Мятежная дочь Рима (fb2)


Настройки текста:



Уильям Дитрих «Мятежная дочь Рима»

Посвящается Холли

Пролог

122 год от Рождества Христова

Северный ветер неистово хлестал гребень горы, свирепо завывая, точно явившиеся с севера орды варваров.

Пришедшее на ум сравнение ласкало слух императора, привыкшего считать себя не только искусным стратегом, но и поэтом. Балкон, на котором сейчас стоял император, всем своим видом бросая вызов разбушевавшейся стихии, словно ласточкино гнездо, лепился к стене деревянного здания — тоже нового, спешно возведенного специально к приезду императора. Зеленые склоны горного хребта, покрытого травой, обычно такой свежей, сейчас, исхлестанные дождем, выглядели довольно жалко.

Струи дождя, словно серые веревки, опутывали пятидесятикомнатную резиденцию императора, стегали по еще сырым стенам, лихо барабанили по плохо оструганным бревнам и так и норовили пробраться в каждое окно, где в спешке еще не успели повесить занавеси и поставить жаровни. Проклятый климат! Промозглый холод, от которого не спасала никакая одежда, пробирал до костей. Впрочем, что толку снова и снова ворчать по этому поводу? — думал император. Чем отсиживаться в доме, уж лучше бросить вызов непогоде. Справа от дворца тянулось ущелье, почти сплошь заросшее деревьями. Их вереница карабкалась по склону наподобие воинского отряда, и наметанный взгляд императора скользнул вверх, отметив, как содрогаются те из них, которым выпало несчастье вырасти на самом гребне горы. То еще местечко, угрюмо подумал он, явно не из тех, где предпочитают селиться люди. Но… граница есть граница, философски добавил он. Коль скоро речь заходила о границе, отсутствие даже намека на какой-либо комфорт подразумевалось само собой. Где-то за его спиной тяжело содрогался пол от топота сотен обутых в грубые солдатские башмаки ног — и эхо, особенно гулкое из-за почти полного отсутствия мебели и ковров, разносило его по дворцу.

У недавно ушедшего в отставку губернатора Помпея, насколько знал Адриан, не было времени как следует подготовиться к приезду императора. К тому же, повинуясь личному приказу императора, вестники, возвещавшие о скором его приезде, особо предупреждали, что повелитель равнодушен что к удобствам, что к роскоши, зато карты местности потребует всенепременно. К тому же он никогда подолгу не задерживался на одном месте.

Но сейчас Адриан не мог не отметить предусмотрительность своего хозяина, позаботившегося спешно возвести это сооружение в самом сердце забытой богами Виндоланды. По сравнению с походной палаткой, в которой он провел почти полжизни, это хлипкое деревянное сооружение могло считаться едва ли не дворцом.

— Счастье — не в обладании, а в предвкушении, — сказал он собравшимся перед ним офицерам. — Здесь, на краю империи, мы не могли ожидать ничего, так что насладимся тем немногим, что у нас есть.

Легат поспешно занес слова императора в свиток.

— Человек, которого боги наделили столькими достоинствами и добродетелями, заслуживает большего, — льстиво проговорил Помпей. В конце концов, насколько почетной будет его отставка, зависело от благоволения императора.

— Человек, которого боги наделили подобной властью, предпочел бы остаться в Риме, губернатор. Однако я этого не сделал — следуя как велению долга, так и собственному желанию. Не так ли, Флор?

Голова придворного поэта и по совместительству шута поспешно закивала и тут же снова спряталась в складках тяжелого плаща, отчего его комичная фигура почему-то напомнила императору промокшего и иззябшего крота.

— Мы рады разделить с тобой все тяготы, цезарь, — прокаркал Флор, постаравшись вложить в эту фразу всю ту искренность, на которую он сейчас был способен. — Кстати, у меня как раз сложились стихи, воспевающие твое несравненное мужество.

Лица придворных льстецов, гурьбой толпившихся вокруг императора, расцвели сияющими улыбками. Однако брови Адриана насмешливо поползли вверх.

— Неужели? Какой сюрприз! Ничего не может быть приятнее, чем услышать из твоих уст очередной перл остроумия!

— Они пришли мне на ум неожиданно, повелитель, словно щедрый дар богов. Я назвал их «Мольба Адриана».

— Вот как? Ну что ж, давай послушаем, какой премудростью одарили тебя боги, о мой жирный Флор.

Точно актер на сцене, поэт драматическим жестом сорвал с себя плащ и отшвырнул его в сторону, выпрямился — даже привстав на цыпочки, бедняга едва доставал макушкой до груди стоявшего позади него центуриона — и высоким, пронзительным голосом провыл:

О боги, молю вас! Не хочу быть императором!
Шататься по Британии, увязая по колени в грязи.
Или торчать в зловонной Скифии, глядя, как мерзнет моя порфироносная задница…
О всемогущие боги, избавьте меня от этого счастья!

Отвесив глубокий поклон, Флор снова укутался в свой плащ. Вокруг раздался громкий рев и одобрительный хохот. Один трусливый Помпей побагровел при таком оскорблении, нанесенном императорскому величию. Кроме него, казалось, столь злая и едкая сатира никого особо не удивила. Ближайшие сподвижники Адриана, по-братски разделявшие с императором все тяготы походов, тоже до смерти устали от бесконечных марш-бросков и отсутствия какого-либо уюта и ничуть не меньше его самого соскучились по дому. Грубоватые, изрядно сдобренные солью шутки наподобие этой помогали им не сходить с ума.

— Запиши и его, слышишь? — кивнул Адриан легату. На губах его мелькнула понимающая улыбка. Внезапно потеряв терпение, он снова окинул взглядом насквозь промокший склон горы. — Ладно, римляне. Придется нам снова утопать в грязи. Давайте-ка взберемся наверх и посмотрим, что там.

Повелитель Рима был не только нетерпелив, но и неутомим. За полчаса он продиктовал три письма, предложил обнести близлежащие холмы террасами, чтобы позже развести там огороды и фруктовые сады, сэкономив тем самым казенные деньги на содержание армии, просмотрел и одобрил приговор, вынесенный легионеру, схваченному за руку, когда он пытался продать кому-то из варваров колчан стрел, а заодно велел привести к нему вечером наложницу центуриона, успевшую привлечь его внимание. Сказать по правде, сам центурион не слишком расстроился — наверняка дама его сердца вернется со свидания не с пустыми руками. Ему самому продвижение по службе, можно сказать, обеспечено. Да и император, глядишь, вечером не станет, по своему обыкновению, ворчать и придираться к мелочам, а утром проснется в благодушном настроении. Ну а сейчас Адриан желал всенепременно взобраться на гору.

— Можно подождать, пока немного распогодится, — осторожно предложил Помпей.

— Это в Британии-то? — Смех императора смахивал на лай пса. — Мне уже сорок четыре года, губернатор! Если я буду вечно ждать, пока распогодится, то могу заранее распорядиться о своем надгробии.

— Погода в здешних краях меняется то и дело, цезарь.

— Как и моя империя. Из жаркой духовки Персии прямо в болота Британии. Нет, если бы я имел обыкновение ждать у моря погоды, так лучше остался бы в Сирии, жарился бы на солнышке да со скуки считал мух!

Приехавший вместе с императором из Германии новый губернатор, Платорий Непот, назначенный на эту должность после Помпея, моментально почувствовал нетерпение Адриана.

— Сейчас велю оседлать лошадей, — поспешно проговорил он.

— Нет. Мы отправимся пешком, — бросил император в сторону офицеров свиты. — Будем месить грязь, как это делают варвары, чтобы, как они, почувствовать под ногами эту землю, и заодно попытаемся представить себе, как будет со временем выглядеть граница — что для нас, что для них.

Император бодрым шагом двинулся вперед. Он был высок, лицо до бровей заросло бородой, которую он намеренно не брил, чтобы скрыть шрамы и оспины, оставшиеся у него на лице после юношеских прыщей. Обычно он ходил с непокрытой головой, темные, как у иберийцев, волосы курчавились под дождем. Отороченный мехом плащ его вился и хлопал у него за спиной, словно крылья огромной птицы, гончие, которых он всегда держал при себе, могучими прыжками неслись вперед. Генералы, инженеры, архитекторы и центурионы, выстроившись в затылок, послушно месили грязь, точно колонна трудолюбивых муравьев. Впереди, прикрывая их, ехал шагом небольшой отряд преторианской кавалерии, но, не считая этого, процессия двигалась вперед без какой-либо помпы. Серые облака, сбившись в кучу наподобие стада овец, уныло тянулись к югу, поливая их унылым, холодным дождем, но все, что было к северу, скрывал собой горный кряж. Помпей начал понемногу задыхаться.

— Я рассчитывал сначала показать макет местности, — жалобно пропыхтел он.

— Покажете — вероятно, в полночь, не раньше, — ухмыльнулся Непот. — А днем император предпочитает не сидеть на месте. Когда еще в Германии он велел соорудить частокол и Флавий стал причитать, твердя, что у него, мол, не хватит людей, Адриан схватил топор и принялся сам рубить деревья. Солдаты едва не передрались, пытаясь угнаться за ним. К тому времени как он уехал, первая миля ограды уже стояла на месте.

— А он быстро идет.

— А соображает еще быстрее. Ему нужен мир, и он твердо намерен добиться его.

Добравшись до вершины хребта, преторианцы внезапно резко натянули поводья. Адриан топтался чуть ниже, нетерпеливо дожидаясь, пока отставшая от него свита немного отдышится и догонит его. Непрерывно моросивший дождь перестал, сменившись висевшей в воздухе водяной дымкой. Спустя несколько минут император снова зашагал вперед, по-видимому, не чувствуя царившего вокруг холода.

— Наша империя, словно нарочно, упирается границами в самые унылые земли, — бросил он через плечо.

Раздался натянутый смех, но на некоторых лицах при упоминании о причине их задержки в этих краях отразилось смятение.

— Не то что при Траяне — тот никогда не останавливался, — пробормотал вполголоса один из центурионов. Предшественник Адриана, император Траян, вел бесконечные войны, пытаясь раздвинуть границы империи вплоть до ему одному ведомых пределов. Казалось, ничто не может остановить его.

Новый император, сделав вид, что не слышит, повернулся и вновь принялся карабкаться к вершине. Остановились они, только когда свежий ветер, хлестнув их по лицу, дал понять, что дальше идти некуда — вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась неведомая им земля.

То, что снизу казалось поросшим травой пологим склоном южного холма, с северной стороны неожиданно обрывалось, заканчиваясь отвесным утесом — темным, почти черным, каким иной раз бывает вершина вулкана. Отвесная эта скала возвышалась на добрые две сотни футов, заканчиваясь то ли пустошью, то ли болотом, посреди которого виднелось свинцово-серое озеро. Безрадостный пейзаж тянулся дальше, к северу, где в дымке тумана скрывалась далекая Каледония. В тусклом свете было трудно различить, где заканчивается плотная завеса облаков и где начинается гора. Впрочем, не важно — открывающийся отсюда вид был настолько великолепен, что все замерли. Дождь перестал. К тому же место, где они сейчас стояли, казалось совершенно неприступным. В толпе солдат послышался ропот одобрения.

— Насколько мне известно, это самая высокая точка горного хребта, что тянется через всю Британию, деля ее поперек, — объяснил Помпей. — Можешь убедиться собственными глазами, цезарь, — это своего рода естественная граница. А заливы и узкие бухты по обе стороны хребта позволят держать флот на обоих берегах. Земля тут достаточно твердая, так что и на западе, и на востоке может стоять кавалерия. А позади нас вдоль долины тянется дорога. Построить несколько крепостей и сторожевых башен…

— Стену.

— Ну да — и стены, и рвы…

— Стену, губернатор, стену — причем через весь остров.

Помпей озадаченно моргнул.

— Через весь остров?! — растерялся он. Ничего подобного он явно не ожидал.

— Да — высокий вал, чтобы раз и навсегда утвердить господство Рима над Британией. Рим — по одну сторону, варвары — по другую. Эта провинция, с тех пор как евреев выдворили за пределы Иудеи, остается вечной занозой в заднице Рима. Да, стену, Помпей, только так мы сможем держать под своим контролем торговлю, контрабандистов, набеги варваров и все такое. Стену восемьдесят миль длиной, а построят ее три британских легиона.

— Даже тут? — Губернатор с сомнением оглядел вершину хребта. Взобраться на него явно было не под силу любой армии в мире.

— Даже здесь. — Плащи свиты свирепо рвал ветер, но дождь окончательно прекратился, дымка развеялась, и видимость стала намного лучше. — Я желаю, чтобы населяющие эту землю дикие племена видели эту стену… чтобы они собственными руками рыли рвы, насыпали холмы и перебрасывали мосты через реки. — Адриан повернулся к новому губернатору: — Ты сможешь это сделать, Непот?

— Инженеры уже произвели кое-какие предварительные расчеты, — ответил тот, в отличие от Помпея уже будучи в курсе идеи императора. — Количество камня, которое потребуется для этой постройки, трудно даже представить себе. Вообразите, что каждому легионеру придется поднять на вершину хребта вес, равный его собственному. И к тому же проделать это по меньшей мере пятьдесят миллионов раз. По моим собственным расчетам, для строительства стены, цезарь, потребуется тридцать миллионов обтесанных камней. Добавь к этому булыжники, глину и известь, чтобы заполнить пазы между камнями. Чтобы довести до конца столь грандиозное строительство, потребуется множество карьеров, невероятное количество древесины для лесов, добавь к этому целый легион сапожников — ведь обувь будет просто гореть на ногах, — не говоря уже о количестве кож, которое потребуется для этой самой обуви! Только одной воды для смешивания известкового раствора будет нужно не менее пяти сотен джаров[1] в день! Удвойте ее и получите количество воды, потребное солдатам, чтобы утолить жажду. И большую часть этой воды придется таскать вверх по склону холма наподобие того, на котором мы сейчас стоим. Стало быть, потребуется бесчисленное количество ослов, быков и лошадей, а скот ведь тоже нужно кормить. Это обойдется…

— Не так уж дорого. — Адриан смотрел не на губернатора — его взгляд был устремлен туда, где на севере расстилалась неведомая земля. — Не забывай — строительством стены будут заниматься солдаты, которые уже устали от безделья и изнывают от скуки, не зная, куда себя деть. Тем более что она должна быть построена! Август говорил, что Рим достался ему кирпичный, а оставил он его мраморным. Ну а я намерен защищать этот мрамор — камнем!

— При всем уважении, цезарь, это невозможно! — набравшись мужества, осторожно проговорил Помпей. — Из камня не получится. Учитывая расстояние, на которое должен протянуться этот вал, камня для него не хватит во всей империи.

Император резко повернулся:

— Я не имел в виду нашу империю! Но когда мы воевали с парфянами, губернатор, мне доводилось слышать немало разговоров о стене — где-то далеко на востоке, за Индией, в тех землях, откуда привозят шелк. Приходившие оттуда караваны шли много дней, а погонщики рассказывали, что стена та отделяет варваров от людей цивилизованного мира, и благодаря этому и те и другие живут счастливо. Так вот, я желаю, чтобы нечто подобное появилось и здесь. На лицах солдат застыла неуверенность. Римская армия привыкла нападать, а не защищаться. Внезапно император перехватил взгляд центуриона, так некстати вспомнившего о Траяне, и обратился к нему, как к равному:

— Слушай меня, центурион! Слушайте меня, все вы, и слушайте внимательно. Пять столетий Рим раздвигал свои границы, присоединяя к империи земли варваров, и всем нам победы приносили не только славу, но и богатство. Однако пришло время, когда в дальнейших завоеваниях нет никакой пользы. Я следовал за Траяном в его полном приключений походе на Восток, и я еще не забыл, как праздновали римляне каждую нашу победу — от Александрии до Лондиниума. Но те из вас, кто оплакивает моего покойного двоюродного брата и опекуна, не понимают, что все изменилось. Мы завоевываем долины, оставляя горы в руках варваров, а ведь там скрываются целые армии! Нас нельзя победить… но и мы не в состоянии одержать победу. Разве не с этим столкнулись мы в Британии?

Все молчали. Не было слышно ничего, кроме завывания ветра.

— Я еще не забыл о великой славе, которую два поколения назад принесла нам победа у Гравпийской горы[2], там, в далекой Каледонии, на самом севере, — продолжал Адриан. — Мне хорошо известно мужество британских легионов, которые скорее погибнут, чем позволят себе отступить. Я помню, как тогда мы много дней подряд вручную настилали дерн и воздвигали бревенчатые стены, продвигаясь все дальше в глубь этой варварской земли, жестоко подавляя все вылазки свирепых врагов. Но я не забыл и того, что эти варвары так и не покорились нам, как в свое время жители Коринфа или Иудеи. Ведь им нечего было терять — может, поэтому они ничего не боялись. Не имея никакого понятия о чести, они бежали вместо того, чтобы умереть. Не считая себя единым народом, они не готовы были отдать свою жизнь, чтобы кого-то защитить. Они скрывались в скалах. Они укрывались на вершинах гор. Одинаково свободно передвигались пешком и на лошадях, метали в нас копья и осыпали стрелами, а потом бросались врассыпную и мгновенно исчезали — до того как мы успевали сообразить, что произошло. Они были слабее тумана — и, как он, просачивались у нас между пальцами. Но что самое главное, варвары эти населяли земли, которые были нам абсолютно не нужны! Возьмите ту же Британию, с ее вечными холодами и топкими болотами! А Германия! Тоже сплошь болота да непроходимые леса. Вспомните Скифию, с ее бескрайними степями и пустынями… Парфянское царство, которое можно было бы назвать царством камней… Африку, утопающую в море песка. И так везде. Сколько в нашей империи земель, от которых нет никакой пользы, но которые при этом требуют немалых расходов, учитывая колоссальные расстояния и необходимость содержать там римские гарнизоны — кстати, достаточно слабые. Так вот, я скажу тебе, чему я научился у великого Траяна, центурион: что победа, которая не приносит никакой выгоды, — это бессмысленная победа, потому что обходится она дорого, но ничего не дает взамен. А тебе известно, что я унаследовал от Траяна не только империю, но еще и долги на сумму в семьсот миллионов сестерциев? Мы раздвинули границы Рима почти до края Вселенной и в то же самое время не в состоянии защитить то, что принадлежит нам. Ты согласен со мной, центурион? Что же ты молчишь? Я хочу услышать правду, поскольку льстивая ложь бессмысленна и бесполезна так же, как чересчур дорогие победы.

Центурион с трудом проглотил вставший в горле комок. Отвечать императору и так-то нелегко, а что ж говорить об этом — волосы намокли и прилипли к шее, глаза яростно сверкают, можно и впрямь подумать, что ему важно знать, что ты думаешь на самом деле.

— Стена, о которой ты говоришь, цезарь… — откашлялся он. — Так вот, боюсь, она не варваров будет удерживать снаружи. А нас — внутри!

— А-а, вон оно что! — Адриан понимающе кивнул. — Да ты, выходит, тоже стратег. И вдобавок у тебя больше смелости, чем у моих придворных, раз ты решился произнести эти слова, но мне это нравится. Поэтому слушай, что я скажу тебе, центурион: Рим никогда не ждал появления своих врагов. А если такое случалось — вспомни, как Ганнибал в свое время обрушился с гор, — тогда последствия были ужасными! Но в этой стене будут ворота — и римские солдаты, проходя через них, двинутся на север. Нет, лучше верхом! Мои генералы твердят, что у нас должно быть больше кавалерии, чтобы выкурить отсюда всех варваров до последнего, заставить этих трусов спуститься вниз! — Слушавшие его свита и остальные дружно расхохотались. — Мы заставим их вождей помнить о том, как силен Рим — пусть не забывают о том, что расплата за неповиновение будет ужасна. Пусть боятся! И в то же самое время каждый из этих варваров должен твердо знать, что их земля заканчивается здесь, у подножия этой стены, за которой начинается цивилизованный мир. И каждый из вождей должен помнить, что с Римом лучше жить в мире, нежели воевать.

Ветер в клочья рвал облака, и солнце, робко выглянув из-за туч, разогнало остатки тумана, потом позолотило вершины горного хребта, и они ослепительно вспыхнули на фоне бледно-голубого неба. Римляне застыли, ошеломленно озираясь по сторонам. Столь резкая смена погоды до сих пор казалась им чем-то вроде божественного предзнаменования. Каждый из них молча пытался представить себе будущую стену, ползущую вдоль горного хребта, с ее сторожевыми башнями, укреплениями, фортами и крепостями. И каждый из них понимал… и не мог поверить в то, что их долгий, кровавый поход наконец закончился.

— Мы завоевали все, что стоило завоевать, — проговорил Адриан. — В Германии стена будет из бревен, поскольку та граница пройдет через леса. Вырубив часть леса, мы не позволим врагу подкрасться не замеченным. А здесь, в Британии, в этой жалкой стране, где даже деревья и те не растут, стена будет из камня. Или это будет земляной вал — в тех местах, где не окажется камней. Мы построим ее, и эта стена станет еще одним подтверждением могущества Рима. А когда она будет построена… — Император медленно перевел взгляд на юг. Волнение его понемногу улеглось. — Когда она будет построена, больше не будет ни битв, ни сражений, и для людей начнется новая эра. Пусть варвары остаются жить на своих болотах. Нам они не нужны. — Адриан повернулся к губернаторам. — Помпей, именно твои идеи заронили в нашу голову мысль об этой великой стройке. Непот, когда ты закончишь строительство, она станет памятником и тебе.

Тень сомнения скользнула по лицу губернатора.

— Да, — кивнул он, — но строить эту стену будет не одно поколение…

— Она будет выстроена в течение трех лет.

Дружный вздох изумления вырвался у всех, кто услышал его слова.

— Три года, — повторил император. — Легионы будут сменять друг друга, на смену уставшим будут подходить новые, и через три года на этом месте будет стоять гигантский вал. — Лицо его осветилось улыбкой. — Конечно, по ходу дела потребуются кое-какие изменения.

— Три года?! — Непот неуверенно кивнул. — Как прикажешь, цезарь. Но тогда мне потребуются легионы, которые будут так же рваться строить эту стену, как некогда они рвались в бой.

— Это и станет для них боем, Непот.

— Три года… — Непот изумленно покрутил головой и с трудом глотнул. — И сколько же, по-твоему, должен простоять этот вал, цезарь?

— Сколько? — Было заметно, что император едва сдерживает раздражение — вопросы губернатора явно бесили его сильнее, чем упрямство старого центуриона. — Сколько он должен простоять, ты меня спрашиваешь? Столько же, сколько все те памятники, что я воздвиг себе. Столько, сколько будут стоять эти горы. Этот вал, Аулий Платорий Непот, должен стоять тут до скончания веков!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЗАКАТ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ 368 год от Рождества Христова

Глава 1

Никто на свете не знает лучше меня, насколько велика на самом деле наша империя.

При мысли об этом у меня даже кости ноют.

Я — Драко, житель приграничной полосы и государственный чиновник, инспектор, соглядатай и писец. Люди боятся меня, потому что за моей спиной стоит Рим, а рука Рима дотянется до самых отдаленных уголков империи. Я — ухо императора. В моей власти поднять человека на самую вершину и низвергнуть его в пропасть. Эта власть для меня — точно доспехи, и нет у меня иной защиты, кроме нее, когда я являюсь, незваный, чтобы выяснить, как идут дела, и дать отчет Риму. И она же мое единственное оружие.

Но цена этой власти — усталость. Когда я, еще совсем молодым, объезжал границы Римской империи, то советуя усилить гарнизон там, то повысить налоги тут, служба, которую я нес, вдохновляла меня, а власть, которой я был облечен, кружила мне голову. Благодаря ей я смог увидеть мир. За все эти годы я прошел, проехал и проплыл добрых двадцать тысяч миль, и вот теперь я стар и слаб, и меня отослали чуть ли не на самый конец света, в страну, где кости мои ноют от холода.

Приказ императора погнал меня на север Британии, чтобы я смог собственными глазами увидеть чудо. И дать ответ, которого он ждет. Прислать отчет о мятеже и вторжении варваров — это еще не все. Я до боли в глазах вчитывался в присланный мне приказ, чувствуя исходящую от него горечь позора и поражения. Дочь сенатора пропала, похищена варварами. Валерия… это имя, невыразимо прекрасное, манящее, дерзкое, беспокойное… стрела, от которой кровь, превратившись в жидкий огонь, начинает быстрее струиться по жилам…

Но почему?

Северное небо за окнами мрачной, угрюмой крепости Эбуракум плотно залепили тучи. Я хлопнул в ладоши, позвал раба и велел ему подбросить угля в жаровню. О боги, как же я скучал по солнцу!

Мольба, звучавшая в каждом слове, в каждой строке послания, которое я получил от сенатора Валенса, лишь изредка прорывалась наружу. Куда сильнее чувствовались нетерпеливое раздражение и жалость к самому себе — скорее это было письмо уязвленного политика, чья карьера внезапно оказалась под угрозой, чем сломленного горем и чувством невыносимой вины осиротевшего отца. Валенс входил в число двухсот сенаторов, ставших тяжким бременем для нынешнего Рима, жажда власти которых уступала лишь их алчности. И тем не менее послание сенатора нельзя так просто проигнорировать. Я поднес свиток к глазам и принялся читать.

Я желаю получить точный отчет о последнем вторжении варваров и еще один, предназначенный лишь для моих собственных ушей — о неожиданном исчезновении моей дочери. Слухи о сделанном ею выборе весьма осложнили мои отношения с Флавиями, ставшими моими родственниками благодаря этому браку, и к тому же из-за них прервались паши деловые отношения, из-за чего я оказался весьма стеснен в средствах. Необходимо восстановить репутацию Валерии, иначе ее родственники могут потребовать возмещения морального ущерба. Я надеюсь, вы понимаете деликатность порученного вам дела и необходимость соблюдать строжайшую секретность во всем, что касается этого прискорбного события.

Я уже много лет назад имел право уйти в отставку, но меня считали весьма полезным человеком, хранившим верность не столько императору, но, что важнее, самой идее императорской власти, верным законам, устоям, стабильности. В Риме один император сменял другого, менялась государственная религия, реорганизовывались провинции, а я оставался. Вероятно, поэтому меня старались держать подальше, где-нибудь возле границы. Идеалистам всегда легко найти применение — им трудно доверять.

И вот сейчас я тут, чтобы расспросить выживших, что означало, что мне придется распутать паутину лжи, самообмана и искренних заблуждений, составляющих суть того, что зовется человеческой памятью, чтобы обнаружить крупицы правды. Большинство надежных свидетелей мертвы, а остальные разбежались или слишком подавлены тем, что произошло. Что они могут помнить? Вонь Адрианова вала, запах горящих бревен, разлагающейся человеческой плоти, зловоние оставленной бежавшими жителями и гниющей еды, кишащей омерзительно жирными червями? Днем их мучили полчища невесть откуда слетевшихся мух, ночью — стаи голодных одичавших собак, которых тщетно пыталась прогнать подальше горсточка истощенных рабов и покалеченных солдат, которым изредка помогали крестьяне-бритты, силком пригнанные сюда, чтобы починить то, что еще можно было починить. Да, вот оно — зловоние победы, которая, в сущности, не столько победа, сколько поражение, наглядное свидетельство победы разрухи над стабильностью и порядком.

Сколько у нас времени до того, как варвары решат вернуться?

И это тоже желали знать император и сенат.

Я составил целый список тех, кто мог что-то знать и кого необходимо было расспросить. Служанка. Кухарка. Владелец виллы. Захваченный в плен друид. Но я начал с солдата, туповатого и прямодушного.

Центурион, сидевший вместе со мной в носилках, носил имя Лонгина: отличный послужной список, нога, покалеченная ударом топора варвара во время последней, отчаянной битвы, в темных глазах — боль и сознание того, что ему уже никогда не придется ходить. И… ни малейших признаков отчаяния. Ведь он был овеян славой, которой я мог только завидовать. Я задавал ему вопрос за вопросом.

— Тебе известно, кто я?

— Доверенное лицо императора.

— Ты понимаешь, для чего я приехал сюда?

— По приказу императора и сената.

— Верно. А ты для чего здесь?

— Я должен выполнять свой долг. Так было всегда, сколько я себя помню.

— Итак, стало быть, ты готов ответить на мои вопросы?

— Отвечу, коли смогу. — Коротко и без малейших колебаний. Истинный сын Рима.

— Хорошо. Итак, тебе известен старший трибун Гальба Брассидиас?

— Конечно.

— Ты помнишь, когда он получил этот чин?

— Еще бы — я сам привез ему приказ о повышении.

— И когда это было?

— Осенью два года назад.

— Значит, ты был гонцом?

Лонгин не был простым солдатом. И он хорошо понял мой вопрос — естественно, я был немало удивлен, что ему, старшему по званию, центуриону, поручили то, с чем мог справиться простой гонец.

— Больно уж деликатное было поручение. Герцог Фуллафод, правитель северной Британии, послал именно меня, поскольку я был с Гальбой во всех его походах и знал его лучше, чем кто-либо еще. Тяжелый человек, но отличный солдат. Гальба, я имею в виду.

— Что ты хочешь этим сказать? Что значит — тяжелый человек?

— Кавалерист. Не какой-то там светский щелкун, любитель попоек или пустопорожних разговоров. Сам он не римлянин, нет — откуда-то из Фракии, грубоватый, немного неотесанный. Верхом сидит так, словно родился в седле, а вот в грамоте не силен. Суровый, немного мрачный. Словом, как раз из тех, кого хорошо иметь рядом во время сражения.

— Согласен. — Как будто я имел об этом какое-то представление! — И как он принял эту новость? С радостью?

Словно припоминая что-то, Лонгин задумался. Потом на лице его появилась кривая усмешка.

— Неужели нет?

— Все это покажется тебе бессмысленным. Да и как же иначе, коли ты, господин, знать не знаешь, что такое Вал.

Оскорбление… правда, весьма тщательно завуалированное. Легкий намек на разницу между старым солдатом и каким-то горожанином. Смешно, честное слово! Можно подумать, эта медная бляха на груди что-то меняет!

— Я всю свою жизнь провел на Валу! — прорычал я, дав ему понять, какая сила стоит за моей спиной. — Стена Рима, она тянется от Аравийского полуострова до этих ваших болот. Думаешь, тебе удалось задеть меня? Мне доводилось обмениваться оскорблениями с надменными сарматскими воинами и скрупулезно просеивать все сплетни варваров-гуннов, кривиться от вони верблюдов берберов, воинов пустыни, и есть что придется вместе с караульными на продуваемых всеми ветрами берегах Рейна, и считать при этом огни бесчисленных костров, которые по другую сторону реки жгли германцы. И ты будешь рассказывать мне о Вале?

— Нет. Просто все это как-то… сложно.

— Ты дал слово, что ответишь на мои вопросы.

Он разом сгорбился, и на лице его промелькнула неприятная гримаса.

— Я отвечу на них. Но ты хочешь услышать честный ответ, а это… непросто.

— Не понимаю. Объясни.

— Жизнь тут, на границе, сложная. То ты простой караульный, а то, глядишь, вестник или даже посол. То на стене, то в воротах. То сражаешься с варварами, то идешь с ними на мировую. Для чужаков это как с женщиной…

— Ну, ты, похоже, слегка забегаешь вперед. Я ведь просил тебя всего лишь сказать мне, как отнесся Гальба к тому, что его назначили старшим трибуном. А ты кинулся оправдывать его.

Лонгин заколебался. По лицу его я видел, что он пытается понять, что я за человек. На нем я читал сомнение, он явно гадал, можно ли мне доверять. Да и как вообще можно быть уверенным в этом? Скорее уж наоборот, подумал я. Это я мог понять. Вообще, подумал я про себя, самое трудное в жизни — это чтобы тебя поняли.

— Ты видел своими глазами ту брешь, через которую ворвались варвары?

— Да. Я первым делом кинулся туда.

— И что ты там увидел?

Вопрос остался без ответа. Судя по выражению его лица, Лонгин явно рассчитывал получить хоть какое-то подтверждение, что мне можно верить. Что я способен понять то, что он мне сейчас скажет. Я немного подумал. Потом со вздохом принялся перечислять:

— Слабый гарнизон. Обозленных, мрачных мастеровых. И уже остывший погребальный костер, на котором не осталось ничего, кроме кучки обгоревших костей.

Лонгин молча кивнул, выжидающе глядя на меня.

— Стену чинили, — продолжал я, выкладывая потихоньку то, о чем будет сказано в моем отчете, — но не так тщательно. Не так, как ее когда-то строили. Я проверил качество извести, так вот, ее явно разбавляли. Раствор получился слабый. Подрядчик, похоже, попался хапуга, а у имперского старшего мастера просто еще мало опыта. Его предшественник погиб во время битвы. Пройдет немного времени, раствор высохнет и станет не тверже обычного песка. Поэтому все придется начать заново.

— Придется ли? — прищурился он.

Я понял, что он имел в виду. Феодосий отдал строгий приказ, но все расползалось прямо на глазах, и он был бессилен что-либо изменить. Об Адриановом вале забыли. Лучшие мастеровые и ремесленники потихоньку перебирались на юг.

— Нужно переделать, — с нажимом проговорил я. — А насколько хорошо… это уж будет зависеть от верных Риму людей — как ты, например.

Он кивнул.

— А ты наблюдательный человек, инспектор Драко. Ничего не укроется от твоего взгляда. И ты умен… возможно. Во всяком случае, достаточно, раз ты успел побывать в стольких странах и дожить до своих лет. — Похоже, это похвала, догадался я. Выходит, я ему понравился. Не скрою, слова центуриона приятно пощекотали мою гордость. Надо же, меня, человека, чье орудие — хорошо подвешенный язык, смог оценить солдат! — Возможно, ты даже честен, что, согласись, в наши дни большая редкость. Поэтому я расскажу тебе о Гальбе, и о госпоже Валерии, и о последних золотых деньках петрианской кавалерии. Патриции наверняка свалят всю вину на него, но я… я его не виню. А ты?

Я снова задумался.

— Верность — главная из добродетелей.

— Которую Рим никогда не мог по достоинству оценить.

Вот так вопрос, подумал я. Все отлично знали, в чем состоял долг солдата перед государством. Он обязан был отдать за него жизнь, если понадобится. А вот в чем долг государства перед своим солдатом?

— Гальба всю свою жизнь отдал Риму, а потом влияние, которым пользовалась эта женщина, отняло у него петрианцев, — продолжал Лонгин. — Она корчила из себя невинность, но…

— Похоже, ты в этом сомневаешься? Или мне кажется?

— По моему разумению, никто в нашем мире не бывает абсолютно невинен, — проворчал он. — Тем более в Риме. Да и тут тоже…

Невинность — это как раз то, что меня интересовало больше всего. Виновен или нет — придется решать мне. Было ли предательство? Или все дело в ревности? А может, в неопытности… или в неумении? Кто стал предателем, а кто героем? Я должен был решить… Я был богом.

И конечно, Лонгин был прав, когда говорил, что Адрианов вал нужно понять. Во всей империи не было места более удаленного от Рима, чем он, — ни на севере, ни на западе. Только здесь, в этих местах, жили столь вероломные и свирепые варвары. Нигде погода не была столь мрачной. Нигде больше не выли столь промозглые ветра, и нигде больше не было столь ужасающей нищеты, как здесь. Я слушал, изредка задавая вопросы, редкие, но всегда неожиданные и четкие. Он не отвечал на них — он рассказывал. Забыв обо всем, я слушал, взвешивая про себя каждое его слово, стараясь увидеть события его глазами, и перед моим внутренним взором живо и ярко вставало то, что произошло здесь совсем недавно.

Глава 2

Гонец прибудет на закате — так говорили сигнальные огни. А флаги, взвиваясь на вершинах башен, летели вперед, опережая бешеный бег скакуна, словно тени, спешившие сообщить о заходе солнца. Нетерпеливо ожидающий известий центурион следил за ними с парапета крепости, изо всех сил стараясь подавить растущее в душе ликование. Лицо его, как всегда невозмутимое, напоминало маску. Наконец-то! Естественно, он ни словом не проговорился караульным, вышагивающим у него за спиной, но вместо того, чтобы спуститься вниз и спокойно дожидаться вестей, он, чувствуя, что просто не в силах усидеть на месте, метался взад-вперед, словно зверь в клетке, и белый кавалерийский плащ, раздуваемый ветром, хлестал его по ногам. Двадцать долгих лет, и эти последние минуты ожидания оказались самыми тяжкими в его жизни, молча признался он себе… двадцать лет, и вот сейчас минуты тянутся, как часы. И тем не менее Гальба Брассидиас не винил себя за нетерпение, как никогда не винил себя в излишнем честолюбии. В конце концов, он был солдатом. Двадцать лет в грязи и в крови он безропотно исполнял свой долг — и все ради этой минуты. Двадцать лет! И вот пришло время империи вознаградить его за службу.

И вот наконец на горизонте, возле низких холмов мелькнула фигурка гонца. Гальба мог бы поклясться, что заранее может сказать, сколько раз он услышит стук конских копыт, прежде чем гонец окажется у ворот крепости, — так же, как всегда мог заранее сказать, сколько шагов осталось караулу до того, как повернуть. Слабый стук подков грохотом отдавался в его ушах, отсчитывая минуты, и, невольно приноравливаясь к нему, Гальба вновь заметался от башни к башне.

Вздымаясь над землей, словно живое воплощение могущества и власти Римской империи, Вал преграждал путь обитавшим на севере племенам варваров. Он подавлял. Адрианов вал тянулся вдоль горного хребта, отделявшего Британию от еще более дикой Каледонии, и уходил за горизонт, так далеко, что, казалось, ему нет и не будет конца — на восемьдесят римских миль. Это была не просто крепость — это была печать Рима. Вся местность на подступах к Валу была очищена от леса и сейчас представляла собой пустыню, где ничто не могло помешать полету стрелы или выстрелу из катапульты. Вдоль Вала у самого его основания тянулся ров глубиной десять футов. Сам же Вал был настолько широк, что по нему свободно могла бы ехать и колесница, а высота его превышала три человеческих роста. Шестнадцать отдельных больших крепостей, шестьдесят пять фортов поменьше и сто шестьдесят сторожевых башен, с которых посылали сигналы по всей округе, тянулись вдоль него, словно бусины ожерелья. Грубо обтесанные камни, из которых он был сложен, густо обмазанные белой штукатуркой, в лучах солнца делали его похожим на выбеленную временем кость какого-то чудовища. А ночью, когда в каждой из сторожевых башен вспыхивали костры, Адрианов вал сверкал в темноте, словно сказочный дракон. Солдаты почти два с половиной века подряд чинили и укрепляли его, потому Адрианов вал в их глазах — это то, где было начало и конец всего.

К югу от Вала лежал цивилизованный мир. Сложенные из белого камня виллы таинственно мерцали в сумерках, словно раковины, — еще одно напоминание о Средиземноморье.

А на севере притаился мрак. Оттуда тянуло запахом крови и смерти. Там жили в грязи и поклонялись деревянным богам. Там творили свое черное дело друидские колдуны и ведьмы.

Великолепные возможности — особенно для честолюбивого человека.

Его собственная крепость, где стояла петрианская конница, словно орлиное гнездо, прилепилась к самой вершине горного хребта. К северу от нее тянулась топкая равнина, посреди которой тут и там торчали унылые, точно облысевшие от времени, холмы, а к югу — извивалась небольшая речушка и тянулась построенная римлянами дорога, по которой обычно подвозили съестные припасы. На западе и на востоке был только Вал. Форт, где размещался кавалерийский полк, казался таким же крепким и неприступным, как пень могучего столетнего дуба, — углы его каменных стен для пущей крепости были закруглены, отчего он как будто врастал в землю, а внутри стояли дощатые бараки, где размещались пять сотен людей и стойла для лошадей. У южной стены бастиона лепились хижины, где кишмя кишели люди — жены, шлюхи, их ублюдки, калеки, нищие, торговцы, воры, пивовары, пекари, священники, коновалы и лекари, звездочеты и предсказатели, менялы, — избавиться от них было невозможно. Цепкие, словно вши, они были так же неизбежны, как вечно моросивший дождь. Крохотные таверны, убогие домишки и хижины, где они жили, казавшиеся клетчатыми из-за мешанины красного кирпича и белой штукатурки, сбегали вниз к реке — жалкое подобие далекого Рима. Исходившее от этого места омерзительное зловоние, смешавшее в себе запахи нечистот, кожи и чеснока, чувствовалось уже за милю.

Знаменитый старый Адрианов вал имел репутацию страшного места. Бесконечные свирепые ветра, дувшие сразу с двух океанов, злобно завывали, словно банши[3] из кельтских легенд; ведьмы были столь же уродливы, сколь и страшны на вид, а оборванные торговцы бессовестны и нечисты на руку, как нигде больше. Жалованье вечно задерживалось, посылки и припасы постоянно пропадали по дороге либо просто раскрадывались, а посланные из Рима для расследования либо являлись с большим запозданием, либо не обладали практически никакой властью. И тем не менее год за годом, десятилетие за десятилетием, век за веком проклятый и проклинаемый всеми Адрианов вал продолжал стоять. Его построили в качестве сурового предупреждения варварам, и он до сих пор продолжал сдерживать их набеги.

А ворота? За ними ждали тяжкий труд, лишения и слава.

— Гонец из Шестого Победоносного! — закричал караульный, стоявший рядом с центурионом, догадавшись по значку, который реял над гонцом, о его принадлежности к знаменитому легиону. — Вести из Эбуракума!

Гальба в последний раз окинул себя придирчивым взглядом. Заранее подготовившись к этому моменту, он велел привести в порядок и надел свою парадную форму: поверх короткой, до колен, туники ярко сияли начищенные рабом доспехи, тяжелая золотая цепь и массивные браслеты свидетельствовали о его высоком чине, на груди, словно рыбья чешуя, сверкали и переливались серебряные медали. На боку висел длинный меч — такой же, как у всех петрианских конников, тяжелое лезвие которого, смазанное оливковым маслом, легко скользило в ножнах, увесистая рукоять, некогда украшенная золотой резьбой, от долгой службы стала почти что гладкой. Руку, в которой центурион держал жезл из виноградной лозы — символ власти, он от напряжения сжимал так крепко, что даже костяшки пальцев побелели. Как обычно, тут, вверху, на парапете, царил лютый холод. Дыхание центуриона белыми облачками пара вырывалось у него изо рта, но Гальба не чувствовал холода. Гордость и удовлетворенное честолюбие бурлили в его крови, готовые в любой момент вырваться наружу, точно лава из вулкана.

— Пусть боги будут милостивы к тебе, господин, и одарят тем, что ты желаешь, — вполголоса пробормотал за его спиной караульный.

Гальба глянул на него через плечо, с удивлением узнав в караульном солдата, совсем недавно по его же собственному приказу жестоко выпоротого плетьми за то, что он позволил себе уснуть на посту. Что кроется за его словами — насмешка… оскорбление? Нет, похоже, ничего, кроме почтительного страха и уважения. Никто не осмеливался смеяться над Гальбой Брассидиасом. Он заметил, как глаза солдата боязливо скользнули вдоль золотой цепи, которая на двух кольцах свешивалась с пояса Гальбы. Цепь сверкала нанизанными на ней многочисленными кольцами — золотыми, серебряными, железными, медными, костяными, деревянными, даже каменными. Каждое из них заключало в себе благословение какого-то божества. Всего их было около сорока.

— Да будет так, — кивнул центурион. — Пусть Рим даст мне, что я заслужил.

Петрианский полк уже давно не тот, каким он был прежде, подумал Гальба. Он уменьшился почти вполовину. Превратился в какое-то дикое смешение самых разных лиц, рас и религий. Чтобы солдаты не страдали от одиночества, им было дозволено жениться. Дощатые бараки, где они обитали, кишели распутными женщинами и визгливыми детьми. Многим из них казна уже давно задолжала жалованье, да и новые доспехи иным бы тоже не помешали. Но если Рим, очнувшись от спячки, пришлет им деньги и вооружение, все это мгновенно уйдет на уплату долгов, опутавших солдат, точно паутина, — неизбежное последствие царившей в гарнизоне скуки. Как обычно, людей не хватало — кто-то погиб или дезертировал, многие, раненые или увечные, лежали в госпитале. Отчаянно не хватало лишних лошадей. Если порядок еще как-то держался, то скорее по привычке.

Однако теперь все изменится. Скоро все станет возможно.

Гальба расправил плечи, висевшие на поясе кольца откликнулись мелодичным звоном, и караульный беспокойно шевельнулся. Гальба перехватил его испуганный взгляд.

— С этого дня, солдат, упаси тебя Бог уснуть на часах! — прорычал он. И рысью сбежал по истертым каменным ступенькам вниз, к подножию башни, навстречу своей судьбе.


Победа, принесшая ему славу, случилась месяц назад, во время кавалерийской вылазки, когда его полк был вынужден рыскать среди грязных свинарников и топилен для сала, принадлежавших Като Кунедда. Этот вождь одного из соседних племен, хитрый, пронырливый лизоблюд, не стеснялся при каждом удобном случае демонстрировать свою верность Риму — естественно, когда считал это выгодным. Донесение какого-то пирата, переданного с шайкой скоттов, варваров, населявших остров Эйре (старинное название Ирландии), заставило их совершить убийственный марш-бросок — они скакали не останавливаясь весь день и всю ночь, показавшуюся им бесконечной, а на рассвете оказались на берегу серого Ирландского моря. Их приветствовали затянутый дымом пожарища горизонт, слабые стоны испуганных женщин и вопли осиротевших детей.

Центурион, привстав в стременах, дал команду спешиться, его солдаты, стоя на подгибающихся от усталости ногах, торопливо расседлывали измученных лошадей, чтобы те могли попастись на траве. Привычным движением отстегнув болтавшиеся у седел шлемы, солдаты развернули скатанные кольчуги, которые везли с собой, чтобы не так потеть во время бешеной скачки. Потом облачились в них, приготовившись к бою. Перевязь с тяжелым боевым мечом в ножнах и кинжалом каждый аккуратно положил на траву, чтобы была под рукой. И только после этого они позволили себе жадно впиться зубами в черствый хлеб и сухие фрукты, дабы слегка утолить голод — все они хорошо знали, как опасно наедаться перед битвой.

— Будем атаковать? — Это был центурион Луций Фалько — способный воин, только уж слишком порядочный, по мнению Гальбы. Такие люди редко делают карьеру. Фалько состоял в отдаленном родстве едва ли не со всеми, кто имел отношение к Валу, ведь его семья служила в гарнизоне на протяжении чуть ли не шести поколений, — может быть, отсюда и его чувства, вряд ли подходящие солдату. В прежней армии его давным-давно услали бы в какую-нибудь отдаленную провинцию, где сантиментам нет и не может быть места, но в наши дни, думал Гальба, дешевле оставлять офицеров на прежних постах. Ничего не поделаешь — таков нынешний Рим.

— Будем ждать, — проговорил Гальба, обращаясь к столпившимся вокруг него офицерам. Усевшись на траву, он положил на колени свой собственный меч, по-прежнему остававшийся в ножнах, и принялся вертеть его. Беспокойные пальцы Гальбы выбивали по резной рукояти меча нервную дробь. Об этом мече давно уже ходили жуткие слухи — говорили, что рукоятка его, мол, вырезана из кости какого-то особенно упорного и безжалостного его врага. Центурион, естественно, знал об этом, но не пытался положить им конец. Собственно говоря, именно он-то и пустил этот слух во время давней попойки. Рассказ его сопровождался таинственными кивками и многозначительным молчанием. Гальба давно уже пришел к выводу, что командир просто обязан любыми способами поддерживать свою репутацию. Он умел не только одерживать победы, но делать это с блеском.

— Ждать? — возмутился Фалько. — Их же продолжают нанизывать на вертел, как свиней!

— Прислушайся к ветру, — проворчал Гальба. — Мои уши подсказывают мне, что если в кого сейчас и втыкают что-то, то не вертел — просто скотты имеют местных шлюх, а единственное, чем нам это угрожает, так только тем, что грядущим летом здесь народится чертовски много маленьких варваров. Терпение, говорю я тебе. Подождем, пока большая часть наших врагов укроется в круглой башне или рассеется в лесу.

— Но ведь мы же гнали сюда всю ночь напролет…

— Чтобы загнать их в ловушку. В бою нет ничего бесполезнее конницы, когда лошади шатаются от усталости.

Фалько с несчастным видом разглядывал поднимающийся к небу дым от пожарища.

— Как трудно иногда бывает ждать…

— Неужели? — Гальба, вскинув брови, окинул взглядом офицеров. — Не думаю. Этим варварам не вредно на своей шкуре почувствовать, что такое боль и страх. Это напомнит Като, что его жалкая жизнь, которую он посвятил копанию в грязи, краже соседских коров и откармливанию жиреющих свиней, станет еще более безрадостной, если петрианской конницы когда-нибудь в будущем не окажется под рукой, чтобы покарать его врагов.

На лицах декурионов замелькали усмешки. Люди начали понимать.

— Мы двинемся на поиски, только когда его уже ограбят до нитки?

— Потерпи немного и увидишь собственными глазами, Фалько, что он будет счастлив и этому! Такова уж человеческая природа — люди не думают о том, чтобы предупредить несчастье, но бывают весьма благодарны за спасение. А пока выберем место для сражения. Дадим скоттам время упиться пивом из бочек Като, перетрахать подряд всех его шлюх и наполнить их утробы своим семенем.

— Но позволить им мародерствовать…

— Пусть их! Тем легче нам будет прикончить их. А потом вернуть награбленное.


Наконец уже ближе к полудню один из скоттов, с размалеванным голубой краской лицом, сплошь покрытый татуировками, с торжествующим хохотом начал спускаться вниз, к берегу, где выстроились их длинные лодки. Подожженная деревня пылала, как факел, пламя свирепо ревело, а дым уже заволок полнеба. Ужас и боль, которые скотты оставляли за собой, казалось, стелются по земле, словно плач по покойнику; трофеев оказалось столько, что каждый из скоттов едва тащился, сгибаясь чуть ли не вдвое, а отряд их скорее напоминал тяжело груженный караван мулов. Варвары были пьяны в дым, с ног до головы перемазаны кровью и пыхтели, едва не падая на землю под тяжестью награбленного добра. Чего тут только не было — мешки с зерном, железные котлы, тюки шерсти, косы, драгоценности, визжащие от страха свиньи и сбившиеся в кучку перепуганные козы. Вереница самых хорошеньких женщин с веревочной петлей на шее, плача и спотыкаясь, тащилась за ними. Большинство с исцарапанными в кровь лицами, в грязной, разодранной в клочья одежде.

— Вот как это делается в наши дни, ребята, — тихо проговорил, обращаясь к своим конникам, Гальба, расхаживая взад-вперед вдоль цепочки укрывшихся за деревьями солдат. — Что они для вас? Для ваших копий и мечей? Просто солома!

Гальба разделил отряд на две части. Половину отдал под начало Фалько, поскольку привык уважать доблести этого человека, хотя и имел сильные основания сомневаться в его добросердечии. И вот теперь сотня конников Гальбы в два ряда обтекала скрывавший их до сих пор холм, поднятые вверх копья острым частоколом топорщились над ними, словно угрожая низко нависшим облакам. Щиты римлян были выкрашены в кроваво-красный и желтый цвета, полированные доспехи тускло сияли, как рыбья чешуя, шлемы в лучах осеннего солнца отливали серебром. У них с самого начала было перед варварами преимущество — они нападали сверху, обрушившись им на голову, по пологому, травянистому склону холма. Все произошло тихо — ни воинственных кличей, ни пронзительного рева труб, — так что прошло несколько минут, прежде чем скотты вообще заметили их появление. При виде тяжеловооруженных всадников, стремительно приближавшихся к ним, они будто вросли в землю, а потом отовсюду послышались испуганные крики. Награбленное полетело на землю. Несчастные пленницы, словно испуганные овцы, столпившиеся вокруг своих похитителей, тут же стали помехой. Им быстро и бесшумно перерезали горло, и они без стона попадали на землю, как рожь после взмаха серпа. Разъяренные варвары сбились в кучу, оглашая воздух пьяными хриплыми воплями и всем своим видом давая понять, что намерены дорого продать свою жизнь.

Гальба им не мешал.

— Куда легче справиться с варварами в открытом бою, чем вылавливать их в лесах.

Британию покорили пешие легионы, тяжеловооруженная пехота, жестоко подавлявшая любое сопротивление яростно сражавшихся кельтов. Но удерживала завоеванную территорию кавалерия — так бывало всегда. Стоило только варварам понять, что им не под силу справиться с римским легионом, как они ударялись в бегство, рассыпались и бесследно исчезали в лесах, что было несложно, учитывая их легкое вооружение. А в лесах пешие римские солдаты были бессильны. Но другое дело — конница. Именно коннице Рим был обязан падением своих врагов, а на границах империи, к примеру, во Фракии, разводили табуны быстроногих скакунов, достойных таких полководцев, как Гальба. Противники были настороже: варвары готовились ускользнуть, а римляне не сводили с них глаз, чтобы вовремя перехватить и не дать им уйти. Благодаря своим стрелам, оперенным дротикам и длинным копьям конники имели возможность либо прорвать кольцо варваров, уничтожив их на месте, либо разметать их в разные стороны, прикончив всех одного за другим. В некоторых римских армиях на континенте и на Востоке использовалась тяжелая конница, состоящая из воинов в полном боевом вооружении и в латах, державших массивные копья двумя руками, — такие отряды могли без труда сокрушить даже регулярные войска противника. Однако здесь, в Британии, от них было мало проку — тяжеловооруженные отряды были не столь маневренны, как легкая кавалерия. Война здесь больше смахивала на охоту, а в этом Гальбе поистине не было равных.

Кольцо варваров сжималось. Выхватив мечи, они свирепо бряцали ими о щиты, подняв оглушительный гвалт и подбадривая друг друга перед схваткой. Кони римлян чутко прядали ушами, переступая с ноги на ногу. Они уже давно привыкли к этому грохоту, зная, что он означает близость сражения. Гальбе показалось, что у скоттов два вождя. Один, рыжеволосый, держался слева, беспокойно размахивая обнаженным мечом. Второй, всклокоченные светлые волосы которого гривой падали на плечи, подняв над головой огромный двуручный топор, стоял впереди своих людей справа. Оба они вопили и тыкали в римлян средним пальцем хорошо известным им жестом, который у их врагов выражал высшую степень презрения.

Гальба молча перекинул свой меч через луку седла и спокойно ждал. Да и чего ему было спешить? Ведь он научился ездить верхом раньше, чем ходить, убил своего первого врага еще до того, как познал женщину, а карта военных походов, в которых он участвовал, была начертана на его теле боевыми шрамами. И вот теперь как раз наступил один из тех моментов, ради которых, как он считал, и стоит жить — когда время, казалось, останавливается, а нетерпение рвущихся в битву людей перехлестывает через край, — та упоительная минута перед сражением, когда вся жизнь проносится у тебя перед глазами. Он окинул взглядом цепь людей, бок о бок с которыми он ел, пил, спал, мочился, сражался и рисковал жизнью, этих закаленных в боях солдат, чувствуя такую близость с каждым из них, которую никогда не испытывал ни с одной женщиной. Все они как один сидели в седлах молча, вскинув головы, сжимая поводья прикрытой щитом левой рукой — в правой руке высоко поднятое копье, шлем плотно сидит на голове, ноги свободно стоят в стременах, перед тем как по команде дать лошади шпоры.

Да, Гальба любил войну… и то, что война может дать человеку вроде него.

А еще больше он любил охоту.

— Орел, трибун, — пробормотал за его спиной центурион.

Гальба бросил взгляд в ту сторону, куда он указывал. Огромная птица, взмыв в воздух, свободно парила, подхваченная потоком теплого воздуха. Раскинув в стороны могучие крылья, орел описывал широкие круги. Великолепный знак.

— Смотрите — боги благоприятствуют нам! — проревел он, обращаясь к своим людям. — Птица Рима! — Услышав голос хозяина, его боевой конь, черный, как вороново крыло, Империум, согласно мотнул головой. — Вперед!

Загрохотали подковы, и римская конница, словно лава, покатилась вниз по склону холма, все быстрее и быстрее с каждой минутой. Дисциплина, приобретенная годами сражений, заставляла людей держаться вместе. Как только лошади ступили на ровную землю, копья конников одним слаженным движением опустились вниз. Кони, не дожидаясь команды, перешли на рысь, и земля разом содрогнулась под ударами их копыт. Люди, приподнявшись в стременах, вытянулись вперед. Бедра их, сжимавшие бока скакунов, словно окаменели. Каждый глазами выбрал себе цель. И вот уже вокруг кипит бой. Имея дело с более дисциплинированным противником, они бы выстроились клином, чтобы прорвать цепь врагов, но скотты, понятия не имевшие о воинском строе, совершили страшную ошибку, оставив в своих рядах прорехи — кто-то, испугавшись, отпрянул назад, другие, напротив, с криком бросились навстречу римлянам. Римляне, продолжавшие держаться строем, рассчитывали заставить варваров рассыпаться. Именно поэтому, стараясь держаться вместе, кавалеристы двигались рысью. Только когда до варваров оставалось не больше пятидесяти шагов, Гальба резким взмахом руки, в которой держал меч, послал своих людей вперед, и римляне, пришпорив лошадей, перешли на галоп. Лошади, словно почувствовав возбуждение хозяев, стрелой полетели вперед. Трава, вырванная с корнем ударами тяжелых копыт, летела людям в лица, облака пыли поднимались к небу, флажки гордо реяли на ветру, лица людей были искажены криком. Каждый из римлян издал клич своей родной страны, откуда был родом, — Фракии или Сирии, Иберии или Германии.

— Петрианцы! Вперед!

Стрелы, роем взмыв в воздух, жужжали, точно разъяренные осы.

Враги сшиблись. Грохот стоял такой, словно сама земля разверзлась у них под ногами. Пронзительное, злобное ржание коней, крики людей, стоны раненых — все слилось воедино. Конница, точно океанская волна, захлестнув варваров, перекатилась через них и понеслась дальше, оставив позади себя гору пронзенных копьями, окровавленных, корчащихся в муках тел. Взвизгнули выхваченные из ножен мечи, и римляне, натянув поводья, повернули коней.

Собственный меч Гальбы еще при первом столкновении с варварами наткнулся на что-то твердое и сейчас, залитый чем-то красным, влажно поблескивал на солнце. Гальба натянул поводья и дал лошади шпоры. Его конь, выкатив от боли глаза, пронзительно заржал и рванулся туда, где стоял светловолосый гигант с двуручным топором. Вождь варваров, вращая топор над головой, пел песню смерти. Глаза его были подернуты пленкой, словно он уже заглянул в тот призрачный мир, в который вот-вот должен был уйти навсегда.

— Ну что ж, сейчас я помогу тебе отправиться туда, — пробормотал римлянин. Мощным ударом меча он перерубил надвое рукоятку боевого топора. Используя своего коня как таран, он одним толчком опрокинул варвара и быстро соскочил на землю, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Один быстрый удар, думал Гальба, и все будет кончено.

Однако поверженный вождь не желал сдаваться. Он оказался проворнее, чем думал Гальба, и успел увернуться. Меч, который Гальба занес над его головой для последнего удара, воткнулся в землю, да так и застрял. Роковая ошибка, едва не стоившая трибуну жизни. Варвар свирепо, по-волчьи, завыл и покатился по земле, на мгновение скрывшись из виду. Он словно растворился в траве, грязи и дыму, но через мгновение появился снова, весь покрытый кровью и копотью. Его торс с выступающими буграми мышц и натянутыми, словно веревки, сухожилиями, весь покрытый синей татуировкой, производил жуткое впечатление. Отскочив назад, воин потянулся за выпавшим у него из рук боевым топором. Из груди его вырвалось свирепое рычание, от которого в жилах стыла кровь. Больше всего он сейчас напоминал разъяренного медведя. Менее опытный воин на месте римлянина, завороженный этим зрелищем, упустил бы драгоценное время, позволив варвару вновь ринуться в бой.

Но Гальба, ветеран сотни кровопролитных сражений, был слишком опытен, чтобы попасться на эту удочку. Он не дал своему противнику ни единого шанса. Воспользовавшись удобным моментом, когда варвар потянулся за топором, он выдернул меч из земли и сделал быстрый выпад. Римский меч мелькнул в воздухе и почти по самую рукоять вонзился варвару в живот. Гальба отскочил в сторону как раз в тот момент, когда тяжелый топор просвистел мимо его уха. Варвар был так ошеломлен, что сначала даже не понял, что произошло. Расширенными глазами он смотрел на свои внутренности. Боевой топор глубоко вонзился в мягкую землю. Римлянин ударил снова, и руки варвара, отсеченные по самые плечи, упали на траву. Кельт покачнулся. Судя по его мутному взгляду, он так до конца и не понял, что с ним произошло. Брызгая слюной, он на чем свет стоит проклинал каких-то своих богов, отвернувшихся от него в этот день, а из обрубков его рук фонтаном хлестала кровь. Наконец тело его тяжело рухнуло на землю.

Гальба обернулся, готовый схватиться с очередным врагом, но его люди за эти несколько минут уже успели покончить с теми из уцелевших, кто еще оставался на ногах, вместо того чтобы обратиться в бегство. Самые храбрые либо были убиты, либо стали пленниками. Кони римлян нервно пританцовывали на месте, словно не зная, куда поставить копыта. Над местом схватки стоял давным-давно знакомый им всем запах недавнего боя — смесь мочи, горячей еще крови, человеческих испражнений и острый запах пота — так пахнет страх, отталкивающий и вместе с тем странно возбуждающий. Гальба уныло разглядывал выщербленный кончик своего боевого меча. Чуть ли не в первый раз за свою жизнь он промахнулся, не смог сразу же поразить поверженного врага — вторая ошибка наподобие этой может стать для него последней, думал он. Мрачно усмехнувшись, он слез с коня, поднял валявшийся в траве меч варвара, оторвал все еще сжимавшие его отрубленные руки и принялся разглядывать их в поисках очередного кольца. Колец оказалось много, но Гальбе особенно понравилось одно — золотое, с крупным красным камнем. Скорее всего мерзавец снял его с кого-то из убитых им римлян, решил Гальба.

— Пожалуй, заберу-ка я его назад, парень, — проворчал он, вытаскивая из-за пояса кинжал, чтобы отрезать палец.

Победа!

— Они удирают! — крикнул декурион.

Гальба выпрямился, свистнул коню и привычным легким движением вскочил в седло, через плечо что-то коротко прорычав своим людям. Впрочем, они и без того уже сообразили, в чем дело. Рыжеволосый вождь варваров успел ускользнуть и сейчас, окруженный своими людьми, которых уцелело не более двух десятков, спешил к лесу, за которым поблескивала река.

— Пусть бегут! — небрежно махнул рукой Гальба, обращаясь к своим людям.

Римляне преследовали варваров, держась на расстоянии полета стрелы и предусмотрительно укрываясь за деревьями. На бегу варвары то и дело оглядывались через плечо на своих слишком уж осторожных преследователей, выкрикивали оскорбительные насмешки, от которых у римлян закипала кровь, но Гальба, как всегда осторожный, удерживал своих людей. Римляне выбежали на опушку как раз в тот момент, когда скотты, отшвырнув оружие и шлемы, словно лемминги, прямо с берега ринулись в воду. Через мгновение они вынырнули, мокрые и свирепо завывающие, потому что вода была холодной, и поплыли к своим лодкам, тщательно спрятанным между обломков скал.

— Стойте! Не упускайте их из виду!

Рыжеволосый, словно услышав, неожиданно обернулся и свирепо выплюнул в сторону римлян одну короткую фразу на грубой, корявой латыни. Он клялся, что отомстит.

— Стоять, я сказал!

Запыхавшиеся от долгой погони, римляне стояли молча, вытянувшись цепочкой вдоль обрыва.

Скотты наконец добрались до сплошь заросшей камышом маленькой бухточки. Кое-кто из них еще цеплялся за скалы, другие, что попроворнее, уже забирались в лодки. Они громко кричали, подбадривая оставшихся позади товарищей, выталкивали лодки, лихорадочно шаря вокруг в поисках весел и спеша поскорее оказаться на борту.

Вопли варваров прервал выкрик на латыни. Голос Фалько, отдававшего команды своим людям, прозвучал где-то возле самой воды, и длинный ряд голов в римских шлемах вдруг вырос над бортами лодок.

Это была вторая часть их отряда.

Пока отряд Гальбы сражался, второй, тот, которым командовал Фалько, обошел варваров с тыла, спустился к спрятанным на берегу лодкам, бесшумно перерезал дозорных и принялся ждать. И вот теперь, повинуясь приказу своего командира, они выскочили из лодок, где прятались до этого, и набросились на безоружных варваров, мечтавших поскорее оказаться на борту.

Итак, план Гальбы сработал.

Рыжеволосый, обнаженный по пояс, видя, как одного за другим убивают его людей, бросился в воду и поплыл к берегу.

Фалько собственноручно втащил его в лодку.

Лязг оружия, пронзительные вопли раненых и хриплые проклятия сражающихся эхом пронеслись над водой, и через мгновение наступила тишина. Залитые кровью лодки еще раскачивались на воде. И рядом с ними, издалека похожие на полузатопленные бревна, покачивались мертвые тела их прежних хозяев.

— Пошли, — кивнул Гальба. — Встретимся с Фалько на том берегу.

Оба отряда, оставив позади себя лодки варваров, соединились у выхода из оврага. Подожженные лодки пылали столь же ярко, как деревня Като. Горсточка варваров, захваченных в плен, должна была последовать за римлянами, чтобы превратиться в рабов. Кое-что из награбленной добычи предполагалось вернуть законным владельцам, остальное они собирались забрать с собой в качестве платы за помощь.

Одним из захваченных в плен был рыжеволосый вождь. Удар копыта лошади Фалько сломал ему ребро, в стоявших дыбом рыжих волосах запеклась кровь, вид у него был жалкий. Злая усмешка судьбы, разом превратившая его из победителя в побежденного, из вождя в пленника, будто надломила в нем что-то. Обнаженный по пояс, дрожа от холода, он молча стоял, не делая ни малейшей попытки ускользнуть. Шок, боль и пережитое унижение словно стерли всякое выражение с его лица. Казалось, он плохо понимает, что произошло.

— А я-то надеялся, что ты оставишь этого мне, — одобрительно хохотнул Гальба.

— Упорный, черт. И плавает как выдра. Я уж думал, что вышиб из него дух, ан нет. Пришлось приставить ему к горлу кинжал. Боюсь, неприятностей с ним не оберешься.

— Да, мужества ему не занимать. Ладно, отвези его в крепость. Заодно узнай, как там дела.

Фалько кивнул.

— Давай-ка попробуем выяснить, кто он такой. — Гальба, тронув пятками коня, подъехал вплотную к поверженному варвару. — Как твое имя, парень? — Насколько ему было известно, эти скотты были самыми упорными из кельтских племен, с которыми римлянам пришлось сражаться на протяжении восьми столетий. Ярость, с которой они кидались в битву, и отчаяние, в которое они впадали, потерпев поражение, стали уже притчей во языцех. Да, похоже, чтобы смирить этого, понадобится плеть и немало терпения. Но он научится покорности, как все остальные. — Как тебя зовут, юноша?

Молодой человек угрюмо вскинул на него глаза, и на одно короткое мгновение Гальба почувствовал, как дрожь пробежала у него по спине. Взгляд варвара был пустым и застывшим — такой обычно бывает у человека, внезапно попавшего в плен и понимающего, что все для него кончено, что ему уже никогда больше не придется сидеть у родного очага вместе с женой и детьми. Но потом в глазах его вдруг промелькнуло что-то… словно в глубине темного омута всколыхнулась вода… что-то такое, что подсказывало, что с этим человеком лучше не связываться. Да уж, благоразумно решил про себя Гальба, пусть он лучше останется у Фалько.

— Я — Одокуллин из Дальриасты. Принц скоттов и лорд Эйре.

— Одокул… как? Господи, ну и имя! Что у тебя во рту — виноградные косточки? А ну, повтори еще раз, раб!

Варвар молча отвернулся. Рука Гальбы невольно потянулась к висевшему на поясе кошелю. Он мог бы поклясться, что почувствовал, как лежавший внутри отрубленный палец, принадлежавший соплеменнику этого юноши, внезапно шевельнулся, и кольцо больно уперлось ему в бедро. Еще никто никогда не осмеливался испытывать терпение Гальбы Брассидиаса. Что ж, наступит день, когда этот рыжий ирландец с волосами, как у лисы, тоже поймет, чем грозит непокорность. А пока — кому какое дело, как звали этого парня его люди?

— Ну, тогда мы будем звать тебя Одо, — проговорил Гальба. — Ты потерпел поражение. Цена ему — рабство. Ты станешь рабом в доме того человека, который тебя победил, Луция Фалько.

Скотт даже не поднял головы, не удостоив своих врагов взглядом.

— Одо, — повторил Фалько. — Что ж, неплохо! Даже я запомню.

Глава 3

Вот таким образом Одо, попав в плен, превратился в слугу в доме Луция Фалько. А Гальба Брассидиас, на поясе у которого побрякивало уже сорок одно кольцо, прыгая через две ступеньки, бежал вниз по каменной лестнице сторожевой башни, торопясь навстречу вестнику.

Несмотря на сгущавшиеся сумерки, внизу, во внутреннем дворе крепости, было светло от множества горевших факелов. В воздухе стоял гвалт — тридцать два человека наперебой пытались перекричать друг друга.

— Сомкнуть ряды! Копья вверх!

Древки копий мягко стукнули о каменные плиты пола, стертые множеством обутых в сандалии ног. Вестник, в эту минуту рысью въехавший в ворота, тоже носил звание центуриона. Звали его Лонгин. Обутые в высокие сапоги ноги его были до колен заляпаны грязью, ворот туники весь в разводах от пота.

Выбор вестника заставил Гальбу разинуть рот. Герцог ни за что бы не послал сюда человека столь высокого ранга, если только известие, которое он доверил Лонгину, не было как раз тем, которого ждал Гальба.

Лонгин тяжело спрыгнул на землю. Его конь, разгоряченный долгой скачкой, освободившись от тяжести седока, тут же выпустил на землю струю вонючей мочи. Ноги лошади слегка подрагивали от усталости.

Вестник вскинул руку, приветствуя Гальбу.

— Хорошая весть, начальник!

У Гальбы екнуло сердце. Так и есть!

— В благодарность за верную службу и оказанные империи услуги тебе присвоен чин старшего трибуна полка петрианской кавалерии! — проговорил Лонгин достаточно громко, чтобы голос его был услышан в самых дальних уголках казармы.

По рядам солдат пробежал шепоток. Старший трибун! Подумать только! Ошеломляющая новость наверняка облетит крепость со скоростью лесного пожара. И неудивительно, ведь Гальба добился всего, о чем только может мечтать человек, и наглядное подтверждение этому — приказ, принятый не только с законным удовлетворением, но и с некоторой долей сожаления. Новый трибун изо всех сил старался не выдать своих чувств.

— Молчать! — рявкнул Гальба — просто для того, чтобы дать выход эмоциям. Его распирало от гордости. Подумать только — появиться на свет в каком-то медвежьем углу, и нате вам — трибун Римской империи! Глаза его вспыхнули. — Я недостоин такой чести.

— Мы оба с тобой знаем, что эту честь ты уже давно заслужил.

Гальба позволил себе слегка улыбнуться. В конце концов, подумал он, ложная скромность — добродетель слабых.

— Я жаждал услышать эти слова много лет, — понизив голос, проговорил он. — Ради этого случая, Лонгин, припасена у меня бутылочка отличного фалернского. Пойдем в мой дом и там разопьем ее вдвоем.

Но Лонгин вдруг замялся.

— Благодарю за радушное приглашение, — неловко пробормотал он. Было заметно, что он колеблется. — Я бы с радостью, но… Это еще не все, трибун.

— Не все? — В предвкушении новых, открывающихся перед ним ослепительных возможностей голова Гальбы слегка закружилась.

— Есть кое-какие соображения.

Гальба бросил на Лонгина озадаченный взгляд.

— Некоторые сложности.

Гальба тряхнул головой, стараясь прогнать нахлынувшие на него сомнения.

— Я двадцать лет ждал той вести, что ты сегодня привез, и хочу насладиться ею сполна, — медленно проговорил он. — Пойдем выпьем. Все остальное может подождать.

— Да, — тихо сказал Лонгин. — Я тоже считаю, что внутри будет лучше.

Посыпались отрывистые, как удары хлыстом, приказы, и солдаты бегом кинулись их выполнять. Оставшись вдвоем, старшие офицеры двинулись к дому начальника крепости. При их появлении рабы бросились открывать двери, обоих со всей возможной почтительностью освободили от тяжелых доспехов, медные ванны были до краев наполнены теплой водой, а слуги уже суетились вокруг, предлагая им чистые полотенца. Потом они перешли в гостиную, где уже было натоплено, и по римскому обычаю вытянулись на ложах. Принесли в амфоре обещанное фалернское, привезенное за тысячу миль, и со всеми предосторожностями разлили его в чаши из тончайшего зеленого стекла, по краю которых вился причудливый узор с изображением сражающихся гладиаторов. Лонгин, уставший от долгой скачки, нетерпеливо схватил свою, долил воды и жадно выпил. Новый трибун, маленькими глотками отхлебывая неразбавленное вино, с нетерпением ждал, пока его гость утолит жажду.

— Ну и какие же еще новости ты привез мне, центурион? Неужели готовится новый поход?

Вестник покачал головой, потом утер рукой влажные губы.

— Нет, это касается командования твоим кавалерийским отрядом. Боюсь, эта часть привезенного мной послания обрадует тебя меньше, трибун.

Гальба приподнялся на локте:

— А в чем дело? Я командовал отрядом кавалерии, будучи старшим центурионом, после того как старший трибун уехал, получив новое назначение. Я одержал победу. Теперь я получил звание старшего трибуна. Командование отрядом по-прежнему остается за мной, разве не так?

— Если бы все зависело от воли герцога, так и было бы. Ты сам это знаешь.

Глаза Гальбы сузились. До сих пор такой мрачный взгляд имели несчастье видеть только его враги — на поле боя. Что-то подсказывало ему, что его дурачат.

— О чем это ты толкуешь, Лонгин? Ты в моем доме и пьешь мое вино!

— Прости, я был бы рад, если бы эту весть доставил тебе кто угодно, лишь бы не я. Ты получил повышение, Гальба, а вместе с ним и деньги, и ты по праву заслужил это. Но в Риме правят политики. Да, политики и только политики. Кое-какие семьи вступили в новый союз — и вот одному офицеру понадобилось место. Префекту. Он просил дать ему полк петрианской кавалерии — видимо, соблазнившись репутацией полка. И он желает служить в этой крепости — вероятно, потому, что весть о той победе, которую ты одержал, докатилась и до Рима. Вот он и вознамерился оставить тут свой след. Вместе с тобой.

Новый трибун, не веря собственным ушам, ошеломленно потряс головой:

— Не понимаю… Ты хочешь сказать, что мне дали новый чин только ради того, чтобы отнять у меня полк, которым я командовал?! Но ведь я всю свою жизнь трудился как вол ради того, чтобы получить его!

Лонгин с сочувствием посмотрел на него:

— Прости, Гальба, к тебе лично это не имеет никакого отношения. Просто кому-то срочно понадобилось пристроить офицера, по праву рождения принадлежащего к сословию всадников. Несправедливо, я знаю.

— Но при чем тут политика?!

— Этот парень, насколько я слышал, помолвлен с сенаторской дочерью. Видишь, как все просто. — Он отхлебнул вина.

— Клянусь кишками Плутона!

При своем исполинском росте Гальба обладал невероятной вспыльчивостью. Вскочив как ужаленный, он прорычал ужасное проклятие, и чаша с вином полетела в сторону, со звоном ударившись о стену. Ярко-алые, точно кровь, капли забрызгали мозаичный пол. Подскочив к центуриону, Гальба угрожающе навис над ним. Потемневшее лицо его было искажено яростью.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что какой-то хлыщ из Рима собирается отобрать у меня петрианцев — полк, о котором до меня никто вообще не слышал! — только лишь потому, что решил взять в жены молоденькую шлюшку, в жилах которой течет голубая кровь?! — проревел он голосом, похожим на рык разъяренного медведя.

Лонгин отвел глаза в сторону и принялся внимательно разглядывать свою руку, свисавшую с подлокотника ложа.

— Я ведь только вестник, Гальба, — примирительно сказал он. — И к тому же они еще не женаты — только помолвлены.

Гальба со свистом втянул в себя воздух.

— Значит, еще есть надежда…

— Нет. Свадьба состоится здесь.

Новый трибун тяжело упал на ложе.

— Я не намерен терпеть подобное оскорбление. Возвращайся к герцогу и передай ему мои слова.

— Даже не подумаю. Ты ведь солдат. Тебе это неприятно, ты чувствуешь себя оскорбленным, и я могу тебя понять. И ты по-прежнему останешься командовать своим полком — но неофициально. А Луций Марк Флавий пробудет тут пару лет и уедет — за новым, более высоким назначением. И полк снова вернется к тебе.

— Этот римский аристократ станет жить в моем новом доме! Пользоваться всем, что я создавал долгие годы! А мне предоставит всю черную работу!

— Можно подумать, он первый! — Лонгин тоже начал уже понемногу терять терпение. — Не забывай, как обстоят дела. Только попробуй встретить в штыки этого самого Марка, и не наживешь ничего, кроме неприятностей. Глупо! Лучше попробуй гладить его по шерстке, и он станет мягким воском в твоих руках. Ты сможешь вертеть им как хочешь. А пока будь благодарен за то, что у тебя уже есть: новый высокий чин и вот это прекрасное вино. — Лонгин сочувственно покачал головой. — А оно действительно чудесное.

— Странный выбор для высокородного выскочки, неспособного отличить один конец копья от другого! — фыркнул Гальба. — О боги! Такое унижение — и все благодаря кем-то устроенному браку!

— Зато он еще ни разу не терпел поражения в бою. Не забывай об этом.

— Но потерпел поражение от женщины. — Едкая горечь чувствовалась в этих словах Гальбы.

Глава 4

Многие римляне глубоко убеждены в том, что рабам ни в чем нельзя верить, но я, Драко, считаю их самыми надежными свидетелями. Да, рабы бывают нечисты на руку. Да, они будут лгать и изворачиваться, если нужно. И конечно, они ленивы. Им не хватает даже тех скромных добродетелей, которыми обладает домашний скот. И тем не менее внимательный слушатель может обратить эти их качества себе на пользу. Рабы обычно беззастенчиво подслушивают и подглядывают за хозяевами, они обожают перемывать им косточки, и ничто не может доставить им большего удовольствия, чем копание в грязном белье того, кому они принадлежат. А если раб еще вдобавок и умен, вы можете услышать от него немало интересного. А эта женщина, что сидела сейчас напротив меня, была умнее прочих.

Она уже начинала раздражать меня.

Ее звали Савия. Ворчливая нянька, превратившаяся в мать. Служанка, ставшая горничной, сварливая мегера и наперсница. У каждой девушки, рожденной в столь высокопоставленной семье, как пропавшая Валерия, должна быть такая, и у большинства она есть. Естественно, Савия была христианкой, как многие среди рабов, но в отличие от других у меня не было права относиться нетерпимо к тем, кто верил в доброго бога и в рай, который ждет нас после смерти. Мне позарез был нужен каждый глаз и каждое ухо, которые могли мне помочь. А честная христианка, насколько я мог судить по собственному опыту, может оказаться не менее полезной, чем честная язычница. И столь же продажной и вероломной. Негодяи встречаются среди людей, исповедующих любую религию, как в каждом стаде имеется своя паршивая овца.

На первый взгляд эта Савия выглядела весьма упитанной и пухленькой — и это при всех тяготах тюрьмы, — а годы явно были милостивы к ней. Наверняка она еще в состоянии согреть любую постель, прикинул я про себя. Волосы ее уже подернулись сединой, лицо от долгого пребывания под замком слегка побледнело и осунулось, взгляд был беспокойным и нарочито искренним — более искренним, чем обычно бывает у нормальных людей. Но ум… ум не скроешь. Она тоже оказалась среди уцелевших, умудрившись пройти через все последние испытания практически без единой царапины. Живое подтверждение тому, что редкий раб предпочтет умереть ради своего господина.

Итак, я уже услышал о жестоком оскорблении, нанесенном Гальбе, и об охватившей его ярости, но этого было явно недостаточно, чтобы объяснить причины несчастья, расследовать которое я приехал сюда. Нет, что-то подсказывало мне, что на Валу случилось еще что-то, что-то такое, что вызвало небрежность и повлекло за собой измену, и это «что-то» должно было иметь отношение к хозяйке сидевшей передо мной рабыни. Что-то, имевшее прямое отношение к леди Валерии. Я приказал выпустить Савию из тюрьмы, где ее держали, чтобы она рассказала мне о своей госпоже, помогла мне понять характер женщины, которой уже не было здесь. А она, в свою очередь, видела во мне возможного спасителя. Содержание под стражей явно пришлось ей не по вкусу, и она, не стесняясь, громко выражала свое негодование.

— Я принадлежу к дому Валенса! — возмущалась она. И солдаты гоготали, слыша эти ее слова.

И вот сейчас она сидит в моей тесной комнатушке — весьма воинственно настроенная, испуганная, полная надежды, недоверчивая и одновременно источающая самодовольство. Я был нужен ей ничуть не меньше, чем она — мне.

— Ты служила у леди Валерии?

Она смерила меня взглядом. Потом кивнула, и движение это было полно нескрываемой гордости.

— Все девятнадцать лет. Кормила ее, тетешкала, купала и даже шлепала иной раз… учила ее быть женщиной. И сопровождала ее повсюду, особенно здесь, в Британии…

— И на ее свадьбу с командиром петрианской кавалерии, Марком Флавием?

— Обо всем было договорено еще в Риме.

— Это был брак по любви или из политических соображений?

— Сказать по правде, и то и другое.

Терпеть не могу такие ответы, которые на самом деле ничего не объясняют.

— Ты не ответила на мой вопрос. Она любила своего будущего мужа?

— Это зависит от того, что вы понимаете под словом «любовь».

— Что я понимаю?! О боги, что заставило ее решиться на этот брак: страсть или политические соображения?

Савия окинула меня оценивающим взглядом.

— Я бы очень хотела помочь тебе, господин, но долгое заключение под стражей затуманило мою память. — Ее взгляд, оторвавшись от моего лица, стремительно обежал комнату — словно в поисках крохотной щелки, через которую она могла бы ускользнуть.

— Я освободил тебя из тюрьмы.

— Да — только чтобы допросить. Но почему?! Я не сделала ничего дурного! За что меня бросили туда?

— Ты попала туда за то, что помогала нашим врагам.

— Нет! Меня бросили туда за то, что я спасла свою госпожу.

Я решил пока что пропустить эту фразу мимо ушей.

— Ты должна отвечать, когда я спрашиваю, — сурово предупредил я, решив, что мне не составит особого труда ее запугать.

Ничего не вышло — она решительно отказывалась бояться. Наверное, почувствовала за маской суровости мое сочувствие, которое я неизменно питал к женщинам вообще.

— Я смогу вспомнить прошлое — когда поверю, что у меня есть будущее.

— Так ты намерена отвечать? Или ждешь, когда тебя выпорют, чтобы ты заговорила?

— Заговорила? О чем? — Она вдруг беспомощно зарыдала, и я непонятно почему почувствовал себя виноватым. — Что ты хочешь услышать, господин? Правду? Или вопли избиваемой рабыни?

Я скривился. Однако в глубине души я забавлялся, и мне стоило немалых сил это скрывать. Ведь Савия все время была начеку. Ее почти звериное чутье подсказывало ей, что, как рабыня, она стоит немалых денег, а вот в тюрьме от нее проку не больше, чем от разбитого горшка. Знала она и то, что мне позарез нужно вытянуть из нее все, что ей известно. Догадываясь об этом, я хранил молчание. Ничто так не развязывает людям язык, как упорное молчание собеседника.

— Прости, — захныкала она. — Там, в тюрьме, так грязно… так ужасно!

Чтобы успокоить ее, я намеренно сделал вид, что смягчился.

— Хорошо. Тогда помоги мне выяснить судьбу твоей госпожи.

Она наклонилась вперед:

— От меня было бы больше помощи, если бы ты взял меня с собой.

— Мне не нужна старая служанка.

— Ну тогда забери меня отсюда и продай! Но лучше оставь меня у себя. Посмотри на себя, господин! Ты так же стар, как и я. Тебе давным-давно пора уже оставить дела, жить где-нибудь в деревне. А там я тебе пригожусь.

Вот уж чего мне точно не надо, так это, уйдя на покой, тащить за собой чей-то брошенный за ненадобностью хлам! И все же… на закате лошади куда охотнее бегут туда, где их ждет сено, а не хлыст. Я притворился, что размышляю над ее словами.

— Я не могу позволить себе лишнего раба.

— Да в гарнизоне будут только рады избавиться от меня! Им осточертели мои вечные жалобы!

Я рассмеялся:

— Хорошенькая рекомендация!

— И к тому же я слишком много ем! Но зато я умею готовить. И получше, чем твой нынешний слуга, судя по тому, какой ты тощий!

Я покачал головой, сильно подозревая, что в этом она права.

— Послушай, лучше постарайся доказать, что у тебя хорошая память, и тогда я подумаю над твоим предложением, обещаю. Ну как — согласна?

Она выпрямилась.

— Я могу быть очень тебе полезна.

— Так ты ответишь на мои вопросы?

— Постараюсь, господин.

Я тяжело вздохнул, нисколько не сомневаясь, почему ей так хочется, чтобы я ее купил. Любой раб обожает чваниться тем высоким положением, которое занимает его хозяин.

— Что ж, ладно. Давай вернемся к тому, на чем мы остановились. Итак, это был брак по любви?

На этот раз она ответила не сразу. Заметно было, что она обдумывает мои слова.

— Это был брак из тех, что приняты в высшем обществе. Любовь там играет не самую главную роль, ты согласен, господин?

— Насколько я знаю, особого приданого у невесты не было.

— Это был не тот случай, когда мужчина женится на деньгах. Наоборот.

— Марку была нужна хорошая должность?

— Ему нужно было, чтобы его слегка подтолкнули.

— А отцу Валерии были нужны деньги?

— Быть сенатором — дорогое удовольствие. Привлекать на свою сторону нужных людей, добиваться нужных тебе решений — для всего этого требуются деньги.

— Ты так хорошо в этом разбираешься?

На губах ее мелькнула тонкая улыбка.

— Я прожила с сенатором Валенсом куда дольше, чем его собственная жена.

— И стала служанкой Валерии.

— Я научила ее всему, эту девочку. Я ведь уже говорила.

Самодовольство этой рабыни начинало изрядно действовать мне на нервы. Готов поспорить на что угодно, что ей случалось в свое время согревать сенаторскую постель, и воспоминание об этом до сих пор приятно тешит ее гордость. Ну еще бы — спать с самим сенатором! Христианка! Это их бог делает их столь бесстыдными и дерзкими. А безмятежное спокойствие, в котором они пребывают, способно свести с ума!

— Ты проводила с ней весь день. — Я попробовал зайти с другой стороны. — Была ли она влюблена в него или нет?

— Моя госпожа едва знала Марка. Они и виделись-то всего один раз.

— И какое он произвел на нее впечатление?

— Ну, он был хорош собой. Но чересчур стар для нее, так она сказала. Ему — тридцать пять, ей — девятнадцать.

— И тем не менее она не возражала против этого брака?

— Наоборот — была очень довольна, что выходит замуж. Наряжалась для Марка, кокетничала с ним и всячески демонстрировала отцу, что готова повиноваться ему во всем. Брак устраивал их обоих — деньги Марка спасали сенатора от долговой тюрьмы, а Валерия получала возможность уехать из Рима. Этот брак льстил ее отцу, а ей давал шанс избавиться наконец от опеки матери и стать самостоятельной. Как все молодые девушки, Валерия вбила себе в голову, что как только она приберет его к рукам, муж станет выполнять все ее прихоти.

Ну конечно. Женщины почему-то считают, что брак — это конец всем заботам. А потом вдруг выясняется, что это только начало.

— А почему свадьба должна была состояться не в Риме?

— Должность, которой так добивался Марк, в тот момент была вакантной. Правда, ее тогда занимал старший трибун Гальба Брассидиас, но временно. В армии хотели, чтобы вопрос с командиром конницы был наконец решен окончательно, а сенатору Валенсу не терпелось получить деньги, которые Марк посулил, если тот отдаст ему свою дочь. Итак, обещанные деньги были выплачены, приказ о назначении получен, и тогда Марк, не желая дожидаться окончания приготовлений к свадьбе, заторопился. Ему посоветовали не медлить и сразу двинуться в путь, чтобы поскорее явиться в крепость и занять обещанный ему пост. Ради этого он рискнул даже отправиться в дорогу среди зимы. Его отсутствие вызвало толки. Валерия последовала за ним в марте, едва дождавшись первого корабля из Остии. Но даже в это время путешествие оказалось тяжелым. Нам пришлось три раза бросать якорь у берегов Италии, прежде чем корабль добрался наконец до Галлии. К тому времени мы все были едва живы.

Я сочувственно покивал — сам я любил море ничуть не больше ее.

— И потом вы двинулись через Галлию на север.

— Это было ужасно! Отвратительные постоялые дворы, отвратительная еда, а уж об обществе лучше вообще не вспоминать! Переправляться через реку было еще ничего, а вот трястись в повозке, запряженной мулами, оказалось адовой мукой. Я все удивлялась, что с каждым днем становится холоднее. А потом мы добрались наконец до Британского океана[4], и вот там-то мы и узнали на своей шкуре, что такое, когда море то уходит от берегов, то возвращается снова.

— Прилив и отлив, — кивнул я.

— Никогда в жизни ничего подобного не видела.

— Знаю. Цезарь тоже был потрясен этим явлением, когда первый раз высадился в Британии. — Господи, удивился я, с какой стати я читаю лекцию по истории, да еще какой-то рабыне?! Если честно, я и сам этого не знал.

— Нисколько не удивляюсь.

Недовольный собой, я резко вернул ее назад к разговору:

— Итак, вы переправились через Канал…[5]

— Да. К сожалению, мы опоздали на военный корабль, так что пришлось договариваться с торговым судном. Капитан, увидев на горизонте белые меловые скалы Дубриса[6], принялся махать руками как сумасшедший, видимо, чтобы произвести впечатление на сенаторскую дочь, но нам всем было уже все равно.

— А потом по реке Тамезис[7] поднялись до Лондиниума?[8]

— Да. И все было более или менее нормально, как ты сам можешь судить. Если не считать ее поездок верхом.

— Ее — что?

— Когда мы еще ехали через Галлию, Валерия объявила, что устала трястись в повозке, велела оседлать для себя лошадь и рысью поехала впереди, в дамском седле, естественно. Ну конечно, не одна, а с телохранителем. Его звали Кассий.

— Какой-нибудь старый солдат?

— Лучше. Бывший гладиатор.

— И тебе это не нравилось?

— Нет, Валерия была не настолько глупа, чтобы пытаться хоть ненадолго ускользнуть из виду. Но не дело, когда римская патрицианка носится верхом, словно какая-то простоволосая кельтская шлюха! А ведь я ей говорила! Но Валерия с детства была упрямой как осленок. Я предупреждала, что эти поездки не доведут ее до добра — мол, от них женщины становятся бесплодными, а жену, неспособную дать мужу детей, с позором отсылают назад, к семье. Но она только смеялась. Я твердила, что она может упасть с лошади и покалечиться, а она презрительно фыркала. Говорила, что, дескать, ее нареченный будет командовать конным полком и ему будет лестно иметь жену, умеющую скакать галопом. Я едва в обморок не хлопнулась, когда услышала такое.

Я попытался представить себе эту упрямую и отчаянную молодую женщину. Какой она была? Вульгарной? Мужеподобной? Или же просто сорвиголовой?

— И она научилась?

— Да, еще в поместье отца. Его снисходительность к дочери, пока она была ребенком, могла сравниться только с его же строгостью после появления у нее первых менструаций. А я так вовсе глаз с нее не спускала. И что? Она бы и тогда продолжала фехтовать деревянным мечом, да только ее собственный брат отказался участвовать в этих дурацких играх.

— Стало быть, у нее не было обыкновения делать, как ей велят? Она не любила подчиняться?

— Она имела обыкновение поступать, как ей подсказывает сердце.

Интересный довод — особенно для Рима.

— Я пытаюсь понять, что же тут произошло, — объяснил я. — Что за предательство тут случилось.

Она расхохоталась:

— Предательство?

— Я имею в виду нападение на Адрианов вал.

— Я бы не назвала это предательством.

— И как бы ты это назвала?

— Я назвала бы это любовью.

— Любовь?! Но ведь ты сама сказала…

— Ты меня не понял. Все началось еще тогда, в Лондиниуме…

Глава 5

— Римлянка! — пронзительно вопили бродячие торговцы и разносчики, выставляя короба со своим товаром прямо под дождь. — Взгляни сюда! Драгоценности из Британии!

Чтобы не оглохнуть от их душераздирающих криков и заодно укрыться от весенней капели, Валерия опустила на лицо капюшон. Почувствовав себя в некоторой безопасности, она в ужасе и изумлении взирала сверху на крохотную флотилию, устремившуюся к их судну. Речные лихтеры и узкие кораклы, рыбачьи лодки, сплетенные из ивняка и обтянутые кожей, окружили только что бросившего якорь «Лебедя», словно охотничьи псы — подранка. Их заросшие бородой до самых бровей капитаны наперебой предлагали переправить высоких римских гостей на берег, высадив их на высокую каменную набережную Лондиниума. Женщины бриттов, со скрученными на затылке волосами и в липнущей к телу сырой одежде, визгливо вторили им, предлагая влажный хлеб, дешевое вино, еще более дешевые побрякушки, бесстыдно выставляя при этом напоказ голые груди. Оборванная, замурзанная ребятня тянула ладошки, клянча медяки, их ручонки извивались при этом, точно ножки перевернутого навзничь жука. Нахальные юнцы выкрикивали, где можно дешево снять жилье, найти женщину или что-то продать. Собаки оглушительно лаяли, из клеток, где сидели куры и другая живность, доносилось истеричное кудахтанье, капитан их судна на чем свет стоит проклинал собственных матросов, недостаточно быстро убиравших паруса, — словом, гвалт стоял такой, что хоть святых выноси. Валерия только никак не могла решить, что хуже — весь этот шум или стоявшая вокруг ужасающая вонь.

Ну а в целом Британия оказалась именно такой, как она и надеялась, — абсолютно непохожей на Рим, красочной, запоминающейся и великолепной — словом, в точности такой, как она и надеялась. Валерия ликовала. Теперь от ненавистного Рима ее отделяли тысячи миль, и наконец-то начиналась настоящая жизнь! Она жадно разглядывала город, отделенный от нее узкой полоской серой воды, и пыталась представить себе, что где-то там, за ним ждет ее тот самый Адрианов вал, о котором ей уже столько довелось слышать. И свадьба! Скоро ее свадьба!

— Бритты! — презрительно выплюнул стоявший возле нее молодой человек, с отвращением разглядывая вопивших внизу попрошаек. — Британские свиньи! Так их прозвали наши солдаты после первых же сражений. Голые, перемазанные синей краской, вопящие, не имеющие никакого понятия о дисциплине и лопающиеся от самодовольства — пока не ткнутся лбом в Вал. А после разбегаются в разные стороны, словно насмерть перепуганные зайцы. — Он покачал головой. — Такова их природа.

— Но ведь они просто предлагают нам свою помощь, дорогой Клодий. — Валерия была твердо настроена не позволить своему спутнику, младшему трибуну, который в соответствии с существующим порядком должен был после назначения отслужить год в армии, испортить своим цинизмом ее приподнятое настроение. — Ты только взгляни на них! Высокие, длинноволосые, светлокожие, сероглазые, а какие белые у них волосы! По-моему, они просто великолепны! — Валерия была в том счастливом возрасте, когда люди, не задумываясь, говорят то, что думают. К тому же на дочку сенатора не произвели ни малейшего впечатления ни блестящий меч, ни утонченный снобизм, которыми щеголял Клодий — аристократ по праву рождения, богач по полученному наследству и самодовольный индюк по натуре, да еще благодаря счастливому неведению, которое объясняется только отсутствием опыта. Не имея понятия практически ни о чем, такие люди обычно делают вид, что знают все на свете, включая и то, что подобает думать и как поступать юной девушке вроде Валерии. Щелкнуть одного из них по носу, указав подобающее ему место, всегда было одной из ее излюбленных забав. — А ты только взгляни на их украшения! По-моему, это изделия кельтских ремесленников. — Она игриво скосила на них глаза. — Правда, под этим дождем они все уже позеленели.

Как же все-таки неприятно, что придется пользоваться общественной переправой, мысленно возмутилась она. Отсюда ей видна была городская баржа, на фоне зеленовато-серого пейзажа ее ярко-алая обшивка и зеленый узор вдоль борта делали ее похожей на какой-то экзотический цветок. Неужели весть об их скором приезде не опередила их при переправе через Канал? Или флаг с сенаторским значком еще не успели заметить с городских стен? Как бы там ни было, «Лебедь» встал на якорь, оставшись никем не замеченным. Во всяком случае, официальные лица явно не спешили приветствовать его.

Впрочем, никто из ее римских знакомых не удивился бы подобной неучтивости. Услышав о том, что Валерия помолвлена с офицером, получившим назначение на Адрианов вал, все почему-то смущались, а поздравления, которыми ее осыпали, были щедро приправлены сочувствием. Да, конечно, Марк был богат, но… Британия?! Соболезнования, которые ей выражали по этому поводу, были весьма сдержанными, а оттого еще более оскорбительными. «Но почему?» — недоумевала она. По слухам, здешние дворцы и виллы мало чем уступали римским, женщины ее круга пользовались всяческим комфортом, и только по ту сторону Вала по-прежнему царили грязь, сырость и мрак. «Ах, неужели же тебе придется жить в крепости?!» — негодовали подруги. Мысль о подобной судьбе приводила их в содрогание, многие ужасались унижению сенаторского Дома Валенса. Но деньги, полученные от семьи Марка, помогут ее отцу сделать дальнейшую карьеру, и в то же самое время имя ее отца будет способствовать продвижению ее мужа. Пусть глупые подружки остаются в Риме! Ее нареченный жаждет славы. Что ж, Валерия сделает все, чтобы помочь ему добиться ее.

— Разве тебе не лестно такое внимание к твоей персоне? — игриво спросила она своего поклонника. — Разве в Риме твое появление вызвало бы такой ажиотаж? — Валерия швырнула попрошайкам мелкую монетку, и толпа с воем кинулась за ней. Свалка была настолько яростной, что легкие лодки бриттов едва не перевернулись. Вопли и визг раздирали барабанные перепонки.

— Не делай так больше, Валерия. Это же пиявки!

— Успокойся, это была всего лишь медная монетка. — Одному из местных удалось завладеть ею, но только после того, как он укусил своего соперника за ухо. Их алчность и злоба потрясли Валерию до глубины души. — Мой отец говорит, что Рим добивается верности своим благородством, а вовсе не мечом.

— Думаю, и тем, и другим. Я имею в виду, что главное тут — благоразумие, с которым Рим использует каждый из этих методов.

— Хочешь сказать, что я поступила неблагоразумно?

— Нет, но… Просто с таким лицом, как у тебя, Валерия, не нужны ни деньги, ни меч. Ты и без них завоевываешь сердца всех!

— О, мой галантный Клодий!

Впрочем, Валерия давным-давно привыкла и к восхищению, и к комплиментам, которыми ее осыпали юноши. И сейчас могла бы поклясться, что Клодий уже наполовину потерял из-за нее голову. В первую очередь мужчины обращали внимание на ее глаза, такие черные, что они казались бездонными. Но потом обращали внимание на светившийся в них незаурядный ум и волю, несколько необычную для столь юного создания, — это привлекало и вместе с тем тревожило мужчин, и они сами не замечали, как очень скоро превращались в ее покорных рабов. От нее исходило неизъяснимое очарование, противиться которому было невозможно — полудевочка, полуженщина, жизнь в которой кипит ключом, и вместе с тем восхитительно невинная. Этот дар завоевывать сердца, за который другие женщины отдали бы все на свете, стал для нее одновременно и величайшим сокровищем, и проклятием. Это было оружие, которым она только училась пользоваться. Внешность Валерии была под стать ее глазам — смуглая южная красавица, с кожей, щедро позлащенной средиземноморским солнцем, пышной гривой черных, словно вороново крыло, волос, спускавшихся почти до пояса, полными, сочными губами и высокими скулами. Фигура девушки своим изяществом могла бы поспорить с деревянной статуей лебедя, украшавшей нос их корабля. Влажный блеск ее похожих на оливы глаз заставлял многих шептаться о нумидийской[9] крови, якобы текущей в ее жилах, другие яростно возражали, твердя, что среди предков Валерии были египтяне или, возможно, финикийцы. Валерия отдавала предпочтение простым украшениям, которые лишь подчеркивали, но не затмевали ее яркую красоту, и обычно старалась не злоупотреблять ими. Три кольца на одной руке и узкий браслет на другой, изящное ожерелье, обвивавшее ее тонкую шею, брошь, поддерживающая покрывало, да еще золотая заколка в густых волосах — вот и все ее украшения. И это в Риме, где городские женщины и особенно патрицианки навешивали на себя такое количество золота, что едва могли передвигаться крохотными шажками! Одевалась Валерия, следуя самой последней моде, а благодаря усилиям своей служанки всегда держалась с подобающей скромностью.

Правда, не всегда — придя в возбуждение, Валерия могла прыгать, размахивать руками и вопить, как уличный мальчишка-подросток. Именно в такие моменты ее поклонникам приходилось тяжелее всего — получив возможность тайком полюбоваться изгибами ее изящных бедер, холмиками упругой молодой груди, они едва сдерживали стон, мысленно представляя себе, что в один прекрасный день эта девственница с ее кипучей энергией может оказаться в постели одного из них…

Общее мнение путешественников «Лебедя» сводилось к тому, что этот негодяй Марк — настоящий везунчик, черт возьми! А вот его папаша — хитрый проныра, раз ему удалось сосватать своему сынку девушку столь редкого очарования и красоты, да еще сенаторскую дочку вдобавок. Должно быть, ее родители здорово поиздержались, возможно, им грозило полное разорение, раз они отпустили дочку чуть ли не на край света, в пограничный форт! А Валерия, бедняжка, безропотно согласилась. Какая жертва! Никому и в голову не могло прийти, что юная девушка жаждала отправиться в путешествие просто потому, что ее снедала страсть к приключениям. Отлично зная о плачевном финансовом положении семьи, она намеренно прихорашивалась, желая соблазнить Марка, — острый ум Валерии давно уже подсказал ей, что крах отца поставит крест на ее будущем. Зато теперь, дав согласие на этот брак, она одним махом спасла всех — отца, будущего мужа и саму себя.

При одной этой мысли Валерия чувствовала пьянящее возбуждение.

Восторженные похвалы подруг, изумлявшихся ее мужеству, приводили ее в недоумение. В конце концов, она ведь не собиралась покинуть пределы империи! Британия вот уже больше трех веков подряд оставалась провинцией Рима, и жизнь на границе казалась этой любительнице приключений безумно интересной и ничуть не опасной. А как восхитительно, должно быть, проводить дни в окружении грубоватых, мужественных кавалеристов с их великолепными лошадьми, как забавно будет увидеть своими глазами этих волосатых варваров… а уж при мысли о том, как она станет скакать верхом по знаменитому Валу Адриана, у нее мурашки ползли по спине. Валерия сгорала от желания обзавестись собственным домом. Изнемогала от нетерпения познать, что же такое мужская любовь. Познакомиться поближе с будущим мужем. Узнать его характер… его мысли… его желания.

— Словно поросята возле материнских сосков, — пробормотал сквозь зубы Клодий, наблюдая сверху за снующими лодками. — Увы, мы оказались на самом краю империи.

— Нет, самый край ее — это дом того человека, чьей женой мне предстоит вскоре стать, — лукаво напомнила Валерия. — Ведь он префект, командир полка петрианской кавалерии.

— Ну, терзающие меня сомнения не имеют никакого отношения к твоему будущему мужу, госпожа, поскольку он славится не только своим богатством, но также умом, образованностью и утонченностью. Но ведь он как-никак римлянин, а не какой-то там варвар-бритт, и уже поэтому заслуживает великой чести получить в награду особу столь несравненной красоты… э-э… я имел в виду, не уступающую ему достоинствами… э-э…

Валерия звонко рассмеялась.

— Кажется, я догадываюсь, кого ты имеешь в виду, мой дорогой неуклюжий Клодий! Как это галантно с твоей стороны! Но скажи честно — чем же ты так провинился, что тебе выпала злая судьба не только получить назначение в унылую Британию, но еще и сопровождать нареченную своего будущего командира через бурные воды Канала?

— Моя госпожа, уверяю тебя, каждая минута нашего путешествия была для меня наслаждением…

— Ну да, как же! Учитывая, сколько раз нас вывернуло наизнанку! — Валерия шутливо передернула плечами. — Слуга покорный! Глаза бы мои его не видели! Ох уж это море! Такое холодное! Такое мрачное!

— Да, мы все счастливы, что оказались наконец на реке.

— Дело теперь за малым, трибун, осталось только сойти на берег, — проговорил у них за спиной чей-то нетерпеливый голос.

Это была Савия, с тоской разглядывавшая набережную Лондиниума из серого камня. Служанка стала еще одним кусочком родного дома, который Валерия захватила с собой, — старая ворчунья, наперсница и всегдашняя ее опора. Савия знала, что на сердце у ее питомицы, куда лучше, чем родная мать, к тому же всегда пеклась о приличиях и не забывала о достоинстве своей госпожи. Жестокая качка, трепавшая их судно, заставила служанку прикусить язык на целых два дня. Теперь же она снова обрела возможность брюзжать и не замедлила воспользоваться этим.

— Мы ждем, когда появится судно, достойное нашего высокого положения, — раздраженно буркнул Клодий.

— И на этом потеряли уже целый день.

Валерия окинула взглядом город. К ее удивлению, Лондиниум выглядел вполне цивилизованным, вынуждена была признаться она. Вдоль набережной длинной вереницей тянулись мачты кораблей, а причал почти скрывался под горами тюков с товаром, ровным строем тянулись бочки, амфоры с зерном и вином и шеренги мешков. Позади набережной вздымались купола и красные черепичные крыши выстроенных в римском стиле домов богатых горожан, жирный серый дым, в который они кутались, словно в одеяло, поднимался в небо, сливаясь с такими же серыми низкими облаками. Даже здесь, на расстоянии, слышался обычный для большого портового города шум и витали присущие ему запахи, в которых аромат горячего хлеба смешивался со зловонием нечистот, а дымный чад жаровен соседствовал с запахами кожи и пота. Где-то там, в паутине улиц, наверняка прячутся бани и рынки, храмы и дворцы. В полумиле выше того места, где они стояли, вверх по течению через Тамезис был переброшен длинный деревянный мост, до отказа забитый повозками и верховыми. Вдоль южного берега реки тянулись болота, а уже у самого горизонта из-за них вставали невысокие холмы.

До чего же серое, унылое место! И как далеко от Рима! Но как ни странно, Валерия не чувствовала особого разочарования — это было радостное нетерпение. Скоро, скоро она увидит Марка! Ей внезапно пришло в голову, что Клодий поднимает ненужный шум из-за того, что власти не позаботились прислать за ними баржу, — после всех тягот и лишений, испытанных несчастными путешественниками, они с радостью обошлись бы без всей этой суеты. Впрочем, не похоже было, чтобы ее будущий супруг примчался самолично приветствовать ее на берегу. Нет, скорее всего он сейчас там, в своей крепости, где у него полным-полно хлопот и обязанностей. Но всего лишь через две недели…

— Мы просто обязаны помнить о своем ранге, — бубнил Клодий. — Эти бритты такие грубые! В конце концов, варварам по-прежнему принадлежит чуть ли не треть острова, а та, что вошла в состав империи, до сих пор остается совершенно нецивилизованной.

— Нецивилизованной или попросту нищей? — поинтересовалась Валерия.

— Нищей, поскольку ею дурно управляют.

— А может, виной всему высокие налоги, коррупция и предрассудки? — Валерия не смогла удержаться от искушения щелкнуть по носу этого самодовольного зазнайку — привычка, приводившая в отчаяние ее мать, вечно причитавшую, что для взрослой девушки такие манеры просто непозволительны. — Между прочим, эти самые грубые бритты — варвары, как ты их называешь, — так до конца и не склонили голову перед Римской империей.

Примерно те же разговоры обычно велись за столом в доме ее отца-сенатора, но Клодий, похоже, считал несколько неприличным, чтобы девушка ее возраста столь открыто высказывала свое мнение о политике. Однако ее внимание явно льстило ему.

— Ты не права. Рим сам предпочел остановиться. Адриан для того и велел выстроить свой вал, чтобы ясно дать понять, что все, что дальше, нам попросту не нужно, и удержать то, что внутри ее. — Набрав полную грудь воздуха, он заговорил с таким видом, словно собирался прочесть ей лекцию: — Для любого военного, офицера вроде меня, это назначение является весьма многообещающим, поверь мне на слово, Валерия. Лишения… трудности — все это лишь ступеньки, лучший способ добиться славы. Впрочем, и для Марка тоже. Но я отнюдь не в восторге от причины всех этих хлопот. Между нами, по своей натуре все эти бритты негодяи и предатели. Ну, я, конечно, имею в виду плебеев. Насколько я слышал, представители местной знати вполне приемлемы.

— Для человека, нога которого не ступала на берег Британии, ты чересчур категоричен, как мне кажется, — насмешливо бросила Валерия. — Может, тебе стоит остаться на «Лебеде»? А я передам своему жениху, что, по твоему мнению, Британия недостаточно хороша для тебя.

По правде сказать, Валерию терзали дурные предчувствия, и сейчас насмешкой она прикрывала пробудившуюся в ее душе тревогу. Она уже успела изрядно соскучиться по дому, хотя, как истая римлянка, ни за что не осмелилась бы сознаться в столь преступной слабости. Своего нареченного она почти не знала, их знакомство в Риме было весьма недолгим. Не успела она оглянуться, как отпраздновали помолвку, и он уехал, оставшись в ее памяти довольно добрым, но при этом ужасно огромным, невероятно спокойным и… и старым. В том, что касалось мужчин, Валерия оставалась совершенно невинной. Она понятия не имела о том, как вести дом или воспитывать детей. И вот теперь ей предстоит стать женой… матерью… почтенной матроной. Готова ли она к этому? Или нет?

— Ты должна быть послушна мужу, — сурово наставлял ее отец. — Послушание — это тот стержень, на котором держится Рим.

— Но разве я не должна в первую очередь любить его? А он — меня?

— Без уважения нет любви, — отрезал отец. — А уважения достоин лишь тот, кто выполняет свой долг.

Все это она уже слышала тысячу раз. Романтический вздор, которым обычно набита девичья головка, мало кого интересовал. Родители пеклись о достатке и карьере.

Валерия подняла глаза к небу — тучи набухли дождем. Как странно, подумала она, ведь сейчас начало апреля, везде вокруг зеленеет трава, а над головой — эти холодные облака! Интересно, бывает здесь когда-нибудь по-настоящему тепло? Зато когда наступит зима, ей впервые в жизни удастся увидеть снег, теперь она нисколько в этом не сомневалась. Валерия не меньше своей служанки горела желанием очутиться на берегу, к тому же причитания Клодия смертельно ей надоели. Она сама хотела решать за себя. Тут в глаза ей бросилось суденышко, показавшееся Валерии больше, наряднее, а главное, чище остальных.

— А давайте наймем для переправы вон тот! — предложила она. Ее слова словно пробудили в Клодии дремавшую энергию, и под вопли разочарования маленькая флотилия рассыпалась в разные стороны. Суденышко, на котором остановила выбор Валерия, пристало к «Лебедю», о плате договорились неожиданно быстро, и после небольшой суеты пожитки Валерии стали сносить в лодку. Ее приданое занимало целую повозку, за перевозку его было заплачено еще в Риме. Телохранитель Валерии, Кассий, помог ей спуститься в лодку с такой осторожностью, словно она была сделана из тончайшего стекла, потом с помощью веревки спустили Савию, а Клодий важно уселся на корме рядом с капитаном, причем вид у него был такой, словно он самолично намеревался вести судно к берегу. Прыгая на волнах, суденышко двинулось к причалу. Над головой, вытянувшись клином, тянулись на север стаи гусей. Заметив их, Савия тут же воспрянула духом.

— Смотрите! Христос посылает нам добрый знак!

— Ну, если так, стало быть, они отнесут весть о моем приезде моему будущему мужу.

Клодий презрительно фыркнул:

— Чушь! Они летят над головами у сотен людей, которые верят в самых разных богов!

— Нет. Они появились специально ради нашего приезда.

Их суденышко, ведомое опытной рукой, проворно лавировало среди бесчисленных лодчонок, всякий раз буквально в последний момент избегая столкновения, а воздух вокруг звенел от ругани и приветственных возгласов, сливавшихся в оглушительный гул. Пристань была до отказа забита судами, так что, казалось, между ними и мышь бы не протиснулась, но потом их суденышко неожиданно вильнуло в сторону и ловко юркнуло в небольшую щель, где среди массы осклизлых камней торчали железные кольца. Был брошен якорь, и их имущество вскоре очутилось на берегу. Савия суетливой рысцой сбежала на берег по доске, а вслед за ней неторопливой поступью сошел Кассий. Появление римлян было встречено оглушительными криками, да и неудивительно, ведь они прибыли на торговом судне, и толпы нищих и лоточников, почуявших запах денег, моментально окружили их со всех сторон.

— Желаете попробовать ягненка из самого Лондиниума, госпожа? Подкрепиться после долгого путешествия?

Валерия шарахнулась в сторону.

— Нет, благодарю вас.

— Украшения для милашки! — завопил у нее над ухом медник.

— У меня и своих хватает.

— Не желаете ли флягу, трибун? А вот кому дешевый постоялый двор? Поднести ваши вещи, госпожа? Нет, нет, лучше меня вам вряд ли найти!

Кассий, набычившись, первым двинулся вперед, могучей грудью раздвигая толпу, оставив Клодия препираться по поводу платы с капитаном судна, внезапно объявившим, что они, мол, недослышали, и потребовавшим вдвое больше денег за перевоз. Валерия с Савией, взявшись за руки, двинулись за бывшим гладиатором, сами толком не понимая, куда идут, пока бритты вокруг ожесточенно толкались и отпихивали друг друга локтями, чтобы вдоволь налюбоваться очаровательной девушкой, к тому же, судя по ее виду, принадлежавшей к высшей аристократии. Женщины восторженно ахали, мужчины затеяли потасовку, и густое облако, в котором смешались ароматы едкого пота, жирной рыбы и кислый запах дешевого вина, окутали их, точно одеялом. Валерия вдруг почувствовала, что у нее кружится голова.

— Сюда, госпожа! — Заскорузлые пальцы сомкнулись на ее запястье, и Валерия похолодела. Какой-то простолюдин, грубый, с гнилыми зубами, заступил ей дорогу.

— Нет, сюда! — Еще одна рука вцепилась в ее плащ, и Валерия почувствовала, что ее тащат куда-то в сторону.

— Отпустите меня! — Она рванулась. Капюшон упал ей на плечи, и через минуту из-за стоявшего в воздухе тумана волосы у нее стали влажными.

Из-под ног взрослых внезапно выкатился какой-то замурзанный малыш, и Валерия вскрикнула. Ее толкали со всех сторон, толпа напирала. Брошь, которой был заколот ее плащ, вдруг куда-то исчезла, и плащ распахнулся, дав мужчинам полную возможность полюбоваться ее фигуркой.

— Клодий!

Но ее добровольный телохранитель, сжатый со всех сторон напиравшей толпой, безнадежно отстал. Эти бритты просто смеются над ними! Какой-то верзила самого устрашающего вида, красное лицо которого было изуродовано оспой, откровенно ухмыльнулся ей в лицо.

— Желаешь в постель, красотка? — Омерзительно посмеиваясь, он двинулся к ней.

— Оставьте нас…

— Комнаты! — проорал сзади Клодий. — Кто знает, как пройти к Губернаторским воротам?

— Сначала покажи деньги! — крикнул кто-то в толпе. — Дашь монетку — покажу дорогу!

— Да, римляне, платите! Платите бедным бриттам!

Кассий, злобно ворча, отталкивал жадные руки. В ответ в воздухе просвистела брошенная кем-то капустная кочерыжка и угодила телохранителю по голове. Пальцы бывшего гладиатора сомкнулись на рукояти меча. Мимо уха его тут же пролетел огрызок яблока.

— Дай, дай монетку! Проявите жалость к бедным островитянам!

— Какая ужасная провинция! Что за нравы! — возмущенно пыхтел Клодий.

— Будьте милосердны к нищим и голодным! — Из толпы в них полетели новые огрызки.

— Это просто возмутительно!

И вдруг где-то неподалеку раздался крик боли.

Глава 6

Осада закончилась так же внезапно, как и началась. Пронзительный вопль, раздавшийся где-то позади озверевшей толпы, последовавший сразу вслед за каким-то свистящим звуком, заставил всех насторожиться, а после раздался громкий треск, будто сломалась палка — о-о! Потом еще один удар, за ним еще, и вот они уже посыпались градом, в котором чувствовался даже какой-то определенный ритм — было похоже, будто совсем рядом цепами молотят зерно. Толпа отхлынула в разные стороны, и сбившиеся в кучу путешественники увидели военный жезл, которым чья-то рука молотила по головам и плечам оборванцев.

— С дороги, с дороги, грязные свиньи! Убирайтесь прочь, я сказал!

Их спасителем оказался высокий, атлетического телосложения римлянин — судя по блестящим доспехам и увенчанному перьями шлему, офицер. Его могучие руки, на которых вздувшиеся жилы казались веревками, были сплошь испещрены шрамами. Широченными плечами и бочкообразной грудью он не уступал быку. Впрочем, неустрашимость, с которой он пришел им на помощь, и ярость, сверкавшая в его глазах, почему-то живо напомнили Валерии это благородное животное.

— Эй ты, падаль!

Один из нищих попрошаек не успел убраться с дороги достаточно быстро и, схлопотав по зубам, с воплем опрокинулся навзничь. Остальные, получив хороший урок, в ужасе отступили, тем более что вслед за ним откуда-то вынырнул боевой отряд римлян. Солдаты, присоединившись к своему командиру, принялись проворно расчищать проход древками копий, на остриях которых развевались черные боевые флажки.

— С дороги, бритты! С дороги, грязные свиньи! Дорогу римлянам!

— Брассидиас! — прошелестело над толпой, словно полный ужаса вздох. — Это же сам Гальба!

Воинский жезл раскачивался в руке римского офицера, точно маятник, тяжелый меч бился о бедро, а сам он бестрепетно продвигался вперед с видом человека, решившего перейти вброд реку. Огромную физическую силу, которой обладал этот удивительный человек, подчеркивала грубоватая красота его лица: темные, опушенные густыми ресницами, выразительные глаза, твердый, резко очерченный рот и прямой нос. Толпа подалась, и ни единого возмущенного возгласа не последовало из нее, когда он повернулся к ней лицом.

Не удостоив их больше ни единым взглядом, гигант повернулся к римлянам. Широкая, окладистая борода его, в которой старые шрамы оставили многочисленные бороздки, уже подернулась сединой, а выдубленная солнцем и ветром кожа казалась бронзовой. Фракиец, сообразила Валерия, один из тех, кто составлял костяк римской кавалерии. Она в немом благоговении взирала на его изуродованное ухо, от которого осталась едва ли половина; словно чтобы возместить эту потерю, в мочке другого болталась массивная золотая серьга. В ее глазах исполинское тело этого человека, покрытое шрамами, все в буграх мускулов, выглядело неотразимо привлекательным. Блестящие серебряные медали, награды за мужество, словно панцирем, покрывали его выпуклую грудь, на поясе болталась золотая цепь, унизанная множеством самых разных колец, могучие руки крепко сжимали воинский жезл, словно бросая вызов каждому, кто решится стать на его пути. Сверкающий презрением взгляд незнакомца перебегал от одного испуганного лица на другое, пока не остановился на Валерии. Плащ ее совсем распахнулся, заколки куда-то исчезли, и рассыпавшиеся волосы водопадом струились по плечам, одежда насквозь промокла и липла к телу. Почувствовав на себе мужской взгляд, которым он будто ощупывал ее, Валерия гордо выпрямилась.

— Что я вижу? Шайка римлян бродит по сточным канавам Лондиниума и устраивает беспорядки? — проскрежетал мужчина.

Валерия лихорадочно озиралась по сторонам. Поблизости никаких ворот, тогда откуда он появился, этот офицер? Взгляд ее устремился вверх, к зубчатым башням городской стены. Неужто он спрыгнул оттуда? И все видел? Она уже открыла было рот, чтобы возмутиться, но ее опередили.

— Я — Гней Клодий Альбиний, только что назначенный младшим трибуном петрианского кавалерийского полка, — надменно объявил юный римлянин. — А это леди Валерия, дочь сенатора Тита Валенса и нареченная невеста моего будущего командира, префекта Луция Марка Флавия. — Клодий просто пыжился от гордости и ощущения важности собственной персоны. — Благодарю за помощь, солдат, но я бы просил тебя попридержать язык. Сказать по правде, мы ожидали, что нас встретят должным образом. А вместо этого нам самим пришлось искать судно, чтобы переправиться на берег! Я уж позабочусь о том, чтобы губернатору непременно стало известно о пережитом нами унижении!

— В самом деле? — Грубиян солдат с высоты своего исполинского роста смерил юношу взглядом, в котором сквозило нескрываемое презрение. — Боюсь, тебя ждет разочарование, трибун. Губернатора нет в городе.

— Да? Что ж, тогда я поговорю об этом со старшим офицером.

— А он, в свою очередь, задаст тебе вопрос, почему вы не дали ему предварительно знать о вашем прибытии, поскольку он ждал только этого, чтобы прислать вам подобающий эскорт.

— О! Я не знал. И где же я могу найти этого офицера?

Один из солдат вдруг насмешливо загоготал, но угрожающий взгляд гиганта моментально стер с его лица усмешку.

— Он перед тобой, младший трибун Клодий. Я старшин трибун Гальба Брассидиас, второй по старшинству в том кавалерийском полку, куда ты получил назначение. И стало быть, твой непосредственный начальник.

Клодий пошел багровыми пятнами.

— Трибун! Я не понял…

— И, как я понимаю, ты не позаботился доложить о вашем прибытии.

— Но ведь я послал человека с запиской о том, что мы прибыли позже, чем рассчитывали, и поэтому вынуждены были зафрахтовать торговое судно…

— Этого послания я не получал. А здравый смысл должен был бы подсказать вам, что разумнее было бы дождаться военного корабля. Или уж на крайний случай оставаться на борту того торгового судна, на котором вы прибыли, и ждать, когда за вами прибудут. Ваше собственное нетерпение погнало вас на берег. А в результате вы опозорили Рим!

Клодий побагровел.

— Сходя на берег в незнакомом городе… — тяжелый взгляд Гальбы упал на раба Кассия, — нельзя полагаться на бывших головорезов, место которым — на арене цирка.

Губы бывшего гладиатора побелели от злобы.

— И тем более женщин.

В притихшей толпе окружавших их бриттов послышались смешки.

— Не думаю, что в этих оскорблениях есть необходимость, — вмешалась Валерия. Несмотря на его весьма своевременное появление, за которое она была ему благодарна, она вовсе не намерена была терпеть надменность этого провинциала. В ее словах чувствовалась присущая исключительно аристократам спокойная властность, привычка повелевать, которую подобные ей впитывали с молоком матери. — Просто нам не приходило в голову, что, находясь в пределах империи, мы подвергаемся такой же опасности, как если бы мы высадились во вражеском городе.

Подобная отповедь, да еще из уст девушки, заставила Гальбу взглянуть на нее совсем другими глазами.

— Ничего бы не случилось, если бы вы дали себе труд дождаться меня.

— И как долго вы намеревались заставить себя ждать?

По губам гиганта скользнула тонкая усмешка.

— Уверяю вас, уж я бы поторопился, знай я заранее, что меня ждет такая красавица! — Он отвесил ей легкий поклон, видимо, решив, что взаимный обмен упреками закончен. — Зови меня Гальба, госпожа. Мне ужасно жаль, что наше знакомство произошло в таких прискорбных обстоятельствах, но во всем виновато ваше неожиданное появление. Марк Флавий послал меня сюда за вами, попросив, чтобы я сопровождал вас до Вала. Меня привлек шум, который устроили тут эти свиньи.

— Какое приятное стечение обстоятельств.

— И счастливое к тому же. — Он огляделся. — Итак, я провожу вас в губернаторский дворец. Сам губернатор отправился на юг по делам, но просил предупредить, что вы можете переночевать в его доме.

Клодий решил, что пришло время вмешаться:

— Госпоже не пристало идти пешком…

— Я позабочусь об этом. Тит!

— Да, командир!

— Носилки для леди Валерии!

Солдат мгновенно исчез.

— Примите мои нижайшие извинения — с этим наглым сбродом нет никакого сладу. Но если бы этот ваш трибун дал нам знать о вашем прибытии, мы бы позаботились, чтобы ничего не случилось. О боги! Они порвали ваш плащ! — Он нахмурился.

Валерия поплотнее укуталась в складки плаща, опустив на голову капюшон.

— Эта толпа нахлынула на меня, — пожаловалась она. — И какой-то мальчишка сорвал с плаща брошь!

— Что?!

— Все произошло так внезапно. Такая маленькая вещица…

Гальба, круто повернувшись к притихшей толпе, ткнул в кого-то пальцем:

— Ее!

Немолодая женщина пронзительно взвизгнула, когда двое дюжих солдат, схватив за руки, выволокли ее на открытое место. В толпе поднялся ропот. Гальба, повернувшись к ней, неторопливо вытащил из ножен свой меч — омерзительный скрежет, с которым он вышел из ножен, заставил всех оцепенеть — и кончиком его приподнял женщине подбородок. В тусклом свете серенького утра меч холодно и угрожающе блеснул.

— Пропала брошь! — прогремел Гальба. — Я требую, чтобы ее вернули! И немедленно! Найдите вора, стащившего ее, и скажите ему, что я убью эту женщину, если он не вернет брошь! — На горле женщины выступила яркая капелька крови и потекла вниз. Она с пронзительным воплем забилась в руках солдат, умоляя о милосердии.

Повисло испуганное молчание. Потом толпа зашумела, по ней прошло движение, и какая-то маленькая фигурка шмыгнула прочь. Что-то ярко сверкнуло, и золотая брошь, вылетев из толпы, упала на землю. Послышался испуганный топот ног, и маленький воришка стремглав юркнул в какой-то переулок.

Гальба медленно обвел притихшую толпу тяжелым взглядом. Потом опустил меч и кивнул солдатам, чтобы те освободили женщину.

— В следующий раз я прикажу рубить вам руки, чтобы отыскать ту, которая держит награбленное! — Нагнувшись, он поднял с земли брошь и с поклоном вернул ее Валерии. Брошка была сделана в форме морского конька. — Ваша пропавшая брошь, госпожа. Морской конек, хм! Подходящая вещица — как раз для нашего гарнизона.

Валерия до сих пор не могла прийти в себя — методы, которые он использовал, чтобы вернуть ее брошку, привели ее в ужас.

— Вы заставили схватить эту женщину вот так, ни за что?!

Гальба вернул меч в ножны.

— Чтобы заставить их отдать то, что принадлежит вам, госпожа.

— И я благодарна вам за это. Но ее ужас…

— Я просто дал им понять, что не потерплю ничего подобного.

— Но в Риме обычно стараются завоевать любовь подобных.

— Вы больше не в Риме, госпожа. В провинциях нравы намного грубее, что уж говорить о границе, куда вы едете. Впрочем, скоро вы сами в этом убедитесь. Но, даю вам слово, эти люди больше не побеспокоят вас. — Он возвысил голос, чтобы все в толпе могли услышать, что он скажет. — Можете на это рассчитывать!

Валерия поспешно заколола брошкой плащ, от души надеясь, что этот грубый офицер не заметит, что пальцы ее еще слегка дрожат. В толпе образовались промоины, и она рассеялась так быстро, как и появилась.

— Ну, — проговорила Валерия, расправив плечи и старательно делая вид, что ничего не произошло, — что ж, тогда давайте посмотрим, что собой представляет этот ваш Лондиниум с его грубыми нравами, трибун.

— Носилки еще не прибыли.

Валерия набрала полную грудь воздуха.

— А я, представьте себе, целых два дня вынуждена была сидеть взаперти. И сейчас не прочь немного размяться. Мы встретим их по дороге.

Клодий тронул ее за руку:

— Валерия, тебе не подобает идти пешком…

— Как и оставаться здесь. — Она решительно повернулась и зашагала вперед.

Остальные поспешно окружили ее и двинулись следом. Гальба со своими кавалеристами встали впереди, Кассий и Савия оказались в арьергарде. Ошеломленный и растерянный Клодий пристроился рядом.

— Да, вот так приключение! — после недолгого молчания выдохнула она. Они как раз проходили мимо свай моста, возле которых громоздились груды всяких товаров. Мокрая набережная у них под ногами влажно поблескивала и серебрилась прилипшей к камням рыбьей чешуей. — Хорошенькая встреча, не так ли?

— И весьма своевременная, — пробормотал он в ответ. — Твой герой появился как… А кстати, откуда он взялся, а? Может, поджидал нас?

— Для чего ему это нужно? — удивилась Валерия.

— Не знаю, но посмотри вон туда. Только что высадилась на берег еще одна группа римлян. Судя по их виду, деньги у них водятся, и, однако, ни один из этой шайки бриттов не обратил на них ни малейшего внимания.

— Думаю, предупреждение Гальбы подействовало.

— Или изначально было задумано всего одно театральное представление, — вполголоса пробормотал Клодий.

Глава 7

Вскоре появился Тит, а вместе с ним и носилки, которые рысцой несли за ним четыре раба, и Валерия позволила усадить себя туда. Теперь, когда у нее появился военный эскорт, она чувствовала себя не только гостьей, которая находится под защитой закона, но и путешественницей, поэтому первое, что она сделала, — это отдернула занавески, чтобы вдоволь полюбоваться незнакомым ей городом.

Городская стена, окружавшая Лондиниум, вздымалась вверх на добрых двадцать футов. Еще около века назад городам, входящим в состав Римской империи, не требовались никакие стены, поскольку тяжелая рука Рима достигала самых дальних уголков империи, и повсюду царили мир и порядок, но гражданские войны и непрекращающиеся набеги варваров стали угрожать безопасности граждан, и поэтому городские власти приняли решение возвести вокруг столицы эту стену. Небольшой отряд въехал в город через Губернаторские ворота. Не успели они оказаться в черте города, как на них удушливой волной нахлынули запахи, от которых некуда было деться в любом городе. Ароматы горячего хлеба и духов, зловоние нечистот, вонь от котлов, в которых дубили кожи, запахи мокрого белья и опилок из мастерской плотника, смешавшись, окутали их со всех сторон. Они миновали небольшой форум, со всех сторон окруженный конюшнями, после чего свернули в узкую улочку, которая вела прямо к губернаторскому дворцу.

Город оказался куда более шумным и заполненным народом, чем они ожидали, поток людей и повозок выплескивался на узкие улочки. Вот промелькнули носилки, в которых несли еще какую-то знатную даму, весьма величественную и с головы до ног покрытую слоем пыли и пудры. Женщина, бросив в их сторону взгляд, надменно кивнула. Вслед за ней с гордым и напыщенным видом шествовал кто-то из городских чиновников, за ним рысцой трусил писец. На углу уличный жонглер старался заработать несколько медяков, разноцветные шарики так и мелькали в его проворных руках. Переругиваясь осипшими голосами, куда-то торопилась группа матросов — вероятно, искали таверну почище, — а две почтенные кумушки, стоя у дверей дома, размахивали руками и обменивались свежими сплетнями. В соседнем доме, подцепив веревкой кровать, пытались через окно втащить ее на второй этаж, а стайка зевак, столпившись на мостовой, громко комментировала, кому вдруг могла понадобиться кровать и для чего. Но стоило им появиться, как разговоры мгновенно смолкали и головы всех поворачивались в сторону проезжавшей мимо Валерии. Она чувствовала на себе восхищенные взгляды, и это внимание странно льстило ее самолюбию. Интересно, думала она, много ли сенаторских дочерей видели тут, в Лондиниуме? Скорее всего ни одну.

Конечно, Британию нельзя было считать иноземным государством. Потому что если мир — это Рим, то Рим — это и есть мир. И здесь, в Лондиниуме, все было как в Риме — те же улочки, те же храмы, портики, купола и здания, экзотический вид городу придавало лишь поистине вавилонское смешение различных народов: смуглые до черноты сирийцы, белокурые гиганты германцы, темнокожие нумидийцы, надменные египтяне, юркие греки и хитрые евреи переговаривались на какой-то невероятной смеси языков. И не только пародов, но и сословий: рабы и свободные люди, солдаты и аристократы, шлюхи и почтенные матроны — кого только не было тут. Привычная слуху римлян звонкая латынь была искажена почти до неузнаваемости благодаря влиянию других языков и наречий. Слуха Валерии коснулась музыкальная кельтская речь, и она невольно вздохнула, гадая, будет ли у нее время выучить этот язык. В неумолчный шум и рокот голосов вплетались доносившиеся из клеток писк и гогот домашней птицы, которую продавали на каждом углу, жалобное блеяние коз и тоненькие, почти детские крики ягнят. Им вторили крики мальчишек, громкие, певучие голоса деревенских женщин, на разные лады расхваливающих свой товар, унылые и назойливые вопли нищих побирушек, пронзительные выкрики зазывал, заманивающих посетителей на постоялый двор и превозносящих до небес прелести горящего очага, мягких постелей и доступных женщин, и даже одинокий голос какого-то проповедника никому не ведомой религии, призывающего на головы прохожих милость неизвестных богов. Ругань и хриплый гогот игроков в кости, плеск воды и топот тяжелых ног выплеснулись на них из дверей соседней бани. Обычный для всякого города шум сопровождался мерным грохотом кузнечного молота, ему вторили мелодичный перезвон молоточков медника, грохот подков и песни ткачей. Справа — мастерская стеклодува, слева, чуть подальше, — гончара, а рядом с ним пристроил свою лавочку мясник — все в точности как в Риме, и от этого сходства Валерии стало немного спокойнее. В воздухе стоял запах горящего угля и лампового масла, только что выпеченных лепешек и печенных в золе угрей, зловоние дубящихся кож и мокрого дерева. Статуи покойных императоров и военачальников потемнели от вечного дождя, маленькие статуэтки богов прятались в нишах, словно пытаясь укрыться от разгула стихий, а над дверями домов горделиво поднимали голову прибитые на счастье бесчисленные фаллосы. Только облупившаяся штукатурка да торчавшие между камнями тут и там островки зеленой травы намекали на то, о чем давно уже открыто судачили в Риме — что Лондиниум устал и начинает потихоньку пожирать сам себя. Торговля замирала, купцы один за другим перебирались в Галлию.

— А город оказался гораздо больше, чем я ожидала, — непринужденно заявила Валерия. Она высунулась в окно, опершись о плечо Клодия, чтобы не вывалиться из носилок. И довольно усмехнулась, почувствовав, как он вздрогнул, когда ее рука легла ему на плечо. — И гораздо величественнее.

— Британия только выгадала от всех этих бесконечных войн на континенте, — проговорил он. — Чужая беда не затронула их, но зато сюда рекой хлынули деньги. А теперь…

— Если бы они на эти самые деньги купили бы себе хоть немного солнца, жить тут было бы куда приятнее, — мечтательно протянула Валерия.

— Если бы дело было только в солнце, — скривился Клодий. — Ну да это ненадолго — вот увидишь, Марк быстро восстановит свою репутацию, получит новое назначение, и вы уедете отсюда.

— И ты тоже.

— Да уж, можешь не сомневаться, я не позволю жирной грязи Британии запачкать мою карьеру. А потом мы все вместе вернемся в Рим и купим себе дома на Палладиуме!

— И будем вспоминать свои приключения в стране кельтов!

Между тем они оказались на площади перед губернаторским дворцом. Колонны из привезенного мрамора поддерживали широкий портик, под которым толпились солдаты, просители и гонцы со всех концов Британии. Окованные железом массивные дубовые ворота были приоткрыты, возле них стояли на часах легионеры, а сквозь распахнутые створки были видны сад и двери во Дворец. Горевшие светильники немного разгоняли клубившийся повсюду унылый серый туман. Носилки Валерии остановились у ворот.

Гальбу встретил слуга. Они о чем-то поговорили, и Гальба вернулся.

— Слуги уверяют, что их никто не предупреждал о вашем приезде, — объяснил он. — Я обо всем распорядился, но придется немного подождать.

Теперь, когда все волнения, вызванные их неожиданным появлением, остались позади, грубоватый на вид трибун успокоился и, как отметила про себя Валерия, старался всячески им угодить. Боевой офицер, он явно чувствовал себя увереннее на границе, но тем не менее изо всех сил пытался вести себя как учтивый и радушный хозяин. Что ж, решила она, тогда она тоже постарается быть вежливой.

— Надеюсь, вы пообедаете с нами, трибун? — улыбнулась она.

— Я солдат, госпожа.

— Который скорее всего проголодался куда сильнее, чем путешествовавшая в носилках дама.

— Я привык есть вместе со своими людьми. Так что обедайте без меня, а я вернусь позже, чтобы убедиться, что вам ничто не грозит.

— В этом нет необходимости, — надулся Клодий.

Гальба пропустил его слова мимо ушей.

— Вам стоит как следует выспаться.

— О боги, чего бы я сейчас не отдала за горячую ванну!

— Что ж, пойду убедиться, что вода уже греется, — пробормотал он и снова ринулся в дом. Валерия смотрела, как он, сунув свой жезл под мышку, вихрем взлетел по ступенькам — медали на груди мелодично брякали, зычный голос разносился по всему дому, четкие приказы сыпались один за другим, широченные плечи едва не снесли притолоку двери. Люди испуганно шарахались от него и разлетались в стороны, словно осенние листья.

— А он ничего, достаточно обходительный — для провинциала, конечно, — проговорил Клодий.

— Знаешь, я рада, что Марк его послал. Ты при нем тоже чувствуешь себя в безопасности?

Клодий окинул взглядом остальных римских солдат, терпеливо стоявших под дождем, держа под уздцы своих лошадей, и пожал плечами:

— Жизнь на окраинах империи никогда не была безопасной. Стоит мне только взглянуть на него, как я тут же вспоминаю об этом.

— Просто начало у нас вышло не слишком удачным, вот и все. Брр, ну и холод! Давай-ка выбираться отсюда. — Валерия, сморщив носик, вылезла из носилок и в сопровождении Клодия поднялась на крыльцо.

В портике стояла промозглая сырость. Было зябко и многолюдно. Здесь толкались не только закутанные в плащи чиновники и представители городских властей — куда больше было уличных торговцев и разносчиков, превративших портик губернаторского дворца в некое подобие рыночной площади. Кто-то торговал съестными припасами, остальные на разные лады предлагали украшения и шерстяные ткани, повсюду громоздились горы покрытых эмалью или глазурью горшков, рядом с которыми сидели горшечники. «Лондиниум», — красовалось на каждом из них. Валерия с интересом разглядывала их. Клодий неотступно, как тень, следовал за ней по пятам.

— Какие они странные и оригинальные! Просто руки чешутся купить хоть один!

— У них тоже руки чешутся — продать хоть один! Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Да, да, госпожа, очень красивые горшки! — певуче уговаривал их торговец.

— У нас и без того довольно вещей, — вмешался Клодий. — И горшков тоже хватает. Купишь такой горшок на обратном пути, когда будешь возвращаться в Рим.

Валерия выбрала вазу.

— Нет, я хочу сейчас. Что-то, что будет напоминать мне о Лондиниуме.

— Люди обычно называют это «что-то» памятью, и она-то как раз ничего не весит.

— Вздор! Можешь считать, что эта ваза станет хранилищем моих воспоминаний, вот и все. — Валерия швырнула торговцу мелкую монету. — Это для моего приданого.

Торговец расплылся в улыбке:

— Фест польщен, что вы остановили свой выбор на нем, госпожа.

Валерия, сунув вазу в руки Клодию, принялась разглядывать чашки.

— Дорогу, дорогу благородной и щедрой госпоже! — Скрипучий голос, доносившийся откуда-то из сумрака в тени колонн портика, раздался так неожиданно, что оба вздрогнули. — Девушке, имя которой Любопытство!

Римляне обернулись. Прислонившись спиной к колонне, едва видная в царившем тут полусумраке, на свернутом в несколько раз драном одеяле сидела старая карга. Седые космы клочьями свешивались на сморщенное, как печеное яблоко, лицо, высохшее тело было закутано в плащ. Перед ней были рассыпаны кости. Гадалка!

— Да, — прокаркала старуха. — Я вижу женщину, ступившую на край своей жизни!

Торговец горшками раздраженно отмахнулся от старухи.

— Ты можешь услышать звон монет, Мебда, но очень сомневаюсь, что ты способна рассмотреть прошлое у себя под носом, — и ты отлично это знаешь, старая ведьма!

Старуха злобно ощерилась в сторону своего обидчика.

— Зато я отлично вижу, что жиром ты обрастаешь куда быстрее, чем мозгами, Фест, — прошипела она. — Обобрал бедную девушку! И не стыдно тебе? Не принесут тебе добра ее деньги! А еще я вижу, — продолжала она, снова повернувшись к онемевшей Валерии, — юную красавицу римлянку, которую впереди ждет свадьба… и которая сгорает желанием узнать ожидающую ее судьбу. — Один глаз старухи, затянутый бельмом, был мутно-белым, точно мрамор колонны, у которой она сидела. Мебда взяла в руки каменный диск размером не больше обычного яблока и устремила затуманенный взгляд в отверстие в самой его середине. — Хочешь узнать свое будущее, красавица невеста? Всего один серебряный грош.

— Серебряную монету за то, чтобы одним глазком заглянуть в будущее, да еще твоим слепым глазом, старуха? — фыркнул Клодий. — Слишком жирно!

— Может быть, трибун, может быть. Что до тебя, то твое собственное будущее, возможно, настолько куцее, что не стоит и медного гроша. А вот госпожа, думаю, не пожалеет для бедной женщины серебра. — Старуха протянула костлявую, похожую на птичью лапу, руку. — Иди сюда. Узнай свою судьбу.

— Что это за странный камень у тебя в руке? — полюбопытствовала Валерия.

— Это Кик-Стейн. Камень, который видит. Их привозят с севера, куда ты скоро поедешь. Благодаря ему я смогу увидеть ожидающее тебя будущее.

— Не слишком ли много она просит за свое предсказание? — продолжал ворчать Клодий.

— Нет. Только послушай, как много ей уже известно обо мне!

— Из городских сплетен! — фыркнул Клодий. — Слава бежит впереди человека, ты сама отлично это знаешь!

— Но я хочу услышать, что меня ждет, — заупрямилась Валерия. Вытащив из кошелька серебряную монетку, она вложила ее в скрюченные пальцы старухи. — Скажи, буду ли я счастлива?

Мебда поднесла камень к глазам.

— О да! И несчастлива тоже.

Клодий застонал.

— Такое можно сказать любому человеку!

Валерия пропустила его слова мимо ушей.

— Расскажи мне что-нибудь еще, провидица.

— Я вижу, как горят факелы, освещающие дорогу юной невесте. Я вижу священную гробницу, но она пуста! Я вижу великую битву…

— Клянусь богами, что за чушь! Старуха совсем выжила из ума!

— А я найду любовь?

— А… — Старая карга задумчиво пожевала губами и принялась вертеть перед глазами камень. — Конечно, госпожа! Тебя ждет великая любовь! Любовь, которая бывает только раз в столетие, всепоглощающая любовь… любовь, которая пожирает человека, словно огонь… — Но улыбка внезапно слетела с ее лица. На лице старухи появилось озадаченное выражение. И вдруг она нахмурилась.

— С моим Марком?

Рука старухи внезапно затряслась мелкой дрожью, словно она изо всех сил пыталась удержать камень. Вдруг пальцы ее разжались, она поспешно отдернула руку, точно обжегшись, подняла глаза к небу и заплакала. Закрыв рукой свой слепой глаз, старуха в ужасе смотрела куда-то вверх, и по морщинистому лицу ее струились слезы.

— Что с тобой? Что ты увидела? Это касается моего будущего мужа?

— Мой глаз! — Старуха вытянула вперед дрожащую руку. — Вот! Забери обратно свое серебро!

— Но в чем дело?!

— Мой глаз!

— Что ты увидела?

Мебда затрясла головой, словно пытаясь избавиться от какого-то видения. Просыпавшиеся монетки со звоном запрыгали по камням. Потом подняла на Валерию глаза, и лицо ее стало печальным.

— Бойся того, кому доверяешь, — прокаркала она. — И верь тому, кого боишься.

Глава 8

По своему долгому опыту знаю, что чуть только разговор заходит о чем-то таинственном и непостижимом, как у людей моментально развязывается язык. Попросите их дать вам хороший рецепт лепешек или спросите совета, как быстрее взобраться на борт судна, и они тут же начнут сомневаться, ломать себе голову и так далее. Попытайтесь расспросить их о том, как, по их мнению, лучше вести себя с равными, или о том, как протекала их жизнь, как двигалась в гору карьера, и они станут заикаться и судорожно искать подходящие к случаю слова. Но спросите их о том, что скрывает завеса тайны: о замыслах богов или о том, что ждет нас после смерти, о том, что скрывается в самых тайных уголках сердца влюбленного, или о страшных чудовищах, что водятся на краю света, и они примутся взахлеб рассказывать вам о том, чего не может знать ни одна живая душа, и при этом с такой непоколебимой уверенностью, что упаси вас Бог усомниться хоть в едином слове! То же самое относится и к предсказаниям будущего. Я сам свидетель, сколько раз совершенно невероятные заявления относительно событий, которые еще только ждут нас в будущем, выслушивались с благоговением и без тени каких-либо сомнений. А стук костей какого-то безумного предсказателя или невнятное бормотание жреца, случалось, переворачивали с ног на голову целые империи.

Я поинтересовался у Савии, действительно ли Валерия приняла так близко к сердцу предсказание гадалки.

— Моя госпожа призналась, что всю ночь не могла уснуть.

— Из-за того, что ей нагадали?

— Из-за всего вместе. Усталость после долгого путешествия и волнения, такие естественные для девушки перед свадьбой, — все это тоже, конечно, сыграло свою роль. Вдобавок она страшно перепугалась, когда на нас напали эти оборванцы на пристани. А тут еще предсказание гадалки. Хоть мы и твердили, что все это вздор, она, похоже, поверила. Да еще этот дворец… странное место! Половина комнат была заперта, а вторая половина, поскольку губернатор был в отъезде, вообще казалась нежилой. Светильников мало, повсюду темень и еще эти тени… Мы лежали в чужих кроватях, не в силах уснуть, и прислушивались… знаете, какие странные звуки иной раз слышатся в новом доме? Я сама глаз не могла сомкнуть — все лежала и слушала, как холодный дождь монотонно барабанит по крыше. Так и не дождавшись рассвета, я встала, когда за окном еще только начинало сереть, и пошла к Валерии, чтобы помочь ей причесаться и принять ванну. Но то, что я увидела там, заставило меня окончательно потерять голову.

— Ты имеешь в виду — в комнате Валерии?

— Нет, снаружи. Только представь себе, господин, — Кассий, телохранитель Валерии, куда-то исчез, а возле дверей ее комнаты, прямо на полу, спал этот старый, весь в шрамах, солдат!

— Гальба?! Но постой! Мне казалось, ты говорила, он вернулся к своим людям.

— Да, он поел с ними и вернулся. Мы даже не заметили, как он убрал от дверей комнаты Валерии ее телохранителя. Гальба заявил, что с этого дня он сам отвечает за ее безопасность — таков, мол, приказ его командира, Марка Флавия. И что он полностью согласен с ним, поскольку и сам, дескать, не слишком доверяет гладиаторам.

— И Кассий безропотно снес такое оскорбление?

— Он давно к этому привык. Солдаты не питают особого уважения к тем, кто сражается не на войне, а на арене цирка, — возможно, просто завидуют их мастерству. Ну, как бы там ни было, по приказу Гальбы раб провел ночь в какой-то нише, а сам Гальба — на полу перед дверью комнаты моей госпожи. Довольно странное место, в особенности для старшего трибуна.

— И Валерия, выходит, даже не знала, что он там?

— Нет. Пока я ей не рассказала.

— Полагаю, ей это было неприятно?

— Напротив, я бы сказала даже, что это ей польстило. Ведь во многих отношениях Валерия до сих пор оставалась ребенком.

— А где провел ночь Клодий?

— В соседних покоях. Утром Гальба приветствовал его ехидным вопросом — мол, достаточно ли мягким оказалось его ложе? Эти двое, уж не знаю, по какой причине, с первой минуты не переваривали друг друга. Между ними будто кошка пробежала. Клодий, вспыхнув, бросил, что вполне способен спать на жесткой земле, как и сам старший трибун. На что Гальба ответил, что это, мол, обычная похвальба и что они, дескать, легко смогут это проверить. После чего Клодий, разозлившись, напомнил ему о том, что это, мол, его прямая обязанность — заботиться о безопасности Валерии. А Гальба в ответ объявил, что не нуждается в нравоучениях, особенно от солдата, у которого, дескать, еще молоко на губах не обсохло. Ну а Клодий, выйдя из себя, бросил, что иных стариков, которые уже выжили из ума, неплохо было бы заменить кем помоложе. — Она сокрушенно покачала головой. — Не дело это — ругаться с самого начала.

— А что ты сама думаешь об этом Гальбе?

— Мне он не слишком пришелся по вкусу. Сразу попытался стать со всеми на дружескую ногу, но ведь это право сначала нужно заслужить.

Я кивнул, успев уже убедиться, что почти все без исключения рабы весьма ревниво относятся к любой фамильярности со стороны постороннего человека. Потом попытался понять, чем руководствовался старший трибун. Чего он добивался? Подружиться с юной невестой? Унизить Клодия? Выставить на посмешище ненавистного ему Марка Флавия? Или девушке действительно угрожала опасность, и он старался ее защитить?

— Нелегкая у него была ночь.

— Я постаралась поскорее перевести разговор на другое. Сначала уложила ей волосы, потом принесла краски и наложила ей на лицо немного румян, после чего принесли завтрак и мы наконец отведали знаменитый бриттский «поридж». Каша как каша, но кухонный раб уверял, что от сырости, мол, лучшего средства нет. После завтрака мы долго разговаривали, и Валерия поделилась со мной всеми надеждами и страхами, которыми томится любая женщина перед свадьбой. Пока мы не ступили на землю Британии, этот брак казался чем-то таким далеким… почти нереальным. Но теперь все изменилось. Несколько дней — и Валерия станет замужней женщиной. Кто может знать, каким на самом деле окажется Марк? Ведь моя госпожа оставалась девственницей. А в наши дни куда больше женщин погибают в родовых муках, чем мужчин — от лезвия меча. Замужество для женщины то же сражение.

— Стало быть, ты попыталась ее успокоить?

— Я просто объяснила, что ей предстоит.

— Вот как? Но ведь сама-то ведь ты никогда не была замужем?

— Нет, не была. Но я познала больше мужчин, чем любая замужняя женщина, по собственной воле и вопреки ей, и в мягкой постели, и на соломе, и успела уже понять, как отличить, где любовь, а где ложь. Поначалу все мужчины вселяют страх, зато потом иной раз кажутся даже забавными. Как и положено настоящей благородной даме, моя госпожа отдастся своему супругу лишь в полной темноте и только под крышей собственного дома. А я… что ж, за мою долгую жизнь мне довелось отдаваться мужчинам в самых разных местах и в самых разных позах. И они, эти мужчины, тоже были разные — одни красивые и сильные, точно племенные жеребцы, а другие — уродливые и смешные, будто псы.

Грубая лесть, сообразил я, еще одна попытка пустить в ход женские уловки и вскружить мне голову. Пустая затея — учитывая мой опыт, она была заранее обречена на неудачу. И все-таки я беспокойно поерзал.

— Она охотно слушала твои объяснения? — Сказать по правде, эта потрясающая откровенность, с которой женщины могут обсуждать некоторые вещи, всегда восхищала меня.

— Я объяснила ей, как можно в некоторых случаях помочь себе пальцами. И маслом тоже. Как оливковое масло может смягчить трение, и как пользоваться уксусом, чтобы предотвратить беременность. Валерия слушала меня с жадным интересом. Я также не упустила случая подчеркнуть, как важно чаще бывать на людях, демонстрируя нежную привязанность к мужу — вне зависимости от того, как складываются отношения на самом деле.

Ну конечно. Римляне обычно прощают даже неверность, если у замужней женщины хватает ловкости и ума не выставлять ее напоказ и вести себя с достоинством, на людях неизменно демонстрируя покорность мужу. А достоинство, с точки зрения любого римлянина, — это то, что о тебе думают другие. Но самое главное — это честь.

— Стало быть, ты объяснила ей, как следует держать себя на людях?

— Естественно. Ни единого поцелуя. Ни единого объятия. Целомудрие, достоинство и покорность.

— И она приняла это без возражений?

— А когда она хоть что-то принимала без возражений? — хмыкнула Савия. — Сказала, что в супруге рассчитывает найти друга, а не повелителя. Тогда я привела ей в пример слова одного философа: «Мужчины повелевают своими женами. Мы, римляне, повелеваем этими мужчинами. А наши женщины правят нами». Потом я напомнила ей, что моральные устои должны быть незыблемы. Ведь мужчина, слишком влюбленный в собственную жену, слаб, господин.

Все это, конечно, правда. Достаточно вспомнить Антония — ведь легионы, кумиром которых он был, отвернулись от него, а почему? Из-за его безумной любви к Клеопатре. Нет, любить не запрещено, не рекомендуется лишь слишком явно демонстрировать эту любовь на людях.

— И это ее утихомирило?

— Хорошо бы, кабы так. — Видно было, что Савия прямо-таки наслаждается моими вопросами. Что ж, мой богатый опыт и тут сослужил мне службу, все женщины, что рабыни, что гордые патрицианки, просто обожают быть в центре внимания. Все они не только весьма самоуверенны, но и невероятно тщеславны.

— Все уже было готово к отъезду в Лондиниум?

— Валерия не переставала волноваться. Сочетаться браком в мае — дурная примета, а девушка была слишком нетерпелива, чтобы дожидаться, когда наступит более благоприятный июнь, поэтому она очень надеялась, что успеет выйти замуж еще в апреле. Впрочем, и Марк тоже, судя по тому, что Гальбе было приказано поторопиться с отъездом и не мешкать в пути.

— Какое впечатление произвел на вас старший трибун?

По губам Савии скользнула улыбка — улыбка истинной уроженки Рима.

— Гордый, но не в меру шумный, что в общем-то достаточно обычно для провинциала. Поскольку я не патрицианка, а всего лишь служанка, то, думаю, могу судить о нем более объективно, чем мои хозяева. Он явно наслаждался нашей тревогой и неловкостью. Это возвышало его, позволяло чувствовать себя на равных.

— Похоже, ты ему не доверяешь.

— Не совсем так. Гальба явно был опытным солдатом, прямым и честным. Он откровенно объяснил, что сопровождать нас послали именно его по одной простой причине — Марк, мол, хотел иметь время освоиться в гарнизоне, не находясь при этом в тени Гальбы, который командовал им до него. А он, дескать, не возражал, поскольку ему тоже хотелось иметь возможность познакомиться поближе с женой его нового командира.

— И ты ему поверила?

— Почему нет? Возможно, он пытался обратить ситуацию себе на пользу.

— А как Клодий принял то, что Гальба фактически стал его начальником?

— Клодий чувствовал свое превосходство над этим грубым фракийцем — разумеется, во всем, кроме воинского ранга, а фракиец, в свою очередь, чувствовал, что превосходит римлянина во всем, кроме того, что дается по праву рождения.

— Не слишком хорошее начало.

— Ну не мог же Гальба выказывать свое недовольство перед Валерией, верно? Вот он и перенес неприязнь на Клодия.

— Итак, вы двинулись на север.

— Нет. Сначала мы выехали из города. Валерию несли в носилках.

Ну конечно. Ведь в Лондиниуме, так же как и в Риме, запрещено ездить верхом. Слишком много навоза и постоянные несчастные случаи.

— И какой был эскорт?

— Восемь кавалеристов. Клодий объяснил нам, что это контуберния, иначе говоря, отряд солдат, который может разместиться в одной палатке. На то время, что мы были в городе, они ночевали в местной казарме, в северо-западной части города, а потом ожидали нашего появления в цирке. Клибурний, богатый торговец, получил высокую должность, на которой куда удобнее воровать, чем на прежней, вот он и решил потешить своих приверженцев, устроив для них игры.

Я решил пропустить ее циничное замечание мимо ушей. В конце концов, коррупция, пустившая корни среди римских властей, давным-давно стала уже притчей во языцех. Воровство и взяточничество неистребимы, поскольку такова уж человеческая натура, и они начинают принимать угрожающие размеры. А вероломство бриттов уже успело войти в поговорку, так же как хитрость и коварство египтян и надменность греков. К тому же любой выбранный на высокую должность просто обязан был позаботиться о шайке своих прихлебателей. И все же на самом деле Лондиниум не так плох, как о нем говорят. Улицы его прямее и шире, чем в Риме, да и перенаселенности такой нет. Из городских фонтанов широкой водой бьет вода, которую может беспрепятственно брать кто угодно — в отличие от столицы нашей империи, где многочисленные банды взяли в свои руки контроль над подачей воды в город. А сточные канавы здесь настолько широки и промываются так обильно, что вони от мусора и нечистот практически не чувствуется. Правда, двери в бани закрыты — впрочем, скорее всего в здешнем климате это единственный способ сохранить тепло.

— Всем солдатам до смерти хотелось увидеть на арене Криспа, — продолжала Савия, — и еще посмотреть состязания колесниц, которые должны были состояться снаружи. Но поскольку дата свадьбы была уже намечена, для этого совершенно не оставалось времени. И Гальба, поразмыслив, велел солдатам ждать его возле цирка — это давало его людям пусть крохотный, но все-таки шанс полюбоваться диковинными зверями и увидеть колесницы. А заодно привело к неприятностям со слоном.

— Со слоном? — удивился я.

— Мы уже чуть ли не за полмили слышали, как он трубит. Клибурний велел своим рабам дразнить его, разъяренный слон ревел, и рев его напоминал жителям Лондиниума о состязаниях. Слон был прикован к столбу цепью, а люди Гальбы забавы ради дергали эту цепь да еще вдобавок тыкали несчастного зверя остриями своих копий. Валерия, всегда питавшая слабость к животным, выпрыгнула из носилок и потребовала, чтобы они немедленно прекратили. И тут слон бросился на нее.

Я поднял бровь.

— Каким-то непонятным образом ему удалось высвободиться, и Валерия, припертая к стене, очутилась в ловушке. Мы, конечно, перепугались, но в следующее мгновение рядом с ней оказался Гальба. В руке у него был факел, и он бросился вперед, закрыв собой Валерию.

— Мне как-то раз довелось видеть, как разъяренный слон убил человека, — пробормотал я, вспомнив один жуткий случай и неистовство, в которое впал слон. Никто и глазом не успел моргнуть, как его несчастная жертва превратилась в какое-то кровавое месиво. — Твоя госпожа поступила весьма опрометчиво.

— Просто у нее доброе сердце.

— А этот Гальба оказался храбрецом.

— Мне тоже так показалось.

— Показалось?

— Ну, потом у Клодия возникли некоторые подозрения. Например, почему это слон вырвался на свободу как раз в этот момент? Откуда у Гальбы под рукой оказался факел? Очень кстати, ты не находишь? Тогда мы просто отмахнулись, решив, что им движет обычная ревность, но теперь, оглядываясь назад…

— Валерия не пострадала?

— Нет. Перепугалась до смерти, но была спасена — дважды на протяжении двух дней. Не сомневаюсь, что она нашла это приключение чрезвычайно волнующим. Видел бы ты ее тогда — глаза огромные, как плошки, щеки горят огнем, одна прядь выбилась из прически и упала на плечо…

— Весьма соблазнительное зрелище!

— Я бы сказала, даже слишком, — с кислым видом вздохнула Савия. — Гальба бубнил, что у нас нет времени ходить по циркам, даже напомнил солдатам, что Марку, мол, не слишком понравится, узнай он, что его люди глазели на состязания колесниц, пока сам он глаза проглядел, поджидая свою невесту. Один из солдат, Тит, хмыкнул, что он, мол, понимает своего командира. Солдаты загоготали, а я покраснела до ушей. Эти солдафонские шутки просто недопустимы, а уж в присутствии женщин…

— А что Валерия?

— Видишь ли, господин, грубоватое прямодушие этих солдат столь резко отличалось от сальных шуток, которые свойственны римлянам, что она не обиделась. Мне показалось, она сочла это чем-то экзотическим.

— Итак, вы все-таки выехали из города?

— Не сразу. Клодий поднял шум вокруг религии.

— Религии?

— Клодию пришло в голову доказать, что он, мол, тоже солдат — такой же, как они. Мы как раз проезжали мимо храма Митры, закрытого по приказу императора, и кое-кто из солдат принялся ворчать, что это, дескать, богохульство, направленное против бога — защитника солдат. И тогда Клодий громко осведомился у меня, почему последователи Христа никогда не ходят в бани.

— Но почему у тебя?

— Клодию было известно, что я не стесняюсь говорить о вере, которую исповедую. И он знал, что сама я часто принимаю ванну. Но он предпочел притвориться, что не знает, что общественные бани превратились в вертепы, где правит разврат и процветают политические интриги. Он принялся разглагольствовать о том, что, мол, от христианских священников исходит нестерпимое зловоние и это, дескать, всем известно, — но ведь это же чушь, сказала я, просто они не обращают внимания на суету этого мира, потому как живут надеждой на лучшую жизнь, что ждет их после смерти. Тут вмешался Гальба — он напомнил Клодию, что после смерти Юлиана и с приходом Валентиниана[10] христианство превратилось в государственную религию, что позволило Клодию возразить, что Константин-де принял христианство исключительно ради того, чтобы прибрать к рукам золото, хранившееся в языческих храмах и…

— Юпитер-громовержец! Сколько событий, а ведь вы еще даже не выбрались за пределы города! Терпеть не могу разговоры о религии — самая опасная тема, чреватая вечными осложнениями. Император Юлиан сделал попытку вернуть народ к старым богам, но Валентиниан в отличие от него хорошо понимал немалые преимущества, которые несла с собой новая религия. Здесь, в Британии, христиане до сих пор составляли воинствующее меньшинство, но решение принять христианство давало мощный толчок карьере. Беда в том, что и защитники, и противники этой религии сходились в одном — всех их отличала религиозная нетерпимость.

— Но Клодий, которым двигала ревность, все никак не мог угомониться. Он назвал Христа богом нищих и рабов, жалким ничтожеством, который искал мира и в результате окончил свои дни на кресте. Он назвал христиан тиранами, желающими положить конец свободе вероисповедания. Рабы, которые несли носилки, онемели от такого оскорбления. Возмутившись, они так резко остановились, что едва не вывалили мою госпожу на землю, и, если честно, думаю, это было проделано намеренно. Все они были христиане и чувствовали себя оскорбленными, особенно некоторые.

— А этот Клодий, похоже, изрядный осел.

— Нет, он просто молод. И очень горд, что, в общем, одно и то же.

— А Валерия по-прежнему хранит верность старым богам?

— Она колеблется. Родители почитают прежних богов, я же приняла христианство. Обычно она возносит молитвы Минерве и Флоре, иногда же — Иисусу, хотя я предупредила ее, что Христос не терпит рядом с собой других богов.

— И что на это ответил Гальба?

— Приказал всем заткнуться. Сказал, что из-за этих споров на религиозные темы вечно одни неприятности. Что же до вопроса о вере, то сам он, дескать, не помнит случая, чтобы какой-нибудь бог дал себе труд прямо высказаться на этот счет. И что есть благо — это, мол, еще вопрос, добавил он, поскольку дюжина разных людей дают на этот вопрос дюжину разных ответов. Кстати, это ведь еще Цицерон спросил, может ли статься, чтобы всем павшим при Каннах[11] была изначально предначертана одна и та же судьба. И вот тогда Клодий поинтересовался у старшего трибуна, в какого бога верит он сам.

— И что он ответил?

— Да, мол, в бога по имени Спата. Так называется меч, которым вооружены римские кавалеристы.

Я не выдержал и рассмеялся. Этот человек… как его? Гальба… похоже, только у него во всей этой компании еще оставалась крупица здравого смысла! Савия с обиженным видом поджала губы — видимо, ее оскорбило, что я нахожу такое невероятное кощунство забавным. Впрочем, я нисколько не удивился. Именно из-за этого христиане пользуются всеобщей неприязнью — весь этот сброд начисто лишен чувства юмора и решительно отказывается видеть в своей религии что-то смешное. Любое насмешливое слово заставляет их просто синеть от злости.

— И что случилось потом?

— Мы подъехали к городским воротам. Там ожидали лошади для нас и повозка с мулами — для приданого Валерии. Гальба, правда, предложил обычную деревянную повозку, в которую легко поставить сиденье со спинкой, на котором можно даже лежать, но Валерия настояла на более быстрой колеснице, хотя это означало, что весь путь ей придется проделать сидя. Мы с интересом смотрели, как люди Гальбы в полном боевом вооружении рассаживаются верхом — взявшись одной рукой за луку седла, а другой придерживая тяжелое копье, чтобы не напугать лошадь, они вихрем один за другим взлетали в седло. Дивное зрелище! У Валерии разгорелись глаза, и она потребовала, чтобы ей тоже дали лошадь, потому как ей-де унизительно трястись в повозке. Гальба ехидно поинтересовался, уж не относится ли она к лошадям с той же нежностью, что и к слонам. Тогда Валерия, оскорбившись, бросила в ответ, что мужчины, мол, появляются на свет при многих достоинствах, однако без штанов, а натянуть их на себя может, мол, любой дурак, не важно, мужчина он или женщина. Гальба расхохотался, однако я была непреклонна. Тогда Клодий, взяв Валерию за руку, решительно усадил ее в повозку. Может, он и глуп, — фыркнула Савия, — однако понимает, что прилично молодой девушке! Гладиатор Кассий взял вожжи, я уселась рядом с ним, а Валерия со всеми удобствами устроилась позади нас на мягком сиденье, среди коробок со своим приданым. Нам предстояло ехать две недели, останавливаясь на ночлег на виллах и в поместьях, первое из которых принадлежало Квинту Максу…

— Я собираюсь поговорить с ним после тебя. И с этим солдатом Титом. Они оба ждут, когда я расспрошу тебя.

Савия вскинула на меня глаза.

— Прошу тебя, господин, я ведь ответила на все твои вопросы. Надеюсь, у тебя доброе сердце и ты сжалишься надо мной!

— И что?

— Прикажи, чтобы меня выпустили из тюрьмы!

— Что ж, я поговорю с комендантом, попрошу, чтобы тебя перевели куда-нибудь, где от тебя будет польза. Но пока я не могу принять решение относительно твоей дальнейшей судьбы. Мне придется опросить еще множество людей.

Она посмотрела на меня — взгляд у нее был пустой и равнодушный, словно потухший.

— Когда ты закончишь задавать вопросы, то сам поймешь, что я нужна тебе.

Я решил, что это новая попытка меня соблазнить, и ошибся.

— В постели?

— Нет. В том лесу, где исчезла Валерия. Ведь тебе наверняка придется побывать там.

Глава 9

Вилла Квинта Макса, первое из поместий, где Валерия со своими сопровождающими должна была остановиться на ночлег во время поездки по Британии, находилась в трех днях езды к северу от Лондиниума. Дорога, по которой они двигались, выглядела чисто римской — прямая, как стрела, она тянулась через долину до самого подножия холмов, рассекая надвое древние межи, некогда отделявшие один участок от другого, а по обе стороны ее петляли речки с перекинутыми через них мостками, за которыми до самого горизонта тянулись нескончаемые болота и лесистые овраги. У самого Лондиниума дорога была еще в отличном состоянии. Видимо, за ней постоянно ухаживали — между тяжелыми плитами был аккуратно насыпан гравий, а чудовищной величины опоры, мимо которых они проезжали, гулко грохотали, точно барабаны. Местность вдоль дороги на расстояние полета стрелы была очищена от леса, чтобы обезопасить путешественников от неожиданного нападения, повсюду зеленела свежая трава, и всадники, заботясь о копытах своих неподкованных лошадей, предпочитали скакать вдоль нее, а не по каменным плитам дороги. Но чем дальше Валерия со своим эскортом удалялись от Лондиниума, тем хуже становилась дорога. Выщербленные камни и плиты никто не позаботился заменить, между ними зияли щели, гравий куда-то бесследно исчез, и густая пыль, поднимаясь кверху, толстым слоем покрывала плечи путешественников. Многие каменные плиты растрескались от времени и бесконечных ночных заморозков.

«Деньги», — лаконично бросил Гальба, когда удивленная Валерия поинтересовалась, почему повозку то и дело бросает в разные стороны. На ремонт дорог постоянно не хватает денег.

Можно было бы подумать, что они где-то неподалеку от Рима, если бы не стены, отмечавшие границы ферм бриттов. В отличие от прямой, как стрела, дороги, проложенной римлянами, они точно следовали изгибам и возвышениям местности, причудливой паутиной покрывая долину, по которой они двигались. С высоты птичьего полета это, наверное, выглядело как пчелиные соты, разрезанные Римской дорогой, словно острым лезвием ножа.

Их кортеж, который с легкой натяжкой мог бы именоваться свадебным, окруженный кавалерийским эскортом, обладал официальными полномочиями и в качестве такового имел преимущество перед всеми, кроме воинских отрядов и имперских гонцов. Обычные путешественники, разносчики, торговцы шерстью, погонщики скота, странствующие пилигримы и повозки с сеном послушно уступали им дорогу, съезжая на обочину, когда мимо проезжала Валерия в сопровождении своей охраны. Множество глаз с любопытством провожали взглядом женщину, окруженную отрядом вооруженных кавалеристов. Ярко-голубой балдахин защищал ее от дождя и солнца, а багряный плащ с капюшоном изящными складками лежал на плечах, оставляя открытым лицо. Валерия старалась держаться прямо, расправив плечи, темные волосы ее на фоне плаща казались особенно блестящими, глаза сияли, как звезды, она храбро улыбалась, а грациозную, округлую фигурку не могли скрыть ни тончайший лен, которым издавна славился Египет, ни привезенные из Азии шелка, ни вышитые ткани, которые можно было купить только в Риме. «Сенаторская дочь», — шелестело вокруг, когда она проезжала мимо. Люди глазели на нее, открыв рот. Да и неудивительно — тут, в Британии, она была такой же экзотикой, как слон или жираф. Зато петрианцы взирали на нее с благоговением, почти как на королеву. Благосклонно улыбаясь, Валерия незаметно разглядывала этих людей, пока они с любопытством таращились на нее, мысленно пытаясь представить себе их тихую, неизвестную ей жизнь. Неужто они завидуют ей?

Валерия изнемогала от желания поскорее добраться до гостеприимной виллы Квинта Макса. Ей уже немало было известно о жизни и привычках провинциальных аристократов, и она почти не сомневалась, что там ее встретят с распростертыми объятиями — не столько как будущую супругу префекта, сколько как сенаторскую дочь — подобное знакомство должно было немало укрепить престиж хозяина дома. Наверняка в честь ее прибытия устроят пир, а хозяин станет из кожи лезть вон, чтобы принять ее как можно лучше. И неудивительно, ведь если империя еще держалась, то лишь благодаря десяти тысячам разбросанных по ее территории союзников. А их собственное благополучие, в свою очередь, зиждилось на влиянии семьи, друзей, верности приспешников, и все они нетерпеливо дожидались милостей от Рима. Каждое такое приглашение скрупулезно оценивалось, а каждый прием являлся не столько актом гостеприимства, сколько тщательно рассчитанным политическим ходом.

Молчавший всю дорогу Гальба повернул на север. Он проделал это, даже не оглянувшись на остальных, видимо, ему и в голову не приходило, что у кого-то из его спутников могут возникнуть возражения. Конем он управлял так, словно родился в седле, многочисленные кольца, висевшие у него на поясе, мелодично позвякивали. Но хотя его право решать было принято всеми безоговорочно, настроение его от этого почему-то не улучшилось. Он отвечал, когда к нему обращались, но все остальное время предпочитал угрюмо молчать. Эта его привычка безумно раздражала Валерию, еще сильнее разжигая ее любопытство. Чувствовалось, что его снедает какое-то беспокойство. От этого и его мрачность, решила она. За всем этим стояла какая-то тайна.

— Мне сказали, что вы родом из Фракии, трибун. — Она решилась заговорить с ним, воспользовавшись случаем, когда Гальба, все время объезжавший их маленький караван, случайно оказался возле ее повозки.

Он бросил в ее сторону настороженный взгляд. Этого было достаточно, чтобы Валерия попыталась завязать разговор.

— Так и есть.

— Вы оказались далеко от дома.

— Нет. — Он немного помедлил, словно решил подумать, прежде чем ответить. — Теперь мой дом — Адрианов вал. Это уж, скорее, вы, госпожа, оказались далеко от дома.

Стало быть, ему она кажется чужеземкой? Как интересно!

— Расскажите мне о Фракии. Какая она?

— Я не был там уже двадцать лет.

— Но вы ведь ее не забыли. — Уже сказав это, она попыталась представить сурового трибуна ребенком, но почему-то не смогла.

— Во Фракии много травы. И пастбищ для лошадей.

— Наверное, красивая страна?

— Только очень бедная. Приграничная территория. Очень похожа на то место, куда мы с вами направляемся.

— А вы, выходит, пограничник?

— Можно сказать и так. — Теперь его взгляд был устремлен вперед, словно бы для того, чтобы она не заметила влажного блеска в его глазах и не приняла его за признак слабости или малодушия. Похоже, Гальба больше всего боится, что его сочтут малодушным, сообразила она. А может, подобно другим сильным мужчинам, он в глубине души панически боится женщин?

— Но вы ведь еще и римлянин, — приветливо продолжала она, изо всех сил стараясь втянуть его в разговор. Поняв Гальбу, решила Валерия, ей будет легче понять и Британию, эту суровую, неприветливую страну, куда ее забросила судьба. И раз уж ей предстоит тут жить, хорошо бы узнать как можно лучше образ мышления здешних жителей. Она мало знала о географии — ей обучали в основном мальчиков, но мысль о далеких странах всегда разжигала ее любопытство. Иногда, совсем еще ребенком, Валерия пряталась за драпировками в столовой в доме ее отца и жадно слушала, как его гости, перекрикивая друг друга, спорят о далеких землях, войнах и торговых союзах, упоминая названия земель, которых она и представить себе не могла. И вот теперь она видит их собственными глазами.

— Я римский солдат. Но я никогда не видел Рима.

Стало быть, и ей тоже известно нечто такое, чего не знает он.

— А хотели бы?

На один короткий миг их взгляды встретились, и Валерия могла бы поклясться, что в глазах Гальбы мелькнуло выражение голодной тоски. «Интересно, чего ему не хватает? — гадала она. — Рима? Или родины? А может, дружбы?»

— Когда-то хотел. Ну а теперь… нет, не думаю. Мне кажется, сейчас Рим бы меня разочаровал.

Валерии вдруг захотелось его подразнить.

— А я-то думала, все дороги ведут в Рим.

— Мой Рим — это граница, госпожа. А все, что меня интересует, — петрианская конница. Возможно, вам это покажется странным, но мой легион — это все, что у меня есть.

Только сейчас до нее вдруг дошло, что это значит, и острое чувство вины как ножом полоснуло ее по сердцу. Выходит, бедняга вынужден охранять ту, что невольно стала причиной его унижения! Из-за нее его понизили в должности…

— Но легионом петрианцев теперь командует мой будущий муж. Вы, должно быть, возненавидели нас… — «Останется ли он верным присяге? — мелькнуло у Валерии в голове. — Может ли Марк ему доверять?»

— Свой долг нельзя возненавидеть, госпожа. — Она почувствовала молчаливый упрек и слегка покраснела. — К тому же фортуна переменчива, знаете ли… — Трибун ударил шпорами коня и галопом поскакал вперед.

Иногда, когда они останавливались на ночлег на казенном постоялом дворе, одном из тех, что были разбросаны вдоль дороги через каждые двадцать пять миль, Валерия ловила на себе взгляд Гальбы. Но он всегда старался держаться на почтительном расстоянии. «Почему?» — гадала она. Давно успев привыкнуть к восторженным мужским взглядам, Валерия почти сразу приметила во взглядах Гальбы хорошо знакомое выражение, сказавшее ей о том, что и он тоже не остался равнодушным к ее красоте. Но было в нем еще нечто такое, чего она не понимала. Как будто суровый трибун все еще не мог разобраться в своих чувствах к ней. С апломбом, свойственным юности, Валерия нисколько не сомневалась, что умеет читать в душах мужчин, толпами увивавшихся за ней в Риме, словно в открытой книге, — она без труда разгадывала все их хитроумные планы и могла легко направить томившие их желания в нужное ей русло. Но сейчас она терялась в догадках… Валерия никак не могла понять, какие чувства испытывает к ней этот поседелый, хмурый, могучий человек. Заинтригован он, или это не более чем досада? Что на него так подействовало — ее высокое положение? Или же он наповал сражен ее юностью и красотой?

— Не обращайте внимания, госпожа, — твердил Тит. — Он у нас такой. Каждого нового человека он оценивает, как торговец свой товар, а взгляд у него — как у орла. И сам молчун, и не особо прислушивается к тому, о чем болтают другие. Не обижайтесь, ладно? Он со всеми такой, не только с вами.

— Из-за этого своего молчания он выглядит таким грозным…

— И сам это знает, — хихикнул Тит.

— А он действительно такой страшный человек, каким кажется?

— Вы заметили кольца, которые висят у него на поясе? — замявшись, бросил Тит.

Валерия улыбнулась:

— Из-за них я всегда слышу, когда он приближается. Они звенят, как маленькие колокольчики!

— Это не просто кольца, а трофеи. Каждое кольцо — это человек, которого он убил.

Улыбка слетела с лица Валерии.

— Шутишь! — Она была потрясена.

— Их ровно сорок. Так что мой вам совет: если хотите понять Гальбу, посмотрите на эти кольца.


Обычный для страны кельтов пейзаж — причудливо извивающиеся змейки тропинок и волнистые поля, — издалека смахивающий на диковинный гобелен, был настолько красив сам по себе, что налет цивилизации с ее неизбежными городами и прямыми дорогами мог только его испортить. Все вокруг утопало в свежей зелени. Пастбища, выгоны и поля чередовались с небольшими фруктовыми садами и огородами, которые сменялись зарослями молодых березок и ольхи. Склоны и вершины холмов, овраги и ущелья заросли лесом. За каменными стенами, которые они проезжали, мелькали хижины кельтов, лепившиеся друг к другу, словно пчелиные соты, овальные или прямоугольные каменные стойла для скота, из-за которых обычно выглядывали два или три круглых домика под высокими соломенными крышами. Здесь жили почтенные патриархи и матроны, их многочисленные дети и внуки, дяди, тетки, кузены, вдовы и совсем еще юные девушки, и рядом с ними ютились козы, свиньи, молочные коровы, собаки, куры, гуси и, конечно, неизбежные крысы — и весь этот суматошный мирок окутывало зловоние гниющей соломы и нечистот, к которому примешивался аромат цветов. Серые и зеленые пятна, составлявшие весь их мир, служили фоном для ярких флагов, торчавших над дверью каждого дома, и кусков ткани на крышах, весело полоскавшихся на свежем утреннем ветерке. Порой сами бритты в подражание завоевателям стремились как можно ярче украсить свои жилища — возможно, для того, чтобы унылая мрачность их собственной земли не так бросалась в глаза. Даже издалека они напоминали Валерии стайку разноцветных бабочек, присевших немного отдохнуть на зеленом лугу, и эти красные, желтые и голубые искорки заставляли ее сердце биться чаще.

Однако поселения свободных крестьян занимали всего лишь часть земли. И очень небольшую на самом деле часть. Были ли тому виной непролазная нищета, долги, болезни, бесконечные набеги или же лень и нежелание работать на покоривших их римлян, неизвестно. Как бы там ни было, но большая часть бриттов успела уже попасть в полную зависимость к крупным землевладельцам, тем самым увеличив количество рабов и оброчных крестьян. В каждом поместье, где стояли виллы римлян, число их обычно превышало сотню. Результатом всего этого стал архипелаг шедевров итальянской архитектуры, захлебнувшийся в бурном море кельтского примитивизма, — так изящно выразился Клодий.

— Меня больше всего удивляет, что, несмотря на все преимущества, которые имеет римский образ жизни, никто, по-видимому, не стремится следовать ему, — возмущался он, пока они ехали вперед. — Просто уму непостижимо! Жить бок о бок с цивилизованными людьми и даже не пытаться хоть что-то у них перенять! Никакого стремления к усовершенствованию!

С таким же успехом Клодий мог бы адресовать свое возмущение лошади, поскольку солдаты не обращали на него ни малейшего внимания. Зато Валерии было скучно, и она опрометчиво позволила ему втянуть себя в разговор.

— К какому усовершенствованию, дорогой Клодий? И как, по-твоему, какой-нибудь бедняга может к этому стремиться? Позволить, что бы и его собственное хозяйство перешло к кому-то из римлян?

— Нет, просто воспользоваться более современными удобствами. Для крыши использовать, например, черепицу вместо соломы. Сделать стеклянные окна. Обзавестись печами или жаровнями.

— А заодно и кучей рабов, от которых одна головная боль. Залезть по уши в долги. Платить бесконечные налоги. А в придачу получить бессонные ночи и полные тяжкого труда дни.

— Наверное, ты пытаешься представить себе жизнь нашего гостеприимного хозяина, Валерия. Уверяю тебя, ты будешь просто счастлива, когда мы попадем туда и ты сможешь насладиться привычными удобствами.

— Не сомневаюсь. Но на твоем месте я не стала бы заранее строго судить его соседей-бриттов, по крайней мере, пока мне не представится случай узнать их получше, познакомиться с кем-то из них поближе, собственными глазами увидеть, как они живут, и понять почему.

Он презрительно фыркнул:

— Все, что ты увидишь, — это грязь и стаи навозных мух!

— Ну, по-моему, лучше разок увидеть, чем презрительно фыркать, когда еще ничего толком не видел!

Клодий захохотал:

— Ты редкая женщина, Валерия! В твоей хорошенькой головке, оказывается, есть мозги!

— Ты тоже редкий человек, раз имеешь мужество это признать, — вернула она ему комплимент. Судя по выражению лица, Клодий почувствовал себя польщенным. Что ж, надо отдать ему должное — Клодий хотя бы обращал на нее внимание. В отличие от других мужчин — остальные предпочитали держаться от нее на почтительном расстоянии, они были неизменно вежливы, но не допускали ни малейшей фамильярности. Словом, она находилась под надежной защитой… и в то же время в своего рода почетной изоляции.

То же самое можно было сказать и о Клодии. Солдаты все как один игнорировали его, видя в нем лишь аристократа, сосланного в их полк на весьма непродолжительное время, и при этом ясно давая понять, что авторитет свой ему еще предстоит заслужить. Юный римлянин, не в силах забыть о собственном высоком происхождении, считал их грубыми мужланами, а солдаты платили ему той же монетой, ничуть не скрывая, что в их глазах он не более чем самодовольный павлин. Приуныв и соскучившись, гордый Клодий снизошел до того, что даже попытался свести дружбу с Кассием, невзирая на его темную и опасную репутацию.

Однако тот оказался достаточно умен, чтобы раскусить его заигрывания.

— Не нужно льстить мне, трибун. Когда-то я был гладиатором, и теперь они презирают меня за это. Сражения на арене цирка не покроют тебя славой — только лишь кровью да песком. А если уж очень повезет и ты останешься в живых, то станешь рабом. Вот так и случилось со мной.

— И однако, — не отставал Клодий, — во всем, что касается сражений, ты разбираешься лучше любого из нас. Что бы ты посоветовал в этом случае?

Кассий ухмыльнулся:

— Боль и страх станут твоими союзниками, лишь если тебе удастся привлечь их на свою сторону. Наноси удар первым, не ведай жалости, только тогда тебе удастся сломить волю твоего врага.

— Но разве простое благородство не требует дать противнику время подготовиться к схватке?

— Такое благородство — прямой путь в могилу.

Их маленький отряд продвигался на север. И по мере того как шло время, Валерия скучала все больше. От скуки она принималась считать межевые столбы и все с тем же жгучим любопытством разглядывала страну, по которой они ехали. Рим не только правил — он подчинил эту землю своей воле, почти полностью изменил ее.

Однако, внедряя свои порядки, Рим действовал не только мечом, но и с помощью архитектуры, инженерного искусства, культуры, даже сельского хозяйства. Наряду с обычными для кельтов хижинами и стойлами для скота повсюду встречались прямоугольные строения, изящные, как в Риме, башни из покрытого белой штукатуркой камня и с красными черепичными крышами; за высокими стенами, где ворота предусмотрительно делались на все четыре стороны, скрывались армейские гарнизоны. Бесчисленные табуны лошадей, сторожевые башни, почтовые станции, горшечные мастерские, каменоломни, карьеры и кузницы — как будто они и не уезжали из Италии. Все эти мастерские отчаянно дымили, грязно-серый дым струйками поднимался вверх, пачкая чистое голубое небо, а колеса бесчисленных водяных мельниц без устали крутились под напором весеннего паводка. Это был мир, который должен был защищать ее будущий супруг.

Тянулся третий день их путешествия. Солнце уже клонилось к горизонту, когда их караван свернул с главной дороги на ту, что должна была привести их в поместье Квинта Макса. Все облегченно вздохнули. О боги, неужели впереди их ждет настоящая римская вилла со всеми ее бесчисленными удобствами?! Перебравшись на другую сторону оврага, на дне которого струился ручей, они двинулись вниз по склону холма, у подножия которого тут и там были разбросаны аккуратные строения, обнесенные кокетливыми изгородями. Каждое вспаханное поле, каждый фруктовый сад, чуть ли не каждый куст ясно говорили о достатке и эпикурейских вкусах хозяина. Со всех сторон вилла была надежно обнесена кирпичной стеной, а сквозь гостеприимно распахнутые ворота Валерия увидела фруктовый сад, и что-то дрогнуло в ее душе — все это до боли напоминало ей отчий дом. Вдалеке из-за зелени деревьев выглядывал выстроенный в форме подковы дом с двумя широкими флигелями по краям. Со всех сторон его окружал фруктовый сад, во внутреннем дворике, как и полагалось, виднелся бассейн, где среди благоухающих роз и лилий тут и там стояли каменные скамьи, а между кустов и живых изгородей горделиво высились беломраморные статуи. Между колонн в прохладной тени ждал их появления какой-то человек, вероятно, сам хозяин дома. Заходящее солнце окрасило его голову в цвет крови. Рядом с ним нетерпеливо переминалась с ноги на ногу женщина, чье доброе и приветливое лицо до странности не вязалось с ее величественной осанкой. Кальпурния, супруга Квинта Макса, догадалась Валерия.

— Входите, отряхните пыль со своих ног! — завидев их, жизнерадостно закричал хозяин дома. — Отдохните! Наполните свои пустые желудки. Все, что тут есть, ваше, усталые путешественники!

В этот вечер даже у солдат будет удобная постель, промелькнуло в голове у Валерии. Все они смогут принять ванну, сначала мужчины, конечно, а после них и женщины.

— Вот он, Рим — даже здесь, на самом краю империи! — благоговейно выдохнула Валерия, склонившись к уху Савии.

— Если мир — это Рим, то Рим и есть мир, — ответила та знакомой с детства поговоркой.

— У них тут все как в Италии!

— И столько же денег, по-видимому.


Ужин по случаю их прибытия был подан уже на закате солнца. Квинт и его ближайший сосед Глидас, выходец из Галлии, у которого были дела в обеих провинциях, предложили Клодию и Валерии присоединиться к ним в парадной столовой. Как и положено по обычаю, женщины, Кальпурния с Валерией, сидели на стульях справа. Острый взгляд Кальпурнии не упускал ни единой мелочи — она умудрялась незаметно отдавать приказания слугам и рабам, словно муравьи сновавшим вокруг стола, и в то же время, как хорошая хозяйка дома, не пропускала ни единого слова из беседы мужчин. Обе женщины мгновенно подружились — Кальпурния жадно и без малейшего стеснения разглядывала изящную, сложную прическу Валерии, поскольку та отражала все последние изменения римской моды. А Валерия, в свою очередь, засыпала хозяйку вопросами относительно того, как принято вести дом и хозяйство в Британии. Какие продукты производятся в здешних местах? Как лучше отапливать дом, особенно в стужу, ведь зимы тут совсем не такие, как у них в Риме? Как проще ввозить предметы роскоши? Какие приняты взаимоотношения между хозяином дома, если он римлянин, и коренными бриттами? Часто ли болеют дети в таком сыром климате? И как знатные женщины вроде них поддерживают между собой отношения?

Масляные светильники бросали мягкий свет на их компанию. По комнате разливалось приятное тепло, а застекленное окно в железной раме не пропускало внутрь вечернюю сырость и промозглый ветер. Пол благодаря проложенным под ним трубам, которые вели в подвал, где день и ночь пылала печь, а оттуда в дом постоянно поступал горячий воздух, оставался всегда теплым и был выложен мозаичными плитками, ничуть не уступавшими тем, что украшали римские виллы. Стены были застелены богато вышитыми драпировками, повсюду сиял ослепительной белизной итальянский мрамор, а стены столовой были покрыты яркими фресками с изображением римских кораблей, пересекающих синее Иберийское море. Закрыв глаза, Валерия без труда могла представить себя на званом обеде где-нибудь в Капуе, но вся эта роскошь заставила ее лишь сильнее тосковать по дому. О боги, до чего же, оказывается, велик мир!

Они приступили к закуске, состоявшей из яиц, итальянских оливок, устриц, ранней зелени и зимних яблок. Квинт высоко поднял тяжелую чашу с вином.

— Скажите ваше мнение об этом вине, умоляю вас, мои новые друзья! Сгораю от желания услышать ваш справедливый приговор!

— Более чем удовлетворительное, — великодушно пробормотал в ответ Клодий, видимо, решивший, что высокое положение хозяина обязывает его к известной вежливости. Впрочем, оказавшись с теми, кого он считал ниже себя, Клодий моментально о ней забывал.

Квинт просиял.

— А вы согласны, моя госпожа?

Валерия осторожно сделала маленький глоток. И хотя вкус вина показался ей немного странным, ей польстило то внимание, с которым хозяева ожидали ее ответа.

— Ваше вино великолепно, дорогой Квинт!

— Как я счастлив это слышать! Особенно от вас — вы ведь только что приехали из Рима! — Он повернулся к Гальбе: — А вы что молчите, старший трибун?

— Разве вам еще недостаточно мнений? — невозмутимо пожал плечами тот.

— О боги, кто же упустит случай услышать мнение такого прославленного воина, как вы?! Ну не томите же!

— Вы серьезно? Мнение человека, привыкшего спать на голой земле и вдыхать дым походного костра?

— Конечно! Но при этом опытного, честного и прямодушного!

Гальба послушно поднес к губам чашу с вином, поверх нее бросив на любезного хозяина слегка раздосадованный взгляд, и губы его сомкнулись над ней. Мгновение всем казалось, что он намеревается осушить ее до дна, и на лице Квинта Макса появилась растерянность. И вдруг чаша непонятно как оказалась на столе. Никто даже не успел заметить, как это произошло. Все растерянно захлопали глазами. Этот великан двигался с быстротой и грацией дикого зверя.

Все молча ждали.

— Местное, бриттское, — пробормотал Гальба. Потом нетерпеливо забарабанил по чаше кончиками пальцев, и подскочившая к нему хорошенькая рабыня проворно наполнила чашу до краев. Он позволил себе слегка коснуться локтем ее бедра, и рабыня, почувствовав прикосновение чего-то горячего, обернулась и бросила на солдата взгляд, в котором мелькнула искорка неприкрытого интереса.

Лицо Квинта заметно вытянулось.

— Неужели так очевидно? — Он заметно расстроился.

— Я вовсе не хотел вас обидеть. Но ни один человек — если он честен, конечно, — не сможет спутать это вино с тем, что привозят из Италии. — Гальба, выразительно усмехнувшись, поднял глаза на смущенного Клодия.

Лицо хозяина омрачилось.

— Ну еще бы! С этой вечной сыростью… сыростью и жуткими холодами! Но если вы сможете немного задержаться, я был бы счастлив показать вам свои виноградники. Мучнистая роса…

— Извините, я солдат, а не крестьянин.

— Так это вино из ваших собственных виноградников? — вклинился в разговор Клодий. — Нет, это действительно превосходное вино, любезный Квинт! Ничуть не уступает итальянскому!

На лице Квинта отразилось сомнение.

— Вы и в самом деле так считаете?

— Конечно! И в доказательство выпил бы еще одну чашу!

Та же вертлявая хорошенькая рабыня поспешила к нему с кувшином. Улучив момент, пока она наливала ему вино, Клодий что-то шепнул ей на ухо, и полная грудь девушки взволнованно заходила под короткой туникой. Украдкой улыбнувшись, она бесшумно ускользнула.

Юный римлянин поднес к губам чашу и сделал большой глоток.

— Я просто потрясен!

Их хозяин покачал головой:

— Мы стараемся делать все, что в наших силах, но жизнь в Британии бывает порой нелегка. Климат тут ужасный, а налоги растут с каждым днем. Да вот хотя бы… незадолго до вашего приезда я поймал за руку сборщика налогов, плутовавшего, когда он взвешивал зерно. Мера, которой он пользовался, была с фальшивыми делениями. Мошенник ничуть не смутился — тут же отыскал нормальную меру и продолжал делать свое дело, даже не извинившись! А закончив, еще имел наглость намекнуть на плату «за труды»! Он просто смеялся надо мной — над Квинтом Максом!

— Нужно было подать жалобу властям.

— Я так и сделал! Я пожаловался в городской магистрат, а в ответ — ничего! Тогда я написал губернатору — по-прежнему никакого ответа. После этого я попытался получить аудиенцию у герцога, но мне передали, что у герцога, мол, нет для меня времени. Клянусь честью, никто из государственных чиновников в ус не дует! Хорошее вино, конечно, может заставить человека забыть о многих неприятностях… но мы, оказывается, даже не в состоянии делать хорошее вино! — Он повернулся к своему другу: — Глидас, кажется, ты взялся строить христианскую церковь?

— Так и есть, — признался торговец.

— Считаете, молитвы христианскому богу быстрее доходят до небес? — вежливо осведомилась Валерия.

— Нет, зато нахожу, что наш государственный строй слегка устарел. Меня хотели назначить консулом, но тогда бы мне пришлось взвалить на свои плечи труд по ремонту дорог. А мне это надо? Один из моих друзей взялся за постройку церкви, чтобы избежать официальных назначений. Вот и мне пришла в голову та же самая мысль.

— Ну, не все же чиновники в провинции мошенники? — запротестовала Кальпурния.

— Нет, — неохотно согласился Квинт, — но что-то здесь, в Британии, явно неладно… как на наших виноградниках, где вино получается кислым. Чувство гражданственности постепенно исчезает. А Рим кажется слишком уж далеким.

— Вы преувеличиваете. На самом деле все не так плохо, любезный Квинт, — вежливо вмешалась Валерия.

— Вы хотите сказать, в Британии?

— Нет, я имела в виду ваше вино.

Раздался смех. Валерия вспыхнула.

— От него воняет, как от бриттского пса, — презрительно сморщился хозяин, явно рассчитывая, что все сейчас наперебой кинутся ему возражать. — А на вкус и того хуже — точно вареная капуста. Такая бурда, что и свинья бы пить отказалась — предпочла бы напиться из лужи.

— Ерунда! — поспешно вмешался Клодий. — Не стоит обращать внимания на то, что сказал наш строгий критик из Фракии.

— Что ж, надо отдать честь старшему трибуну — у него по крайней мере хватило мужества откровенно сказать, что он думает.

— Или же он просто не разобрал вкус вашего вина. Пусть он попробует еще раз. — Юноша ободряюще улыбнулся.

— Нет никакой нужды пробовать это вино еще раз, — рыкнул Гальба. — Я просто сказал то, что думаю!

— Но я настаиваю на том, чтобы вы попробовали его более внимательно! — вцепился в него Клодий. — Докажите, что высказанное вами мнение не было чересчур поспешным.

Старший трибун нахмурился, но остальные выжидающе уставились на него, и он, почувствовав на себе их взгляды, повелительно махнул рукой рабыне, которая уже вернулась. Она снова наполнила его чашу, успев соблазнительно прислониться к нему крутым бедром. На этот раз Гальба, вместо того чтобы разом осушить чашу до дна, осторожно сделал несколько маленьких глотков, покатал вино во рту, потом поставил чашу на стол и вежливо улыбнулся:

— Послушайте, Квинт, я ведь не говорил, что вино плохое. Однако местное вино есть местное вино…

— Я сожгу свои винодельни! — плаксиво объявил хозяин. — И прикажу порубить виноградные лозы!

— Полноте, — мягко перебил его Клодий. — Не стоит так отчаиваться. Ведь наш уважаемый эксперт сейчас пробовал вовсе не ваше вино, любезный Квинт. Вместо местного вина ему подали великолепное и очень дорогое вино, которое я лично привез сюда из Италии!

— Что-о?!

— Я велел вашей рабыне поменять кувшины.

— Не понимаю…

— Видите ли, у меня с самого начала было подозрение, что наш уважаемый старший трибун попросту ничего не смыслит в винах.

В комнате повисла гнетущая тишина, как бывает перед грозой.

— Его суждение не было оскорбительным, вовсе нет — просто чересчур поспешным и абсолютно неверным, — невозмутимо продолжал Клодий. — Ваше вино превосходно, дорогой Квинт. И позвольте принести вам свои извинения за тех из гостей, кто невольно обидел вас.

В глазах Квинта заметалась тревога.

— Не нужно мне никаких извинений! Все, чего я хотел, — это услышать непредвзятое мнение!

— Ты желаешь оскорбить меня, мальчик? — Голос Гальбы, о котором на мгновение все забыли, прогремел в комнате, словно раскаты грома.

— Вовсе нет. Просто хотел добиться правды, о которой вы все время твердили.

Гальба, широко раскрыв глаза, смотрел на Клодия так, будто не верил собственным ушам.

— Имейте в виду, старший трибун, вашими угрюмыми усмешками вам меня не запугать.

— И все-таки, — заикаясь, вмешался побледневший Квинт — при мысли о том, что ссоры не избежать, он насмерть перепугался и сейчас из кожи вон лез, чтобы поскорее затушить еще не успевший разгореться скандал, — сам я лично предпочитаю привозное вино.

— Так продавайте пшеницу в обмен на вино! — любезно предложил Клодий с таким видом, будто именно он, и никто другой, сидел сейчас в губернаторском кресле. — Шерстяные ткани — на лен. А свинец — на железо. Пусть в каждой провинции производят что-то свое — то, что лучше, чем в других уголках империи.

— Вот-вот, — ехидно поддакнул Глидас, — рискуя, что в любой момент разразится война и унесет с собой все труды целого года!

— Какая еще война? О чем это вы?

— Да все о том же! Императору неможется. Говорят, он уже не встает. А его наследнику всего восемь лет. Ничего нет ужаснее, чем войны за трон — именно они когда-то заставили меня бежать из Галлии и искать спасения в этой стране.

— И вы его нашли. Имперская политика не слишком действенна здесь, в Британии. — Клодий, похоже, и сам не заметил нотки презрения в своем голосе.

— Константин был провозглашен императором собственными солдатами еще в Эбуракуме, — напомнил хозяин. — А уже после этого он отправился завоевывать империю и трон. Нет, я вовсе не хочу сказать, что орды захватчиков непременно хлынут сюда, в наши места. Просто полки легионеров, стоящих в Британии, наверняка отправят воевать за океан, куда-нибудь в Галлию или в Иберию. А как только они переправятся через залив, все эти скотты и пикты тут же придут в волнение. И начнутся набеги. Во всяком случае, за саксов и франков могу ручаться.

— Какие набеги? — поспешно спросила Валерия. — Где?

— На побережье, где же еще? Или нападут на Вал. Это ведь туда вы направляетесь?

— Помилуйте, что за разговоры, особенно в присутствии юной невесты, спешащей к своему жениху?! — возмутился Клодий. — Вы ее пугаете!

— Да уж, Квинт, — присоединилась к нему возмущенная Кальпурния. — Если ты недоволен своим вином, то это вовсе не повод наводить ужас на нашу хорошенькую невесту! Да и потом сдается мне, что среди петрианцев она будет в большей безопасности, чем в Риме!

Квинт даже вспотел от страха. Меньше всего ему хотелось бы напугать или оскорбить дочку сенатора!

— Конечно, конечно, — запинаясь, пролепетал он, — я… э-э… несколько сгустил краски, признаюсь. Просто иной раз кажется, что Риму нет никакого дела до наших проблем.

Решив, что пора успокоить его, Валерия обезоруживающе улыбнулась.

— Ну, после того как сюда назначили моего Марка, вы больше не можете жаловаться, что Риму нет никакого дела до вашей безопасности! — кокетливо проворковала она.

— Хорошо сказано! II к тому же еще до свадьбы! Какая преданная жена… даже не жена еще, а всего только невеста! Каждый мужчина может только мечтать о подобной верности.

— О боги! И как мало мужчин могут похвастаться этим после свадьбы! — с улыбкой вздохнула Кальпурния.

За столом раздался смех. Квинт, сообразив, что атмосфера слегка разрядилась, с радостным видом хлопнул в ладоши, приказывая подать следующую перемену блюд.

— Прошу вас… я вовсе не имел намерения пугать вас, Валерия, — извиняющимся топом проговорил он, повернувшись к ней. — Наоборот, вы выбрали прекрасное место… и не менее прекрасного человека. Просто иной раз ляпнешь что-то, не подумав… и вот что получается. — Он сокрушенно покачал головой.

— Весьма прискорбная привычка, — ехидно заметила его жена.

— Однако не будешь же ты отрицать, что варвары год от году становятся все наглее, а в гарнизонах уже не хватает людей?!

— Однако Адрианов вал стоит, — с важным видом объявил Клодий. — Так что можете спать спокойно, любезный Квинт.

— Весьма благодарен за эту попытку меня успокоить, мой юный трибун. Но… только не примите это за оскорбление, хорошо? Боюсь, вы слишком поспешно судите, учитывая, что до сих пор вы не прослужили на севере ни одного дня.

— Это верно, — буркнул Клодий, разглядывая яблоко в тесте. — В том, что касается воинских дел, я вполне полагаюсь на мнение старшего трибуна — в таких вопросах он разбирается куда лучше меня. Впрочем, как и в винах, — льстиво добавил он. Клодий явно давал понять, что не прочь помириться.

Их гостеприимный хозяин повернулся к ним:

— Кстати, вы ведь служили на Валу, не так ли, Брассидиас? Неужели вы также разделяете опасения этого молодого офицера насчет слабости наших гарнизонов? Сможет ли он устоять, если разразится гражданская война?

Между тем Гальба, словно забыв о них, с интересом ощупывал взглядом скорчившуюся в углу давешнюю вертлявую рабыню. Шутка, которую она сыграла с ним, поддавшись уговорам Клодия, еще сильнее распалила в нем желание. Слова Квинта вернули его к действительности. Вздрогнув от неожиданности, Гальба обернулся.

— В этот раз я, пожалуй, соглашусь с младшим трибуном, — медленно проговорил он. — Однако количество воинов тут не самое главное, любезный Квинт. Гораздо важнее страх, который внушает всем воля Рима.

— Именно, старший трибун! Вот об этом я и толкую! Воля Рима!

— Но то, о чем вы спрашивали меня, зависит только от моей воли, любезный Квинт! И покуда я жив, ни один варвар и ни одно племя не будут угрожать Адрианову валу. И это моя воля внушает им страх! И это моя воля позволит сохранить империю.

Глава 10

Знаком я дал понять, что землевладелец Квинт Макс может удалиться, а потом поднес к лицу листок и с легким раздражением перечел то, что мне удалось у него узнать. При том, как сейчас в империи обстояли дела, подумал я, от сплетни до предательства всего один шаг. И еще раз напомнил себе, что в таких делах следует соблюдать величайшую осторожность. Так ли уж сильно виноваты действующие лица этой истории? Имею ли я право их судить? Ох, недаром говорят: «Рыбка тухнет с головы».

Беда не в том, что эта женщина, Валерия, решила приехать в Британию, — гораздо хуже то, что она выбрала для этого на редкость неподходящее время. В этом и кроется причина того, что произошло. Но дело, конечно, не только в ней — больной, стареющий император, отправка легионов на континент… если бы не это, все могло бы быть по-другому. «Насколько в наших силах управлять событиями? — думал я. — Возможно, это они управляют нами, а не наоборот?» По мере того как я становился старше, мне все чаще приходило в голову, что судьбы не избежать. Весь мой опыт свидетельствовал о том, что самые незначительные события порой могут изменить всю нашу жизнь. Скольких бед могли бы мы избежать, пойми мы своевременно их значение! Да, мир меняется, и эти перемены изрядно меня тревожат. Но куда больше тревожит меня другое — что сам я бессилен что-либо изменить и могу лишь наблюдать за ними, бесстрастно отмечая то, что произошло. Следующим должен был стать тот солдат по имени Тит, и я робко надеялся, что он со своим солдатским прямодушием смог заметить то, что укрылось от моего внимания. Что сможет объяснить мне один несколько странный эпизод, который пришелся на самый конец путешествия этой неведомой мне женщины, отправившейся на север, чтобы соединиться со своим будущим мужем. А он до сих пор не давал мне покоя.

Кроме этого, оставалась еще главная тайна. Какое-то непонятное мне беспокойство, которое глодало империю… я чувствовал это кожей — оно буквально витало в воздухе. Может, дело в беспокойной людской природе, которая мешает нам испытывать удовлетворение и жить в мире с самим собой? Рим обеспечивает нам мирную жизнь, развитие торговли и стабильность. И при всем при том у людей остается эта странная тяга к чему-то, чему и названия-то нет, к чему-то таинственному и непостижимому, та чреватая многими опасностями свобода, что неизбежно влечет за собой хаос. Частично это беспокойные стремления к какой-то не понятной никому религии, шатание между старыми богами и распятым на кресте никому не известным евреем. Или же детское бунтарство против всех и всяческих авторитетов. Ну а причиной всему — действительное возмущение постоянно растущими налогами, обесцениванием денег и открытым, просто-таки циничным взяточничеством.

Истины уже не существует — есть только мнения; и речь не только о тех, кто имеет на это право благодаря рождению. Нет, тут уже и приспешники Христа поднимают свой голос… толкуют о каком-то там непонятном равенстве. Смешно слушать! Будто патриций и раб после смерти могут попасть в один и тот же рай! Что же тогда удивляться всяким бедам? Тут я снова напомнил себе о величайшей осмотрительности, с которой обязан делать выводы. И помнить о том, что, по мнению Рима, виноват может быть только человек, а отнюдь не Рим.

Может, причину следует искать в самой Британии? Она слишком далеко. Страна, где все время туман… необузданная, непокорная, неуправляемая страна Треть ее, та, что на севере, до сих пор так и не покорилась Риму. Что ни год, то набеги, и все оттуда, с севера. А эти бритты? Грубые, несговорчивые, вечно спорящие об всем и до ужаса неблагодарные. При мысли о том, что может случиться, если они, подняв мятеж, вновь завладеют своим туманным островом, чтобы основать на нем собственную империю, любого здравомыслящего человека кидает в дрожь. Однако же иной раз и мне приходят в голову крамольные мысли: а не лучше ли плюнуть и предоставить бриттов собственной участи, и пусть остаются на собственном острове посреди студеного моря — невежественные и всеми забытые?

Я послан сюда расследовать лишь один небольшой эпизод. Но, разговаривая со всеми этими людьми, я понемногу начинал удивляться, а нужны ли мы тут вообще…

Глава 11

Прошло еще шесть дней, и маленький караван добрался наконец до Эбуракума, где стоял прославленный Шестой Победоносный легион. Несмотря на снедавшее ее нетерпение, Валерия безумно обрадовалась, что хотя бы один день сможет передохнуть от тряской повозки. Ей и в голову никогда не приходило, что их путешествие окажется таким долгим и скучным. Может, оттого краткая остановка в Эбуракуме была особенно приятной. Вдобавок ее догнало письмо от матери. Оно было написано уже после их отъезда из Рима, однако поскольку вез его имперский гонец, письмо едва не обогнало их в пути.

Моей послушной дочери Валерии.

Прошло уже две недели, как ты покинула нас, дабы присоединиться к своему будущему мужу. А кажется, что прошло целых два года. Без твоих вечных проказ дом кажется таким тихим и ужасно пустым — более пустым, чем я ожидала. Даже твои братья признались, что скучают без тебя! Молю богов охранять тебя в пути, чтобы ты смогла благополучно добраться к Марку. Мне говорили, что в Британии холодно. Надеюсь, ты не простудилась? Я сказала Савии, что теперь ей придется заменить тебе мать, от души надеюсь, что присущий ей здравый смысл удержит тебя от ребяческих выходок и поможет вести себя с достоинством. Какое долгое предстоит тебе путешествие! Разлука печалит меня, и, однако, я могу только восхищаться твоим мужеством, дитя мое.

Благодаря этому союзу и той жертве, что ты принесла, карьера твоего отца резко пошла в гору. Он шлет тебе свое благословение. Все твои друзья потрясены твоим мужеством. Увы, мне не суждено увидеть тебя в свадебном наряде, и сердце мое разрывается от горя, хотя я знаю, что в этот день ты будешь дивно хороша. Стоит мне только вспомнить об этом, о той привязанности, которую ты уже сейчас питаешь к своему будущему супругу, и душа моя поет от счастья, преисполнившись гордости за то, что у нас такая дочь. Поверь мне, Марк — хороший человек, истинный аристократ по духу и глубокому пониманию чувства долга. Его честь — это и твоя честь, а твоя репутация — и его тоже. Почитай его, слушайся и всегда оставайся верной своему мужу. Ведь ты из дома Валенса! Никогда не забывай об этом, даже на краю света…

Будучи и в самом деле послушной дочерью, Валерия взялась за перо и тут же ответила матери, заверив ее в своем добром здравии и хорошем настроении… «Что же еще написать?» — с огорчением думала она. Она ведь так до сих пор и не видела своего будущего мужа, оставаясь всего лишь невестой. А эти вечные напоминания о том, как себя вести… Валерия с самого начала была преисполнена решимости строить свою жизнь в соответствии с принятыми в Риме стандартами, во всяком случае, насколько это возможно, и вовсе не нуждалась в том, чтобы ей лишний раз напоминали об этом. Как будто ей мало вечного ворчания Савии, недовольно подумала Валерия. Она уже сейчас чувствовала себя замужней женщиной, спеленатой по рукам и ногам обычаями. Она чувствовала, как ей на плечи тяжко давит крест тысячелетней истории, всех этих прославленных битв и сражений, навязших в зубах пословиц, назидательных басен и похожих друг на друга, как медные гроши, бесчисленных религий с их бесконечными, уже набившими оскомину наставлениями, как следует себя вести. Рим благоговел перед собственным славным прошлым. Интересно, ее будущий муж тоже станет воспевать перед ней добродетели Рима? А она? Неужели она сама когда-нибудь станет пытать ими своих детей?

Возможно, вздохнула она. Но сейчас она меньше всего нуждается в нравоучениях. Валерия поймала себя на мысли о том, что охотнее предпочла бы им сильные мужские руки.


Гальба тем временем имел короткую встречу с герцогом Фуллафодом, во время которой сообщил тому о смене руководства в полку петрианцев и забрал у него депеши, которые следовало доставить в крепость. Потом вернулся, чтобы сообщить Валерии и Клодию об изменениях в их первоначальных планах.

— Боюсь, поездка продлится лишних два дня. Придется сделать небольшой крюк и заехать в Укселодунум, это у западного конца Адрианова вала.

— Но ведь я и так уже в дороге чуть ли не целый месяц! — взбунтовалась Валерия.

— Из Ирландии доставили запасных лошадей. И герцог хочет, чтобы я забрал их и привел в полк.

— Мне казалось, основная ваша задача — доставить туда Валерию, — надулся Клодий.

— Так оно и есть. Но теперь не только ее, но и этих лошадей.

— Меня это не устраивает. Такой крюк…

— А мне плевать, что вас это не устраивает.

— Между прочим, я тоже трибун!

— Чисто по званию. А в деле вас никто еще не видел.

— Но мой долг — доставить моему командиру его невесту!

— А ее долг — ехать со мной.

Клодий недовольно ворчал и хмурился, когда они, свернув с ведущей на север дороги, двинулись в сторону запада, стараясь приноровиться к громыхавшей по колдобинам повозке.

— Ему следовало сначала доставить нас в крепость, а уж потом ехать за этими чертовыми лошадьми! — возмущался он.

— Ну, выбора-то у нас все равно ведь нет! — философски отозвалась Валерия. — Насколько я понимаю, это был приказ?

— Приказ… странно только, что ни один из нас его не видел и не слышал. И вдобавок идущий вразрез с приказом, который прислал твой будущий муж. Приказ, который устраивает Гальбу куда больше, чем прежний.

— Не понимаю. Почему он устраивает его больше?

— Но ведь он же пограничник, ты забыла? Все они тут продажны до мозга костей. Неужели ты поверила, что мы отправляемся в какой-то там Укселодунум только ради того, чтобы забрать табун лошадей?

— Какой ты подозрительный!

— Зато ты, похоже, слишком уж доверчива! И это при том, что он, напрочь забыв о том, что именно мне приказано сопровождать тебя, вообразил себя чуть ли не твоим спасителем и вот теперь тащит тебя за собой лишь ради того, чтобы забрать своих одров! — Клодий, придвинувшись к ней, заговорщически понизил голос. — Кстати, прошлой ночью я застукал его в тот момент, когда он попытался незаметно ускользнуть, чтобы договориться с какими-нибудь головорезами или бродягами!

— Ускользнуть?

— Я… м-м… вышел подышать свежим воздухом и услышал голос Гальбы. Тьфу, его хриплое карканье ни с чем не спутаешь! Так вот, он разговаривал с каким-то кельтом. Лица его я не видел — мерзавец до подбородка опустил капюшон. А когда я попытался подойти поближе, тут же нырнул в темноту и исчез. Брассидиас рвал и метал, сказал, что это один из его соглядатаев. Из тех, что живут на севере и за деньги сообщают все, что ему нужно знать.

— И что в этом такого?

— Тогда почему он мне ничего не сказал? Почему не взял меня с собой? Я просто обязан быть в курсе!

Валерия бросила взгляд на Гальбу — далеко обогнав повозку, он ехал во главе каравана.

— Возможно, он просто предпочитает действовать в одиночку.

— Чума на его голову! Тогда пусть предоставит нам ехать дальше одним, а сам обстряпывает свои темные делишки! В конце концов, все было отлично, пока он не появился.

Вот, пожалуйста, мужская ревность во всей своей красе, абсолютно нелепая и бессмысленная, потому что движет ею лишь инстинкт, недовольно поморщилась Валерия. Словно мальчишки — спорят до хрипоты, кто из них главнее, потом в ход пойдут кулаки, а дело-то яйца выеденного не стоит. А если уж тут замешана женщина, так еще хуже.

— Но ведь его послал Марк, так что нам волей-неволей нужно постараться ладить с ним.

— И ему с нами тоже, — ввернул Клодий. — А он, между прочим, обращается с нами, как с детьми. Будь моя воля, я бы предпочел плюнуть на этих его лошадей и отвезти тебя прямо в крепость, к твоему будущему супругу. — Бросив в ее сторону еще один многозначительный взгляд, Клодий отъехал в сторону и двинулся вперед — как и Гальба, в полном одиночестве.

По мере того как они все дальше продвигались на север, деревушки местных жителей встречались реже, а долины сменились цепочками невысоких пологих холмов. Поля, где росла рожь, и огороды остались далеко позади, а на смену им пришли пастбища с сочной травой, которые так же скоро исчезли, и теперь повсюду, куда хватало глаз, тянулись болота и топи. Озера встречались теперь так часто, что местность, по которой они сейчас ехали, с высоты птичьего полета смахивала на стол с поблескивающими тут и там серебристыми капельками ртути, нескончаемые стаи уток и диких гусей кружились под дождем над водой, покрывая поверхность озер подобно облакам. Но стоило только ветру порвать в клочья тяжелые серые тучи, как из-за них выглядывало чистое, словно умытое дождем, голубое небо, лишь кое-где, точно прозрачным флером, прикрытое легкими облаками. Однако вдали, у самого горизонта, грозно сгущались тучи и слышалось отдаленное громыхание грома, небо то и дело вспарывали всполохи молний, напоминая путникам, что им недолго нежиться в солнечных лучах. Дважды им случалось наткнуться на оленей, пугливо пробирающихся сквозь густой пролесок. Появление диких животных лучше всего остального говорило о том, что цивилизованный мир остался где-то далеко позади. Там, куда они заехали, тоже было немало лесов, тоненькие, совсем еще молодые деревца зябко жались друг к другу, а вслед за ними угрюмо простирались непролазные чащи, куда и сунуться-то было боязно, и только по краю их кое-где встречались хижины, возле которых, как трудолюбивые муравьи, суетились люди.

И по-прежнему никаких признаков Адрианова вала.

— Интересно, сколько времени мы бы сберегли, если бы отказались тащиться за Гальбой в эту глушь, а прямо поехали бы к Марку? — не выдержав, поинтересовалась Валерия у Клодия. Случилось это на второй день пути.

Он посмотрел на нее, как смотрят на человека, который наконец-то прозрел.

— По крайней мере, два дня.

К вечеру второго дня они наткнулись на пост у заставы, где взималась дорожная пошлина и была выставлена охрана. Местечко называлось Бравониакум. Буйно заросшая травой проселочная дорога сворачивала в этом месте к северу и исчезала в лесу. Где-то там, на севере, был Адрианов вал. Скорее всего, она вела именно к нему.

Пока поили лошадей, Клодий, воспользовавшись удобным случаем, подошел к Гальбе.

— Тут нам с вами предстоит расстаться.

— Что? — встрепенулся старший трибун. — Это как?

— Я и женщины не поедем с вами. Нет никакой нужды тащить Валерию в какое-то никому не известное место, да еще в добрых ста милях от того, куда мы едем. Я посмотрел карту. Петрианцы от нас всего лишь в одном дне пути, если ехать через лес прямо на север. Я получил приказ от Марка доставить ее к нему, а о лошадях никакого разговора не было. Так что я сам отвезу ее.

— Ты не знаешь дороги, — нахмурился Гальба.

— Ничего, как-нибудь найду.

— Без посторонней помощи ты и собственную задницу вряд ли найдешь, — хмыкнул трибун.

В лице Клодия ничто не дрогнуло — он как будто не слышал.

— Наша повозка задерживает вас — без нее вы двигались бы намного быстрее. Так что поезжайте вперед за своими лошадьми, и мы скорее всего встретимся с вами у ворот крепости. И на день или два раньше получим возможность спать в чистых постелях. — Клодий постарался вложить в эти слова как можно больше убедительности. В голосе его вдруг прорезались властные нотки. Правда, чин Гальбы был выше, но зато знатное происхождение давало ему, Клодию, все преимущества.

— Женщины нуждаются в защите, — возразил старший трибун.

— Мы с Кассием сможем их защитить. Оставьте мне проводника, если уж вам так будет спокойнее, но не мешайте мне выполнить данный мне приказ, пока вы выполняете свой.

Сердце Валерии стучало так громко, что она почти ничего не слышала. Как было бы замечательно, если бы эта изнурительная поездка поскорее закончилась!

— Да, — вмешалась она, — я бы предпочла отправиться с Клодием.

Гальба бросил на нее бесстрастный взгляд — итак, все ясно. Она предпочла ему этого сопливого юнца. Кавалеристы у него за спиной незаметно перемигивались. Гальба мог их понять — всем им уже до смерти надоело тащиться вслед за неуклюже громыхающей повозкой. И вдруг такая возможность!

— Ежели вы желаете отправиться по этой дороге, — предупредил Гальба, — то учтите — это ваше решение, не мое, младший трибун.

Клодий согласно кивнул:

— С удовольствием приму всю ответственность на себя.

— Кстати, я тоже согласна с Клодием, — воспользовавшись случаем, ввернула Валерия.

Гальба задумчиво разглядывал их обоих. Потом, осторожно выбирая слова, заговорил:

— Что ж, так тому и быть. Я дам вам в проводники Тита, согласны?

— Очень разумно, по-моему, — кивнул Клодий.

— Попробуйте это доказать. — Гальба, обменявшись несколькими словами с солдатом, которого он предложил им в проводники, шумно хлопнул того по плечу, а потом снова вскочил в седло. — Встретимся в крепости!

Теперь, когда решение было наконец принято, он, казалось, почувствовал новый прилив сил. Его люди вслед за ним тоже вскочили на коней, лица их сияли, словно у детей, сбежавших с невыносимо скучного урока. Избавившись от необходимости тащиться за повозкой, они тут же пустили лошадей галопом. И через мгновение уже скрылись из виду.

— Неплохо, — проворчал Клодий, когда тяжелый стук копыт стих вдалеке.

Женщины, не сговариваясь, обернулись и уставились на дорогу, по которой им теперь предстояло ехать. Причудливо петляя, она исчезала в лесу. Странный холодок пробежал у них по спине — теперь, когда они остались одни, их маленький отряд внезапно показался им до ужаса крохотным, а лес — угрюмым и неприветливым. Валерия от души надеялась, что до Адрианова вала уже недалеко.

Клодий ткнул пальцем в дорогу:

— Едем по ней, Тит?

— Да, трибун, — кивнул солдат. — Немного попетляем по лесу, и мы уже дома.


В путь они тронулись на рассвете следующего дня. Несколько жалких крестьянских хозяйств, встретившиеся им по дороге, вскоре уступили место бесконечным пастбищам, словно серым одеялом покрытым отарами овец, но и они вскоре исчезли, сменившись торфяными болотами и унылыми топями. Березы, осины и ивы росли здесь так густо, что порой только звонкий лепет ручейка выдавал его присутствие, а дорога, становясь все уже, старательно тянулась вдоль него, то пропадая в траве, то снова выныривая оттуда. На горизонте, куда она вела, зеленой стеной вставал лес, через который им предстояло проехать. Еще несколько минут, и его зеленый полог накрыл их с головой. Тут было намного прохладнее и темнее, чем на открытом месте.

Валерия откинула полог и высунулась наружу, чтобы вволю полюбоваться деревьями. Зеленые великаны с грубой, потрескавшейся корой, казались такими старыми, как сама вечность. После открытой всем ветрам военной дороги, по которой они ехали все это время, где все деревья и даже кустики возле обочины были тщательно вырублены, Валерия внезапно почувствовала нечто вроде благоговейного страха. Царивший вокруг прохладный зеленоватый сумрак делал их лица землистыми, было так сыро, что одежда их моментально намокла, покрытые уродливыми наростами стволы были толщиной с башню, а их корни расползлись по земле, подобно щупальцам чудовищного осьминога. Кроны деревьев, словно зеленый полог, смыкались где-то высоко над головой. Кое-кто из этих лесных великанов, те, что помоложе, казались стройнее других, а искривленные стволы патриархов корчились, словно в нестерпимых муках. Где-то высоко, в ветвях, весело насвистывал ветер. Валерия невольно вспомнила леса своей родины — у них в Италии они были намного меньше, широкие тропинки пронизывали их из конца в конец, а там, где они сходились вместе, обязательно стояла небольшая часовенка. Насквозь пронизанные солнцем, они радовали глаз и веселили душу. А вот леса Британии были совсем другими — унылыми, дикими, словно самой природой созданными для того, чтобы наводить страх.

Прямая, как стрела, дорога, к которой она уже успела привыкнуть за это время, сменилась извилистой тропкой, ужом извивавшейся в грудах пожухлой осенней листвы и то и дело пропадавшей в лесу, так что уже в двух шагах от них ничего не было видно. Что ждет их за поворотом, бог весть, зябко поводя плечами, думала Валерия. Ее повозка, жалобно скрипя, то и дело вязла в грязи, и Кассию приходилось выталкивать ее. Над озерками со стоячей водой тучами вились комары. Птичьи трели стихли вдали, и вокруг повисла странная тишина. Чем больше они углублялись в лес, тем тише становилось вокруг. Было настолько тихо, что даже слабый треск сломавшейся под ногой ветки заставлял всех пугливо вздрагивать и озираться по сторонам. Все невольно притихли, слышался только звук падавших где-то капель да изредка легкий шум, когда срывался на землю лист.

Поэтому неудивительно, что все облегченно вздохнули, когда повозка выбралась на опушку, где звенел ручей, а свежая травка так и манила немного отдохнуть. Тит и Клодий спешились, чтобы напоить лошадей, а женщины с Кассием выбрались из повозки. Решено было наскоро перекусить хлебом, сыром и фруктами. Особого аппетита ни у кого не было.

Стены деревьев смыкались где-то высоко над головой, образуя зеленый шатер, настолько плотный, что нигде не было видно ни клочка неба. Ивы низко склонялись над ручьем, словно покорные слуги, полоща в воде свои зеленые волосы. Валерии вдруг припала охота забраться под одну из них, чьи плакучие ветки спускались на землю, образуя нечто вроде зеленого кружевного шатра. Самый настоящий лесной домик, по-детски радовалась она. А какой толстый у нее ствол и какие изящные, изогнутые аркой ветви! Корни ивы спускались к воде — казалось, она нерешительно балансирует на берегу реки, гадая, не броситься ли ей вниз. Вдруг там, в самой глубине промелькнула какая-то быстрая тень, и быстрота, с которой она исчезла, заставила Валерию завистливо вздохнуть. Счастливица! Она свободна… плывет куда хочет, ныряет где захочет! Никаких тебе глупых законов или условностей, опутавших их по ногам и рукам, которые люди будто нарочно придумывают для себя сами. Никаких уз… ни любви, ни ревности… ни супружеских оков…

Поймав себя на этой мысли, она внезапно застыла. Как странно… Марк сейчас так близко, а ей кажется, что она дальше от него, чем в первый день.

Позади нее вдруг затрещали ветки, и на опушку вынырнул Тит, изо всех сил вертя головой, чтобы отыскать невидимую под ивой Валерию. На лице его появилось озадаченное выражение. Потом его взгляд случайно упал на ее улыбающееся лицо, и он вздрогнул, не ожидая, что она окажется так близко.

— Правда, настоящий шатер? — шутливо спросила она, чтобы дать ему время успокоиться. — Когда-то, еще маленькой, я вот так же пряталась в юбках матери.

Тит смущенно переступил с ноги на ногу.

— Как-то никогда не думал об этом, госпожа.

— Разве ты не видишь, как тут уютно?

— Ни один бритт не согласится с вами, госпожа.

— Правда? А что же они думают о зеленых ивах Британии?

Тит опустил глаза.

— Местные жители строго-настрого запрещают ребятишкам спать под ивой, иначе их, мол, схватят и уволокут под землю. Корни задушат их, коли они вовремя не проснутся.

Она с удивлением воззрилась на него:

— Только не говорите мне, что вы верите в подобную чушь!

— Сам я этого не видел, госпожа. — Тит ткнул пальцем куда-то вверх. — А говорят еще, что ветки, мол, опустятся и опутают тебя, будто сетью, особенно если под деревом сидит молоденькая девушка. Конечно, это просто сказки. И все-таки… я бы лично поостерегся тут сидеть. Ведь кельты приносят богине ивы кровавые жертвы. Поят ее человеческой кровью.

— Кровью?!

— Чтобы насытить жизненной силой Езус, богиню лесных жителей. Кельты верят, что ей нужно приносить человеческие жертвы, иначе, мол, можно сгинуть в лесу навеки. Конечно, мы, римляне, давно пытаемся положить этому варварству конец, но мой приятель Сервий как-то раз собственными глазами видел под ивой человеческий череп.

Глаза Валерии стали огромными, точно плошки.

— И что он сделал?

— Перекрестился и бежал сломя голову. Он ведь христианин.

— Наверное, это было бог знает когда.

— Может быть, однако старые времена возвращаются, я сам это чувствую иной раз. Вера уже не так крепка, как прежде. Люди в отчаянии обращаются за помощью к любым богам. А я не такой дурак, чтобы оскорблять кого-то из чужих богов, и стараюсь почитать все их святилища.

Конечно, Тит был простой, невежественный солдат, и Валерия понимала, что не следует принимать его слова на веру. Поспешно выбравшись из-под ивы, она вдруг поймала себя на том, что гадает, что же именно она видела тогда в воде. В таком лесу невольно поверишь и в русалок, и в духов, и в призраки мертвых.

Вернувшись на поляну, Валерия торопливо пересказала Клодию то, что услышала от Тита.

— В точности как в непролазных чащобах Германии, — задумчиво пробормотал он. — Там тоже тихо, как в могиле, а ковер из сосновых игл такой толстый, что не слышишь собственных шагов. Только деревья, высокие и прямые, словно сторожевые башни. Кажется, все тихо… и вдруг из-за них на тебя набрасываются враги! — Валерия испуганно вздрогнула, а Клодий насмешливо хмыкнул. — В свое время Вар углубился в лес с тремя легионами, да так и не вернулся назад. Когда подоспела подмога, все, что они нашли, — это гора костей.

— Но ведь это было триста лет назад!

— Да. Но с тех пор Рим так ни разу и не пытался завоевать эти леса.

Перед глазами Валерии встала страшная картина прошлого — огромные белокурые германцы, бесшумно, словно тени, скользящие между деревьями, и груда голов ее соотечественников, предназначенная в качестве кровавой жертвы каким-то неведомым богам.

— Может, нам следовало ехать какой-нибудь другой дорогой? — робко прошептала она. — Объехать этот проклятый лес, например?

— Уже поздно поворачивать назад. — Он обернулся. — Я прав, солдат?

— Да, трибун. — Тит, держа лошадь под уздцы, стоял у них за спиной и настороженно вглядывался в гущу леса.

— Сколько нам еще ехать?

— Не знаю. Дорога длиннее, чем я ожидал.

Клодий посмотрел в том же направлении.

— Ты чувствуешь опасность?

— Нет. Но стараюсь быть начеку, раз уж не видно, что там впереди. — Какое-то время он прислушивался, потом махнул рукой и вскочил на коня. — Поехали. Нужно торопиться, не то придется ночевать в лесу.

И вот они снова тронулись в путь. Только теперь Валерия в первый раз пожалела, что с ними нет Гальбы.

Лес, в котором они сейчас оказались, казался древнее, и здесь было даже еще тише, чем в том, который они недавно миновали. Ручеек, вильнув, свернул куда-то в сторону, шум его вскоре стих, и теперь вокруг стояла тишина, прерываемая только мягким стуком подков да пронзительным скрипом колес повозки. Проехали милю, за ней другую. Казалось, лесу не будет конца.

Наконец они выехали на место, где дорога неожиданно стала прямой, а деревья слегка расступились. Все приободрились, невольно вглядываясь вперед в надежде увидеть свет в конце этого зеленого тоннеля… но нет, по мере того как они ехали, вокруг становилось все темнее. Слуха их время от времени касался легкий шорох, будто где-то среди деревьев осторожно пробирался олень.

Рука Тита машинально легла на рукоять меча.

— Что такое? — встрепенулся Клодий.

— Думаю, это люди, — едва слышно прошептал солдат.

В сумраке снова мелькнула и пропала какая-то тень.

— Возможно, лесные жители. Я проеду немного вперед — посмотрю, что им тут надо. А вы старайтесь не отставать. — Тит, ударив коня шпорами, пустил его в галоп и через мгновение исчез, словно растворился в лесу. Откуда-то из чащи послышались его крики, он явно кого-то звал. Однако вскоре все стихло.

Они немного подождали, чувствуя, как страх холодной змеей заползает к ним под одежду. Потом Клодий, тронув коня шпорами, рысцой потрусил вперед.

— Давайте-ка двигаться вперед, — бросил он. — Кассий, будь настороже.

Гладиатор стегнул лошадей, и они снова двинулись по тропинке, невольно разглядывая следы копыт, оставленные конем Тита в мягкой, рыхлой земле. Внезапно они исчезли. Вокруг стояла тишина. Тит будто провалился сквозь землю.

— Мне страшно. Зачем ему нужно было уезжать и бросать нас одних? — жалобно прохныкала Валерия. — Ведь он единственный, кто знает дорогу.

— Поедем вдоль дороги, — отозвался Клодий. — Похоже, наш проводник решил опередить неприятности, не дожидаясь, пока они опередят нас.

— Какие неприятности? Ты думаешь… нас подстерегает опасность?

Юный трибун обвел встревоженным взглядом обступивший их со всех сторон лес.

— Пока ничего такого не видно. Все кажется таким мирным.

— Слишком уж мирным! — проворчала Савия. — Вот в Риме никогда не бывает так тихо. И так темно.

Повозки обогнули невысокий холм и стали спускаться в темное ущелье. Где же Тит? Без него они почувствовали себя брошенными. Хоть бы эти проклятые деревья наконец кончились…

Внезапно тишину прорезал пронзительный птичий крик. Клодий, вздрогнув, натянул поводья.

— Слышали? — Еще один крик, словно в ответ на первый. — А ведь мы уже довольно давно не слышали птиц. Должно быть, мы уже на краю леса…

Внезапно над их головами закачались ветки, дождем посыпались листья и сломанные сучья, и что-то тяжелое рухнуло перед ними на тропинку, насмерть перепугав мулов. Животные пронзительно заржали, Савия взвизгнула, а Валерия, ахнув, машинально укрылась за пологом, дрожащей рукой нащупывая кинжал. Что-то явно было не так…

Глава 12

— Всемогущие боги! — завопил Клодий, круто поворачивая лошадь. — Что это? Разбойники? — И, словно в ответ, лес вдруг мгновенно ожил.

Прыгнувший сверху второй грабитель выбил римлянина из седла прежде, чем тот успел вытащить из ножен меч, и два сплетенных тела покатились по земле, душа друг друга в объятиях. Когда Валерия немного оправилась от испуга, то в ужасе увидела, что противник, подмяв под себя Клодия, уселся на него верхом, и лезвие его ножа уткнулось в горло молодому трибуну.

Гладиатор Кассий, прорычав что-то, схватился за дротик. Поздно! В то же самое мгновение он заметил двух лучников, острия их стрел смотрели прямо ему в грудь.

Из-за деревьев, из-за кустов, сверху — отовсюду посыпались разбойники. Казалось, лес мгновенно ощетинился десятками копий, стрел и мечей. Повсюду, куда они ни обращали взгляд, на них скалились заросшие бородами до самых бровей лица, в глазах всех пылала ярость, мускулистые тела едва прикрывала одежда, тяжелые мечи в их руках казались детскими игрушками.

Не прошло и минуты, как все римляне оказались пленниками.

— Сдавайся, не то умрешь, — предупредил первый из нападавших. Встав на ноги, он обошел мула, видимо, решив поближе рассмотреть двух испуганных женщин в повозке.

Его движения были полны животной грации. Словно пантера, мелькнуло в голове у Валерии. Кто он такой? Высокий, мускулистый, широкоплечий, варвар казался настоящим великаном, длинные волосы спутанной гривой спадают на плечи, а лицо, хоть и чисто выбритое, как у римлян, разрисовано черной и зеленой краской. В волосах запутались листья, они же пристали и к башмакам, а кожаные штаны, какие носят бритты, сплошь заляпаны грязью. Настоящее чудовище! Более-менее цивилизованный вид придавали ему лишь ярко-голубые глаза, выдававшие живой ум этого человека. На боку у него болтался обычный для варваров меч, а рядом с ним кинжал, такой же длинный, что и висевший рядом с ним на поясе римский гладий[12], который он даже не позаботился вытащить из ножен во время короткой схватки. Доспехов на нем не было. Распахнутая на груди туника не скрывала бронзовой от загара груди, покрытой броней выпуклых мышц. Как ни странно, говорил он на правильной латыни, почти не повышая голоса.

— Ты далеко заехала от дома, госпожа!

Валерия растерянно озиралась по сторонам. Клодий беспомощно лежал на спине, кинжал был по-прежнему прижат к его горлу. Кассию уже успели связать руки, и один из варваров что-то шептал ему на ухо. Савия с вытаращенными глазами не могла оторвать взгляда от копья, угрожающе уткнувшегося куда-то в самую середину ее внушительной груди. Итак, сказки о жаждущих крови богах и свирепых варварах обернулись явью.

— Как я вижу, ты вдобавок еще прихватила с собой свои вещи, — продолжал их предводитель, хозяйским взглядом окидывая вторую повозку, словно все это уже принадлежало ему. Неуловимым движением вытащив нож, он полоснул по веревкам. Золотым каскадом рассыпались драгоценности. Блеснуло маленькое ручное зеркальце. Звякнул ониксовый флакончик с духами. Снова оникс — на этот раз статуэтка лошади. Из узла выпали шерстяные носки, доска для игры в кости, кулинарная книга. За ними последовала льняная сорочка, украшенная изящными кружевами, специально приготовленная для ее первой брачной ночи. Она свесилась с повозки, особенно жалкая в своей изысканной роскоши. — А это что такое? Сосновые шишки… в лесу? — Пораженный дикарь замер, разглядывая высыпавшиеся из очередного узла шишки. Готовая провалиться сквозь землю от унижения, Валерия отвела глаза в сторону.

— Оставь ее в покое, подлый ублюдок! Пусть воронье склюет твою поганую печень! — Это был Клодий — его кадык от возмущения заходил ходуном. Он словно забыл об угрожавшем ему кинжале.

В глазах предводителя сверкнул огонек.

— Прикончите этого крикуна. От него слишком много шума!

— Нет! — Умоляющий крик вырвался из груди Валерии прежде, чем она успела сообразить, что кричит. — Не трогайте его!

— Ага… — На раскрашенном лице вожака мелькнула улыбка. Он властным движением вскинул руку, остановив своих соплеменников. — Оказывается, она умеет говорить! И умоляет пощадить этого сопляка! Кто он — твой любовник?

— Конечно, нет! — возмутилась Валерия.

— Брат?

— Он — мой охранник!

— Толку-то от такой охраны, — хмыкнул варвар.

Валерия озиралась вокруг. Никогда она еще так не жалела о том, что Гальбы нет рядом.

— Послушайте, полк римской кавалерии совсем близко. Они скоро догонят нас. Если вы нас убьете, они будут гнать вас, как собаки — оленя. Лучше возьмите все, что вам надо, и уезжайте!

Предводитель сделал вид, что думает над этим предложением.

— А как ты думаешь, что мне нужно тут, в лесу, на тропе, по которой ходили мои предки?

— Этот лес принадлежит Риму, — возразила она, вложив в ответ всю ту храбрость, которую отнюдь не ощущала. — И тут, поблизости, мой дом, а вовсе не твой.

— Да неужели? И где же он, твой дом?

— Там же, где стоит петрианская кавалерия.

Похоже, на него это не произвело особого впечатления.

— Нет, этот лес — обиталище Дагды, великого и доброго бога, который бродил здесь задолго до того, как сюда ступила нога римлян. Дагда стережет его для моих соплеменников и терпеть не может чужестранцев. Лес дает нам все, что нужно, так что у тебя нет ничего, чтобы могло бы привлечь мое внимание.

— Тогда отпусти нас с миром.

— Разве что только эти шишки… — Он поднял одну и взвесил ее в руке. — Забавные…

— Это шишки от итальянской сосны пинии, она растет у нас в Средиземноморье, я везу ее в подарок своему будущему мужу.

— Для чего ему мусор из леса?

— Он верит в Митру. Шишки этой сосны жгут, прося его о защите и бессмертии. В глазах римских офицеров они священны.

— О бессмертии? — Казалось, он заинтригован. — И кто же он, твой будущий муж?

— Марк Флавий, префект петрианской кавалерии.

Мужчина расхохотался:

— Префект, говоришь? Тогда, выходит, у него под началом больше людей, чем у меня. А значит, я нуждаюсь в защите сильнее, чем он. — Варвар с хохотом вытащил из повозки мешок с шишками. — Я оставлю их себе, а все остальное мне не нужно, кроме разве что… — он огляделся, будто что-то прикидывая про себя, — кроме разве что тебя. — Его взгляд остановился на Валерии. — Римская красавица украсит наше племя. — Он подмигнул своим людям.

Валерия дрожащими руками поплотнее завернулась в свой плащ.

— Ты оценила мое приглашение?

— Я скорее умру, чем пойду с таким варваром, как ты! — выплюнула она. — Если тебе нужна моя жизнь, тогда убей меня, и покончим с этим!

Хохот варвара заставил ее вздрогнуть.

— Убить тебя?! Кроме этих священных шишек, дарующих бессмертие, ты — единственная ценность, которая тут есть!

Валерия дико озиралась вокруг в поисках хоть какого-то оружия или лазейки, благодаря которой она смогла бы ускользнуть. Ее изнасилуют… Но насилие страшно не само по себе — после такого позора ее помолвка будет расторгнута, а карьера отца и жениха — навеки сломана.

Предводитель варваров оглянулся на Клодия:

— Римская свинья! Мы заберем твою лошадь! — Он пронзительно свистнул. На прогалину вынырнул еще один варвар, ведя под уздцы лошадь Тита.

Валерия застонала сквозь зубы. Неужели Тита уже нет в живых?!

— Я и госпожа поедем верхом. — Обведя взглядом остальных, вожак повернулся к Валерии. — Я слышал, ты любишь ездить на лошади.

— Это не совсем так…

— Какую из этих лошадей ты предпочитаешь? Ты, которая обожает скакать галопом?

— Да нет у меня такого желания! — взвизгнула Валерия. — Я вообще не могу сесть в седло!

— Мне говорили, что ты просто обожаешь животных и предпочитаешь скакать верхом, как мужчина. Так на которой из них ты поедешь со мной, в мой замок в Каледонии, в мою крепость на вершине холма?

— Я велю затравить тебя собаками, если ты тронешь ее хоть пальцем, вонючий бритт! — Это снова был Клодий, сумевший оторвать голову от грязной земли. Варвар, стоявший коленями у него на груди, что-то глухо прорычал и легонько кольнул его острием кинжала. По шее молодого трибуна скатилась капелька крови. Клодий испуганно заморгал, голова его снова упала в грязь.

— Только пикни еще раз, юный глупец, — прорычал вождь, — и Лука отрежет твою куриную голову!

Клодий беспомощно открывал и закрывал рот, словно вытащенная на берег рыба.

Пальцы варвара, будто железный обруч, сомкнулись на запястье Валерии, и он одним рывком вытащил ее из повозки.

— Но у меня неподходящее платье для того, чтобы ехать верхом, — запротестовала она, сама ненавидя себя за эту предательскую дрожь в голосе. О боги, куда подевалось ее мужество?!

— У нас, кельтов, есть волшебное средство — как раз для таких случаев. — Она и пикнуть не успела, как он, выхватив кинжал, сделал быстрое движение, полоснув по ее одежде, и стола Валерии вместе с туникой разошлись в разные стороны, приоткрыв ее ноги выше колен. Валерия испуганно вздрогнула, почувствовав, как ледяной ветер коснулся поцелуем ее обнаженной кожи. — Возьми, это штаны, в которых ходят все кельты. А теперь забирайся в седло. Она почувствовала, как у нее подгибаются ноги.

— Лучше убей меня!

— Забирайся в седло, я сказал, или я брошу твою рабыню в костер и поджарю себе на обед ее сердце! А потом сдеру с твоего «охранника» шкуру, причем раньше, чем он успеет позвать на помощь свою мамочку!

Валерия в немом ужасе смотрела на него.

— Поедешь со мной по доброй воле — и я клянусь, что отпущу твоих людей целыми и невредимыми!

Дрожащими руками она вцепилась в луку седла Титова коня. Лошадь показалась ей неожиданно громадной. Только тут она сообразила, что раньше никогда не садилась на коня без посторонней помощи. Как же ей взобраться в седло? Словно прочитав ее мысли, предводитель варваров, подхватив ее одной рукой, мощным движением забросил ее в седло, проделав это с такой легкостью, словно она была ребенком.

— Обопрись ягодицами об это возвышение сзади тебя. Ноги согни в коленях, теперь упрись в выступ, который спереди, — поучал он.

— Я знаю, что делать, — сквозь зубы пробормотала она, чувствуя невероятное унижение от того, что сидела в седле, раздвинув ноги, как мужчина. Но, как ни странно, сейчас она чувствовала себя намного увереннее, чем прежде. Неудивительно, что кавалеристы скачут верхом, как кентавры! Обнаженные колени Валерии терлись о грубую конскую шкуру, она с наслаждением вдыхала теплый запах лошади. Конь беспокойно затанцевал под ней. Похлопав его по шее, Валерия другой рукой отбросила назад волосы, почувствовав под рукой брошь.

Вождь варваров, вскочив верхом на коня, еще недавно принадлежавшего Клодию, сжал в руке поводья лошади, на которой сидела Валерия.

— Встречаемся, где договорились, — через плечо бросил он своим людям. Они молча кивнули в ответ. Савия захныкала. Клодий злобно выругался сквозь зубы. Варвар тронул пятками лошадь.

Внезапно Валерия с силой ударила своего коня по ребрам, и тот, всхрапнув от боли и возмущения, прыгнул, сразу вырвавшись вперед. Варвар с удивлением уставился на нее, видимо, не понимая, какая муха ее укусила. А Валерия, украдкой расстегнув брошь, которая удерживала у нее на плечах плащ, позволила ему соскользнуть вниз. Яркая ткань плаща отвлекла внимание варвара. И этот ловкий ход заставил его на мгновение отвести взгляд от его пленницы. Низко наклонившись к шее коня, словно собираясь что-то сказать, Валерия ловко вонзила булавку броши в шею коня, на которой сидел варвар. Бедное животное от боли пронзительно заржало и вскинулось на дыбы. Миг, и варвар, вылетев из седла, гремя оружием, покатился по земле. Пока он, выкрикивая какие-то ругательства, пытался нащупать свой меч и подняться на ноги, испуганный конь Клодия, обиженно заржав, исчез в лесу. А Валерия, одним быстрым движением повернув лошадь, пустила ее в галоп по тропе, сбила с ног варвара, пытавшегося преградить ей дорогу, и как сумасшедшая поскакала дальше — туда, где была крепость, где, возможно, ждало ее спасение, каждую минуту ожидая, что в спину ей вонзится стрела. Но тропинка внезапно сделала крутой поворот, и она скрылась из глаз. Спасена!

— Порази меня Морриган![13] — Варвар успел уже вытащить меч, но теперь он был ему ни к чему. Проводив взглядом скрывшуюся за поворотом Валерию, он покачал головой. Лицо его было искажено яростью, однако в глазах внезапно появилось нечто вроде уважения. — В душе этой девчонки пылает огонь Боудикки[14], а коварства ничуть не меньше, чем у самой Картимандуа![15] — Это, несомненно, был комплимент, ведь он сравнил ее с королевой, поднявшей кровавое восстание против власти Рима. А заодно — и с другой, спасшей свой народ ценой самого низкого предательства. Потом со вздохом оглядел своих людей. — Да, проделано хитро! И ловко!

— Она удрала! — жалобно проворчал тот, кого звали Люкой.

— Мы пешком пойдем по ее следу. У моего народа хватит сил догнать любую лошадь.

Над толпой варваров пронесся стон.

— Возможно, нам повезет и лошадь сбросит ее, — подбодрил их вождь.

— А что с остальными? — спросил кто-то из варваров.

— Ну, раз девчонка сбежала, свяжем их и отведем…

— Нет! — завопила Савия.

Вдруг над головой снова послышался резкий и прерывистый птичий крик. Варвары застыли, словно приросли к земле. Воцарилась мертвая тишина… и тогда они услышали мерный грохот копыт, который с каждой минутой становился все ближе.

— Римляне! Это римляне, Арден!

Никто не колебался ни минуты. Вождь свистнул, и варвары мгновенно рассеялись в лесу, скрывшись из виду так же быстро, как появились. Только их вождь немного помедлил, чтобы выковырнуть из грязи втоптанную в нее брошь в виде морского конька. Потом и он исчез. Только сломанные ветки указывали то место, где еще минуту назад были кельты.

Савия сидела, окаменев, словно разом превратившись в статую, видимо, еще не в силах прийти в себя после всех этих событий. Клодий, хрипло ругаясь, пытался отыскать в грязи свой меч. И только не найдя его, до конца понял весь ужас и позор своего положения.

Его обидчик прихватил его меч с собой.


А Валерия, оставив их позади, вихрем неслась вниз по тропе. Страх и возбуждение ударили ей в голову. Чувствуя, как под ней, словно волны прибоя, перекатываются могучие мышцы скачущей лошади, она едва могла дышать. Ей было безумно стыдно от того, что она бросила остальных на произвол судьбы, но это был их единственный шанс на спасение. Ведь если ей не удастся найти помощь, им конец. Внезапно лошадь резко остановилась, словно наткнувшись на невидимую преграду, и в следующий миг Валерия почувствовала, что летит. Она ударилась о землю с такой силой, что у нее перехватило дух, и кубарем покатилась вниз по склону, пока очень кстати подвернувшийся пень не остановил ее падение.

Проклятая скотина сбросила ее.

Конь, поднявшись на ноги, встряхнулся, обиженно всхрапнул и бросил в ее сторону такой возмущенный взгляд, словно считал Валерию единственной виновницей того, что произошло.

О боги, теперь варвары догонят ее!

Но когда ее слуха коснулся стук копыт, явно приближающийся откуда-то сверху, Валерия оцепенела. Судя по звуку, это был многочисленный отряд. Она хотела бежать — и не могла, просто ждала, что будет. Потом сквозь листву тускло блеснули доспехи, и к Валерии медленно стала возвращаться способность соображать. Таким слаженным шагом могли идти только кавалерийские лошади. И их было больше… намного больше, чем в маленьком отряде Гальбы. Стало быть, это не он мчится сейчас ей на выручку. Радость и облегчение нахлынули на нее с такой силой, что она почувствовала, как у нее подгибаются ноги. Двое конных дозорных, скакавших впереди отряда, натянули поводья и одновременно вскрикнули, когда их взгляд упал на ее растерзанную, перепачканную в грязи фигуру. Вслед за ними на тропе появился знаменосец с флажком, а позади него скакали офицеры…

— Марк!

Валерия вихрем пронеслась мимо дозорных — все правила приличия были разом забыты. Она бежала, не думая о том, что все видят ее обнаженные ноги, что без броши ее плащ сбился назад, выставляя напоказ порванную и перепачканную грязью столу, а единственным ее украшением осталась заколка, кое-как удерживающая спутанные волосы. Во главе отряда, в традиционном римском шлеме на голове, с откинутым на плечи багряным капюшоном, ехал высокий претор — золотые нагрудные латы, ослепительно сиявшие даже в тусклом свете дня, делали его похожим на ослепительно прекрасную статую. В глазах Валерии он был живым воплощением могущества и военной мощи Рима.

Ошеломленный Луций Марк Флавий так резко натянул поводья, что белый жеребец, на котором он ехал, осел на задние ноги. Его воины сгрудились позади него.

— Валерия?!

— Варвары, Марк! На нас напали варвары! Возможно, они убили остальных!

— Клянусь Юпитером-громовержцем! — прорычал за спиной Марка хорошо знакомый ей низкий голос. — Я оставил этого щенка одного всего на один день… — Гальба! Повелительно взмахнув рукой, старший трибун во главе нескольких своих людей ринулся в том направлении, где оставалась повозка Валерии.

Валерия, покачнувшись, потянулась к Марку, попытавшись ухватиться за его ногу, чтобы не упасть. Но прежде чем она успела это сделать, он уже стоял возле нее. Сорвав с себя багряный плащ, он бережно закутал в нее испуганную и дрожащую всем телом девушку, чтобы скрыть ее от любопытных и весьма откровенных взглядов своих людей. Одежда ее была в таком беспорядке, что ничуть не скрывала от мужчин красоту ее хрупкого и женственного тела. Мягкий плащ, еще хранивший тепло его тела, окутал ее, словно одеяло, и Валерия облегченно вздохнула. Савия, конечно, будет шокирована, в этом можно не сомневаться, подумала она, но ей безумно хотелось, чтобы он ее поцеловал. Однако, похоже, Марку сейчас было не до поцелуев. Он крепко схватил ее за плечи.

— Что ты здесь делаешь, да еще одна?! — «Юпитер и всемогущий Митра, — с гневом подумал он, — да что же это такое?!» Его нареченная… здесь, в грязи, словно валялась со свиньями… а вид у нее такой, будто она вырвалась из Аида! Волна возмущения захлестнула его.

— Варвары пытались похитить меня!

— Варвары? — Он по-прежнему не мог взять в толк, что произошло.

— Разбойники с большой дороги, Марк! Они попытались увезти меня с собой, но я украла у них лошадь и ускакала. Клодий пытался меня спасти, но…

— Это еще кто?

— Мой сопровождающий. Младший трибун.

Марку смутно припомнилось это имя. Да, кажется, оно попадалось ему в донесениях.

— И где же этот твой сопровождающий?

Кажется, наконец до него все-таки дошло, что дело не терпит отлагательств. Марк вскочил в седло, потом замешкался и сверху вниз бросил на Валерию сконфуженный взгляд. Она протянула к нему руки. После секундного замешательства он поднял ее и усадил в седло позади себя. Руки Валерии обхватили его за талию, грудью она чувствовала твердую полированную поверхность его доспехов. Кажется, в первый раз с того дня, как она покинула отчий дом, Валерия почувствовала себя в безопасности. Они двинулись вверх по тропинке. Теперь, когда позади нее с обнаженными мечами в руках скакал отряд из тридцати человек, она уже ничего не опасалась. Через пару минут они наткнулись на брошенную повозку. Возле нее, безоружный, с жалким, несчастным видом, топтался Клодий. Он был один.

— Где эти варвары?

— Рассыпались по лесу.

— Скажите спасибо Валерии! — Спрятавшаяся под повозкой Савия ужом выползла из-под нее и кинулась к ним. — Это она заставила проклятого вора свалиться с лошади!

Марк невольно бросил взгляд через плечо. По лицу его было видно, что он все еще ничего не понимает.

— Я воткнула в шею его лошади булавку от броши, — терпеливо объяснила Валерия.

— А они услышали стук копыт ваших лошадей и сбежали, — с угрюмым видом добавил Клодий. Разорванная одежда его промокла и противно липла к телу, ножны были пусты, шея измазана кровью. Из царапины на горле сочилась кровь. Проклятие, заскрежетал он зубами, она уже перемазала чудесную нашейную цепь, знак его высокого чина, даже доспехи его были покрыты отвратительными, похожими на ржавчину, пятнами. — И не взяли ничего, кроме нескольких шишек пинии.

— Шишек?

— Шишки пинии, — вновь вмешалась Валерия. — Для посвящения Митре! Я везла их тебе в подарок, но эти варвары решили, что они смогут защитить их…

Префект, словно не в силах поверить собственным ушам, покачал головой:

— Шишки… клянусь богами!

— Должно быть, просочились через наши заставы, переодевшись бродячими торговцами, — предположил центурион. — Или воспользовались ночной темнотой. А может, подкупили кого-то из часовых.

— Рискованное дело, однако.

— Что ты имеешь в виду, Лонгин?

— Да грабеж этот! Прямо у нас под носом.

— Им нужна была леди Валерия, — встрял Клодий.

— Мой телохранитель готов был пожертвовать своей жизнью, чтобы этого не произошло, — перебила его Валерия. Меньше всего ей хотелось, чтобы этот бедолага пострадал из-за нее. — Ему приставили к горлу кинжал, но храбрый Клодий даже не заметил этого.

— Храбрый… кто?

С багровым от стыда и смущения лицом младший трибун отдал военный салют.

— Назначенный в крепость на один год трибун Гней Клодий Альбиний готов приступить к службе, претор.

— Клянусь рогами Митры, дело еще хуже, чем я ожидал.

Клодий низко опустил голову.

— Я не так представлял нашу встречу, префект.

— Я тоже. Что ж… как бы там ни было, добро пожаловать в Британию, младший трибун. Сдается, первая встреча уже состоялась.

Клодий замер.

— Будь я верхом, и я бы им показал «встречу»!

— Я надеюсь. Кстати, а где твоя лошадь?

Клодий оглянулся. Вид у него был жалкий.

— Боюсь… она убежала.

Кто-то рассмеялся. Однако гневный взгляд Марка заставил ослушника прикусить язык. Приструнив солдата, Марк бросил взгляд на сидевшую позади него девушку:

— Ступай в повозку и приведи себя в порядок. — Это была не просьба, а приказ.

Валерия, проглотив обиду, соскользнула с лошади и бросилась в объятия Савии. Та, что-то ворча, принялась оправлять и одергивать на ней плащ.

— А вы, младший трибун, отыщите что-нибудь перевязать свою шею! — прорычал Марк. — Клянусь Марсом, от вас воняет, словно вы только что валялись в сточной канаве!

Возмущенному и пристыженному Клодию пришлось подчиниться.

Тут затрещали ветки, раздался топот копыт, и на прогалину вылетел Гальба с горсткой своих разведчиков. Поводья лошадей были в пене, шкура потемнела от пота. На лице их командира были написаны ярость и растерянность. Бросив на Валерию такой взгляд, словно до сих пор не мог поверить в ее спасение, он отсалютовал своему начальнику.

— Никаких следов, префект.

— Никаких следов? — Марк бросил озадаченный взгляд на одну из лошадей. В седле позади солдата сидел Тит, руки у него были связаны веревками, голова низко опущена. — А это что за человек?

— Один из моих людей. Его оглушили. Мы обнаружили его без сознания, связанным и на земле.

— А эти разбойники? Неужели они просто растворились в воздухе?

— Они привыкли передвигаться быстро, префект. К тому же, думаю, они хорошо знают здешний лес. Готов пари держать, что им тут знакомы каждая тропа и каждая нора. — Гальба снова бросил взгляд на Валерию. — Приношу свои извинения, префект. Я уж решил, что мы практически дома… а тут еще этот приказ забрать лошадей. Если бы я настоял, чтобы госпожа отправилась со мной…

— Это я торопилась, Гальба тут ни при чем, — поправила Валерия. — Ни Клодий, ни Тит не виноваты. Я просто сгорала от желания поскорее увидеть тебя, поэтому настаивала, чтобы мы поехали кратчайшим путем.

— И все вы совершили ошибку! — прорычал Марк. — И если бы Гальба не встретился с моим отрядом уже возле самого Вала и не сказал мне, что ты где-то совсем рядом, мы бы вообще тебя не искали.

— Судьба сегодня сыграла со всеми нами злую шутку, — с мрачной усмешкой пробормотал старший трибун. — Что ж, все хорошо, что хорошо кончается. Если боги существуют, наверное, сегодня они отвлеклись на свои дела и им было не до нас.

— Есть только один Бог, истинный, — влезла в разговор Савия. — Я молилась ему.

Марк пропустил ее слова мимо ушей.

— Но для чего им была нужна Валерия?

— Для выкупа, — пояснил Гальба. — Богатый жених, невеста — дочка сенатора. Честно говоря, не думал, что кто-то может быть так безрассуден или так глуп. Но этот мерзавец, боюсь, страдает всеми этими недостатками.

Претор мрачно кивнул. По провинции уже разнеслись слухи о богатстве его семьи. Ни для кого не было тайной, что именно этому он был обязан своим назначением командиром петрианцев.

— Гальба, ты далеко успел обыскать лес?

— Не больше чем на четверть мили.

— Тогда у нас есть шанс перехватить их ниже. — Марк обернулся к своему отряду. — Декурион! Половина людей направо, половина налево! И вниз, цепью! Отыскать их!

Римские лошади охотно бросились в погоню, но очень скоро и люди, и кони поняли, что преследовать варваров в лесу не такая уж простая задача. Лошади то и дело спотыкались на неровной земле, ветки цеплялись за шлемы всадников, хлестали их по лицу и царапали блестящие доспехи. Они рыскали по лесу несколько часов, устали и взмокли от пота, но успех имели не больше, чем разведчики Гальбы. Кельты бесследно исчезли, растаяли в лесу, словно утренний туман в жарких лучах солнца.

С ними исчез и Кассий, бывший гладиатор и телохранитель Валерии.

Глава 13

Из всех торжественных событий, которыми богата человеческая жизнь, свадьба, пожалуй, наиболее личное… но при этом оно чаще всех остальных выставляется напоказ. Свадьба — один из редчайших случаев в жизни римлян, когда всякое проявление любви и нежности не только не осуждается, но даже приветствуется. И однако, истинные чувства, которые испытывают при этом главные действующие лица, тщательно скрываются под покровом освященных веками ритуалов. Римская свадьба — это всегда причудливая смесь любви, политики, денег и происхождения, так же как римский брак — это еще и таинственное переплетение дружбы и соперничества, эгоизма и одиночества. Чужестранцу ни за что не понять всех этих сложностей. Что же до постельных утех, то для этого, как известно, всегда есть рабы.

Но сдается мне, если я правильно понял характер Валерии, то ее отношение к будущему мужу является ключом к тому, чтобы до конца понять натуру этой девушки. Возможно, кто-то сочтет меня излишне любопытным, но, поверьте, я не любитель подглядывать в замочную скважину. Меня интересуют вовсе не подробности ее любовной жизни, а лишь истина. По крайней мере, я так считаю. Может быть, я чересчур много внимания уделяю интимным делам и даже делаю это в ущерб интересам империи… порой меня самого это тревожит. Что ж, в конце концов, я ведь тоже человек. Что тут такого?

На этот счет только два человека могут сообщить мне все интересующие меня подробности. Во-первых, Савия, служанка Валерии, столь же бесстыдно любопытная, как и я сам, и только выгадывающая от свадьбы своей госпожи. Вызванная в комнату, где я провожу опрос свидетелей, Савия ничуть не скрывала торжества, отлично понимая, насколько бесценны для меня те сведения, которыми она обладает. Она все еще не теряет надежды на то, что я куплю ее. Именно благодаря ей я узнал многое из того, что меня интересует и на что я могу опираться.

Другой, кого я допрашивал, — центурион Луций Фалько, ветеран, много лет сражавшийся бок о бок с Гальбой. Для предстоящего бракосочетания он предоставил свою только что отстроенную виллу и на какое-то время стал даже ближайшим доверенным лицом Марка. Интересно, подумал я, в этом простом на вид, грубоватом солдате чувствуются истинное благородство, его спокойная вера в счастье и справедливость, которые сулит нам какой-то неведомый судия. О, наивность!

Конечно, по римским законам свадебная церемония вовсе не требует никакой помпы. Порой обычаи даже освобождают от какой бы то ни было официальной церемонии. Однако Фалько сообщил мне, что они с женой сгорали желанием, чтобы свадьба прошла у них в доме, построенном вблизи Адрианова вала, неподалеку от форта, где стоял полк петрианской кавалерии.

— Почему? — спросил я, просто чтобы убедиться в правдивости его слов. Впрочем, ответ я и без того уже знал. Подобно другим солдатам, которых я уже успел допросить, Фалько по своей натуре не только стоик, но и прагматик, его принадлежность к роду легионеров является для него предметом немалой гордости, оружие, которое он носит чуть ли не с мальчишеских лет, придает его облику немалое достоинство. Несмотря на то, что в его жилах кровь римлян давно уже смешалась с кровью бриттов, он — сын, внук, правнук и праправнук тех, кто до него служил в Шестом Победоносном. Поколение за поколением вступало в легион, пополняя его ряды, ведь армия всегда стремилась сохранить свою численность, и каждый, кто уходил в отставку, отлично знал, что и он тоже вместе с семьей внес свою посильную лепту в дело защиты Вала. Поэтому многовековая история его семьи дает ему опыт, который для меня бесценен, ему понятна та таинственная смесь зависимости, горечи и сожаления, что бурлит по обе стороны Вала. И ему хорошо известно, насколько непрочной может оказаться римская граница, эта неприступная на вид преграда.

— Моя жена все время твердила, что, мол, вежливость требует, чтобы мы все устроили как надо, — ответил он на мой вопрос. — Люсинда всегда с сочувствием относилась к женам офицеров, особенно тех, что служат на Валу. Этот мир создан для мужчин, говорит она, а женщинам, особенно если они высокого происхождения, в нем одиноко, что уж говорить о невесте, которая проехала восемьдесят миль через всю страну, А свадьба — главное событие в жизни каждой женщины, оно не только источает соблазн, но и внушает страх.

Признаться, я ожидал более честного и откровенного ответа.

— К тому же, предоставив свой дом для свадьбы своего нового командира, вы бы немало выгадали сами, не так ли? — намекнул я.

Фалько пожал плечами:

— Не буду отрицать. Но, видите ли, дом, в котором жили многие поколения моей семьи, традиционно используется для всяких церемоний. Мы никому не отказываем в гостеприимстве, принимаем и плохих, и хороших людей: проверяющих вроде вас, господин, представителей городских властей, подрядчиков, явившихся предложить контракт, генералов с их женами и любовницами, даже куртизанок. Своего рода оброк.

Оброком, как мне было уже известно, солдаты вроде Фалько привыкли называть негласные повинности, которые они платят своим командирам за право оставаться служить на Адриановом валу и не бояться, что их зашлют в какой-то дальний гарнизон. Что ж, предоставить свой дом для свадьбы — неплохой способ заслужить доброе отношение начальника.

— Вы не держали обиды на нового командира?

— Из-за чего бы я стал держать на него зуб? У меня с Гальбой всегда были прекрасные отношения. И я надеялся, что и с Марком будут не хуже.

— Разве вам не нужно было выбирать между ними?

— Я стараюсь ни с кем не ссориться. В конце концов, по служебной лестнице продвигаешься быстрее, коли друзья не ставят тебе палки в колеса.

— Ценю вашу откровенность.

На губах его мелькнула улыбка.

— У моей Люсинды была на это другая причина. Она твердила, что, мол, у кавалеристов терпения столько же, сколько у барана, когда у него гон, а деликатности не больше, чем у слона. Ей хотелось подружиться с невестой Марка, поддержать ее в такой момент…

— И вы согласились?

Фалько расхохотался.

— Только пожаловался, что эта свадьба влетит нам в кругленькую сумму!

— Однако такую свадьбу можно считать выгодным вложением капитала. Не так ли?

— Люсинда ворчала, что, мол, в один прекрасный день Марк тоже придет мне на выручку. А я возразил, что, по крайней мере, в ближайшую ночь Марку будет явно не до меня и уж точно не до того, чтобы скакать верхом. И что если он и оседлает кого-то, то уж наверняка не коня.

— И что она ответила на это?

— Стукнула меня ложкой.

Я беспокойно поерзал, гадая, как перейти к тому, что интересовало меня больше всего.

— Ваша супруга ведь не знатного происхождения, не так ли?

В первый раз за весь разговор в глазах Фалько вспыхнула подозрительность. Все его простодушие разом исчезло — теперь он смотрел на меня недоверчиво, словно гадая, не известно ли мне что-то такое, чего не знает он сам. Чтобы верно судить о том, что мне рассказывают, я должен был знать всю подноготную тех, с кем я говорил, поэтому я и перестал колебаться и задал ему вопрос в лоб.

— Она из отпущенников, — неохотно объяснил он. — Моя первая жена умерла. А Люсинда была ее служанкой. Мы полюбили друг друга.

— В наши дни это не редкость. Брак по любви, я имею в виду.

— Я считаю, что мне повезло.

— Единственное, что я пытаюсь узнать, — это любили ли друг друга Марк с Валерией? И в каком настроении они были в вечер своей свадьбы?

— Вечер свадьбы! Не похожа она была на обычную свадьбу, вот что я вам скажу! К тому же все мы видели, что Марк не в своей тарелке…

Глава 14

Свадьбу Марка с Валерией праздновали уже в сумерки — те самые долгие голубые сумерки, которые случаются на севере Британии. Облака к вечеру куда-то исчезли, оставив небо чистым, словно речная заводь, только первая утренняя звезда приветливо светила с высоты, точно лампа. Как будто отвечая ей, вилла, где жили Фалько с Люсиндой, сверкала и переливалась огнями, среди развешанных повсюду цветочных гирлянд мерцали сотни свечей, а масляные светильники бросали на землю дрожащие блики. Рабы, как положено по обычаю, пели свадебные песни, радуясь в душе невиданному доселе пиру — ведь все они знали, что угощения наготовили столько, что наверняка останется и им. А еды действительно были горы: жареные цыплята в рыбном соусе, фаршированные абрикосами молочные поросята, улитки, которых начинали поить молоком задолго до того, как подать на стол, фаршированные кролики, лосось в тесте, с чечевицей и каштанами и в соусе из лука-порея, устрицы, завернутые в пучки водорослей, а кроме этого, доставленные прямо с побережья свежайшие креветки. На кухне, как водится, уже несколько дней стоял дым столбом — жарили и коптили граусов, шотландских тетеревов и голубей, миног и оленьи окорока. А в стороне ждали своей очереди быть поданными на стол блюда оливок и сыра, горы пирожных и сладостей, вареных яиц, маринованных овощей и сушеных фиг. Фляги с вересковым медом переливались на свету, точно янтарь, выстроившись в ряд позади кувшинов с местным пивом и амфор с доставленным из Италии вином. Кое-что из припасов доставили морем, совершенно поразив невиданными диковинами воображение поваров-бриттов, так что Марку и Фалько в конце концов пришлось раздать немало серебра, дабы заткнуть недовольным рты и приглушить возмущенные разговоры насчет извечного снобизма римлян. Собственно говоря, излившийся на бриттов поток монет оказался достаточно щедрым, чтобы ворчание утихло, заглушённое громогласными пожеланиями счастья и горой подарков, сложенных у дверей виллы.

Честь аристократа — это и честь тех, кто живет рядом с ним. Союз Марка и Валерии должен был поднять на недосягаемую высоту не только престиж петрианской кавалерии, но заодно и ближайшей к гарнизону деревушки. Ну еще бы — сенаторская дочь! На свадьбу была приглашена вся округа — даже многие местные удостоились приглашений.

Радушное предложение центуриона Фалько предоставить для свадьбы собственную виллу позволило ему с первых же дней перейти со своим новым командиром на дружескую ногу. Впрочем, эта дружба была полезна обоим, ведь если у Марка были деньги и прочное положение в обществе, зато у Фалько — бесценный опыт. Кроме того, его семья давно уже пустила в этой земле прочные корни. Каждый из них отлично сознавал, что они могут быть весьма полезны друг другу, и, одеваясь к свадебному торжеству, центурион изо всех сил старался укрепить этот союз.

— Ну, что испытываешь, навсегда прощаясь с холостяцкой жизнью, а, префект? — непринужденно хмыкнул Фалько, пока Марк, облачившись в парадную белоснежную тогу, аккуратно расправлял ее складки, чертыхаясь по-латыни и проклиная на чем свет стоит сложный покрой предназначенных для подобных церемоний одежд. — Теряете свободу? Или приобретаете подругу на всю жизнь?

Вертя перед глазами одолженное ему Люсиндой карманное зеркальце и оглядывая себя со всех сторон, Марк недовольно насупился. Он терпеть не мог всякие церемонии и ненавидел чувствовать себя в центре внимания. Однако теперь, когда он стал командиром петрианской кавалерии, и то и другое стало неизбежным.

— Ты ведь у нас женатый человек — вот ты мне и скажи. Пока что я получил эту должность, а заодно и шанс, что моя карьера на этом не остановится. А кем станет для меня Валерия, только время покажет. Пока что она показалась мне довольно миленькой.

— Миленькой?! О боги, да ведь она же красавица! Глаза, словно ночное небо у нас в Италии, кожа, точно самые лучшие сливки, а фигура! Словно сама Венера!

— Смотри, чтобы Люсинда не услышала, как ты тут разливаешься соловьем! Она у тебя ревнивица.

— О боги, да Люсинда начала ревновать еще в тот момент, когда ваша речная нимфа въехала в крепость в своей трясучей повозке — ведь даже в своей грязной и порванной одежде эта девушка казалась свежее и краше, чем многие наши женщины после ванны. Словно весенний цветок! Эх и буду же я завидовать вам нынешней ночью!

Марк покачал головой:

— Возблагодарим богов, что эта свадьба вообще состоится. Ведь этот проклятый вор едва не утащил ее с собой. Подумай только — потерять девушку, на которой рассчитываешь жениться, можно сказать, у дверей собственного дома… а без нее мое новое назначение… Словом, страшно подумать даже, какого несчастья мне удалось избежать! Можешь представить себе гнев ее отца? Или ярость моего? Я проехал тысячи миль, переплыл море, чтобы создать себе положение, а не похоронить все свои надежды навсегда.

— Вы отомстите. Гальба пообещал своим соглядатаям много золота, а за золото варвары мать родную готовы продать. Ну а пока вам предстоит куда более приятное занятие.

Вежливая улыбка Марка выдала охватившее его смятение. Неуклюжий и грубоватый с мужчинами, в присутствии женщин он смущался порой до слез. Женщины всегда казались ему существами таинственными, часто весьма фривольными и абсолютно непредсказуемыми. К тому же ему до сих пор ни разу не приходилось иметь дело с девственницей.

— Знаешь, я ведь почти ничего не знаю о таких юных девушках, — неловко признался он, стараясь не смотреть на Фалько.

— Вот сегодня ночью и узнаете.

— Нет, только не подумай, что меня не тянет к ней. Вовсе нет! Просто…

— Ну, вы ведь хороший наездник, не так ли?

— Ты ведь сам кавалерист — кому и судить, как не тебе.

— Женщина мало чем отличается от лошади. С ними нужно действовать нежно и не спеша, и тогда успех обеспечен. А в результате вы получаете детей. А если очень повезет, то и любовь вдобавок.

— Да, любовь. — На лице Марка отразилась задумчивость. — Сам знаешь, ради любви женятся плебеи. Христиане приписывают любовь своему странному костлявому богу. А для людей моего положения все не так просто, знаешь ли. Если честно, я даже не уверен, что понимаю значение этого слова.

— А тут и понимать не нужно. Любовь либо есть, либо нет. Это чувствуешь, вот и все.

— Валерия так прекрасна, что даже… даже страшно. То, что мы совсем не знаем друг друга, я хочу сказать. А когда я говорил, что совсем не знаю женщин, то имел в виду, что не знаю, каково это — жить бок о бок с ними. Что с ними делать… ну, кроме постели, понимаешь?

— Открою вам маленький секрет, — усмехнулся Фалько. — Женщины прекрасно могут и сами позаботиться о себе. Как и лошади, кстати. Да они и о вас позаботятся, дайте им только это сделать!

— Ты всех сравниваешь с лошадьми, — хмыкнул Марк.

— Ну, ведь лошади — это единственное, о чем я что-то знаю.

— И вот теперь у меня тоже будет женщина. — Жених машинально расправил плечи, сразу став выше ростом. — Знаешь, Фалько, я ведь дал согласие на помолку только ради того, чтобы получить эту должность. Конечно, я мог остаться в Риме — состояние моей семьи позволяло это — и жил бы себе спокойно, но это не моя судьба, понимаешь? Мой отец в свое время составил себе состояние торговлей, но всегда мечтал о партии, которая дала бы нам положение в обществе. А мне хотелось доказать, что и я чего-то стою. А потом ее отец сам предложил этот брак.

— Такой брак — благословение богов, скажу я вам.

«Но тогда почему я чувствую себя таким несчастным?» — спрашивал себя Марк. Наверное, потому, что в душе он ученый, философ, книжник, а отнюдь не солдат. Трибун, которого он так бесцеремонно оттеснил в сторону, этот угрюмый и суровый Гальба, тут же догадался об этом — его проницательный взгляд проник сквозь золоченые доспехи и заглянул ему в душу, читая в ней, как в открытой книге. Воинская выправка Марка, судя по всему, тоже ни на мгновение его не обманула. А сам Марк рядом с этими суровыми, закаленными людьми все время чувствовал себя не в своей тарелке. И вот теперь его мучил страх, что и с этой женщиной будет так же… что она почувствует его слабость и станет смеяться над ним. Но если она окажется другой… если вместо того, чтобы презирать его, она протянет ему руку помощи…

— Да, Валерия и впрямь мила, только немного упряма и взбалмошна.

— Мне показалось, у нее живой ум.

— Да уж! Можешь себе представить — она даже предложила пригласить христианского священника! Это все влияние ее служанки. Я вынужден был сказать, что никогда не пойму религию, где верующие пожирают плоть своего бога. Насколько мне известно, центурион Секст всегда приносит жертвы на алтарь богам, празднуя приход весны. Думаю, он чудесно сможет справиться и со свадебной церемонией.

— И она согласилась?

— Мне показалось, она уступила, желая сделать мне приятное.

— Покорность в невесте — хороший знак.

— Да… — Марк помялся. — Мне удалось убедить ее изменить свое мнение, но сердце ее для меня пока закрыто. Тебе известно, что она сказала солдатам Гальбы, что, мол, умеет ездить верхом по-мужски?

— Да. И все мы восхищаемся ее смелостью.

— Она могла сломать себе шею… а уж в каком виде я ее застал, ты не поверишь! Просто грязная уличная девка! Моя мать никогда не ездила верхом. И бабушка тоже.

— Тогда возблагодарите судьбу, что вам не нужно жениться на них! Сейчас другие времена, префект. Новые идеи распространяются быстро, и океан им не помеха. И подождите строго судить свою невесту, хотя бы до того дня, когда увидите диких женщин с севера. Я видел, как они сражаются бок о бок с мужчинами, сыплют проклятиями, пашут, торгуются, командуют солдатами, орудуют копьем и мочатся.

Марк, презрительно скривился.

— Вот поэтому я и хотел взять в жены римлянку из почтенного, уважаемого и знатного рода. Не хватало еще проехать тысячи миль, чтобы заполучить на свое супружеское ложе косматую варварку! Я приехал сюда, чтобы сражаться с ними, запомни это, центурион!


Зал, где был накрыт пиршественный стол, сиял огнями, толстые свечи горели так ярко, что вокруг было светло как днем. Воздух был наполнен ароматами пряностей, вина, ароматических масел, которыми пользовались мужчины, и женских духов. И все же Валерия, одетая в традиционное для невесты белоснежное платье с белой, прозрачной, будто паутинка, вуалью, сияла в этой толпе, как бриллиант чистой воды, затмевая красотой всех остальных женщин. Заключенные в переливающуюся золотую сетку блестящие темные волосы водопадом струились вниз, спадая ниже спины. По обычаю, ее длинные локоны были разделены на шесть частей, каждая из которых была сколота заколкой в виде наконечника копья в честь Беллоны, сестры бога войны Марса, три локона — знак ее девственности — струились вдоль каждой щеки. На крохотных, почти детских ножках красовались желтые сандалии, а тонкую талию обвивал завязанный многочисленными причудливыми узлами золотой шнур, который, по обычаю, должен был развязать ее муж.

К своему удивлению, Валерия обнаружила, что вовсе не так испугана, как боялась. Конечно, будущий муж в ее глазах по-прежнему оставался незнакомцем, однако он был хорош собой и казался весьма достойным человеком. Во всяком случае, когда прошел первый шок после их первой встречи и исчезло смущение, вызванное ее потрепанным видом, он изо всех сил старался быть заботливым и внимательным. Правда, он казался чуть вялым и даже слегка флегматичным — несмотря на все просьбы и опасения Валерии, Марк отодвинул дату их свадьбы на начало мая, мотивируя это тем, что не все нужное к свадьбе еще доставлено, — но, в конце концов, он ведь был весьма ученым человеком, который высмеял все ее страхи, назвав их глупыми детскими суевериями. Валерии не терпелось узнать его получше, хотя при одной мысли о том, как сегодня ночью они будут предаваться любви, по спине у нее пробегал холодок. Будет ли это приятно? Или же больно? Она от души надеялась, что ее жених проявит в постели достаточно дерзости — в разумных пределах, конечно, — но смущение, которое она читала в его глазах, делало его совсем не таким страшным, как прежде. И если до сих пор он еще не сделал ничего такого… никак не проявил той пламенной страсти, которую нагадала ей в Лондиниуме старая друидская ведьма… что ж, думала Валерия, ничего страшного. Это придет.

Люсинда изо всех сил старалась успокоить ее сомнения.

— Знаешь, не в обычае мужчин откровенно говорить о том, что у них на сердце, но чувствуют они точно так же, как и мы, женщины. Пройдет немного времени, и ты научишься читать в его душе. Поймешь, как незаметно управлять им. А потом и полюбишь его.

— Как ты — своего центуриона Фалько?

Люсинда весело рассмеялась.

— Я давно уже успела взнуздать его! И крепко держу в руках поводья.

— Стало быть, любовь приходит потом?

— В натуре мужчин — защищать нас, слабых женщин. А потом ты научишь его, как правильно обращаться с тобой. А уж когда он научится… — на губах матроны мелькнула лукавая усмешка, — тогда вы вдвоем станете сильнее и крепче железа. И ничто в мире не сможет вас разлучить.

Сначала состоялась очень простая свадебная церемония. Секст, добродушный, вечно улыбающийся ветеран Адрианова вала, прекрасно справился со своей задачей — он начал с того, что призвал на жениха и невесту благословение богини весны, чтобы счастье молодой четы било до небес, словно фонтан. Прекрасно помня о том, что многие из собравшихся исповедуют другую веру, Секст дипломатично обратился за помощью заодно и ко всем известным им богам — христианскому, старым римским богам, а потом еще и кельтским, чтобы и они тоже благословили этот союз.

Все время, пока длилась церемония, Марк простоял не шелохнувшись, будто боялся совершить какой-нибудь досадный промах. Валерия также сохраняла подобающую случаю серьезность, однако не упускала случая украдкой кинуть взгляд на мужа. Когда он, произнося традиционную клятву верности, взял ее правую руку в свою, его крепкое пожатие больше смахивало на жест, скрепляющий торговую сделку, чем на любовную ласку, и Валерия слегка расстроилась. Но потом, надевая ей на безымянный палец кольцо — тот самый, где, по заверению врачей, расположен нерв, ведущий прямо к сердцу, — он взял ее левую руку в свою, и в глазах его вспыхнула нежность. Массивное обручальное кольцо было украшено выпуклой печатью с изображением богини Фортуны — возможно, для того, чтобы успокоить ее страхи перед свадьбой. Потом он поднял закрывавшую ее лицо вуаль, и Валерия подарила ему трепетную улыбку. И на этом все закончилось — поскольку, как и следовало, жених не сделал ни единой попытки обнять или поцеловать невесту. Это могло подождать до конца пира, Валерию отвели на ложе возле пиршественного стола, где — единственный раз, на собственной свадьбе — ей будет позволено возлежать во время пира, как это делали мужчины.

— А теперь ешьте, пейте, и пусть радость, наполняющая ваши сердца, перейдет к жениху и невесте! — объявил Секст.

Гости с воодушевлением последовали его совету.

Лютни и трубы услаждали слух гостей, их развлекали играми, разными шарадами, стихами о любви. Потом в зале появилась деревенская девушка, сплясавшая меж столов огненную джигу. Танец был настолько зажигательным, плясунья, вскинув руки, точно ласточка — крылья, кружилась и порхала с такой грацией и темпераментом, что в зале воцарилась тишина, прерываемая лишь гулким рокотом барабанов. Мелодия была простой и даже примитивной, но сама песня дышала такой чарующей пленительностью, что у Валерии вдруг перехватило дыхание. Она чувствовала, как кровь ее, начиная закипать, все быстрее струится по жилам. Это было как эхо первобытного, дикого мира, чудом докатившегося к ним изнутри… того самого мира, от которого их отделял Адрианов вал. Валерия чувствовала свое превосходство над ним, да и как иначе — ведь теперь она стала первой дамой крепости, некоронованной королевой его. И все же… как чудесно, верно, чувствовать себя такой же свободной, как эта дикая кельтская девушка, танцевать, пить вино, ловить на себе восхищенные взгляды мужчин…

«Без уважения нет любви, — говорил отец. — А уважения достоин лишь тот, кто выполняет свой долг».

Рабы скользили между гостями, двигаясь неслышно, как призраки, — заново наполняли тарелки и чаши, воровато и поспешно совали в рот объедки и украдкой перемигивались между собой, насмехаясь над шумными и все более пьяневшими гостями. Валерия обратила внимание на одного из них — высокий, мускулистый, он заметно выделялся из их толпы своей неуклюжестью и затравленным, мрачным взглядом, который бывает только у тех, кто совсем недавно стал рабом. Поражение в какой битве, гадала она, привело его сюда? А может, где-то там, за Адриановым валом, у него тоже осталась жена…

Раненый Клодий, развалившись на соседнем ложе, также с интересом разглядывал неловкого раба, но в глазах его сверкал недобрый огонек. И пока остальные гости шумно обменивались пьяными шутками, молодой трибун почти все время молчал, что было совсем не похоже на него. Всю короткую церемонию, в результате которой все права на Валерию получил другой мужчина, на губах его играла натянутая улыбка, а теперь он следил за высоким рабом только лишь для того, чтобы не смотреть на юную красавицу невесту. А Валерия возлежала на своем свадебном ложе, точно спелое золотое яблоко, матовая кожа ее казалась гладкой, как бархат, темные глаза сверкали, словно звезды, струившиеся по спине волосы казались мягче азиатских шелков, и смотреть на нее было для Клодия мучительнее всякой пытки. О боги, какое несчастье! Стать женой этого деревянного чурбана, у которого при одной только мысли о том, чтобы иметь под своим началом его, Клодия, всякий раз словно зубы сводит, этого надменного префекта, который пыжится от гордости, получив этот пост, вдобавок распуская хвост, точно павлин, и это когда ему привалило неслыханное счастье получить в жены эту несравненную женщину…

Клодий сидел довольно далеко от Гальбы, ничуть не сомневаясь, что суровый трибун с удовольствием переложит вину за засаду, в которую они угодили, на его, Клодия, плечи. «Но почему?» — возмущался он. В конце концов, разве это он отдал приказ Гальбе мчаться куда-то на край света за лошадьми?! Какая несправедливость судьбы, что именно ему выпало несчастье угодить в устроенную кельтами засаду, и теперь его же еще выставили дураком! Слушок о том, как он предстал перед своим новым командиром, безоружный, без коня, весь облепленный грязью с головы до ног, уже облетел крепость с быстротой лесного пожара. Последствия не заставили себя ждать — уже на следующий день доверенная ему турма[16] явилась на перекличку в полном составе, но при этом у всех солдат красовалась на горле намалеванная ярко-красной краской полоса, и все они, прыская в кулак, ухмылялись как идиоты.

Никогда ему еще не доводилось испытывать подобное унижение.

Долгим же покажется ему этот проклятый год!

Те немногие девушки-римлянки, что присутствовали на свадебном пиру, при ближайшем рассмотрении оказались простоватыми и скучными провинциалками, постоянно хихикающими в кулак и утомительными до зубовного скрежета. А эти кельтские шлюхи казались слишком грубыми и независимыми, к тому же все они стояли неизмеримо ниже его по положению. Не говоря уже о том, что ни одна из них красотой даже близко не могла соперничать с Валерией. И что хуже всего, порез на шее, оставленный мечом мерзавца варвара, никак не хотел заживать и все время болел, в результате Клодию приходилось обматывать шею шарфом, а это постоянно напоминало о его позоре.

Все, что ему оставалось, — это пить, и Клодий с угрюмым видом предавался этому занятию. Он опрокидывал в горло чашу за чашей, вливая в себя вино так, словно изнемогал от жажды, и очень скоро все вокруг него словно подернулось дымкой. Все, кроме него, веселились от души, и на фоне всеобщего веселья его собственное мрачное настроение особенно бросалось в глаза. Даже рабы, казалось, забыли о своей горькой участи и сияли улыбками — кроме уже замеченного им верзилы, продолжавшего то и дело ронять на пол то одно, то другое.

— Кто этот раб, вон тот, такой высоченный и неуклюжий? — раздраженно буркнул Клодий, обращаясь к торговцу по имени Тор. — Этот увалень смахивает на мула, запряженного в телегу с горшками.

Бритт бросил взгляд в ту сторону, куда показывал Клодий.

— Мне говорили, что это один из самых знатных и прославленных вождей скоттов. Фалько захватил его в плен во время последнего сражения. Одо… так, кажется, его зовут.

— Принц, который подбирает объедки со стола?!

— Гальба расставил ему хитроумную ловушку.

— Ах, ну да, конечно, Гальба. Наш великий стратег. — Клодий обвел взглядом зал. Старший трибун незаметно сидел в самом дальнем углу стола, он был один, почти не разговаривал, пил мало, даже не смотрел в сторону новобрачных и игнорировал любые попытки завести с ним разговор. — Наш непобедимый воин. Это благодаря ему мне чуть было не перерезали горло.

— Ну, положим, меч к вашему горлу приставил варвар, а не старший трибун. Возможно, такой же бесшабашный молодчик с горячей кровью, как и вы сами или как этот раб, что привлек ваше внимание. Такие обычно не живут долго, поверьте. Тогда как разумные люди наслаждаются радостями жизни до глубокой старости.

— Да. В точности как он. — Клодий одним глотком осушил чашу. — Они с этим грязным бриттом, можно сказать, братья по оружию.

Потянувшись за фигой, он бросил мрачный взгляд на Валерию, но в результате только задел нетвердой рукой чашу своего собеседника и опрокинул ее на стол. Прежде чем он успел подхватить ее, чаша упала и пиво пенным каскадом хлынуло на стол. Клодий тупо уставился перед собой. Головы всех в зале повернулись к нему. Проклятие… все-таки заметили!

— Это бриттское пиво ничего лучшего и не заслуживает! — пьяным голосом гаркнул Клодий.

Римляне дружно расхохотались. Приободренный смехом, молодой трибун привстал с ложа и тут же покачнулся, едва не свалившись под стол, что заставило наблюдавших за этой сценой гостей брезгливо поморщиться. По залу пробежал шепоток. Шарф на шее трибуна привлек всеобщее внимание.

— Вообще-то, считаю я, провались оно пропадом вместе с этой проклятой Британией!

Над толпой гостей понеслись улюлюканье и свист.

— Пиво переносит тебя к тем же самым блаженным берегам, что и вино! — отрезал выведенный из себя Тор, глядя, как подскочившая рабыня вытирает лужу тряпкой. — Только оно дешевле и у него более пряный вкус.

Кое-кто из гостей одобрительно зааплодировал, а торговец щелкнул пальцами, приказав налить другую чашу. Из толпы рабов вытолкнули Одо.

— Вот как? — заплетающимся языком обронил Клодий. — Тогда прошу разрешения процитировать мнение, высказанное на этот счет императором Юлианом, когда он был в Британии. Его юмор показался мне весьма забавным.

— Да! — единодушно завопили все гости. — Напомни, что император язычников сказал по этому поводу!

За спиной Клодия Одо наклонился, чтобы наполнить чашу Тора.

— Называется это сочинение «О вине из ячменя»! — объявил Клодий.

Остальные римляне дружно расхохотались. Презрение, которое все до одного римляне питали к грубому северному напитку, было хорошо известно.

— Кто сделал тебя и из чего? — нараспев декламировал Клодий. В качестве примера он размахивал выхваченной из-под носа соседа чашей, щедро расплескивая пенистое пиво. При этом еще морщил нос, словно оно воняло. — Клянусь Бахусом, сам не знаю.

Гости пересмеивались. Кое-кто захлопал в ладоши, но было немало и негодующих возгласов.

— Вино имеет аромат нектара. — Клодий осторожно понюхал. — А это пиво, увы… отдает козой!

Смех и новые аплодисменты. Воодушевившись, Клодий раскланялся. А потом, повинуясь какому-то непонятному побуждению, выхватил из рук Одо флягу с пивом и опрокинул ее ему на голову.

Раб оцепенел. Смех в зале замер. Одо слепо смотрел куда-то в сторону, смаргивая пиво, заливавшее ему глаза.

Окинув взглядом мокрую голову раба, Клодий блаженно ухмыльнулся:

— Что, малютка кельт? Тебе не нравится твой родной напиток? Или ждешь, когда я налью тебе еще?

Раб, уже наученный горьким опытом, предпочел промолчать.

Клодий ждал, словно надеясь, что рабу изменит выдержка. Так и не дождавшись ответа, он швырнул в него флягу, заставив Одо резко отпрянуть в сторону. Остаток пива выплеснулся ему в лицо.

— Не думаю, что наш принц скоттов разделяет вкусы римлян. Может, он слишком хорош для нас?

В зале повисла напряженная тишина.

Внезапно раб, резко вскинув голову, окатил Клодия и Тора пивом.

Клодий взвился от ярости:

— Проклятие! — Выхватив из рук раба флягу, он с размаху ударил ею Одо по голове. Раб рухнул на пол.

Видя, что дело зашло слишком далеко, Фалько решил вмешаться:

— Клянусь рогами Митры, ты пьян, Клодий! Сядь и успокойся!

Покачиваясь, Клодий повернулся к нему:

— Напротив, любезный хозяин, я пока что недостаточно пьян, уверяю тебя. Поскольку половина того, что я выпил, вылилась через эту дыру, что оставил кельтский меч у меня в глотке! — Он ткнул пальцем в повязанный на шее шарф и загоготал собственной шутке. Пьяный смех его смахивал на рев осла.

Гальба с неожиданным интересом следил за этой стычкой.

— Сядь же, трибун! — На сей раз это был Марк. В голосе его отчетливо прозвучало предупреждение.

Внезапно сообразив, что перешел дозволенную приличиями черту, Клодий неверной рукой отсалютовал своему начальнику и послушался.

— Как прикажете, — буркнул он и тяжело плюхнулся на свое ложе.

Какое-то время в пиршественном зале царило неловкое молчание. Потом, повинуясь незаметному знаку хозяев, лютни и трубы взвыли с удвоенной силой, Тору, трясшему мокрой головой, принесли полотенце, чтобы он смог высушить волосы, и разговоры возобновились с прежней силой. Обтеревшись, торговец негодующе фыркнул и пересел подальше от Клодия.

Фалько выбрался из-за стола.

— Одо, ступай. На сегодняшний вечер ты свободен, — проговорил он тихо, обращаясь к своему рабу, из глубокой ссадины на голове которого сочилась кровь. Скотт коротко кивнул и исчез. Центурион проводил его взглядом до самых дверей, после чего наклонился к молодому патрицию. — Вот из-за таких идиотов, как ты, наша несчастная страна то и дело умывается кровью! — прошипел он на ухо Клодию. — Не нравится тебе местное пиво, трибун, — не пей! Но и издеваться над ним не смей! И над моими рабами тоже. Запомни — это мой дом!

— Мой недавний строгий наставник Гальба вечно твердил, что мы, мол, правим этим островом с помощью страха, — пробормотал Клодий. — Я не имел в виду ничего дурного, поверь! Но я в Британии всего лишь месяц, а меня уже тошнит от этой страны!

— А тебе не интересно знать, дурень, куда это вдруг подевался Гальба?

Клодий обвел мутным взглядом зал. Ложе, на котором совсем недавно возлежал старший трибун, сейчас пустовало.

— И точно… что-то я не вижу его мрачную физиономию…

— Дело в том, что у Гальбы в отличие от тебя хватает ума не привлекать излишнего внимания к тому несчастному происшествию в лесу, когда вы с Валерией угодили в засаду. А ты, похоже, готов трубить об этом на весь мир. Он-то как раз хорошо понимает, что это чистой воды случайность… несказанное счастье, что Валерии удалось ускользнуть из рук этих разбойников. Так что прикуси язык, понял? Так вот, Гальба шепнул мне, что проведет эту ночь со своими людьми, сам, дескать, встанет в почетный караул, чтобы хранить покой новобрачных, поскольку это единственная возможность восстановить свою честь. Думаешь, наш новый командир не заметил его искреннего раскаяния? Если так, тогда ты еще глупее, чем я думал.

— Кто? Кто раскаивается? Гальба?!

— Вот именно. Причем делает это за вас обоих.

Внезапно протрезвев, юноша снова окинул взглядом зал. Все старательно опускали глаза, избегая смотреть в его сторону.

— О боги… я еще и хвастался собственным позором! — Лицо его снова стало мрачным.

— Послушай, Клодий, не спеши судить ни эту провинцию, ни гарнизон. Дай им время. Они себя еще покажут.

— Солдаты меня не любят.

— Не любят, это верно. Поскольку видят, что и ты не слишком их любишь.

Лицо у молодого трибуна стало совсем несчастным.

— Но я так хотел стать одним из них!

— Так и веди себя, как они! А суждения будешь выносить потом, когда узнаешь их получше, младший трибун.

Судорожно глотнув, Клодий встал. Лицо у него было пристыженное.

— Прости. Мне стыдно за свою невоспитанность. Я пьян и… да, ты прав, я слишком уж поспешно судил о Британии. Так что эту ночь я проведу один… И попытаюсь хоть как-то загладить свои грехи.

— Загладить грехи?

— Да. Чтобы, как Гальба, восстановить свою честь.

Глава 15

Свадебный пир наконец-то подошел к концу. Слегка подвыпивший Марк встал и двинулся к тому месту, где на ложе возлежала Валерия. Глаза ее сверкали нетерпением. Люсинда, успевшая уже войти в роль заботливой матушки, завидев его, обняла молодую девушку за плечи, словно страшась отпустить ее от себя. Префект, хоть и отдававший себе отчет, что это всего лишь неизбежная дань традициям, все же слегка помрачнел. Крепко сжав руку Валерии, он решительно потянул ее к себе с таким видом, будто готов был на все, лишь бы завладеть своей очаровательной добычей. Валерия села, но руки Люсинды кольцом сжались вокруг нее. Похоже, она также была настроена весьма решительно. Жених озадаченно нахмурился.

— Хватай ее, осел! — раздался чей-то пьяный голос. — Клянусь богами, твой меч уже достаточно тверд, чтобы одержать нынче ночью славную победу!

А Валерии вдруг почему-то вспомнилась рука варвара, железным кольцом обхватившая ей запястье, когда он рывком выдернул ее из повозки.

— Да не дергай ты ее! — возразил кто-то еще. — Просто хватай в охапку и тащи!

Смущенно ухмыляясь, Марк наклонился и подхватил Валерию на руки. Странно, на этот раз Люсинда, казалось, нисколько не возражала. Над толпой гостей прокатился одобрительный рев, а Валерия, обвив руками шею мужа, подняла к нему лицо. Окончательно растерявшись, префект неловко клюнул ее в щеку.

— О боги, Марк! Она ведь тебе не сестра!

— Давай я отнесу тебя домой, — прошептал Марк. Уткнувшись в его плечо, Валерия крепко прижалась к нему.

Ожидавшую их во дворе виллы колесницу чьи-то руки тоже позаботились украсить для новобрачных — по краям ее были воткнуты букетики желтого дрока, а спицы увиты гирляндами цветущего шиповника. Две снежно-белых лошади, ослепительную, какую-то сказочную белизну которых еще сильнее подчеркивали серебряная упряжь и багряные потницы на спине у каждой, нетерпеливо фыркали, казалось, только дожидаясь, когда можно будет сорваться с места. В одном углу жарко полыхал традиционный костер, и огненные блики выхватывали из темноты лица кавалеристов — добрая дюжина их, сидя верхом, в полном боевом вооружении, с копьями, направленными в ночное небо, ожидали жениха с невестой. Так же как и лошади, они, казалось, сгорают от нетерпения. Низко надвинутые на лицо, сверкающие позолотой парадные шлемы у них на головах представляли собой маску бога Аполлона, каждая маска была точной копией предыдущей. Зрелище было жутковатое и вместе с тем завораживающее — со сверкающими в прорезях шлема глазами кавалеристы походили на богов, спустившихся вниз, на землю, чтобы полюбоваться свадьбой.

Марк осторожно посадил невесту в колесницу, забрался следом, потом окинул Валерию взглядом и заботливо поправил длинный меховой плащ с воротником из лисы, в который она была укутана. Обычное для него самообладание уже вернулось к нему — теперь, избавившись от общества шумных гостей и не слыша их пьяных выкриков, Марк снова стал самим собой, чему немало способствовала царившая вокруг темнота. Он даже смог приветливо махнуть рукой гостям, высыпавшим во двор проводить новобрачных.

— Спасибо, друзья!

— Талассио! — прогремело над толпой. Именем сабинянки, некогда похищенной влюбленным в нее римлянином, обычно приветствовали новобрачных. Эта традиция насчитывала уже несколько веков.

— Чтобы ваш союз был долгим! — выкрикнул кто-то из толпы.

— И эта ночь тоже! — с хохотом добавил другой.

— Чтобы твое копье оказалось длинным, префект, а цель — желанной!

Валерия вспыхнула. Итак, очень скоро она станет женщиной! Офицер выкрикнул команду:

— Турма… напра-во! Хо! — Голос явно принадлежал Гальбе, однако золотая маска Аполлона надежно скрывала не только его лицо, но и все остальное. Какие чувства обуревали его? Ведь не будь этого брака, он по-прежнему командовал бы этим полком. «И кстати, куда подевался Клодий? — спохватилась Валерия. — Сбежал?»

Отряд ощетинился копьями, и турма стремительно вылетела за ворота. Следом за ней не спеша выехала колесница. Марк, пустив лошадей неторопливой рысцой, крепко сжимал поводья. Следом за колесницей новобрачных бросились гости, каждый на бегу спешил сунуть факел в костер, а потом с ликующим криком поднимал его над головой. Очень скоро виллу опоясала целая гирлянда пляшущих языков пламени. Кто-то пьяным голосом горланил песню, а остальные, окончательно развеселившись, выкрикивали вслед колеснице новобрачных сальные шутки и советы. От виллы Фалько до ворот форта было не больше трех миль, процессия двигалась не спеша, растягиваясь на ходу, — многие, отяжелев от выпитого и съеденного или просто желая облегчиться, постепенно отставали. Однако желающих проводить молодых хватало — в темноте казалось, будто огненный червь медленно переполз каменный мост и проник в деревушку, где прямоугольные, в римском стиле, дома лепились один к одному, взбегая до самого верха смутно вырисовывающейся на фоне неба стены. Белый камень призрачно мерцал в ночи, а где-то там, под самым небом, на сторожевых башнях, пылали факелы. Чуть дальше, где дорога уходила вверх, разливалось целое море огней — это были ворота крепости, призывно распахнутые в ожидании новобрачных.

Кавалерийский полк, которым командовал Марк, насчитывал пять сотен воинов, и все они сейчас высыпали на дорогу, которая вела от деревни к воротам крепости, — все как один в позолоченных шлемах с изображением головы Аполлона, они выстроились вдоль нее, оттеснив назад бриттов. А те, сгорая от желания увидеть собственными глазами красавицу, ставшую женой командира крепости, брак с которой был выгоден не только ему, но и им всем, бесцеремонно отталкивали друг друга локтями и дрались между собой, стараясь ничего не упустить. При виде колесницы с новобрачными солдаты вскидывали копья, и молодожены, подняв глаза, видели над головой сверкающую огнем металлическую арку. Потом древко копья декуриона громко застучало по камням, отбивая ритм, сотни охрипших глоток оглушительно рявкнули «Талассио!», из-за низко надвинутых шлемов голоса их звучали гулко, им вторило эхо, отчего казалось, что приветственный крик донесся к ним откуда-то из самого центра земли.

Турма Гальбы, состоящая из тридцати двух кавалеристов, первой ворвалась во внутренний дворик крепости и снова выстроилась цепочкой вдоль стены, пропуская вперед колесницу новобрачных. Вслед за ней в крепость с криками и восторженным ревом хлынула лавина гостей. Валерия с любопытством озиралась по сторонам. Здание казарм, где размещался полк петрианцев, оказалось прямо перед ней, угрюмый его фасад на глазах у нее будто треснул, и в стене приоткрылась дверь, за которой оказался внутренний дворик с колоннадой. Слева располагался госпиталь, а справа — ее новый дом, двухэтажный, залитый огнями и с гостеприимно распахнутыми окнами, где толпились рабы, в знак приветствия махавшие новой хозяйке разноцветными флагами. Украшавшие окна еловые лапы смахивали на мохнатые ресницы, а перила лестницы были увиты цветочными гирляндами. Но, несмотря на все это, никто и никогда не спутал бы его с обычным домом — как шрамы на лице выдают солдата, так и тут толстые стены с узкими прорезями бойниц безошибочно указывали на то, что это крепость. Валерия с трудом проглотила вставший в горле комок. Тут ей предстоит начать новую жизнь.

Марк, спрыгнув на землю, бережно снял с колесницы молодую жену, причем с такой поспешностью выпустил ее из рук, точно это была не юная женщина, а горячий уголек, обжигавший ему руки.

— Поцелуй же свою Венеру, Марк! Поцелуй, доставь нам удовольствие!

Командир крепости сделал вид, что не слышит.

— Успеет еще! Куда спешить, когда у него вся ночь впереди!

Пара двинулась мимо суровых кавалеристов Гальбы к дверям, где с кувшином оливкового масла в руках уже ждала их Савия. Валерия, как требовал обычай, окунула пальчик в масло и помазала входную дверь, аккуратно растерев масло вдоль всего проема, чтобы счастье их было как можно более полным. Потом новобрачная уронила несколько капель масла на порог, после чего, поколебавшись немного, смазала маслом кончик вырезанного из камня фаллоса, горделиво торчавшего из стены по одну сторону двери. Толпа у нее за спиной одобрительно заревела.

Марк распахнул дверь, за которой мерцало и переливалось пламя бесчисленных горелок, ламп и свечей, и, как того требовал обычай, решительно преградил Валерии дорогу.

— Скажи мне свое родовое имя, незнакомка, — потребовал он, звучный его голос, прорезав ночь, пролетел над толпой и достиг даже самых дальних ее рядов. Это был традиционный вопрос.

У женщин, согласно обычаю, родового имени не было, поэтому, как того требовали принятые в Риме свадебные традиции, Валерия назвала ему его собственное.

— Раз тебя зовут Луций, тогда и я стану Луция, — ясно и отчетливо проговорила она. И тогда наконец произошло то, чего она трепетно ждала весь этот день: муж легко подхватил ее на руки и с сияющим гордостью лицом перенес ее через порог — прямо в новую жизнь.


Марк опустил невесту на пол — как в домах бриттов, он был плоским, зато внутри стены его, как в Риме, были покрыты яркой мозаичной плиткой. Молодой муж, как ни странно, не сделал ни малейшей попытки помочь ей поскорее снять плащ, окутывающий ее с головы до ног, поэтому Валерия, поколебавшись, сбросила с головы капюшон и, избавившись от тяжелого плаща, отдала его мужу. Марк небрежно бросил плащ на стул. Как она успела заметить, Савия и слуги куда-то исчезли. Теперь, когда толпа пьяных гостей осталась на улице и они наконец оказались одни, Марк, казалось, испытывал неимоверное облегчение, однако по-прежнему явно не знал, что делать дальше.

— Хочешь, я покажу тебе свой новый дом? — неловко предложил он, похоже, даже не подумав, что следовало бы сказать «наш».

— Может быть, завтра? — Голос ее слегка дрожал. «Как он красив! — с неожиданным трепетом подумала она, украдкой поглядывая на своего мужа. — Только очень старый… и держится так скованно и напряженно, будто он не человек, а мраморная статуя». Валерия давно уже успела понять, что Марк по натуре человек очень сдержанный, который терпеть не может драматических жестов, которыми грешил цезарь, да и красноречие Цицерона тоже явно не входило в число его достоинств. Но разве это не делало его более прямодушным, искренним… не таким напыщенным, как они? И гораздо, гораздо более человечным?

— Конечно, — словно извиняясь, торопливо закивал он. — Может, хочешь немного вина? — Я и так уже выпила достаточно. Боюсь, как бы не опьянеть.

— А я бы выпил, пожалуй.

Он провел ее вверх по лестнице, за которой оказалась гостиная, и налил себе чашу вина. На столе в центре комнаты красовались свежие цветы, а позади них Валерия успела разглядеть фреску, изображавшую какую-то битву, на которой ощетинившиеся копьями римские легионеры следовали за боевыми колесницами, а бритты с искаженными ужасом лицами корчились на земле у их ног. По стенам вместо украшений были развешаны боевые дротики, копья и мечи, а между ними, словно фаллосы, грозно торчали вперед рога каких-то животных.

— Это дом, предназначенный для мужчины, — извиняющимся тоном проговорил Марк. — Никто из моих предшественников, кто жил тут до меня, не был женат. Теперь здесь появятся твои вещи, и он станет больше похож на семейный дом. — Он ткнул пальцем куда-то в угол, где грозно поблескивало незнакомое ей оружие. — Это трофеи, завоеванные петрианцами в битвах. Теперь мой долг — добавить к ним свои собственные.

— И сколько же лет этому дому? — спросила Валерия — только для того, чтобы что-то сказать.

— Ему две сотни лет. А может, и больше. Призраки всех прежних командиров петрианцев бродят по нему, выстроившись длинной цепью, в багряных, цвета крови, плащах.

— Призраки? — дрожащим голосом переспросила она.

На лице Марка появилась улыбка.

— Не обращай внимания. Я просто имел в виду армейские традиции, только и всего. Я ведь унаследовал этот дом, а теперь он стал и твоим тоже. Кавалерия — привилегированный род войск. Здесь лучше платят и строго спрашивают, сюда идут только лучшие из лучших — самые храбрые, самые быстрые, те, для которых война — это жизнь. Здесь ты не найдешь ни рыбаков, ни ткачей. А вот кто нам по-настоящему нужен, так это плотники, резчики по камню, кузнецы…

— Марк, я немного устала.

Лицо у него стало вдруг озадаченным.

— Хочешь присесть?

— Может, лучше лечь в постель? — робко предложила она.

— В?.. А… да, конечно.

Предназначенные для новобрачных покои оказались маленькими — как обычно, в римских домах спальни делались достаточно тесными, чтобы дольше сохранять тепло. Единственное узкое окно было затянуто цветным стеклом, из мебели здесь стояли только сундук, маленький столик да еще единственный стул в самом углу. Постель поверх покрывала была усыпана лепестками яблони, их нежный, чуть горьковатый аромат наполнял комнату, но даже они были бессильны скрыть царивший тут поистине военный аскетизм.

— Рабы сделали все, что было в их силах, — неловко пробормотал Марк.

Оба стояли молча, не зная, что делать дальше. Смогут ли они со временем стать ближе, как обещала Люсинда? Сказать по правде, все девичьи мечты Валерии о грядущей свадьбе обычно не простирались дальше свадебной церемонии. И вот теперь впереди у них целая жизнь, которую они пройдут вдвоем. Валерия чувствовала себя взволнованной и немного испуганной. Марк как-то странно смотрел на нее — еще никогда раньше она не замечала у него подобного взгляда, — и при мысли о том, что он, кажется, наконец хочет ее, острый, возбуждающий холодок пробежал у нее по спине. Однако даже сейчас Марк казался каким-то замороженным…

В масляном светильнике плясало и прыгало пламя, бросая на пол извивающиеся тени.

— Ты очень хорошенькая девушка, Валерия…

Она подняла к нему лицо:

— Может, ты все-таки поцелуешь меня, Марк? Я ведь проделала такой долгий путь, чтобы приехать к тебе!

Кивнув, он осторожно склонился к ней. На этот раз поцелуй получился более страстным, чем прежде. Его борода забавно защекотала ей щеки, и Валерия едва не замурлыкала — настолько это отличалось от тех поспешных поцелуев, которыми она иной раз обменивалась в Риме с влюбленными в нее юнцами, — а исходивший от него аромат вина смешивался с каким-то другим, пряным, немного мускусным запахом. Его сильные руки обвились вокруг нее, и Валерия слегка вздрогнула, когда он привлек ее к себе, и поцеловала его неумело, но страстно, после чего спрятала разгоревшееся лицо в складках его тоги. Замужем! Теперь все будет совсем по-другому.

Он слегка отодвинулся.

— Ах, Валерия, — проговорил Марк, вглядываясь в ее лицо. — Я вдруг вспомнил, как увидел тебя в первый раз в атриуме дома твоего отца, в Риме. Ты была такая юная, такая восхитительная — как весенний цветок! Одним взглядом ты навеки покорила мое сердце! А потом я увидел тебя в лесу — испуганную, в разорванной одежде. И вот ты здесь, в моих объятиях.

— Теперь мы вместе.

— Да. — Он осторожно коснулся ее щеки. — Благодаря тебе я покрою свое имя славой.

— А я разделю ее с тобой. Мы вместе прославим наше имя.

— Ты должна сказать мне, если я вдруг сделаю тебе больно. И подсказать, как доставить тебе наслаждение.

Валерия молча кивнула. Если бы еще кто-то сказал ей самой, что именно может доставить ей наслаждение!

Марк осторожно распутал затейливый узел, стягивающий ее одежду на талии, и показалась тонкая льняная сорочка, которую не успели заляпать грязные пальцы варваров. Ткань была настолько прозрачной, что не скрывала ни упругих полушарий груди, ни изящно округленного живота, ни темного треугольника волос под ним. Внезапно Марк отвернулся, взял в руки лампу и затушил ее. Комната мгновенно погрузилась в темноту, и Валерия вдруг почувствовала острый укол страха. Ей хотелось остановить его… крикнуть, что она еще не готова, но… было уже слишком поздно. Интересно, слышит ли он, как оглушительно стучит ее сердце?

— Сними свою свадебную тунику.

Валерия молча кивнула в знак того, что услышала, и только потом сообразила, что в этой темноте он ее не видит.

— Хорошо. — Она поспешно вытащила последние булавки, и туника с легким шелестом упала к ее ногам. Холодный воздух коснулся ее обнаженного тела, и кожа Валерии покрылась мурашками.

Ее слуха коснулся неясный шорох, и она догадалась, что Марк тоже старается поскорее избавиться от одежды. За этим последовал скрип кровати.

— Иди… ляг возле меня.

Валерия маленькими шажками двинулась вперед, осторожно переступая босыми ногами, пока не почувствовала край кровати. Она наклонилась и принялась ощупывать руками постель. Сначала ей попалось одеяло, потом набитый пухом матрас, и через мгновение она наткнулась на ногу Марка. Она мгновенно отдернула руку, точно обжегшись.

— Это всего лишь я.

«О Венера, дай мне силы!» — взмолилась она. При мысли о том, что муж, вероятно, считает ее идиоткой, щеки Валерии заполыхали огнем. Она осторожно присела на постель, потом бесшумно вытянулась, почувствовав исходящее от него тепло. Рука Марка ласково сжала ее пальцы, и это немного успокоило ее.

— Прошу тебя, поцелуй меня опять! — жалобно попросила она. Он выполнил ее просьбу. Его губы прижались к ее губам сначала с какой-то неловкой нежностью, потом поцелуй стал более страстным, даже яростным, и Валерия вдруг почувствовала, как он очень медленно задвигался… и внезапно его тело навалилось на нее сверху. Марк неожиданно оказался невероятно тяжелым. Похолодев, Валерия почувствовала, как настоящий фаллос, твердый и горячий, трется о ее бедра. Она сама не понимала, что с ней творится. Самые противоречивые чувства боролись в ее душе: то ей хотелось вытянуть руку и дотронуться до него, то оттолкнуть его от себя. В результате она не сделала ни того ни другого, решив подождать, что будет дальше. Руки Марка накрыли ее груди, она почувствовала, как по ним блуждают его губы, а потом его твердая, мускулистая нога резким движением раздвинула ей бедра.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Не нужно бояться. Много времени это не займет.

Он дышал тяжело, дыхание короткими, хриплыми толчками вырывалось из его груди, словно после долгого бега. Валерия чувствовала, как он ворочается, пытаясь протиснуться в глубь ее тела, и ей было страшно. Разве он сможет поместиться внутри ее? Ведь для этого он слишком большой. Почему бы вместо этого ему не поцеловать ее еще раз? Закрыв глаза, она обхватила его спину, и ногти ее вдруг вонзились в его кожу. Внезапно ее пронзила резкая боль.

— О-о! — Валерия даже не сразу сообразила, что кричит. Теперь он оказался вдруг неожиданно глубоко, и Валерия сжалась, подумав, что будет еще больнее. Но неожиданно боль отступила, а она почувствовала себя немного мокрой и почему-то наполненной до краев. Сразу стало немного легче. Тяжело дыша, Марк снова задвигался ритмичными толчками. Валерия послушно лежала под ним, прислушиваясь к поскрипыванию постели и стараясь понять, что же она, собственно говоря, чувствует. Если честно, ничего особенного — не особенно приятно, но и не слишком отвратительно, скорее уж как-то странно, даже неловко…

Внезапно Марк застыл, и Валерия сразу ударилась в панику. Неужели она сделала что-то не так? С губ его сорвался похожий на сдавленное рычание стон. А потом он тяжело упал на нее, хватая воздух широко открытым ртом.

С ног до головы покрытый потом, он лежал, точно мертвый. Валерия окончательно перепугалась.

— Марк, с тобой все в порядке?

Он вскинул голову.

— Подари мне сына, Валерия!

И скатился с нее.

Валерия почувствовала, что дрожит с головы до ног.

— Обними меня!

Он крепко прижал ее к себе. Так вот, оказывается, из-за чего столько шума и разговоров! Валерия чувствовала себя приятно удивленной, но все-таки слегка разочарованной. Под ней было мокро, и ее супруг старался не касаться ее бедер. Ее же по-прежнему томило желание увидеть, как он выглядит.

— Я люблю тебя, Марк, — наконец выдохнула она. Уверенность понемногу возвращалась к ней. Итак, она стала женщиной! Валерия теснее прижалась к мужу. — А теперь я хочу как можно больше узнать о тебе, чтобы стать тебе доброй женой. Узнать все твои мысли, все твои тайны. И поближе познакомиться с Британией, почувствовать, какая она.

Он вздохнул в темноте.

— И почему все женщины такие любопытные?

— Ну, мы ведь заботимся о своих мужчинах.

Какое-то время он лежал молча.

— Я тоже забочусь о своих людях. Поэтому сегодня никаких секретов. Рассвет наступит быстро. В крепости все поднимаются рано, и мне придется поспешить к ним.

— Ты о своих солдатах? Разве ты не можешь провести со мной хотя бы одно утро?

— У меня много дел. Вспомни хотя бы эту засаду в лесу.

Она теснее прижалась к нему.

— Но они ведь уже давно разбежались! Что же ты сможешь тут сделать?

— Гальба хочет расследовать это дело, а он не остановится, пока не докопается до сути. Конечно, он самый настоящий солдафон, грубый, неотесанный провинциал, но нужно отдать ему должное — он настоящий солдат. — Марк немного помолчал. — О боги, только подумаю, что могло случиться! Что, если бы я потерял тебя?! И это всего лишь в двух шагах от крепости!

— Но ведь ты же спас меня! Ты и Гальба — вы оба спасли мне жизнь. — Валерия обвилась вокруг него. — Одного я не понимаю — как это варварам удалось расставить мне ловушку?

— У них наверняка есть шпионы. Впрочем, и у нас тоже.

Она затихла, вспоминая зеленый купол леса, где стояла такая же тишина, как в храме, и людей, которые неожиданно высыпали из-за деревьев и окружили ее. Все произошло так внезапно… и, оказывается, все это было спланировано заранее. Ей вспомнилась изысканная латынь, на которой говорил их предводитель, и его издевательская прямота.

— Марк…

— М-м? — Он уже почти спал.

— Интересно, а откуда этому раскрашенному варвару было известно, что я хорошо езжу верхом?

— От твоего же собственного гладиатора скорее всего. Он предал тебя.

Валерия свернулась клубочком возле мужа, уткнувшись носом ему в плечо.

— Бойся того, кому доверяешь, — пробормотала она.

Глава 16

Первое, что пришло Валерии в голову относительно замужней жизни, — это то, что даже сейчас она чувствует себя не вполне замужем. Измученная переживаниями предыдущего дня, новыми для нее ощущениями и разочарованиями первой брачной ночи, она проспала почти до полудня и проснулась одна, чувствуя, что вся дрожит от холода в пустой постели. Муж, как он и предупреждал, ушел. Дом казался пустым и тихим.

Валерия спустила ноги с постели, пол оказался холодным как лед, и босые ноги ее моментально покрылись мурашками. Смятые лепестки яблони, которыми накануне была усыпана их постель, рассыпались по полу, там же валялась и ее смятая свадебная одежда. Нежный аромат цветов уступил место затхлому запаху сырости, исходившему от каменных стен спальни. Одна из драпировок, как теперь она ясно видела, представляла собой всего лишь шерстяной гобелен с вытканным на нем ало-желтым щитом петрианской кавалерии. Валерия почувствовала, что дрожит от холода. Возможно, скоро наступит весна и принесет с собой в Британию хоть немного тепла, в отчаянии подумала она. Но пока что дни хоть и стали длиннее, однако несли с собой лишь ледяное дыхание зимы да промозглые ветра северных морей. Ей придется приучить себя одеваться теплее, как это делают бритты.

Подойдя к двери, Валерия кликнула Савию. Пожилая женщина явилась на зов немедленно, но без особой спешки, на заспанном лице ее было написано раздражение, и прямо с порога она принялась брюзжать. Странно… может, Савии тоже плохо спалось на новом месте? Бесцеремонно оттолкнув Валерию, старая служанка быстро и по-деловому переворошила смятые простыни, одобрительно прищелкнув языком при виде красовавшегося на самом виду кровяного пятна.

— Ну вот ты и женщина. А когда ты понесешь своего первенца, узы брака, соединяющие вас, станут нерушимыми. Впрочем, надеюсь, это случится не слишком скоро, — добавила она, заметив вытянувшееся лицо Валерии.

— Ты же знаешь, как мне не хочется, чтобы мой ребенок родился в крепости. Так что уж лучше я подожду, пока мы вернемся домой.

— Надеюсь, ты не забыла про винный уксус?

Валерия кивнула. Лицо ее вспыхнуло от смущения.

— Только не говори ничего Марку, хорошо? Он уже сейчас мечтает о сыне, — попросила она и поспешила перевести разговор на другое. — А я-то думала, что хотя бы сегодня мой супруг сможет побыть со мной…

— Ну, он женат не только на тебе, а еще и на этой крепости!

— Но первый день после свадьбы! — Тот единственный день в жизни, когда, по римским обычаям, молодым положено было до вечера заниматься любовью. — Да что там день, хотя бы одно утро!

— Ты ведь сама все утро проспала! А у него, кроме тебя, пять сотен людей под началом! Его долг — заботиться о петрианцах, а твой — заботиться о нем.

— О боги! А я все думала, сколько времени пройдет, прежде чем ты начнешь снова твердить мне о моем долге!

— Между прочим, только благодаря своему долгу ты получила этот дом, твой муж — свой нынешний пост, а империя — эту провинцию. Еще насмотришься на мужа — для этого у тебя вся жизнь впереди. А если ты похожа на всех остальных женщин, так он надоест тебе много раньше, чем твоя жизнь склонится к закату. Ну а теперь прекрати жалеть себя и пойдем, — скомандовала Савия. — Я приготовила тебе ванну.

Как вскоре выяснила Валерия, ее нынешний дом был выстроен вокруг пустого, открытого всем ветрам атриума и представлял собой нечто вроде полого четырехугольника. Внутренний дворик, залитый лучами бледного британского солнца, казался унылым — там не было ни фонтана, ни зелени, ничего, что смягчало бы его каменную пустоту. Бани, скрывавшиеся в задней части дома, выглядели более обнадеживающе: крохотная уборная, расположенная прямо над водостоком, где по трубам стремительно мчался ручей, огромная мягкая губка на палке, чтобы мыться без посторонней помощи, фонтанчик с кристально чистой водой для умывания, парная и две ванные — одна с холодной, другая с горячей водой. Мозаичная плитка с резвящимися дельфинами и синими водорослями была положена хоть и немного неровно, зато чередовалась с красочными изделиями мастеровых-бриттов. Валерия со стоном наслаждения погрузилась в ванну с горячей водой, потом, чтобы закрыть поры, окунулась в холодную, из которой выскочила с пронзительным визгом и вся покрытая «гусиной» кожей. Купание немного разогнало ее утреннюю тоску. Итак, она замужем! Чувствовать это было не просто приятно, одно лишь сознание этого доставляло ей немалое удовлетворение. Теперь-то все и начнется, с некоторым облегчением подумала она.

— У тебя такой вид, Савия, словно ты сама только что проснулась, — пробормотала Валерия, пока служанка обтирала ее полотенцем.

— Вот еще! Меня на рассвете разбудил грохот горшков и плеск воды, — проворчала рабыня. — Все твои слуги подскочили ни свет ни заря — решили произвести на тебя впечатление, не иначе! Я отправилась отругать как следует кухарку, Марту, а она мне в ответ — мол, это я должна отчитываться перед ней, а не наоборот! Она саксонка, но при этом упряма, словно германка, и задирает нос почище любой египтянки. А уж говорит на таком ломаном языке, что я едва смогла разобрать, что она там бормочет.

— Я непременно объясню прислуге, кто кому должен подчиняться, — пообещала Валерия. — Но нам с тобой нужно поскорее выучиться кельтскому языку, иначе служанки и рабы станут смеяться у нас за спиной.

— О боги! Прибрать к рукам здешнюю прислугу будет потруднее, чем захватить пиратский корабль!

Они рассмеялись, разом припомнив сотни случаев, подтверждающих эту старинную поговорку. Валерия надела тонкую льняную нижнюю сорочку, поверх нее накинула длинную тунику, а сверху еще набросила теплую шерстяную столу, заколов ее на плече брошью. Она до сих пор жалела о потерянной любимой брошке в виде морского конька, ведь это был подарок матери. Потом натянула на ноги шерстяные носки и влезла в сандалии, чувствуя себя словно младенец в пеленках. Вот смеялись бы над ней, появись она в подобном наряде в Риме!

— Но прежде чем взяться за прислугу, я бы хотела сначала прогуляться, осмотреть крепость. Пошли кого-нибудь отыскать для меня проводника.

После этого Валерия, проголодавшись, с аппетитом принялась за завтрак.

Ее нисколько не удивило, когда в ответ на ее приказ отыскать сопровождающего появился именно Клодий. Увидев Валерию в атриуме, он приветствовал ее поклоном.

— Похоже, мне опять придется сопровождать тебя, госпожа, — улыбнулся он.

— Благодарю богов за этот подарок! — пошутила она. — Мой супруг уже успел покинуть меня.

— Ни один мужчина, если он в здравом уме, не покинет такую красавицу. Вероятно, его призвал долг. Нам дали знать, что очень скоро, возможно, удастся что-то узнать о той засаде в лесу. Гальба самолично отправился выяснить все, что можно, но сначала ему придется помочь одному из вождей варваров в стычке из-за скота. Он отправился, взяв с собой сотню своих людей.

При мысли о том, что у Марка достаточно власти, чтобы отправить сотню людей в этот дикий, кишащий варварами лес, холодок пробежал у Валерии по спине. Выходит, рука Рима правит и здесь, с содроганием подумала она.

— Похоже, мой супруг — весьма занятой человек, не так ли? — пробормотала она.

— Вероятно, именно поэтому он и послал меня в качестве своего заместителя — правда, надо признаться, весьма жалкого. А если честно, то я сам набился тебе в сопровождающие. Чтобы, так сказать, загладить свою вину за неподобающее поведение на твоей свадьбе.

— О, Клодий, все уже давно забыто и прощено!

— Возможно, только я, олух этакий, буду вечно казнить себя за это.

— Но ты так храбро держался, когда на нас напали эти варвары!

— Храбро-то храбро, только толку от этого чуть. — Клодий нервным движением дотронулся до шеи. — И к тому же позволил, чтобы нас застали врасплох.

Валерия решила не противоречить ему, а вместо этого тактично перевела разговор на другое.

— Очень болит? — сочувственно спросила она.

— У меня наверняка останется шрам.

— Который ты скоро обязательно закроешь кельтским ожерельем!

Они вышли наружу. Внутренний дворик уже успели подмести, выбросив оставшиеся после свадебной ночи цветы, и теперь тут шагу негде было ступить — везде толпились люди, державшие под уздцы оседланных лошадей. Видимо, готовилась вылазка. Валерия обратила внимание на кавалерийских коней — они совсем не походили на нервных, породистых лошадей, на которых ей до этого случалось ездить верхом. Это были приземистые, коротконогие, мощные животные, которых специально отбирали за выносливость, а вовсе не за скорость. Лошади коротко ржали, злобно и настороженно косясь друг на друга. У каждой к седлу был приторочен необходимый для небольшой вылазки груз: мех с водой, сверток с припасами, пучок боевых дротиков, походная утварь и сверток грубой ткани. Стычке с врагом часто предшествовала долгая погоня, а перед схваткой все припасы немедленно сбрасывали на землю.

Головы солдат поворачивались в их сторону. Все они с любопытством разглядывали женщину, из-за которой и собирались устроить эту вылазку, но ни в чьих глазах Валерия не заметила враждебности. Да и неудивительно — ведь она была поразительно хороша собой, аристократка и к тому же новобрачная. А предполагаемая вылазка была для всех приятной возможностью хоть ненадолго избавиться от царившей в крепости скуки. Среди солдат Валерия заметила Гальбу.

— Доброе утро, старший трибун, — приветствовала она его. — Мне сказали, вы собираетесь предпринять вылазку, чтобы помочь кому-то из ваших союзников.

— Руфий Бракс раздулся бы от гордости, как жаба, если бы услышал, как вы его называете.

— Он вождь племени?

— Послушать его, так он самый настоящий принц племени новантов, отец девяти сыновей, повелитель трех жен, владыка деревянной крепости на холме, командир отряда из восьмидесяти копий и к тому же связан узами крови по меньшей мере, с пятью знатными фамилиями. А я скажу, что он просто крестьянин, торговец, пастух, скотовод, контрабандист, жулик и вор, который нахально пользуется полученными от римлян деньгами, чтобы отхватить себе больший, чем ему положено, кусок. А вообще этот Руфий просто громогласный, невежественный, хвастливый, тщеславный, пронырливый и ленивый прохвост.

— Словом, настоящий бритт, — вставил Клодий.

— Да, младший трибун, он бритт. Кельт. Варвар. Он помогает нам — время от времени сообщает кое-что интересное о племенах, что живут дальше на севере, а при случае докладывает им о намерениях римлян. В общем, обычный житель приграничной зоны, но лучшего союзника у нас в здешних краях нет. И вот теперь его ближайший сосед Кальдо Двойной Топор украл у него двадцать голов скота, и Бракс пообещал сообщить нам нужные сведения, если мы поможем ему вернуть коров.

— Такое воровство — обычное дело? — с любопытством спросила Валерия, завороженная возможностью хоть одним глазком заглянуть в неведомую ей жизнь на границе.

— Держу пари, прошлым летом Браке сам увел этих коров у кого-то из соседей. Для них это вроде азартной игры.

Декурионы отрапортовали, что солдаты построены. Гальба, отвесив Валерии поклон, принялся выкрикивать приказы своим людям. Отряд закованных в доспехи людей, разворачиваясь, двинулся цепью к арке, венчающей северные ворота крепости. Проплыл над головами штандарт легиона, вслед за ним — флаги и значки кавалерии, и в воздухе заполоскался стяг в виде драконьей головы. По мере того как колонна двигалась вперед, воздух все сильнее надувал стяг, заставляя голову подниматься вверх, и вот уже кавалерийский полк выполз из крепости и, извиваясь, пополз по дороге, до ужаса напоминая сверкающую металлической чешуей огромную рептилию.

— Просто мороз по коже, — пробормотала Валерия.

— Так и было задумано, — отозвался Клодий. — Еще одна возможность продемонстрировать мощь Рима. Пойдем на башню — оттуда лучше видно.

Казармы, в которых размещались солдаты петрианского полка, виднелись футах в десяти от них. Младший трибун показал Валерии амбар, седельную мастерскую и госпиталь, мимо которых они проходили.

— Умелые лекари и хороший уход — вот что еще влечет людей в армию, причем сильнее всего.

Они как раз миновали оружейную, а вслед за ней и кузницу, едва не оглохнув от царившего там шума. Внутри толпились солдаты. Германцы-рекруты орудовали кузнечными молотами, старательно выстукивая вмятины на старых доспехах. Сирийцы выстругивали древки стрел из древесины тисового дерева, сосны и осины, потом прилаживали к ним наконечники. Темнокожие нумидийцы отбирали гладкие, отполированные водой речные голыши, выбирая среди них те, что можно использовать в пращах или катапультах. Здесь пахло мастикой и оливковым маслом, которыми смазывали оружие, и животным салом, считавшимся лучшим средством против ржавчины.

— Из-за этой засады полк получил приказ усилить меры безопасности, — объяснил Клодий.

Увиденное потрясло Валерию.

— Но у меня и в мыслях не было, что из-за всего этого поднимется такой шум! Не хватало еще начать войну! Я сама справилась с ними — одной булавкой! — Непрошеное воспоминание заставило Валерию скривиться, однако через мгновение с ее губ сорвался вопрос, который все это время не давал ей покоя: — Интересно, а откуда они узнали, что мы поедем через лес?

— Ну, наша поездка ведь ни для кого не была тайной. К тому же ехали мы медленно. А вдобавок еще эта моя роковая ошибка…

— Это ведь я настояла, чтобы ехать одним. Ты тут ни при чем.

— Тогда это наша общая ошибка.

— Наверное, нам просто не повезло.

Клодий покачал головой:

— Не думаю. Такое без причины не происходит.

За кузницей и оружейной тянулись конюшни для лошадей, и Валерия с Клодием решили пройти через них. Заметив их появление, лошади заволновались — одни испуганно храпели и били копытами, другие, наоборот, тянулись к ним и призывно ржали, словно надеясь на угощение. Сердце Валерии гулко забилось.

— Мне бы очень хотелось взять одну из них для себя, чтобы кататься верхом, — пробормотала она. — Снова скакать галопом, как тогда, в лесу. Вон ту кобылу хотя бы — белую, с серой отметиной на лбу.

— У тебя верный глаз. Смотри, какая у нее широкая грудь… и ноги длинные. А как она раздувает ноздри! Держу пари, в скорости с ней вряд ли кто сравнится. Кстати, и грива у нее свешивается на правую сторону.

— А это так важно? — удивилась Валерия.

— Все римские солдаты должны быть правши, поэтому щиты они держат в левой руке, чтобы лучше сохранять равновесие. Если у кавалерийской лошади грива на правую сторону, а шея слева свободна, это позволяет наезднику положить руку со щитом ей на шею, чувствовать ее мускулы и управлять конем во время сражения.

— Ты говоришь как настоящий знаток.

— Я перечитал всех классических авторов, кто писал об этом, — от Ксенофонта до Вергилия.

— Я слышала, что у кельтов даже женщины ездят верхом. Женщины сражаются в битве бок о бок с мужчинами — подумать только!

— Что ж, они ведь варвары. А мы — римляне.

У крепостной стены грудами лежал корм для лошадей, копны соломы сверху были аккуратно прикрыты черепицей, чтобы защитить их от горящих стрел. В одном углу они увидели печь для обжига и кучу глины. Немного в стороне притулилась лавчонка кузнеца, рядом с ней — мастерская стеклодува, а еще дальше — дровяной сарай и плотницкая, от которой исходил приятный запах смолы и свежих стружек.

— Это скорее смахивает на фабрику, чем на крепость, — хмыкнула Валерия.

— Ничего не поделаешь, это ведь, так сказать, место, где кончается цивилизованный мир. Армия призвана не только воевать, но и обучать. В состав легиона кроме солдат входят и архитекторы, землемеры, водопроводчики, лекари, резчики по камню, стеклодувы, кузнецы, оружейники, плотники, бондари и даже мясники. — Клодий усмехнулся. — Все мои мечты о военной славе погребены под слоем навоза, в котором мне теперь приходится копаться.

Наконец они взобрались на самый верх башни. Клодий провел Валерию мимо деревянной баллисты, возле которой на козлах в безупречном порядке были сложены боевые дротики. Похожая на хищную птицу, баллиста угрожающе смотрела на север.

— Вот тут и есть конец мира, Валерия.

Она посмотрела туда, куда он указывал. Прямо перед ней, в крепостной стене, была бойница. Валерия глянула вниз — у подножия стены тянулся ров, почти до краев наполненный дождевой водой. Склон холма полого спускался вниз, в долину. Римляне не оставили на нем ни деревца, ни кустика — это делалось для того, чтобы ничто не помешало защитникам крепости стрелять в нападавших. Не осталось ничего, что бы позволило варварам подкрасться к крепости незамеченными — сколько хватало глаз, местность казалась абсолютно голой: пологие, безлесные холмы, унылые болота и бесконечные тони, где лишь изредка поблескивали озерца и змейками извивались ручейки. Казалось, она рассматривает этот суровый край с высоты птичьего полета. И ни единого признака жизни — только несколько поднимавшихся к небу струек серого дыма указывали места, где догорали сожженные крестьянские хозяйства. Прищурившись, Валерия разглядела далеко внизу продвигающийся к северу отряд Гальбы, острия копий солдат поблескивали на солнце.

— Как же тем кельтам, что устроили на нас засаду, удалось пробраться тут незамеченными? — поразилась она.

— Именно это Гальба надеется вытянуть из Бракса.

Повернувшись к нему спиной, Валерия снова бросила взгляд на крепость и черепичные крыши деревенских домов, лепившихся к ней, словно пчелиные соты. Вдалеке за деревней серебряной лентой блестела река, а на другом берегу стояла вилла, где вчера праздновали ее свадьбу. Какой же крохотной была эта империя, где правил префект! Повернув голову, она принялась разглядывать Адрианов вал, тянувшийся вдоль горного хребта, сколько хватало глаз. Конец его терялся где-то в туманной дали.

— Словно спина дракона, — пробормотала она.

— Какое поэтическое сравнение! — одобрительно хмыкнул Клодий. Он стоял совсем рядом, возможно, даже ближе, чем это допускали приличия, ведь с этого дня она как-никак была уже замужней женщиной. Но поскольку его тело хоть как-то защищало ее от пронизывающего ветра, Валерия в глубине души была даже благодарна ему за это. Всегда элегантный, по-мальчишески симпатичный, неизменно заботливый и внимательный, хотя иной раз эта его заботливость даже слегка утомляла, Клодий был для нее чем-то вроде младшего брата. А вот Марк, так до сих пор и не ставший ей по-настоящему близким, держался с ней почти как… как отец.

Сама толком не понимая, с чего ей вдруг взбрело в голову сравнивать двух мужчин, смущенная Валерия залилась краской.

— Вал и задуман был в первую очередь как средство устрашения, — продолжал Клодий. Похоже, он ничего не заметил. — Чтобы варвары, увидевшие его, понимали — армия, которой под силу построить такую стену, обладает мощью, которую они и вообразить себе не могут.

— Получается, мы в полной безопасности?

— Полной безопасности никогда не бывает, особенно в жизни. Смерть может настигнуть нас всегда, сама возможность ее уже устанавливает границы жизни.

— Ты говоришь в точности как Гальба, — поморщилась Валерия. — Уж не заразился ли ты от него заодно и его вечной мрачностью? — насмешливо бросила она.

— Гальба — реалист. — Клодий машинально потрогал шею.

Под впечатлением услышанного Валерия принялась снова разглядывать крепость.

— Этот форт такой же мрачный, как и твоя солдатская философия, тебе не кажется? Тут как в тюрьме.

— Но мы-то ведь не пленники. Эта крепость не для того, чтобы держать нас взаперти, а чтобы удерживать их снаружи.

— Ну, хватит об этом. Раз я не пленница, я хочу посмотреть этот дикий мир. И заодно проехаться верхом.

Клодий украдкой разглядывал ее, изо всех сил стараясь не показать, как сильно его влечет к ней. О боги, будь он на месте Марка, да он бы ни на миг не оставил ее одну, а уж особенно в первый день семейной жизни! Клодию было невероятно стыдно за свою слабость, но он ничего не мог с собой поделать. Сопровождать Валерию было все равно что расчесывать только-только начавшую подживать рану — больно и в то же время безумно приятно. Он пожал плечами.

— С разрешения твоего супруга — конечно, — бесцветным голосом проговорил он.

— К югу от Адрианова вала. Думаю, так будет безопаснее. — Почувствовав, что Клодий колеблется, Валерия, надеясь сломить его сопротивление, одарила его чарующей улыбкой. — И под твоей защитой, естественно. Это будет, так сказать, проверка.

— Да, конечно. Проверка. — Он с трудом глотнул. — Что ж, если кому-то придет охота испробовать ее на прочность, они почувствуют еще одну стену. — Помявшись, Клодий набрал полную грудь воздуха и решился. — Пошли. Петрианцы сами толком не знают, сколько у них лошадей. Так же как камней или извести.

Они спустились вниз у восточной половины форта. Тут вдоль стен длинными рядами тянулись дощатые бараки, смахивающие на стойла для лошадей. И однако, тут жили люди. Валерия чувствовала запах дыма, пекущегося хлеба, мужского пота и масла, которым смазывали не только оружие, но и тело. Из-под одной двери высунула голову кошка и тут же испуганно юркнула обратно. Беленые стены украшали грубые рисунки. У другой двери, молча разглядывая их, стояла женщина, скорее всего жена одного из солдат, новорожденный младенец жадно сосал ее грудь.

Возможно, очень скоро и ей придется стоять вот так, с младенцем у груди, с тоской подумала Валерия. Или нанять кормилицу. Нет, она еще не готова иметь детей! И однако, это может случиться в любой момент, даже несмотря на все меры предосторожности. Да, в эту ночь ее жизнь изменилась навсегда. И не только ее жизнь, но и сама она, вдруг подумала Валерия, ей показалось, что она смотрит на себя со стороны и не узнает себя. Эту женщину она не знает, внезапно с удивлением и страхом решила она.

Возле восточной стены форта они увидели небольшую тренировочную площадку, огороженную низеньким деревянным частоколом. Турму новобранцев муштровал декурион, обладавший завидным умением браниться сразу на трех языках. При этом он орал так, что едва не лопалось небо над головой. Можно было только позавидовать мощи его глотки. Новобранцы в своих доспехах неловко топтались, то и дело сбиваясь с ноги, точно овцы. Вид у них был донельзя усталый и смущенный. У каждого на лбу багровел свежий шрам.

— Что это такое? Клеймо? — шепотом спросила Валерия.

— Военная татуировка. У офицеров ее нет.

— Я видела такую у Гальбы.

— Еще одно свидетельство его низкого происхождения.

— Это больно?

— Наверное, — равнодушно пожат плечами Клодий, — но боль — вечный спутник солдата. Такая татуировка вдобавок помешает им дезертировать. И поможет опознать тех, кто пал во время битвы.

Новобранцы практиковались в бое на мечах. Командовавший ими декурион пробежал оценивающим взглядом по рядам.

— Брут! — гаркнул он.

Новобранец вздрогнул — похоже, то, что выбор пал на него, не слишком его обрадовало.

— Шаг вперед!

Новобранец неохотно повиновался. В новых доспехах он мог только кое-как ковылять, и вид у него при этом был такой, словно он вот-вот рухнет на землю под их тяжестью. Декурион повелительным жестом указал на одно из деревянных пугал, что торчали в углу тренировочной площадки. Туловище чучела было изрублено мечом, основание для большей устойчивости завалено грудой камней.

— Вон твой противник! Атакуй! Руби его! Вперед!

Бедняга послушно затопал вперед, сгибаясь под тяжестью тяжелого овального щита, потом поднял короткий римский меч с затупленным острием и принялся бодро рубить деревянное чучело. Остальные, обмениваясь добродушными шутками, наблюдали за его усилиями. Грохот ударов эхом отражался от крепостных стен, словно где-то в лесу валили дерево.

— Верховую езду в кавалерии отрабатывают там, внизу, на лугу, за пределами крепостных стен, — продолжал объяснять Клодий. — Обычно на то, чтобы научиться хорошо держаться в седле, уходит не менее года. А чтобы стать хорошим кавалеристом — целая жизнь. Но обучение начинается здесь.

Щепки летели в разные стороны. Пот заливал новобранцу лицо, удары его постепенно становились все слабее.

— Его меч и доспехи для тренировок примерно вдвое тяжелее обычного вооружения, — шепнул ей на ухо Клодий.

— Не сдавайся, Брут! — подбадривали беднягу остальные. — Кто ж еще нарубит нам щепок для походного костра?

Скривившись, солдат продолжал рубить чучело. Но оскорбление сделало свое дело — силы как будто вновь вернулись к нему. И он с ожесточением принялся крошить несчастного дуболома. Наконец декурион вскинул руку:

— Довольно! Хватит, олух!

Солдат замер, руки его повисли как плети.

— Устал?

У того не было даже сил кивнуть. Впрочем, в этом не было нужды — весь его вид говорил о том, что он едва не валится с ног от усталости.

— Кстати, это не важно, потому что ты был мертв еще двадцать ударов назад. Во-первых, ты слишком сильно сдвинул щит влево, оставив в результате незащищенными грудь и живот. Во-вторых, ты рубишь сверху, как это делают варвары, и тем самым просто напрашиваешься на то, чтобы враг вонзил острие меча тебе в подмышку. — Декурион резко вскинул руку, показывая, куда в этом случае придется удар, после чего обвел суровым взглядом сразу присмиревших рекрутов. — Наверняка насмотрелись гладиаторских боев. Советую вам всем вытряхнуть из головы эту чушь, пока вы еще живы. Это война, а не арена цирка! — Чуть согнув ноги, декурион сделал резкий выпад. — Знаю, знаю, у всех у вас поджилки трясутся при виде варвара с его огромным мечом, особенно когда он занес его у вас над головой. Но за то время, пока он опустит его, римлянин трижды успеет прикончить варвара. «Почему?» — спросите вы. А потому, ребята, что римлянин не рубит, он колет — снизу, вот так! Смотрите! — Декурион резко ткнул снизу вверх, и молодой человек испуганно отпрыгнул в сторону. — Куда наносить удар? Да куда угодно! В живот! По яйцам! Воткнул меч… и резко вверх! И плевать, даже если в бою вам попадется синемордый пикт семи футов ростом — после такого удара он завизжит как свинья и рухнет на землю как подкошенный. А ты будешь стоять, глядя на его рожу, полной грудью вдыхать запах его крови и дерьма, а потом проделаешь такую же штуку с его родным братом, уж вы поверьте моему слову! — Он еще раз повторил то же движение. — Вот как это делают римляне!

Над толпой новобранцев полетел смех.

— Меня тошнит уже только от того, как он это описывает, — с брезгливой гримасой пробормотала Валерия.

— Такие декурионы, как этот, позволили нам завоевать весь мир. Он плоть от плоти Адрианова вала.

— Все мужчины вроде Гальбы. — Теперь ей стала понятна суровость Гальбы Брассидиаса. Его угрюмая натура. Большинству римлян никогда не доводилось встречаться с такими, как Гальба. Они и понятия не имели о том, благодаря кому они могут спокойно наслаждаться жизнью.

Повернувшись, они побрели назад, к дому Марка. По другую сторону тренировочной площадки стоял один из ветеранов. Руки его были скрещены на груди, на одном из запястий на шнурке болтался жезл из виноградной лозы. Центурион, догадалась Валерия.

— Школа Гальбы, — подмигнув, прошептал Клодий. — Его дисциплина!

— И его мир, — пробормотала Валерия. Мир, созданный для мужчин. — Как странно — кроме меня, в этой крепости нет, кажется, ни одной знатной женщины.

— Пригласи Люсинду, она составит тебе компанию. Или жену командира соседнего форта.

— Я подумаю.

— И не стесняйся, если что, обращаться ко мне. По-дружески.

— Спасибо, Клодий. Я ценю это, честное слово.

— Знаешь, один раз я едва не позволил, чтобы тебя взяли в плен. Другого такого раза не будет, клянусь.

— Трибун!

Они оглянулись. Марк! Первым побуждением Валерии было броситься к нему, но у Марка был такой суровый вид, что она похолодела. Одернув себя, она молча ожидала его приближения. Наградой ей стал короткий кивок. Марку явно понравилась ее сдержанность.

— Рад снова видеть тебя, жена. Прости, что не мог уделить тебе больше времени.

— Клодий предложил показать мне крепость.

— Единственное поручение, которое у него хватило ума выпросить. — Он обернулся. — Мне нужно поговорить с тобой, Клодий Альбиний. Кстати, здесь Фалько.

Лицо у Клодия стало несчастным.

— Это насчет вчерашнего пира?

— Но младший трибун уже извинился, — поспешно вступилась Валерия. — Это все вино виновато — оно развязало ему язык. Прошу тебя, не будь к нему слишком суров.

— Это тебя не касается, жена.

— Я уверена, в будущем он будет более снисходителен к пиву бриттов.

— Это не имеет никакого отношения к пиву.

— Тогда в чем дело? Почему бы не оставить его в покое?

Марку была явно неприятна такая настойчивость.

— Речь о том рабе… Одо.

— Одо? — удивился Клодий. Похоже, это имя ему ничего не говорило.

— Тот самый, кого ты облил пивом.

— И что с ним?

— Он убит.

Глава 17

— Этот мальчишка, Клодий… по тому, что я о нем слышал, он не произвел на меня особого впечатления. Неужели вы действительно заподозрили его в убийстве?

Вопрос этот я адресовал хозяину убитого раба, центуриону Фалько. Не знаю, для чего я спросил. Как-то не слишком верилось, что это странное происшествие имеет какое-то отношение к тайне, которую я приехал расследовать.

— Собственно говоря, Клодий ни на кого не произвел особого впечатления — кроме разве что Валерии. Они ведь были почти ровесники. К тому же оба никого не знали в крепости. Она прямо-таки околдовала парнишку. А остальные мужчины после этого стали считать его еще большим ослом. В общем… да, у нас были подозрения на его счет.

— Расскажите мне, как это выплыло наружу.

— Мой раб, этот самый Одо, был найден мертвым наутро после свадебного пира. Убит ударом ножа в сердце. Нож — один из тех, что лежал на столе, самый обычный обеденный нож. Волосы его были еще мокры от пива, которое тот юный фанфарон вылил ему на голову. А всем нам было хорошо известно, как Клодий возненавидел всех до единого скоттов из-за того, что один из них едва не перерезал ему глотку. Одо был скоттом, он совсем недавно попал в плен. Но по натуре он был солдатом — одним из тех, кто никогда не смирится с участью раба. А младший трибун был пьян, мучительно переживал свой позор и был явно не в состоянии держать себя в руках. Вот мы и решили, что он прикончил Одо в приступе ярости.

— Что Клодий сказал в свою защиту?

— Твердил, что ему до сих пор стыдно за то, как он поступил с этим рабом во время свадебного пира. Что у него, мол, не было причин причинить ему еще какой-нибудь вред. Кроме того, заметил Клодий, у самого Одо было куда больше причин желать смерти Клодию, чем наоборот. Даже прикончить его. Что тут же навело всех нас на мысль, что, возможно, Одо сам напал на Клодия. А у парня, как назло, нет ни одного свидетеля. Пристыженный, он ушел с пира и до утра пропадал неизвестно где. Во всяком случае, его никто не видел.

Я задумчиво разглядывал Фалько. Честен… но при этом весьма практичен. Сдается мне, эта его порядочность подкреплена железом, решил я.

— Тебе жалко было потерять этого раба?

— Я бы мог получить за него не меньше трех сотен динариев.

— Именно поэтому ты настаивал, чтобы виновный понес наказание?

— Я хотел, чтобы виновный возместил мне ущерб, — пожал тот плечами.

— И что же решил Марк?

— Как обычно, ничего. — Фалько, сообразив, что выболтал нечто важное, мгновенно прикусил язык. Видимо, вспомнив те несчастные времена, он уставился куда-то в сторону.

— Стало быть, новый префект был человеком не слишком решительным? — подытожил я.

Центурион заколебался, явно прикидывая про себя пределы своей верности командиру. Потом, похоже, вспомнив, скольких уже нет в живых, тяжело вздохнул:

— Префект был… м-м… осторожным. Мы тут недавно узнали, что в свою бытность младшим трибуном во время кампании в Галлии он однажды совершил грубую ошибку. Потом, уже много позже, его предательски подставили, он совершенно случайно оказался замешанным в громком скандале, где главную скрипку играл его начальник. Под его руководством торговая компания отца оказалась на грани банкротства. Так что он волей-неволей научился осторожности. А от излишней осторожности до трусости, как известно, один шаг.

— Мне говорили, что он человек книжный.

— Ваша правда. Его книги заняли целых две повозки. Не совсем то, к чему мы тут все привыкли.

— Вы имеете в виду Гальбу? — осторожно спросил я.

— Старший трибун, возможно, человек резкий, зато не боится принимать решения. Эти двое — разной породы.

— Разной породы… Как интересно! Солдаты воспринимают своего командира, словно табун лошадей — вожака, тем самым кое-какие черты его личности становятся общими для всех. Любая смена руководства приводит солдат в волнение, и должно пройти какое-то время, прежде чем они привыкнут к новой руке, которая теперь будет держать их в узде.

Если вообще привыкнут.

— Как они ладили?

— Отвратительно. Вернее, с трудом. Знаете, увидев Гальбу впервые в ванне, я насчитал на нем двадцать один шрам. И это только спереди — ни одного на спине! А на поясе у него висит цепь с кольцами…

— Я уже достаточно наслышан об этой цепи.

— В отличие от него Марк еще ни единого разу не побывал в настоящем сражении. А после его женитьбы на этой любопытной девчонке все стало только хуже.

— Мужчины невзлюбили Валерию?

— Они восхищались ее красотой, даже при том, что весь гарнизон разом перестал спать по ночам. Солдаты буквально изнывали от похоти. Но… Да, из-за нее в крепости возникла напряженность. Эта девушка заставляла людей чувствовать себя неловко — даже Люсинда была поражена. Во-первых, Валерия постоянно рыскала по всей крепости, словно какой-то декурион. И потом, ее страшно занимали бритты, она даже потребовала, чтобы девчонка-посудомойка взялась учить ее и ее рабыню-римлянку языку кельтов. Она забавлялась как ребенок. И постоянно задавала вопросы о тех вещах, о которых не положено знать женщинам.

— О чем, например?

— О войне. О мужчинах, об их привычках и образе мыслей. О том, как формируется легион петрианской кавалерии. Спрашивала, как работают кузнечные мехи, как ковать наконечник копья, чем обычно болеют солдаты. Любопытство ее поистине не знало пределов. А Марку явно не под силу было заставить ее держать рот на замке. Она вечно сбивала его с толку. Он не понимал ее, а мужчинам обычно это не нравится. К тому же ни для кого не было тайной, что Марк получил этот пост исключительно благодаря ей. Вернее, влиянию ее отца.

— А что Гальба?

— Ну, он стойко перенес свое унижение. Однако если он молчал, это не значит, что ему было безразлично. Внутри у него все кипело от злости. Ведь именно Гальба, а не Марк, знал в крепости каждый камень, и именно к нему по-прежнему шли со всеми вопросами. Кстати, и сам Марк тоже. И однако, этот спесивый римлянин, боясь за свой авторитет, на людях старательно третировал фракийца. Плохо, когда у полка нет головы, но еще хуже, когда их две.

Я нахмурился. Да, похоже, ситуация вырисовывалась весьма сходная с теми, которые уже не раз встречались мне прежде. Нет ничего хуже, особенно в армии, чем отсутствие твердой руки.

— А герцог… неужели он ничего не сделал?

— Герцог ведь был в Эбуракуме, так что прошло немало времени, прежде чем весть о том, что происходит, достигла его ушей. А потом начались волнения на континенте, и ему вообще стало не до нас.

Он замолчал, ожидая вопросов о том, что было дальше. Но мне хотелось прояснить ситуацию до конца. А тут оставалось еще немало неясностей.

— Наверное, эти трения создавали немало трудностей в легионе?

Фалько заколебался. Да и неудивительно — ведь сейчас я спрашивал его не о каких-то конкретных людях. Речь шла обо всем легионе, стало быть, и о том отряде, которым командовал непосредственно он. Отряде, чьему штандарту с орлом когда-то поклялись в верности все его солдаты.

— Напряженность чувствовали все, — наконец с неохотой проговорил он. — И всем это не нравилось. А ситуация все ухудшалась, и все только и мечтали о том, чтобы она изменилась к лучшему. Иногда лучшим выходом является война. Одни погибают, другие получают повышение. Успешная карьера иной раз требует экстремальных ситуаций. Какого-то взрыва. Хаоса, я бы сказал.

Хаос. Всю свою жизнь я делал все, лишь бы предотвратить этот самый хаос, в который ввергают нас честолюбцы. Что ж, люди иногда сами готовы накликать на себя беду. И тут уж ничего не поделаешь.

— И тут как раз убили этого Одо?

— Да. Для Гальбы убийство было своего рода шансом.

— Он мог воспользоваться им, чтобы избавиться от Клодия?

По губам Фалько скользнула тонкая усмешка.

— Брассидиас привык смотреть далеко вперед. К тому же к этому времени он уже вернул похищенный у Бракса скот и в качестве награды получил нужные ему сведения. Их принес кельтский шпион по имени Каратак.

— Каратак?! — Это имя заставило меня вздрогнуть — так звали одного из самых непримиримых бриттских вождей, который никак не мог смириться с владычеством Рима. Преданный своими же людьми, он попал в плен и в цепях отправлен в Рим, но благодаря хорошо подвешенному языку вскоре выговорил себе жизнь.

— Вот-вот, точно так же отреагировал и Марк, — усмехнулся Фалько. — Это имя говорило само за себя, возможно, как раз поэтому мошенник и взял его. В конце концов, прежде оно принадлежало человеку, чья слава докатилась до самых отдаленных уголков империи. Не все относились к нему однозначно — изменник, обесчещенный аристократ, злодей или мученик… кто знает, кем он был на самом деле? Зато здесь, на севере, он стал одним из самых знаменитых вождей, он восседал в совете старейшин, где собирались представители самых разных племен. И от него же мы узнали, что друиды снова поднимают головы.

— Друиды?

— Мудрецы и колдуны кельтов. Они всегда были главной опорой мятежников и до конца сопротивлялись Риму. Во время первой высадки в Британию нам удалось уничтожить их почти повсеместно. И только тут, на севере, мы ничего не смогли с ними поделать. Поэтому так всегда боялись их нового появления.

— Нового появления? Но где?

— Дуб — священное дерево друидов. К северу от Адрианова вала есть одна роща. Так вот, до нас доходили сведения, что они время от времени собираются там. Разумеется, втайне.

— Стало быть, Гальба потребовал послать в эту рощу отряд, что и стало поводом для этой трагедии?

— Гальба слишком умен, чтобы открыто на чем-то настаивать. Он воспользовался этими сведениями как приманкой. И Марк с Клодием клюнули.

— Как это?

— Этот самый Каратак поклялся, что за попыткой похитить Валерию стоят именно друиды. Когда Марк спросил почему, Гальба объяснил, что их жрецы, должно быть, вновь вернулись к обычаю приносить человеческие жертвы. В прежние времена они действительно приносили кровавые жертвы своим чудовищным идолам — чтобы обеспечить победу в сражении, они вырывали у несчастного пленника сердце или сжигали его заживо, наблюдая за мучениями несчастной жертвы.

— О боги! — Я содрогнулся.

— Гальба словно бы нехотя рассказал все это, а потом промолчал, предоставив остальное Клодию. Ну а юный трибун, разумеется, тут же предложил напасть на них.

— Но откуда Гальбе было знать, что Клодий поступит именно так?

— Тогда нам нужно вернуться к убийству Одо. Ведь все началось с него. Гальба сразу же выразил сомнение, заявив, что мы никогда не раскроем эту тайну, зато, избавившись от Клодия, избавимся заодно и от нее. В конечном итоге он предложил перевести его в другой легион. Он попытался выдать это за акт милосердия, но все мы знали, что это поставит крест на карьере мальчишки. Конечно, никому не было особого дела до мертвого раба, зато римлянин, не умеющий держать свои чувства в узде, был для всех как заноза в заднице. Мальчишка напился как свинья, да еще вдобавок принялся ругать местное пиво. Ну так вот, в этом случае Клодий покинул бы наш легион не просто потому, что ему не повезло — от этого еще можно оправиться, а с репутацией человека, который так и не научился держать себя в руках. А это уже клеймо на всю жизнь. Марк ни за что не пошел бы на это.

— Ему так нравился этот молодой трибун?

— Он терпеть его не мог. Самодовольный осел, присланный в Британию всего на один год! Ходили слухи, что за Клодия вступилась молодая жена Марка.

— И вы этому поверили?

— Откуда мне знать? Вообще-то этот глупец таскался за ней повсюду как привязанный, а при виде ее мурлыкал точно котенок.

— Котенок? Или дикий кот?

Шутка заставила Фалько рассмеяться. Ну не объяснять же ему, что я и не думал шутить?

— Итак, Гальба предложил перевести Клодия. А что на это сказал сам Клодий?

— Естественно, пришел в бешенство. Поймите — мальчишка невзлюбил петрианцев с первого взгляда, но мысль о том, что его вышвырнут из легиона, тут же заставила его одуматься. Но Гальба был не так глуп, чтобы наживать себе врага в лице Клодия, поэтому он благоразумно предоставил ему возможность предложить другой выход.

— Напасть на рощу священных дубов. И отомстить за попытку похитить Валерию.

— Вам следует понять, что Клодий был живым воплощением того, чего сам Гальба был лишен: знатное происхождение, постоянное продвижение по службе, надменность, снобизм, невежество и при этом полное отсутствие даже намека на личное обаяние. Хотя, в сущности, мальчишка был не так уж плох, а если не напивался в стельку, то вел себя вполне прилично. Да и в уме ему не откажешь. А Гальба возненавидел его сразу же — может, потому что не мог забыть о собственной тяжкой судьбе. И сам же презирал себя за это.

— Выходит, он хотел найти повод для стычки?

— Им обоим было известно, что Гальба выиграет это сражение, к тому же настолько легко, что победа практически была бы бессмысленной. Гальбе не нужна была жизнь мальчишки — он хотел растоптать его гордость. Мечтал о том, чтобы выпихнуть отсюда Клодия, а вслед за ним и Марка, сломать им карьеру. А тогда он, Гальба, остался бы победителем. И наследовал бы всю славу.

— И он подтолкнул Клодия к тому, чтобы тот сам предложил послать солдат в рощу. Спровоцировал военную экспедицию, которая была заведомо опасной.

— Рискованной, — поправил Фалько. — Одно и то же действие может вызвать взрыв, а может и разрядить обстановку. Мы ведь опирались лишь на сведения, полученные из рук этого негодяя Каратака. Гальба заявил, что намерен сам возглавить экспедицию, но ему, мол, нужен письменный приказ. Это взбесило Марка, который внезапно решил, что старший трибун не желает его поддержать. Поэтому он объявил, что сам поведет отряд. И возьмет с собой Клодия.

— Чего Гальба, собственно, и добивался с самого начала.

— Да. Он получил то, чего хотел.

— И чего же он хотел? Спровоцировать новое сражение?

По губам Фалька вновь скользнула хитрая усмешка.

— Нет. Остаться наедине с молодой женой Марка.

Глава 18

Близился рассвет — лучшее время для того, чтобы нападение стало неожиданностью. Священная дубовая роща друидов тонула в густом тумане, затопившем до самых краев узкое ущелье, только торчащие тут и там верхушки вековых дубов плавали поверх этого серого океана, словно затерянные острова. Какие тайны скрывались там? Ни звука, ни шороха — ничего, что бы выдавало присутствие там людей. Проводник, что довел их до этого места, угрюмый, с бегающими глазками кельт взял обещанное ему золото и мгновенно растворился в темноте. Теперь над лесом поднималась к небу одна-единственная серая струйка дыма.

Марк подумал, что будет выглядеть полным идиотом, если там, внизу, в ущелье, не окажется ни единого друида.

А какое пьянящее чувство свободы охватило его, когда он только выехал из крепости во главе отряда! Прошлую ночь, в надежде проверить способность Валерии подарить ему ребенка, он долго занимался с ней любовью. Нельзя сказать, чтобы это было ему неприятно — скорее наоборот. Однако Марку и в голову не пришло воспользоваться каким-нибудь предлогом, чтобы задержаться в постели подольше. Вместо этого, оставив молодую жену, он отправился выполнять свой воинский долг с таким же точно невозмутимым видом, как если бы ему предстояла проверка счетов или фуража для лошадей. Валерии, как и любой другой женщине, хотелось большего. Но он уделил ей ровно столько времени, сколько счел возможным, а потом отправился спать к себе, чтобы утром не разбудить ее до рассвета. Странно все-таки чувствовать себя женатым, думал он. Марк не привык спать в постели с другим человеком, тем более с женщиной. Но более всего его раздражала привычка Валерии ходить за ним по пятам, то и дело приставая к нему с бесконечными разговорами. Девчонка засыпала его градом вопросов, без обиняков высказывала свое мнение, которое никто не спрашивал, и даже взялась учиться языку варваров у рабов, что он счел верхом неприличия. А иногда — о боги! — даже спрашивала, о чем он думает!

Стоит ли удивляться, что он почувствовал неимоверное облегчение, когда, облачившись в сверкающие доспехи, выехал наконец из крепости во главе своего отряда? Еще в Риме он заказал себе латы и панцирь, сделанные на восточный манер — каждая пластинка была вычеканена в форме листа и вдобавок еще вызолочена, так что доспехи Марка, ослепительно сиявшие на солнце, выгодно выделялись на фоне тускло поблескивающих маслом кольчужных лат, которыми щеголяли остальные, включая и Гальбу. Конечно, возможно, было неразумно слишком уж привлекать внимание к своей персоне. А возможно, и весьма опасно, но искушение было слишком велико, и Марк просто не мог устоять. В конце концов, он ведь как-никак командир! Он даже оделся без помощи рабов — сначала, как водится, накинул подбитую войлоком тунику, поверх нее доспехи, потом пояс и портупею, с которой свисали меч и кинжал, на ноги предусмотрительно натянул длинные штаны, без которых в этом холодном, промозглом климате было не выжить, а уже поверх них — поножи. Увенчанный высоким плюмажем шлем, который он водрузил на голову, заставил его пригнуться, иначе бы он просто стукнулся о притолоку двери. Неловко ступая, Марк спустился по лестнице вниз, где его грубоватыми шутками приветствовали центурионы. Когда отряд построился во дворе, он повел его за собой к северным воротам. У самого горизонта уже розовела тонкая полоска зари, свидетельствовавшая о скором наступления нового дня. Весь этот долгий день и еще более долгую ночь они скакали во весь опор, чтобы застать друидов врасплох, — и Марк был совершенно счастлив, хотя все его мышцы ныли от боли. Свобода! Какое волнующее чувство! Вся скука и рутина повседневной жизни, все эти списки и счета, бесконечное соперничество и вечная нехватка денег, пришедшее в негодность оружие, давно уже требующее ремонта, и постоянные болячки, одолевающие солдат, склоки, сплетни — все наконец осталось далеко позади. Сейчас, когда он несся во весь опор по полю, Марк чувствовал себя наконечником стрелы, выпущенной по врагам мощной рукой Рима. Он несет на эту землю порядок, насчитывающий уже не одну сотню лет. Миллионы римлян прошли этот путь и погибли до него, и вот теперь, уверенно сидя в седле с тяжелым мечом у бедра, крепко сжимая в руке поводья и чувствуя, как мощно двигается под ним его конь, а свежий ветер хлещет ему по лицу и земля катится под копыта его лошади… он чувствовал себя одним из них!

Но теперь долгая скачка сказалась-таки на нем. На Марка навалилась свинцовая усталость. А клубящийся вокруг ног серый туман поднимался вверх, и вместе с ним росла его неуверенность.

— А это точно известно, что все наши беды уходят корнями именно сюда, в это ущелье? — спросил он у центуриона, который лежал на земле на краю обрыва возле него. Это был Лонгин.

— Так уверяет наш шпион. А разве в жизни можно быть хоть в чем-то уверенным, префект?

— Но мне не хотелось бы нападать на ни в чем не повинных людей.

— Отличить виновного от невинного тут, у нас на севере, не так-то легко. Вожди племен, которые еще вчера клялись вам в вечной дружбе, наутро могут велеть своим людям перерезать вам глотку. А племя, еще летом смиренно покорившееся Риму, с наступлением зимы начнет изводить вас бесконечными набегами. Кровавая наследственная вражда, постоянные кражи скота — без всего этого для них просто нет жизни. А друиды всегда боялись и смертельно ненавидели Рим. Ведь это мы отняли у них власть, без которой они не мыслят себе жизни.

— Все это мне уже известно. Я просто хочу быть до конца уверенным…

— А уверенность, префект, — это только для мертвых, — раздраженно буркнул Лонгин. Центурион явно начинал терять терпение. Впрочем, неудивительно — ни один из солдат не пойдет за командиром, который и в самом-то себе не слишком уверен, что уж говорить о других. Неуверенность командира рождает страх.

— Я читал, что они умеют видеть будущее, — буркнул Марк. — Будучи еще простым солдатом, Диоклетиан как-то попытался обсчитать хозяйку таверны. А друидская ведьма, уличив Диоклетиана в жульничестве, подняла его на смех. Тогда он в шутку бросил, что если когда-нибудь станет императором, то, мол, тут же исправится. Тогда колдунья в ответ предрекла, что он непременно станет императором — но только, мол, после того, как убьет кабана. Тоже вроде как в шутку.

— И он отправился на охоту? — с жадным любопытством спросил Лонгин. Эту историю ему еще не доводилось слышать.

— Нет, он забыл о предсказании. Но для того чтобы надеть на себя императорский пурпур, ему пришлось убить префекта преторианской гвардии. А его звали Апер (кабан).

— Может, ей просто повезло, — рассмеялся Лонгин. — Но если бы ваши хваленые друиды могли и впрямь видеть свое будущее, то сейчас бы улепетывали во все лопатки!

Отодвинувшись от края ущелья, Марк поднялся во весь рост и так стоял, словно сверкающий ангел мщения. Как всегда в Британии, на рассвете было довольно свежо, сочная зеленая трава доходила почти до колен, на деревьях уже распускались листья. Все вокруг было мокрым от утренней росы, не просохшие еще листья отливали серебром. Кавалеристы воткнули свои копья древком в землю — в лесу от них было бы мало пользы — и расположились Евклидовым прямоугольником на вершине холма. В такое утро нужно не сражаться, а писать стихи, с горечью подумал Марк. Но он явился сюда за славой, он должен здесь, у Адрианова вала, доказать, чего он стоит, а чтобы сделать это, нужно сражаться. И для начала принять решение, ясное и безошибочное. Тут, в этом ущелье, он кровью смоет оскорбление, нанесенное его невесте. Здесь он докажет, что ничем не хуже Гальбы Брассидиаса. Докажет собственному отцу. Братьям. И своей молодой жене.

Вот только Клодий… справится ли он с порученной ему задачей?

— Поставьте мальчишку командовать одним крылом, — потихоньку посоветовал ему накануне Гальба. — Он либо победит, либо падет на поле битвы. И наша с вами проблема так или иначе будет решена.

Это был еще один из грубоватых советов, которые с такой легкостью давал ему старший трибун. Казалось, ни сомнения, ни угрызения совести Гальбе неведомы. О философии он явно не имел ни малейшего понятия, ни о чем особо не задумывался и при этом никогда не колебался. И однако, этот человек имел на солдат такое влияние, которое даже Марка заставляло скрипеть зубами от зависти.

Префект повелительно махнул рукой, и солдаты вскочили в седла. Лошади, почуяв, что наступает решительная минута, зафыркали. Слабо звякнули боевые мечи, и неприятный холодок пополз по спине у Марка, как бывало, когда ему в детстве случалось царапнуть ногтем грифельную доску. То, что столько людей беспрекословно повинуются его приказам, до сих приводило его в изумление. Неудивительно, что Гальба это обожает! Лонгин уговаривал его спуститься в ущелье пешком, мотивируя это тем, что кавалерии, мол, неудобно действовать в такой чаще. Но Марк, предполагавший наткнуться внизу на кучку грязных варваров, жаждал погони. Облаченные в тяжелые доспехи римляне давно уже успели понять, что преследовать варваров лучше всего верхом. А их враг, в свою очередь, тоже успел уже понять, что скрыться от погони удобнее всего можно, рассыпавшись в лесу или укрывшись меж отрогов гор, где кавалерия теряла свои преимущества и не могла состязаться с ним в скорости. Итак, быть по сему, решил Марк — оказавшись в ловушке, друиды будут либо зарублены там же, в своем убежище, либо они перебьют их на открытом месте. А лес им не преграда. Петрианцы часами упражнялись в преследовании варваров в гуще леса.

— Дай сигнал второму крылу, — скомандовал он. — Пришло время захлопнуть ловушку.

Флажок взлетел и упал. С противоположного края оврага им ответили таким же сигналом. Потом сигнальщик приложил к губам длинную трубу, для верности другой рукой обхватив свой затылок, чтобы как можно сильнее прижать к губам мундштук. Щеки его побагровели от напряжения. Рев трубы, низкий и угрожающий, эхом прокатился по ущелью, и испуганные птицы, всполошившись, стаями взмыли в небо. Потом, точно догадавшись о приближении опасности, они дружно ринулись вниз, куда-то к подножию холма, и сразу же стало светлее, словно они крыльями слегка разогнали туман. Тускло замерцало серебро, когда облаченные в доспехи римляне полумесяцем сомкнулись вокруг ущелья, где росли священные дубы друидов. Как раз в тот момент, когда они лавиной покатились вниз, солнце, выглянув из-за горизонта, превратило клубящуюся дымку тумана в расплавленное золото. Это выглядело как обещание. В лесу хрипло, словно предвещая недоброе, взревела другая труба.

Кельты! Значит, варвары там, внизу, как им и говорили!

Римляне, проломившись сквозь чащу на краю ущелья, натянули поводья, сдерживая лошадей, не различая между стволами деревьев ничего, кроме каких-то неясных силуэтов. Деревья росли так часто, что солдаты видели лишь тех своих товарищей, кто оставался совсем рядом. Поколебавшись, они осторожно двинулись вниз, рассчитывая встретиться в центре ущелья. Под зеленым шатром леса все по-прежнему было серо, деревья, выступавшие из тумана, словно серые призраки, со всех сторон тянули к ним костлявые руки. Лошади, то и дело проваливаясь в ямы, коварно прятавшиеся под толстым, упругим ковром прошлогодних листьев, скользили в жидкой грязи. Спускаясь все ниже, люди постепенно утратили всякое чувство направления. Окончательно растерявшись, они просто заставляли лошадей двигаться вперед, ориентируясь по крикам своих же товарищей, и шли наугад, практически вслепую, шаря по земле в поисках хоть каких-нибудь следов. Это смахивало на игру. Наконец один за другим они замерли, напряженно ожидая крика или свиста стрелы, возможно, хруста сломанной ветки, команды «Вперед!», но все было тихо. Лес будто прикусил язык, злорадно наблюдая их растерянность.

Марк, натянув поводья, вглядывался в чащу леса. Голову от тяжести шлема ломило. Вековые дубы обступили его со всех сторон, их ветви, точно изуродованные артритом руки, в отчаянии вздымались к небу, а стволы толщиной превосходили римские колонны. Они были так стары, что казалось, время уже не властно над ними. От этих исполинов исходила таинственная, неведомая сила. И эта сила была явно на стороне варваров.

Для них же, римлян, эти деревья были врагами.

Откуда-то справа донесся пронзительный, полный животной муки вопль и тут же резко оборвался. Повеяло смертью. Марк покрепче сжал рукоять меча, но вокруг по-прежнему стояла мертвая тишина. Лес казался пустым. Он повертел головой — его люди яростно проклинали царапающие их ветки и своих же товарищей, лошади изо всех сил старались удержаться на ногах. В другое бы время он поморщился, но сейчас даже град непристойностей действовал успокоительно.

Внезапно чуть ли не из-под самых копыт коня, словно испуганный перепел, выскочил какой-то бродяга и ринулся бежать со всех ног. Декурион, пришпорив шарахнувшегося в сторону коня, с улюлюканьем кинулся в погоню. Его жертва оказалась достаточно проворной, однако погоня была недолгой — лошадь быстро настигла его. Кельт споткнулся, взмахнул руками, а в следующую минуту в воздухе свистнул римский меч, и беглец оказался пришпиленным к дереву, словно бабочка на булавке. Меч пронзил его тело с такой силой, что какое-то время еще раскачивался в воздухе. Бедняга задергался, словно вытащенная на берег рыба, потом обмяк и затих. Марк впился в него взглядом — свесившаяся на грудь голова была почти седой, щуплое тело прикрывало нечто вроде свободной туники. Друид? Декурион спешился и одним рывком вырвал из тела меч. Тело упало и покатилось по земле. Проводив его взглядом, римлянин несколько раз всадил меч в землю, чтобы счистить кровь, и снова вскочил в седло. Римляне цепочкой двинулись вниз.

Наконец отряд достиг дна ущелья — оно оказалось достаточно широким, затопленным водой, которая вблизи казалась черной. Подъехав поближе, они увидели перед собой нечто вроде широкого рва, кольцом окружавшего дубовую рощу.

— Священная вода, префект, — пробормотал Лонгин. — Смотрите, насыпь.

В дальнем конце дна ущелья виднелся земляной уступ, также имевший форму кольца. Если кельты рассчитывали оказать римлянам сопротивление, то они наверняка укрылись именно там, на самом краю священной для них рощи. Но нет… похоже, там никого не было. Вообще ни души. Верховые рассыпались в разные стороны, вброд перебрались через ров со стоячей водой и без труда одолели заросшую травой насыпь внутреннего кольца. После чего снова сомкнули ряды.

Деревья, что росли внутри этого второго кольца, выглядели еще более старыми. Они были чудовищно огромными — в стволе каждого из них могла бы без труда уместиться крестьянская хижина, а корни извивались, словно клубки исполинских змей. В трещинах коры и дуплах скалились деревянные, каменные и глиняные маски, уродливые и гротескные.

— Кто это? — шепотом спросил Марк, обращаясь к Лонгину.

— Боги кельтов. Ворон — это Балб, а тот, что с рогами, — Кернунн. — Они шагом объехали вокруг ближайшего дуба, Лонгин шепотом продолжал объяснять, указывая то на одну, то на другую маску: — Обмазанный кровью — это Езус. Таранис, бог грома. С гривой, точно вода, — Эпона. Вон та — великая королева Морриган, она богиня войны и плодородия, покровительница лошадей. Тут все их старые боги.

Повсюду среди ветвей были развешаны гирлянды сушеных и свежих фруктов, белели жутковатые ожерелья из нанизанных на веревки костей, слабо позвякивали на ветру бусы из ракушек, деревяшек и оловянных бусинок. С одного из деревьев свешивались связки оленьих рогов, с другого — бычьи рога. Вставало солнце, и солнечные лучи кое-где пробивались сквозь густые кроны столетних дубов, окончательно разогнав клубившийся у их подножия туман, и Марк увидел, что в траве тут и там торчали грубо обтесанные, странной формы камни. Огромные монолиты, влажные от утренней росы, слабо поблескивали на солнце.

Кожа Марка покрылась мурашками. У него вдруг возникло неприятное чувство, будто кто-то украдкой разглядывает его. Впереди блеснуло что-то белое. Он пришпорил коня и подъехал ближе, чтобы посмотреть, что там такое. Предмет, что привлек его внимание, лежал в самой глубине огромного дупла. Марк заглянул туда — и оцепенел. Уютно устроившись в гнездышке из сухой травы и матово поблескивая на солнце, на него угрожающе скалился человеческий череп. Взгляд из-за черных провалов глазниц был, казалось, устремлен прямо в глаза Марку.

— Кто посмел нарушить покой священного ущелья Дагды? — Высокий, пронзительный голос, обратившийся к ним по-латыни, внезапно разорвал тишину.

Вздрогнув, префект натянул поводья, повернул лошадь и направил ее в сторону опушки. Среди высоких камней виднелась щуплая фигура Высокий, с длинными, разметавшимися по плечам волосами старик, опираясь на деревянную палку с рукояткой в виде фигурки ворона, пристально разглядывал чужеземцев. Старый друид был не вооружен, на нем была одна лишь белая рубаха, такая же тонкая и почти невесомая, как прошлогодний сухой лист. Однако при виде римских воинов, закованных в тяжелую кольчужную броню, с обнаженными мечами, который каждый из них держал наготове, уперев рукоять в луку седла, окруживших его плотным кольцом, на лице его не отразилось ни тени страха. Подъехав поближе, Марк вдруг с изумлением понял, что перед ними не старик, а женщина. Друидская колдунья казалась такой же старой, как и те деревья, из чащи которых она появилась.

— Кто осмелился совершить убийство в священной дубовой роще?

Она прокаркала это, как-то странно изогнув шею, словно была слепа.

— Это не убийство. Просто война, — отозвался Марк, возвысив голос, чтобы всем его людям было слышно. — Я Луций Флавий, командир петрианской кавалерии. Мы ищем разбойников, осмелившихся устроить засаду на мою невесту. Нам донесли, что приказ они получили из этого самого ущелья.

— Нам ничего не известно об этой засаде, римлянин.

— Нам дали понять, что это дело рук друидов.

— Вас обманули. Возвращайтесь туда, откуда явились. Туда, где ваше место.

— Это и есть наше место, ведьма! — рявкнул Марк. Еще не успев даже договорить, он уже знал, что это не так. Сказать по правде, он и сам в это не верил. Серый туман проглотил его слова.

Колдунья иссохшей рукой указала на север:

— Ты знаешь не хуже меня, что Рим заканчивается вон там, по ту сторону вашей стены. Это ведь ваши солдаты разрезали нашу землю пополам. А не мои соплеменники.

— А твои приверженцы нарушили эту границу — я узнал об этом от своих шпионов, которых немало среди ваших людей. — «Где же остальные кельты?» — лихорадочно гадал Марк. Он чувствовал, что враг где-то рядом, затаился и ждет, но, незаметно оглядывая лес, он никого не заметил. И однако, он готов был поклясться, что кто-то ощупывает его взглядом. — Мне нужны те, кто перешел эту границу. Выдай нам их, и мы уйдем.

— Единственные, кто это сделал, — вы сами, — прокаркала старуха. — Неужели вы не чувствуете этого? — Она замолчала, дав им возможность услышать стоявшую вокруг тишину. А тихо было так, что Марк мог слышать, как гулко стучит в груди его сердце. Жуткая эта тишина давила на грудь, не давала дышать, от нее исходил тлетворный аромат смерти. Кое-кто из римлян зябко поежился, другие пугливо озирались по сторонам. Немногие христиане незаметно крестились. — Как бы там ни было, человеческая жизнь — это нечто такое, что я не имею права отдать, а ты — взять. А у людей, что живут в священной дубовой роще, души свободны, как рыскающие по лесу волки, и столь же призрачны, как ветер. Они принадлежат деревьям, скалам и воде этого острова.

Марк начинал терять терпение. Да, в одном ведьма права — они действительно плоть от плоти этой земли, они принадлежат ей душой и телом. И в этом-то и проблема, потому что в любой другой цивилизованной стране не люди принадлежат своей земле, а, наоборот, земля — им.

— Если ты говоришь о дереве, значит, его нужно срубить, — громко объявил он. — Если скала нарушила закон, значит, она должна быть превращена в пыль. Если ты приносишь жертвы воде, значит, ее должно осушить. — Обернувшись к декуриону, Марк повелительным жестом указал на дуб. В руке он по-прежнему держал череп. — Руби вон тот! Руби, пока она не отдаст нам тех, за которыми мы явились сюда! Сожги его и тех идолов, что болтаются меж его ветвей!

Солдат, кивнув, спешился, его примеру последовали еще несколько. Отвязав от седел притороченные к ним топоры, они кольцом окружили дуб.

— Ты сам себе роешь могилу, римлянин!

Марк даже не повернулся в ее сторону.

— Разбейте для начала этот череп. Мне не нравится, как он таращится на меня.

Один из солдат размахнулся. Раздался громкий треск, и в стороны полетели осколки костей. Нижняя челюсть отвалилась, словно в изумлении.

— Вот смотри, что я думаю о твоих богах, ведьма! Перед всемогущим Римом они бессильны!

За его спиной раздался пронзительный крик, и Марк, еще даже не успев обернуться, догадался, что кричит один из его людей. Повернув коня, он увидел, что у солдата, стоявшего как раз позади него, из спины торчит стрела. Пробив насквозь кольчужные доспехи и тело, она вышла с другой стороны. С наконечника капала кровь. Потом воздух вокруг них наполнился оглушительным свистом и шипением, словно на раскаленную сковороду кинули кусок сала, и на голову другого солдата рухнул огромный обломок скалы, сбив с головы шлем. Испуганная лошадь, заржав, вскинулась на дыбы, всадник отлетел в сторону. Лицо у него было разбито, из сломанного носа хлестала кровь.

— Варвары! — раздались испуганные крики. — Засада!

Кельты посыпались на них сверху и сзади, выскакивая из-за огромных валунов и внешнего земляного вала, о котором римляне уже успели забыть. Поскольку пробить тяжелые доспехи у кельтов не хватало сил, они старались атаковать римлян снизу, ужом проскальзывая под брюхом у лошадей. В воздухе свистели стрелы, мелькали пущенные умелой рукой камни, словно разъяренные шмели, гудели дротики. На варварах не было ни шлемов, ни щитов — полуголые, с ног до головы покрытые татуировкой, они выли, словно стая голодных, свирепых волков. Откуда они взялись? Дикие, словно лесные звери, не знающие ни жалости, ни страха, как гладиаторы на арене, они не обращали никакого внимания на мечи и, казалось, даже не думали о смерти. На мгновение римлянам, явившимся сюда, чтобы устроить им ловушку, вдруг показалось, что это они угодили в западню.

Но как только Марк, ударив шпорами коня, заставил его повернуться и сделать первый, неуверенный шаг навстречу врагу, как только он почувствовал в руке знакомую тяжесть меча и услышал, как звякнули подковы, где-то среди деревьев завыла еще одна труба.

Это и была битва, о которой он так страстно мечтал. И Клодий с Фалько уже спешили ему на помощь.

Глава 19

Из десятка глоток вырвался дикий вой, а через мгновение Марк и его люди закружились в каком-то дьявольском танце смерти, под звон мечей и пронзительный свист и жужжание стрел нанося и отражая удары. Несмотря на охватившее всех в первые минуты смятение, у римлян все еще оставалось значительное преимущество над варварами — они были верхом, лучше вооружены и защищены доспехами, а их кони, так же как и их хозяева, были обучены сражаться. Подбадривая друг друга криками, они попытались окружить врагов и обратить их в бегство. Юркие варвары, в свою очередь, ловко уворачиваясь, проскальзывали под брюхом у лошадей, успевали нанести удар и мгновенно выныривали с другой стороны или крутились вокруг вековых дубов, используя их толстые стволы вместо щита. Раненая лошадь, таща за собой окровавленные внутренности, с пронзительным ржанием валилась на землю, а ее хозяин, если не успевал вытащить ноги из стремени, оказывался под ней, и его безжалостно приканчивали. Но и кельты тоже несли ощутимые потери. Тяжелые копыта специально обученных боевых коней успели уже раздробить не один череп варвара.

Осколок скалы просвистел возле самого уха Марка, слегка напугав его, но не причинив никакого вреда. Кровь у него закипела. Пригнувшись к шее коня, он заставил его повернуться и погрузил острие меча в грудь одного из варваров. Удар пришелся в кость и был так силен, что Марк слегка застонал сквозь зубы. Из груди варвара вырвалось рычание, и он рухнул навзничь, Гомер, боевой конь Марка, оскалившись, топтал его копытами. Спата, его короткий меч, наконец-то обагрился кровью. Еще опьяненный первой победой, Марк дико озирался по сторонам в поисках следующей жертвы, изо всех сил натягивая поводья, чтобы удержать на месте обезумевшего коня. Раздался свист, и промелькнувшая возле его уха стрела воткнулась в ствол дерева в двух футах от его головы. Сердце Марка гулко заколотилось.

— Мару-у! — визжали и выли вокруг варвары. — Убей!

Больше всех неистовствовал один из них. Еще один друид, догадался Марк. Это был мужчина, очень высокий и еще довольно молодой. Взобравшись на насыпь, он махал руками, приказывая своим соплеменникам стрелять в префекта, называя его «дабдейл», что на кельтском значило «чужеземец». Еще одна стрела просвистела мимо его головы, и Марк машинально пригнулся.

— Хватайте их жреца! — закричал он. Вот и еще один непреложный закон войны, промелькнуло у него в голове: достаточно уничтожить или захватить в плен предводителя — и варвары тут же разбегутся. Конечно, друиды, возможно, надеются выиграть эту схватку в дубовой роще, ведь это их святыня, но их магия бессильна против римских мечей, а их капище станет им гробницей. Марк успел заметить, как часть солдат, намереваясь выполнить его приказ, принялась прорубаться сквозь плотную толпу варваров, окруживших кольцом жреца. Удастся ли им схватить его? Было бы неплохо допросить этого мерзавца.

— Кэлин! — Увидев, что римляне тесно сомкнули ряды, кто-то метнулся сзади, и жрец внезапно исчез, словно под землю провалился. Из-за деревьев навстречу римлянам выскакивали варвары. Один, размахнувшись, пронзил дротиком грудь ближайшего коня, и тот, всхрапнув, опрокинулся. Зато череп другого римский меч спата развалил надвое, и свирепое бородатое лицо варвара словно взорвалось кровью.

Будь среди солдат Марка исключительно римляне, схватка была бы короткой и отчаянной, ведь силы с обеих стороны оказались примерно равны. Но на этот раз все вышло по-другому. Пока внизу кипел бой, откуда-то сверху опять захрипел рог, послышался шум и треск ломающихся ветвей, и земля под ногами у сражающихся дрогнула и загудела, как бывает перед началом землетрясения. План римлян был таков: часть отряда во главе с Марком должна была окружить кельтов и погнать их туда, где ждал Клодий с остатком отряда. Но юноша, услышав шум битвы, был не в силах ждать. Другая половина отряда спустилась вниз по дальнему склону ущелья и, вырвавшись на опушку, вступила в бон, приведя в растерянность как варваров, так и собственных товарищей.

Теперь римляне своей численностью превосходили варваров почти вдвое.

Дрожащий от нетерпения молодой Клодий, вскинув над головой меч и пылая местью, скакал впереди отряда. А там, внизу, на дне ущелья, оказавшиеся в засаде кельты гибли один за другим, и хриплые проклятия их и стоны умирающих сладкой музыкой звенели у него в голове. Младший трибун настиг одного, рубанул его мечом и едва успел отпрянуть в сторону, только чудом избежав удара копья его товарища. Потом, выбрав глазами новую жертву, ударил пятками коня и погнал его вперед.

— Ведьма-а!

Слепая жрица друидов торопливо пробиралась между каменными валунами, нащупывая дорогу то руками, то клюкой. Огромный бородач выскочил откуда-то из-за скалы и попытался было преградить Клодию дорогу, но римлянин мастерски отпрянул в сторону, круто развернул коня и ударил варвара снизу под подбородок, снеся ему сразу едва ли не половину лица. Бесполезный уже тяжелый меч варвара птицей взмыл в воздух и отлетел в сторону, огромное тело покачнулось, но Клодий даже не обернулся. Он видел только старуху. Догнав ее, он заставил коня ударить ее грудью, и старая карга повалилась на землю, словно былинка, но Клодий на всякий случай повернул коня и заставил его еще раз проскакать по этому месту. Конь его сделал скачок, потом другой, а Клодий несколько раз вонзил нож в неподвижное тело старухи. Потом отъехал — лицо его горело, меч был обагрен кровью почти по самую рукоять.

— Я отомстил, Марк! Я отомстил за себя!

Последствия едва не оказались фатальными. Над опушкой пронесся пронзительный вой, заставивший Марка машинально пригнуться, а в следующую минуту над головой его просвистело копье. Окончательно растерявшись, он потерял драгоценное время, и это едва не стоило ему жизни. Сзади на него мчался огромный кельт. Марк едва успел повернуть коня, чтобы встретить его лицом к лицу. А мгновением позже перед его глазами мелькнула оскаленная морда лошади, и Клодий на своем жеребце врезался в них обоих, сбив кельта с ног. Тот опрокинулся на спину. В воздухе мелькнули копыта, и раздался ужасающий хруст ломаемых костей. Молодой трибун не мешал своему коню топтать поверженного варвара. Потом откинул назад голову, и из груди его вырвался ликующий крик.

— Они бегут!

Оставшиеся в живых варвары пытались укрыться между деревьями, римляне преследовали их по пятам, топча копытами лошадей. Один из кельтов стащил солдата с коня и навалился на него всей тяжестью своего исполинского тела. Бедняга отчаянно вопил и бился, стараясь освободиться. Заметив это, его командир ринулся к нему на выручку, высоко вскинув меч. Лезвие просвистело в воздухе, и голова варвара отлетела прочь. Кувыркаясь и подпрыгивая на толстом слое мягкого мха и листьев, она прокатилась несколько шагов и застыла, глаза на измазанном кровью лице бессмысленным взглядом уставились в небо.

Сражение почти закончилось. Преследовать варваров в густой чаще леса было нелегкой задачей. Марк, натянув поводья, окинул взглядом своих людей. Римские солдаты, окружив столетний дуб, не давали сбежать последнему из яростно сопротивляющихся варваров. Они травили его, как собаки травят попавшего в западню медведя. Раненый предводитель варваров спиной прислонился к дереву и теперь осыпал своих преследователей яростными ругательствами на грубой, искаженной до неузнаваемости латыни. Веревка, которой он привязал себя к стволу, наискось пересекала его волосатую грудь.

— Давайте скрестите мечи с Урфином! Римские псы! Попробуйте взять меня!

Не выдержав оскорбления, римляне кинулись на него, словно стая голодных волков, но варвар, казалось, был неутомим. Его меч мелькал в воздухе, отбивая все атаки и сея смерть среди врагов.

— Смотрите, крысы, я умру стоя, а не на коленях! Давайте же! Неужели вы испугались старика?

Один из римлян поднял дротик, намереваясь метнуть его в кельта и положить конец кровавой забаве. Другой уже снял с пояса дубинку в надежде, что хороший удар собьет кельта с ног. Но декурион знаком остановил обоих. Шагнув вперед, он окинул своего противника оценивающим взглядом. Наступила тишина. Потом в воздухе свистнул меч, и брызнула кровь. Несколько ударов, нанесенных опытной рукой, и сопротивление кельта было сломлено. Через минуту его окровавленное тело повисло на веревке. Он со свистом хватал воздух. Казалось, сила его утекает на землю вместе с кровью, хлеставшей из его изрубленного тела.

— Я истекаю кровью, римляне, а вы мочитесь под себя, — с трудом прохрипел он. — Вы напустили лужу со страху перед Урфином! — Глаза его закатились. Римлянин нанес последний удар, и все было кончено.

Солдаты, оставив свою жертву, бросились к лошадям, желая побыстрее присоединиться к погоне. Марк не последовал за ними — стоя перед изрубленным варваром, он молча разглядывал свешивающееся с веревки окровавленное, изуродованное до неузнаваемости тело. Почему этот кельт не захотел сдаться? Что это за люди, которые привязывают себя веревкой к дереву, чтобы держаться до конца? Марк смотрел на огромное, залитое кровью тело и чувствовал, как в груди его вдруг шевельнулось нечто похожее на уважение. Неудивительно, что Адриан готов был на любые жертвы, лишь бы построить этот вал вдоль горного хребта, подумал он.

А вокруг тем временем раздавались ликующие крики. Римляне бурно радовались победе. Тела мертвых и умирающих бриттов устилали дно ущелья. Префект медленно пробирался между ними, сдерживая нетерпеливо перебирающего ногами коня и вглядываясь в заросшие волосами лица. Среди павших оказались и женщины, сражавшиеся с такой же яростью, что и мужчины. «Какое варварство!» — с осуждением подумал Марк.

Римляне между тем короткими, точными ударами мечей добивали тех, кто еще был жив.

Наконец стоны стихли. В ущелье воцарилась тишина. Все было кончено.

— Это была ловушка, Марк! — вскричал Клодий. Глаза его сверкали, меч был обагрен кровью почти до самой рукояти. Молодой человек еще весь дрожал от возбуждения. — Наш соглядатай ошибся. И в то же время оказался прав!

— Ловушка, которую они нам устроили, стала ловушкой для них же самих. Ладно, собери своих людей, младший трибун.

Кавалеристы поспешно построились в кольцо и двинулись вверх по склону ущелья. Ближайший к Марку солдат с уважением глянул на окровавленный меч своего командира и подмигнул ему.

— Похоже, сегодня вы простились со своей девственностью, префект, — осклабился он.

— Да, наверное, ты прав. — Грубоватый комплимент неожиданно польстил Марку. Одежда его была перемазана кровью, в ушах еще стоял звон мечей, вопли и крики умирающих, все мускулы дрожали от возбуждения. Промокшая от пота одежда зябко холодила тело. Марку было и холодно и жарко одновременно. Но сильнее всего была радость, оттого что все уже позади, а он жив. — Вперед! Рысью! Не отставать!

Словно круги, расходящиеся от брошенного в пруд камня, римляне тронулись с места, перевалили через один, а потом и другой земляной вал и двинулись вверх по склону, шаря глазами по земле в поисках уцелевших варваров. «Куда же подевались нападавшие?» — думал каждый из них. Снова, как и бывало уже не раз, варвары растворились в лесу, словно ночные тени после восхода солнца. Они как будто испарились. «Как им это удается? — гадали про себя римляне. — И главное, так быстро?»

Проехав несколько сотен ярдов, Марк вскинул руку, и солдаты послушно попридержали коней. Лошади тяжело вздымали боками. Какое-то время Марк молчал, гадая, что делать дальше. К нему подъехал Лонгин.

— Чего мы ждем?

— Откуда они появились, центурион? Ведь не из-за гор же, верно? Иначе мы бы заметили их, когда ехали сюда. Как им удалось незаметно нас окружить?

— Они — как звери. Они и передвигаются не так, как мы.

— Нет… боюсь, мы что-то упустили. Они появились слишком уж быстро и исчезли слишком уж легко. — Марк внезапно принял решение. — Спешиться! — Команда, передаваемая от солдата к солдату, эхом облетела цепь. — Обыщите все вплоть до самого дна ущелья, до земляной насыпи! Только очень тщательно!

Солдаты колебались. Им явно не хотелось спускаться на землю. В седле они чувствовали себя гораздо увереннее. Однако ослушаться никто не посмел. Ведя в поводу лошадей, они двинулись в обратном направлении. Низко опустив голову, они вглядывались в землю, время от времени вороша мечами ковер из опавших листьев. Внезапно один из солдат споткнулся и чуть ли не по колено провалился в какую-то яму. Марк, стегнув коня, подъехал к декуриону.

— Пошарь-ка там мечом, — приказал он.

Римский меч неожиданно легко ушел в землю, не встретив никакого сопротивления. Внизу явно была пустота.

— Там нора!

Римляне присели на корточки. Откинув тщательно замаскированный листьями толстый слой дерна, они разинули от изумления рты, увидев нечто, больше всего напоминающее подземный ход. Отовсюду торчали корни, а дна не было видно вообще.

— Так вот откуда они появились… и куда исчезли, — пробормотал Марк.

Солдат возле него осенил себя крестом.

— Это какие-то демоны. Дьяволы!

— Или черви, — презрительно бросил Лонгин.

— Но как же тогда добраться до них?

— Попробуем выкурить их оттуда. Разведем огонь.

Марк покачал головой:

— Не стоит зря тратить время — скорее всего это просто подземный ход с несколькими выходами. И потом, мы и так перебили их достаточно. Да и опасна не эта жалкая горсточка уцелевших бриттов… Главная угроза исходит отсюда, из ущелья. Тут источник их яростного сопротивления. Уничтожив его, мы сломим им хребет. Убьем в них мужество.

— Уничтожить ущелье? — вытаращил глаза декурион. — Но как?

Марк запрокинул голову и оглядел темно-зеленый шатер над головой.

— Сжечь его. Всю эту проклятую рощу разом. Лонгин, собери людей и спускайтесь вниз, к земляному валу. Половина пусть следит, чтобы на нас не напали, когда мы этого не ждем. Другая половина уничтожит это место. Деревья срубить, камни повалить и вытащить из земли, насыпь сровнять с землей. Меняемся каждый час. Я хочу, чтобы это проклятое ущелье перестало существовать. Нужно стереть их капище с лица Земли. Понимаешь?

— Но если мы попробуем это сделать, они могут вернуться и снова напасть.

— Тем лучше! — Лонгин не узнавал своего командира. Куда подевалась его нерешительность, его сомнения? В голосе префекта звенел металл. — Заодно уничтожим и их.

Однако нового нападения не последовало. Оставшиеся в живых варвары либо затаились в глубине своих подземных нор, либо, выбравшись из них, бесследно растворились в лесу. Единственное, что нарушало девственную тишину леса, был стук топоров да треск валившихся на землю деревьев. Стволы самых старых, вековых дубов твердостью не уступали железу, поэтому, посовещавшись, офицеры велели ободрать с них кору и вырубить густой подлесок у подножия. Около сорока тел павших варваров были сложены поверх этой пирамиды из стволов и сучьев. Сверху погребального костра положили тело старой друидской жрицы.

Пятерых убитых римлян завернули в плащи и перекинули через седла, чтобы отвезти назад в крепость. Еще около десятка римлян были ранены.

Покончив с деревьями, римляне принялись выкапывать из земли огромные каменные валуны, но вскоре оставили эту затею. Основания их уходили, казалось, к самому центру земли, поэтому солдаты ограничились тем, что помочились на них, выкрикивая при этом самые страшные оскорбления. Земляную насыпь в нескольких местах срыли и сровняли с землей. День близился к закату. Окинув взглядом результаты их трудов, Марк дал знак остановиться. Никому из римлян не хотелось провести ночь в этом месте.

Как только солнце скрылось за гребнем гор и нижний край неба у горизонта заполыхал красным, префект отдал приказ поджечь костры.

— Младший трибун, предоставляю эту честь тебе. Сегодня ты покрыл себя славой.

Клодий устало кивнул, взял сухую ветку и зажег ее. Дождавшись, когда она превратится в пылающий факел, он приблизился к тому месту, где в виде пирамиды были сложены тела убитых варваров. Некоторое время он постоял, молча разглядывая мертвую друидскую ведьму, которую убил собственной рукой, ее морщинистое лицо… потом по лицу его пробежала судорога. Отвернувшись, он сунул пылающий факел в гору сухих ветвей. Погребальный костер быстро охватило пламя, к небу поплыл черный дым. Солдаты, зажимая носы, поспешно отодвинулись.

Один за другим подожгли срубленные деревья, а вслед за ними пришло время тех исполинов, которые не удалось срубить. Их подножия обложили сухими сучьями и тоже подожгли. Пламя жадно облизывало оголенные стволы, и ветви дубов корчились, словно живые. Потом пламя охватило крону, и священные деревья вспыхнули, точно исполинские факелы, вздымая к небу ветки, похожие на распятых на кресте преступников. Жар был настолько нестерпимый, что римлянам пришлось отодвинуться за наполовину срытую земляную насыпь. Клубы дыма заполнили ущелье. Горящие ветки поверх их голов летели в лес, зажигая там новые костры. Вокруг стоял оглушительный треск. Горячий воздух дрожал и колебался, отчего казалось, что горящие деревья вдруг пустились в пляс. Люди задыхались и кашляли.

— Пора убираться отсюда, — пробормотал Клодий. Он успел снять с шеи убитого им варвара крученое металлическое ожерелье, обтер с него кровь и надел себе на шею, прикрыв шрам. Но несмотря на этот трофей, он почему-то не радовался. Странная печаль овладела им.

Префект угрюмо кивнул:

— Да. Мы сделали то, зачем явились сюда.

Римляне, оставив позади себя пылающую рощу, выбрались из ущелья и облегченно вздохнули, снова оказавшись среди зеленой травы. У края ущелья все, не сговариваясь, обернулись. Сгущались сумерки, на небе высыпали первые звезды, багровый дым из ущелья тянулся вверх, пятная кобальтовую синеву неба — как грозное предупреждение всем варварам Каледонии. Он как будто говорил: вот какова будет цена за оскорбление, нанесенное прибывшей из Рима невесте! С того места, где они стояли, ущелье казалось окровавленной разверстой пастью какого-то чудовища. Сдавленный рев доносился снизу, оставшиеся стоять, почерневшие от дыма камни смахивали на гнилые клыки.

— Ты жаждал мести, Клодий, и вот ты ее получил, — негромко сказал Марк. — Надеюсь, это успокоит боль от твоей раны?

Юноша машинально коснулся шеи.

— Не то чтобы я теперь чувствовал себя лучше… Как странно… я как будто вообще ничего не чувствую… — Он замялся.

— Совсем ничего?

— Эта ведьма… Много ли славы убить старуху? — Он скривился.

— Но ведь ты сражался и с воинами, не так ли? И многих убил своей рукой. А она, эта ведьма, была для них словно муравьиная королева среди покорных рабов.

— Возможно. — Пожав плечами, Клодий молча смотрел, как столб пылающих искр взметнулся к самому небу. — Но когда я подошел к костру, собираясь его поджечь, меня вдруг как будто что-то ударило…

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Марк.

— Мне кажется, я уже видел раньше это лицо… Эту старуху, я имею в виду. Да, я видел ее — в Лондиниуме, на ступеньках перед губернаторским дворцом. Это была старая слепая то ли прорицательница, то ли просто гадалка.

— Предсказательница? Она предсказывала будущее?

— Да. И сказала что-то такое, что страшно расстроило Валерию. Только не помню, что это было.

— А тебе она тоже что-то нагадала?

— Сказала, что я проживу так недолго, что ей стыдно взять с меня даже медную монету. — Клодий криво усмехнулся.

— Возможно, ты просто ошибся. Какая-то старая нищенка из Лондиниума — в этой глуши?

— Конечно, это выглядит глупо. Но я готов поклясться, что это она.

Марк положил руку юноше на плечо.

— Когда мы устали или чем-то взволнованы, память играет с нами странные шутки. Ты должен быть горд тем, что сегодня достойно выполнил свой долг. В Риме обязательно узнают о проявленном тобой мужестве!

— Убивать… это совсем не то, чего я ожидал. От этого во рту остается привкус горечи.

— Тогда поспешим домой и смоем его вином.

Вытянувшись цепочкой, они двинулись на юг. Все были вымотаны до предела, разговаривать никому не хотелось. Серые тучи затянули небо, и звезды куда-то пропали.

Фалько, пришпорив лошадь, догнал своего командира и поехал рядом. Какое-то время оба ехали молча, старый ветеран искоса поглядывал на Марка. Наконец не утерпел:

— Что-то вы не слишком радуетесь, префект.

Марк, оглянувшись через плечо, бросил взгляд на зарево пожара и тяжело вздохнул:

— Трудно радоваться тому, что мы сделали, центурион. Любое разрушение противно душе философа. Как префект я был должен отдать приказ уничтожить и предать огню варварское кашице, как муж я жаждал мести и как солдат я сделал то, что велел мне долг, но как поэт… как поэт я скорблю об этом.

— А что же кельты?

— Они знали, что сами навлекли на себя мой гнев. Я чувствую сожаление, но не вину.

— Да, понимаю. Примерно то же чувствую и я, — признался Фалько.

Марк обвел взглядом цепочку усталых донельзя солдат.

— Но остается Клодий — сегодня ему удалось обагрить свой меч кровью врагов и отомстить. Он доказал, что достоин остаться в легионе. Но с него до сих пор не снято подозрение в убийстве. И что нам теперь прикажешь с этим делать?

Фалько, украдкой бросив взгляд на лицо своего командира, заметил в нем ту суровость и решительность, которой так недоставало ему прежде. И тут он понял, какого ответа ждет от него Марк.

— А разве это так уж важно? — усмехнулся он. — В конце концов, кто он, этот Одо? Самый обычный раб.

— Думаю, тут решать его хозяину.

— А хозяин вполне может позволить себе потерять одного раба, — подмигнул центурион.

— Тем более что его командир может позволить себе возместить ему эту потерю.

— Спасибо, префект. Я постараюсь замять это дело. Да я и упомянул-то об этом лишь потому, что для самих бриттов это имеет значение. Им хотелось увидеть своими глазами римское правосудие.

— Тогда пошли их сюда — пусть полюбуются! — И Марк кивком указал на жарко полыхавшее у них за спиной зарево.

Глава 20

Рабыня, прислуживающая на кухне, которую звали Марта, оказалась куда симпатичнее, чем я думал, когда слушал описание, данное ей Савией. Впрочем, я не должен был этому удивляться: две женщины в одном доме, да еще наделенные некоторой властью, обязательно станут соперницами — что ж тут странного, что они не питают друг к другу особой симпатии? Конечно, в Марте не было и намека на ту изысканность или утонченность, которую можно было бы ожидать от свободной римлянки, однако светлые волосы, пышная грудь в сочетании с изумительно тонкой, особенно для кухарки, талией и полными бедрами придавали ей невероятно соблазнительный вид. А если добавить к этому голубые глаза, благородных очертаний рот и задорный вид, то от одного взгляда на нее у любого мужчины просто слюнки текли — и у меня в том числе, должен признать. Другими словами, я сильно подозревал, что прелестная кухарка достигла своего нынешнего положения не только благодаря умению готовить. Стало быть, она должна многое знать, а это как раз то, что мне нужно, чтобы составить свой отчет.

В тот памятный день, когда Марк с Клодием совершили набег на ущелье друидов, она оставалась в доме, и мне до смерти хотелось выяснить, что она видела. Вернее, я сгорал от желания узнать, только ли непомерное честолюбие заставило Гальбу остаться в крепости, или же за этим стояло что-то еще…

Марта переступила порог комнаты, где я опрашивал свидетелей, с высоко поднятой головой, словно выходящая на сцену актриса. Эта плутовка отлично сознавала свою привлекательность. Конечно, она была рабыней и ко всему прочему еще и саксонкой, и красота, которой она так гордилась, была, на мой взгляд, слегка грубоватой, однако она прекрасно понимала, как выставить напоказ то, что у нее есть лучшего. Рабы, не имея ничего за душой, могут полагаться только лишь на свой ум, силу или… красоту. Старательно отводя глаза в сторону, я объяснил ей, что мне от нее нужно.

— Насколько мне известно, ты служила в доме Луция Марка Флавия, префекта и командира легиона петрианской кавалерии? — спросил я.

— Да. А сейчас служу его преемнику, Юлию Тревиллу.

Так, понятно — еще один, кому удалось уцелеть. Армии движутся вперед, империи рушатся, а рабы остаются на прежнем месте.

— Ты ведь кухарка?

— У меня под началом все слуги в доме, — поправила она.

— Кроме личной служанки леди Валерии, ее рабыни Савии.

Марта раздраженно передернула плечами, но предпочла промолчать. На ней была простая шерстяная домотканая стола, сколотая на плече медной брошью, причем кокетливо расположенные складки не скрывали ни полной груди, ни соблазнительной ложбинки между ними. Я невольно задумался, кто из любовников преподнес ей эту брошь.

— Тебе нравилось работать на префекта и его молодую жену?

— Они не сделали мне ничего плохого.

— Какие у них были отношения?

Она бросила на меня удивленный взгляд, словно считала меня непроходимым дураком.

— Они были женаты.

— Да, мне это известно, но насколько близки они были между собой? Чисто по-человечески, просто как мужчина и женщина?

Марта рассмеялась:

— Они были женаты! И всегда держались довольно сдержанно, как это принято у знатных. Вечно задирали нос и расхаживали с таким видом, словно палку проглотили, — все они, аристократы, такие! Холодные, точно снулые рыбы. Римлян с детства учат держать себя в узде. Правда, Марк был довольно славный и знал куда больше, чем положено простому солдату, зато и скучный же он был — как вспомню, аж скулы сводит!

Последнее ее замечание подсказало мне, что сидевшая передо мной женщина скорее всего неграмотна.

— А любовь, выходит, его не интересовала?

— А что вы понимаете под словом «любовь»? — В ее усмешке промелькнуло что-то порочное. — Его меч подходил не только к ее ножнам, если вы именно на это намекаете. Префект, конечно, был весьма занятым человек, но при этом мужчиной. Вроде вас.

— Стало быть, ты делила с ним ложе, — кивнул я, понимая, что это обычное дело.

— Как любой хозяин, он имел полное право оценить свою собственность. По делал это не только по обязанности, но и удовольствия ради. Чувствуете разницу?

Я кивнул, мрачно подумав, что уж кто-кто, а Марта точно ее чувствует. К тому же ей почти наверняка известно слишком много о тех, кому она служила. Раб — наиболее неудобная в этом смысле собственность. С одной стороны, он вещь, с другой — живой человек. Многие рабы становятся точным подобием своих хозяев, пустыми и тщеславными или умными, подлыми или равнодушными, как те, кому они принадлежат. Они знают нас наизусть, им известны все наши слабости, которым они либо умело потакают, либо равнодушно терпят их, либо высмеивают их у нас за спиной. В прежние времена на Востоке рабов было принято убивать, когда умирал их хозяин, — по-моему, весьма мудрый обычай, ведь тогда все тайны хозяина умирали вместе с ними. А в наше время рабы стали до неприличия дороги. Они воинственно настроены, непомерно горды и нередко нечисты на руку. Хорошего раба найти настолько трудно, что иные землевладельцы давно уже предпочитают иметь дело с вольноотпущенниками. Вот к чему мы пришли! И пока эти мрачные мысли мелькали у меня в голове, на ум мне вновь почему-то пришла Савия, и я задумался: а не лучше ли иметь ее возле себя в качестве подруги? Потому что как рабыня она может доставить немало хлопот…

Мысленно обругав себя за то, что позволил себе отвлечься, я вновь вернулся к разговору:

— А Гальбу Брассидиаса ты тоже хорошо знаешь?

— Это старшего трибуна-то? А то как же!

— Нет, я хотел спросить — знаешь ли ты его лично? С ним ты тоже делила ложе?

— Да, — без малейшего смущения ответила она.

— И он также выказывал тебе свою приязнь?

Снова та же порочная кошачья улыбка.

— Гальба был мужчиной с завидным аппетитом.

— Значит, он любил женщин?

— Он желал их.

Конечно. Весьма тонкое различие — но достаточно важное.

— Выходит, он желал не только одну тебя?

По ее глазам я видел, что она уже догадалась, куда я клоню.

— Все всякого сомнения.

— И старался добиться желаемого?

— Гальба не из тех мужчин, кто сидит и ждет у моря погоды.

Я набрал полную грудь воздуха, решив, что пора говорить напрямик.

— А леди Валерию Гальба тоже желал?

Она коротко и немного зло рассмеялась. Сардоническая усмешка, за которой стояли сладостно-горькие воспоминания.

— Еще как! Его сжигало такое пламя, что и топить не нужно, потому что он весь дом мог бы согреть, — хмыкнула она. — А когда она превратилась в некоронованную королеву легиона, то весь этот жар излился на нее.

Итак, моя догадка подтвердилась! Этот новый для меня Гальба, обуреваемый сильными страстями, любитель женщин, как-то не слишком вписывался в образ сурового, замкнутого старшего трибуна, как описывали предыдущие свидетели.

— Но он тщательно скрывал это.

— Гальба вообще все скрывал.

А заодно и от себя самого, промелькнуло у меня в голове. Гальба обманывал себя. Можно только догадываться, как он страдал, раздираемый надвое двумя противоположными желаниями — обладать Валерией и уничтожить ее навсегда. Впрочем, все это не более чем мои догадки.

— Мне говорили, что она очень красива.

— Красивее, чем кто-либо из здешних мужчин когда-либо видел.

Я мысленно взвесил ее слова — ни ревности, ни сожаления, простая констатация факта. Какой рабыне придет в голову безумная мысль соперничать с сенаторской дочерью? Марта сама это знала.

— Я уже расспрашивал солдат о тех нескольких днях, когда Марк с петрианцами отправились в ущелье друидов. Мне известно, что на это время Марк оставил вместо себя Гальбу.

— Да. Я считала его просто скучным, а он, оказывается, был еще и глуп.

Довольно наглое замечание, особенно в устах рабыни, однако я всегда превыше всех других качеств ценил в людях честность. Кроме того, Марта наверняка успела перебывать в постели доброй половины мужчин форта — во всяком случае, тех, кто уцелел, — а значит, у нее есть друзья, на которых, при случае, мог бы рассчитывать и я.

— Гальба навещал леди Валерию в то время, пока ее муж возглавил вылазку в ущелье друидов?

— Конечно — спрашивал о ее здоровье, не скучно ли ей, не нужно ли чего. Вообще говоря, было несколько странно это слышать — не тот он человек, понимаете? Честно говоря, ему вообще наплевать на то, что думают и чувствуют другие. Не менее удивительно было и другое: Гальба как будто на время забыл, что он старший трибун. Раньше он постоянно торчал на плацу, отдавал приказы, не расставался с мечом — словом, ни на минуту не давал забыть о том, кто тут командир. А тут перестал пропадать в казармах, даже стал одеваться, как обычный человек. Она держалась холодно и весьма сдержанно. Но стоило ему сказать, что он нашел для нее лошадь, как она тут же из знатной матроны превратилась в ребенка, получившего желанную игрушку. Гальба объявил, что собирается проехаться вдоль Адрианова вала до перекопа, и предложил Валерии составить ему компанию.

Этот перекоп, как я уже знал, представлял собой нечто вроде рва, тянувшегося за Адриановым валом к югу. Местность между ним и Валом на расстоянии полета стрелы считалась военной зоной.

— Причем немедленно. Гальба дал понять, что не примет никаких отговорок. Он уже почувствовал, в чем слабое место Валерии.

— Это была слабость? Или желание?

— А вы еще не поняли, что это, в сущности, одно и то же?

Глава 21

— Я пригласила старшего трибуна к ужину, Марта.

Глаза Валерии сияли, щеки разрумянились, волосы завились кольцами и прилипли к мокрому от пота лбу. Грудь ее высоко и часто вздымалась, и это сразу бросалось в глаза, но не оттого, что она запыхалась, а от радостного волнения.

Это несколько позабавило кухарку, ведь ей было отлично известно, как Гальба может возбудить любую женщину, заставить ее потерять голову. И взгляды его были тут ни при чем — женщин обычно приводил в смятение напор Гальбы.

— Ваш супруг ведь еще не вернулся из похода, госпожа? — с невинным видом осведомилась Марта.

— Нет еще. — Внезапно сообразив, что в отсутствие Марка ее поступок выглядит слегка неприличным, Валерия смешалась. — Мне хотелось сделать старшему трибуну что-то приятное. Мы многим обязаны Гальбе, и теперь я твердо намерена отблагодарить его.

— Конечно. — Марта слегка кивнула. — Тогда нужно подать к ужину нечто такое, что может польстить его самолюбию. Жаркое из оленины под острым соусом, например. И сладкие булочки с вином.

— Отлично. И еще тот горошек, который ты так замечательно готовишь, Марта. Как он называется?

— Вителлий. К нему подается соус из анчоусов.

— Вот-вот! И побольше доброго вина.

— Постараюсь, чтобы вы остались довольны моей стряпней, госпожа.

Сказать по правде, верховая прогулка получилась на славу. Гальба любезно показал ей, как лучше управлять немного диковатым кавалерийским скакуном, чтобы можно было расслабиться в седле, всецело отдавшись скачке. Убедившись, что у нее неплохо получается, они помчались во весь опор: он — на своем огромном черном жеребце Империуме, а она — на той самой белой кобыле, которую облюбовала в первый же день, увидев ее в конюшне. Теперь кобыла принадлежала ей, и Валерия назвала ее Боудиккой — в честь воинственной королевы кельтов. В этом месте Адрианов вал проходил через самую высокую вершину горного хребта, и местность между ним и земляной насыпью со рвом была холмистой и довольно неровной. Тропинка, по которой они ехали, то неожиданно ныряла в узкую расщелину, то круто карабкалась к вершине очередного холма. Гальба с Валерией бездумно отдались скачке — они вихрем неслись вперед, не оглядываясь назад и не задумываясь о том, куда приведет их тропа. Забыв обо всем, Валерия чувствовала, как мощно и ритмично двигаются под ней мышцы животного. Грохот лошадиных копыт эхом отдавался у нее в голове, заставляя сердце биться чаще. Гальба почти ничего не говорил, но при этом ни на секунду не спускал с нее глаз, заранее предупреждая обо всех опасных местах и помогая ей пробраться через густые заросли, куда без него она вряд ли осмелилась бы сунуться.

Общество этого человека льстило ей. А скачка давала восхитительное чувство свободы.

А теперь она была твердо намерена тоже, в свою очередь, сделать ему нечто приятное. Ну и заодно попытаться сгладить некоторые трения между Гальбой и собственным мужем. Так сказать, облегчить Марку жизнь. Ни для кого не было тайной, что Клодий терпеть не может Гальбу, что и сам Марк в обществе старшего трибуна тоже чувствует себя неловко, а мужская гордость мешала им обоим стать друзьями. Только женщина могла сделать так, чтобы эти трое нашли наконец общий язык. Ей уже удалось удивить Гальбу, думала Валерия. Ну так теперь она попытается извлечь из этого пользу.

Она долго лежала в ванне, мысленно прикидывая про себя, о чем им можно поговорить, пока Савия яростно терла ее губкой. Гальба был мужчиной до мозга костей, а значит, решила Валерия, собеседник из него так себе. Слишком уж он провинциален, чтобы быть интеллектуалом. Но при этом Гальба был закаленным в боях ветераном, а это значит, что ему, возможно, польстит, если она попросит его рассказать что-нибудь о тех битвах, в которых он участвовал. Чем черт не шутит — возможно, ей даже удастся уговорить его обсудить с ней кое-какие мысли насчет петрианцев, которые давно уже вертелись у нее в голове. А может, даже подсказать ему, в каких переменах нуждается форт. Да, пригласить его к ужину не просто удовольствие, воодушевилась Валерия. Это, можно сказать, ее святой долг!

— Не нравится он мне, — ворчала Савия. — Вечно грубит Клодию. Да и у вашего супруга с ним постоянно проблемы. И вот теперь нате вам, не успел Марк уехать, как он тут как тут — приглашает вас проехаться верхом!

— Гальба — обычный пограничник, — натягивая на себя тунику, пробормотала Валерия. — Не забывай, мы ведь теперь живем в его мире. И нам придется постараться понять таких людей, как Гальба.

— Нечего тут понимать. Мужчины привыкли идти на поводу у своих желаний, именно поэтому все они испытывают вожделение к женщинам. И только мы способны вбить немного здравого смысла в их глупые головы.

— Не думаю, что мой супруг привык следовать каким-то порывам.

— Зато Гальба уж точно привык. Будьте осторожны, не то он окончательно смутится и вновь спрячется в свою раковину.

— Вряд ли его смутит обычная вежливость. Право, Савия, ты невозможна — вечно делаешь из мухи слона! Не нужно все усложнять.

— Это вы все усложняете, госпожа, а вовсе не я. Он ведь убийца, не забывайте об этом!

— Он просто солдат. И подчиненный моего мужа.

— Какая же вы наивная!

— Нет. Я женщина, к тому же знатная. И я до смерти устала слушать твое брюзжание! Лучше попридержи свой язык и помоги мне надеть столу.

Одна мысль о том, чтобы в течение всего вечера выносить недовольное ворчание служанки, вывела Валерию из себя — в конце концов, она ведь уже не та девочка, которой была в Риме! Савия просто никак не может смириться, что ее воспитанница — замужняя женщина! Напустив на себя строгость, Валерия непререкаемым тоном велела ей немедленно отнести Люсинде корзинку со сладкими булочками в вине — в знак благодарности за ее гостеприимство. После чего принялась выбирать драгоценности, а потом уселась перед зеркалом немного подкраситься.

Старший трибун оказался пунктуален — он явился в двенадцатом часу, когда небо на западе окрасилось в багровый цвет. Судя по всему, Гальба тоже принял ванну, сменив доспехи на тунику ярко-синего цвета. Благоухающий свежестью, хмурый и до смешного неловкий — весьма странное сочетание, которое Валерия, однако, нашла даже трогательным: этакий неотесанный солдафон, который из кожи лезет вон, чтобы понравиться ей, истинной римлянке! И при этом такой сильный… такой мужественный! Вдобавок невооруженный.

На закуску Марта подала мидии. Поставив блюдо на стол, она замешкалась и продолжала крутиться у стола. Это продолжалось так долго, что Валерии пришлось отослать ее на кухню. Гальба, по своему обыкновению замкнутый, мало-помалу оттаял и даже позволил хозяйке втянуть себя в разговор. Какое-то время беседа вертелась вокруг лошадей, потом Валерии удалось незаметно перевести разговор на другое, и она принялась расспрашивать его, трудно ли иметь в подчинении пять сотен людей. Гальба разговорился. Дошло даже до того, что он вежливо осведомился о ее успехах в домашнем хозяйстве, о тех переменах, которые она собирается произвести в доме, поинтересовался и тем, как ее успехи в кельтском языке. Старший трибун заметил даже, что кроваво-красные фрески на стене теперь прикрыты цветастым ковром.

— Похоже, вы неравнодушны к домашнему хозяйству, трибун? — лукаво улыбнулась Валерия.

— Ну, ведь одно время этот дом был моим.

Порозовев от смущения, Валерия бросила на него извиняющийся взгляд:

— И правда! Простите! Как, должно быть, неприятно вернуться из этого чудесного дома назад в казармы!

Ничто не дрогнуло в его лице.

— Ничуть. Я тут везде как дома.

— Я намерена сделать все, чтобы этот дом стал домом и для всего гарнизона! Мы будем часто давать обеды. Мне хочется, чтобы офицеры моего мужа чувствовали себя здесь, как в родной семье.

Он скользнул по ней равнодушным взглядом.

— Как это благородно с вашей стороны!

Наконец подали ужин. Казалось, Гальбе доставляет удовольствие просто наблюдать за тем, как ест Валерия — он пожирал взглядом ее изящно очерченные губы, мелкие и белые, словно жемчужины, зубы, бездонные черные глаза. Чувствуя на себе его взгляд, Валерия откровенно наслаждалась. Выпив вина, она перестала смущаться и искренне радовалась его обществу.

— Расскажите мне, что вы теперь думаете о Британии, — попросил Гальба.

Идея неожиданно ей понравилась — Валерия чувствовала, что переходить к разговору об отношениях, которые сложились между тремя офицерами крепости, пока еще рано.

— Провинция очень красива.

— Как и вся наша империя, — ввернул Гальба, давая понять, что рассчитывал услышать нечто не столь банальное.

— В ней странно сочетаются примитивность и вместе с тем утонченность. К примеру, сидя за столом на вилле Люсинды, чувствуешь себя так, словно вновь оказался в Риме. А всего в миле отсюда встречаешь крестьянские хижины кельтов, которые не меняются уже тысячу лет. А бритты то сварливо брюзжат, то радуются, как дети. Даже погода тут переменчива. Все это так странно… и очаровательно.

— И вам не скучно тут, особенно после блеска и великолепия столицы? — Гальба положил в рот еще кусочек оленины.

— Нет. Я уже пресытилась всем этим блеском. А тут… тут я чувствую, что живу. Клодий говорит, что возможность близкой смерти лишь обостряет радость бытия.

— Неужели?

— Та засада в лесу только заставила меня еще больше ценить жизнь. Разве это, по-вашему, не странно?

— Но теперь за вас отомстили.

— Да. Мой супруг и Клодий.

— И еще две сотни людей. И все только для того, чтобы вы чувствовали себя в безопасности.

Валерия пожала плечами:

— Я и так уже чувствую себя в безопасности. С вами.

Он рассмеялся:

— Поклонник вряд ли принял бы это за комплимент. Да и солдат тоже.

— И кем же вы считаете себя, Гальба?

— Стражем. Неким подобием Вала.

— Вал ведь для вас все, не так ли?

— Это моя жизнь. Конечно, она не столь великолепна, как у сенатора, но легион — это мои корни.

— Мне кажется, вы вовсе не такой солдафон, каким хотите казаться. И не такой опасный, каким желаете выглядеть в чужих глазах. И не неотесанный провинциал, на которого стараетесь походить. Так почему вы все время притворяетесь, Гальба? Постоянно играете какую-то роль?

— Каждый хоть немного, да притворяется. Но я такой, какой есть.

— Именно это мне в вас и нравится. Во всяком случае, вы притворяетесь куда меньше, чем юноши в Риме.

— Становясь мужчиной, человек перестает притворяться. На поле боя это бессмысленно и бесполезно. Слабые, те, что лишь желают казаться сильными, обычно гибнут первыми.

Неужели он имел в виду Марка?

— Ну, по вам не скажешь, что вы слабый человек.

— Да. Я способен на многое. Чтобы пойти далеко, мне не хватает лишь связей.

— Конечно. Именно это я и имела в виду!

— Я человек, который нуждается только в соратнике, чтобы добиться многого. Я мог бы назвать вам императоров, которые начинали так же, как я, чтобы потом достигнуть вершин власти.

— Вы имеете в виду — в покровителе?

— Я хотел сказать — в союзнике. Двое умных людей всегда могут заключить между собой союз.

Неужто это завуалированное предложение заключить перемирие, о котором она так мечтала? Марта принесла булочки, и пока она расставляла тарелки, оба сидели молча. Гальба искоса поглядывал на Валерию, сгорая от желания продолжить разговор.

— Наверное, вам тут одиноко, Валерия? — заговорил он, чуть только за рабыней захлопнулась дверь. — Оказались так далеко от дома?

— Ну, у меня ведь есть Савия.

Он коротко фыркнул.

— Но она вечно брюзжит. Она не замечает, что я уже не маленькая девочка. И обращается со мной как с ребенком.

— В то время как вы — женщина.

— Вот именно.

— И нуждаетесь в том, что необходимо каждой женщине.

— Да. Хотя я уже успела понять, что живу в мире, предназначенном для мужчин. И общество здесь совсем не то, что в Риме. Мне хочется завести новых друзей. Узнать что-то новое. Обзавестись новыми впечатлениями…

— К тому же вы обожаете всякие авантюры.

— Мне хочется познать жизнь, вот и все. Ведь до сих пор меня растили, словно оранжерейный цветок.

— Новые впечатления — это вроде нашей сегодняшней поездки верхом?

— И этого ужина тоже! Вы не представляете, какое удовольствие я испытываю от нашей беседы!

— И это в моем скучном обществе?

— Ваше общество доставляет мне не меньшую радость, поверьте.

— А мне — ваше. И я мог бы обогатить вас новыми впечатлениями, Валерия.

Она с изумлением уставилась на него широко раскрытыми глазами:

— Да что вы говорите, трибун?!

— Я бы мог показать, каков он на самом деле, теперешний мир, не тот, который воспевают поэты, а настоящий. Научить, как подчинять этот мир своей воле. А вы рассказали бы мне о Риме.

Валерия рассмеялась. Она немного нервничала, но была явно заинтригована.

— Ах, какой из вас, должно быть, получится восхитительный учитель!

— И еще я мог бы научить вас, что такое быть женщиной.

— Вы? Мужчина?

— Да. И я бы мог показать вам, что такое быть мужчиной.

Валерия, немного смущенная тем неожиданным направлением, которое принял их разговор, неуверенно покосилась на Гальбу. Он не сводил с нее глаз, и по выражению его лица она видела, что он разговаривает с ней откровенно, как с равной. Однако почему-то это тревожило ее.

— Я мог бы рассказать вам многое — и о мужчинах, и о женщинах. — Внезапно Гальба, положив тяжелую руку ей на плечо, привлек Валерию к себе и потянулся к ее губам. Этот жест был таким же быстрым и столь же привычным, как и тот, которым он выхватывал из ножен меч. И прежде чем Валерия успела отодвинуться или оттолкнуть его, губы Гальбы, жадные и ненасытные, уже смяли ее рот, колючая борода щекотала ей щеки, горячее мужское дыхание опалило ей кожу. Она почувствовала, как он настойчиво пытается раздвинуть ей губы.

Не на шутку перепугавшись, Валерия резко отпрянула в сторону, высвободила руку и неловко ударила Гальбу по лицу. От страха или от смущения рука ее лишь скользнула у него по щеке, и губы Гальбы искривила ехидная усмешка.

— Прошу вас, остановитесь! — прошептала Валерия.

Вместо ответа он молча потянулся к ее губам.

Тогда она, уже окончательно рассердившись, резко дернулась и вскочила на ноги, опрокинув на стол чашу с вином. Тяжелый стул с грохотом рухнул на пол.

— Да как вы смеете?!

Гальба тоже встал.

— Смею — уж такой я человек! Вы ведь никогда еще не знали настоящего мужчину, не так ли, Валерия? Так позвольте мне показать вам, какие они на самом деле.

— Но ведь я замужем!

— За человеком, который оставил вас почти сразу же после свадьбы. Впрочем, его и так почитай что нет. До него отсюда не меньше целого дня пути, а вашу служанку вы отослали к Люсинде. Может, хватит мечтать о реальной жизни? Не лучше ли испытать, какая она на самом деле? Пользуйтесь случаем, иначе до конца своих дней будете жалеть, что упустили такой шанс.

— Какой шанс?

— Оказаться в объятиях настоящего мужчины, солдата, который мог бы положить к вашим ногам целую империю, а не то что какую-то жалкую крепость!

Валерия пятилась до тех пор, пока не почувствовала спиной шершавую поверхность висевшего на стене ковра, а под ней — твердый кафель плитки. Ее возмущение росло вместе с ее растерянностью. Как она могла так ужасно ошибаться в этом человеке?!

— Боюсь, вы неправильно поняли мое приглашение, трибун! — ледяным тоном отрезала она. — О боги, вы действительно обычный солдафон! Как вы осмелились сделать подобное предложение молодой жене вашего же собственного командира, назначенного сюда по приказу Рима?! — Валерия сурово одернула себя, расправила плечи, стараясь держаться надменно, но голос ее предательски дрожал. — Сенаторской дочери, честной и порядочной женщине?! По-моему, предлагая дружбу, вы явно имели в виду нечто иное!

— Только не притворяйтесь, что вы этого не ожидали. Или что вам это неприятно.

— Естественно! — возмутилась Валерия. — Или вы возомнили, что с такой внешностью, как у вас, вы можете выглядеть в моих глазах привлекательным? Что я снизойду до близости с человеком вашего положения?!

— Но вы ведь кокетничали со мной!

— Еще раз повторяю — боюсь, вы неправильно поняли мое приглашение.

— Все я правильно понял!

— А теперь прошу вас уйти. И не возвращаться раньше, чем мой супруг вернется в форт.

Выходит, эта надменная девчонка считает, что слишком хороша для него? Гальбу захлестнул гнев.

— Ты спросила, притворяюсь ли я, и я ответил — нет. Высокомерная римлянка! В отличие от тебя я честный человек! Может, поэтому мне так трудно понять, что на уме у таких, как ты, фальшивых до мозга костей. Делаешь вид, что страшно оскорблена? Знаю я таких. О боги, можешь быть уверена, что ноги моей не будет в этом доме, вернется ли твой супруг или нет! Как будто никто не знает, что Марк и получил-то это назначение только лишь благодаря твоему знатному происхождению и связям твоего отца! Да вы с ним и дня бы не прожили на Валу, если бы вас не защищали люди вроде меня!

— О боги, какая надменность! Убирайтесь отсюда!

Гальба сделал шаг назад, и расстояние, разделявшее их, внезапно показалось Валерии пропастью.

— Можешь быть спокойна — я ухожу. Оставайся одна. Но когда-нибудь, когда ты и в самом деле станешь взрослой, тебе, возможно, захочется иметь возле себя настоящего мужчину — и когда этот день придет, тогда уж ты прибежишь ко мне, а не я. И тогда я назначу тебе свидание на конюшне!

— Как вы смеете говорить со мной подобным тоном?! — вспыхнула Валерия.

— А как ты посмела играть со мной?!

— Я… я вас презираю!

— А мне смешно смотреть на эти жалкие ужимки!

Внезапно слезы ручьем хлынули у нее из глаз. Разрыдавшись, Валерия выбежала из комнаты.

Гальба молча проводил ее взглядом. Боль и оскорбленная гордость исказили судорогой его лицо. Злоба захлестнула его — он яростно пнул ногой тяжелый стол, так что тот опрокинулся и красное вино, словно брызги крови, запятнало чудесный мозаичный пол. Марта, привлеченная их громкими голосами и звуками ссоры, испуганно юркнула обратно в кухню. Старший трибун широкими шагами направился к двери, но потом замер, прислушался и, обернувшись, бросил злобный взгляд в сторону кухни. Итак, выходит, эта шлюха все слышала! Он весь кипел от ярости. Гнев его требовал выхода.

Поэтому, вместо того чтобы уйти, он помчался туда и, толчком ноги распахнув дверь, ворвался в жаркое помещение. Все рабы, кроме Марты, прыснули по углам, словно испуганные кролики. Марта не сдвинулась с места. Лицо ее раскраснелось от жара плиты, туника распахнулась, приоткрывая пышную грудь, руки были обнажены до плеч. Она смотрела на разъяренного Гальбу, и в глазах ее горели страх и торжество. Гальба, схватив Марту в охапку, опрокинул ее на кухонный стол, одним махом сбросив с него все, что там было. Зарычав, он рванул за ворот ее туники так, что она разорвалась до талии, отбросил в сторону ее фартук и обнажил ноги.

Ухмыляясь, Марта слегка раздвинула бедра.

— Наконец-то! Ведь именно этого ты хочешь, Гальба? И ты этого заслуживаешь. Тебе нужна не эта знатная кривляка, а женщина!

Он набросился на нее как зверь. Яростные крики, напоминавшие вой и рычание совокупляющихся животных, сотрясали дом командира легиона, эхом отдаваясь в самых дальних его уголках. А стоны и вопли Марты проникали и дальше, они летели по коридорам и бились о стены пустовавших комнат. Достигли они и спальни, где, содрогаясь от рыданий, лежала Валерия.

Глава 22

Наверное, я должен был быть потрясен этой историей… но нет. За мою долгую жизнь мне пришлось слишком часто слышать о том, на что способны люди в порыве страсти.

— Он поступил неблагоразумно, — мягко проговорил я, обращаясь к Марте.

— Он привык к тому, что все женщины словно воск в его руках, — пожала плечами Марта. — А вот с Валерией он явно переоценил свои силы. Или же она разбудила в нем такую страсть, что он решил рискнуть.

— Ты считала его безрассудным?

— Мужчинам следует знать свое место.

Ну конечно! Интересно, что рабы куда лучше любого из нас знают, где чье место. Случилась бы эта трагедия, если бы все, кто так или иначе был связан с этой историей, просто выполняли свой долг, принимая судьбу с той покорностью, на которой и зиждется наша империя?

— И однако… в доме своего собственного командира! Рискованно, однако!

— Видите ли, инспектор, он ведь до сих пор привык считать этот дом своим. Ревность, уязвленное самолюбие, зависть — все это не давало ему покоя. Мысль о том, что он больше не командует своим легионом, пожирала его заживо. К тому же он был уверен, что Валерия ни словом не обмолвится об этом мужу, он заранее знал, что смущение и стыд не дадут ей это сделать. И еще он знал, что после всего этого он может поставить крест и на ней, и на ее муже. Он сделал ставку — и проиграл. Он не смог удержать свой щит. Тот упал, и Гальба получил удар в самое сердце.

— И бросился к тебе.

— Он был словно дикий кабан во время гона. А я представляла собой подходящую замену.

— Ты была оскорблена?

— Я наслаждалась.

Я неловко поерзал, отведя глаза в сторону. Наверное, я так никогда и не смогу привыкнуть к бесстыдной откровенности рабов.

— Они еще виделись до того, как вернулся Марк?

— Конечно. Форт — не такое уж людное место.

— И как она вела себя?

— Она держалась довольно холодно, но скорее делала вид, что злится. Бешеная вспышка Гальбы, конечно, напугала ее, но вместе с тем польстила ее самолюбию, как мне кажется. Нет, она тут ни причем… и тем не менее втайне Валерия не могла отрицать, что заинтригована. Я знала, что она слышала наши крики, когда он овладел мной. Гальба был страстным мужчиной, ее супруг — нет. Он был настоящим жеребцом, а она — хрупкой бабочкой, обреченной угодить в лапы паука. Это сводило Гальбу с ума. И ее тоже. Мы смеялись над ними. У таких, как я, все намного проще.

Если она хотела, чтобы я позавидовал ей, что ж, ей это удалось. В какой-то степени.

— Больше ничего не произошло?

— Гальба ненавязчиво дал понять, что ему удалось разрешить загадку убийства того раба, Одо.

— Ему удалось обнаружить какие-то улики? Какие?

— Он не сказал. Тогда не сказал.

Теперь я смутно начал понимать.

— И потом вернулся Марк.

— Весь покрытый кровью, удовлетворенный и гордый собственной праведностью до такой степени, что был слеп и глух ко всему остальному. Гальба с Валерией, естественно, делали вид, что ничего не произошло, но Марк в любом случае ничего бы не заметил — он распускал хвост, точно павлин, так что смех было смотреть. А этот болван Клодий и того хуже — напялил на себя снятое с убитого кельта ожерелье, чтобы прикрыть шрам на шее, и задирал нос — вообразил себя новым Ахиллесом, не иначе! Война для обоих была игрой, они наслаждались этим. Еще до того как отправиться в этот поход, они видели огни костров во время весеннего праздника белтейна, решили, что это сигнальные огни какого-то племени, извещающие о начале войны, а потом пыжились от гордости, когда костры потухли, вообразили, что до смерти напугали варваров. Что ж удивительного, что благодаря им вспыхнул настоящий пожар?

— Клодий явился с визитом к Валерии?

— Да. Правда, некоторое время она — то ли из-за стеснительности, то ли от неловкости — держала его на расстоянии, но ведь они были почти ровесниками. И он чувствовал сжигавшее ее желание.

— Они тоже были любовниками? — напрямик спросил я. Похоже, вопрос этот не смутил Марту. Впрочем, ее вообще трудно было смутить.

— Не думаю. Мне кажется, прелюдия доставляла им куда большее удовольствие, чем финал. Им нравилось флиртовать, а не совокупляться. — Рабыня пожала плечами, это было ей непонятно.

— А что было потом?

— А потом начались настоящие неприятности. Марк, уничтожив дубовую рощу друидов, совершил святотатство. Это было как раз то, чего ждали вожди кельтов. Сначала патруль петрианцев угодил в засаду. В полнолуние пущенной неизвестно откуда стрелой был убит часовой. Стали поступать донесения о многочисленных разбойничьих шайках, которых видели по эту сторону Вала. Префект хотел попугать варваров, а вместо этого растревожил осиное гнездо. Герцог вызвал его в Эбуракум и потребовал объяснений. И вот тогда Гальба дал понять, что готов арестовать Клодия за убийство Одо.

— Гальба… что?!

Она с улыбкой кивнула, страшно довольная тем, что ей удалось меня удивить. «Право же, какие глупости иной раз делают люди!» — было написано у нее на лице. По вот была ли это глупость…

— Пока Марк был в Эбуракуме, бразды правления вновь оказались в руках у Гальбы. Он весьма успешно притворялся, что они с Клодием теперь лучшие друзья. Гальба не уставал превозносить храбрость, которую тот якобы проявил в битве. Он даже отдал Клодию приказ обследовать Адрианов вал к западу, а потом сделать вылазку на север, чтобы встретиться с одним из римских шпионов и узнать от него о настроении в кельтских племенах. Естественно, мальчишка был польщен. Но как только он уехал, старший трибун вызвал к себе центуриона Фалько, которому принадлежал Одо.

— Помню. Я уже допрашивал Фалько.

— Гальба заявил, что обнаружил один из столовых ножей, которыми пользовались на свадьбе, спрятанным в комнате, где жил младший трибун. И добавил, что там же лежал и медный браслет, который якобы убитый раб всегда носил на руке. И потребовал, чтобы младшего трибуна допросили.

— А откуда тебе об этом известно?

— Служанка Клио, та, что прислуживает в доме, разболтала об этом в тот же день. В крепости не бывает секретов, знаете ли. — Она снова улыбнулась, откровенно наслаждаясь моей растерянностью.

«Итак, что же получается?» — думал я. Если рабы были в курсе совещания старших офицеров форта, стало быть, и враги могли узнать об этом без особого труда. Нужно было непременно отметить это в отчете.

— Фалько, — продолжала между тем Марта, — возразил, что по просьбе Марка согласился замять это дело. Но Гальба настаивал — он твердил, что если убийца не понесет наказания, это вызовет волну возмущения среди кельтских племен. А вот расследование, пусть и чисто формальное, продемонстрирует всем справедливость и добрую волю Рима.

— А заодно испортит карьеру юному Клодию, — понимающе кивнул я.

— А еще Гальба сказал, что спалить рощу было страшной ошибкой и что все его подозрения насчет Марка подтвердились самым плачевным образом. Он настаивал на том, чтобы старшие офицеры санкционировали допрос Клодия и что все это необходимо сделать до возвращения Марка из Эбуракума, потому как, мол, эти аристократы вечно покрывают друг друга. Но поскольку молодой человек был послан в разведку на север, то арест его следует провести со всей возможной осторожностью. Юноша, мол, успел уже завоевать кое-какой авторитет. Поэтому взять Клодия под стражу нужно у святилища Бормо, потому что там он останется без своей защиты. Все это казалось мне полнейшей бессмыслицей.

— Но Марк ведь уже пообещал выплатить Фалько компенсацию. И тот согласился. Что же заставило его поддержать Гальбу?

— А он и не собирался его поддерживать, только мы узнали об этом уже позднее. Фалько сказал, что ни один раб не стоит раскола между офицерами легиона и что нужно, мол, подождать до возвращения Марка. Да, Фалько был не дурак. Он боялся, что Гальба замышляет мятеж, и готов был на все, лишь бы не допустить этого. Но все это уже не имело никакого значения.

— Никакого значения? Потому что Гальба намеревался действовать в одиночку?

— Потому что никакого ареста не планировалось. Все это было чистой воды надувательство. Гальба поймал Клио с поличным, когда она подслушивала, и велел ей убираться, но случилось это до того, как Фалько представился случай возмутиться. Естественно, Гальба заранее знал, что их подслушивают, потому что сам этого хотел.

— Ничего не понимаю…

— Вам когда-нибудь доводилось наблюдать за уличным фокусником, господин?

Я почувствовал легкое раздражение. Эта ее манера обращаться со мной, словно с тупым учеником, начала действовать мне на нервы.

— Вы видели, как он проделывает свои трюки? Он привлекает ваше внимание к одной руке, а другой незаметно делает все, что хочет.

— И какое это имеет отношение к аресту молодого Клодия?

— Гальба действовал в точности как тот фокусник.

— Не могу взять в толк, о чем это ты, — раздраженно буркнул я.

— Все дело в том, что никакого ареста не предполагалось. Весь этот разговор с Фалько был затеян им лишь для того, чтобы среди рабов поползли сплетни. Клио подслушивала под дверями, и Гальба с самого начала знал, что так будет. От нее эту новость должна была узнать Савия. И Гальба не сомневался, что, услышав об этом, она со всех ног кинется к Валерии.

Вдруг меня осенило. Теперь я видел все так же ясно, как будто присутствовал при этом.

— Выходит, ему вообще было наплевать на Клодия!

Гальба был свидетелем того, как девушка чудом избежала плена. Он вынужден был присутствовать на ее свадьбе с его соперником. Он сделал попытку соблазнить ее, чтобы разрушить этот брак, но его план потерпел неудачу. Но ее муж совершил грубую ошибку, напав на ущелье друидов, и если Гальбе удалось бы уничтожить то политическое влияние, которым пользовался Марк…

— Ты угадал — младший трибун в глазах Гальбы был не более чем пустое место, — кивнула Марта. — А вот Валерия — другое дело. Она унизила его, больно задела его гордость. И к тому же была достаточно наивна, чтобы поверить любой выдумке. Достаточно безрассудна, чтобы покинуть крепость. Достаточно отважна, чтобы очертя голову ринуться предупредить своего друга об опасности ареста — опасности, которая существовала только в ее воображении. Валерия была обречена.

Глава 23

— Я не поеду туда, — уперлась Савия. — Не могу.

— Ну и оставайся! — прошипела Валерия.

Рабыня смерила ее возмущенным взглядом:

— Интересно, а как же вы будете одеваться, есть или принимать ванну? Самостоятельно?! И что я скажу вашему супругу, когда он спросит, куда это вы подевались? Нет уж, лучше отправиться с вами в это дикое место, потеряться, быть растерзанной заживо дикими зверями, чем объясняться с ним по поводу вашего отсутствия!

— Тогда прекрати стонать и жаловаться! Афина — самая тихая, спокойная и покладистая кобыла в мире, поедешь на ней. — Они перешептывались в гарнизонной конюшне. Было темно, зажигать свет они побоялись. — Иди сюда, я тебя подсажу!

— Господи, какая она огромная! Просто чудовище!

— По-моему, она думает то же самое о тебе.

Тихонько подвывая, Савия кое-как вскарабкалась в седло и вцепилась в него мертвой хваткой. Валерия вскочила на Боудикку, ту самую белую кобылу, которую она брала во время поездки верхом с негодяем Гальбой. Во время недавнего обеда старший трибун показал себя во всей красе, скривилась Валерия. Поэтому она нисколько не удивилась, когда Савия шепнула ей на ухо, что он замыслил предательство и что жертвой его должен стать бедняга Клодий. И вот теперь ей предстоит перехитрить его! Заставить его угодить в свою же собственную ловушку! Слегка ударив кобылу пятками, Валерия проехала мимо своего дома и двинулась к северным воротам крепости, пробираясь между лепившимися друг к другу домишками. Только что наступила полночь. Форт спал, лишь луна из-за туч слабо освещала им дорогу. Черные силуэты часовых на стене, казалось, намертво приклеились к небу.

Начальник стражи, услышав шум, вынырнул из темноты и бросился к ним.

— Госпожа Валерия?!

— Да, Приск, открой ворота. Сегодня служба по христианскому обычаю. Мы встречаемся в нашей церкви на восходе луны.

Он явно колебался.

— Вы стали христианкой, госпожа? Я не слышал.

— Как и наш император.

— Но я не вижу других верующих, кроме вас.

— Моя рабыня должна сначала приготовить все для моления.

Он покачал головой:

— Вам нужен пропуск, госпожа.

— И к кому же мне, интересно, обращаться за этим пропуском?! — Валерия надменно выпрямилась. — Мне, дочери сенатора из дома Валенса, жене вашего командира? К губернатору? А может, к самому герцогу?

— Но, госпожа, я не уверен…

— Или, может быть, стоит послать гонца к самому императору — попросить у него разрешения перейти через построенный по его личному приказу Вал и помолиться его богу? Или разбудить старшего трибуна Гальбу?

Приск колебался. Силы явно были неравны — Валерия всю свою жизнь отдавала приказы, а он всю свою жизнь подчинялся. К тому же злить супругу командира было глупо, а делать ее своим врагом и вовсе опасно. Он отдал приказ открыть ворота.

— Позвольте послать с вами охрану…

— Мы не можем ждать. К тому же в этом нет нужды. — Валерия ударила пятками лошадь, и та одним скачком вынесла ее за ворота. Кобыла, на которой ехала Савия, послушно потрусила следом. — И не вздумайте рассказывать кому-то, что мы отправились на молитву. Тем более что мы вернемся еще до рассвета.

Бросив это через плечо, она с грохотом пронеслась по мосту через тянувшийся вдоль Вала ров и рысью спустилась с холма. Савия с перекошенным от страха лицом подпрыгивала в седле. Ее лошадка вслед за кобылой Валерии тоже перешла на рысь.

Начальник стражи проводил их растерянным взглядом. Что-то явно было не так. Помявшись, он повернулся к своему молчаливому товарищу:

— Руфий, растолкай троих, езжай за ней и позаботься, чтобы с ними ничего не случилось.

— Но потребуется время, чтобы оседлать коней, декурион.

— Ничего страшного. Думаю, ты без труда догонишь их — учитывая, как трясется от страха эта жирная квашня, ее рабыня.


Добравшись до края огромного болота, Валерия натянула поводья и оглянулась на Вал. В первый раз за все это время она очутилась к северу от него. Его извилистый силуэт, похожий на гребень чудовищной ящерицы, с зияющими тут и там прорезями бойниц, тянулся с востока на запад, скрываясь где-то в необозримой дали. Узкие талии сторожевых башен опоясывали огненные цепочки горящих факелов, а сверху на них холодными бледными глазами смотрели звезды. В лунном свете белая штукатурка стен сверкала, как мокрый кварц. С того места, где они стояли, Адрианов вал казался неприступной твердыней — вырубленные и выжженные леса обнажали все подходы к нему, даже крестьянские хижины под прикрытием крепостного рва тоже имели надменный вид, словно давая понять, что под защитой Вала бояться им нечего. Как странно, должно быть, промелькнуло в голове у Валерии, явиться со своего холодного севера и, кутаясь в грязные тряпки, смотреть на это живое свидетельство могущества и власти империи!

— Однако что-то непохоже, чтобы тут кто-то жил, — угрюмо пробурчала Савия.

— Наверняка где-то поблизости остались еще племена. Будем надеяться, что в такое время все спят.

— Не нравится мне эта идея…

— Прекрати. Клодий — наш друг, и мы должны его спасти. Мне представился случай увидеть, каков Гальба Брассидиас на самом деле. Узнать истинное его лицо. Нужно предупредить младшего трибуна, пока не случилось несчастье.

— Его истинное лицо? — опешила Савия.

— Да. Его гордыня поистине не имеет пределов. И к тому же он очень неосторожен.

Они двинулись вперед. Не привыкшая к седлу Савия то и дело ерзала, стараясь устроиться поудобнее, при этом пару раз едва не свалилась на землю. Валерия, не оборачиваясь, слышала, как она бормочет себе под нос, сварливо предрекая, что ничем хорошим эта затея не кончится. Впрочем, Валерии тоже было страшно — ехать ночью куда-то на север, туда, где Вал уже не сможет защитить их и где они могут стать легкой добычей. По спине у нее пополз холодок. Каждый заросший овраг пугал ее до дрожи в коленках. Валерия пугливо озиралась по сторонам, готовая в любую минуту увидеть стаю голодных волков, разъяренного медведя или притаившихся в засаде варваров.

Но по мере того как они беспрепятственно ехали дальше, оставляя за собой милю за милей, вокруг все по-прежнему было спокойно. Валерия воспрянула духом и даже заметила, что вполне способна наслаждаться своей ночной авантюрой и чувством неизъяснимой свободы, охватившим ее. Надо же, тихонько радовалась она, получается, ей удалось-таки отыскать свой собственный путь! Еще никогда в жизни она не чувствовала себя до такой степени свободной. Словно ангел ночи, словно призрак, она бесшумно и быстро летела вперед по залитой лунным светом равнине. Никто не оглядывался на нее. Никто не качал головой ей вслед. Не облизывал внезапно пересохшие от зависти или жгучего желания губы. Не возмущался. «Как здорово! — радовалась она. — Вот бы так ехать и ехать до самого конца!»

Валерия поспешила излить переполнявшие ее чувства на рабыню. Но Савия, однако, отнюдь не разделяла восторгов своей питомицы.

— Какая такая еще свобода? — недовольно ворчала она. — Нужна мне эта свобода, когда от голода все кишки подвело! А что мы будем делать, когда наконец доберемся туда?

— Расскажем все бедному Клодию. Пусть мчится к герцогу, расскажет ему обо всем, и тогда все эти нелепые обвинения в убийстве будут с него сняты. Мы останемся там вместо него. Очень хочется увидеть лицо Гальбы Брассидиаса, когда он явится арестовать Клодия, а найдет нас с тобой! Вместо одной птички в сеть попадутся две, да только не те! Ух, мне просто не терпится высказать ему в лицо то, что я о нем думаю.

Савия с неудовольствием посмотрела на свою кипевшую негодованием воспитанницу.

— Я вас предупреждала, госпожа.

— Об этом — ни слова! — вспыхнула Валерия.

Какое-то время обе молчали. Потом рабыня не вытерпела:

— А что, если это все-таки Клодий убил Одо? А теперь ему просто не хочется платить за него?

— Савия! — Валерия возмущенно вспыхнула. — Да как у тебя язык поворачивается говорить такое?! И о ком — о нашем спутнике, человеке, который готов был пожертвовать собственной жизнью, чтобы спасти меня!

— Спасти? — хмыкнула Савия. — Интересно как, если сам он корчился на земле, словно раздавленный червяк?

— А ты не забыла, что к горлу ему приставили меч? И шрам, что остался у него на шее, лучше любых слов доказывает, что он и не думал сдаваться. А Марк сказал, что там, в ущелье друидов, Клодий сражался доблестно, как настоящий римлянин. Просто Гальба возненавидел его с первого дня, еще в Лондиниуме, и все время придирался к нему.

— Я боюсь солдат Гальбы, — проворчала Савия.

— А я нет.

Последняя миля тянулась бесконечно. Тропинка, ведущая к священному источнику Бормо, петляя между деревьями, привела их в узкую, заросшую лесом долину. Ночью, под зеленым шатром деревьев, тут царил непроглядный мрак, даже тропинку было едва видно. Наощупь пробираясь в темноте, они вдруг застыли, услышав неподалеку ржание лошади. Похоже, кто-то ехал вслед за ними. Неужели Гальба?!

— Нужно спешить!

Нахлестывая лошадей, они поскакали рысью, еле успевая уворачиваться от низко нависших над тропинкой ветвей. Наконец вдалеке послышались слабое журчание и шорох воды. Источник! Валерия с Савией с размаху вылетели на небольшую опушку, со всех сторон окруженную серебристыми елями. Огромная луна у них над головой заливала все вокруг мертвенным светом. В дальнем конце прогалины высился каменный кельтский алтарь, посвященный богине воды Бормо. Полоска света выхватила из темноты высеченное в скале грубое изображение нимфы, из широко открытого рта тоненькой струйкой била вода. Сбегая вниз по ковру влажного мха, она с журчанием стекала в широкий, казавшийся сейчас черным, пруд, отчего поверхность его волновалась и будто дышала, смахивая на покрытую чешуей спину какой-то твари. Золотые и серебряные цепи, украшавшие изображение богини, сверкали и переливались в лунном свете, точно мириады мерцающих звезд. Цветы, кусочки одежды, драгоценности, какие-то безделушки — расческа, нож, плеть — были аккуратно разложены на земле, словно в надежде задобрить богиню, заставить ее прислушаться к молитве. Чуть дальше, под деревьями, высился небольшой римский храм. Рядом стояли привязанные лошади.

— Видишь лошадей? Наверняка Клодий где-то рядом.

— Это языческое капище, — поцокала языком Савия. — Дурное место.

— Чушь! Разве ты не видишь? Это же богиня воды.

— Нет, госпожа, эти боги давно мертвы, уничтожены Господом нашим Иисусом Христом. А сейчас этим местом завладели демоны. Зря мы сюда приехали.

— Замолчи! Перестань ворчать и дай мне сделать то, ради чего мы явились сюда!

Римский храм представлял собой простое квадратное здание с плоской крышей, небольшим портиком и колоннами у дверей.

— Клодий! — громким шепотом позвала Валерия.

Ответа не было. Тогда она постучала.

— Клодий, ты здесь? Открой же! Сейчас тут будут солдаты!

И снова в ответ тишина.

А потом…

— О боги… это ты!

Они резко обернулись. Позади них стоял младший трибун. В одной руке он сжимал обнаженный меч, другой, вокруг которой был обернут плащ, Клодий прикрывал грудь.

— Клодий!

— Валерия? — Он озадаченно уставился на нее, явно ничего не понимая.

Она с разбегу кинулась ему на шею, звонко поцеловала в щеку, потом, не в силах скрыть свою радость, закружилась вокруг.

— Я все-таки отыскала тебя!

— Что ты здесь делаешь, да еще ночью?! Я чуть было не напал на тебя! Мне показалось, что я слышу чей-то шепот, только голоса были мужские…

— Мы приехали предупредить тебя. Гальба Брассидиас утверждает, что нашел орудие убийства. Он намерен арестовать тебя за убийство Одо. Его люди скоро будут здесь.

— Что?! Ты уверена?

— Поезжай в Эбуракум. Потребуй справедливости от герцога.

Юноша опустил меч.

— Но какие он мог найти доказательства? К тому же ведь Фалько сам мне сказал, что дело улажено.

— Он нашел у тебя в комнате браслет Одо. И еще нож со стола Фалько. Может, еще что-то, не знаю.

По лицу младшего трибуна скользнула презрительная усмешка.

— Которые он сам туда же и подложил, нисколько в этом не сомневаюсь. Это работа Гальбы. Он с самого начала возненавидел меня. Только и ждал удобного случая вышвырнуть меня отсюда.

— Так сделай так, чтобы вышвырнули его! Поговори с герцогом. Пусть отправит его в Германию.

— Без поддержки Марка мне не обойтись.

— Он будет на твоей стороне, я знаю. В конце концов, вы ведь принадлежите к одному сословию.

Клодий насторожился. Какой-то шум в отдалении привлек его внимание.

— Вы приехали сюда одни?

— Рабыня Клио подслушала их разговор и передала все нашей храброй Савии. И когда она раскрыла мне заговор Гальбы, я тут же поняла, что нам нужно сделать.

Услышав, как ее хвалят за храбрость, вообще говоря, мало ей свойственную, Савия с трудом спрятала улыбку, хотя губы ее еще дрожали от пережитого страха.

Младший трибун обернулся и крикнул куда-то в темноту у себя за спиной:

— Сардис, нужно бежать! — Еще один человек, узколицый кельт, бесшумно выскользнул из мрака, как змея. — Это один из наших лазутчиков, — объяснил Клодий. — Поблизости рыщут варвары. Здесь небезопасно. Лучше вам обеим ехать со мной в Эбуракум.

— Нет. Мы с Савией только помешаем вам ехать быстро. Поезжайте, а мы пока попытаемся сбить Гальбу со следа. Пусть он сам отвезет нас в крепость.

— Она права, трибун, — вмешался Сардис. — Лучше ехать вдвоем, раз уж нам… — Внезапно он вздрогнул, покачнулся и, не договорив, тяжело повалился на землю, как пьяный. Валерия, напрягая глаза, старалась рассмотреть в неверном свете луны, что произошло. Наклонившись над солдатом, она заметила, как что-то блеснуло. Валерия вздрогнула — из шеи Сардиса торчало нечто острое. Солдат дернулся, и она услышала булькающий звук.

Это был наконечник стрелы. Савия пронзительно вскрикнула.

— Это Гальба! — рявкнул Клодий. — Быстро! Бегите в храм!

Они повернулись, и тут из кустов выскользнула какая-то неясная тень, за ней другая. Молодой трибун споткнулся, ноги у него разъехались, и двое мужчин разом набросились на него с двух сторон. Один резко ударил его по руке, и спата, короткий римский меч, отлетел в сторону. Еще несколько человек отрезали их от храма, со всех сторон сбегались другие. Лица всех заросли бородами до самых глаз, кожа казалась черной, мечи — невероятно, неправдоподобно длинными. Испуганные женщины растерянно озирались по сторонам. Это не римляне! Не успела Валерия сообразить, что мужчина, который сбил Клодия с ног, не кто иной, как Лука, тот самый варвар, что не так давно оставил отметину на шее младшего трибуна, как в следующую минуту чьи-то сильные руки схватили ее сзади. И тут она услышала, как знакомый голос по-латыни шепнул ей на ухо:

— На этот раз мы уедем отсюда вместе, госпожа.

Тот же самый человек, что пытался похитить ее, когда их отряд угодил в засаду! Извернувшись, Валерия попыталась вырваться. Она молотила кулаками по его широкой груди, но варвар только смеялся.

— На этот раз я постараюсь держаться подальше от твоей брошки! Больше тебе не удастся напугать мою лошадь!

Остальные варвары, скрутив Савию, пытались заткнуть ей рот и грубо гоготали, слыша ее испуганные вопли. Вдруг вдалеке послышался приближающийся стук копыт.

— Кто-то едет сюда. Кто это? — прорычал один из варваров, обращаясь к Валерии.

— Вы привели с собой охрану, госпожа? — приложив губы к уху Валерии, спросил их предводитель. — Отвечайте! Только быстро, пока Лука не перерезал вашему дружку глотку!

Варвар, выразительно ухмыляясь, снова приставил нож к горлу Клодия.

— Это Гальба Брассидиас, — запинаясь, пробормотала она. — Он едет, чтобы арестовать Клодия.

Кельт грязно выругался.

— Мне казалось, ты говорил, что фракиец ни за что не явится сюда, — жалобно проговорил Лука на кельтском, обращаясь к своему предводителю. Валерия невольно порадовалась, что решила брать уроки кельтского у служанки — теперь благодаря этому ей удалось разобрать, о чем они говорят.

— Гальба? — недоверчиво протянул тот, что был у них за главного. Теперь он снова перешел на латынь. — Думаю, ты ошибаешься, госпожа. А это значит, что ты либо глупа, либо пытаешься нас обмануть. Нет, это кто-то еще, кто пытается разглядеть тебя в темноте.

Валерия забилась, изо всех сил стараясь хоть ненадолго освободиться из его железных тисков, чтобы вцепиться ногтями ему в лицо, расцарапать его до крови.

— Мой супруг — командир петрианцев!

— Возможно. Только сейчас он в сотне миль отсюда.

Вот так сюрприз! Откуда этому варвару обо всем известно?

— Давай убираться отсюда, Арден, да поскорее, — опасливо проговорил один из кельтов. — Забрали то, за чем пришли, и будет с нас.

— Мне еще нужны их лошади.

— Герн уже видит их, — послышался из темноты женский голос.

— А с этим что будем делать? — поинтересовался Лука. Он сидел на Клодии верхом, запустив руку ему в волосы, чтобы тот не мог оторвать голову от земли.

— Я не привык убивать людей, когда они уже валяются на земле. Брось его. Но заставь его замолчать.

Лука стукнул Клодия по затылку тяжелой рукояткой ножа, и голова Клодия бессильно уткнулась в землю. Потом, соскочив, варвар еще раз с силой ударил ногой неподвижное тело, чтобы убедиться, что несчастный юноша без сознания. Тот не издал ни звука.

Убедившись, что приказ выполнен, предводитель варваров подхватил Валерию на руки — так легко, словно она весила не больше перышка, — перебросил ее через плечо и быстрым шагом углубился в чащу леса. Вдруг он подпрыгнул, и из груди его вырвалось глухое рычание.

— Эта сучка укусила меня!

Вокруг послышались смешки.

Из темноты, ведя в поводу лошадей, выскользнул чумазый мальчишка. Грохот копыт римских коней слышался уже совсем рядом. И вот уже первый из них галопом выехал на прогалину.

— На помощь! — взвизгнула Валерия. — Нас похитили!

Ее крик словно ножом вспорол царившую вокруг тишину. Стук копыт стал чаще. Похоже, помощь была уже близко.

— Заставьте ее замолчать! — злобно прорычал Арден. Чья-то невидимая рука оторвала кусок от подола ее туники и попыталась всунуть ей в рот кляп. Валерия отчаянно брыкалась. Но пока они боролись, впереди послышался громкий треск и еще один крик.

— Сюда! — кричали по-латыни. — Варвары!

Это был Клодий. С трудом поднявшись с земли, он мчался за ними, явно намереваясь помешать варварам утащить женщин с собой.

— Я ведь приказал тебе заткнуть ему рот, — буркнул предводитель, которого, как вспомнила Валерия, звали Арденом.

— Должно быть, у него голова железная.

— Я сейчас заставлю этого ублюдка умолкнуть, — вытаскивая из колчана стрелу, проворчал другой кельт. Но он не успел выстрелить. Едва стрела коснулась лука, как вылетевший из темноты дротик пронзил ему грудь с такой силой, что острие вышло наружу с другой стороны, отбросив его назад. Его собственная стрела, не причинив никакого вреда, со злобным шипением устремилась вверх, к звездам. Лучник, слабо ахнув, молча повалился на землю. Древко дротика, пронзившего его грудь, победно торчало вверх.

— Ну нет, бриттские свиньи, на этот раз не уйдете! — кричал Клодий, преследуя их по пятам с обнаженным мечом в руке. Лицо его было залито кровью, глаза пылали ненавистью и жаждой мести. Это было столь же потрясающе, сколь и глупо, но все произошло настолько неожиданно, что он успел почти догнать предводителя кельтов еще до того, как потрясенные варвары успели ему помешать. Арден, оглянувшись, швырнул Валерию на землю, словно охапку соломы, и с проклятием схватился за оружие, но меч застрял в ножнах.

Из груди Валерии вырвался сдавленный крик. Клодий сейчас прикончит его, решила она. Однако чувство чести заставило младшего трибуна отступить на шаг.

— Дерись или умри, варвар!

Слегка удивленный Арден отскочил в сторону и выхватил из ножен меч. Со звоном и лязгом клинки сшиблись в воздухе, посыпались искры, и на мгновение Валерия ослепла. Чьи-то грубые руки, схватив ее, поволокли в темноту. Отбиваясь, она слышала топот ног и ржание лошадей и поняла, что подмога наконец подоспела. Посыпались команды на латыни. Только голос командира отряда не принадлежал Гальбе. Это был Руфий, тот самый, что нес караул у ворот, спохватилась Валерия.

— Клодий! — пронзительно закричала она. — Держись! Помощь уже близко! — Кляп снова оказался у нее во рту.

— На этот раз я тебя не подведу! — послышалось в ответ. И снова зазвенели мечи.

Кельт низко пригнулся, ускользнув из-под удара точно так же, как делали это гладиаторы на арене. Перед ними прирожденный боец, это было заметно с первого взгляда. Клодий сделал резкий выпад, но его противник ловко парировал его. Длинные мечи со звоном сшиблись, и звонкое эхо заметалось между деревьями, далеко разнося звуки боя. И снова стук и лязг мечей… еще раз… и еще…

— Прикончи его, Арден! — прошипел один из кельтов.

— Госпожа без ума от него! — тяжело дыша, ответил предводитель варваров.

— Прикончи его! Не то из-за этого недоумка погибнем мы все!

Валерия, незаметно откатившись в сторону, вдруг вскочила на ноги и попыталась ускользнуть в темноту, но сильный удар ногой в живот отбросил ее в сторону. Она отлетела назад и тяжело ударилась о землю. Дыхание у нее перехватило, перед глазами в бешеном хороводе кружились звезды, однако ей удалось-таки добиться своего — предводитель варваров на мгновение отвлекся, и этого оказалось достаточно. Клодий одним прыжком оказался возле него, над головой у него свистнул меч. Сейчас он сможет наконец отомстить за то унижение, что ему пришлось пережить!

Однако ответное движение варвара оказалось настолько неожиданным и молниеносным, что юноша ничего не успел поделать. Гибким змеиным движением Арден поднырнул под меч и сделал резкий выпад. Лезвие его меча воткнулось римлянину в живот и вышло с другой стороны раньше, чем кто-то успел сообразить, что произошло.

Клодий замер, на лице его застыло выражение не боли, но глубочайшего изумления, как будто случилось то, чего он никак не мог ожидать. Меч выпал из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на землю.

Благородство — прямой путь в могилу.

Оскалившись, кельт толкнул молодого римлянина в плечо, заставив его опрокинуться на спину. Кельтский меч с глухим чавкающим звуком выскользнул из тела, блеснув в лунном свете, кровь младшего трибуна, которой он был покрыт, сейчас казалась черной. Клодий умер, еще не успев удариться о землю.

Но на подмогу им уже подоспели другие — Руфий и с ним трое римлян. Еще не видя, с кем им предстоит сражаться, они уже успели, однако, обнажить мечи, сгорая желанием вступить в битву. Сейчас они казались просто темными силуэтами на фоне ночного неба.

— Руби их!

Запели тетивы, и в воздухе, словно злые осы, засвистели стрелы. Опомнившиеся кельты уже поджидали их, и римлян встретил град стрел. В полной тишине был слышен только тупой стук, когда очередная стрела попадала в цель, разрывая живую человеческую плоть, да звон доспехов. Не прошло и минуты, как все четверо, примчавшиеся на помощь Валерии, словно тряпичные куклы, повалились на землю друг подле друга. Тело каждого из них было так истыкано стрелами, что смахивало на ежа.

С воплями торжества их окружили кельты. Через мгновение римлянам перерезали горло, и фонтаны крови обагрили землю вокруг.

Предводитель кельтов несколько раз воткнул свой меч в землю, потом тщательно вытер его о траву и повернулся к Валерии, подхватив ее окровавленными руками. Валерия забилась. Ей было тошно, гадко, ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание или ее просто вырвет. Все произошло так быстро…

— Если бы твой приятель не пытался помешать нам уйти, все они сейчас были бы живы, — проговорил Арден.

Взяв Валерию на руки, он быстрыми шагами двинулся вперед, ловко лавируя между деревьями — туда, где ждали их лошади. Одним движением перекинув Валерию через луку седла, Арден ловко вскочил следом и ударил коня пятками.

— В Тиранен!

Позади его прогремел ликующий вопль.

— В Тиранен! — кричали варвары, размахивая обнаженными мечами. Вслед за своим предводителем они вскочили на лошадей. Онемевшая от ужаса Савия почти не сопротивлялась. Эхо их воплей разнеслось по лесу, разгоняя ночные тени, все живое, казалось, попряталось от ужаса, только источник Бормо безмятежно журчал, поблескивая серебром в лунном свете. Нахлестывая коней, варвары поскакали на север — прочь от ненавистного Вала, под защиту ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 24

Уходя, варвары увели с собой всех верховых лошадей. Пройдя около мили, они остановились, и тут Валерия с Савией были наконец избавлены от кляпов. Варвары усадили обеих женщин на их же собственных лошадей, рассудив, что так они будут двигаться быстрее. Связанные запястья их прикрутили к луке седла, поводья держал кто-то из ехавших рядом. Лошади убитых солдат и жеребец Клодия цепочкой двигались вслед за ними, через седло одного из коней перекинули тело погибшего варвара. Как удалось сосчитать Валерии, варваров было восемь — семеро мужчин самого что ни на есть дикого вида и одна женщина. Валерия, едва придя в себя от изумления, украдкой разглядывала незнакомку. Длинные, до талии, волосы женщины были стянуты шнурком — чтобы ночной ветерок не трепал их во время скачки, она заткнула их за перевязь. За спиной у нее висели тисовый лук и полный стрел колчан. Женщина с привычной уверенностью держалась в седле, и вид у нее был не менее надменный, чем у мужчин.

Валерия, заметив ее, поначалу ужаснулась — в ее глазах это было настоящее извращение, — но потом, не утерпев, принялась украдкой разглядывать воительницу.

Заметила она и то, что предводитель варваров отдавал приказы со спокойной уверенностью человека, привыкшего, чтобы ему повиновались. Как это было не похоже на сухую педантичность Марка или суровость Гальбы! Казалось, для Ардена слепое повиновение не имело такой цены, как для римлян, — для него, похоже, куда важнее было пользоваться уважением своих людей, подумала Валерия. И он этого добился, потому что в каждом слове, в каждой шутке, с которой обращались к нему эти свирепые бородатые люди, сквозило чуть ли не благоговение. Валерия никак не могла догадаться, куда они едут, — казалось, варвары и сами еще не решили, куда направиться. Одна тропинка сменяла другую, а через минуту, съехав с тропы, они уже пробирались сквозь густой пролесок, пересекали залитую лунным светом долину или с привычной настороженностью перебирались через болота. Это была Каледония, но Каледония, похожая на выбеленную временем кость. Савия, окончательно павшая духом, даже замолчала, только мертвой хваткой вцепилась в седло, чтобы не свалиться на землю. А Валерия молча горевала, вспоминая нелепую, трагическую смерть бедного Клодия, и мучительно пыталась понять, что же, собственно, произошло. Что понадобилось варварам у священного источника? Как там оказался Руфий? Выходит, бедняга ехал за ними? И вот теперь он мертв, и его люди тоже. Но самое главное, куда они ее везут? И что они намерены сделать с ней?

На рассвете, спасаясь от солнца, они укрылись в тени и прохладе узкой, заросшей лесом лощины, чтобы немного отдохнуть и напоить коней. На это время обеих женщин предусмотрительно привязали веревкой к дереву. Теперь, когда стало светло, варвары с таким же неприкрытым изумлением разглядывали своих пленниц, как обе римлянки — их самих. Тот, кто носил имя Лука, оказался кряжистым, длинноволосым мужчиной с огромными мускулистыми руками и усами, как у большинства кельтов. Из одежды на нем были только штаны и плащ. Казалось, он так же невосприимчив к суровому климату Британии, как исхлестанный ветром холст походной палатки. Широкая грудь варвара оставалась обнаженной, суровое лицо и мускулистые руки, чтобы раствориться в темноте ночи, он натер углем. Примерно так же были одеты и остальные варвары. На женщине были такие же штаны, но поверх кожаной безрукавки на ней поблескивали кольчужные доспехи. Холмики груди, хоть туго стянутые жесткой кожей, упрямо выдавались вперед, и вся она, тонкая, длинноногая и длиннорукая, гибкая, походила на молодую иву. Несмотря на этот грубый и неженственный наряд, девушка оказалась довольно привлекательной блондинкой, однако мужчины старались держаться от нее на почтительном расстоянии.

— Бриса, отнеси им воду и чего-нибудь поесть, — перейдя на родной язык, велел их вождь.

Кивнув, женщина направилась к ручью. То, что за пленницами велено ухаживать женщине, а не грубым варварам, вселяло некоторую надежду.

Презрительно морщась, Савия грызла черствый сыр. Валерия отказалась — есть ей не хотелось, в горле стоял комок. Но принесенную воду она выпила с жадностью. Потом, прижавшись друг к другу, они молча сидели, дожидаясь только подходящего случая, чтобы незаметно ускользнуть. Варвары, казалось, забыли о пленницах — удовлетворив свое любопытство, они уделяли им не больше внимания, чем если бы это были бродячие псы.

Предводитель варваров, отделившись от остальных, подошел к ручью и принялся смывать грязь и пепел с лица и рук. Потом о чем-то глубоко задумался. Валерия украдкой наблюдала за ним. Ей уже удалось один раз обмануть его и сбежать, и она намеревалась проделать это еще раз. Арден… так его, кажется, звали. Свободная туника без рукавов оставляла обнаженными его руки, могучие руки, в силе которых Валерия успела уже убедиться. Как и его собратья, он, казалось, совершенно не замечал холода. Она невольно удивилась тому, что кельт поспешил умыться, — у нее уже успело сложиться мнение, что северные варвары и похитители скота особой чистоплотностью не отличаются. Возможно, просто хотелось смыть с себя кровь, которой были запачканы его руки, брезгливо предположила она. Наверняка доволен, что прикончил Клодия и снова взял в плен Валерию — после той неудачи с засадой это, должно быть, приятно тешило его уязвленное самолюбие. Но все-таки откуда ему стало известно, что она собирается поехать к источнику? И откуда он знает Гальбу?

Вдруг Арден встряхнулся и двинулся к обеим пленницам размашистой походкой человека, привыкшего покрывать за день немало миль. Подойдя к ним вплотную, он уселся на корточки и принялся разглядывать обеих женщин. Валерия даже слегка опешила — перемена в его внешности, вызванная умыванием, потрясла ее. Теперь, избавившись от грязи и крови, покрывавших его с головы до ног, варвар показался ей довольно привлекательным, чего уж она никак не ожидала, — почти симпатичным, этакий волк среди грязных шакалов. Чисто выбритый, он мог бы даже сойти за римлянина, хотя на щеках его уже пробивалась густая щетина. Длинные волосы варвара были стянуты на затылке шнурком, правильное, с чеканными чертами лицо, на котором выделялись прямой нос и яркие голубые глаза, казалось почти суровым. Взгляд варвара был твердым, от всего его облика веяло уверенностью и спокойствием.

Валерия почувствовала, как ее захлестывает ненависть.

— Мы поспим тут пару часов, прежде чем отправимся дальше, — сказал он на латыни.

— Хорошо, — бросила она в ответ, стараясь держаться храбро, хотя поджилки у нее так и тряслись. — Этого времени петрианцам как раз хватит, чтобы догнать нас. А схватив тебя, они сначала выпорют тебя кнутом, а потом вздернут на первом же попавшемся дереве.

Похититель вскинул голову и невозмутимым взглядом окинул дерево, под которым они сидели.

— Пока нет никаких признаков погони, госпожа. Думаю, к тому времени как твои петрианцы соблаговолят продрать глаза, мы уже будем далеко отсюда.

Какая самоуверенность!

— Ты сам накинул петлю себе на шею, похитив супругу командира крепости и дочь сенатора, — пожала плечами Валерия. — Весь Шестой Победоносный станет разыскивать меня! Они сожгут дотла всю Каледонию, прежде чем решат отказаться от поисков.

Склонив голову набок, он, казалось, обдумывал ее слова.

— Тогда, может, мне лучше сразу отрубить твою хорошенькую головку и послать им ее в корзине, дабы избавить их от лишних хлопот?

Савия, закатив глаза, застонала и схватилась за сердце. Валерия осталась невозмутимо спокойной — было в его поведении нечто такое, что мешало ей принять эти угрозы всерьез. Если бы он хотел убить их, она была бы уже мертва.

— Я пользуюсь большим влиянием. — Валерия решилась на еще одну попытку. — Отпусти нас, и я сделаю все, чтобы тебе это сошло с рук. Уговорю мужа не преследовать вас. И ты сможешь спокойно вернуться домой.

Расхохотавшись, он дернул себя за ухо.

— О каком преследовании ты твердишь, не понимаю. Лично я ничего не слышу. — Он придвинулся ближе. — Не будет никакой погони, слышишь ты, гордая дочь Рима? Любая попытка преследовать нас — это твой смертный приговор, а вовсе не мой. Ты стала нашей заложницей. И если римляне все-таки разыщут нас, то ты и твоя рабыня будут первыми, чья кровь обагрит эту землю. Понимаешь? Так что молись, чтобы твой муж вообще забыл о твоем существовании.

Валерия бросила на него презрительный взгляд, тщательно скрывая охвативший ее страх. Она ни на мгновение не верила, что ее не будут искать. Не поверила она и его обещанию убить ее, чуть только появится римский отряд, посланный на ее поиски. Нет, наверняка ему что-то от нее нужно, иначе зачем бы он рискнул явиться за ней снова? И уже поэтому ей обязательно нужно сбежать.

— Ты поняла, что я сказал? — спросил он.

— Ты убил Клодия, моего друга.

— Я убил римлянина, убил в честном бою, которого он сам искал. Ему не следовало этого делать. Но он был глупцом — я понял это в самый первый раз, когда увидел его. Шрам, оставленный одним из моих людей у него на шее, должен был бы послужить ему предостережением. Но глупцы, которые пытаются обмануть меня во второй раз, обычно не успевают об этом пожалеть.

Валерия не нашлась что на это сказать.

— Но мы не можем спать в этой грязи! — возмутилась Савия, вновь обретя голос.

Арден с интересом посмотрел на нее:

— Первый раз слышу разумные слова. И где же ты тогда собираешься спать, рабыня?

— Но ведь вы имеете дело с благородной госпожой! Она должна спать в постели! И под крышей, а не на голой земле!

— Почему? Сейчас, летом, трава мягкая, а какая крыша сравнится с чистым небом над головой? Спите спокойно. Мы вас не потревожим.

— Но как же спать в такой холод?!

— Холод — лучшая защита от насекомых, — усмехнулся он. — И от змей тоже.

— Успокойся, Савия, — пробормотала Валерия. — Завернемся в плащи, прижмемся друг к другу и попытаемся отдохнуть в этой грязи, раз уж такие, как он, ничего лучшего в жизни не видели.

— Что вы собираетесь с нами сделать? — осмелела Савия.

Варвар окинул их задумчивым взглядом. Потом его губы раздвинулись в улыбке, между усов ослепительно блеснули зубы, особенно белые на фоне загорелой кожи. Он вовсе не похож на невежественного, грязного варвара, какими она их себе представляла, мысленно удивилась Валерия, — в нем чувствовались достоинство и какая-то спокойная гордость, и это почему-то особенно раздражало ее. Возможно, этот варвар просто тщеславен? Как ей доводилось слышать, примитивные народы часто страдают этим недостатком.

— Что касается твоей госпожи, я намерен отвезти ее к себе домой и научить скакать верхом, как наши кельтские женщины.

Валерия решила, что ослышалась.

— Если ты хоть пальцем меня тронешь, то сделаешь большую ошибку — сам обесценишь свою добычу.

— Что же до тебя, — он обернулся к Савии, — то я дам тебе свободу.

— Свободу?! — Савия вытаращила глаза.

— Терпеть не могу иметь дело с рабами, что с римлянами, что с кельтами. Рабы — несчастные люди, а я не люблю несчастных. В душе они калеки, ведь они же не могут не видеть, что все остальные свободны, а это калечит душу. Оказавшись среди моих родных холмов, ты станешь свободной, женщина.

Савия придвинулась поближе к Валерии.

— Я не покину свою госпожу.

— Может, и не покинешь. Но это будет твой выбор — не ее.

Даже страх не удержал Савию от вопросов.

— И когда это будет? — не утерпела она.

— Прямо сейчас. — Он встал. — Ты по-прежнему пленница, но ты уже больше не рабыня. Ты — свободная женщина. Теперь вы с твоей госпожой равны. — Отвернувшись, он отошел к своим людям.

— Какая наглость! — проводив его сердитым взглядом, фыркнула Валерия. — Не обращай внимания на его слова.

— Да я и не собиралась. — Однако во взгляде, которым Савия проводила его, промелькнуло нечто вроде сожаления. Поймав себя на этом, она виновато опустила глаза. — Лучше уж быть вашей рабыней, чем свободной и жить среди таких, как он, — наконец выдавила она из себя. — Все это лишь пустые обещания.

— Он просто грубое животное, мерзкий злодей, привыкший убивать из засады мужчин и похищать беззащитных женщин, что бы он там ни говорил о честной схватке, — запальчиво сказала Валерия. — Вот увидишь, скоро подоспеет подмога. Римляне вмиг уничтожат всю эту шайку, а оставшихся в живых вздернут на деревьях. Можно попробовать развязать веревки, пока они спят. А потом незаметно подобраться к лошадям…

— Я не смогу! Эти варвары тут же меня догонят!

— Сможешь! Иначе останешься с ними и станешь пасти у них свиней. А то и что-нибудь похуже. — Валерия украдкой огляделась. — Вон те лошади, кажется, стоят ближе всех и… о-о-о! — Коротко вскрикнув, Валерия уставилась на стоявшую неподалеку лошадь. Глаза у нее расширились. — Не смотри туда!

— Что? — Савия моментально обернулась.

— Не смотри, говорю!

Естественно, рабыня и не подумала послушаться. И тут же пожалела об этом. Четыре отрубленные головы, окоченевшие, оскаленные, перемазанные кровью, с остановившимися глазами, болтались у луки седла ближайшей к ним лошади. Когда лошадь переступала ногами, они с глухим стуком ударялись друг о друга, и это выглядело словно какое-то жуткое предостережение.


К середине дня они снова двинулись в путь, с каждой минутой все больше удаляясь от Вала. Валерия так и не смогла заставить себя уснуть и сейчас изнемогала от усталости. Все ее тело болело и ныло, при каждом толчке напоминая о полученных ею пинках и ушибах. Долгая скачка доконала ее. Похоже, отказавшись от еды, она совершила ошибку. Она уже жалела об этом, но, похоже, никому и в голову не приходило поинтересоваться, не голодна ли она. Ее как будто не существовало. Валерия, не привыкшая оставаться в тени, от возмущения даже забыла о голоде. Ей бы радоваться, а она просто кипела от возмущения.

Теперь, при свете дня, у нее появилась возможность получше рассмотреть ту страну, куда забросила ее судьба. Иной раз они скакали по широким, оставшимся еще от римлян, дорогам — некогда мощенные камнем, после ухода римлян из Каледонии они выглядели совсем заброшенными, и только прямизна выдавала их происхождение. Но чаще их маленький отряд двигался не прямо, а какими-то замысловатыми кругами, словно бы для того, чтобы запутать пленниц и заодно сбить со следа возможную погоню. В основном они пробирались вперед какими-то козьими тропами, то и дело петляли или продирались сквозь чащу, где явно никогда не ступала нога человека. Городов тут не было и в помине — лишь изредка кое-где попадались изгороди. А крестьянские хижины встречались настолько редко, что пасшийся тут и там скот выглядел совсем одичавшим. Все лачуги явно принадлежали кельтам: низенькие, словно припавшие к земле, с соломенными или тростниковыми крышами, только здесь они выглядели еще более бедно и жалко, чем те, которые встречались Валерии к югу от Вала, — окутанные торфяным дымом, они испуганно жались к земле, чуть ли не по самую крышу утопая в грязи. Пронзительно верещали цыплята, оглушительно лаяли собаки, на пороге играли голые, замурзанные ребятишки, и от каждой такой хижины за милю несло смешанными ароматами дыма, пищи, соломы, навоза и кожи. А всего в нескольких ярдах в сторону золотились поля, зеленели луга, поросшие сочной весенней травой, в которой, утопая по самое брюхо, паслись овцы и низкорослые лошадки.

Их похитители больше не останавливались. Возможно, Арден все же опасался погони, хоть и старался делать вид, что это не так. Наконец они оказались в ущелье, окруженном со всех сторон холмами, обрывистые склоны, вздымавшиеся с двух сторон, заслоняли вид и сбивали с толку, ощущение времени куда-то пропало. Отупевшей от усталости Валерии казалось, что они топчутся на месте, и если бы не овцы, то и дело с блеянием разбегавшиеся в разные стороны, она бы, пожалуй, решила, что время остановилось. А они все скакали вперед, но теперь даже закаленные кельты начали уставать. Лошади то и дело спотыкались, а сама Валерия так ослабела от голода и усталости, что молила богов только о том, чтобы не свалиться на землю. В тот момент, когда она почувствовала, что вот-вот упадет, они наконец остановились на ночлег. Она была как в тумане. Дом, Марк — все это осталось где-то далеко, в другой жизни. Даже Адрианов вал после долгих часов изнурительной скачки казался ей чем-то нереальным. Смерть Клодия вспоминалась как кошмар. Валерия поморгала. Местность, где она оказалась, выглядела более гористой и дикой, редкие убогие хижины, попадавшиеся им на пути, сменились грязными лачугами, имевшими совсем жалкий вид, поля пропали, уступив место унылым болотам. Последние остатки цивилизации исчезли окончательно.

Они разбили лагерь на дне заросшего соснами ущелья, возле небольшого ручейка, толстый слой хвои под ногами упруго пружинил, словно бурый ковер. Лошадей привязали, соорудили небольшой костер, и вскоре аромат жареного мяса и овсяной похлебки поплыл над низиной, и живот Валерии тут же свело судорогой голода. Бриса снова принесла им черствый сыр. На этот раз он был принят более благосклонно. Забыв о приличиях, Валерия вцепилась в него с жадностью голодного волчонка. Потом им предложили какой-то напиток, и Валерия, глотнув незнакомую пенистую жидкость, почувствовала во рту острый вкус пива. Оно показалось ей отвратительным, но, умирая от жажды после долгой скачки, она жадно пила темную жидкость. Все мысли о побеге исчезли, осталась одна лишь свинцовая усталость.

Когда с едой было покончено, женщина стащила с плеча длинный лук, наложила стрелу и выразительным кивком велела Валерии с Савией встать и перейти в небольшую, заросшую кустарником низину.

— Вам вовсе не обязательно угрожать нам, — заговорила Валерия, в первый раз за все время перейдя на кельтский. — Я хорошо понимаю ваш язык.

Женщина явно опешила от удивления.

— Как может римлянка понимать язык свободных племен? Ты ведь никогда не была в нашей стране!

— Я выучила его у кельтов, которые живут в крепости.

— Зачем? Ты лазутчица?

— Нет. Просто я хотела лучше понимать ваш народ.

— Ты ведь учила его у рабов, не так ли?

— У своих слуг.

— Ну конечно! Пленники! Презренные псы, смирившиеся с неволей и готовые покорно лизать руку хозяина. Они потеряли право считать себя кельтами! — Бриса бросила взгляд на Савию. — А эта женщина тоже знает наш язык?

— Достаточно, чтобы ответить тебе, — буркнула Савия.

Женщина задумчиво разглядывала их.

— Признаюсь, странно встретить в здешних местах римскую девушку, да еще не такую глупую, как те ослицы, что тянут ее носилки. До тебя я еще не видела ни одной, которую интересовало бы что-нибудь, кроме всяких финтифлюшек.

Скажите, пожалуйста, эта дикарка еще смеет задирать перед ней нос!

— Если вам хочется, можем перейти на латынь, — дернула плечиком Валерия, решив, что пора поставить варварку на место.

Вместо ответа женщина вновь мотнула головой в сторону кустов.

— Можете облегчиться, — буркнула она. — Попробуете бежать — убью на месте.

Женщины ненадолго скрылись в кустах, после чего направились к ручью, решив немного помыться, как это недавно сделал у них на глазах предводитель варваров. Вода оказалась невероятно холодной, но это даже порадовало их — правда, Валерия с ног до головы покрылась гусиной кожей и зубы у нее щелкали, как кастаньеты, зато после купания туман у нее в голове немного рассеялся и она почувствовала, что вновь возвращается к жизни. Если бы только не эта грязь и ломота в разбитом теле! А ведь всего лишь день прошел с тех пор, как она в последний раз принимала ванну. Валерия тяжело вздохнула, вспомнив свои гребни, мази, душистые притирания. Представив себе, как она выглядит — со спутанными, пыльными волосами, в разорванной одежде, — она зашмыгала носом. А ее чудесные драгоценности… похоже, она никогда их больше не увидит! А все ее жажда приключений! Но оплакивала она не отсутствие всяких удобств — больше всего ее ужасала мысль о том, что сейчас она мало чем отличается от грязных и жалких кельтских женщин. Да вот взять хотя бы эту, которая молча сидит подле них… хотя, надо отдать ей должное, она вовсе не выглядела такой уж жалкой. А если уж совсем честно, то ее воинское облачение, блестящее серебряное ожерелье на шее и браслеты на запястьях придавали ей даже какую-то варварскую привлекательность. Валерия жадно разглядывала ее: перевязь и ножны с коротким мечом, доспехи, изящная насечка которых напоминала капли дождя, высокие зашнурованные сапоги, доходившие ей до бедер, сшиты из замши. Плащ, в который куталась девушка, был густо-зеленого цвета, а гибкой звериной грацией она ничуть не уступала Ардену.

— Что ты здесь делаешь? — не выдержала Валерия.

Женщина догадалась, что она имеет в виду.

— Я Бриса, дочь Квинта, я воин племени Аттакотти. Ни одному мужчине еще не удалось завоевать меня в бою, поэтому я отправляюсь в набеги вместе с воинами.

— Но ведь ты женщина!

— Ну так что с того? Я стреляю лучше, чем все они, вместе взятые, а верхом обгоню любого. Они это знают, боятся и уважают меня. Когда был убит мой брат, я взяла его доспехи и меч. Мы, кельтские женщины, не такие глупые и изнеженные, как вы, римлянки. Мы идем куда захотим, делаем что захотим и делим ложе с кем захотим.

— Как звери.

— Как свободные женщины. Женщины, у которых есть право выбора. Когда того требует наша природа, мы открыто делим ложе с самыми сильными и храбрыми из наших мужчин, тогда как вы обманываете своих мужей и грешите втихомолку с самыми худшими. Вы вечно задираете нос, считая себя намного выше нас, а сами повязали себя по рукам и ногам тысячью разных обычаев, страхов и условностей. Римляне — лицемеры! Я с детства хотела увидеть этот ваш хваленый Вал. И что же? Признаться, я разочарована. Ты бы и глазом не успела моргнуть, как я бы перелезла через него.

— И тут же угодила бы в плен.

Бриса насупилась:

— Насколько я помню, римлянам так и не удалось схватить кого-то из нас.

— Не годится женщине ходить в мужском платье. Это неестественно! — яростно настаивала Валерия.

Женщина презрительно рассмеялась:

— Я одета, чтобы ездить верхом и сражаться! По-моему, неестественно одеваться, как ты! Вернее, просто глупо. Может, и эти мужчины, которых ты видишь тут, тоже одеваются неправильно? Или как женщины? Что ты скажешь о них?

Проклятие, она вывернула ее слова наизнанку!

— А как ты научилась стрелять из лука?

— Отец учил меня стрелять, так же как мать учила меня ткать. Могу научить и тебя… если, конечно, будет решено тебя не убивать. — Она произнесла это так буднично, так равнодушно, что у Валерии похолодело сердце. Только сейчас до нее наконец дошло, насколько зыбко ее будущее. — Хотя бы стрелять. Посмотрим, хватит ли у тебя духу кого-нибудь застрелить.

Валерия, слегка заинтригованная, хотя ни за что не призналась бы в этом ни одной живой душе, бросила взгляд на лук Брисы.

— Не знаю, хватит ли у меня сил хотя бы его поднять…

— Если пробовать каждый день, когда-нибудь обязательно получится. — Бриса вскочила на ноги, явно довольная тем, что разговор окончен и можно наконец уйти. — Вот смотри, я тебе покажу. — Она стащила с руки браслет. — Возьми его и пройди двадцать шагов назад — до той сосны, под которой вы сидели связанные.

Валерия заколебалась.

— Иди же. Я тебе ничего не сделаю. Зато твоей рабыне не поздоровится, если ты не сделаешь, как я приказываю. — Бриса кивком указала на Савию.

Валерия, нерешительно взяв у нее браслет, повернулась и пошла назад к дереву.

— Стой! А теперь повернись и беги!

Она послушно сделала, как приказывала Бриса.

— А теперь подними браслет вверх…

Валерия вскинула руку. Она едва успела это сделать, как услышала звон спущенной тетивы. Легкий ветерок коснулся поцелуем кончиков ее пальцев, в которых она держала браслет, и стрела, пройдя сквозь него, воткнулась в ствол сосны. Все произошло так внезапно, что молодая римлянка сначала услышала стук, когда стрела попала в дерево, и только потом сообразила, что произошло.

Взвизгнув, она выронила браслет, словно он обжег ей пальцы.

Бриса молча подошла к ней и подняла с земли браслет.

— Я не причинила тебе никакого вреда. Но я могу попасть стрелой римлянину в глаз, так что не вздумай злить меня — хотя бы до тех пор, пока я не научу тебя делать то же самое. Ну, если, конечно, Арден согласится оставить тебя в живых. — Бриса забросила лук за спину. — Впрочем, сильно подозреваю, что так оно и будет — достаточно посмотреть, какими глазами он смотрит на тебя. Пошли, чувствуешь, как вкусно пахнет? Значит, ужин готов. Если не хочешь постоянно мерзнуть у нас на севере, нужно нарастить немного мяса на костях.


Жарко пылающий огонь и сытная еда сотворили чудо — Валерия почувствовала, что вновь возвращается к жизни. Даже страх ее куда-то исчез, сменившись сытой сонливостью. Варвары, собравшись у костра, пели и хвастались своими победами. Никому и в голову не пришло выставить часовых. Погони тоже не было. Вместо желанной свободы пленницы получили возможность молча слушать, как их похитители, перекрикивая друг друга, похваляются удалью, которую они проявили во время засады. В глазах этих неотесанных людей мало было просто совершить подвиг — куда интереснее было потом хвастаться этим направо и налево. В этом смысле варвары были просто как дети.

— Наши пленницы понимают наш язык, братья, — подойдя к костру, предупредила своих соплеменников Бриса. — Давайте-ка напомним им о том, что им довелось увидеть.

Словно желая подать пример, Бриса громогласно объявила, что стрела, которую она выпустила в шею предателю-кельту, прошла сквозь нее как «нож сквозь масло». Лука вслед за ней принялся хвастливо рассказывать о том, как бросил римскому трибуну в ноги сук, который он выломал в кустах. Остальные варвары, вспомнив, как споткнулся несчастный Клодий, довольно захохотали. Другой кельт, по имени Хул, клялся, что выпустил в римлян сразу две стрелы, причем успел спустить с тетивы вторую, когда первая еще не успела поразить цель. Долговязый юнец, которого звали Герн, похвастался, что успел выкрасть всех римских лошадей еще до того, как их хозяева были мертвы.

Только их вождь Арден сидел молча, не делая ни малейшей попытки рассказать своим людям, как убил беднягу Клодия, прикончил его, в последний момент сделав отчаянный выпад. Вместо этого он сквозь пламя костра разглядывал сидевшую напротив него Валерию, и на лице у него было задумчивое выражение, словно он никак не мог решить, что же с ней делать. Когда воины, наконец насытившись, улеглись возле костра, закутавшись в плащи и положив возле себя обнаженные мечи, он подошел к ней и сел рядом. Валерия, почувствовав его присутствие, вздрогнула и разом оцепенела.

— Я заметил, что Бриса показывала тебе, как ловко она управляется с луком, — мягко сказал он. — Не бойся. Мы воины, а не воры. Ты военный трофей, значит, тебе ничто не угрожает.

— Но ведь никакой войны нет.

— Она началась в тот момент, когда твой муж приказал сжечь нашу священную рощу. Она связывала наши племена, как это было не под силу ни одному друиду.

— Но ведь он не сделал бы этого, если бы вы сами не напали на меня еще раньше! Помнишь ту засаду в лесу?

— Друиды не имеют к этому никакого отношения.

— Но наш лазутчик рассказал Марку совсем другое.

— Марку? Или Гальбе?

— Меня хотели сжечь в клетке из ивовых прутьев.

По лицу Ардена скользнула улыбка.

— Ты и понятия не имеешь о том, что происходит. Но в полку петрианцев есть люди, которым известна правда.

— И кто эти люди?

Он не ответил.

Валерия с острым любопытством разглядывала его. Да, действительно, от руки этого человека погиб Клодий, но его внешность, жесты, речь и особенно манеры доказывали, что он не простой варвар. Во взгляде его порой сквозила задумчивость, вел он себя достаточно вежливо, даже в его внешности было что-то от римлянина.

— Странно… ты не носишь ни усов, ни бороды, как это принято у кельтов, — пробормотала она. — По-латыни ты говоришь настолько хорошо, словно это твой родной язык. И на мечах сражаешься как настоящий гладиатор. Кто ты?

— Я один из них.

— Нет. Ты на голову выше их.

— Кажется, ты уверена в своей правоте.

— Конечно. Ты уверен, что это незаметно, но разница между вами просто бросается в глаза.

По губам Ардена скользнула улыбка.

— Итак, гордая римская аристократка судит о людях с такой же уверенностью, с какой бриттский охотничий пес выслеживает в норе барсука!

— Вот опять! Похоже, для обычного кельта ты знаешь что-то уж слишком много о римских аристократках!

Арден рассмеялся:

— Ты моя пленница. Это я должен задавать тебе вопросы.

— Но ты, похоже, и так все обо мне знаешь. А я… я в твоей власти. И могу лишь гадать о судьбе, которая меня ждет. Для чего ты схватил меня? И что ты намерен со мной сделать?

Он немного подумал, прежде чем ответить, вглядываясь в ее лицо при свете догорающего костра. Таким взглядом охотник смотрит на добычу, о которой он страстно мечтал много лет.

— Я каледонец из племени Аттакотти, — сказал он наконец. — Корни моей семьи уходят на север и теряются в глубине веков. Но… Да, ты права — мне известно о Риме немало. — Высоко подняв руку, он продемонстрировал Валерии татуировку. — В свое время я служил в вашей армии.

— Так ты дезертир!

— Нет! Я свободный человек! И я вернулся к своему народу, чтобы помочь ему тоже стать свободным! А в вашу армию я завербовался только ради того, чтобы увидеть ее своими глазами и научиться сражаться с вами и побеждать. Я люблю свою родину, госпожа, и я жизнь готов отдать, чтобы избавить ее от ярма Рима.

Яростная убежденность, сквозившая в его словах, была убежденностью фанатика.

— Похоже, я ошиблась, — пробормотала Валерия. — Ты ничего не знаешь о Риме… совсем ничего.

— Нет, это ты, выросшая в роскоши, ты, которую холили и лелеяли с первых дней, ничего об этом не знаешь! Много ли тебе известно о тех, кто голодал, кто работал не покладая рук, чтобы ты и тебе подобные могли есть досыта?

— Мне известно об этом больше, чем ты думаешь! Мой отец — сенатор, но он всегда заботился о бедных.

— Твой отец? Отец, пославший свою единственную дочь на край света ради того, чтобы набить деньгами свою казну? И вот чего он добился! Ты — пленница! Ты трясешься от страха и холода, сидя рядом с дезертиром, убийцей и предателем вроде меня, пока твой отец произносит речи в сенате и берет взятки за тысячи миль отсюда.

— Это не так!

— Вот она — мораль вашей прогнившей империи!

— Мы несем мир в эти земли!

— Оставляя после себя пустыню.

— Что-то непохоже, чтобы ты так страшился мести моего супруга!

— Чего мне бояться, пока ты жива? А твоя безопасность в твоих же собственных руках. Наша могила станет и твоей могилой.

Валерия зябко закуталась в свой плащ, чувствуя, как холод пробирает ее до костей. До этого дня ей еще не доводилось ночевать под открытым небом. Теплые пальцы огня ласкали ее спереди, а ледяные зубы промозглой британской ночи свирепо покусывали спину. Ужасающая пустота вокруг казалась безбрежным океаном, готовым поглотить ее в любую минуту.

— Думаю, это еще не все, — с внезапной уверенностью проговорила она. — Наверняка есть и другие причины, почему ты так ненавидишь Рим. Именно поэтому ты и стремился сделать меня своей пленницей.

Он резко встал.

— Пора спать.

— Но ведь ты так до сих пор и не сказал мне своего имени.

— Меня зовут Арден. Тебе это известно.

— Да, но ведь это же не единственное твое имя, верно? К какому клану ты принадлежишь? Чье имя ты носишь?

Его ответ прозвучал так тихо, что она с трудом расслышала.

— Меня еще называют Арден Каратак. Каратак, борец за свободу. — Он бросил на нее быстрый взгляд и бесшумно растворился в темноте.

Валерия проводила его растерянным взглядом. Каратак! Соглядатай Гальбы!

Глава 25

Донжон крепости Эбуракум, где стоял римский легион, был высечен в основании скалы пленниками-бриттами. Случилось это почти три века назад. Стоило только распахнуть пошире окованную железом дверь тюрьмы, сделанную из массивного дерева, как удушливый смрад, в котором смешались кровь и слезы несчастных, копившиеся тут веками, ударял вам в лицо, едва не сбивая с ног. Каменные ступени с выбоинами посредине, оставленные сотнями и тысячами ног в тяжелых, подбитых гвоздями башмаках, вели вниз, где притаился сумрак, который бессилен был разогнать свет немногочисленных факелов. Даже я, несчетное количество раз допрашивавший пленников в самых ужасных тюрьмах империи и успевший повидать такое, что и во сне не приснится, и то заколебался. Римский центурион, сопровождавший меня, нетерпеливо оглянулся через плечо. Я молча последовал за ним; эхо моих собственных шагов, отразившись от Стен, возвращалось ко мне, и я невольно задумался, каково это — когда тебя волоком тащат вниз по этой каменной лестнице и ты слышишь, как где-то далеко наверху захлопывается тяжелая дверь, разом отделив тебя от всего, что было твоей жизнью, и ты знаешь, что больше, возможно, никогда уже не увидишь солнца.

До сих пор всех, кого я допрашивал, приводили ко мне. Но для того, чтобы допросить кельтского жреца Кэлина, мне самому придется спуститься в этот каменный мешок. Солдаты боялись его и наотрез отказались вывести его наверх. Кэлин был друидом, по слухам, владевшим древней магией, временами ему являлись пророческие видения, поэтому было решено держать его глубоко под землей, где его волшебство наверняка не имело никакой силы. Уверен, что многие в гарнизоне рады были бы видеть его мертвым, но я приказал, чтобы ему не причиняли никакого вреда. Мне он нужен был живым. «Ох уж эти друиды, эти живые свидетельства прошлого — кто они на самом деле? — гадал я. — Жертвы? Или подстрекатели? И самое главное — вернутся ли варвары?»

Последняя ступенька лестницы терялась в темноте — сразу за ней открывался вход в темный коридор, сильно смахивающий на римские катакомбы. Воздух внутри его оказался тяжелым и спертым, там стояла ужасающая вонь горелого масла. Неясный проблеск света в самом конце этого туннеля, пробивавшийся внутрь сквозь вентиляционное отверстие, выхватывал из темноты узкие ниши в стенах, забранные железными прутьями. Это были темницы, в которых обитали здешние узники, те несчастные, которые, если им не выпадет счастье быть казненными, обречены заживо сгнить в этой могиле. Стражники были убеждены, что и к смраду, и к темнице можно, мол, привыкнуть, однако я им не верил. Караульная служба в таком донжоне всегда расценивалась как суровое наказание. Безысходное горе, которым тут пропиталось все, включая воздух и стены, ломало любого человека.

— Сюда, инспектор.

Я невольно задумался, гадая, в чем же провинился этот солдат, что ему велели стать моим проводником.

Мы молча пробирались по темному проходу мимо клеток, в которых сидели дезертиры, предатели, убийцы и сумасшедшие, насильники и мятежники, словом, все, кому, по мнению властей, не место в этом мире. В самом его конце был заперт Кэлин. Темно-коричневая рубаха стояла колом вокруг его тела, словно кожура старого высохшего ореха. Дух друида был сломлен, это стало мне ясно с первого взгляда. Я уж было подумал даже, не безумен ли он. Оказалось, нет. Он даже не сразу заметил наше присутствие. Потом, вздрогнув, заковылял к решетке, настороженно поглядывая на нас снизу вверх, точно побитая собака. Цепи у него на ногах откликнулись глухим звоном.

— Открой дверь, — приказал я.

— Безопаснее разговаривать с ним через решетку, — возразил центурион.

— Только толку от такого разговора будет чуть. Тогда запри меня с ним вместе, а потом оставь нас одних.

Решетка лязгнула у меня за спиной. Проскрежетал замок, и я услышал, как топот сапог удаляется в другую сторону, потихоньку замирая вдали. Я закашлялся — от смрада, наполнявшего эту тесную клетку, меня замутило. Зловоние исходило и от самого друида. Неудивительно, с горечью подумал я: если с людьми обращаться как с дикими зверями, то они и превращаются в зверей. Кэлин выбрался из своего угла и постарался выпрямиться во весь рост. Его пошатывало, руки, скованные кандалами, заметно дрожали. Глаза друида глубоко запали, губы потрескались, волосы на голове свалялись грязными колтунами. Мужество, с которым он некогда благословлял армии варваров, давно покинуло его, это было заметно сразу. Опасен? Нет, передо мной стоял конченый человек.

— Все? — едва шевеля губами, прошелестел он.

Он решил, что я пришел, чтобы забрать его на смерть.

— Нет, — покачал я головой, жалея, что придется его разочаровать. — Я инспектор Драко. Я приехал, чтобы расследовать недавнее нападение на Вал. Мне нужно понять, что же тогда произошло.

Он посмотрел на меня — в глазах его стояла тоска.

— Понять? Что тут понимать? Вот где я сейчас. Для меня все кончено.

— Для тебя — несомненно. Но император желает, чтобы везде царили мир и спокойствие. Он хочет понять твой народ.

— Мой народ? — удивился он.

— Кельтов. Вас, друидов. Местные племена. Я имею в виду тех, кто до сих пор предпочитает жить как варвары. Мы не стремимся ни сражаться с вами, ни подчинить вас себе. Именно для этого император Адриан и велел выстроить свой Вал. Чтобы установить границу между нашими землями. А теперь ответь мне — почему вы продолжаете нападать на нас?

Друид подслеповато заморгал. Мне пришло в голову, что разум у него начал мутиться — должно быть, в этом кошмаре, в котором он оказался, события прошлого понемногу заволакивало пеленой. И вдруг у него вырвалось:

— Вы сами напали на нас.

— Ты имеешь в виду тот случай, когда римляне сожгли вашу дубовую рощу?

Его передернуло.

— Да, тот «случай», когда ваши люди убили верховную жрицу Мебду и спалили нашу священную дубовую рощу!

— Но ведь друиды разжигали мятеж среди ваших племен.

— Это ложь! Нам нет дела до политики! Мы просто поклоняемся земле и воде, деревьям и небу.

А вот это уж точно ложь, промелькнуло у меня в голове. Друиды обладают властью куда большей, чем вожди племени, и ревностно оберегают ее, не гнушаясь ничем, чтобы завоевать доверие своих последователей. Сила духа, магия и причудливые капризы судьбы — вот что правит в мире, где живут кельты. Их колдуны и колдуньи для них что-то вроде богов.

— Но, как мне сказали, именно ты подзуживал своих людей устроить засаду в ущелье друидов. Разве не так? Это была ловушка, устроенная Каратаком с целью либо расправиться с полком петрианцев, либо спровоцировать на мятеж местные племена. А потом ты сделал все, чтобы кельты напали на Вал.

— Ты спрашивал — почему? Мой ответ — вы сами первыми напали на нас, а не наоборот.

— Не забудь о том случае, когда невеста одного из римских командиров, Марка Флавия, едва не была похищена, когда направлялась в крепость на свою свадьбу, — напомнил я.

— Мне ничего не известно об этом.

— Однако потом ты видел ее — в горной крепости Ардена Каратака. Это случилось уже после того, как вторая попытка похитить ее удалась.

— И что? — сразу же насторожился он.

— Меня интересует эта женщина. Я пытаюсь понять ее роль в том, что произошло. Что-то подсказывает мне, что если бы твои сородичи так не старались похитить ее, возможно, ничего бы и не случилось.

По губам друида скользнула тонкая усмешка.

— Ты думаешь, одна-единственная женщина может натворить столько бед?

Да, я так считал — и неудивительно, достаточно только вспомнить Трою! Но ирония в его голосе заставила меня насторожиться.

— Мне нужно знать, что с ней случилось.

Кэлин, смахивавший на огромную коричнево-бурую бабочку, пришпиленную к стене, покачал головой:

— Если ты ищешь причины событий, обращайся к богам, инспектор. Вспомни, что вы, римляне, творите со священными местами. Таранис, Дагда, Морриган… сколько их? Их голоса до сих пор слышны в грохоте летнего грома и свисте зимнего ветра! Вы, римляне, словно чума, насланная на нашу несчастную землю! Эти ваши переполненные города, ваши высокомерные строители… Но старые боги проснутся. И тогда они отомстят!

Смелые слова — особенно для человека, заживо гниющего в этой темнице, подумал я про себя.

— Нет, Кэлин. Это ваши боги давно уже мертвы. Иной раз мне кажется, что та же судьба постигла и наших римских богов — всех их вытеснил этот распятый иудейский узурпатор. Может, все боги мертвы и люди остались одни в целом мире. Как бы там ни было, в одном я уверен — Рим будет жить, потому что Рим бессмертен.

Он яростно затряс головой:

— Я вижу, как это приближается! Я вижу… ваш конец уже близок!

Не скрою, его слепая уверенность испугала меня — мороз пополз у меня по спине. Похоже, он верил в это — наперекор всему. Все-таки военные правы: никакое слияние наших народов невозможно. Только полное уничтожение варваров может спасти цивилизованный мир.

— Но тем не менее ты оказался здесь. А победа осталась за Римом.

Он скривился:

— Так убей меня. И покончим с этим.

Итак, он сам дает мне шанс повернуть дело так, чтобы он считал меня своим спасителем.

— Нет. Я приказал, чтобы тебя оставили в живых. Я действительно хочу понять этих твоих богов. И ту римскую женщину, которую вы захватили в плен. Ее звали Валерия. До сих пор не представляю, зачем она вам понадобилась.

— А ты подаришь мне жизнь, если я расскажу тебе об этом?

— Сделаю все, что смогу.

— Жизнь в такой дыре — это не жизнь.

— Мы опасаемся твоей магии, колдун.

— Мои соплеменники не строят донжонов. По нашим законам каждый имеет право дышать свежим воздухом. Если кто-то нарушит закон, его клан обязан заплатить тому клану, который считает себя обиженным. Если преступник ведет себя дерзко, клан может изгнать его. Если он осмелится вернуться, он будет принесен в жертву. Но сажать людей в клетку? Это жестоко.

— Ты теперь уже не среди своих соплеменников.

— Я хочу вернуться к ним.

Я немного помолчал.

— Я поговорю с герцогом. Может, он сможет что-то сделать для тебя. — Естественно, я заранее знал, каков будет ответ, но мне позарез нужна была помощь Кэлина.

— Ты сделаешь больше. — Внезапно в улыбке на его губах мне почудилась уверенность. — Ты ошибаешься, инспектор Драко. Мои боги не умерли. Прошлой ночью полная луна заглянула в эту щель и напоила меня своим молоком. И вот на следующий день явился ты. Это знак… свидетельство того, что я говорю правду. Боги говорят со мной твоим языком. Ты — посланец судьбы.

Это уж полное безумие! Теперь я больше не сомневался, что разум его помутился.

— Но я не стану говорить с герцогом о тебе, если ты откажешься мне помочь, — продолжал я гнуть свое. — Ты должен рассказать мне, зачем похитили ту женщину.

— Ты ведь тоже сражен ею, не так ли? Как Каратак.

— А кто он такой?

— Кельт, ставший римским солдатом, потом вернувшийся к своему народу с печалью в сердце и желанием отомстить. Дочка сенатора может свести с ума кого угодно. Она стала заложницей — орудием, с помощью которого можно было держать в узде ее мужа, а заодно и ваших петрианцев. Она купила нам время — а за это время наши люди обрели мужество.

— Стало быть, ее похищение — всего лишь стратегическая уловка, — подвел я итог. — Вот, значит, почему Каратак рискнул попытаться второй раз похитить ее. И все же откуда ему стало известно, что она будет у священного источника?

— Гальба дал слово, что она поедет туда.

Вот оно — то, чего я добивался!

— Выходит, Гальба — предатель?

— Разве? Выдать Валерию Каледонии значило бы сохранить мир в стране. Ведь пока она оставалась в руках похитителя, ее муж был связан по рукам и ногам. А мир и спокойствие — это именно то, чего, по твоим словам, добивается Рим. Разве не так?

— Выходит, Гальба воспользовался ею, чтобы воцарился мир?

— Гальба понимает жизнь возле Вала так, как никто другой. В том числе и нынешний командир гарнизона.

— А Каратак был его шпионом?

— Каратак не был ничьим шпионом. Глупо думать, что он стал игрушкой в руках Гальбы. Это он предложил еще раз попытаться похитить ее, а вовсе не Гальба.

— Но ты говорил, что Каратак жаждал мести, а вовсе не мира.

— Я лишь сказал, что намерения Ардена были столь же ясны и прозрачны, сколь темны и коварны те, что лелеял Гальба. Все, о чем он думал, можно было прочесть у него на лице.

— И что же? Чего он добивался?

— Не того, чем могла бы помочь нам эта женщина. Естественно, ему нужна была она сама.

Почему это так удивило меня?

— Разве ты не понял, что произошло? — спросил Кэлин. — Еще во время первой попытки, тогда, в лесу, она сбежала от него. И это заставило его окончательно потерять голову. Это похищение не имело ничего общего ни с политикой, ни с местью. Он просто не знал ни сна, ни покоя. И понимал, что так будет до тех пор, пока она не окажется у него в руках.

Глава 26

Пока похитители поднимались вверх по заросшему травой склону холма к деревянной крепости, венчавшей его вершину, взгляд Валерии в отчаянии шарил повсюду в поисках хоть какой-то лазейки, ведущей к спасению. Наверняка патрули римской кавалерии уже подняты по тревоге и рыщут повсюду в поисках ее! Но она думала не только о себе — Валерия не могла забыть, что в ее руках оказалась ценнейшая информация. Теперь она точно знала, что соглядатай Гальбы был, в сущности, обычным мятежником, ведь он уже раз пытался похитить ее. Она не слишком хорошо понимала, что это значит, но Марк должен был знать, что шпион, рассказавший римлянам о святилище друидов в дубовой роще, хранил верность племенам варваров. Или она права, или Арден просто двуличный негодяй, слуга двух господ, который вел какую-то свою непонятную игру. Но зачем ему это? Может, Арден мечтал развязать новую кровопролитную войну? Что ж, похитив дочь сенатора, он сделал к этому первый шаг.

Она бросила взгляд на высокого, надменного мужчину, ехавшего впереди нее, — распущенные волосы гривой разметались у него по плечам, меч наискось пересекал широкую спину, руки, которыми он уверенно натягивал поводья своего жеребца, загорелые, покрытые шрамами, бугрились мускулами, а на шее, заметила она в тот момент, когда он обернулся, блестело золотое ожерелье — знак отличия. Теперь, оказавшись среди своих, он держался спокойнее и намного беспечнее, чем раньше. Что ж, хорошо, решила она, это ей на руку.

Крепость, куда они направлялись, венчала вершину холма, словно тонзура, — наверху его ровными кольцами опоясывали сначала глубокий ров, потом земляной вал и, наконец, низкая бревенчатая стена. За этой тройной линией обороны возвышалось большое деревянное строение, к которому по бокам лепилась дюжина хижин с обычными для кельтов конусообразными соломенными крышами, с сараями и загонами для птицы, скота и лошадей. По обе стороны ворот грозно вздымались две сторожевые башни-близнецы, на самом верху каждой видна была небольшая площадка, где несли караул дозорные. Маленький отряд заметили, как только они ступили на тропинку, петлями поднимавшуюся к вершине холма, и хриплый рев рога сразу с двух сторон приветствовал их появление. На стену высыпала толпа варваров. Увидев, кто возвращается, они подняли дикий гвалт, оглушительно вопя и размахивая руками.

С вершины холма открывался великолепный вид на местность, по которой они только что ехали, и Валерия через плечо бросила украдкой взгляд на юг, туда, где серой цепью на горизонте тянулись горы. Все вокруг выглядело каким-то пугающе пустынным и диким — иначе говоря, в ее глазах это было место, где могли обитать только дикие звери да варвары. Зажмурившись, Валерия вздрогнула. Ей вдруг показалось, что вдалеке что-то блеснуло, и безумная надежда вспыхнула в ее груди. Что, если это доспехи солдат, спешащих на ее поиски? Вскоре она убедилась, что это просто солнечные блики на поверхности небольшого озерца. До боли напрягая глаза, она почти убедила себя, что может различить на горизонте Адрианов вал. Но оказалось, что это просто облако. Ей бросилось в глаза, что у подножия холма разбросаны хижины, за которыми тянутся вспаханные поля, а кое-где виднеются загоны для лошадей. Может, ей удастся незаметно украсть одну? Или ее станут держать под замком, дожидаясь появления ее мужа?

Римлянка оглянулась через плечо, где, окруженная кучкой варваров, покорно тряслась бедная Савия. Может, у ее служанки появится какой-то план, потому что сама она уже исчерпала запас идей, мрачно подумала Валерия. Но рабыня, погрузившись в какое-то тоскливое отупение, не заметила взгляда своей госпожи. Если свобода, которую обещал ей Арден, и обрадовала ее, по ней этого было не видно. От усталости она перестала даже жаловаться.

Валерия еще никогда в жизни не испытывала такого чувства безнадежности.

Зато в отличие от нее Арден Каратак явно блаженствовал — вскинув вверх сжатую в кулак руку, он с сияющим видом внимал приветственным крикам мужчин и восторженному аханью женщин — точь-в-точь римский полководец, возвращающийся домой с победой. Приветствия слышны были за много ярдов.

— Ух ты! Никак привез нам римскую кошечку, парень!

— На этот раз ей не удалось воткнуть булавку в твою лошадь, да, дуралей?

— Послушай, а она трахается так же умело, как сражается?

— А сколько золота нам отвалят за эту красотку?

Стоило им только въехать в узкий проход между двумя башнями, как на них ливнем обрушился новый град вопросов:

— Где же твой муж, красавица? Неужто бедняга потерял тебя?

— Рим, должно быть, можно брать голыми руками, раз он позволил умыкнуть такую красотку!

— Так им и надо, этим римлянам! Это им за нашу священную рощу! Наглая сука!

При виде внутреннего дворика Валерия ужаснулась — грязь, солома, нечистоты, смешавшись в омерзительного вида бурую, зловонную массу, утрамбованную сотнями ног, превратились в небольшую площадку, по которой бродили собаки, мочились лошади, а замурзанные ребятишки с криками и воплями играли в какую-то игру, путаясь под ногами у взрослых. Со стороны дома тянуло запахом стряпни, а над кучей отбросов с жужжанием вились мухи. Не успел их отряд въехать во двор, как откуда-то с восточной стороны земляного вала на них обрушилась орава оборванцев и с восторгом кинулась обнимать их похитителей. Валерия с Савией застыли, не в силах прийти в себя, — грязь вокруг была такая, что при мысли о том, чтобы спешиться, их замутило, а море светлых и огненно-рыжих голов, затопивших весь двор, пугало обеих женщин до дрожи в коленках. На мгновение им даже показалось, что это бурая волна нечистот вспучилась, готовая поглотить их с головой. Только потом, немного придя в себя, Валерия сообразила, что ее просто ввела в заблуждение одежда этих людей — и мужчины, и женщины носили почти одинаковые мешковатые одеяния буровато-коричневого цвета. Приглядевшись, она, однако заметила, что ткань, из которой они были сшиты, в основном клетчатая или же полосатая. Встречались и украшения, но все они как на подбор были ужасающе громоздкими и аляповатыми. Впрочем, все у них было немного «слишком» — безделушки массивные, оружие невероятных размеров, а спускавшиеся на плечи волосы, все в тугих, блестящих завитках, смахивали на львиную гриву. Эти люди явно понятия не имели о приличных манерах, что уж говорить о свойственной римлянам сдержанности — у этих все было на виду. И женщины ни в чем не уступали мужчинам — такие же шумные, грубые и несдержанные на язык, они не обращали ни малейшего внимания на вертевшихся под ногами ребятишек, оравших так, словно их резали. Большинство составляла молодежь, но ведь все эти юнцы давно уже вышли из младенческого возраста. «Так почему им никто не объяснит, как следует вести себя? — недоумевала Валерия. — Почему никому не приходит в голову заставить их употребить переполняющую их энергию на что-то полезное… да вот хотя бы на то, чтобы убрать во дворе?» Тут было грязнее, чем в свинарнике, однако, казалось, никто из кельтов просто не замечает грязи, в которой они утопали по щиколотку. Мужчины в знак приветствия оглушительно хлопали Каратака по спине, женщины обнимали и целовали его, все, похоже, были вне себя от радости, что ему удалось захватить в плен римскую аристократку. Она — военный трофей, с горечью подумала Валерия.

Только одна из женщин, казалось, не разделяла всеобщего ликования. Обежав встревоженным взглядом лица вернувшихся, она немного растерялась, а затем с воем кинулась к телу погибшего кельта — того самого, которого Клодий успел убить дротиком. Вцепившись в поводья лошади, на которой лежало тело убитого, несчастная разразилась пронзительными воплями и стенаниями.

Арден бросил в ее сторону сочувственный взгляд, но даже не двинулся, чтобы как-то успокоить рыдавшую женщину. Смерть — удел каждого воина, и все это знали.

Вместо этого он вскинул в воздух руку, призывая всех к тишине.

— Я привез вам гостей!

Оглушительный ликующий вопль, похожий на вой, перемежаемый проклятиями в адрес римлян, прервал его на полуслове.

— Слышь, Арден! Возьми эту толстуху, обдери ее до костей и приладь мясо к молоденькой — наверное, тогда ты получишь хоть одну пленницу, за которую можно будет подержаться! — загоготал кто-то в толпе.

— Никак эта недотрога обожает скакать верхом!

— Отдай толстуху мне — я поселю ее в амбаре со скотиной! У нее задница, как у моей кобылы, вымя, как у коровы, и надутый вид — точь-в-точь как у нашей свиньи!

Валерия застыла; надменно расправив плечи, она изо всех сил старалась держаться невозмутимо, как положено женщине ее круга. «Ты — дочь Рима!» Но страх уже запустил ледяные когти ей в душу — больше всего она боялась, что их изнасилуют.

Каратак снова потребовал тишины.

— И поскольку эти женщины — наши гостьи, гостьи клана Каратак, племени Аттакотти, живущего на земле Каледонии, я требую, чтобы к ним относились с подобающим почтением, как вы относитесь к вашим матерям или сестрам. Эти пленницы — мой военный трофей. А трофей имеет огромную ценность, если с ним обращаться бережно. И утратит ее, коли кто-то по глупости забудет об этом. И вот теперь при всех я даю им слово, что здесь они в безопасности. И что тот, кто посмеет обидеть их, будет иметь дело со мной. — Он обвел выразительным взглядом разом притихшую толпу, словно бросая своим соплеменникам вызов. Однако все молчали.

— И со мной тоже, — добавил вдруг чей-то грубый голос. Услышав его, Валерия едва не рухнула навзничь. Кассий! Бывший гладиатор и ее телохранитель, пропавший во время первой засады! — Мне уже и раньше случалось защищать ее, и я готов делать это и дальше, — продолжал он, с вызовом глядя на своих новых сородичей. — Я бежал, чтобы стать свободным, а вовсе не потому, что девушка чем-то меня обидела. — Раздвинув толпу могучим плечом, он принялся проталкиваться к Валерии. Опасливо поглядывая на гиганта, чуть ли не на голову возвышавшегося над этой оравой, варвары и пикнуть не посмели, молча давая ему дорогу. На бедре у него висел огромный кельтский меч. Кивнув, Арден продолжал:

— Толстухе — ее зовут Савия — я дал свободу. Но она станет работать в большом доме, как когда-то работала на Рим. Ну а потом сама сделает свой выбор. А худышка — ее имя Валерия — расскажет нам много интересного и о своем муже, и о его людях. И не смейте оскорблять ее, потому что у себя на родине, в Риме, она была весьма знатной дамой.

Последние его слова вызвали в толпе улюлюканье и смешки.

— Эй вы, послушайте! — крикнул Арден. — Вы не поняли — мы можем многому у нее научиться.

— Ну да, научиться! Интересно, чему? Как брать взятки, драть с людей три шкуры да еще задирать нос?! — возмутился кто-то.

— А может, предательству? Или жестокосердию? — присоединился к нему другой.

— Валерия тоже сможет поучиться у нас кое-чему. Например, как чудесно жить среди свободных и гордых Аттакотти! — При этих словах толпа восторженно взревела. Арден бросил взгляд на пленницу, и Валерия заметила в нем смешливый огонек, как будто он знал, что творится в ее душе, и догадывался о терзающих ее страхах. Странные чувства захлестнули Валерию — раздражение, оттого что этот наглец возомнил, что умеет читать в ее душе, и невольное облегчение. Она вдруг поймала себя на том, что испытывает к этому человеку даже что-то вроде благодарности, и тут же разозлилась на себя за малодушие. Он ведь не только враг ее мужа — он к тому же убил самого ее близкого друга! — Эта женщина будет жить среди нас и станет одной из нас.

— Ты забыл сказать, с кем она станет делить постель, Арден Каратак, — ехидно поинтересовалась одна из женщин.

Он разом посерьезнел.

— Постель себе она вольна выбрать сама, и мужчину тоже, как и любая из наших женщин. Она поселится в большом доме в качестве гостьи. А ее служанка составит ей компанию, если захочет.

Головы всех повернулись к Савии.

— Я не оставлю свою госпожу, что бы вы мне там ни наобещали, — храбро объявила та, хотя голос у нее предательски дрожал. — Я такая же римлянка, как и она, и считаю себя по-прежнему в услужении у своей госпожи. — С этими словами Савия грузно спрыгнула со своей лошади. Ноги у нее тут же подогнулись, но она удержалась, схватившись за повод. Потом, спотыкаясь на каждом шагу, старая рабыня заковыляла к Валерии, чтобы помочь ей спешиться.

Стоя в грязи, женщины робко жались друг к другу, а со всех сторон их обступала толпа высоченных, громкоголосых чужеземцев: могучих, мускулистых мужчин, хорошеньких и уродливых женщин, любопытные ребятишки тыкали в них пальцами, а собаки, нетерпеливо скуля и отпихивая друг друга, проталкивались вперед, чтобы хорошенько их обнюхать.

— Ни за что не останусь одна с этими дикарями, — плаксиво прошептала Савия.

— Но они ведь дали тебе свободу!

— Нужна она мне! Самой заботиться о себе… Боже упаси!


Приземистый, почти квадратный, большой дом возвышался на вершине холма наподобие римского форума или дворца. Оказавшись почти сорок футов в вышину и двести — в длину, здание представляло собой куда более внушительное сооружение, чем ожидала Валерия, бывшая весьма невысокого мнения о кельтах. Поддерживающие крышу колонны при ближайшем рассмотрении оказались стволами вековых сосен, оструганных и покрытых причудливой резьбой в виде птиц, вьющих гнезда в виноградной лозе, которая кольцами оплетала каждую колонну, поднимаясь до самого верха. Верх колонны заканчивался скульптурным изображением — раскрашенные яркими красками головы драконов, единорогов и каких-то кельтских богов опоясывали здание бесконечной чередой. Высокие двери были украшены изображениями лупы и звезд. А посеревшие от солнца и непогоды стены здания снизу доверху были покрыты черно-белыми фигурками лошадей, отчего издалека казалось, что оно украшено татуировкой. Чем-то оно напомнило Валерии ее собственный сундук для приданого, который она привезла сюда из Рима, — с такими же причудливыми, затейливыми узорами, только куда больше его. «Каким образом этим грубым, невежественным людям удалось выстроить такое красивое здание? — гадала она. — А как они доставили сюда все эти деревья?»

Оказавшись внутри, она на мгновение застыла, словно пригвожденная к месту. Огромные окна, уходившие вверх под самую крышу, впускали внутрь достаточно света и воздуха, тем более что стекол не было и в помине, зато были массивные деревянные ставни, которые в случае непогоды можно было легко закрыть. Из-за стоявшего внутри дыма у нее защипало глаза, но она тут же забыла об этом, изумленно разглядывая боковые проходы и балки, украшенные яркими флагами, красочными драпировками, разноцветными щитами и скрещенными копьями. На всех до единого столбах красовались головы неведомых ей зверей. Под ногами лежали грубые циновки, призванные помочь входившим соскрести с подошв грязь со двора. Длинные дубовые столы насквозь пропитались запахами дыма и пролитого пива.

Именно тут члены клана, к которому принадлежал и Арден Каратак, собирались каждый вечер. Тут они пили, ели, горланили свои песни и неудержимо хвастались. Тут рассказывали легенды и предания, толковали предсказания друидов, и так день за днем, поколение за поколением. Тут обменивались важными сведениями и нелепыми сплетнями, врали и бросали друг другу вызов на смертельный бой, тут ссорились и мирились, тут влюблялись и зачинали детей, играли в разные игры и наполняли чаши, тут под столами из-за костей свирепо грызлись тощие псы, пока кошки мирно лакали в углу свое молоко.

Вдоль общего коридора чередой тянулись двери обшитых деревом спален. В одну из таких спален Бриса, по-прежнему не выпускавшая из рук лук, и бывший гладиатор Кассий отвели Валерию с Савией.

— Поскольку у вас нет мужчин и семьи тоже нет, вы будете спать здесь, — объяснила Бриса.

Валерия огляделась — два деревянных топчана с тюфяками, набитыми шерстью, и меховые одеяла, медная лохань для мытья, выскобленный до блеска деревянный пол. На стене — красочная драпировка, изображавшая какой-то фантастический лес, вытканная шерстью всех цветов радуги, в углу — столик с ручным бронзовым зеркальцем, рядом полка с горкой свечей. От воска пахло ягодами и морем. Комната казалась пустоватой, зато чистой.

— Вы нас запрете? — не решаясь переступить порог, робко спросила Савия.

— Зачем? Куда вам идти?

— А мы можем запереться изнутри? — поинтересовалась Валерия.

— Не боитесь. Никто вас не потревожит.

— Я буду спать рядом, — вмешался Кассий. — Можете не сомневаться, госпожа, я стану защищать вас, как прежде. Не бойтесь, тут вы в большей безопасности, чем на улицах Рима.

— Звучит не слишком убедительно, Кассий. Особенно если вспомнить, как ты бросил нас тогда в лесу.

Кассий покачал головой:

— Простите, госпожа, я не хотел обижать вас… но ведь кому, как не мне, знать, как жестоко римские солдаты издеваются над бывшими гладиаторами. Мне было страшно оказаться среди них. Одна мысль об Адриановом валу пугала меня.

— А эти люди, похоже, относятся к тебе с величайшим почтением.

— Теперь я свободный человек, госпожа. У меня больше нет хозяина. Эта свобода — она во всем. Мне трудно объяснить, но со временем вы все поймете.

Савия презрительно фыркнула:

— Свобода! Свобода жить этой примитивной жизнью, среди таких неотесанных грубиянов, как эти! Это ты называешь свободой, Кассий?

— Но теперь ты тоже свободна, женщина. Арден сказал, что вернул тебе свободу.

Савия побагровела.

— Что с нами будет? — спросила Валерия.

Бриса пожала плечами:

— Только боги знают это. Боги да еще друиды.

При упоминании о друидах по спине Валерии пополз холодок. Она почувствовала недоброе. Хотя Марк никогда не пересказывал ей те ужасные истории, что ходили о них, в доме, полном рабов, пытаться скрыть что-то было бессмысленно. Ей уже не раз доводилось слышать леденящие душу истории о человеческих жертвах.

— Но я не видела тут друидов, — со слабой надеждой проговорила она. — И вообще я здесь знаю только одного человека — того дерзкого вора, который заманил нас в засаду, Каратака.

— Он вождь, а не вор! А Кэлин, жрец священной дубовой рощи, будет здесь уже сегодня ночью, когда в полночь закричит сова.

— А кто такой Кэлин?

— Друид и духовный наставник нашего клана. Он сражался с римлянами, когда они напали на святилище в ущелье.

— И зачем он явится сегодня?

— Чтобы увидеть тебя, конечно. Для чего же еще?

— За меня потребуют выкуп? — робко спросила Валерия. Собственно говоря, это был просто способ осторожно выяснить, не собираются ли ее убить.

— Ты так спрашиваешь, будто это мне решать, — буркнула Бриса, но в голосе ее не было ни злости, ни раздражения. — Это не зависит ни от меня, ни от Ардена, ни даже от Кэлина. Ты забываешь, что ты теперь на севере от вашего Вала. Возможно, тебе самой придется решать твою судьбу. Тебе и твоей богине. А может, твоя судьба уже предрешена, и руны со звездами откроют ее нам.

— Или истинный Бог, Иисус Христос, — влезла Савия.

— Кто? — озадаченно переспросила Бриса.

— Наш Спаситель, — пояснила служанка.

— Никогда не слышала об этом боге.

— Это новый Бог. Ему поклоняется половина Римской империи. Даже сам император верит в него.

— И что это за бог?

— Добрый и кроткий, — пояснила Савия. — Его убили римские солдаты.

Женщина рассмеялась:

— Так это и есть ваш Спаситель? Бог, который и самого-то себя спасти не смог?

— Он восстал из мертвых.

При этих словах в глазах Брисы промелькнуло нечто похожее на уважение.

— И когда это произошло?

— Больше трехсот лет назад.

Выражение лица у Брисы тут же стало скептическим.

— А где он сейчас?

— На небесах.

— Хорошо. — Она с сомнением оглядела обеих женщин. — В конце концов, каждая из нас сама выбирает себе бога или богиню, которые находят путь к ее сердцу — как отец, брат или муж. Так что можете поклоняться этому своему то ли живому, то ли мертвому богу, коли есть охота, мне это все равно. Во всяком случае, он далеко. А вот боги, которым поклоняемся мы, всегда с нами. Они везде: в скалах и деревьях, в цветах и в воде, в каждом облачке на небе и в каждой травинке, и все эти триста лет они берегут наш народ от вас, римлян. У нас в Каледонии только наши боги обладают и силой, и властью. Мой совет — спросите бога, который живет в вашем сердце, какая судьба ожидает вас. И послушайтесь его.

— Ты говоришь об этом, — не выдержала Валерия, — после того как нас похитили и силой приволокли сюда — против нашей воли, между прочим, а теперь засунули в эту клетушку?!

— Против вашей воли — да. Но возможно, так случилось как раз по воле вашего бога, кто знает? — Бриса слегка улыбнулась. — Ты теперь тоже стала членом нашего клана, римлянка. И ты разделишь нашу судьбу, какой бы она ни была. Можешь коротать свои дни, тоскуя о том, где бы ты могла быть, но лично я посоветовала бы тебе другое. Живи как мы — ешь, пей, сии, ходи на охоту и жди, пока боги, а не люди определят твою судьбу!


В большом зале за стол уселось никак не меньше сотни людей. К величайшему удивлению Валерии, женщины непринужденно рассаживались на скамьях рядом с мужчинами. Готовили и прислуживали за столом как мужчины, так и женщины, дети ползали под ногами, играя и ссорясь между собой, псы скулили, выклянчивая объедки, и огрызались друг на друга из-за каждого лакомого куска, огонь в огромном камине бросал дрожащие красноватые отблески, выхватывая из темноты лица людей. Над огнем на крюке висел чудовищной величины железный котел; чтобы вода согрелась, туда время от времени бросали раскаленные камни. Как выяснилось, вода предназначалась для того, чтобы все могли умыться перед едой. Кельтам в очередной раз удалось удивить Валерию — подобная чистоплотность была для нее внове. В Риме ей рассказывали совсем другое. Оказывается, им вовсе не все равно, как от них пахнет. В честь возвращения Ардена решено было устроить пир. Ради такого случая и мужчины, и женщины тщательно причесались и нацепили на себя лучшие свои драгоценности; кое-кто из мужчин даже нанес на лицо боевую раскраску, а женщины подвели сажей глаза и с помощью сока ягод подкрасили губы. Однако когда она уже готова была признать, что у римлян с этими грубыми и неотесанными людьми, возможно, даже есть кое-что общее и в груди ее вспыхнула надежда, что когда-нибудь она сможет их понять, произошло нечто такое, что повергло ее в ужас. Вдоль стола из рук в руки стали передавать чашу, и когда она дошла до нее, Валерия охнула — чашей служила верхняя половинка человеческого черепа, некогда принадлежавшего какому-то несчастному, а теперь покрытая золотыми пластинами и с двумя ручками по краям.

— Вы пьете из черепа?!

— Мы преклоняемся перед духом своих врагов, почитая их головы, — самым обыденным тоном объяснила Бриса. — Ведь голова — это вместилище души.

Кельты почти не обращали внимания на своих пленниц. Им и в голову не пришло выказать уважение своей знатной пленнице, усадив ее на почетное место. Правда, о том, чтобы надеть на нее цепи или связать ее, речь тоже не шла. Савии было велено прислуживать за столом, но Валерия избегла этого унижения. Кое-кто из сидевших у стола грубоватых мужчин поглядывал на все с восхищением, явно завороженный ее красотой, зато их вождь старательно делал вид, что не замечает ее. Такое полное безразличие немало поразило ее. И даже слегка задело. «Я могла бы воткнуть нож прямо в глаз кому-нибудь из них», — мрачно думала она, сидя за столом. И однако, что-то подсказывало ей, что это вряд ли так легко, как кажется с первого взгляда: несмотря на суету и гвалт, царившие за столом, Валерия сильно подозревала, что чья-нибудь мускулистая рука наверняка успела бы вовремя отвести удар… или кто-то, заметив ее движение, успел бы крикнуть. А через мгновение ее бы наверняка прикончили на месте. Пришлось смириться. Зверски проголодавшись, Валерия набросилась на еду, с изумлением наблюдая за тем, с какой свободой и внутренним достоинством держатся женщины. Ничуть не смущаясь и не обращая внимания на мужчин, они болтали между собой, хвастались, обменивались только им одним понятными шутками, непринужденно высказывали свое мнение обо всем на свете: о пастбищах для скота, о погоде, которая нынче выдалась на диво. И о свирепости римлян. Одна-единственная кавалерийская турма могла бы уничтожить их всех, решила Валерия. Однако, припомнив, как захватившие ее в плен воины в мгновение ока перерезали всех римлян, и беспомощность тех, кто поспешил ей на выручку, она благоразумно решила не торопиться с выводами.

Стоило ей только вспомнить обстоятельства, при которых она стала пленницей, как всколыхнувшиеся воспоминания напомнили ей о смерти бедняги Клодия. Бессмысленная гибель юноши наполнила ее душу печалью. Подлый варвар убил ее самого близкого друга, а она не смогла его защитить! Позволил себе усомниться во власти ее супруга! Этот Арден — поистине злейший враг Рима! Валерия украдкой бросила взгляд на этого человека, горделиво восседавшего во главе стола и наслаждающегося своим триумфом. Что ей делать? Просто жить среди них, покорно ожидая решения своей судьбы, как советует Бриса? Или попытаться как-то дать знать, что она еще жива и ждет, когда ее освободят? Или же бежать и попытаться самой добраться до дома?

Хотя мужчины, окружавшие ее со всех сторон, оказались на первый взгляд совсем не такими страшными, как она ожидала, была среди них одна женщина, о которой этого никак нельзя было сказать. Это была кельтская красавица с гордой и величественной осанкой и гривой огненно-рыжих волос. Валерия уже ловила на себе ее взгляд, полный такой жгучей ненависти, что стыла кровь, но всякий раз женщина немедленно отворачивалась и ее взгляд неизменно устремлялся к сидевшему во главе стола Ардену. Что ж, все понятно, промелькнуло в голове у Валерии. «Забирай его, если он тебе нужен», — хотелось ей сказать. Однако, как она заметила, вождь не обращал на красавицу никакого внимания. Если эта огненноволосая колдунья рассчитывала приворожить его взглядом, то ей это не удалось. Валерия, незаметно наклонившись к уху Брисы, спросила, кто она такая.

— Это Аса, — буркнула Бриса, ловко разделывая кинжалом кусок свинины. — Возлюбленная Каратака. Однако пока еще не невеста, хотя она очень надеется, что это скоро произойдет. Оружием она владеет не менее ловко, чем я сама, так что не советую становиться ей поперек дороги. А еще лучше дружи с Брисой — особенно если Аса станет твоим врагом.

— Она очень красивая.

— Да. И к тому же привыкла, что мужчины заглядываются на нее. А сейчас они не сводят глаз с тебя. Так что постарайся не оставаться с ней наедине.

Устав проклинать римлян, кельты принялись петь. Это были старинные баллады, повествующие о великих свершениях и туманных далях об огнедышащих драконах и неведомых, свирепых диких зверях. Немного насытившись, Валерия заметила, что сидевшие за столом ели достаточно умеренно — не так, как римляне, которые в подобных случаях отличались отвратительным обжорством. Савия, сновавшая вокруг стола и взбудораженная последними событиями, перевернувшими их с Валерией жизнь, безостановочно ворчала, и Бриса начала уже с неудовольствием кидать в ее сторону косые взгляды. Наконец ее терпение лопнуло.

— Убирайся вон, свободная римлянка, иначе заплатишь штраф за свой жир!

У Савии отвисла челюсть.

— Это как? — растерянно пролепетала она.

— Слишком жирного человека, такого, кто не в состоянии сражаться, мы, кельты, считаем попросту бесполезным. Он обязан платить штраф. Тело — это отражение бога. Хочешь есть много — изволь платить. И будешь платить до тех пор, пока не похудеешь настолько, чтобы набирать жир снова.

— Но я не имею никакого отношения к кельтам!

— Будешь иметь — если докажешь, что и от тебя есть польза. А если нет — станешь платить как все.

Савия, оглядев стол, с некоторым колебанием отодвинула подальше тарелку.

— Какие вы жестокие! — плаксиво пробормотала она. — Приготовить столько всяких вкусных вещей и даже не дать человеку попробовать их!

— Только римляне готовы вечно набивать брюхо. А мы, кельты, едим ровно столько, сколько нужно, чтобы утолить голод. Именно поэтому по вашу сторону Вала вечно царит голод — земля голая, деревья вырублены, источники ушли под землю. А здесь у нас все, как задумывали боги, — поют птицы, и цветы радостно тянутся навстречу солнцу.

— Но если вы снимаете богатый урожай, стало быть, вы должны и есть лучше.

— Я могу развести и костер двадцать футов в высоту, только какой в этом смысл?

Было уже довольно поздно, и у Валерии слипались глаза, однако сидевшие за столом явно не собирались расходиться. По деревянным ставням гулко барабанил дождь, и Валерия подумала, что большинство членов клана решили, что по этому поводу можно будет поспать подольше. Похоже, время здесь не имело особого значения.

В зале царил дух товарищества. Большую часть кельтов связывали родственные узы, в этом маленьком сообществе у каждого из них была своя роль — рассказчик, шутник, воин, кудахчущая над всеми сразу мать семейства, кудесник, певец, стряпуха, — которую каждый прекрасно знал. Всем им были прекрасно известны сильные стороны и слабости друг друга, каждый знал, что чувствует и чем дышит его сосед за столом, знал его прошлое, и все общались между собой словно равные. Сама же Валерия чувствовала себя лишней, униженной, она отчаянно скучала по дому, ей хотелось одного — забраться в постель, завернуться с головой в шерстяное одеяло и выплакать свое горе. Она искала возможность улизнуть из-за стола и укрыться у себя в комнате, чтобы поплакать в одиночестве, но прежде чем ей удалось это сделать, хлопнула дверь, и в комнату ворвался порыв холодного воздуха, возвещая о появлении нового гостя. Валерия оглянулась. У порога стоял человек. Он был с ног до головы закутан в забрызганный грязью плащ, лицо скрывал низко надвинутый капюшон. Вновь прибывший потопал ногами, и капюшон немного сполз. Это оказался мужчина, костлявый и изможденный, выражение лица у него было суровым и замкнутым. Судя по всему, он промок до костей. При его появлении шум в зале мгновенно стих.

Незнакомец помедлил, не торопясь выходить на свет. Цепкий взгляд его обежал сидевших за столом, впиваясь в лицо каждого. Холодок пополз у Валерии по спине, словно чьи-то ледяные пальцы коснулись ее кожи. Она внезапно догадалась, кто это. Ей даже показалось, что от него потянуло удушливым смрадом крови невинных, принесенных в жертву неведомым ей богам. Неужели ей тоже предстоит стать одной из них?

— Ты явился в полночь, словно сова, Кэлин! — окликнул его Арден.

— Сова, может быть, только безмозглая, раз ей не хватило ума сидеть дома в такой дождь, — проворчал друид. Такого самоуничижения Валерия не ожидала. — Льет как из ведра. Холодно, как в объятиях костлявой бабы. И темно, словно в заднице центуриона.

Оглушительный хохот потряс стены зала.

Друид отбросил назад капюшон, и Валерия смогла наконец рассмотреть его. Волосы на макушке у него поредели, те, что еще остались, были коротко острижены, длинный хрящеватый нос загибался книзу, словно клюв хищной птицы, а взгляд глубоко запавших глаз был полон коварства. Впрочем, он тоже сразу заметил римлянку и долго молча разглядывал ее. Потом, очнувшись, стал пробираться сквозь толпу, тихо отвечая на приветствия своих соплеменников и мимоходом то и дело поглядывая на Валерию. Наконец ему удалось подойти к Ардену, но Валерия могла бы поклясться, что он по-прежнему не сводит с нее глаз.

— Ну, Каратак, — услышала она каркающий голос, — стало быть, эта пушистая кошечка и есть твой последний трофей?

Валерия вздрогнула, как от пощечины. Однако у нее хватило сил ни словом, ни жестом, ни взглядом не показать, как сильно ее задели эти слова. Полученное воспитание не позволило ей этого сделать. Черпая поддержку в сознании своей красоты и помня о своем высоком положении, она сидела молча, словно статуя, — запачканная стола струилась вниз красивыми складками, волосы изящно уложены, даже манеры оставались такими же изысканными, как всегда. Она бессознательным жестом расправила спину, отчего ее осанка стала еще более горделивой.

— Наша благородная гостья, — поправил Арден.

— Добро пожаловать на север, римлянка, — буркнул друид. — Пристанище последних свободных людей, убежище непокорных, единственное место, где живут те, кто не платит дань императору и не молится вашим богам. Я слышал твою историю. У тебя мужественная душа, раз ты отправилась спасать своего друга. Душа кельтской женщины.

— Однако мне не удалось его спасти, — ответила Валерия куда более холодным тоном, чем ей хотелось. Ее голос прозвучал так странно, что она даже вздрогнула, не узнав его поначалу. — И в отличие от ваших женщин я пленница.

— Это временно. Скоро вся Британия станет свободной. А когда наша страна получит свободу, получишь ее и ты.

Фанатичная уверенность, звучавшая в его словах, поразила Валерию.

— Ты ошибаешься. Это ваша крепость очень скоро запылает, подожженная римскими воинами, и ты сам будешь корчиться в ее пламени. Только тогда я и стану свободной.

Варвары умели ценить храбрость. По залу пронесся одобрительный шепоток.

— Похоже, тебе пока не удалось ее победить, — бросил Кэлин, обращаясь к Ардену.

— Это не так-то легко сделать.

— Никак ты боишься ее?

— Нет. Я ее уважаю.

— Как ты думаешь, ее муж придет за ней?

— Будем надеяться. Но я бы лично не стал на это рассчитывать.

Валерия застыла, словно пораженная громом. Что он говорит?!

Конечно, разъезды петрианцев уже рыщут поблизости, разыскивая ее! Или… неужели они там, в крепости, решили дождаться, когда Марк вернется от герцога? А может, этот разговор затеян неспроста? Может, это просто уловка, чтобы лишить ее последних остатков надежды?

— Он придет, — пообещала Валерия.

— Нет, — покачал головой друид. — Твой муж любит громкие слова. Но у него хватит ума не рисковать ни твоей жизнью, ни своей карьерой, разыскивая тебя в самом сердце Каледонии. Мы дадим ему знать, что если ему придет охота явиться сюда, то мы пошлем ему твою голову в подарок. — Эта зловещая угроза заставила Савию громко всхлипнуть от ужаса. — Так что если твой муж не дурак, госпожа, он постарается держаться подальше от этих мест. А пока… пока ты станешь носить в дом воду. Или крутить жернова.

— Ни за что! Или обращайтесь со мной как подобает, или… или пусть последствия этого падут на ваши головы!

— Она любит кидаться угрозами, — буркнул Арден, словно извиняясь.

— Угрозы — пустое сотрясение воздуха, если за ними ничего не стоит, — бросил друид. Раздался хохот. Естественно, все смеялись над ней! Этот мерзавец вновь выставил ее на посмешище. Даже Аса, по-прежнему не сводившая с нее глаз, угрюмо усмехнулась.

— Отошли меня домой, и войны не будет. — Это была последняя отчаянная попытка, заранее обреченная на провал.

— Война и так уже идет, госпожа. Она началась в тот день, когда твой супруг сжег нашу рощу. С того самого дня, разнося об этом весть, везде на севере уже ревут рога и воют трубы. Каратак, которого ты знаешь, спутал планы римлян, и у твоего мужа тогда, в ущелье, оставалось только две возможности: угодить в засаду и погибнуть или же избежав смерти, вызвать новую войну. И вот теперь мы ждем удобного момента. А ты станешь залогом нашей безопасности до того, как он наступит.

— Тогда я убегу! И постараюсь сделать это до того, как ты используешь меня в этой своей войне!

Друид с улыбкой обвел рукой тонувший в полумраке большой зал — после того как горевший в камине огонь потух, он казался намного больше и темнее, чем на самом деле. В углах шевелились какие-то зловещие тени.

— Куда тебе бежать? Думаешь, сможешь найти дорогу домой? Мечтаешь вернуться в свою прежнюю жизнь, да? Но почему бы тебе не попробовать сначала узнать получше ту, которой живем мы? А после можешь с чистой совестью все рассказать римлянам. Может, тогда тебе удастся заставить их понять.

— Понять — что?

— Что ты свободна — может быть, в первый раз с того дня, как появилась на свет, и уже поэт