигура, правильнее черты лица! Как часто мне хотелось, чтобы я была так же нехороша собой, как и ты! Но увы! Шансов подурнеть у меня мало. Я уже перенесла оспу, а потому приходится подчиняться своей несчастной судьбе!

А сейчас, дорогая моя Шарлотта, я должна посвятить тебя в тайну, которая уже давно нарушает мой покой и которую я буду просить тебя ни под каким видом никому не выдавать. В прошлый понедельник мы с Матильдой были приглашены вместе с леди Лесли на прием, который давала достопочтенная миссис Стой. Сопровождал нас мистер Фицджеральд, в целом очень славный молодой человек, хотя и с некоторыми причудами — он влюблен в Матильду. Не успели мы поприветствовать хозяйку дома и сделать реверанс многочисленным гостям, когда внимание мое привлек совершенно обворожительный молодой человек, который в это самое время входил в залу вместе с джентльменом и леди. Стоило мне встретиться с ним глазами, как я сразу же поняла, что только от него зависит счастье всей моей жизни. Каково же было мое изумление, когда молодой человек представился Кливлендом, и я тут же признала в нем брата миссис Марло и бристольского знакомого моей Шарлотты. Джентльмен и леди, которые его сопровождали, и были мистером и миссис Марло. (Кстати, Вы ведь не считаете миссис Марло красавицей, не правда ли?) Изящное обращение мистера Кливленда, его изысканные манеры и прелестный поклон подтвердили, что я в своих чаяниях нисколько не ошиблась. Он молчал, но я вообразила себе, что бы он сказал, если бы раскрыл рот. Я с легкостью представила себе блестящее воспитание, благородные чувства и ясность мысли, коими бы он блеснул, завяжись между нами беседа. Однако приближение сэра Джеймса Гоуэра (одного из моих многочисленных поклонников) меня отвлекло, лишив тем самым возможности обнаружить в моем кумире все эти достоинства, ибо положило конец разговору, который так и не успел начаться. Ах, знала бы ты, сколь ничтожны достоинства сэра Джеймса в сравнении с его соперником, коего он мгновенно и мучительно ко мне приревновал. Сэр Джеймс — один из наших самых частых гостей, редко случается прием, на котором его нет. С того памятного вечера мы постоянно встречались с мистером и миссис Марло, однако Кливленда больше не видали ни разу — он, как назло, всякий раз оказывается ангажирован. Миссис Марло до смерти утомляет меня своими скучными разговорами о тебе и Элоизе. Она так глупа! Сегодня вечером мы идем к леди Фламбо: она дружит с семейством Марло, и я живу надеждой встретить у нее неотразимого брата миссис Марло. Будут леди Лесли, Матильда, Фицджеральд, сэр Джеймс Гоуэр и я. Сэра Джорджа мы видим теперь редко — почти каждый вечер он просиживает за ломберным столом. Ах, бедная моя Фортуна! Где ты? Где искать тебя? Зато теперь мы гораздо чаще видим леди Л. — она неизменно появляется (сильно нарумяненная!) к ужину. Увы! Не хочется даже думать о том, в каких изумительных украшениях она явится к леди Фламбо! И все же я не могу постичь, какое ей-то удовольствие от этих драгоценностей?! Не может же она сама не чувствовать, сколь нелепо выглядят огромные драгоценные камни на ее крошечной шейке! Неужто она не понимает, что даже самые роскошные украшения — ничто в сравнении с изысканной простотой?! Если б только она согласилась подарить эти бесценные драгоценности Матильде и мне! Как мы были бы ей обязаны! Как пошли бы брильянты нашим статным, величественным фигурам! И как странно, что простая эта мысль не приходит ей в голову! Задумайся об этом я — и справедливость давно бы восторжествовала! Всякий раз когда я вижу леди Лесли в этих драгоценностях, мне эти мысли непременно приходят в голову. А ведь это драгоценности моей покойной матушки! Но не буду больше об этом — слишком грустная материя! Давай-ка я лучше тебя повеселю. Сегодня утром Матильда получила письмо от Лесли: представь, он в Неаполе, стал католиком, сам Папа своей буллой аннулировал его первый брак, и он женился на знатной и богатой неаполитанке. Он пишет, что примерно то же самое произошло с его первой женой, бессовестной Луизой. Она, только вообрази, тоже в Неаполе, приняла, как и он, католичество и собирается замуж за неаполитанца благородной крови. Пишет, что они совершенно помирились, дружат, простили друг другу былые обиды и собираются в будущем стать добрыми соседями. Он приглашает Матильду и меня приехать к нему в Италию и просит привезти ему крошку Луизу, которую очень хотят увидеть и ее мать, и мачеха, и он сам. Примем мы его приглашение или нет, пока неизвестно. Леди Лесли советует нам ехать, не теряя времени. Фицджеральд предлагает нас сопровождать, однако у Матильды на этот счет есть кое-какие сомнения. Впрочем, и она признает, что путешествие может оказаться весьма приятным. Я убеждена: Фицджеральд ей нравится.

Отец же не хочет, чтобы мы торопились, он говорит, что, если мы подождем несколько месяцев, леди Лесли и он с удовольствием составят нам компанию. Леди Лесли, однако, ехать наотрез отказывается. Развлечения в Брай-тельмстоуне она никогда не променяет на путешествие в Италию. Да и было бы ради чего! «Нет, — говорит эта нехорошая женщина, — я уже однажды по глупости отправилась в путешествие за много сотен миль от Лондона, чтобы познакомиться со своими падчерицами, но они мне, прямо скажем, не обрадовались. А потому пусть меня дьявол разберет, если я еще хоть раз совершу подобную глупость!» Так считает ее светлость, однако сэр Джордж по-прежнему твердит, что через месяц-другой они, возможно, к нам присоединятся.

Прощай же, моя дорогая Шарлотта.

Преданная тебе

Маргарет Лесли

Перевод А. Ливерганта

СОБРАНИЕ ПИСЕМ

Мисс Купер, моей Кузине, Коей в знак восхищения ее Кротким нравом, Который да прославит ее в любом Краю и в любом Климате в Крещеном мире, передаю на Критический суд сей Каталог Курьезной Корреспонденции, Кропотливо собранный и Классифицированный ее Комичной Кузиной

Автор

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Мать двух юных дочерей — своей подруге

Дочери мои требуют от меня теперь иных забот, чем прежде, поскольку достигли того возраста, когда им настала пора открыть для себя, что такое свет. Моей Августе семнадцать, а ее сестра лишь на двенадцать месяцев моложе. Льщу себя надеждой, что полученное воспитание не посрамит их в глазах света, и имею основание полагать, что и они не посрамят своего воспитания. Это милые девушки. Чувствительные, но не жеманные. Образованные, но не заносчивые. Живые, но благоразумные. Обе учились с одинаковым успехом, а по сему я хочу пренебречь разницей в возрасте и одновременно представить их публике. На сегодняшний вечер назначен их первый entree в свет — мы приглашены на чай к миссис Коуп и ее дочери. Я рада, что, кроме нас, там никого не будет, поскольку девочки могли бы смутиться, предстань они в первый же день перед более широким кругом. Но мы будем действовать постепенно. Завтра семейство мистера Стенли придет на чай к нам, возможно, к ним присоединится и семья миссис Филлипс. Во вторник мы совершим ряд утренних визитов, а в среду отобедаем у Вестбруков. В четверг мы принимаем у себя. В пятницу посетим домашний концерт у сэра Джона Уинна, в субботу утром ожидаем к себе мисс Доусон — и на том завершим знакомство девочек с жизнью. Не представляю, как бедняжки вынесут столько развлечений; нет, за их душевное равновесие я не опасаюсь, но не могу не тревожиться об их здоровье.


Грандиозное предприятие наконец-то завершилось — мои дочери вышли в свет. Вы не можете себе представить, как эти милые создания трепетали от страха и ожидания, когда наступила пора отправляться в гости. Прежде чем подали экипаж, я позвала дочерей в свою комнату и, как только они сели, обратилась к ним с напутствием: «Мои обожаемые девочки, вот и пришла пора мне пожинать плоды трудов и волнений, которые я изведала, воспитывая вас. Этим вечером вы вступите в свет, где вам суждено узнать немало замечательного. Но должна предупредить вас: остерегайтесь чужих пороков и недостатков, поверьте, милые дети: вы весьма огорчите меня, если поддадитесь дурному влиянию». Обе заверили меня, что будут помнить мои советы с благодарностью и следовать им с почтением, что готовы к встрече с миром, в котором их ожидает много удивительного и необыкновенного, и уверены, что никогда не дадут мне повода сожалеть о той чуткой заботе, которой я окружила их в детстве и с какой формировала их разум. «Если ваши ожидания и намерения на самом деле таковы (воскликнула я), мне нечего опасаться и я могу с легким сердцем представить вас миссис Коуп, не тревожась, что вы попадете под ее дурное влияние или заразитесь ее недостатками. Итак — в путь, дети мои (добавила я), экипаж у порога, я не хочу боле оттягивать счастье, которого вы с таким нетерпением ожидаете». Когда мы прибыли в Уорли, бедная Августа едва дышала, в то время как Маргарет была сама жизнь и ликование. «Настал долгожданный миг, — объявила я, — сейчас мы окажемся в свете». И через несколько минут мы вошли в гостиную миссис Коуп, где она с дочерью ожидала нас. Я с удовлетворением отметила, какое впечатление на них произвели мои дочери. Эти милые очаровательные создания хоть и были смущенны исключительностью обстоятельств, но сохранили непринужденность манер и обхождения, что не могло не располагать в их пользу. Представьте, сударыня, каким восторгом переполнялось мое сердце, когда я наблюдала, как внимательно девочки рассматривают каждый предмет обстановки, какое отвращение вызывают у них некоторые вещи, как они восхищаются другими и как изумляет их все вокруг. Не скрою, дочери вернулись домой очарованные светом, его обитателями и их нравами.

Ваша навеки

А.Ф.

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Юная леди, потерпевшая неудачу в любви, — своей подруге

Ах, почему это последнее разочарование так томит мое сердце? Отчего оно ранит меня глубже и сильнее, чем прежние измены? Возможно ли, чтобы я испытывала к Уиллоуби любовь более страстную, чем к его любезным предшественникам? Или это оттого, что от частых ран обостряются наши чувства? Моя дорогая, полагаю: причина именно в этом, ибо вряд ли я привязана к Уиллоуби сильнее, чем прежде к Невиллу, Фитцовену или обоим Кроуфордам — всем тем, к кому в былые дни испытывала самую бесконечную любовь, какая только согревала когда-либо женское сердце. Объясни мне, душа моя, отчего я все еще вздыхаю, вспоминая вероломного Эдуарда, и почему не могу сдержать слез при виде его невесты, ведь наверняка в этом все дело. Мои друзья тревожатся обо мне: они обеспокоены моим угасающим здоровьем, сетуют на мой упадок духа и опасаются пагубных последствий того и другого. В надежде развеять мою меланхолию и направить мои мысли на иные предметы, они пригласили друзей провести с нами Рождество. Леди Бриджет Даквуд и ее сводная сестра должны приехать в пятницу, а семейство полковника Ситона пробудет с нами следующую неделю. Дядюшка и кузены желают мне добра; но разве может помочь присутствие дюжины безразличных людей, чье общество будет мне только в тягость и лишь обострит мое горе? И все же я не стану заканчивать письма до приезда первых гостей.


Пятница, вечер

Леди Бриджет прибыла сегодня утром, а вместе с ней — ее милая сестра мисс Джейн. Хотя я знакома с этой очаровательной женщиной почти пятнадцать лет, но никогда прежде не замечала, сколь она прелестна. Ей около тридцати пяти, но, несмотря на болезни, печали и годы, она выглядит более цветущей, чем любая семнадцатилетняя барышня. Едва мисс Джейн появилась в нашем доме, как сразу покорила мое сердце. Она, в свою очередь, тоже расположена ко мне и все эти дни дарит мне свое общество. У нее такое милое и доброе лицо, что она кажется почти неземным существом. Ее манера говорить зачаровывает не меньше, чем ее облик. Я просто не могла удержаться, чтобы ни выразить ей свое восхищение.

— О, мисс Джейн, — сказала я и запнулась чувствуя, что не могу высказать то, что у меня на душе. — О, мисс Джейн, — повторила я, — как трудно мне подобрать слова соответсвующие моим чувствам! — Она наверное, ждала, что я скажу дальше. Но я смутилась, разволновалась, мысли мои спутались, и я добавила только: — Как поживаете?

Мисс Джейн заметила и почувствовала мое смущение и с очаровательным присутствием духа облегчила мои страдания.

— Моя дорогая София, — сказала она, — не смущайтесь, что открыли мне свои чувства. Я постараюсь сменить тему так, словно ничего не заметила.

О! Как я любила ее за эту доброту!

— Вы по-прежнему много ездите верхом? — спросила она.

— Доктор рекомендовал мне верховую езду. Вокруг прекрасные аллеи, у меня великолепная лошадь, и я необычайно люблю подобное времяпрепровождение, — отвечала я, поборов смущение, — так что я и впрямь много езжу верхом.

— И правильно поступаете, душа моя, — заметила мисс Джейн. И еще раз повторила свой экспромт, который в равной степени мог быть понят, и как совет продолжать прогулки и как призыв оставаться искренней. — Ездите верхом там, где можете, и будьте искренней, когда можете, — добавила мисс Джейн. — В былые годы я тоже любила прогулки верхом. Увы, это было много лет назад.

Мисс Джейн проговорила это совсем тихо, и голос ее дрогнул. Я лишь промолчала в ответ. Она так произнесла эту фразу, что я не нашла, что сказать.

— Я отказалась от поездок верхом после замужества, — продолжала мисс Джейн, глядя мне прямо в глаза.

— После замужества, сударыня? — переспросила я.

— Конечно, вам странно слышать мое признание, — вздохнула она. — Но поверьте: я в самом деле была некогда замужем.

— Но почему тогда вас называют мисс Джейн?

— Я вышла замуж тайно, не получив согласия моего отца, отставного адмирала Эннесли. По этой причине, милая София, мне приходилось скрывать от него и всех мой брак и уповать лишь на то, что однажды счастливое стечение обстоятельств позволит мне открыться. Такая возможность предоставилась мне — увы — слишком скоро: мой обожаемый капитан Дэшвуд скоропостижно скончался. Простите мне эти слезы, — вздохнула мисс Джейн, утирая глаза, — я до сих пор оплакиваю потерю супруга. Он погиб, сражаясь за свою отчизну в Америке. Мы прожили вместе семь счастливейших лет. Мои дети — два прелестных мальчика и девочка — никогда не разлучались с отцом и матерью: мы выдавали их за детей моего брата (на самом деле я была единственным ребенком в семье). Малютки были отрадой моей жизни. Но как только я потеряла Генри, милые отроки заболели и умерли. Представьте, голубушка, как разрывалось мое сердце оттого, что, провожая моих крошек в преждевременную могилу, я вынуждена была выдавать себя за их тетю. Мой отец ненадолго их пережил. Он умер — бедный добрый старик, — так и оставшись в счастливом неведении о моем замужестве.

— Но отчего вы не взяли фамилию мужа после его гибели?

— Увы, я не в силах была решиться на подобный шаг; а после смерти детей это вообще утратило смысл. Леди Бриджет и вы — единственные, кому известно, что и я некогда имела счастье быть Женой и Матерью. Поскольку я так и не смогла убедить себя принять фамилию Дэшвуд (которую, после гибели Генри, не могу произносить без волнения) и в то же время потеряла право носить фамилию Эннесли, то, после смерти отца, я решила отказаться от обеих и оставить себе только имя, данное при крещении.

Она умолкла.

— О, моя дорогая мисс Джейн, — сказала я, — как безмерно благодарна я вам за такой волнующий рассказ! Вы не можете себе представить, как он увлек меня. Но все ли вы рассказали?

— Осталось только добавить, что примерно в то же время скончался старший брат моего Генри. Леди Бриджет овдовела, и поскольку мы с ней всегда питали взаимную симпатию в том высоком смысле, который доступен лишь избранным, то, хоть прежде ни разу не встречались, решили отныне поселиться вместе. Мы написали друг другу о наших намерениях, кои столь чудесным образом совпадали, и отправили письма в один и тот же день — так удивительно сходились наши чувства и поступки.

— И это все? — спросила я. — Неужели ваш рассказ окончен?

— Увы, да. Признайтесь, разве случалось вам слышать историю более драматичную?

— Никогда. Она тронула меня до глубины души: ведь если несчастлив сам, ничто так не утешает, как рассказ о чужих невзгодах.

— О, моя София! Но отчего вы столь несчастны?

— Как, сударыня, разве вы не слыхали о женитьбе Уиллоуби?

— Но, душа моя, к чему так страдать из-за его вероломства, ведь прежде вы столь мужественно переносили измены других молодых людей?

— Ах, сударыня, прежде такие измены случались часто, и я к ним притерпелась, но до того как Уиллоуби разорвал помолвку, я почти полгода не знала разочарований и совершенно отвыкла от подобных огорчений.

— Бедное дитя! — вздохнула мисс Джейн.

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Молодая особа в затруднительных обстоятельствах — своей подруге

Несколько дней назад я была на балу, который давал мистер Эшбернхэм. Моя маменька никогда не выезжает в свет, а по сему доверила меня заботам леди Гревиль, которая оказала мне честь, заехав за мной, и была столь благосклонна, что позволила мне сидеть в экипаже лицом вперед, проявив любезность, которая, однако, меня не обрадовала, поскольку я сознавала, что подобное внимание налагает на меня большие обязательства.

— Ну, мисс Мария, — сказала ее милость, видя, что я подхожу к двери экипажа, — вы сегодня настоящая красавица. Мои бедные девочки просто померкнут рядом с вами. Надеюсь, ваша матушка не оказалась в затруднительном положении, наряжая вас. Как, неужели на вас новое платье?

— Да, сударыня, — призналась я, стараясь держаться невозмутимо.

— И кажется, недешевое, — продолжала леди Гревиль, ощупывая мой наряд, пока я с ее разрешения усаживалась подле нее. — Не могу не отметить — ведь вам известно: я всегда говорю то, что думаю, — что, по-моему, это совершенно лишняя трата денег. Отчего вы не надели ваше старое полосатое платье? Не в моих правилах придираться к людям только потому, что они небогаты: я считала и считаю, что бедняки скорее достойны презрения и жалости, чем упреков, особенно если они не властны изменить свой жребий, но должна заметить: ваше старое полосатое платье вполне соответствует вашему положению — ибо, сказать по правде (а я никогда не скрываю свое мнение), боюсь, половина гостей вообще не обратит внимания, есть на вас хоть какой-то наряд или нет. Впрочем, вы, полагаю, лелеете мечту устроить нынче вечером свою судьбу. Что ж, чем скорее, тем лучше. Желаю удачи.

— Право, сударыня, я отнюдь не имею таких намерений.

— Слыханное ли дело, чтобы девица призналась, что мечтает сделать хорошую партию!

Мисс Гревиль рассмеялась, но я уверена, что Эллен сочувствовала мне.

— Ваша матушка, верно, легла почивать еще до вашего отъезда? — спросила ее милость.

— Но, мама, сейчас только девять часов, — удивилась Эллен.

— Верно. Но свечи стоят денег, а миссис Уильямс достаточно благоразумна, чтобы позволять себе дорогостоящие причуды.

— Маменька как раз собиралась ужинать, сударыня.

— И что же ей подали?

— Я не обратила внимания.

— Наверняка лишь хлеб и сыр.

— Что может быть лучше? — вставила Эллен.

— Ты, душенька, никогда не отличалась рассудительностью, — осадила ее мать. — Тебе-то всегда обеспечено все самое лучшее. — Мисс Гревиль по привычке принужденно засмеялась в ответ на материнское замечание.

Вот в каком унизительном положении я невольно оказалась, приняв приглашение ехать в экипаже ее милости. Я не смею быть дерзкой, ибо маменька постоянно твердит мне, что следует быть смиренной и терпеливой, коли хочешь завоевать положение в обществе. Но если бы не ее уговоры, можешь поверить: я бы никогда не переступила порог дома леди Гревиль и ни за что не села в ее экипаж, зная, что наверняка подвергнусь оскорблениям из-за моей бедности. Было уже почти десять, когда мы прибыли в Эшбернхэм, опоздав, таким образом, на полтора часа; но леди Гревиль слишком светская особа (или считает себя таковой), чтобы заботиться о пунктуальности. Танцы тем не менее еще не начались — все ждали мисс Гревиль. Едва я вошла в залу, как была приглашена на танец мистером Бернардом, но вдруг он вспомнил, что оставил у слуги свои белые перчатки, и поспешил за ними. Тем временем танец начался. Леди Гревиль, направляясь в соседнюю комнату, прошествовала совсем рядом со мной. Заметив меня, она остановилась и, хотя вокруг были люди, сказала:

— А, это вы, мисс Мария! Как, неужели вы не нашли себе кавалера? Бедняжка! Боюсь, вы напрасно наряжались в новое платье. Но не отчаивайтесь, может, и вам еще посчастливится сплясать разок до конца вечера. — Сказав это, ее милость проследовала дальше, не обращая внимания на мои заверения в том, что я уже приглашена, и оставив меня негодовать на нее за то, что она выставила меня на посмешище.

Между тем мистер Бернард скоро возвратился. Он прямиком направился ко мне и увлек меня в круг танцующих. Так что, надеюсь, леди Гревиль не удалось очернить меня в глазах пожилых дам, слышавших ее слова. Я быстро забыла свою досаду, наслаждаясь танцем и обществом самого приятного кавалера, из всех собравшихся в зале. Мистер Бернард — наследник солидного состояния, и я заметила, что леди Гревиль весьма недовольна его выбором. Ее милость задумала во что бы то ни стало унизить меня. В сопровождении мисс Мэйсон она подошла ко мне в перерыве между танцами и с еще более осуждающим видом произнесла так громко, что было слышно половине зала:

— Ах, мисс Мария, напомните нам, чем занимался ваш дедушка? Мы с мисс Мэйсон никак не можем припомнить, бакалейщиком он был или переплетчиком?

Я догадалась, что ее милости хочется уколоть меня, и твердо решила не подавать виду, что ее план удался.

— Ни то ни другое, сударыня. Он был виноторговцем.

— Ах, я припоминаю, он ведь, кажется, разорился?

— Вовсе нет, сударыня.

— Разве он не скрывался от правосудия?

— Впервые об этом слышу.

— Но ведь он умер банкротом?

— Мне ничего об этом не известно.

— Ну как же! Да и ваш отец, разве он не был беден как церковная мышь?

— Полагаю, что нет, сударыня.

— Позвольте, не он ли представал перед судом?

— Никогда не видела его там.

В ответ на эти слова леди Гревиль смерила меня таким взглядом и в великом раздражении пошла прочь; я же, хоть и радовалась своему упорству, в тоже время опасалась, что могла показаться чересчур дерзкой. Леди Гревиль была чрезвычайно мной недовольна и весь оставшийся вечер делала вид, что не замечает меня, впрочем, даже если бы она была ко мне расположена, вряд ли бы я удостоилась ее внимания: ее милость общается только с людьми влиятельными и никогда не заговаривает со мной, если может обратиться к кому-нибудь другому. За ужином мисс Гревиль должна была сопровождать свою мать и ее приверженцев, но Эллен предпочла остаться со мной и Бернардом. Таким образом, мы славно потанцевали в тот вечер, а поскольку леди Гревиль проклевала носом всю обратную дорогу, наше возвращение оказалось вполне приятным.

На следующий день, во время обеда, перед нашим домом остановился экипаж леди Гревиль, она имеет обыкновение наведываться именно в этот час. Ее милость послала слугу с запиской, чтобы сообщить нам, что «не собирается выходить, но пусть мисс Мария подойдет к экипажу, поскольку ее милости необходимо поговорить с ней, и пусть она поторопится и спустится не мешкая».

— Какое оскорбительное письмо, маменька! — возмутилась я.

— Ступай, Мария, — отвечала матушка.

Я послушалась и, к удовольствию леди Гревиль, была вынуждена стоять на холодном пронизывающем ветру.

— Что ж, мисс Мария, пожалуй, сегодня вы не столь хороши, как прошлым вечером. Впрочем, я приехала не с тем, чтобы инспектировать ваше платье, а сообщить вам, что вы можете отобедать с нами послезавтра — не завтра, запомните: не вздумайте приходить завтра — мы ожидаем лорда и леди Клермонт и сэра Томаса Стенли с семейством. И учтите: на этот раз вам не удастся покрасоваться, поскольку я не пошлю за вами экипаж. Так что, если пойдет дождь, можете взять зонт. — Я едва не рассмеялась, услышав как ее милость любезно позволяет мне позаботиться о том, чтобы не промокнуть. — И постарайтесь не опаздывать. Я не стану ждать: терпеть не могу переваренную пищу. Но и заранее не приходите. Как поживает ваша матушка? Она сейчас обедает, не так ли?

— Да, сударыня, мы как раз садились за стол, когда приехала ваша милость.

— Боюсь, вы совсем замерзли, Мария, — заволновалась Эллен.

— Еще бы! Сегодня такой сильный восточный ветер, — подхватила ее мать. — Даже в окно ужасно дует. Но вы, мисс Мария, наверняка привычны к ветрам, ведь именно они сделали ваше лицо таким грубым и заскорузлым. Впрочем, молодые барышни, коим не часто выпадает удача проехаться в экипаже, отправляются на прогулку, не обращая внимания на погоду и на то, как ветер теребит их юбки, открывая ноги. Я бы никогда не позволила моим дочерям стоять на ветру в такой день, как сегодня. Но некоторым людям не знакомы ни чувство холода, ни изысканность манер. Итак, не забудьте: мы ждем вас в четверг в пять часов. И распорядитесь, чтобы ваша служанка пришла за вами вечером: ночь ожидается безлунной, так что дорога домой вам предстоит ужасная. Мои наилучшие пожелания вашей матушке. Боюсь, ваш обед успел остыть. Трогай!

И они уехали, как обычно, оставив меня в бессильном негодовании.

Мария Уильямс

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

Весьма бесцеремонная молодая особа — своей подруге

Вчера мы обедали у мистера Эвелина и были представлены его кузине, весьма миловидной барышне. Она показалась мне очень привлекательной. Не только очаровательное лицо, но и манеры, и голос девушки были столь приятными, что вызвали у меня горячее желание узнать историю ее жизни: кто были ее родители, откуда она, и какова ее судьба. Известно было лишь, что она родственница мистера Эвелина и что ее фамилия — Гренвиль. Вечером представилась удобная возможность попытаться выяснить то, что мне хотелось узнать; все гости кроме миссис Эвелин, моей матушки, доктора Драйтона, мисс Гренвиль и меня уселись играть в карты; дамы беседовали о чем-то в полголоса, доктор уснул, и нам пришлось развлекать друг друга. Это-то мне и было нужно. Не желая более пребывать в неведении из-за собственной нерешительности, я приступила к делу:

— Долго ли вы гостите в Эссексе, сударыня?

— Я приехала во вторник.

— Вы прибыли из Дербишира?

— Ах нет, сударыня! — удивилась она моему вопросу. — Из Суффолка.

Возможно, мое поведение покажется тебе чересчур дерзким, но, дорогая Мэри, ты-то знаешь: если я хочу добиться намеченной цели, напора мне не занимать.

— Как вам нравится в этих краях, мисс Гренвиль? Могут ли они сравниться с теми местами, откуда вы прибыли?

— Они даже превосходят их по красоте.

Мисс Гренвиль вздохнула, и мне тут же захотелось узнать почему.

— Впрочем, красоты любой местности, — заметила я, — вряд ли могут служить утешением тому, кто разлучен с дорогими друзьями.

Она кивнула, словно подтверждая правоту моих слов. Мое любопытство возросло еще больше, и я решила любой ценой удовлетворить его.

— Значит, вы сожалеете, что покинули Суффолк, мисс Гренвиль?

— О, да.

— Вы, верно, родились там?

— Да, сударыня, и провела там много счастливых лет.

— Как приятно это слышать, — подхватила я. — Надеюсь, сударыня, вы не провели в тех краях ни одного несчастливого года.

— Совершенная судьба не есть удел смертных; никто не смеет надеяться на непрерывное счастье. Увы, на мою долю выпали также и невзгоды.

— Какие невзгоды, сударыня? — воскликнула я, сгорая от любопытства.

— Не те, в коих я сама была бы повинна.

— О нет, сударыня, я не сомневаюсь, что любые несчастья, выпавшие на вашу долю, могли быть вызваны лишь жестокосердием родственников и заблуждениями друзей.

Она вздохнула.

— Вы кажетесь несчастной, моя дорогая мисс Гренвиль. Не могу ли я чем-то облегчить ваши страдания?

— Вы? — переспросила она изумленно. — Увы, никто не в силах сделать меня счастливой.

Мисс Гренвиль произнесла эти слова таким скорбным трагическим голосом, что некоторое время я не решалась продолжать беседу. Я умолкла. Но, немного погодя, все же собралась с духом и, взглянув на бедняжку со всем возможным сочувствием, сказала:

— Моя дорогая мисс Гренвиль, вы еще так молоды и, возможно, нуждаетесь в совете того, кого забота о вас и превосходство в возрасте, а также большая рассудительность побуждают дать его. Я именно такой человек, и я призываю вас довериться мне и принять мою дружбу, в благодарность за которую я лишь попрошу вашу.

— Очень любезно с вашей стороны, сударыня, — сказала мисс Гренвиль. — Весьма польщена вашим вниманием. Но я не испытываю каких-либо затруднений, сомнений или неуверенности и в настоящем положении не нуждаюсь в советах. Однако, если мне таковые понадобятся, — добавила она, с любезной улыбкой, — я буду знать, к кому обратиться.

Я кивнула, но была весьма уязвлена подобным ответом. Однако я не сдалась. Поняв, что проявлением участия и дружбы мне ничего не добиться, я решила прибегнуть к расспросам и догадкам.

— Долго ли вы собираетесь пробыть в этой части Англии, сударыня?

— Да, полагаю, какое-то время.

— Но как мистер и миссис Гренвиль перенесут разлуку с вами?

— Ни одного из них уже нет в живых, мадам.

Такого ответа я не ожидала. Я умолкла: никогда в жизни не попадала я в более неловкое положение.

ПИСЬМО ПЯТОЕ

Влюбленная юная леди своей подруге

Мой дядя становится все более скуп, а тетя делается все более привередливой, я же с каждым днем все больше влюбляюсь. Что станет с нами к концу года, если мы будем продолжать в том же духе! Сегодня утром я имела счастье получить вот такое письмо от моего дорогого Масгроу.


Сэквилл-стрит. 7 января

Вот уже месяц прошел с тех пор, как я впервые увидел мою ненаглядную Генриетту, нельзя не воздать должное этому событию, отметив священную дату письмом к моей избраннице. Никогда не забыть мне того мгновения, когда ее красота впервые предстала моему взору. Даже времени не под силу стереть это воспоминание из моей памяти. Мы встретились в доме леди Скадэмор. Счастливица — она живет всего в миле от божественной Генриетты!

Когда это прекрасное создание впервые вошло в комнату — о! — какие чувства я испытал? Вы были подобны самым возвышенным существам. Я замер — я следил за ней в восхищении. С каждым мгновением она казалась мне все прелестнее. Несчастный Масгроу и оглянуться не успел, как пал жертвой вашего очарования. Да, сударыня, я имею счастье обожать вас, счастье, за которое не устаю благодарить судьбу. «Ах! — сказал он сам себе. — Если бы Масгроу позволили умереть за Генриетту! Завидный удел! И если бы он мог хотя бы тосковать по той, которая снискала всеобщее восхищение, которую обожал полковник, и за чье здоровье поднимал тост баронет!» Драгоценнейшая Генриетта, как вы прекрасны! Я заявляю — вы божественно хороши. Нет — вы не земное создание. Вы — ангел. Вы сама Венера. Короче говоря, сударыня, вы самая милая девушка, какую я встречал в жизни, и красота ваша возрастает в глазах верного Масгроу, поскольку ему позволено любить вас и лелеять надежду. И — ах! Божественная мисс Генриетта, небо свидетель, как страстно я уповаю на смерть вашего деспотичного дяди и его вздорной супруги, ибо моя красавица не согласится стать моей до тех пор, пока кончина родственников не позволит ей вступить во владение состоянием, превосходящим мой нынешний доход. Хотя я и рассчитываю улучшить мое положение. Жестокосердная Генриетта настаивает на таком решении! Сейчас я живу у сестры и предполагаю пробыть здесь до той поры, когда мой собственный дом, вполне приличный, но в настоящее время непригодный для жилья, будет готов принять меня. Любезная принцесса моего сердца, того самого сердца, что трепещет, подписывая эти строки, прощайте.

Ваш самый пылкий обожатель и преданный смиренный раб Т. Масгроу


Вот, Матильда, истинный образец любовного письма! Приходилось ли тебе когда-либо читать подобный шедевр? Сколько чувства, какая ясность мысли, какой изысканный стиль и какая искренняя любовь заключены в одной странице! Нет, никогда не смогу я найти достойный ответ, ведь счастье встретить человека, подобного Масгроу, выпадает не каждой девушке. О! Как бы мне хотелось быть с ним! Завтра я собираюсь послать ему вот такое письмо.


Обожаемый Масгроу,

невозможно выразить словами, как обрадовало меня ваше письмо; я едва удержалась, чтобы не расплакаться от счастья, ведь я люблю вас больше всего на свете. Вы для меня — самый любезный и самый прекрасный мужчина в Англии, и это истинная правда. Никогда в жизни не приходилось мне читать столь милого письма. Пожалуйста, напишите мне скорее еще одно такое же и через строчку повторяйте, что любите меня. Я сгораю от желания видеть вас. Как бы нам встретиться? Мы так любим друг друга, что не можем жить в разлуке. Мой ненаглядный Масгроу, вы не можете себе представить, с каким нетерпением жду я кончины моих дяди и тети. Ах, если они не умрут в ближайшее время, я просто с ума сойду, ведь с каждым днем я люблю вас все больше и больше.

Как счастлива должна быть ваша сестра: она может наслаждаться вашим обществом в своем доме, и как счастливы должны быть все жители Лондона оттого, что вы пребываете там. Надеюсь, вы будете столь любезны, что скоро напишете мне снова: никогда я не читала писем прекраснее ваших. Драгоценнейший Масгроу, я искренне и преданно ваша на веки веков.

Генриетта Халтон


Надеюсь, мой ответ понравится мистеру Масгроу; пусть он и не идет ни в какое сравнение с его письмом — это лучшее, что мне удалось сочинить. Я давно слышала, что мистер Масгроу — мастер любовной переписки. Как ты знаешь, я впервые увидела его в доме леди Скадэмор. Позже ее милость спросила меня, как мне понравился ее кузен.

— Я нахожу его очень красивым, — призналась я.

— Рада это слышать, — сказала леди Скадэмор, — ведь он без ума от вас.

— Помилуйте, — смутилась я, — вы, верно, насмехаетесь надо мной!

— О нет — это чистая правда. Уверяю, он влюбился в вас с первого взгляда.

— Ах, если бы это было так! — вздохнула я. — Ибо это единственный вид любви, который я ценю. В любви с первого взгляда есть что-то исключительное.

— В таком случае позвольте поздравить вас с победой, — отвечала леди Скадэмор, — и победа эта кажется мне совершенной и окончательной; вы можете ею гордиться, ибо мой кузен — очаровательный молодой человек, успевший повидать мир и к тому же пишущий самые лучшие любовные письма, какие мне когда-либо доводилось читать.

Какое счастье! О, как обрадовалась я своей победе. Однако решила не обнаруживать свои чувства и сказала лишь:

— Это очень мило, леди Скадэмор, но как вам известно, мы, молодые наследницы, не должны увлекаться кавалерами, у которых нет ни гроша за душой.

— Голубушка мисс Халтон, — отвечала ее милость, — я не менее вашего убеждена в этом и смею уверить: никогда бы не стала побуждать вас к женитьбе на ком-то, кто не составил бы вашего счастья. Мистер Масгроу не так уж беден: он владеет поместьем, приносящим несколько сотен в год, и доход от которого возможно значительно увеличить, и великолепным домом, который, впрочем, в настоящий момент не пригоден для жилья.

— Если все так, как вы говорите, — мне нечего возразить, а если ваш кузен и в самом деле образованный молодой человек и к тому же пишет прекрасные любовные письма, я уверена, что нет причин упрекать его за любовь ко мне, хотя, при всем этом, я, возможно, и не выйду за него замуж.

— Вы вовсе не обязаны выходить за него замуж, — согласилась ее милость, — разве только сама любовь склонит вас к этому решению, ибо, полагаю, вы уже неосознанно питаете к нему самые нежные чувства.

— Право, леди Скадэмор, — отвечала я, краснея, — как вы могли подумать такое!

— Да ведь каждый взгляд, каждое слово выдают вас, — возразила она. — Полно, моя дорогая Генриетта, ведь я вам друг, так будьте откровенны со мной. Разве не предпочитаете вы мистера Масгроу всем остальным вашим знакомым?

— О, прошу, не задавайте мне подобных вопросов! — прошептала я, отводя взгляд. — Я не могу отвечать на них.

— Ну-ну, душа моя, вот вы и подтвердили мои догадки. Отчего вы стесняетесь любви к достойному человеку и отказываетесь довериться мне?

— Я не стесняюсь своих чувств, — отвечала я, собрав все свое мужество, — не отказываю вам в доверии и не краснею, признаваясь, что влюблена в вашего кузена мистера Масгроу и что испытываю к нему искреннюю привязанность. Разве зазорно любить красивого мужчину? Будь у него заурядная внешность, у меня, конечно, были бы причины стыдиться моей страсти, которая была бы предосудительной, поскольку предмет ее мог быть сочтен недостойным. Но с таким лицом и фигурой и такими прекрасными волосами, как у вашего кузена, — отчего мне краснеть, признавая, что столь явные достоинства произвели на меня впечатление?

— Милая моя девочка, — сказала леди Скадэмор, ласково меня обнимая, — как тонко вы судите о подобных вещах и как не по годам проницательны. О! Как восхищает меня такое благородство чувств!

— Ах, сударыня, вы слишком добры ко мне! Но скажите, леди Скадэмор, неужели ваш кузен сам признался вам в своих чувствах ко мне? Это еще больше возвышает его в моих глазах, ведь у настоящего влюбленного обязательно должен быть наперсник, которому он поверяет свои тайны.

— Голубушка, — отвечала ее милость, — вы просто рождены друг для друга. Каждое произнесенное вами слово все больше убеждает меня в том, что вашими душами управляют незримые силы взаимной симпатии, ибо ваши суждения и чувства удивительным образом совпадают. О, у вас даже схожий цвет волос! Да, моя дорогая, бедный безутешный Масгроу поведал мне историю своей любви. Я не удивилась — у меня было предчувствие, что он обязательно полюбит вас.

— Но как он открыл это вам?

— Это произошло после ужина. Мы сидели вместе у огня, болтая о пустяках, хотя, признаюсь, говорила в основном я, а мистер Масгроу, наоборот, был задумчив и молчалив.

Вдруг он перебил меня на середине рассказа, воскликнув с большим чувством:

— Да, я влюблен, теперь мне ясно, что Генриетта Халтон погубила меня.

— О, как мило выражает он свои чувства! — воскликнула я. — Получилось чудесное двустишье! Жаль только, что без рифмы.

— Очень рада, что вам понравилось, — отвечала леди Скадэмор. — И верно, сказано со вкусом. «Так вы влюблены в нее, кузен? — переспросила я. — Ах, какая жалость: ведь какими бы исключительными достоинствами вы ни обладали, владея поместьем, доходы от которого могут быть приумножены, и великолепным домом, пусть в настоящее время и не вполне пригодном для жилья, но все же — кто осмелится рассчитывать на взаимность обожаемой Генриетты, которой делал предложение сам полковник и за здоровье которой поднимал тост баронет?»

— Это уже в прошлом! — вырвалось у меня.

Леди Скадэмор продолжала:

— «Ах, дорогая кузина, — вздохнул он, — я прекрасно сознаю, сколь ничтожны мои шансы завоевать сердце той, которую обожают тысячи, и вам нет нужды напоминать мне об этом. Но ни вы, ни сама прекрасная Генриетта не можете отказать мне в исключительном наслаждении умереть за ту, кого я люблю, или пасть жертвой ее очарования. А когда я умру…»

— О, леди Скадэмор, — прошептала я, утирая слезы, — как можно, чтобы такой милый человек говорил о смерти!

— Да, весьма волнующая сцена, — признала леди Скадэмор. — «А когда я умру, — продолжал он, — пусть меня отнесут и положат к ее ногам, и, возможно, она не сочтет для себя унизительным пролить слезу над моими бедными останками».

— Дорогая леди Скадэмор, ни слова больше! Я не перенесу этого!

— О! Какое у вас нежное и чувствительное сердце! Ни за какие блага на свете не посмела бы я нанести ему слишком глубокую рану, а по сему — умолкаю.

— Молю вас, продолжайте! — вскричала я.

И она продолжала:

— А потом он добавил: «Ах, кузина, представьте, что я почувствую, когда драгоценная слеза коснется моего лица! Право, не жаль расстаться с жизнью, чтобы испытать подобное! А когда меня предадут земле, пусть божественная Генриетта подарит свою благосклонность более счастливому избраннику, и пусть тому будет дано питать к ней столь же трепетные чувства, как те, что питал несчастный Масгроу, останки коего тем временем будут превращаться в прах, и пусть их жизнь станет образцом счастливого супружества».

Приходилось ли тебе когда-либо слышать что-то более возвышенное? Какое очаровательное желание: лежать после смерти у моих ног! О! Какой благородной душой надо обладать, чтобы лелеять подобные мечты! Меж тем леди Скадэмор продолжала:

— «Дорогой кузен, — сказала я ему, — столь благородное поведение способно растопить сердце любой женщины, какой бы жестокосердной ни была она от природы; Если бы божественная Генриетта услыхала, как вы самым бескорыстным образом желаете ей счастья, не сомневаюсь: ее нежное сердце откликнулось бы на ваши чувства». — «Ах! Кузина, — отвечал он, — не пытайтесь возродить во мне надежду столь лестными уверениями. О нет, я не могу уповать на то, что смогу добиться благосклонности этого ангела в образе женщины, — мне остается только умереть». — «Истинная Любовь никогда не теряет надежды, — возразила я, — и я, мой дорогой Том, хочу еще больше укрепить вас в стремлении завоевать это прекрасное сердце: весь день я с пристальнейшим вниманием следила за прекрасной Генриеттой и, уверяю вас, со всей очевидностью обнаружила, что и она лелеет в своей груди, пусть пока неосознанно, самую нежную привязанность к вам».

— Дорогая леди Скадэмор, но я и не догадывалась об этом!

— Разве не сказала я, что ваше чувство неосознанное? «Я не ободрила вас прежде, — продолжала я, — но, надеюсь, это открытие обрадует вас еще больше». — «Увы, кузина, — отвечал он печально, — ничто не убедит меня в том, что мне посчастливилось тронуть сердце Генриетты Халтон. Заблуждайтесь сами, но не старайтесь обмануть меня».

Итак, душа моя, мне потребовалось несколько часов, чтобы убедить совершенно отчаявшегося молодого человека в том, что он вам небезразличен; когда же он не мог боле отрицать весомость моих аргументов и отвергать мои доводы — о, я не в силах описать вам его чувства, его восторг и ликование.

— Ах! Как страстно он меня любит! Но, дорогая леди Скадэмор, объяснили ли вы мистеру Масгроу, что я целиком завишу от моих дяди и тети?

— Я поведала ему все.

— И что же?

— Бедный юноша принялся громко возмущаться жестокосердием ваших близких, обвинял законы Англии, позволяющие родственникам владеть состояниями, которые так необходимы их племянникам и племянницам, и говорил, что будь он членом палаты общин, то изменил бы законодательство и устранил возможность подобных злоупотреблений.

— О, какой милый человек! Какая благородная душа!

— А еще мой кузен добавил, что даже если бы его дом был готов принять обожаемую Генриетту, он не может льстить себе надеждой, что та согласилась бы ради него отказаться от роскоши и великолепия, к коим привыкла, и принять в замен лишь уют и изящество, которые способен обеспечить ей его ограниченный доход. Я подтвердила, что подобное маловероятно и что несправедливо было бы рассчитывать на то, что молодая особа ради того, чтобы воздать должное ему и себе, согласится расстаться с властью, коей ныне обладает, и столь благородно использует, творя добро во благо своих ближних.

— В самом деле, — вздохнула я, — время от времени я бываю очень милосердна. Но что же ответил на это мистер Масгроу?

— Он сказал, что вынужден с сожалением признать справедливость моих слов, а посему, коли ему суждено стать счастливейшим из смертных и получить руку прекрасной Генриетты, то, как бы ни было это нестерпимо, ему надлежит набраться терпения и ждать того счастливого дня, когда его избранница освободится наконец от тирании ничтожных родственников и сможет вознаградить его.

О, как он благороден! О, Матильда, как я счастлива, что стану его женой! Но — тетушка зовет меня печь пирожки, так что прощай, дорогая подруга,

твоя преданная

Г. Халтон

Перевод О. Мяэотс

ИСТОРИЯ АНГЛИИ от правления Генриха IV до смерти Карла I, составленная пристрастным, предубежденным и малосведущим историком

Мисс Остен, старшей дочери преподобного Джорджа Остена с глубоким почтением посвящает сей труд

Автор


NB. В этом историческом очерке будет очень мало дат.

ГЕНРИХ IV

Генрих IV к большому своему удовольствию взошел на английский престол в году 1399, убедив предварительно своего кузена и предшественника Ричарда II уступить ему корону и удалиться до конца жизни в замок Помфрет, где того потом и убили. Судя по всему, Генрих был женат, поскольку известно, что он имел четырех сыновей, но не в моих силах сообщить читателю, кто была его супруга. Как бы то ни было, Генрих жил не вечно: стоило ему захворать, как его сынок, принц Уэльский, пришел и забрал корону; по этому поводу король разразился длинной речью, содержание которой читатель может узнать из пьес Шекспира, ответ принца был еще более пространным. И так они между собой поладили, король отдал Богу душу, а на престол взошел его сын Генрих, который к тому времени успел задать трепку сэру Уильяму Гаскойну.

ГЕНРИХ V

Сей принц, вступив на престол, совершенно преобразился, стал весьма любезен, оставил распутных приятелей и никогда больше не поднимал руки на сэра Уильяма. Во время его правления был заживо сожжен лорд Кобхэм, только я не помню, за что именно. Затем Его Величество обратил свои помыслы на Францию, самолично туда отправился и учинил знаменитую битву при Азенкуре. После чего взял в жены королевскую дочь Екатерину, даму преятную[3] во всех отношениях, если верить Шекспиру. Несмотря на эти свершения, король умер, и корону унаследовал его сын Генрих.

ГЕНРИХ VI

Я мало что могу сообщить читателю о достоинствах этого монарха. Но, если бы и могла, вряд ли стала, ведь он был Ланкастером. Полагаю, вы и так наслышаны про войны между ним и герцогом Йоркским, стоявшим за правое дело, а если нет, то почитайте лучше другую историю, я же не стану углубляться в подробности, а только позволю себе обратить свой гнев на и выказать неприязнь ко всем тем, чьи взгляды и убеждения не соответствуют моим собственным. Сей король взял в жены Маргариту Анжуйскую, женщину, страдания и несчастья которой были столь велики, что при всей моей ненависти к ней, даже я невольно ей сочувствую. В это самое время жила Жанна Д’Арк, устроившая такой переполох среди англичан. Конечно, не следовало сжигать ее заживо, но что сделано, то сделано. Йорки и Ланкастеры вели непрестанные войны, в коих последние обычно терпели поражение (и поделом). В конце концов, Йорки окончательно победили: убили короля, выслали восвояси королеву и возвели на престол Эдуарда IV.

ЭДУАРД IV

Сей монарх прославился лишь красотой и мужеством, что полностью подтверждает имеющийся в нашем распоряжении портрет и та бесстрашная решимость, какую он проявил, обручившись сперва с одной женщиной, а потом женившись на совсем другой.

Его супругой стала Елизавета Вудвилл, вдова, которая — бедняжка! — впоследствии была заключена в монастырь этим порочным и алчным чудовищем Генрихом VII. Одной из фавориток Эдуарда была Джейн Шор, о ней написана пьеса, но поскольку это трагедия, читать ее не стоит. Совершив все эти благородные деяния, Его Величество почил в бозе, и корона перешла его сыну.

ЭДУАРД V

Увы, этот король прожил так недолго, что с него даже портрет написать не успели; он пал жертвой козней родного дяди — Ричарда III.

РИЧАРД III

О личности сего государя историки судят весьма сурово, но, поскольку он был Йорком, я склонна считать его человеком, достойным уважения. Поговаривали, что он-де убил двух племянников и собственную жену, впрочем, нашлись и те, кто заявляли, что он не убивал племянников, и я предпочитаю верить последним; с такой же убежденностью можно утверждать, что он неповинен и в смерти жены: ибо, если Перкин Уорбек и впрямь был герцогом Йоркским, почему Ламберт Симнел не мог оказаться вдовой Ричарда? Однако виновен или нет, Ричард III недолго правил мирно и спокойно, поскольку Генрих Тюдор, граф Ричмондский, величайший злодей всех времен, воспылал желанием присвоить себе корону. Он убил короля в битве при Босуорте и объявил себя его наследником.

ГЕНРИХ VII

Сей монарх, вступив на престол, взял в жены принцессу Елизавету Йоркскую, каковым союзом со всей очевидностью показал, что считает свои права ниже ее, хоть и пытался убедить всех в обратном. В этом браке у него родились два сына и две дочери, старшая в последствии стала женой короля Шотландии и имела счастье оказаться бабушкой одной из самых знаменитых женщин в мире. Но о ней у меня еще будет возможность рассказать более подробно. Младшая, Мэри, сначала вышла замуж за короля Франции, а потом за герцога Суффолка, коему родила дочь — будущую мать леди Джейн Грей, той самой, которая, хоть и уступала в могуществе своей милой кузине королеве Шотландии, все же была очаровательной молодой особой и прославилась тем, что любила почитать по-гречески, пока другие охотились. Именно в правление Генриха VII объявились Перкин Уорбек и Ламберт Симнель: первый был посажен в колодки, нашел убежище в аббатстве Больё и был обезглавлен вместе с графом Уорвиком, а последнего приняли на королевскую кухню. Его Величество скончался, и на престол взошел его сын Генрих, заслугой которого можно считать лишь то, что он не был так плох, как его сестрица Елизавета.

ГЕНРИХ VIII

Полагаю, я оскорбила бы моих читателей, если бы предположила, что перипетии правления этого короля известны им хуже, чем мне. Поэтому я избавлю их от необходимости читать еще раз то, что они уже читали, а себя от обязанности излагать то, что я не совсем хорошо помню, и ограничусь лишь кратким пересказом основных событий, ознаменовавших это царствование. Так, следует упомянуть слова кардинала Уолси, обращенные к отцу настоятелю Лестерского аббатства, что он-де «пришел, чтобы сложить свои кости среди братьев», религиозную Реформацию и проезд короля верхом через Лондон вместе с Анной Буллен. Во имя восстановления справедливости, считаю своим долгом заявить, что эта милая женщина совершенно неповинна в преступлениях, в которых ее обвиняли, доказательством чему служат ее красота, изящество и веселый нрав, не говоря уже о торжественных клятвах в невиновности, необоснованности обвинений, ей предъявленных, и нраве короля: все вышеперечисленное может служить дополнительными доводами в ее защиту, пусть, возможно, и менее вескими по сравнению с теми, кои выдвигались ранее. Хоть я и обещала не перегружать мой рассказ датами, полагаю, что некоторые все же упомянуть следует, и, конечно, выберу лишь самые необходимые; так, думаю, читателю необходимо знать, что письмо несчастной королю датировано 6 мая. Преступления и бесчеловечные поступки этого государя были столь многочисленны (подтверждением чему, как я надеюсь, послужит и данная история), что просто нет возможности перечислять их все; мне нечего сказать в его оправдание, кроме того, что предпринятое им упразднение монастырей, отданых на разрушение и разгабление, пошло на пользу английскому пейзажу, возможно, это и явилось основной причиной принятия такого решения, иначе с какой стати стал бы муж, не имеющий никаких религиозных убеждений, утруждать себя отменой того, что веками упрочивалось в королевстве. Пятая жена Его Величества была плимянницей[4] герцога Норфолкского, и, хоть невиновность ее в тех преступлениях, за которые она сложила голову на плахе, была в последствии полностью доказана, поговаривали, что она-де до замужества вела распутный образ жизни, но лично я в этом сомневаюсь: как-никак она была родственницей благородного герцога Норфолкского, который проявил такое участие в судьбе королевы Шотландии, что в конце концов сам стал жертвой этого разбирательства. Последняя супруга короля ухитрилась пережить его, что было совсем непросто. После кончины Генриха VIII на престол взошел его единственный сын Эдуард.

ЭДУАРД VI

Поскольку принцу едва исполнилось девять лет, когда умер его отец, было решено, что он еще слишком мал, чтобы управлять страной, это мнение разделял и почивший монарх, так что до наступления совершеннолетия опекуном юного короля был избран брат его матери герцог Сомерсет. Это был весьма любезный господин, к которому лично я испытываю глубокую симпатию, хотя никогда не стану утверждать, что он был ровней таким великим мужам, как Роберт, граф Эссекс, Деламер или Гилпин. Герцог Сомерсет сложил голову на плахе, чем по праву мог бы гордиться, знай он, что тем самым разделил участь Марии — королевы Шотландии; однако вряд ли он мог предвидеть то, что еще не произошло, а по сему, вероятно, не испытал особого восторга от того, как с ним обошлись. После кончины герцога Сомерсета заботу о короле и королевстве принял на себя герцог Нортумберленд, он с таким рвением взялся за дело, что юный король вскорости умер, а королевство досталось невестке опекуна — леди Джейн Грей, той самой, которая, как мы уже упоминали выше, любила почитать по-гречески. Действительно ли она понимала этот язык, или к подобным занятиям побуждало ее неуемное тщеславие, коим эта особа, на мой взгляд, всегда отличалась, неизвестно. Как бы там ни было, леди Джейн Грей всю жизнь напускала на себя ученость и с презрением относилась к мирским удовольствиям; она открыто заявила, что вовсе не рада тому, что ее назначили королевой, и, даже направляясь к эшафоту, продолжала вести записи — строчку по-латыни, строчку по-гречески — где описала, как встретила бездыханное тело своего супруга, которое несли ей навстречу.

МАРИЯ

Этой женщине посчастливилось взойти на английский престол, в обход других претенденток, при этом она пренебрегла более вескими правами на корону, благородством и красотой своих двоюродных сестер — Марии, королевы Шотландии, и Джейн Грей. Признаюсь, я не сожалею о тех злоключениях, коим подвреглась страна в ее правление — они были совершенно заслужены: зачем надо было позволять ей наследовать брату, этому бесстыжему греховоднику, когда можно было предположить, что раз она умрет бездетной, то вслед за ней на престол вскарабкается Елизавета — сей позор рода человеческого и наказание общества. Немало сторонников протестантской религии пало жертвами своих убеждений в это царствование, полагаю, таких было не меньше дюжины. Мария вышла замуж за короля Испании Филиппа, того самого, который во времена правления ее сестрицы прославится созданием Армады. Королева умерла, не оставив наследника, и тут свершилось ужасное: на троне оказалась разрушительница покоя, коварная предательница, обманувшая возложенное на нее доверие, убийца собственной двоюродной сестры…

ЕЛИЗАВЕТА

Этой королеве особенно не везло с министрами. Несмотря на скверный нрав, она вряд ли совершила бы столько злодеяний, если бы подлые и распутные мужчины не потворствовали ей и не подбивали на преступления. Я знаю: многие оправдывают их и верят, что лорд Барли, сэр Фрэнсис Уоллсингэм и прочие, занимавшие в те времена важные посты в государстве, были достойными, опытными и знающими министрами. Но увы! Как слепы должны быть те, кто пишет, и те, кто читает подобное, к подлинным достоинствам, достоинствам, которые были попраны, преданы забвению и развенчаны, как могут они упорствовать в своих суждениях, не замечая очевидного: эти господа, эти хвастливые господа были таким позором своей страны и своего пола, что не только попустительствовали, но и способствовали тому, что их королева обрекла на девятнадцатилетнее заточение женщину, которая, пусть даже узы родства и достоинство были попраны, все же как королева и как та, что унизилась до того, что доверилась ей, имела все основания ждать помощи и защиты; эти господа в конце концов позволили Елизавете осудить благороднейшую женщину на преждевременную, незаслуженную и позорную смерть. Да можно ли, вспомнив хоть на миг об этом позорном пятне, об этом несмываемом позорном пятне на их убеждениях и их именах, продолжать превозносить лорда Бар-ли и сэра Фрэнсиса Уоллсингэма? О! Что должна была испытывать эта очаровательная принцесса, единственным другом которой при жизни был герцог Норфолкский, а ныне ее приверженцами можно считать лишь мистера Уитакера, миссис Лефрой, миссис Найт и меня; несчастная монархиня, покинутая собственным сыном, заключенная в тюрьму двоюродной сестрой, оскорбленная, осуждаемая и поносимая всеми; как должен был страдать ее благороднейший разум, когда ей объявили, что Елизавета повелела предать ее смерти! И все же она перенесла это с непоколебимой стойкостью, сохранив ясность рассудка; осталась верна своей религии и подготовилась встретить жестокую судьбу, к которой была приговорена, с великодушием, которое придавало ей сознание собственной невиновности. Можешь ли ты представить, мой читатель, — нашлись ревностные протестанты, дерзнувшие упрекать Марию в верности католической религии, поступке, который на самом деле делает ей честь. Подобные обвинения являются ярким доказательством их душевной низости и пристрастности тех, кто осуждал несчастную. Мария, королева Шотландии, была казнена в Большом зале замка Фортерингей (священное место!) в среду 8 февраля 1586 года — смерть ее да послужит вечным упреком Елизавете, ее министрам и всей Англии. Прежде чем завершить рассказ об этой несчастной королеве, необходимо упомянуть, что, еще будучи правительницей Шотландии, Мария была обвинена в нескольких преступлениях, но я спешу заверить моего читателя в ее абсолютной невиновности; единственное, в чем можно было бы упрекнуть бедняжку, так это в неблагоразумии, причина которого — открытое сердце, молодость и воспитание. Надеюсь, мне удалось полностью развенчать подозрения и любые сомнения, которые могли возникнуть у читателя, на основании того, что писали о Марии, королеве Шотландии, другие историки, и я могу перейти к прочим событиям, отметившим правление Елизаветы. Примерно в это время жил сэр Фрэнсис Дрейк — английский мореплаватель, первым совершивший кругосветное путешествие, что делает честь его стране и его ремеслу. Но сколь велики ни были его подвиги, и как ни заслужена была его слава моряка, я предвижу, что в этом или в следующем столетии появится новый герой — достойный соперник, кто, пусть пока и молод, обещает со временем оправдать пылкие и оптимистические ожидания своих родственников и друзей, среди которых могу назвать и очаровательную леди, которой предназначаются эти записки, и не менее очаровательную, автора этих строк.

Роберт Деверо лорд Эссекс, пусть в ином ремесле и на ином жизненном поприще, оставил в качестве графа след не менее яркий, чем Дрейк в качестве моряка. Этот незадачливый молодой человек был похож на не менее незадачливого Фредерика Деламера. И если продолжать сравнение дальше, Елизавету — виновницу всех бед Эссекса — можно сравнить с Эммелиной Деламер. Злоключения этого благородного и обходительного графа можно перечислять бесконечно. Достаточно сказать, что он был обезглавлен 25 февраля, в чине лорда-лейтенанта Ирландии, после того как возложил руку на меч и совершил немало иных деяний на благо своей страны. Елизавета ненадолго пережила эту потерю и умерла такой жалкой смертью, что, если бы это не было изменой памяти Марии, я, пожалуй, прониклась бы к ней жалостью.

ЯКОВ I

Этого короля есть за что упрекнуть: в первую очередь за то, что он допустил смерть своей матери, но все же я не могу не испытывать к нему симпатии. Он взял в жены Анну Датскую, и у них родилось несколько детей; к счастью для короля, его старший сын — принц Генрих — умер раньше отца, а то на его долю могли выпасть все те злосчастья, кои достались его горемычному брату.

Поскольку я с уважением отношусь к римско-католической церкви, то испытываю глубокое сожаление, когда бываю вынуждена выдвигать обвинения против кого-то из ее приверженцев: и хоть я и нахожу, что правда весьма обременительна для историка, вынуждена признать, что в это царствование английские католики вели себя с протестантами не по-джентльменски. Их поведение по отношению к королевской семье и обеим палатам парламента могло по праву быть расценено последними как неблагородное: даже сэр Генри Перси, будучи, несомненно, одним из самых воспитанных членов этой партии, не обладал принятыми манерами, столь высоко ценимыми всеми, и был всецело поглощен заботами о лорде Маунтигле.

Сэр Уолтер Рэли и в это правление жил припеваючи, многие относились к нему с почтением и уважением. Но поскольку он был врагом благородного Эссекса, я воздержусь от восхвалений, а отошлю всех, кто хотели бы ознакомиться с обстоятельствами его жизни, к пьесе мистера Шеридана «Критик», где они найдут немало интересных анекдотов и о сэре Уолтере, и о его друге сэре Кристофе Хэттоне.

Его Величество был столь любезен, что охотно дарил свою дружбу, и обладал способностью обнаруживать достоинства там, где другие их не замечали. Предмет моего рассказа напомнил мне об одной превосходной шараде о карлике, слышанной некогда, и я охотно позабавлю моих читателей ее разгадыванием, взяв на себя смелость привести ее здесь.

ШАРАДА

Мой первый слог — имя молодого красавца, столь любезного сердцу монарха, второй — наиболее привлекательная часть его внешности, а все вместе подлинная характеристика достоинств сего придворного паяца.


Главными фаворитами Его Величества были Кар, который в дальнейшем превратился в графа Сомерсета и чье имя, возможно, является частью приведенной выше шарады, и Джордж Вилльерс, впоследствии герцог Бэкингемский. После смерти Его Величества престол перешел его сыну Карлу.

КАРЛ I

Сей добропорядочный монарх, судя по всему, был рожден терпеть несчастья, равные тем, которые выпали на долю его бабки; несчастья, коих он совсем не заслужил, поскольку был лишь ее потомком. С уверенностью можно сказать, что никогда прежде не набиралось в Англии столько гнусных мерзавцев одновременно; и никогда не было так мало людей достойных. Во всем королевстве их оказалось лишь пятеро, если не считать жителей Оксфорда, которые всегда оставались преданы королю и верны его интересам. Вот имена пяти благородных господ, никогда не забывавших о своем долге подданных и хранивших верность Его Величеству, — сам король, всегда твердо стоявший на своем, а также архиепископ Лод, граф Страффорд, виконт Фолкленд и герцог Ормонд, которые также горой стояли за правое дело. Злодеям же нет числа, и список их столь длинен, что на составление его ушло бы слишком много времени, впрочем, как и на его чтение, поэтому я ограничусь упоминанием лишь главарей преступной шайки. Кромвель, Фэйрфакс, Хэмпден и Пим могут считаться зачинщиками беспорядков, смуты и гражданской войны, в которую Англия была ввергнута на долгие годы. Несмотря на мои симпатии к шотландцам, я вынуждена признать их вину, ведь в это правление, как и во времена Елизаветы, они, подобно большинству англичан, осмелились иметь собственное мнение, отличное от мнения своего монарха, и вместо того, чтобы выказывать подобающее обожание — как-никак оба монарха были Стюарты, — осмелились бунтовать: сперва свергли с престола и заточили в тюрьму несчастную Марию, а в последствии обманули и предали не менее несчастного Карла. Впрочем, события правления этого короля слишком многочисленны для моего пера, а перечисление любых событий (кроме тех, что касаются меня лично) мне неинтересно; главная причина, по которой я взялась за изложение истории Англии, заключалась в желании доказать невиновность королевы Шотландии, что, льщу себя надеждой, мне удалось, и развенчать Елизавету, в чем, боюсь, я недостаточно преуспела и тем самым не полностью выполнила вторую часть моего замысла. А по сему в мои намерения не входит излагать полный перечень бед и злоключений, в которые оказался втянут сей король из-за ошибочной политики и жестокости парламента, и я удовлетворюсь тем, что попытаюсь защитить его от упреков в самовластном и деспотичном правлении, которые ему не раз высказывались. Сделать это нетрудно, поскольку один-единственный довод, я уверена, убедит любого отзывчивого и непредубежденного человека, чье мнение формировалось под влиянием правильного воспитания — и довод этот — он был СТЮАРТ.

Finis

Суббота, 26 ноября, 1791 года

Перевод О. Мяэотс

Примечания

1

С большим шумом (фр.). (Здесь и далее примеч. переводника.)

(обратно)

2

Острота (фр.).

(обратно)

3

Текст оригинала сохраняет орфографические ошибки, допущенные автором.

(обратно)

4

См. сноску 3

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА
  • ЗАМОК ЛЕСЛИ Неоконченный роман в письмах
  • СОБРАНИЕ ПИСЕМ
  • ИСТОРИЯ АНГЛИИ от правления Генриха IV до смерти Карла I, составленная пристрастным, предубежденным и малосведущим историком