Колыбель времени (fb2)


Настройки текста:



Наталья Павлищева КОЛЫБЕЛЬ ВРЕМЕНИ

От автора

Это фантастика, но действуют в ней реальные исторические персонажи.

Чтобы понять, что было так, а что выдумка, в конце книги есть отдельная глава «Правда и вымысел». В ней бесспорные факты и спорные версии, в том числе о незаконнорожденных детях королевы Елизаветы, а также ссылки, где посмотреть множество старинных портретов и какие материалы по истории почитать.

Приключение с продолжением

Весна была ранней и потрясающе яркой, со звоном капель с сосулек, с солнечными зайчиками на воде и льдинках, с купающимися в холодной воде воробьями…

Обожаю такое время, хочется раскинуть руки и, глядя в синее небо, орать от восторга: «Весна идет! Весне дорогу!»

И в тот день тоже хотелось. Мои руки уже начали движение в стороны, когда мобильник засигналил о полученной эсэмэске. Ясно, у кого-то из наших тоже изнутри попер восторг, но выразился не в воплях, а в сообщении.

Но эсэмэска оказалась вовсе не от наших, вернее, может, и от наших, но чуть придурковатая даже для весеннего дня. Меня просили срочно прийти по какому-то нелепому адресу для переговоров о будущей работе. Даже заморачиваться с определением, какой козел прислал, не стала, ясно, что кто-то из парней дуркует.

Но внутренний голос почему-то подсказал: «Иди!» Я всегда прислушивалась к внутреннему голосу, если на экзамене он советовал взять правый билет, обязательно брала левый и никогда не ошибалась. Однако в тот день то ли солнышко грело слишком рьяно, то ли у меня от весны тоже крышу снесло, но поступила именно так, как подсказывал голос, то есть пошла.

С этого момента начались мои приключения, в которые, расскажи я нормальным людям в трезвом состоянии, никто не поверил бы. Нет, авантюризм — одна из основополагающих черт моего характера, но то, что начало происходить дальше, не лезло ни в какие разумные и неразумные рамки тоже. Барон Мюнхгаузен по сравнению со мной просто болтливый мальчишка, ему и не снились выверты такой судьбы.

Однако начало оказалось весьма прозаическим. Навигатор сообщил, что улочка и дом, куда меня приглашали, совсем рядом, от станции метро метров этак пятьсот. Ладно, прогуляюсь… Дом серый, ничем не примечательный, с кучами грязного снега в окурках и собачьих «подснежниках», никаких вывесок или транспарантов вроде приветствий «Нашей дорогой!», ни тебе красной ковровой дорожки, ни оркестра… Ну и кто так встречает своих будущих работников? Нет, в столь неприметном месте будущему светилу российской и, скажем без ложной скромности, мировой медицины работать явно не стоило.

Я повернулась, ожидая лицезреть своих давящихся от смеха приятелей, — несомненно, это их рук дело, — но увидела, как из неприметной машины вышел такой же неприметный молодой человек и направился в мою сторону. Даже если бы внутренний голос подсказал, что это тот, кто отправил сообщение, я бы поверила, но голос почему-то затаился, словно испугавшись, что и так наговорил много лишнего.

Человек вежливо поздоровался и раскрыл какой-то документ, явно важный, поскольку тот оказался буквально прикован к его запястью цепочкой. Предупреждая любые поползновения завладеть ксивой, он легко выбросил руку вперед, чтобы документ оказался прямо перед моими глазами. Пришлось посмотреть. Собственно, вглядываться не во что. Рядом с фотографией, больше похожей на фоторобот, значилось: «ИИИ» и данные обладателя: «ИВАНОВ ИВАН ИВАНОВИЧ». Интересно, «ИИИ» это инициалы или все же название какой-то организации?

Я попыталась изобразить книксен:

— Тогда я Матрена Обалдуевна.

— Как вам будет угодно, — согласился человек, в то время как его документ ловко исчез в рукаве вместе с полуметровой цепью. — Здесь не очень удобно разговаривать, пройдемте в машину…

У меня невольно вырвалось:

— С вещами?

Иванов Иван Иванович из «ИИИ» согласно кивнул:

— Пожалуй…

Опля! Вот это выверты, его ничем не пробьешь, кажется, дело серьезное. Топая к машине, я прикидывала свои возможные грехи, за которые следовало вот так посреди улицы… с вещами… Столь крамольные не находились, не считать же государственным преступлением мелкие пакости, творимые в веселой компании подшофе, если за такое сажать, то ни камер, ни машин с серьезными дядьками не хватит. Радовало одно: если за эти грешки, то внутри машины должна поджидать вся наша буйная компания, уже легче, с хорошими людьми оно всегда веселее…

Чуть подумав, я решила отрицать все, даже факт собственного рождения. На всякий случай.

Парней в машине не было, зато обнаружился не менее серьезный молодой человек, представившийся:

— Петров Петр Петрович…

— А я Марьванна Опупеева.

Иванов, усаживаясь на переднее сиденье рядом с водителем, усмехнулся:

— Только что была Матреной Обалдуевной.

— Есть разница?

— Никакой. Поехали.

Наручники на меня не надели, черный колпак тоже, ехали мы недолго, правда, плутали какими-то проходными дворами, но это тоже можно понять, по большим улицам пробки неимоверные, словно все горожане разом вывезли свои машины на весеннее солнышко позагорать.

Наконец оказались в небольшом дворике перед таким же небольшим двухэтажным зданьицем. Выйдя из машины, я разочарованно протянула:

— А писали про работу…

— Верно писали. Пойдемте.

— Здесь? — Я почти презрительно кивнула на неказистый флигелек.

— Вас что-то не устраивает?

Я не успела сказать, что все, потому что Иванов приложил ладонь к какой-то пластине возле двери и… нас откровенно сканировали! А потом дверь открылась сама по себе без малейших наших усилий, и за ней никого не оказалось. Автоматика, однако…

Дальше я определенно выпала из реальности, потому что за дверью начинался совершенно другой мир. Большущий холл, на страже молчаливый двухметровый охранник с плечами шире товарного вагона, сканировавший уже взглядом (пришлось быстренько вспоминать, что ела, а главное, пила с утра, прикидывая, что он сможет узреть у меня в желудке), ковровое покрытие, напрочь заглушающее шаги и вообще звуки, качественная отделка стен, мягкий свет…

Окончательно ошалев от контраста внешнего вида флигелька и его содержимого, я топала за Ивановым к… лифту. Какой может быть лифт в крошечном здании? А… ясно, здесь пятнадцать этажей вниз и тайное метро в Кремль, не иначе. Но зеркальный лифт, бесшумно закрыв двери, поехал вверх, причем, согласно его сообщению… на пятый этаж. Пятый этаж в двухэтажном флигельке размером чуть больше трансформаторной будки?! Я согласилась с внутренним голосом, скептически фыркнувшим:

— На крышу.

Мы с голосом ошиблись; крышей то, что обнаружилось за открывшейся дверью лифта, не могло называться даже во сне. Это был огромный коридор с множеством дверей. Осторожный щипок за руку подтвердил, что я не сплю.

Голос Иванова посоветовал:

— Вперед.

— Руки за спину? — не сдавалась я, пропадать так с шуткой.

— Это как больше нравится. — Он пошел по коридору, не оглядываясь.

— Тогда лучше в карманы.

Мне не оставалось ничего, кроме как отправиться следом; что-то подсказывало, что, даже вернувшись в лифт, я просто не смогу выбраться из этого таинственного здания самостоятельно.

Мы несколько раз поворачивали в разные стороны, трижды стояли перед дверьми, которые после сканирования наших персон открывались сами по себе, я уже начала подозревать, что меня просто водят по кругу, когда Иванов остановился перед огромной, но совершенно неотличимой от остальных дверью на одной из стен и снова приложил ладонь к пластине. У меня мелькнули две шальные мысли одна за другой: попробовать и самой приложить руку к чему-нибудь, вдруг откроется дверь сейфа с деньгами? Или сказать, что мне срочно нужно в туалет, чтобы проверить, сканируют ли там.

Не успела, дверь открылась, пропуская нас в такой же классно отделанный кабинет. Навстречу из-за большого стола поднялся серьезный человек. Сейчас скажет: Сидоров Сидор Сидорович…

— Аникеев Антимир Ананьевич. Здравствуйте, извините, что доставили вам неудобства. Присаживайтесь, пожалуйста.

Не знаю, что поразило больше: имя хозяина кабинета, его отчество или вежливость. Оказывается, удивить можно даже меня…

— Чай, кофе?

Я чуть не ляпнула: «Водки!» Вообще не мешало бы, потому что сознавать себя на пятом этаже двухэтажного здания в кабинете размерами чуть меньше самого флигелька при том, что мы долго шли широкими коридорами, было, мягко говоря, странновато…

Но оказалось, это только начало.

Хозяин кабинета куда догадливее, чем я ожидала, он усмехнулся:

— Может, коньячку?

В ответ на мой кивок Антимир Ананьевич предложил какой-то отменный коньяк (где и берут такой?). Опрокинув стопку в рот и заев лимоном, я решилась задать мучивший меня вопрос, но не про количество этажей и размеры здания.

— Что такое «ИИИ»?

— Институт исправления истории.

— Чего?!

Нет, пока еще март, до первого апреля время есть, если, конечно, я не проспала после вечеринки пару суток беспробудно. Что-то рановато, но каков розыгрыш!

— Вы не ослышались, наш институт занимается исправлением истории.

— А разве это возможно?

— В определенных пределах да.

— Но я не историк, а речь шла о работе.

— Историки, конечно, переделывают историю, но только на бумаге, а в действительности этим занимаются совсем другие люди.

— А разве можно ее переделывать? Ведь, исправив что-то в прошлом, получишь совсем другое будущее.

— Фантастов начитались? Нет, мы не меняем основополагающие моменты, просто… как бы сказать…

Хотелось махнуть рукой, мол, говорите уж как есть. Коньяк хорошее средство, чтобы быстро прийти в себя даже в такой ситуации.

— …мы заполняем ее белые пятна так, чтобы события развивались в нужном русле, фактически помогаем происходить тому, что в нашей истории уже было.

Нет, исправление истории, наверное, дело хорошее (честно говоря, я пока в этом не была уверена), но при чем здесь я?

— Я заканчиваю медицинский…

— Мы в курсе. Именно такой специалист нам и нужен. Вы ведь проходили интернатуру как акушер-гинеколог?

— Боюсь, вам известен даже размер моего бюстгальтера…

Пробурчала тихо, но Антимир услышал. Господи, имечко-то какое, точно в тему!

— Нам известно о вас все, что нужно для дела. В данный момент нам для нескольких заданий нужна именно молодая женщина, способная принять роды, ну и помочь матери и младенцу не только при рождении, но и после. Боюсь, после сложностей может оказаться куда больше, причем не имеющих к акушерству никакого отношения. Нужна ловкая повитуха.

Антимир налил мне вторую стопку коньяка (неужели для того, чтобы я согласилась на их исправления?) и добавил:

— Вы известны нам как очень опытный, несмотря на молодость, специалист, способный действовать высокопрофессионально в любых, даже самых непредсказуемых и сложных ситуациях. Причем действовать, не полагаясь на сложную технику или подсказки старших коллег.

Несмотря на явный официоз его речи, я вдруг почувствовала такую горячую приязнь к этому странному заведению на пятом этаже двухэтажного дома, что захотелось сказать в ответ что-то хорошее. Так высоко меня не оценивали даже во время практики в родильном зале, а ведь там действительно приходилось туго, недаром говорили, что я, словно мед мух, притягиваю к себе необычные и тяжелые случаи, ни одно дежурство не обходилось без крутых патологий, из которых ягодичное предлежание плода было мелочью, недостойной переживаний.

Но вместо благодарности, опрокинув в себя вторую стопку, я зачем-то поинтересовалась:

— Откуда вы знаете?

— Видели.

Где это они могли видеть? Уже ничему не удивляясь, я, кажется, поверила, что эти вот вполне могли присутствовать в родильном зале, когда было не до них. А может, сами рожали?

Сбитая с толку, задала дурацкий вопрос:

— А рожать-то кто будет?

— Дамы, облеченные властью и положением.

Ой е… только этого мне и не хватало! Роль наперсницы какой-нибудь принцессы Дианы не слишком привлекательна… Терпеть не могу папарацци и вполне способна откусить кому-нибудь ухо почище Тайсона.

— Мне бы шашку, да коня, да на линию огня… а дворцовые интриги — это все не про меня, — неожиданно вспомнила я Филатова.

— Странно, нам казалось наоборот…

— Что наоборот?

— Авантюризм — основополагающая черта вашего характера.

Это было то самое, но я почему-то заупрямилась:

— Нет, нет, что вы! Я совершенно белая и пушистая, просто впечатление произвожу такое.

Антимир рассмеялся, они переглянулись с Ивановым, и на этом аудиенция закончилась.

— Ну что ж, жаль, что мы не можем рассчитывать на вашу помощь. Надеюсь, вы понимаете, наш разговор не должен стать достоянием гласности даже среди ваших друзей. Благодарю за визит и прошу извинить за доставленные неудобства.

Честно говоря, я с трудом удержалась, чтобы не заорать, что согласна, но сказала совершенно другое. Из меня привычно поперло, небрежно кивнув на прощание, я так же небрежно заметила:

— Коньяк был недурен.

Антимир усмехнулся:

— Плохого не держим. Он из восемнадцатого века.

Я открыла рот, чтобы уточнить: «Откуда?!» — но дверь уже распахнулась, а Иванов ждал моего выхода в коридор.

Обратно меня снова вели длинными переходами, но вышли мы совсем в другую дверь, и лифт показал не первый этаж, а второй, при том что эти улица и двор оказались иными, а машина так и вовсе крутилась по всему городу, прежде чем вывезти меня к метро.

Мне надоела такая конспирация, и прощание вышло довольно сухим.


Тема спал на животе, зарывшись носом в подушку. Никогда такого не понимала: как он дышит? Правда, в этом есть свой плюс — не храпит.

Он спал, а я, проснувшись ни свет ни заря, сидела, сложив ноги по-турецки, и смотрела на бойфренда. В этом было сразу три странности, и все касались меня. Во-первых, разбудить меня в такую рань нельзя даже сообщением, что через четверть часа конец света, во-вторых, если я проснулась, Артем спать просто не имел права, в-третьих, терпеть не могу эту позу — ноги по-турецки. Но вот сидела…

Неужели это из-за вчерашнего визита черт-те куда? Я даже никому рассказывать не стала, чтобы не решили, что дуркую раньше времени, ведь 1 апреля только завтра.

Через полминуты размышлений — а дольше я сомневаться просто не способна, целая минута равнялась бы уже тяжелым раздумьям о смысле жизни и бывала только после затяжного праздника — решила, что жизнь подарила мне шанс сделать ее необычной, а я этим шансом глупо не воспользовалась просто из строптивости.

Пока перелезала через Тему (хотя вполне могла встать с другой стороны кровати), тот успел обругать меня толстой коровой, получить затрещину и заявление, что у него, козла, теперь будут только тощие клячи, потому как я от него ухожу навсегда! Когда одевалась после душа, приятель все же открыл один глаз и попытался уточнить, перепила я или недоспала.

Дверь в подъезд громыхнула от души. И плевать на спящих в воскресный день соседей! Оставался вопрос: куда идти, ведь найти дворик с загадочным флигельком я не смогу. Не оставалось ничего другого, кроме как отправиться по вчерашнему адресу, сообщенному в SMS-ке. Вдруг вспомню, как мы ехали?

Повернув из переулка, я сразу увидела ту самую машину и направилась к ней. Семь утра… воскресенье… а меня явно ждали. Иванов Иван Иванович спокойно вышел из машины и, пожелав доброго утра, открыл передо мной дверцу. Петрова внутри не было, но водитель поздоровался, как с давней знакомой.

— Вы были так уверены, что я приду?

— Иначе мы вообще не связывались бы с вами.

Антимир Ананьевич тоже оказался на посту и тоже не удивился:

— Вы решили принять наше предложение?

— Да. Что мне для этого нужно, какие документы и вещи… с друзьями попрощаться, девичник там, мальчишник…

— Ничего не нужно. Если вы согласны, то отправитесь прямо сейчас.

— Но меня же будут искать!

Хоть я и объявила Теме, что ухожу навсегда, искать он меня действительно будет. Да и в институте тоже…

— Никто не будет, не успеют. Если все пойдет как надо, то вы просто вернетесь в это же утро, сколько бы времени там ни прошло.

Если честно, то я как-то пропустила это заявление мимо ушей. Меня отвлекла здоровенная рыбина в аквариуме. И как этот монстр не сожрал всех остальных маленьких рыбешек? Обычно больших рыб с маленькими не содержат — опасно. Но в этом флигельке все не так, может, здесь акулы боятся головастиков?

— А?

— Я спрашиваю: вы готовы?

Как можно подготовиться к тому, о чем не имеешь представления? Я мысленно махнула рукой, а потом и физически:

— Готова!

— Тогда вперед. Вы поступаете в группу Ивана, а значит, и в его распоряжение.


Началась жизнь, какой я даже в самой буйной фантазии представить себе не могла…


Наша группа из семерых парней и меня взбиралась куда-то в горы. Все, что нужно, в смысле экипировки, нам предоставили, но рюкзаки оказались немыслимо тяжеленными, и лично мне взбираться вверх по тропе с этим вагоном за плечами было просто трудно.

Ну почему, чтобы отправиться куда-то там в шестнадцатый век в Англию, как мне объяснили, нужно сначала переть центнер всякой всячины в поднебесье? Конечно, я пыхтела и отставала, и меня приходилось ждать… Парни ворчали.

Плохо отрегулированная лямка жутко натерла лопатку, и я скинула монстра, решив попытаться нести на одном плече или в руке.

— Кому вообще пришло в голову тащить с собой эту обузу? — вполголоса огрызнулся Влад.

Я взвилась:

— Обузу?! Да я вообще здесь главная!

— Ты? — Кажется, он удивился вполне искренне. — Кто тебе сказал такую глупость?

— Я повитуха!

— Ну и что?

— Мне предстоит принимать роды и спасать жизнь младенцу.

Глаза Влада стали насмешливыми, а голос ехидным:

— Ты всерьез полагаешь, что без твоих стараний Средневековье ожидал бы демографический провал?

— Но… разве не ради спасения жизни важной персоны я притащилась сюда?

— Вот и я спрашиваю: какого черта?

Иван не стал ждать, пока наш теоретический спор перейдет в область рукоприкладства, и фыркнул:

— Эй, ценные личности! Если уж вы здесь, лучше научитесь работать в команде, полезнее будет.

— Это ты ей скажи.

— Влад, правда, прекрати. Ты сто первый раз, а девушка впервые, ей трудно. Давай, помогу, — протянул руку к моему снаряжению Артур Жуков.

— Вот еще! Сама справлюсь.

— Что и требовалось доказать. — Жуков шагнул вперед, словно забыв, что только что предлагал тащить мой огромный рюкзак.

Но я водрузить его на свою спину тоже не успела, потому как увидела рюкзачище плывущим перед собой. А нес его одной рукой, причем совершенно спокойно, Влад. Не нужны мне помощники, я попыталась отобрать снаряжение, но не тут-то было, парень помотал головой:

— Доказывать, на что способна, будешь потом, сейчас некогда. Прибавь шагу.

Если честно, то даже просто прибавить шаг было тяжеловато, и как они умудрялись не пыхтеть, спокойно шагая в гору с такой тяжестью на плечах и в руках? Небось, всю жизнь тренировались…

И вдруг я вспомнила слова про сто первый раз. Неужели Влад действительно переходит далеко не в первый раз? А куда он ходил? И как возвращался обратно? Значит, вернуться можно?

Похоже, эти вопросы сами собой, словно горох из разорванного пакета, высыпались из меня, потому что Влад с интересом уставился мне в лицо:

— Я не понимаю, тебя отправили безо всяких инструкций? Вань, объясни, что за чудо идет с нами?

— Я тебе потом объясню. В данном случае лучше без инструкций, легче жить будет.

— Ой-ой… Ладно, я тоже тебе потом объясню, если выживем.

— Без если! — Не хватало еще погибнуть в каком-то там веке. — И почему это мне нельзя давать инструкции?

— Катенька, меньше знаешь, крепче спишь, — это снова противный Жуков.

— Я не спать туда иду! — Вдруг меня осенило: — А мы вообще надолго?

— Как получится, может, и на всю жизнь…

— Чего?!

— Но вернешься ты обратно в любом случае как раз к зачетам.

Ну ни фига себе! При таких делах от зачетов можно бы и освободить. Ползай тут по горам с рюкзачищем за спиной, потом где-то болтайся целую жизнь с риском для оной, а потом снова возвращайся прямо к нудному Карееву на кафедру?! Сразу бы сказали, что это приключение с продолжением на родной кафедре, я бы еще подумала. Неужели даже зачета автоматом не поставят? Хотя, кто? Эти наверняка ничего не смыслят в патологии второй половины беременности. И слава богу, коллег мне здесь не надо, дома тошно от своих зубодеров и костоправов. Или зубоправов и костодеров? Второй вариант мне понравился почему-то больше.

Размышления о новом названии занятий моих приятелей немного отвлекли от тяжести пути, к тому же мы почти пришли.

Пунктом назначения оказалось нечто вроде вертолетной площадки. Опуская мой рюкзак прямо в пыль, Влад поинтересовался:

— А правда, какого черта ты пошла с нами? Может, вернешься?

— Ты думаешь, что говоришь? — фыркнул Иван.

— Роды я и сам приму в случае необходимости, обучен. А ей там трудно будет.

— Да нам не столько роды нужны, сколько присутствие рядом женщины.

Влад сокрушенно вздохнул, и без слов было ясно: так то женщины…

Иван посоветовал:

— Ты на него не обращай внимания. А главных и неглавных здесь нет, стоит выбыть из обоймы одному, всем остальным будет худо. Поэтому мы команда, одно неделимое целое.

— Если я в команде, значит, нечего держать меня за дуру! Я тоже должна знать, куда, зачем и как надолго идем и что там будем делать.

— Съел? — Губы Влада тронула усмешка.

— Кать, все, что я могу тебе пока сказать: идем спасать человеческую жизнь. Если не спасти, то история значительно изменится, и кто знает, каким будет наш мир… Как это надолго, действительно не знаю, а поступать будем по обстановке. Но все вместе.

— И роды принимать толпой?

Серега, хрюкнув, уткнулся в свой рюкзак, чтобы его смех не был слышен на всю долину. От обсуждения нас отвлек шум винтов. Вертолет, что ли?

Да, это оказался вертолет. Ни фига себе, в прошлое на вертолете? До такого вряд ли способны додуматься даже фантасты. Хотя, если можно лифтом на пятый этаж в двухэтажном флигельке, то чем вертолет хуже?

— Мы вот на нем полетим прямо в шестнадцатый век?

— Вот на нем мы полетим прямо на место подготовки. Если ты думаешь, что тебя можно вот так в джинсах и со стриженой башкой отправить ко двору королевы Англии Марии Кровавой, то сильно ошибаешься. Да и нас тоже не мешало бы приодеть и облагородить. Янки при дворе короля Артура бывают только в кино.

Паспортные данные королевы мне не понравились совсем, это что еще за «Кровавая»? А вдруг я у нее должна буду принимать роды и чем-то не угожу?! Надеюсь, она хоть не людоедка и не вампирша?

Жуков спокойно объяснил:

— Кровавая потому, что при ней были сожжены на кострах три сотни человек.

Час от часу не легче, на костер мне тоже как-то не хотелось, я не Жанна д'Арк. Неужели в Англии правда костры были? Я и не знала.

Но не задавать же эти вопросы насмешникам, потому я спросила другое:

— И как долго мы будем облагораживаться?

— Я же сказал: к зачету вернуться успеешь.


А потом были тренировки вперемежку с изучением истории Англии и родословной Тюдоров, обучение придворному этикету «по-средневековски», тогдашним танцам и умению носить на себе полцентнера всякой дребедени, составляющей костюм придворной дамы. Это, пожалуй, оказалось самым трудным. Смотреть на парней с подвязанными под коленками бантиками в белых чулочках и множеством рюшей без смеха невозможно. Лично мне так везде жало, давило, терло, было страшно неудобно, и только громадным усилием воли удавалось сдерживать себя, чтобы не оборвать множество пыльных тряпок, лично для меня явно лишних, но, по мнению костюмеров, совершенно необходимых.

Я знала, что объявлю на весь мир, когда вернусь: «Милые дамы! Цените наш нормальный европейский прикид! Мы живем по-человечески, лучше толкаться в метро в джинсах, чем ездить в карете в робе (роб — это платье на немыслимом каркасе из прутьев)!». Будь моя воля, я бы быстро научила этих из шестнадцатого века носить человеческую одежду, но, предвидя такие поползновения, с меня взяли не просто честное слово, а страшную клятву, что не буду вмешиваться в естественный ход развития исторического костюма. Убедить удалось не сразу, но постепенно я прониклась и мысленно махнула рукой: ну и пусть маются со здоровенными сооружениями вокруг талии, если не хватает ума от них отказаться!


Мудрый Соломон прав: проходит все, пройдет и это. Прошло, закончилось, отмучились… или мучения впереди? Как бы то ни было, наша основательно поредевшая группа из пяти человек — я и четверо парней — переправилась! Переход описывать не буду, не для слабонервных, но мы выжили. Я поняла, что многодневные тренировки в горах были не ради того, чтобы занять наше свободное время.

Причем каждый из нас попал на свое заранее определенное место, то есть в чью-либо «шкуру», лично я ближе всех к объекту воздействия — будущей королеве Англии, а пока принцессе Елизавете, потому как стала Кэтрин Эшли, ее ближайшей наперсницей на много лет. Где остальные, понятия не имела, сказали, что узнаю, когда встречу.

Елизавета — дочь недавно умершего короля Генриха VIII и Анны Болейн, которую тот казнил за супружескую измену. Во король был! Надоела жена или родила вместо парня девчонку — в Тауэр ее, на эшафот; не понравилась на ощупь — развод; наставила рога — казнить! Синяя Борода, не иначе, шесть раз венчался, а любовницам и счета не было. Ему, значит, рога наставлять можно, а женам нет? И где, спрашивается, в этом Возрождении справедливость и права женщин? Пришлось скорбно констатировать, что никаких, но требовать их мне категорически запретили, чтобы не устроила сексуальную революцию раньше времени.

Вообще запретов было немыслимое количество. Нельзя все: вмешиваться в правила ношения одежды, в правила гигиены, питания, этикета, ни во что нельзя, даже если мне это совершенно не понравится. Я должна просто «подселиться» и защищать Елизавету. От кого и от чего, сказано весьма туманно: «В жизненных ситуациях». То ли ситуации слишком жизненные, то ли конспирация превыше всего, то ли наставники сами не знали, чего ждать. Мне показалось, что третье.

Я для себя решила, что должна помочь Елизавете тайно родить или, наоборот, не родить. Начитавшись в Интернете всякой всячины, помнила, что тайно рожденный сын Елизаветы, ни много ни мало, — Вильям наш Шекспир. Уже одно это делало миссию немыслимо важной. Все спорят о Шекспире, а я вот буду держать его маленького, голенького на руках!

Когда попробовала осторожно поинтересоваться об этом у Ивана (остальные насмешники, с ними тяжело), тот как-то чуть странновато пожал плечами:

— Не совсем так…

Снова конспирация! Я махнула рукой: на месте разберусь!

Рыжая бесстыжая…

Я смотрела на сладко спящую девчонку, волосы которой разметались по подушке. Эту рыжую я должна оберегать? Смотрела и пыталась понять, что к ней чувствую. Девчонка годилась мне в младшие сестрицы, но пока была совершенно чужой.

Она вдруг завозилась и что-то забормотала. Я прислушалась.

— Кэт… Кэтрин…

Почти машинально ответила:

— Да, дорогая…

Не просыпаясь, Елизавета нашла мою руку и прижалась к ней, сладко улыбаясь. Этот момент решил все. Она доверчиво прижималась к моей руке, словно вручала свою судьбу, и обмануть вот эту сонную четырнадцатилетнюю рыжую дуреху, выросшую без матери, я не могла. Уже знала, что действительно буду оберегать и защищать ее. Только бы удалось…

Погладила по рыжим волосам, укрыла плечи, девчонка благодарно улыбнулась, не просыпаясь. Эта доверчивость уничтожила последние сомнения.


Я знала о ней все, эти знания в мою голову вложили без всяких книг и видеокурсов, как и знания привычек, обычаев, языка, весьма отличного от нормального английского, знание тогдашней географии и положения дел в мире. Это невозможно выучить за недели подготовки, хотя я многое прочитала и разыскала без помощи своих наставников.

Итак, впереди жизнь рядом с принцессой, а потом королевой на долгие годы, и я должна предостеречь ее от множества ошибок, уберечь, предупредить, надзирать, в конце концов. Не одна я, есть еще четыре члена нашей группы — Иван, Влад, Сергей и Артур.


Я уже знала, что эта дуреха неосмотрительно уступила мужу своей бывшей мачехи и забеременела. Так вот молоденькие и крепкие нимфетки обычно и залетают, а потом рожают крепких младенцев без всяких проблем. В данном случае проблема была только в одном — у Елизаветы не имелось законного супруга, и ее беременность была настоящей погибелью. Дочь шлюхи Анны Болейн пошла по стопам матери! После такого не то что королевой, даже просто уважаемой леди не бывать и замуж возьмет разве что из жалости какой-нибудь вдовец с шестью сопливыми детьми и домом в сельской глуши.

Допустить этого нельзя, а как не допустить, если мы в имении вдовствующей королевы Екатерины, той самой, от мужа которой и залетела моя подопечная. Слава богу, начало беременности она переносила легко, у нас было время что-нибудь придумать. Королева тоже в положении от того же мужчины, но она в возрасте и ходила с первых дней очень тяжело, все же рожать впервые в тридцать семь тяжело даже в двадцать первом веке, а не только в шестнадцатом.

Меня мало волновала беременность королевы, куда больше — как пока хотя бы скрыть все происходящее с этой рыжей. Идя сюда, я услышала, как шушукались прачки по поводу какой-то дамы, мол, муж в отъезде, а у нее третий месяц простыни чистые… как будет перед супругом оправдываться? И вдруг меня пронзило: но так же скажут немного погодя и о Бэсс! Ее-то простыни тоже девственно чисты второй месяц. Я никогда дольше полуминуты не раздумывала, а потому одеяло с моей любимицы полетело довольно резко, надо торопиться, вот-вот придут служанки, чтобы подготовить все к одеванию принцессы.

Она открыла глаза:

— Что ты делаешь?!

Объяснять некогда, я перекатила Елизавету в сторону, убедилась, что под ней чисто, и лихорадочно зашарила глазами по комнате, пытаясь найти, чем бы нанести себе рану. К счастью, на столике лежали швейные принадлежности — она вечером что-то вышивала. В следующую секунду на моей ноге красовался внушительный кровоточащий надрез. Бэсс в ужасе смотрела, силясь понять, кто из нас двоих рехнулся.

— Что ты делаешь?!

— Тише! Пачкаю твои простыни.

— Ты что, с ума сошла?

Дело было сделано, на простыне расплылось довольно внушительное пятно, прачки заткнутся хоть на месяц. Теперь надо быстро перевязать собственную рану. Заматывая ногу, я хмыкнула:

— Это ты сошла с ума. Еще пару дней, и прачки разнесут по всему дворцу о твоих чистых простынях. Ты этого желаешь?

Наверное, я не должна называть принцессу на «ты», но сейчас не до сантиментов. Она тоже не заметила, перепуганно зашептала:

— Но, может, это… просто нерегулярность?

— И давно она? С тех пор, как сюда зачастил лорд Сеймур? Ты хоть сама понимаешь, что произошло?

Елизавета явно замерла в ужасе. Все она понимала, но, как обычно делают женщины, боящиеся признать собственную беременность, надеялась, что все как-то само собой пройдет, «рассосется», как говорила моя подруженька в совсем другом времени за месяц до очередного похода на аборт.

Но здесь это невозможно. Я вздохнула:

— Попытаюсь организовать выкидыш.

— Нет!

— Конечно, это опасно, но через месяц будет поздно.

Елизавета сидела, стиснув руки между коленями и чуть раскачиваясь, и, видно, лихорадочно соображала, что делать. Но что она могла? Рожать без мужа — верная погибель, срочно выйти замуж — никак, она не просто девушка, она сестра короля, ее замужеству должны предшествовать долгие дебаты в Совете, сватовство и подготовка к свадьбе. За это время можно не только родить, но и отправить ребенка в первый класс.

Господи, какой первый класс?! Ладно, неважно куда, долго, в общем! А нам надо разобраться быстро, потому что выкидыш на более поздних сроках опасен, да и так кто знает, что может произойти.

Она подняла на меня глаза, в которых была такая смесь ужаса и мольбы, что я содрогнулась. Вот уж действительно дуреха!

Мне захотелось прижать ее к груди и погладить по голове, все же ребенок рос без матери, единственными утешительницами были мы с Парри. Но кто знает, как она отреагирует на такое поведение? А Елизавета вдруг сама спрятала лицо в моей юбке и разревелась, как ребенок. Четырнадцатый год… дурочка молоденькая… конечно, здесь в таком возрасте выходят замуж, но ведь все равно ребенок.

Я гладила и гладила рыжие волосы, мысленно прикидывая, чем ее напоить, чтобы получилось действенно и не слишком опасно. Не то придется как-то скрывать беременность и рожать тайно, а это куда сложнее. С другой стороны, кто знает, как повернет потом, ведь это первый ребенок. И вдруг я вспомнила, что передо мной будущая королева-девственница, то бишь королева, правившая страной сорок пять лет, но так и не вышедшая замуж! Неужели это из-за… Тогда надо рожать!

Пришли служанки, принялись одевать, умывать, наряжать… Я успела только шепнуть:

— Пока никому ни слова!


…Итак, предстояло решить, как либо избавить глупышку от ребенка, либо придумать, как увезти ее, чтобы родила втайне. Этой рыжей нельзя позориться, у ее родственниц и так слишком подмоченная репутация.

Елизавета — дочь короля Генриха VIII, прославившегося своим странным обращением с женами, это почти Синяя борода, и Анны Болейн.

Первая жена Генриха Екатерина Арагонская, которую он получил «по наследству» вместе с троном от старшего брата, была старше его на шесть лет. За много лет супружества Екатерине не удалось родить жизнеспособного наследника, выжила только дочь Мария, которая на семнадцать лет старше Елизаветы. Когда состарившаяся королева надоела Генриху, тот долго не сомневался, принялся заводить одну любовницу за другой. Тетка Елизаветы, сестра ее матери Мария Болейн долго не кочевряжилась, уступила королю и родила от него сына. Ее ловко выдали замуж, и супруг признал королевское дитя своим.

Мать Елизаветы Анна Болейн оказалась менее сговорчивой, она поставила условие: только брак. После нескольких лет ухаживаний Генрих обещал жениться и ради этого затеял развод с Екатериной Арагонской. Анна Болейн на радости уступила и оказалась в положении раньше, чем пошла под венец. Дело в том, что папа римский вовсе не собирался потакать любвеобильному английскому королю. Одно дело наставлять супруге рога со знатными красотками или просто служанками и совсем другое — потребовать развод.

Возможно, Генрих и добился бы своего, действуй он медленно и настойчиво и обещай Церкви что-нибудь существенное, но король отличался буйным нравом и крайней несдержанностью. Ждать, когда папа разведет его, терпения и времени не было, Анна Болейн уже гордо носила перед собой живот, а астрологи и повитухи со всех сторон утверждали, что родится сын. Его наследник должен родиться законным, и ради этого король был готов на все.

Он попросту отделил Английскую церковь от Римской и объявил себя главой новой Англиканской церкви! А уж развести самого себя и разрешить себе жениться на любимой тогда женщине… Послушные епископы развели и венчали.

Вообще-то по церковным канонам не мог считаться законным и первый брак короля, потому что тот женился на вдове своего брата, а сочетаться браком с бывшей собственной невесткой нельзя, но Екатерина была испанской инфантой и истовой католичкой, потому на такое нарушение Европа старательно закрывала глаза.

Анна Болейн перестала быть столь любимой, как только родила вместо сына дочь! Появление на свет Елизаветы оказалось для ее отца таким ударом, что король не мог прийти в себя целую неделю. Он крушил все вокруг, ругался на чем свет стоит, боялись, что бедолагу хватит удар! Позже Анна родила еще мальчика, но из-за стресса, перенесенного матерью, ребенок не выжил. У короля Генриха никак не получались жизнеспособные мальчики, а вот две сестры Мария и Елизавета были вполне здоровыми и крепкими.

То ли Генрих решил, что дело в возрасте его жен, то ли просто попалась на глаза молоденькая красотка (ходили слухи, что следующую супругу подсунули Генриху противники Анны Болейн), но против Анны были выдвинуты совершенно немыслимые обвинения в измене, и ее отправили на эшафот! Если верить этим обвинениям, получалось, что король бывал в супружеской спальне только в порядке очереди из любовников королевы. Ни один из обвиненных, кроме музыканта, к которому применили изощренные пытки, связи с королевой не признал, но отступать было некуда, всех казнили оптом, а за ними и саму Анну. На Елизавету легло пятно дочери женщины, виновной в прелюбодеянии. Почему девочка должна отвечать за свою мать, даже если та и изменяла мужу? Никто не задавался таким вопросом, все рассуждали, что яблоко от яблони…

Именно потому Елизавете никак нельзя ошибаться, ей не простят и малейшего промаха…

А третья супруга короля Джейн Сеймур тоже долго не прожила, но она успела родить Генриху единственного сына — Эдуарда. Этот брак считался законным, потому что Екатерина Арагонская к тому времени умерла. Едва успев похоронить умершую от послеродовой горячки третью супругу, король озаботился новой женитьбой. Брак с Анной Клевской оказался неудачным и коротким, но той удалось выйти из союза с непостоянным королем живой и даже без особых потерь.

Пятая супруга — тоже Екатерина — не испугалась судьбы Анны Болейн, но только гибнуть зря не стала, прежде чем взойти на эшафот, действительно превратила мужа в рогоносца, словно мстя за всех обиженных им женщин. Поплатилась головой.

Шестая супруга (и третья Екатерина) Парр умудрилась Генриха пережить, хлебнув в конце его жизни всего сполна: и горя, и унижения, и страха.

Согласно завещанию Генриха VIII, его наследником становился сын Эдуард, а если он умрет бездетным — последовательно дочери Мария, Елизавета, племянница Джейн Грей, внучатая племянница Мария Стюарт… Эдуард родился и рос крепким ребенком, и никому не приходило в голову, что он не сможет оставить наследника.

После смерти короля Генриха Екатерина Парр, сумевшая пережить уже третьего по счету мужа, отозвала из далекой командировки на континент, куда его отправил король, чтобы не путался под ногами, свою прежнюю любовь лорда-адмирала Томаса Сеймура и спешно вышла за него замуж. Вообще-то у Сеймура был другой расчет — жениться на Елизавете, чтобы с ее помощью прийти к власти, но вдовствующая королева не позволила отвлекаться.

Зато почему-то позволяла супругу не просто ухаживать за падчерицей, но и посещать ее спальню, откровенно ласкать юную девушку, раздевая почти донага.

Екатерина Парр неизвестно куда смотрела, ее муж тискал Елизавету, эта дуреха, видно, в какой-то момент уступила, когда меня не оказалось рядом, а мне теперь расхлебывать.

Вернусь, строго спрошу с Антимира, почему меня нельзя было «забросить» сюда загодя, чтоб потом не пришлось тайно рожать.


Кэтрин Эшли… многолетняя сначала воспитательница, потом утешительница и наперсница Елизаветы. Женщина, которой известны почти все тайны будущей королевы. Верно, в кого «подселять», как не в преданную Кэт?

Отражение в зеркале демонстрировало миловидную женщину, в меру полненькую, в меру строгую, в меру умную… Ничего, в общем, я себе вполне нравилась, конечно, до идеала очень далеко, но могло быть и хуже. А если сравнить с окружающими, так вообще неплохо.

Я стояла перед галереей семейных портретов, разглядывая изображения королевской семейки и пожимая плечами. Нет, я совершенно не понимала их канонов красоты. Этих красавиц в наше время жалели бы как откровенных дурнушек.

Может, у живописцев руки не оттуда росли, но красавица Екатерина Арагонская на портрете имела колючие, близко посаженные глаза, маленький ротик, у которого верхняя губа почти не видна, с неправильным прикусом и сильно выступающей вперед знаменитой габсбургской нижней челюстью. Я много слышала о ее доброте и милосердии, но как же надо ненавидеть живописца, чтобы сидеть перед ним с таким выражением лица?

Я вспомнила и о ее дочери принцессе Марии. С какого-то перепугу эту-то считали красавицей? Хотелось крикнуть: «Ребята, вы что, никогда красивых женщин не видели, что ли?!» Мила в общении? Это смотря с кем. Тверда характером? Я вспомнила следующие годы этой особы, когда она будет королевой, и усмехнулась: действительно Кровавая.

Хороша собой? Может, и была в ранней юности, но то, что увидела я, к такому выводу никак не располагало. Широкое, словно приплюснутое лицо, нос картошкой, явно начавший провисать второй подбородок, настороженное, злое выражение лица и такие же колючие, въедливые глаза. Инквизиция в действии, ей-богу! Лично у меня осталось впечатление бульдога, прикидывающего, как надежнее вцепиться в горло жертве.

Портрета матери моей подопечной, конечно, не было, недостойна, но я видела его еще дома, когда готовилась к отправке. Тоже не подарок, длиннющий нос, затмевающий собой все остальное. Вообще, у них всех здесь массивные носы, ринопластиков на них не хватает.

Особенно меня потрясло изображение третьей жены короля Джейн Сеймур, той, что осчастливила его сыном. Мама моя! Может, я ничего не смыслю в красоте вообще и женской тем более, но в данном случае я короля не понимала совершенно. Ради птичьего личика с длиннющим горбатым носом над маленькими, съехавшими в сторону губками, узкого, к тому же двойного подбородка отправить кого-то на эшафот можно было, только уж совсем съехав с катушек.

Единственной симпатичной женой короля оказалась действительно наставившая ему рога (так и надо!) казненная Кэтрин Говард. Ее портрета в галерее тоже не было, зато присутствовал сам король Генрих — шкаф с маленькими губками, маленькими глазками и здоровым румянцем пивной бочки.

Окончательно расстроившись от понимания, что мне придется долго жить среди вот такого понимания красоты, я поспешила вернуться в наши покои. Елизавета тоже не подарок, и дело не в рыжих волосах, у нее маленькие губки, узкий подбородочек, правда, отменная молочно-белая кожа, как обычно и бывает у рыжих, и роскошные волосы. Ладно, что есть, то есть, надо спасать это. Если честно, то я начала подозревать, что именно меня приставили к ее особе не зря: если это рыжее создание будет периодически «залетать», то рядом нужен, естественно, не Влад или Семен, а я, я и только я.

Тут же вспомнились роды на дому и выкидыши, которые мне приходилось принимать у глупых приятельниц. Может, Антимир об этом знал? Наверное… Она лет на восемь младше меня настоящей и на пятнадцать Кэтрин, в которой я находилась. Мне она годилась в младшие сестренки, а воспитательнице в дочери.


…Один раз, всего один раз Елизавета неосмотрительно уступила мужчине, забылась в любовном экстазе лишь на миг, но этот миг будет стоить ей жизни!

Она пила всякую гадость, до одурения сидела в горячей воде, вроде борясь с простудой, но ничего не менялось.

Как у всякой женщины, у Елизаветы теплилась робкая надежда, что все как-то обойдется, беременность окажется обманной, что вот еще немного, и с женскими делами все наладится. Эту надежду подпитывало прекрасное физическое самочувствие. Не тошнило, не кружилась голова, не испортился вкус или характер. Если не считать ужасных размышлений о беременности, все было как прежде.

Так прошел томительный месяц, но ничего не изменилось. Я заглядывала ей в лицо каждое утро, Елизавета сокрушенно отрицательно качала головой — ничего. Но не было и тошноты, каких-то странных желаний, не было ничего, что выдавало бы ее беременность.

Однажды Елизавете надоело бояться, она объявила:

— Нет у меня никакой беременности! Ее Величество тошнит по утрам, она бледная, как мел, она капризничает, а у меня всего лишь пропали женские дела! Возможно, это по другой причине.

Я вздохнула:

— Как бы я хотела, чтобы это оказалось так…

А Елизавета вернулась к придворной жизни, она лихо выплясывала по вечерам, ела за двоих, много смеялась и кокетничала. Никому не могло прийти в голову, что принцесса носит под сердцем ребенка. Даже ей самой уже казалось, что все так и есть. Но вдруг…

Она испуганно замерла, от ужаса кровь отхлынула от лица, вызвав головокружение. Даже не заметив, кто из кавалеров, оказавшихся рядом, подхватил ее под руку, Елизавета посиневшими губами попросила:

— Душно… Выведите меня на воздух…

Увидев это, я поспешила следом. Обмахивая Елизавету веером, шепотом поинтересовалась:

— Что?

— Он… шевелится!

Принцесса чувствовала, как ужас сковывает руки и ноги, сбивает дыхание…

— Леди Елизавета, вам нужно прилечь. Нельзя так много танцевать и прыгать… — Мой голос почти загромыхал, пусть все слышат. — Вы совсем недавно были больны, я предупреждала, что вам нужно вылежать, прежде чем снова проводить все вечера за танцами…

Я выговаривала Елизавете нарочито громко, чтобы все слышали, что принцесса не выздоровела и теперь наверняка сляжет надолго. Королева внимательно посмотрела на падчерицу:

— Вам плохо?

— Если Ваше Величество позволит, я удалюсь. Кэт права, я не выздоровела окончательно, и теперь мой недуг снова дал о себе знать…

— Чем вы больны?

— Легкое недомогание. Я слишком переохладилась, не помогли даже многочисленные горячие ванны и горячее питье. Кажется, у меня снова жар… Боюсь, как бы Ваше Величество не заболело из-за меня…

Это был прекрасный повод — уберечь беременную королеву от близости с больной. Та быстро согласилась:

— Да, да, конечно. Ступайте к себе и отлежитесь столько, сколько будет нужно!

Уводя Елизавету, я благодарила Господа, что у нее нет никаких рвотных позывов или других неприятностей.


Вызвать выкидыш, которого я, честно говоря, боялась, никакими средствами не удалось, дитя не желало покидать материнское лоно раньше срока. Елизавета лелеяла надежду, что, узнав о ее беременности, лорд Сеймур как-то поможет. Она не задавалась вопросом, как он может помочь и, главное, захочет ли.

Рыжую дурочку переубедить не удалось, она настояла на беседе с Сеймуром. Он, кстати, брат умершей королевы Джейн Сеймур и, соответственно, дядя нынешнего короля, а также его отчим, потому как женат на мачехе. Нормально, кого же тогда родит Елизавета? Сына своего отчима, то есть себе и Эдуарду брата? Нет, допустить этого нельзя.

Но действовать я все равно решила в разных направлениях, мало ли как повернет?

— Леди Елизавета, вам не стоит этого делать.

На всякий случай я снова перешла на «вы» и вежливое обращение. Надо привыкать, вдруг и правда станет королевой?

— Пусть знает, что не одна его Катарина Парр, но и я тоже беременна!

— Вы сможете доказать, что это его ребенок?

Даже если провести генетическую экспертизу, что это изменит? Ей бы скрывать всеми силами, а она на рожон лезет. Нет, с каждым днем я все больше понимала выбор Антимира Ананьевича, с этой рыжей могла справиться только я.

Елизавета вытаращила на меня глаза:

— А чей же еще?!

— Вы не встречались с ним открыто и не сможете доказать, что он единственный ваш мужчина.

— Что?!

Мне показалось, что через мгновение она вцепится мне в лицо своими красивыми ручками. Даже внутренне собралась, чтобы отразить такую атаку, если она будет. Не хватает ходить с расцарапанной рожей, которая мне и без того категорически не нравилась. Но она быстро опомнилась, схватившись за голову:

— О, господи! — И тут же снова вскинула глаза: — Нет, Сеймур обязательно поможет, он знает, что у меня никого не было!

Конечно, надежда умирает последней. Желаете, миледи, посмотреть на эту агонию? Пожалуйста. Только как бы хуже не было…

Я сделала последнюю попытку образумить подопечную:

— Как может вам помочь сэр Томас?

— Но ведь он даже хотел на мне жениться…

— У лорда Сеймура есть супруга, к тому же беременная…

— Позови его! — заупрямилась Елизавета.

— Не советую…

— Мне плевать на твои советы! Позови!


И снова я не понимала живших в шестнадцатом веке. Ну Елизавета молоденькая дурочка, такую обвести вокруг пальца, приласкав, тем более так, как это делал Сеймур — нагло, откровенно возбуждая ее чувственность, — не проблема, а вот куда смотрела уже трижды вдова Катарина Парр? Красив? Пожалуй, но подлец несомненный! К тому же по его роже за версту видно, что рога от измен в дверь проходить не будут, нужно менять двери на гаражные ворота или ежедневно рога подпиливать и сдавать на пантокрин. К тому же дядечка явно не в себе, глаза какие-то… Чуяло мое сердце, что он навлечет проблемы на свою голову. Только бы и Елизаветина туда же не попала!

Лорд оглядел меня, словно впервые видел, и попытался хлопнуть по заду, явно в знак особой милости. Самым трудным оказалось не врезать ему в ответ в пах, не то был бы королевин хахаль инвалидом по мужской части. Ловко увернувшись, я показала, чтобы шел вперед. Видно, в моем отнюдь не ангельском взгляде Сеймур увидел что-то такое, что заставило его подчиниться. Вот так-то лучше, а то не посмотрю, что ты почти на пятьсот лет меня старше, уложу мордой в пол болевым приемом, будешь знать.

А может, его вообще кастрировать, чтобы больше никаких дур не соблазнял? Мысль мне определенно понравилась, но обдумывать ее было некогда.


Ответ Сеймура поверг Елизавету в ступор. Лорд лишь пожал плечами:

— Вы беременны, леди Елизавета? А при чем здесь я?

— Но… но ведь вы…

Бровь красавца приподнялась, выражая крайнее изумление:

— Вы хотите сказать, что я отец вашего будущего ребенка?

— А кто же?..

— Ну… вам лучше знать, миледи…

Елизавета задохнулась от ужаса и возмущения:

— Милорд, в моей постели побывали только вы!

— Я в этом не уверен… Кроме того, я не бывал, леди, в вашей постели, я лишь приходил пожелать вам доброго утра или доброй ночи как добрый отец… Этому есть свидетели — королева и ваши собственные фрейлины.

Елизавета пыталась проглотить вставший поперек горла ком и не могла. Сеймур не только не собирался ей помогать, но и вовсе отказывался от своего ребенка?!

Воспользовавшись ступором, охватившим Елизавету, Сеймур поспешил удалиться. А та еще долго сидела без движения, не в состоянии не только двинуться, но и просто вдохнуть. Лишь подсунутое под нос резко пахнущее средство чуть привело принцессу в чувство. Вернее, чувством это назвать было нельзя, она лишь стала дышать.

— Я вам твердила, что милорду лучше вообще ничего не говорить. Хорошо, если обойдется просто его отказом от своего участия в этом деле.

— А что он еще может? — хрипло выдохнула Елизавета.

— Многое…

Не рассказывать же ей, что будет дальше? Да я и сама не знала, помнила только, что ссылка.

Кстати, ссылка нам сейчас не помешала бы… Девчонке скрывать беременность, а потом рожать прямо рядом с покоями вдовствующей королевы слишком трудно, а если беременность выползет на свет, то репутация Елизаветы навсегда пропала. Допустить этого я не могла.

Сеймур оказался сволочью куда большей, чем я о нем думала. Он не только не помог, хотя прекрасно понимал, от кого ребенок у Елизаветы, он побежал спасать свою шкуру, то есть просто жаловаться женушке на домогательства ее падчерицы! Я боялась, что лорд станет настраивать королеву против падчерицы, но Сеймур пошел куда дальше.

В очередной раз я поразилась, насколько мир глуп, а бабы в нем вообще дуры! Катарина Парр прекрасно видела, как обхаживает Елизавету Сеймур, он ласкал девчонку даже на виду у жены, но та спокойно наблюдала. Зато когда выяснилось, что ласки дали результат, поверила мужу, а не собственным глазам. Елизавета якобы соблазнила Сеймура! Поистине, человека просто убедить в том, в чем он желает быть убежденным.

На следующее утро моя подопечная получила прекрасный урок человеческой подлости и жестокости.


Дверь распахнулась рывком. Неспавшая Елизавета чуть приподнялась навстречу вошедшей быстрым шагом королеве:

— Ваше Величество…

Ноздри Екатерины раздувались, глаза горели, а губы дрожали. Подойдя к постели, она резко откинула одеяло и уставилась на уже заметный живот Елизаветы:

— Вот что вы скрывали под легким недомоганием?!

— Ваше Величество, я…

— Не желаю ничего слушать! Так опозорить семью! Принцесса, наследница престола беременна от кого попало!

И тут у Елизаветы взыграло ретивое. Рывком выдернув край одела из рук мачехи, она завернулась в ткань и насмешливо фыркнула:

— Мы с вами беременны от одного мужчины!

— Что-о-о?! — Казалось, Екатерина вот-вот задохнется от возмущения. — Вы смеете еще и обвинять в своем неприглядном поведении моего мужа?! Вы, дочь шлюхи, оказавшаяся не лучше своей матери, смеете утверждать, что беременны от супруга королевы?!

Глядя вслед взметнувшимся юбкам Екатерины, я сокрушенно покачала головой:

— Я вам говорила, что ничего хорошего из этого не выйдет… Неужели вы ожидали, что лорд Сеймур признает свое отцовство?

Елизавета упала ничком на постель, залившись слезами. Теперь скрывать невозможно, теперь она погибла окончательно! Она дочь шлюхи и сама шлюха! Она беременна непонятно от кого, ведь единственный, кто мог признаться в своем с ней прелюбодеянии, — лорд Сеймур, — ее предал! От кого еще королева могла узнать о беременности своей падчерицы?


Но мне некогда утешать бедолагу, я поспешила вслед за королевой, оставив Елизавету рыдать в одиночестве. Сейчас важнее другое.

— Ваше Величество…

Она обернулась, остановилась, поджидая, пока я почти подбегу. Пришлось присесть в поклоне и быстро, но тихо затараторить, времени было совсем немного:

— Ваше Величество, я не оправдываю свою воспитанницу…

— Вы плохо ее воспитали!

— Согласна, но сейчас не о том… Нельзя допустить скандала, может, лучше отправить леди на несколько месяцев подальше от двора? В ее имение Хэтфилд…

Наши взгляды встретились, не знаю, сколько длилась эта дуэль, мне показалось — вечность, но королева все же не дура, сообразила, что я права.

— Вы… сможете скрыть?

Я кивнула.

— Так лучше будет для всех, Ваше Величество…

— Не в Хэтфилд, там опасно. Я скажу куда. И немедленно!

— Да, Ваше Величество…

Юбки Катарины Парр зашуршали прочь, а я, выждав положенное время, бросилась успокаивать свою дуреху.

Почти весь день та лежала, не смея даже поднять голову. Вечером в комнату вдруг пришла служанка Екатерины:

— Королева срочно требует вас к себе, леди Елизавета. Она знает о вашем недомогании, но требует поспешить.

Я бросилась одевать Елизавету. Рыжей, как я мысленно звала свою подопечную, было все равно, самое лучшее умереть, вот немедленно лечь и умереть. Еще лучше на виду у королевы, в ее покоях. Она так и сказала:

— Я сейчас умру прямо перед ней. Только сначала все же скажу, что меня обрюхатил ее муж…

— Глупости! — Я постаралась как можно туже затянуть шнуровку. — Вы молча выслушаете все, что вам скажет Ее Величество! Помните, леди Елизавета, что любое ваше дурное слово может стоить вам жизни.

Но Елизавете было все равно, она решила действительно снова все высказать королеве о недостойном поведении ее супруга, напомнить, что та сама была свидетельницей его недвусмысленных приставаний и даже попустительствовала этому, а потом будь что будет!

Ей ничего не удалось, королева не стала слушать. Лорда Сеймура в опочивальне не было, а ведь Елизавете очень хотелось потребовать и его к ответу. Пусть поклянется перед Богом, что не имел с ней ничего! Пусть! А Екатерина была холодна, как лед, не позволив падчерице произнести и слова, она не допускающим возражений тоном объявила, как только за вошедшей Елизаветой плотно закрылась дверь:

— Я не собираюсь выслушивать ваши объяснения, они ни к чему. Кого бы вы ни назвали отцом своего будущего ребенка, вашей вины это не умаляет.

Елизавета с ужасом подумала, что королева права! А та продолжила, даже не глядя на саму виновницу:

— Сегодня же, сейчас вы не просто покинете двор, вы уедете туда, куда я прикажу! И будете жить там столько, сколько велю! С этой минуты двор забудет о вашем существовании! Но в память о вашем отце — не матери, заметьте! — я не сообщу о вашем крайне предосудительном поведении вашему брату. Король останется в неведении, пусть думает, что вы просто опасно больны. Идите, остальное вам скажут на месте!

Королева не протянула руку для поцелуя, не глянула, когда Елизавета кланялась, лишь покосилась ей вслед. Принцесса шла в свою комнату, не глядя по сторонам. Вдруг ей показалось, что за одной из колонн прячется лорд Сеймур. Но обернуться не успела, виновник ее бед скрылся. Елизавета усмехнулась: точно нашкодивший кот, сделал дело и в кусты! Но тут же вспомнила слова королевы: «Кого бы вы ни назвали отцом своего ребенка, вашей вины это не умаляет». Екатерина права, к чему винить кого-то? Дочь шлюхи и сама оказалась таковой! Кто усомнится в правоте этого утверждения, доведись двору узнать причину недомоганий принцессы Елизаветы?

Ей не оставалось ничего, как подчиниться приказу королевы и исчезнуть с глаз двора, а там будь, что будет…

Я уже держала наготове дорожное платье:

— Сказано ехать прямо сейчас…

— Но впереди ночь?!

— Это приказ.

Чего королева боялась больше: встречи своего неверного мужа с падчерицей или того, что передумает сама? Наверное, и того и другого.


Трогая поводья лошади, Елизавета оглянулась на окна королевской спальни, показалось, что штора слегка колыхнулась, за ней угадывался женский силуэт.

— Куда мы едем?

— Куда приказано Ее Величеством.

Сопровождавший не был излишне любезен. Елизавета чуть усмехнулась: ему не велено особенно носиться с опальной принцессой. Мелькнула мысль: знает ли он, чем вызвана эта опала? Вряд ли, Екатерина постарается скрыть от всех, иначе может всплыть обвинение в отцовстве Сеймура. Конечно, лорд отвергнет такое обвинение, но даже простое перемывание косточек его и Елизаветы в одной сплетне подорвет престиж самой королевы, ведь все видели, что лорд ухаживал и за ее падчерицей тоже.

— А куда приказано Ее Величеством?

Сопровождавший сделал вид, что не расслышал вопроса.

Не свернули к Тауэру, Елизавета облегченно вздохнула: хорошо хоть не туда. Значит, Екатерина решила просто удалить ее в какую-нибудь глушь, чтобы все забыли о самом существовании Елизаветы. Но она младшая сестра короля, когда у Эдуарда появится супруга, Елизавете придется вернуться ко двору, что тогда?

Она тут же осадила сама себя: нечего загадывать так далеко. Ей еще предстоит доносить и родить ребенка, а это далеко не у всех проходит благополучно, и то, что она пока переносила беременность прекрасно, ни о чем не говорит. Вдруг юную женщину охватил ужас, все это время она совершенно не задумывалась, куда денется после своего рождения ребенок! Это не котенок, которого можно утопить в реке, и не собачонка, чтобы быть выгнанной на улицу, это ее дочь или сын! Но предъявить двору новорожденную или новорожденного без того, чтобы не быть названной шлюхой, она не может.

Пронизывающий зимний ветер показался куда более холодным и неуютным, а местность вокруг совсем темной и мрачной. Рядом только Кэт и совершенно чужие люди, даже Парри осталась пока в Челси, чтобы назавтра привезти вещи Елизаветы. Королева так спешила выпроводить беременную падчерицу, что не могла дождаться утра и не дала времени на сборы.

В темноте непонятно, куда они едут. Елизавете даже пришло на ум, что ее просто заманят в место поглуше и убьют. Но она так настрадалась, что и такой выход обрадовал! Пусть смерть, только бы избавиться от ежедневных страхов, что все станет известно.


Я тоже беспокоилась, королева не разрешила уехать в Хэтфилд и отправила неизвестно куда, это было плохим знаком. Кто мешал Екатерине Парр завтра сказать, что Елизавета тайно бежала с любовником и была им же убита с целью сокрытия беременности? Уезжали мы действительно тайно ночью, что просто опасно.

Я решила идти ва-банк. Подъехав к сопровождавшему, строго поинтересовалась:

— Куда мы едем?

— Куда приказано Ее Величеством.

— А куда приказано?

Он не ответил. Нет уж, от меня так просто не отделаешься, я тебе не Елизавета!

— Если вы не ответите, я подниму крик, что принцессу похитили!

— Я действую по приказу королевы.

— Да ради бога! Но я вас предупредила. Эй!

— Тихо! Хорошо, я скажу. Вас везут в Чешант, в имение хороших людей.

Я усмехнулась, мне казалось, что хороших людей в шестнадцатом веке вообще не существует. Правда, в Чешанте действительно неплохие люди, там моя сестрица со своим мужем. Не сказать, чтобы я любила семейство Денни, но они куда лучше Сеймура. Если сравнивать, то хорошие люди.

Но мой крик «Эй!» обеспокоил остальных.

— Кэтрин, что случилось?

— Осторожнее, на дороге полно выбоин, как бы не переломать ноги лошадям.

Ладно, Чешант так Чешант… Меня куда больше интересовало, где мои напарники. Не одна же я отправлена к этой Рыжей, обещали всю группу. Или остальным не удалось, говорят, такое тоже бывает. Это плохо, похоже, в Англии шестнадцатого века жить не так-то просто и безопасно, а при дворе так вообще террариум или даже серпентарий. Змея на змее и скорпионы в придачу. И что характерно, все кусачие и ядовитые.

К тому же, как я узнаю, что миссию выполнила или, наоборот, не выполнила?

Я вздохнула: об этом думать рано, вон она, моя миссия, тащится верхом в ночи непонятно куда, а ей еще предстоит родить, причем тайно и без осложнений. Надо придумать, куда деть ребенка, и постараться вправить мозги Рыжей, чтобы больше таких фокусов не было.


…Уже поздно ночью мы остановились в небольшой, но вполне уютной гостинице. Хозяева, суетясь, предложили самую лучшую комнату и вдоволь горячей воды, чтобы вымыться после дороги. Неожиданно это пригодилось…

Стоило подняться наверх в комнату, как невыносимая боль, казалось разрывающая все внутри, опоясала низ живота моей подопечной. Елизавета согнулась пополам, не в силах вымолвить ни слова.

— Что?!

Я буквально втащила ее на кровать, сорвала с себя нижнюю юбку и принялась подталкивать под ноги и спину.

— Зачем?

— Потому что иначе вы перепачкаете всю постель, и нам будет трудно это объяснить. У вас тот самый выкидыш, которого мы не могли дождаться.

Вот теперь мне предстояла работка! Из слуг с нами только двое мужчин, хорошо, что служанка гостиницы оказалась ловкой и толковой. Она сразу сообразила, что происходит, и на мои слова о тайне согласно кивнула головой:

— Справимся…

Я сунула в зубы Елизавете край простыни:

— Ты зажмешь и будешь страдать молча. Никто не должен услышать и звука, поняла?

Та перепуганно кивала головой. Моя рыжая подопечная держалась молодцом, она действительно ни звука не издала.

Ну конечно, шевеление плода ей просто показалось, нечему там еще было шевелиться, но все равно жалко.

А вот теперь мне предстояло сделать еще одно дело. Вот когда пригодился секретный сундучок, подсунутый мне перед самым переходом Иваном! Наверняка они знали, что именно предстоит. Я напоила Елизавету сумасшедшим количеством обезболивающего и снова сунула в зубы тряпку:

— Еще потерпи, будет больно, но это нужно.

Шить очумевшую девчонку вживую страшно и жалко, но она снова терпела, не дернулась, хотя сильно напряглась, даже пальцы побелели. Ничего, будет знать, как мужикам потакать!

— Все, теперь лежи тихо и постарайся не елозить. Я заштопала тебя так, что никто ни о чем не догадается. — Она в ответ кивнула, тараща на меня полные ужаса глаза. Простыню из ее сведенных судорогой не то боли, не то страха скул вырывать пришлось силой.

— Успокойся, все прошло, все обойдется. Никто ничего не узнает и даже потом не догадается. Поспи…

Но Елизавету вдруг начал бить озноб. Я приложила руку ко лбу, нет, температуры нет, это просто лихорадка из-за стресса. Все же служанка принесла одеяла, еще подушку, добавила побольше дров в камин. В ответ я вложила в ее руку монету, которую заработать она могла только за год. Удивленно вскинув на меня глаза, служанка помотала головой:

— Это слишком много…

— У тебя есть дети?

— Дочь, вот такая же…

— Оставь ей на приданое.

В ответ благодарный кивок. Теперь понятно, почему она так старается для Елизаветы…


Я уселась рядом с Елизаветой и принялась тихонько перебирать ее спутанные и мокрые от усилий и страха волосы. Лучше всего успокаивает именно вот такое — возня с волосами.

— Все хорошо, все прошло хорошо… Теперь все будет как надо…

Как надо, я не знала и сама, но верила, что мы справились и впереди только счастливое будущее. Моя миссия оказалась не такой уж сложной, справилась… Где там мой пирожок на полке? Или за такие подвиги полагаются ключи от «Мерседеса»? Ага, от Антимира фиг дождешься, скорее это будет почетная грамота. Причем, отрапортовав: «Служу истории!», грамоту с собой забрать нельзя, она останется в кабинете начальства под стеклом рядом с аквариумом с забившейся в угол акулой и озверевшими головастиками.

Я думала об одном, а губы произносили совсем другое, продолжая уговаривать рыжую дуреху, снова прижавшуюся к моей руке. Стало немного смешно:

— Мадам, вы теперь снова девственница. Умоляю, не нарушайте мою работу до свадьбы!

Едва ли она поняла, но кивнула. Что это, обещание больше не влипать или понимание, что я ее вернула в нормальное состояние?

Но теперь все равно, она спасена, жара нет, недельку понаблюдаю, сниму швы и можно домой. Зато мне будет что рассказать об этом шестнадцатом веке!

В первые дни я чуть не сдохла тут от жуткой вони. Нет ничего страшнее, когда устойчивый запах пота, мочи, нечистот, дыма от сальных свечей и еще много чего перебивают ароматами мускуса или духов! На мое счастье, Елизавета была «ненормальной», она хоть в какой-то степени любила мытье и не терпела запаха пота. Это сближало меня с подопечной и вызывало симпатию к ней.


Я и помыслить не могла, что все только начинается!

Выяснилось это на следующий день.

Елизавета уже успокоилась и спала, даже раскрывшись. Я время от времени щупала ее лоб, убеждалась, что температуры нет, и устраивалась в кресле подремать. Кажется, все обошлось…

Ехать дальше пока немыслимо, потому я твердо заявила сопровождавшему нас капитану, что, поскольку принцесса в горячке, мы будем находиться в таверне столько, сколько нужно. Тот сходил наверх, убедился, что Елизавета спит беспробудным сном под кучей одеял, услышал от умницы служанки, что госпожу всю ночь лихорадило, потому что она промерзла, отправил гонца в Челси к королеве и успокоился. В конце концов, ему тоже не улыбалось пробиваться сквозь начавшуюся метель.

Зато к обеду нас догнала Парри с вещами. Парри была такой же воспитательницей и наперсницей Елизаветы, как и я, а ее брат Томас — казначеем принцессы. И вот когда я увидела братца… Нет, конечно, Серега хорош во всех видах, ему шло даже взросление лет на десять-пятнадцать! Настроение сразу поднялось, нашего полку прибыло, я не одна!

Улучив минутку, доложила:

— Все сошло гладко, ребенка не будет. Немного придет в себя, отвезем в Чешант, и можно по домам.

— Куда? — изумленно вскинул на меня глаза Серега-Парри.

У меня зародилось нехорошее сомнение: может, это не он?! О-о-ой…

— Почему ты решила, что можно домой, разве Иван говорил что-то о сроках?

Фу-у… ну так же можно человека и до инфаркта довести!

Я подумала, что он просто не понял.

— То, ради чего я здесь, случилось. У Елизаветы выкидыш, я ее зашила, все благополучно. Немного подлечу, сниму швы, и все.

— Не-ет, дорогая, все еще только начинается.

Наверное, я тупо уставилась на Серегу-Парри, потому что его глаза откровенно смеялись.

— Что все?!

— Она королева?

— Нет, конечно, король ее брат Эдуард.

— Кать, миссис Эшли, ваше дело довести эту принцессу не только до ума, не только до трона, но до тех благословенных времен, когда уже не будет сильно нуждаться в подталкивании и опеке. К тому же это, насколько я помню, не последнее ее дитя.

— И… как это долго?

— Откуда я знаю? Сказано же: к зачету вернешься.

— Иди к черту!

— Полегче, ты не в Москве.


Я вернулась к Елизавете. Та спала, тихо посапывая в подушку. Вот еще одна любительница спать на животе.

Ну, королевой она, положим, станет не скоро, сейчас правит ее младший брат Эдуард, потом на очереди, если что случится с мальчишкой, Мария, и только потом сама Бэсс.

Елизавета… Элизабет… Бэсс… тебе еще немыслимо многое предстоит. Выходит, я все это время буду рядом? Это действительно надолго, но мне вдруг расхотелось возвращаться! Привести этого пока ребенка на трон, уберечь, защитить, подсказать… Сколько у нее врагов? Много, безумно много. Она ненавистна как протестантка старшей сестре Марии, за которой стоит католическая Европа, ненавистна как возможная претендентка на престол, в конце концов, ненавистна просто как симпатичная девчонка, способная соблазнить мужа. Ей бы выйти замуж, любить супруга, нарожать ему деток, быть доброй матерью и хозяйкой большого имения, но она рождена от короля, а потому может быть наделена высшей властью и никогда не будет знать покоя, ни до того, ни после. Пока не станет королевой, опасность будет смертельной, когда станет, помимо правления нужно будет еще оберегать свою власть, потому что потерявшие ее обычно долго не живут. Но и после смерти потомки не оставят в покое, начнут обсуждать и осуждать, приписывать черт-те что, вплоть до материнства относительно Шекспира!

Так, стоп! С этого места поподробнее… Как же я могла забыть об этом?! Если она должна была родить Шекспира, то… господи, неужели то, что мы сотворили, лишило мир литературного гения?! Спокойно, Катя, попробуем порассуждать…

Шекспир, насколько я помнила, умер в 1616 году в возрасте… кажется, в возрасте 52 лет, я когда-то после первого курса своего медицинского бывала в Стратфорде-на-Эйвоне, родном городе Шекспира, там рассказывали. Получается, что родился он никак не раньше… 1564 года. По-моему, родился и умер в один и тот же день — 23 апреля. Я бы не помнила, но это день рождения моего бойфренда Темы, он всегда пил за себя и «за того парня — Шекспира». А пока у нас осень 1548-го… Значит, то, что мы сотворили, к великому драматургу отношения не имело. Слава богу!


Я сидела на кровати в своей ненавистной позе — сложив ноги по-турецки, и страдала. Хотелось курить, кофе и жареной картошки. Надоели баранья похлебка, чеснок и хлеб с сыром. Слава богу, хоть никаких: «Овсянка, сэ-эр…». Даже при дворе ели черт-те что, руки мыла только королева в тазике, остальные обходились без подобных изысков.

Они вообще слишком много без чего обходились, чтобы я чувствовала себя комфортно. Хорошо хоть моя Рыжая помешана на мытье. Это «помешано» только относительно местных обычаев, потому как особым пристрастием к гигиене и чистоте ванна раз в месяц в моем понимании считаться никак не могла. Остальные мылись куда реже. Правда, протирались влажными тряпочками и обливались благовониями. Лично у меня оставалось впечатление второй половины слова «благовония»…

Собаки в качестве блохоловок, ни одну шавку невозможно погладить без того, чтобы потом не чесаться полдня. Разодетые, как стая канареек, дамы и, главное, кавалеры сверкали драгоценностями, как новогодние елки, а изо рта у всех несло чесноком и гнилыми зубами. Рот полоскали вином, а исподнее меняли не каждый день. Амбре…

Несмотря на то что всяких инков и майя грабить еще толком не начали, золото повсюду: на золотых и серебряных деревьях золотые птицы, под ними золотые львы, на шеях у всех якорные цепи из драгметаллов, — а вот на унитазы ума не хватает. И обыкновенный умывальник соорудить тоже. Дикари!

Я очень страдала от невозможности вмешаться в развитие санитарно-гигиенического оборудования. А Серега-Парри от невозможности ободрать золотые листики, переплавить в звонкие монеты и на них накупить земли, семян и хозяйственного инвентаря, а еще овец, коз, лошадей… построить конюшни и скотные дворы… Останавливали нашего хозяйственно-экономического гения лишь отсутствие необходимых средств и сама Елизавета. Для нее существовали только верховые лошади и те, что тянут кареты. Боюсь, Рыжая не представляла, что лошадь может тащить плуг или воз с сеном.

Но Парри особенно не сдерживала, быстро сообразив, что экономический гений умеет делать деньги.

Сам Серега однажды поделился наблюдениями, но касались они не отсутствия привычных удобств или планов на будущее, а… Томаса Грешема.

— Это еще кто?

— Финансист в Лондоне. Башка… финансовый гений! Ему бы МВФ командовать, деньги умеет делать из воздуха.

— Это не заслуга, деньги из воздуха такими же и оказываются. Мне куда больше по душе твои старания, у тебя деньги из работы, такие надежнее.

Серега смущенно зарделся, но помотал головой:

— Не, правда гений. Если Грешем сказал выбросить этот мешок с монетами, надо бросать, прорастет денежными деревьями.

— Ага, на Поле дураков. Ну ты-то куда?! — И вдруг меня осенило: — Слушай, а у них здесь нельзя создать финансовую пирамиду?

— Посадят.

— А так, чтобы свои внакладе не остались, а расширение ушло куда-нибудь на континент, в Испанию, во Францию… И пусть там жалуются.

— Катя, не вздумай вмешиваться, здесь таких умных и без тебя хватает.

— Да я не вмешиваюсь. Никогда не умела делать деньги и не собиралась этим заниматься. С меня вон Рыжей хватает.

— Слушай, ты на нее влияние имеешь, скажи, что нужно в Доннингтоне увеличить поголовье овец…

— Ну вот, началось!

— Я серьезно.

Вот и все общение. Серега дорвался до возможности ворочать большими объемами, его теперь фиг на что другое отвлечешь.

Но постепенно привыкала и я…

Жизнь в Чешанте у четы Денни была вполне сносной, нас с Бэсс не допекали, Рыжая училась, я бездельничала. Интереса ради принялась читать на латыни. Оказалось — понимаю. Откуда? «Оттуда», — сказал бы противный Жуков. Интересно, где он? Где вообще все помимо нас с Серегой?

Сергей на вопрос пожал плечами:

— Нарисуются, когда время придет.

— А кто кем?

— Откуда я знаю? Поживем — увидим.

Жизнь текла довольно скучная, правда Сергей сказал, что это пока. Он оказался прав, нарисовались, особенно Артур Жуков, да так, что фиг сотрешь!


При рождении дочери умерла бывшая королева Катарина Парр, Сеймур стал вдовцом. Теперь нас никто не мог удержать в Чешанте, но и ко двору не звали тоже, потому мы быстренько перебрались в столь любимый Елизаветой Хэтфилд. Хэтфилд мне тоже понравился больше, а уж про Сергея и говорить нечего. Парри даже похудела от невозможности превратить имение Елизаветы в образцово-показательное для всей Европы хозяйство за один год. Но я не сомневалась, что через пару лет здесь будут стоять животноводческий комплекс на несколько сотен голов, конезавод, какой-нибудь свечной заводик и десяток предприятий помельче… Интересно, почему мне гигиеническую или сексуальную революцию совершать категорически запрещено, а ему промышленную можно? Несправедливо.

Парри моталась по округе, организовывая и организовывая. Она со скрипом выделяла деньги на одежду или всякие изыски, но с удовольствием вкладывала их в очередной десяток овец или маслобойню. Удивительно, но это нравилось Елизавете. Нет, два экономиста на мою бедную голову многовато… А куда от них денешься?

Тауэр не место для дискуссий

Да уж, в средневековой Англии госбезопасность работала не хуже, чем в наши времена, а может, и лучше.

Лично меня взяли «без шума и пыли», как говаривал один герой популярного фильма. Интересно, а они знают, что такое фильм? Но размышлять было некогда, передо мной словно из-под земли вырос здоровенный мужик весь в черном и спокойно произнес:

— Леди Кэтрин Эшли?

С трудом сдержавшись, чтобы не хмыкнуть: «Че надо?», ковырнув в зубах кончиком ножа, которым срезала цветы, я просто кивнула.

— Вы арестованы. Прошу отдать ваше оружие и следовать за мной.

— Но у меня нет оружия.

— Нож. — Он спокойно протянул руку.

— Этот? — Затягивание разговора помогало мне сориентироваться и размышлять. — Это столовый прибор!

Здоровенный садовый тесак принять за столовый прибор сложно даже с перепоя, но пусть попробует доказать, что нет.

Он не ответил, но и руку не убрал. Пришлось отдать; дело в том, что вокруг стояли человек шесть, даже пожелав, я с ними не справлюсь. Но главной была не мысль о побеге, а беспокойство за Бэсс.

— Но моя хозяйка…

— Леди Елизавета тоже арестована.

Оп-ля!

— Тогда мы вместе!

Но моя попытка прорваться в дом оказалась категорически пресечена со словами:

— Нет. Она останется под домашним арестом.

— А я?

Его взгляд стал откровенно ехидным:

— А вы в Тауэр.

— Чего?!

— Мадам, пройдемте, нам некогда.

— Но я должна хотя бы сказать леди Елизавете, где я.

— Скажут без вас.


Так началось мое заключение.

О Тауэре я знала главное: из него не всегда выходят целиком, бывает, голова покидает место заключения отдельно от туловища. Это не устраивало категорически, как бы меня ни называли безбашенной, то есть безголовой, я считала, что она мне иногда годится такая, какая есть. Вот влипла!

Кто же это проболтался, не Елизавета же, раз ее тоже арестовали?

— Леди Елизавета, властью, возложенной на меня нашим королем Эдуардом и Советом, вы арестованы по обвинению в государственной измене.

Все просто и буднично, словно каждый день приходится арестовывать принцесс, обвиняемых в государственной измене, и препровождать их в Тауэр, откуда те вряд ли возвращаются. Но Елизавету поразил не спокойный тон человека, а то, кто именно это произносил. Перед ней стоял тот самый Денни, хозяин Чешанта, который совсем недавно казался самым милым и гостеприимным во всей Англии.

— Что?! Я совершила государственную измену?! Что за бред вы несете?!

— Сейчас вы скажете, что ни в чем не виноваты…

— Конечно, скажу.

Было видно, как ему хочется не просто облить Елизавету грязью, а уничтожить! Будь это возможно, Энтони Денни, пожалуй, собственноручно закопал бы ее где-нибудь в помойной куче живьем. Его губы презрительно скривились:

— Вы подло обманули нас с миссис Денни! Мы приняли вас, как дорогую гостью, не подозревая, что вы…

— Что я? — Внутри у Елизаветы все оборвалось. Неужели Денни стало известно, почему ее отправили в Чешант?! Тогда он имел все основания не просто обижаться, а ненавидеть принцессу.

Но тот не стал отвечать, лишь махнул рукой:

— Ваши горничные уже арестованы и дают показания, — и вышел вон.

Елизавета без сил рухнула в кресло, по спине от ужаса тек липкий холодный пот. Но кто выдал?! Как они с Кэтрин могли надеяться, что все останется тайной?! Всегда найдется хотя бы одна служанка, которая из любви к деньгам или просто из-за болтливости скажет пару слов другой служанке…

Принцесса пыталась собраться с мыслями и не могла этого сделать. В висках билось одно: «Что делать?!» Кэт Эшли, как и ей самой, за то, что произошло, грозила казнь. Получалось, что своей неосмотрительностью, своей роковой и мимолетной уступкой Сеймуру она привела на эшафот не одну себя, но и всех, кто был рядом?! Умирать не хотелось совсем, но выхода не виделось.

Елизавета ожидала, что ее немедля отвезут в Тауэр или вообще отрубят голову прямо в Хэтфилде, но ничего не происходило. Возможно, те, кто намеревался мучить ее, нарочно тянули время, прекрасно понимая, что само по себе ожидание ужасно. Но на сей раз они ошиблись. Просидев несколько часов в полутьме, Елизавета вдруг осознала, что должна бороться до конца!

Нет, Кэт не такая дура, чтобы выдать свою госпожу с головой. Ей самой это грозило плахой. А больше никто не видел, как она выкинула. Нет ребенка, нет и обвинений!


Утром ее, даже не дав позавтракать, пригласили на первый допрос. Елизавета постаралась держаться стойко:

— Прежде всего я желаю знать, в чем меня обвиняют! Нелепое заявление Денни о моей государственной измене оскорбительно. Итак?! — Она постаралась смотреть на сидевшего перед ней человека, сменившего Денни, как можно тверже. Но это его не проняло; не слишком приятно усмехнувшись, тот поднялся и сделал несколько шагов по комнате.

— Миледи… — голос звучал почти вкрадчиво, — вас действительно обвиняют в государственной измене, в намерении без согласия на то Тайного совета и короля выйти замуж за лорда Сеймура и в рождении от него ребенка!

При этих словах человек резко повернулся так, чтобы его лицо оказалось почти у лица самой Елизаветы, от его взгляда не укрылось бы ни малейшее изменение выражения ее глаз. Но не зря Кэт столько раз твердила, что она должна забыть все, что произошло в таверне, и до того Елизавета действительно смогла это сделать, у нее просто не было другого выхода. Жесткие серые глаза допрашивающего встретились с яростными голубыми.

— Где мои люди?!

Похоже, человек опешил.

— В Тауэре. Их допрашивают.

— Это они вам сказали о моем преступлении?

Пока она еще могла играть, но прекрасно понимала, что надолго сил не хватит. Зато у мучителей в запасе очень много времени.

— Они? — насмешливо сверкнул глазами допрашивающий. — О вашей беременности сообщил сам лорд Сеймур, прося разрешения жениться на вас, миледи. Но он ошибся в одном — сначала надо было попросить разрешение на брак, а потом тащить вас в постель…

Если лорд Сеймур и ошибся в последовательности своих действий, то произносивший эти слова ошибся в том, что дал Елизавете несколько лишних секунд, чтобы прийти в себя, и к тому же отвернулся от нее на это время. Вот теперь она не смогла бы сдержать себя.

Но время со стороны мучителя было упущено, а гнев принцессы вылился в ее крик:

— Что?!

Елизавета вскочила от возмущения. И хотя порождено оно было не самим обвинением, а тем, что ее так подло предал Сеймур, гнев оказался очень убедителен.

— Вы?! Смеете?! Обвинять меня?! — Она задохнулась от ужаса, но человек этого не понял, в его глазах даже мелькнула растерянность. Елизавета осознала, что единственный выход у нее — все отрицать! Все, что бы ни говорили! Если проверят, то казнят, но если не рискнут проверять, то она может выиграть время, а там попросить, умолить брата или сделать еще что-то… — Вы забываете, что я принцесса и сестра короля Эдуарда!

Ее лицо передернула гримаса непередаваемого презрения, казалось, даже необходимость просто находиться в одном помещении с мерзавцем, посмевшим произнести такое, ужасала Елизавету. Никогда в жизни ее игра не будет такой впечатляющей и такой правдивой, хотя она еще не раз станет разыгрывать целые спектакли.

Передернув плечами, Елизавета потребовала:

— Немедленно пошлите за какой-нибудь повивальной бабкой или лекарем! Я готова даже мужчине позволить освидетельствовать себя! Но никто, слышите, никто не посмеет обвинить меня в потере девственности!

«Господи, что я говорю?!» — ужаснулась она мысленно, но губы уже произносили звуки, сливавшиеся в слова, независимо от ее души и даже сознания.

Человек не просто растерялся, он отступил, но все же попробовал снять с себя часть вины:

— Но… это утверждал сам лорд Сеймур…

— А если он завтра скажет, — Елизавета перекрестилась, как бы призывая в свидетели Господа, — что имел сношения с самим королем, вы тоже поверите?!

Допрашивающий невольно перекрестился следом, зашептав что-то вроде «Господи, спаси!». Ноздри Елизаветы раздувались, грудь вздымалась от перенесенного ужаса, она чувствовала, что готова просто рухнуть на пол. Не стоило так затягивать опасную игру.

— Так вы позовете повитуху или извинитесь за оскорбительные обвинения?!

Он склонил голову:

— Простите, миледи, что по долгу службы вынужден произносить оскорбительные для вас слова. Но не советую вам все отрицать, есть много свидетелей, что милорд не раз появлялся в вашей спальне и даже позволял себе вольности.

Елизавета отреагировала мгновенно:

— В присутствии своей супруги королевы Екатерины!

Решив, что на сей раз с нее хватит, Елизавета встала и направилась к двери, не спрашивая разрешения. Возражений не последовало. Уже у двери она вдруг оглянулась:

— Кстати, как ваше имя, сэр?

— Роберт Тиррит к вашим услугам, миледи.

— Моим услугам? — чуть приподняла бровь Елизавета. — Полагаю, я еще не свободна? Пока двор или Совет еще не решил, кому верить — лорду Сеймуру либо мне или не получил подтверждение от какой-нибудь старой карги, преуспевающей в своем ремесле, я вынуждена терпеть в своем поместье вас и ваших, — ей очень хотелось сказать «вонючек», но вовремя сдержалась, не стоило зря дразнить Тиррита, не то еще действительно притащит повитуху либо лекаря, — помощников?

Тот лишь развел руками, словно говоря: «Я маленький и подневольный человек…» Как разительна была перемена, произошедшая с ним в течение такого короткого времени!

Елизавета гордо удалилась, демонстративно стуча каблуками. Ей немедленно принесли завтрак, а потом и обед, но охрану от двери не убрали. Конечно, Тиррит не мог самовольно сделать это, пока он отправит отчет в Уайт-холл, пока оттуда придет ответ… Елизавета готова потерпеть до завтра.

И снова она получила впечатляющий урок — никогда нельзя расслабляться, если у тебя есть первый успех!

Утром, не успела еще принцесса сладко потянуться в своей постели после сна, как в комнату без всякого предупреждения вошла новая горничная. Не привыкшая к таким вольностям, Елизавета даже взвизгнула:

— Как ты смеешь?!

Но толстая, грубая девка из соседней деревни не собиралась любезничать с той, кого так охраняют. Она недаром провела ночь в объятиях одного из рослых пришлых, а потому хорошо знала, что охранники присланы, чтобы преступница не смогла бежать или кто-то не смог ее освободить. Так и сказано, что стеречь надо пуще своего глаза. Девка усмехнулась:

— Да чего ее так-то стеречь? Разрешили бы мне, я бы привязала ее к своей ноге, пусть попробовала сбежать!

— Нельзя, она же королевская дочь…

Вошедшая девка мотнула головой в сторону двери:

— К вам милорд…

— Кто?! — подскочила Елизавета, укрываясь простыней до самых глаз. Она слишком хорошо помнила внезапные появления милорда Сеймура и то, к чему они привели.

В комнату вошел Тиррит:

— Извините, миледи, но я вынужден продолжить свое дело. Вчера вы просили освидетельствование повитухой или лекарем… — Он честно смотрел в сторону, чтобы не смущать Елизавету, и именно это ее спасло. — Повитуха нашлась. Может ли она сделать свое дело?

Елизавета задохнулась от ужаса, это означало не просто конец, а позорный конец! Через четверть часа какая-то старая ведьма объявит, что принцесса не только не девственна, но еще и рожала. Тогда Елизавету ждет даже не просто Тауэр и казнь, а вечное проклятие имени! И рядом нет верной Кэт, чтобы можно было посулить повитухе хорошее вознаграждение за ложь… Елизавета осадила сама себя: какая повитуха согласится солгать в такой ответственный момент?!

Тиррит по-прежнему старательно не смотрел на Елизавету, а потому принял ее ошарашенное молчание за согласие и уже кланялся со словами:

— Я знал, миледи, что вы не станете возражать, и готов принести тысячу извинений за беспокойство…

Она слышала, как он сказал кому-то: «Пусть войдет…» Вот и все. А если бы вчера она не произнесла опрометчиво этих слов? Может, все как-то обошлось?..

В комнату действительно вошла старая карга, она фыркнула на девку: «Пошла вон!» — и та подчинилась безоговорочно. Что-то во внешности и голосе старухи показалось Елизавете смутно знакомым, но сейчас не до того. Вся сжавшись и укутавшись простыней до подбородка, она готова была кусаться и царапаться, если старуха начнет эту простыню срывать, хотя прекрасно понимала, что тогда ничто не помешает Тирриту применить силу. Господи, в каком ужасном положении она оказалась! Во власти грубых людей, без всякой защиты и поддержки!..

Дождавшись, когда за девкой закроется дверь и заложив ее на большой крюк, повитуха обернулась к Елизавете. Та все еще в ужасе смотрела на свою мучительницу. И вдруг в глазах старухи появились смешинки, подойдя к постели вплотную, она тихо проговорила:

— Не прикрывайтесь простынкой, миледи. Я все знаю и не выдам вас. Меня только просили посмотреть, крепко ли держатся швы.

У Бэсс дрожало все: руки, губы, даже голос не подчинялся. Старуха снова рассмеялась:

— Я не причиню боли.

Она смотрела внимательно, Елизавета была не в силах сопротивляться.

— Вас крепко зашили, хорошо. Можете не бояться никаких осмотров, никто не поймет. Я так всем и скажу: принцесса девственница.

Елизавете было не до ее слов, она обессилела от сознания, что смертельная угроза миновала. Принцесса не знала, что это не последняя угроза, но следующая с девственностью связана не будет.


Допрос был идиотским и полным опасностей.

— Ваша хозяйка леди Елизавета родила ребенка…

Молодой прыщавый следователь чувствовал себя хозяином положения. Его тонкие, нервные пальцы разложили какие-то бумаги почти веером и теперь в нетерпении барабанили по столу. Все в этом хлыще кричало: ну, сознавайся же скорее, мне некогда!

Детка, я что, по-твоему, дура, давать признательные показания, подписывая себе смертный приговор? Даже если его вынесут, то без моего участия.

— Если вы скажете правду, вас помилуют.

Ага, спешу и падаю, визжа от восторга!

— Кто вам сказал такую глупость? Вырвите ему язык, а лучше приведите ко мне, я это сделаю сама.

Конечно, несколько грубовато для леди, какой я являлась, зато верно.

Мне очень мешала невозможность сесть, закинув ногу на ногу, в этом корсете не повернуться лишний раз. А еще сигаретку бы в пальчики и изящненько так дымок в потолок… и тогда пусть попробует взять меня голыми руками! Но… даже кресла не было, убогий стул с жестким сиденьем и такой же спинкой. Уроды! Никаких удобств для заключенных. Где соблюдение международных конвенций, спрашивается? А еще говорят, что в Европе хорошие тюрьмы. Посмотрели бы на этот Тауэр, здесь толчок и тот в виде ведра в углу, кстати, даже без крышки!

А может, поинтересоваться у него: «Парниша, закурить не найдется?» — и посмотреть, как отреагирует. Нет, пока не стоит, я не знаю, в чем меня обвиняют и какие у них доказательства, потому буду сидеть на жестком стуле и вести себя прилично по местным меркам.

— Горничные леди Елизаветы начали давать признательные показания.

Я просто вытаращила глаза:

— Горничные Ее Высочества сказали, что они видели, как принцесса родила ребенка?!

Я намеренно подчеркнула статус Елизаветы. А вот шиш ты из меня что вытянешь! Никаких горничных там не было. Никто, кроме меня и той служанки, ничего не видел, но если он ее не назвал, значит, ничего у них на Елизавету нет. Только бы сама Бэсс по глупости не начала каяться… Интересно, она помнит, что она снова девственница? Хорошо бы, это сильный козырь против всяких обвинений.

Ага, смутился?! Лучшая оборона — это наступление. Вперед, Катюш, не то действительно можно оставить свою башку в Тауэре. Вдруг мелькнула мысль, что об этом сказала сама королева. Но той нет в живых, можно расслабиться.

— Так кто посмел обвинить в этом сестру короля?!

— Поосторожнее, леди, против вашей хозяйки выдвинуты слишком серьезные обвинения.

Смущение заметно, но что-то у них все же есть, если вот так допрашивают… Пока не узнаю, что именно, я его отсюда не выпущу, и плевать, что это он меня допрашивает, а не я его. Я вперилась взглядом в лицо своего мучителя:

— Меня-то вы в чем обвиняете?!

— Вас обвиняют в пособничестве связи леди Елизаветы и лорда Сеймура, а также его намерениям жениться на леди Елизавете.

Только немалый студенческий опыт помог мне не выдать истинных мыслей. Я вытаращилась на допрашивающего так, словно увидела бегемота в соломенной шляпке с цветочками, малиновом пиджаке и зеленых штанах, играющего на рояле.

— Что?!

Со смехом откинулась на жесткую спинку стула. Это позволяло прийти в себя. Помогло, вопросы от преподавателей на экзаменах бывали и похуже, а нести бред надо, не задумываясь и честно-честно глядя в глаза, словно бред не из-за незнания, а лишь результат добросовестного заблуждения.

Произвело впечатление, следователь чуть смутился. Не знаю, что у него там за должность, я назвала его так. Во дурак, ну разве так меня надо допрашивать? Мне нельзя давать и мгновения раздумий и все время смотреть в глаза, а уж показывать собственное смущение значит заранее расписываться в поражении. Однако надо осторожнее, вдруг он тоже играет?

Я постаралась вложить в голос как можно больше ехидства, и это явно удалось:

— Конечно, лорд Сеймур мог намереваться сделать что угодно, за его намерения я не отвечаю, но связь?! Ее Высочество жила все время на виду у покойной королевы, его супруги, а потом уехала в Чешант.

— Кстати, почему леди уехала?

— Какую леди вы имеете в виду? Ее Высочество? Так и называйте, принцессу еще не лишили ее статуса? Уехала, потому что была больна, а королева очень боялась за свою беременность.

Он еще долго пытался меня на чем-то подловить, но не удавалось, и вдруг…

— Почему леди Елизавета уехала тайно ночью и почему в Чешант?

— Повторяю: королева узнала о болезни и поспешила отправить падчерицу, опасаясь заражения. У Ее Высочества была сильная лихорадка. Это могут подтвердить даже в гостинице, где мы пробыли несколько дней… А почему в Чешант? Вопрос не ко мне, мы исполняли волю Ее Величества.

Он кивнул:

— Уже подтвердили… А еще то, что там у леди случился выкидыш…

Как у Штирлица: «А вот это провал… и наши даже не будут знать, где мне отрубили голову». Не знаю, что отразилось у меня на лице, но работавший со скоростью хорошего процессора мозг нашел-таки решение.

— Кто вам это сказал, слуги? Все верно, выкидыш был, только не у Бэсс, а у меня.

Успела произнести раньше, чем сообразить, что говорю, вот он, студенческий опыт!

Следователь обомлел, такого он явно не ожидал. А я продолжила наступление:

— И я вовсе не желала, чтобы кто-то об этом знал, а если слуги болтливы, то бог им судья.

— Почему вы не желали?

Он растерялся совсем, этого было достаточно.

— Потому что мой муж не знал о ребенке. Вам рассказать, как это бывает, и назвать имя виновника моей трагедии?

Если прижмут, назову Парри, и пусть Серега попробует отказаться от такой чести!

— А Ее Высочество девственница. Не нужно объяснять, что у девственниц не бывает таких проблем?

Я перла на него, как танк. В конце концов, кроме меня и Елизаветы, никто ничего не знает, а если служанка проболталась, тем хуже для нее, выберусь отсюда — убью! Только бы сама Елизавета не созналась с перепугу. А даже если и сознается, я буду твердо стоять на своем: выкидыш был у меня, а Елизавета меня выгораживает ценой собственного позора! Да, вот такая она благородная…

И наконец, он раскололся:

— Это лорд Сеймур заявил о беременности леди Елизаветы и своем намерении на ней жениться.

Кажется, мой хохот поднял на крыло всех воронов Тауэра. Еще пара допросов, и вороны либо в гневе покинут пределы тюрьмы, либо вовсе перемрут с перепугу. Вот теперь я точно знала, кого убью, выйдя из Тауэра! Нет, я его сначала кастрирую, а потом буду душить долго и с удовольствием, наблюдая, как вывалится язык, произнесший такое. И никто меня, как бульдога от жертвы, от горла этого гада оторвать не сможет.

— Лорд Сеймур, конечно, мужчина видный, — чуть не ляпнула «клевый», — но с таким же успехом он мог заявлять, что обрюхатил королеву Франции, находясь при этом в Лондоне! За одно такое оскорбление сестры короля его следовало бы казнить!

— Его и так казнят… — пробурчал следователь. И вдруг вскинул на меня глаза: — У вас, леди, действительно был выкидыш?

О, леди назвал, уже легче… Мои глаза нагло уставились в его:

— Проверять будем?

Следователь почти замахал руками:

— Что вы, что вы! Я верю!

Попробовал бы не поверить! Он даже не знает, чего избежал таким поспешным согласием, потому что иначе я заставила бы его под диктовку подробно записывать показания о том, как это происходило. О! Какие бы ему пришлось выслушать подробности! Никакой краски на роже не хватило.

И хотя он лишил меня возможности поиздеваться, я все равно была довольна, никому еще не нравился процесс допроса, а мой, как я поняла, подошел к концу, продлевать ни к чему, поиздеваться я еще успею. Но один вопрос я все же задала:

— За что казнят лорда Сеймура?

— Он попытался захватить короля… кроме того, присвоил обманом много денег… там хватит преступлений.

Уже выходя из комнаты, чтобы отправиться в свою камеру, я неожиданно поинтересовалась:

— Кто про выкидыш-то сказал?

— Повариха видела, как выносили…

Ах ты ж дрянь! Вот какое ей дело, а? Но, с другой стороны, хорошо, что это не помогавшая мне служанка. Всегда приятно убедиться, что люди не такие сволочи, как ты о них думала.


Теперь оставалось уповать на благоразумие Елизаветы, если она не испугается и будет все отрицать, то выйдет из этой переделки живой сама и вытащит (я на это очень надеялась!) меня. Гнить в Тауэре вовсе не хотелось.


Повитуха ковыляла по дороге, торопясь скорее уйти из Хэтфорда, ей хорошо заплатили и давно ждали в другом месте. Когда в Хэтфорде она сделала свое дело и собралась уходить, был задан вопрос «куда?». Старуха хмыкнула, подняв глаза на спрашивавшего:

— Много есть женщин и пока не родившихся младенцев, которым нужна моя помощь…

Мужчина смутился:

— Конечно, конечно.

Ее отпустили без возражений.

Почти сразу за воротами она свернула в лес и заковыляла по лесной дороге, видно, не привыкать, но, убедившись, что за ней никого нет, снова свернула и уже через четверть часа была в собственной избушке.

Из кустов ей навстречу вышел мужчина, осторожно оглянулся:

— Никого нет?

— Нет, они поверили сразу.

— Как там?

— Там все в порядке, как ты и сказал. Не бойся, там все в порядке… И принцессу я успокоила. Она будет королевой, несмотря на происки этих папистов! У… ненавижу!

В руку старухи перекочевал кошелек с монетами, и человек исчез. Повитуха деловито спрятала кошелек под убогим крылечком, отряхнулась и, закрыв дверь избушки на большую щеколду, поспешила в другую сторону — видно, действительно помогать кому-то родиться на свет.

Никто не слышал, как она бормотала:

— Надо же как заштопано… не придерешься… Кто бы это мог сделать?


Во время следующего допроса Тиррит снова задавал неприятные вопросы:

— Почему по пути в Чешант вы так задержались в таверне? Разве пристало принцессе жить в столь убогом месте?

Елизавета разозлилась:

— Я болела! И не моя вина, что болезнь застала в убогой таверне, а не в Уайт-холле!

Он ждал такого ответа и осторожно осведомился:

— Чем вы были больны?

Хотелось крикнуть: долго вы меня еще будете мучить?! Но она сдержалась, лишь пожала плечами:

— У меня была лихорадка, из-за которой пришлось уехать из Челси.

— А у вашей воспитательницы миссис Эшли, у нее что было?

— Что вы имеете в виду?

И тут Тиррит допустил свою главную ошибку, он раскрыл карты:

— Миссис Эшли сказала, что у нее в таверне случился выкидыш. Это правда?

Кэт взяла все на себя! Когда их выдали, Кэтрин сказала, что это у нее выкидыш! Кэтрин спасла ее!

Елизавета, с трудом глотнув, помотала головой:

— Спросите об этом у самой Кэтрин Эшли, я не выдаю чужих секретов.

— У вас не было связи с лордом Сеймуром?

— Я встречалась с ним на виду у королевы и своих придворных. Если это связь, то была. Но таковая у меня была со всем остальным двором. Вы это хотели от меня услышать? Мне тоже вменят в вину толпу любовников, при том что вы уже знаете о моей невинности?! Побойтесь Бога, если вы в него веруете!

Она просто встала и отправилась прочь. Кэтрин пожертвовала своей репутацией, чтобы спасти ее, — сейчас это было главным. Ее спасительница в Тауэре, потому надо выжить и вытащить Кэтрин оттуда.

Тиррит не остановил.


Когда открылась дверь в мою камеру, я откровенно пожалела, что не продлила задушевную беседу со следователем. На нас пахнуло таким спертым воздухом и вонью, что даже голова закружилась. В комнате, где шел допрос, дышалось куда легче, там не было зловонного ведра, зато было открыто окно и с улицы тянуло свежим ветром.

Было неимоверное ощущение грязных рук, очень хотелось вымыть их и умыться, но никаких признаков не то что раковины, но и любой бадейки с водой не наблюдалось. Зато в ведре, видно, осталось содержимое от прежнего сидельца. Амбре неимоверное, узкая прорезь под потолком, в которую с трудом пробивался сумеречный свет, не спасала.

Недолго думая, я заколотила пяткой в дверь. Громыхать пришлось долго, приведший меня охранник успел смыться, конечно, кому понравится дышать этой вонью! Ему противно, а мне, значит, сойдет? Ну уж нет!

— Чего вам?

— А где «мадам»?

Он усмехнулся так, что стало ясно: про «мадам» здесь можно забыть. Ну, голуба, ты меня плохо знаешь! Не обращая внимания на невежливое обращение, я ткнула пальцем в сторону ведра:

— Ведро вынести, воды принести!

— Не положено! — коротко отрезал охранник, явно намереваясь закрыть дверь и прекратить доступ хотя бы относительно свежего воздуха.

Я быстро подставила под дверь ногу, пусть попробует придавить, такой крик подниму! И поманила охранника ближе пальчиком:

— Жить хочешь?

Тот тупо хлопал глазами. Ясно, бедолага интеллектом не изуродован, так обходится.

— Обвинения в мою сторону не подтвердились. Представляешь, что я с тобой сделаю, выйдя отсюда? Сядешь вместо меня, и ведро выносить не будут совсем.

— Не-а.

— Чего «не-а»? — Он что, жить не хочет?

— Не сяду. Тута только знатные сидят.

Радости от того, что меня записали в знатные, не было никакой. Я вздохнула:

— Ну, значит, у тебя будет еще хуже. Тащи воду, быстро!

Охранник удалился, но возвращаться не собирался. Зря я его отпустила, не расписав в красках, что ждет в случае неподчинения…

Прошло довольно много времени, меня начало откровенно подташнивать от запаха, кроме того, вот-вот наступит вечер, и что тогда? Не спать же в этой помойке…

Я снова загромыхала по двери. Если я отобью пятку, то предъявлю им дополнительный счет за лечение. Проползла нехорошая мысль, что лечение мне может не понадобиться. Глупости! Нет, может, и не понадобится, но вовсе не потому, что безголовым оно ни к чему, а потому, что я добьюсь своего!

Наконец, по коридору затопали, но я продолжала долбить. Дверь снова открылась, теперь передо мной стоял другой охранник. Нет, еще раз объясняться с низшим звеном мучителей я не собиралась.

— Коменданта! И живо!

Комендант пришел, хотя и не так живо. За это время мне успели принести так называемый ужин — черт-те что, размазанное по убогой миске, кусок хлеба и кружку воды. Из-за пережитого есть не хотелось, но если бы аппетит и был, то от одного вида кормежки пропал.

— Вы решили признаться?

Я смотрела на коменданта и соображала, что сумею от него вытребовать:

— Войдите. Пожалуйста.

Он явно крутил носом:

— Пройдемте, для признаний у нас есть комната…

Пыточная, что ли?

— Нет, здесь, и только здесь. — Я буквально втащила его в камеру.

Комендант тревожно оглянулся, явно испугавшись такой активности, мало ли что…

— Вы боитесь слабую беззащитную женщину?

Конечно, я никакая не слабая и могла бы запросто поломать ему челюсть пяткой, но сообщать об этом не стала, пусть думает, что не способна.

Вошел-таки, но остановился ближе к двери, откуда все же поступал пусть не свежий, но хоть не помойный воздух.

— Обвинения, предъявленные мне, нелепы… — У коменданта сразу поскучнело лицо, беседовать с подследственной он не собирался и явно вознамерился уйти, но я не позволила. — А против Ее Высочества вообще преступны! Лорд Сеймур оклеветал сестру короля и будет казнен. А когда я выйду отсюда, непременно расскажу Ее Высочеству, а она своему брату об условиях содержания во вверенной вам тюрьме.

Тут мой взгляд упал на подушку, то есть на то, что когда-то было таковой. Брезгливо подхватив ее двумя пальчиками, я сунула в руки коменданту:

— Это что?

Он невозмутимо швырнул казенное имущество на место и почти устало вздохнул:

— Поверьте, леди, здесь сидели и не такие…

Так, идем ва-банк!

— Охотно верю, но они знали за собой вину, а я нет!

— Сидели и невиновные…

Сказать, что мне стало не по себе, значит ничего не сказать, но не сдаваться же.

— Это их проблемы. Но когда я выйду, то обязательно в красках расскажу Его Величеству, что толчок в моей камере не выносили со дня основания Тауэра, кормили дрянью и спать заставляли на вшивой грязной подстилке!

Конечно, он не понял слово «толчок», тем более я произнесла его по-русски. Пришлось втолковать:

— Толчок — это вот это ведро с дерьмом на латыни.

Не знаю, изучал ли комендант латынь, но то, как на ней звучит ведро с дерьмом, не припомнил точно. Не став дожидаться результата напряженного умственного труда моего мучителя, я фыркнула:

— Велите привести камеру в порядок и принести нормальный ужин, чтобы у меня была возможность похвалить перед королем вашу заботу о подследственных. Заметьте, я не говорю «заключенных», я всего лишь под следствием из-за мерзавца Сеймура!

Вряд ли кто-то разговаривал с комендантом таким тоном. Блеф — мой коронный номер, главное, не сбавлять темп и вести себя увереннее, но не перестараться.

Сработало, он сухо поклонился:

— Сейчас все сделают, миледи. Пройдите пока в другую комнату.

Едва не заорав «Йес!», я потопала в ту же комнатуху, где меня допрашивали. Шла с таким видом, словно делаю одолжение Тауэру одним своим присутствием, хотя помнила, что здесь сидели даже Кромвель и еще много кто.

Больше со мной комендант разговаривать не стал. Правильно сделал, мало ли что… Ужин мне принесли вполне приличный прямо в комнату, где я пережидала.

— А воды?

— Какой воды? — удивился охранник.

— Руки вымыть после грязной камеры!

Такие королевские замашки были охраннику незнакомы и неприятны, но, поняв, что со мной лучше не связываться, воду мне все же принесли.

Вот так-то, будете знать, как сажать в Тауэр выпускниц медицинского! Я вам тут наведу порядок, будете жить плохо, но недолго, как говаривал почти через пять сотен лет белорусский батька.

Камеру тоже привели в порядок, постель была хоть и не новой, но приличной, ведро заменили, полы вымыли. В углу стоял табурет с небольшим тазом и кувшином в нем. Сервис, однако… все включено. Ага, а заодно и выключено.

Убогая свеча больше коптила, чем светила, потому я ее быстро задула и улеглась, не раздеваясь, закинув руки за голову и глядя в потолок.

Итак, подведем итоги, леди Кэтрин.

Вы в Тауэре. Не на экскурсии, а реально. Куда уж реальнее, вон как тянет сыростью. Обвиняют вас в пособничестве принцессе Елизавете в ее желании выйти замуж за Сеймура. Нечестно обвиняют, кстати, потому что, когда я тут появилась, в смысле в XVI веке, она замуж за Сеймура уже явно не хотела, потому как лорд обошелся с Бэсс как последняя сволочь. Доказать ничего не смогут, потому что если что и было, то только на виду у королевы, а об остальном знаем только мы с Елизаветой. Бэсс не дура и выдавать саму себя не станет, значит, остается стоять на своем до последнего.

Какого еще последнего?! Ни погибать в Тауэре, ни задерживаться здесь надолго я не собиралась. Правда и качать права тоже особенно не получится, я действительно птица не того полета, чтобы меня содержали в особых покоях «для невольных гостей». И жизнь травить охране и коменданту опасно, неизвестно, как надолго я здесь, они в ответ могут отравить так, что небо с овчинку покажется. Я хмыкнула: а оно какое? Покосившись на маленький четырехугольник зарешеченного окна, убедилась, что не больше, если не меньше этой самой овчинки, овцы тоже бывают разные.

Только бы Елизавета не проболталась и потом скорее вытащила меня. А кого взяли еще, не может быть, чтобы только нас с Бэсс?

Я оказалась права, сидели еще Серега-Парри и его сестра. Парри выдержала все нападки, а вот Серега оказался треплом. То ли с перепугу, то ли по недомыслию, но он рассказал кое-какие подробности о приставаниях лорда Сеймура к Елизавете. Когда тот же следователь бросил передо мной на стол протокол допроса моего напарника со словами: «Вот показания мистера Парри о разрезанном платье вашей воспитанницы!», я мысленно ахнула. Вот придурок! Но внешне ничем себя не выдала, спокойно пожав плечами:

— Это была шутка королевы. Или вы подозреваете Ее Величество в дурных намерениях против своей падчерицы?

— Так было изрезанное платье?

— Ну было, и что? Какое это имеет отношение к моим обвинениям?

— Здесь вопросы задаю я. Лорд Сеймур заходил в спальню к леди Елизавете?

— Ее Величество вдовствующая королева Екатерина заходила по утрам вместе со своим супругом лордом Сеймуром в спальню к Ее Высочеству Елизавете, чтобы как добрые родители пожелать ей доброго же утра. Или вы полагаете, что вместе с супругой можно заходить еще чего-то ради?

Отрицать только саму связь Елизаветы с Сеймуром, а то, что видели служанки, что было у всех на виду, отрицать глупо. В конце концов, надо спрашивать у Екатерины Парр, зачем она позволяла своему мужу появляться в спальне падчерицы и зачем ходила сама?

Господи, какой же здесь надо быть осторожной, особенно Елизавете! Если выйду отсюда, буду внушать Рыжей, чтобы выкинула из головы все мысли о любовных шашнях, не то можно и на плаху загреметь!

Но пока надо было выйти. Шли день за днем, еду мне приносили вполне терпимую, ведро выносили, вода тоже была, хотя и понемногу, но очень хотелось покинуть «гостеприимный» Тауэр.


Елизавету пригласили к завтраку. После пережитого не хотелось не только есть, но жить вообще, но Тиррит не позволил уклониться, он сам явился с глубочайшими извинениями.

Принцесса только махнула рукой:

— Подите прочь! Кого вы еще приведете для моего осмотра? Чьи секреты потребуете выдать?! Или в следующий раз это сделают на площади при большом количестве наблюдателей?

Она больше не желала бояться или перед кем-то унижаться! Требование было одно: вернуть всех ее людей и самим убраться вон из имения! Кэтрин и Парри вернулись, охрана из Хэтфилда исчезла. Но Елизавета поняла, что не в состоянии жить там, где перенесла столько ужасных минут, и стала просить у брата разрешения вернуться ко двору. Кто теперь сможет ее в чем-то обвинить?

Барона Сеймура казнили. Кэтрин рассказала за что. Он был виновен отнюдь не только в клевете на принцессу, это оказалось самым малым из его преступлений. Сеймур дошел до того, что чеканил фальшивые монеты и даже попытался захватить короля, чтобы силой навязать стране свою власть! И в этого человека она была влюблена?! От него чуть не родила?! В того, кто так подло обманул, предал, продолжал предавать, даже понимая, что тащит вместе с собой в Тауэр и на плаху?! Сеймуру уже ничто не могло помочь, когда он, походя, зацепил с собой и Елизавету, погибая сам, решил увлечь за собой и ту, которую обесчестил.

Первая леди двора

В Хэтфилд примчался гонец от короля. Елизавета читала письмо, внешне стараясь не выдать своих мыслей, но я-то видела, как она радуется. Чему? Неужели Эдуард решил отказаться от трона в ее пользу? Ага, фиг он откажется, самому трон дорог. Или оставил завещание в ее пользу? Тоже не дождешься, он еще и жениться успеет, а то и детей нарожать.

Бэсс протянула мне письмо, выжидающе наблюдая, как я читаю.

— Зачем вам это, Ваше Высочество?

Юный король Эдуард вызвал ко двору обеих сестер, но недвусмысленно намекнул, что если старшая из них Мария не сможет из-за плохого самочувствия, то он не обидится. Просто Эдуарду совсем не хотелось ежедневно спорить с Марией из-за ее месс и католического вероисповедания. Елизавета была, как и он сам, протестанткой.

— Я хочу ко двору, я устала сидеть то в ссылке, то вообще под арестом.

Я прекрасно понимала другое: надеется стать первой дамой двора. У короля нет супруги, если старшая сестра не приедет, то Елизавете уготована роль первой леди.

— Вы зря думаете, что при дворе будет безопасно и комфортно…

Сколько ни спорили, Бэсс стояла на своем: она должна ехать! Эту Рыжую фиг переспоришь! Хоть бы не вздумала там рожать еще от кого-нибудь.

Мария все же приехала, но Елизавете удалось затмить ее, причем взять действительно молодостью и свежестью. Вокруг Эдуарда увивалось множество девиц и их мамаш, ведь юный неженатый и даже не обрученный король был лакомым кусочком. Всем ясно, что он долго не протянет: мальчик, который с детства был очень крепким и здоровым, вдруг стал чахнуть и теперь был хилым и болезненным.

Елизавета после их первой встречи чуть не плакала:

— Кэт, что они сделали с нашим Эдуардом? Мы не должны были уезжать от него, нужно все время жить рядом!

— Сдается, вы не по собственной воле жили в Челси, а потом в Чешанте?

— Все равно! Он же был хорошим и веселым мальчиком, а теперь только и знает твердить о своем желании победить католиков.

— Умоляю, не вздумайте учить его правильному поведению!

— Почему? Напротив, я думаю, нужно рассказать ему, что это жестоко — заставлять Марию служить свои мессы тайно. Пусть ходит на мессу, если ей так хочется, чем это мешает Англии?

Так… проблемы у нас, кажется, еще впереди…

— Вы уже сказали королю о неправильном поведении?

— Да, конечно, но он не совсем понял. Эдуард все время твердит о желании навести порядок в стране и о том, как плохо, когда не понимают.

— Вы недолго пробудете первой леди…

— Почему?

— Потому что те, кому приходит в голову учить короля, даже юного, как жить, быстро ему надоедают.

— Но он мой брат!

— Тем более. Сестры надоедают даже быстрее.

Конечно, я оказалась права.

Первое время Бэсс упивалась своим положением первой леди, она гордо шествовала рядом с королем, милостиво кивала в ответ на поклоны дам и мужчин, чуть смущенно принимала все комплименты… Говорить их было за что, она расцвела девичьей прелестью и являла собой заметный контраст со старшей сестрой.

Марии шел уже четвертый десяток, надежды выйти замуж никакой, брат не собирался заниматься такими глупостями, а она сама была слишком горда, чтобы намекать. Ее очень много раз сватали и даже обручали по воле ее папаши Генриха, но каждый раз помолвка расторгалась, а женихи благополучно женились на других и плодили детей, как ее кузен император Великой Римской империи испанский король Карл, французский король Франциск I и еще многие другие. Не знаю, жалела ли Мария о расстроенных браках, во всяком случае, делала вид, что и не вспоминала, но когда даже младшая сестра, которая по возрасту годилась в дочери, стала девицей на выданье, такие мысли не могли не приходить в голову.

Она все еще была стройной и моложавой, в юности, видно, симпатичной, но теперь все портили поджатые губы с опущенными вниз уголками и колючий, цепкий взгляд карих глаз. Мощный широкий лоб, нос картошкой, широко посаженные карие глаза и сжатые, словно сдерживающие резкие слова губы… Удивительное и одновременно чем-то отталкивающее лицо. Ох и тяжело ей будет найти мужа…

Одевалась Мария безумно богато; видимо получив от матери страсть к оттенкам красного, она почти всегда была в темно-красном, вишневом, малиновом, всегда это расшито золотом, обвешано немыслимым количеством драгоценностей и блесток… Но лицо-то не испанское! Ни бровей, ни ресниц, ни черных глаз. Темно-красный цвет подчеркивал каждую морщинку, каждый недостаток лица. Что, ей подсказать некому, что ли? Так и хотелось сказать: «Скромнее надо быть, скромнее».

Рядом со старшей сестрой Елизавета, без сомнения, выигрывала. Рыжая, белокожая, она тоже не имела ни ресниц, ни бровей, но была высокого роста, отлично сложена и… скромно одета. Эдуард не без удовольствия прозвал ее Госпожа Умеренность. Это комплимент, потому как в протестантских кругах Лондона красные наряды Марии и обилие драгоценностей вызывали раздражение. Это стало для короля дополнительным поводом для недовольства.

— Он заставляет Марию отказаться от мессы!

— Ну и что?

— Она решила уехать и жить в своем замке.

Надолго тебя самой-то хватит?

Хватило ненадолго, одно дело блистать при дворе на приемах и танцевальных вечерах, и совсем другое ежедневно выслушивать разглагольствования братца о приверженности к протестантской вере. И заступничество за сестру, как я и предсказывала, сделало только хуже. Странная была ситуация — Елизавета пыталась заступиться за ту, которая всегда называла ее мать блудницей и никогда по доброй воле ее саму сестрой.

Вообще-то я испытала немало тревожных минут, пока эта Рыжая по вечерам лихо выплясывала свои алеманды, улыбаясь всем налево и направо, носилась как угорелая верхом во время конных прогулок или вышагивала с важным видом на приемах, кося глазом, ровно ли несут ее шлейф двоюродные сестры. Елизавета упивалась своим положением первой леди двора, а я маялась, моля господа, чтобы она не наделала глупостей, после которых снова придется знакомиться с жизнью Тауэра.

Перед каждым ее выходом вообще из нашей комнаты следовали наставления: не забывать, что королю нравятся скромные девушки, что он не зря назвал сестру Умеренностью, что надо помнить об опасностях, окружающих леди повсюду, любое неосторожное слово может дорого стоить… Рыжая слушала, кивала, но я видела, что она даже не вдумывается в мои наставления, как, впрочем, и в наставления Парри. Мы с Парри переглядывались и вздыхали.


Натворить глупостей она просто не успела, великолепие вдруг закончилось. Вокруг короля крутились слишком алчные и серьезные люди вроде герцога Нортумберленда, чтобы их устраивала такая рыжая вертихвостка. Вообще, потом я даже думала, насколько герцог ошибся, сделав ставку на Джейн Грей, а не на Елизавету, но тогда мы просто не знали всей возни вокруг больного юного короля.

Эдуард действительно сильно болел, к нему цеплялись то корь, то оспа, то еще что-то, а потом король стал кашлять так, что даже не слишком сведущим стало ясно: он долго не протянет. Я так вообще понимала, что у Эдуарда туберкулез в открытой форме. Как сказать Елизавете, чтобы держалась подальше?

Не успела, сказали без меня, хотя вовсе не из-за заботы о ее здоровье. Герцогу Нортумберленду просто надоела мельтешащая при дворе красавица, а юный король чувствовал себя все хуже, и сестрицу было пора убирать подальше, чтобы не вмешалась в самый неподходящий момент. В качестве сладкой пилюли Рыжей преподнесли несколько имений, в том числе Хэтфилд, в котором она жила просто по воле, высказанной когда-то отцом.

— Кэт, что происходит? Почему меня отправляют от двора, тем более сейчас, когда Эдуарду все хуже?

— Мадам, думаю, вам действительно лучше уехать, Его Величество прав.

Я не стала говорить, что нутром чую неприятности, причем крупные. Зато нашла повод заставить ее подчиниться:

— Что, если король завтра женится на Джейн Грей? Вы станете носить ее шлейф и приседать перед ней в реверансе?

Елизавета вытаращила на меня глаза так, словно я предлагала ей собственноручно вымыть грязные ноги нашего конюха:

— Ни за что!

— Тогда поехали.

— Эдуарда жалко…

Но беседа с братом только подстегнула решение уехать, король чувствовал себя слишком плохо, чтобы возражать герцогу, во всем подчинялся ему и не желал слушать разумных слов. Мало того, чувствуя близкий конец, он с каждым днем превращался во все более нетерпимого фанатика.

И снова Елизавета рыдала:

— Кэт, я не узнаю Эдуарда! Он был таким хорошим мальчиком! Он любил нас с Марией. Почему же теперь… почему…

— Из хороших мальчиков не всегда вырастают хорошие короли. Скажите спасибо, что он не женится на Джейн Грей.

— Почему?

— Слишком слаб.

— Откуда ты знаешь?

— Вы только что сами сказали, что слаб.

— Нет, про женитьбу?

— Слышала разговор о том, то Джейн выдают замуж за Гилберта Дадли, сына герцога Нортумберленда.

— Хорошо хоть не Роберта…

Я внимательно вгляделась в лицо Рыжей, та вспыхнула:

— Что ты на меня так смотришь? Роберт мой друг с детства.

— Конечно, конечно… и пусть будет только другом!

И все же несколько дней Елизавета сопротивлялась, но потом вдруг:

— Поехали! Завтра же!

Я с интересом присмотрелась:

— Почему спешка?

Явно виноват не король, тогда кто же? Долго гадать не стоило: кто как не Роберт Дадли? Так и есть:

— Он женится!

— Кто, Его Величество? — Я прекрасно понимала, что Елизавета имеет в виду вовсе не своего братца-короля, но не переспросить не могла.

— При чем здесь король, Роберт женится! А выбрал-то себе кого! Деревенщину, не умеющую даже присесть в реверансе как следует!

Я уже видела Эми Робсарт, которую выбрал в жены Роберт Дадли. Рыжая не права, Эми очень симпатичная, куда приятнее самой Елизаветы, но моя подопечная не могла вынести даже мысли, что ей предпочли другую! Хотелось сказать: детка, ты бы дала знать Роберту, что неравнодушна к нему, никакой Эми не было бы. Но я не стала подбрасывать столь опасные мысли Елизавете — чем дальше она от Роберта, тем спокойнее мне живется. Я еще не забыла невежливого обращения в Тауэре.

К моей радости, двойная обида на брата и на несостоявшегося возлюбленного быстро выгнала Елизавету из опасного для нее двора.

Обиженная на весь белый свет, она удалилась в Хэтфилд зализывать душевные раны.

Мне так хотелось сказать: не дергайся, девочка, твое время — и такое долгое время — еще не пришло, ты еще будешь не просто первой дамой при дворе своего братца, ты будешь королевой, да какой! Но я ничего не могла, только пыталась утешить свою Рыжую рассуждениями, что при таком дворе и блистать не стоит.

— А при каком стоит?

— А вот будет у вас свой двор, там и будете блистать.

И вдруг сумасшедшие глаза:

— А может, в Америку сбежать?

Я даже дар речи на мгновение потеряла, но всего лишь на мгновение:

— Куда?!

— Да, с пиратами!

Только этого мне не хватало! У Рыжей вполне может хватить ума найти себе Джека Воробья и стать при нем Воробьихой. Нет уж, у меня морская болезнь, я за ней на палубу какой-нибудь скорлупы не полезу, пусть сидит дома в Хэтфилде.

Две недели Елизавета носилась с идеей стать морячкой, вернее, предводительницей корсаров, слава богу, на дольше ее просто не хватило. Жизнь потекла по прежнему руслу.

Позже я обдумывала такой поворот событий, пытаясь понять, что получилось бы. Понять не смогла, уж слишком необычной была идея. Елизавета во главе пиратской шайки… Европа бы содрогнулась не меньше, чем от Варфоломеевской ночи или Великой французской революции.


А при дворе события даже в наше отсутствие развивались стремительно. Король, в детстве ничем не болевший, вдруг стал хилым, у него развилось множество хронических недугов, самым неприятным из которых был туберкулез. Король слабел, отекал и кашлял кровью. Все прекрасно понимали, что жить ему осталось совсем немного. Бедный мальчик… некому даже заступиться за юного короля, которого совершенно откровенно сживали со света. Но позволять это делать Елизавете я не могла, любая попытка могла привести в Тауэр уже не только нас с Парри, но и саму Рыжую.

Сколь сильны враги Елизаветы при дворе, стало ясно, когда от Эдуарда пришло потрясающее известие: король объявил обеих (!) сестер незаконнорожденными! И Марию, и Елизавету. И определил наследование трона вообще без них. Конечно, такое завещание несовершеннолетнего монарха должно пройти парламент, но все понимали, что это дело времени. А вот его герцогу Нортумберленду и не хватило. Просчитались они со сроками, король был уже слишком ослаблен.

При дворе творилось невесть что, теперь даже Елизавета была рада, что мы далеко от этого осиного гнезда. Как только Эдуард подписал завещание в пользу своей двоюродной сестры Джейн Грей (кстати, она мне нравилась, хорошая неглупая девочка, неужели не понимала опасности?), герцог Нортумберленд поспешил женить на будущей королеве своего сына Гилберта. Говорили, что саму Джейн пришлось загонять под венец в буквальном смысле плетью, но это удалось.

И вдруг в Хэтфилд примчался гонец, грязью забрызган основательно, в глазах черт-те что, но, почти задыхаясь, успел шепнуть:

— Подержать над свечой…

Сказал и исчез. Ясно, тайнопись… От кого?

Елизавета вскрыла письмо, пробежала глазами и для начала закусила губу.

— Что?

Она протянула лист мне. Коротко и ясно: Его Величество при смерти и желал бы видеть у смертного одра своих сестер. Надлежит поторопиться…

В комнате никого, и я, приложив палец к губам, чтобы Елизавета не успела позвать слуг и распорядиться об отъезде, поднесла лист к свече. Так и есть, высветились буквы. Но меня потрясло не это, а то, что написано… по-русски! Четыре слова: «Ехать нельзя. Король мертв».

Лист охватило пламя, Бэсс ахнула, а я швырнула горящее письмо в камин и заорала на весь дом:

— Помогите! Ее Высочеству плохо, Ее Высочество больна!

— Ты что с ума сошла?!

— Марш в постель! Потом объясню.

Пока сбежались слуги, я успела рвануть на груди Рыжей платье и швырнуть ее на постель, продолжая вопить:

— Снова лихорадка, которая мучила Ее Высочество раньше.

У Бэсс хватило ума подчиниться. Укладывая строптивую хозяйку в постель, я шепнула на ухо:

— Король уже мертв, ехать туда опасно.

Вот теперь была почти истерика, лихорадку и изображать не надо. Слезы хлынули потоком, губы тряслись, а руки дрожали. Только бы не проболталась.

Нет, она не проболталась, дрожала, плакала, жалела Эдуарда, но, в чем дело, не говорила. Зато я заметила излишний интерес к реакции Елизаветы у двух горничных и одного слуги, они явно прислушивались. Пришлось довольно громко вздохнуть:

— Ее Высочество получила известие, что король при смерти. Надо бы поехать, но как?


Елизавета не поехала и правильно сделала. А вот Мария, получившая такое же послание, отправилась. Но здесь ничего удивительного, ведь после смерти Эдуарда Елизавета ничего не получала что при Марии, что при Джейн, а вот Мария могла стать королевой, ведь завещание Эдуарда так и не было утверждено парламентом, а значит, не имело силы.

Теперь все решало противостояние Марии и Нортумберленда, кто окажется сильней, тот и будет править бал. Моей Рыжей лучше держаться в стороне в любом случае, ее время еще не пришло.

Нортумберленд прекрасно все понимал, а потому к Елизавете отправил просто гонца, а вот за Марией — даже своего сына Роберта Дадли с сотней отборных головорезов. Она выехала навстречу, но какой-то человек перехватил принцессу и предупредил. Я не сомневалась, что это кто-то из наших, только вот кто? Кто написал слова по-русски? Про русский язык Елизавете я говорить ничего не стала, сама она решила, что предупреждение было от Уильяма Сесила и именно он предупредил и Марию.

Если так, то Сесил наш человек. Мне как-то не довелось с ним встречаться при дворе, хотелось бы глянуть, очень хотелось. Кто это — Влад, Артур или вообще сам Иван? Серега-Парри на вопрос только пожал плечами:

— Посмотрим…

Ну да, Парри главное, чтобы не трогали его, вернее, Елизаветиных овец.


События развивались стремительно и сначала без нашего участия. Мария оказалась на высоте, она умела собраться и броситься на врага со знаменем в руках. Герцога Нортумберленда разбили и посадили в Тауэр, его сыновей тоже, в Тауэре оказалась и Джейн Грей, пробывшая королевой всего девять дней, да и то не по своей воле. Мария пришла к власти. Вот теперь можно и нам выползать из своей норы.

— Пора ехать, встречать королеву.

— Кэт, это нечестно.

— Что?

— Я не помогала Марии, когда она боролась с Нортумберлендом, а теперь поеду ее встречать?

— Скажите мне, Ваше Высочество, для кого она завоевывала трон?

— Для себя.

— Тогда при чем здесь вы? А вот признавать или не признавать ее королевой — уже ваше дело.

— Что значит не признавать?

— Ну, у вас есть выбор, вы можете отправиться вслед за Джейн Грей в Тауэр и даже погибнуть.

— Тьфу на тебя!

— Тогда собирайтесь, и поехали приветствовать новую королеву. Боюсь, у вас еще будет повод спасаться от нее.

— Почему?

— Мария католичка, а вы протестантка.

— Нет, сестра столько натерпелась от Эдуарда, когда он заставлял скрывать свою веру, что теперь будет лояльной ко всем.

— Вы уверены?

— Да.

Ну-ну…


Потом действительно был торжественный въезд сестер в Лондон, когда Елизавета ехала сразу за Марией. Я смотрела на такое единодушие и не могла поверить, что совсем скоро моей Рыжей придется даже прятаться от сестры и что Мария категорически не признает Елизавету не то что законной дочерью Генриха VIII, но и вообще его дочерью.

Но для начала королева решила перевоспитать сестру, то есть с завидным рвением принялась делать то, от чего совсем недавно страдала сама, когда король Эдуард перевоспитывал ее саму!

— Что она делает, Кэт? Что она делает?! Ведь она сама прошла через это унижение, знает, каково, когда тебя заставляют менять взгляды, которые внушали всю предыдущую жизнь? Мария пострадала от такого же поведения Эдуарда, почему же она мстит мне?

Елизавета рыдала, а я ничем не могла ее успокоить.

Мария, придя к власти, оказалась куда хуже попавшего под влияние своих советников юного Эдуарда. Брат удалил ее от двора за то, что она проводила мессы, но ведь не заставлял же присутствовать на протестантских службах; теперь она сама требовала от Елизаветы именно этого — присутствия на мессах. Причем требовала совершенно неукоснительно, издевательски, жестоко. При этом Анна Клевская, некогда бывшая королевой, с которой Генрих VIII когда-то развелся, но оставил в живых, будучи протестанткой, совершенно спокойно те же мессы не посещала, и королева об этом даже не вспоминала. Поистине, Мария мстила Елизавете за свои невзгоды!

Это было нечестно, даже преступно, и дело не в мессах, на которые нужно ходить, дело в бесконечных унижениях. Елизавету, вторую в очереди на престол согласно завещанию их отца, снова понизили в статусе. Теперь принцесса должна едва ли не нести шлейф за своими троюродными сестрами и кланяться им, как дамам более высокого статуса.

— Лучше жить в Хэтфилде и вообще не знать, что здесь творится! — Елизавета мрачна, как никогда.

Давно бы так! Я столько времени твердила, что трудные времена легче переносятся вдали от власти. Но Рыжую можно понять, ей двадцать лет, самое время флиртовать, танцевать, строить глазки… Как ей объяснить, что это крайне опасно, что любой флирт молодой, умеющей очаровывать девушки будет рассмотрен ее далеко не молодой сестрой как покушение на власть?

Я пыталась, я честно пыталась, но Бэсс не слушала. Ей очень хотелось быть в обществе, она насиделась взаперти, ей хотелось мужского внимания, объяснений в любви, в конце концов!

Джейн Грей сидела в Тауэре, и мы каждый день ждали сообщения, что ее приговорят к смерти, как приговорили уже многих. Если бы только бедолага Джейн и ее родственники! В Англии запылали первые костры — это паписты принялись выкорчевывать у англичан «неправильную» веру.

Услышав о таком впервые, Елизавета, кажется, потеряла дар речи. Если король Эдуард в угаре фанатизма просто лишил Марию своей милости, а с ней заодно и Елизавету за то, что отказалась его поддержать, то сама Мария пошла куда дальше. Она поставила Елизавету перед выбором — либо месса, либо обвинение в ереси! А с еретиками разговор у новых епископов был короткий и беспощадный.

— Ты поняла?! Ты поняла, что тебе грозит?!

Она вскинула подбородок:

— Я умру, как Джейн! Я умру несломленной!

Я вдруг схватила Бэсс за плечи и затрясла изо всех сил:

— Я тебе умру, дура рыжая! — Кажется, даже заорала по-русски, во всяком случае, Елизавета ни черта не поняла, она хлопала на меня глазами то ли от неожиданности, то ли перепугавшись такого наскока. — Джейн никто, она оказалась на троне случайно, на свою беду. А за тобой вся Англия, понимаешь, Англия! И ты будешь жить, ты переживешь эту ведьму в ангельском обличье! Поняла?!

Она с трудом сглотнула и попыталась кивнуть и что-то сказать, но губы, видно, не подчинялись. Я, все так же глядя в глаза взглядом опытного гипнотизера, внушала:

— Ты должна выжить ради всех англичан, которым грозят костры инквизиции, чтобы эти костры прекратить. Только ты можешь стать королевой и своей властью запретить сжигать людей и расправляться с ними за их веру! А для этого ты сделаешь вид, что подчиняешься королеве. И будешь делать этот вид столько, сколько потребуется.

— Но это грех… Мне придется посещать мессы…

— Ничего, потерпишь. — Утомленная собственным приступом ярости и ужаса, я отпустила ее плечи и рухнула в соседнее кресло. — А твой грех я беру на себя. У тебя нет выбора, Бэсс. И у людей нет другой надежды, кроме как на тебя.

— Но это может оказаться на всю жизнь.

— Нет. Не бойся, нет.


Сесил оказался «не нашим», как ни вглядывалась, ничего знакомого не увидела, но парень все равно хороший. Он вроде поддерживал Марию, но и Елизавете гадостей не делал. Ладно, раз не мешает, пусть живет — милостиво разрешила я. Тем более меня отвлекло появление совсем другого персонажа. И как отвлекло!..

В Лондоне новый испанский посол. Карл V, видно, решил, что с Эдуардом и с Марией должны вести переговоры разные люди. На Марию у императора были определенные надежды, и все прекрасно понимали, какие именно. Они ведь даже когда-то были помолвлены… Вряд ли кто-то сейчас стал бы всерьез вспоминать о том, что девочка Мария была обещана в жены совершенно взрослому Карлу. Потом король Генрих, исходя из своих политических соображений, обещал ее французскому королю Франциску, потом снова передумал…

Генриха меньше всего волновали чувства дочери, да и она сама даже не помышляла о собственной воле по этому поводу. Удел всех принцесс быть отданными замуж по политическому расчету и часто далеко от дома за людей, не соответствующих им ни по возрасту, ни по темпераменту. У самой Марии мать была совсем юной отправлена из Испании в Англию, правда, к такому же юному наследнику английского престола Артуру, с которым даже семьи не вышло, а потом беззастенчиво передана следующему принцу — Генриху, которого оказалась значительно старше.

Бедой Марии было то, что в Европе просто не было подходящих для нее принцев или королей, не имеющих жен, все прибраны к чьим-то женским рукам. Сам Карл стар и болен, но у него был сын Филипп Испанский, весьма заманчивый жених для многих, потому как являлся наследником не одной Испании, но и Нидерландов, и Неаполя, и вообще много чего. Филипп вдовец, имевший сына Карлоса, его беду. Мальчик родился калекой, а стал уродом не только физическим, но и моральным. Достаточно вспомнить, что его любимым развлечением стало жарить зайцев живьем… Бр-р-р…

Видимо, для переговоров по поводу замужества и прибыл в Лондон новый посол.


Я напрочь забыла все свои размышления о несчастных жареных зайцах, увидев этого самого посла. Когда стройный, одетый во все черное с небольшим количеством украшений и кружев человек вошел в зал и поклонился королеве издали, я даже икнула, потому что это был… Артур!

— Кто это?

Бэсс смотрела на меня с недоумением:

— Испанский посол Симон Ренард…

Парри усмехнулась:

— Перенард (хитрый лис), как зовут его в Европе.

О да, с таким прозвищем относительно Артура Жукова я была вполне согласна! Хитрый лис… точно. А еще противный. Черные, цепкие глаза и губы инквизитора и предателя. Вот ей-богу, мне всегда казалось, что он в любой момент может укусить и даже впрыснуть яд. У него же на физиономии написано, что в жизни только один принцип: поступать как выгоднее, думать как выгоднее, предавать всех и вся, опять-таки ради выгоды. Интересно, что выгода может быть вовсе не материальная и даже не всегда лично для него. Идеолог гадостей, так сказать. Даже гадала, зачем Иванову такие. Оказывается, нужны.

Но я все равно обрадовалась, нашего полку прибыло, даже противного Жукова видеть было приятно. Меня так и подмывало подмигнуть послу: «Привет, Артур».

Ну вот, а еще Рыжую пытаюсь воспитывать, чтобы прилично себя вела. Нет, нас с ней даже Тауэр не исправит…

Во время приема Артур меня не заметил или сделал вид, что не заметил. Я не обиделась, все верно, демонстрировать наши почти родственные связи не стоило. Свой человек в стане врага очень полезен, а столь влиятельный тем более. Теперь мы справимся с королевой в два счета. Я размышляла только над тем, как все же связаться с Артуром. У нас почему-то не было никаких инструкций или паролей вроде «Архипелаг Гулаг — Гулаг архипелаг», на мой вопрос о связи Иван ответил, что каждый будет поступать согласно своей роли и обстоятельствам. Нормальненько, ни шифра, ни паролей, ни явок… какой-то странный «заброс». Ладно, вернусь, разберемся.

При следующей встрече посол Артур-Ренард поклонился, твердо глядя в глаза, я чуть улыбнулась, его губы тоже дрогнули в улыбке. Улыбке аспида, которая мне совершенно не понравилась. Я не сомневалась, что это Артур, но засомневалась, что он будет мне помогать беречь Елизавету, слишком неприятным оказался взгляд, которым Жуков окинул Рыжую.

Позже Артур действительно скажет, что в этом ничего личного, только политика, но приятного в таком политиканстве мало. Он стоял за своего принца Филиппа Испанского и королеву Марию, которая страстно желала за этого принца выйти замуж, а Елизавета мешала. Рыжая не просто путалась под ногами, она была претенденткой на престол, протестанткой и грозила стать куда популярнее своей сестры.

Посол Ренард приехал не просто готовить будущее замужество королевы Марии, он еще и должен был устранить ее сестру как соперницу. Император Великой Римской империи испанский король Карл V, отец принца Филиппа, одним из условий, правда оговоренных устно, ставил уничтожение в Англии всех помех правлению его сына, в числе которых оказалась и Елизавета.

Когда это стало понятно (шила в штанах не утаишь), я даже обрадовалась, все же испанский посол свой человек, значит, будет ставить палки в колеса этого самого уничтожения. Меня восхитил замысел Иванова: лучше всего развалить какое-то дело изнутри, принимая в нем участие. Недаром так ценились агенты, внедренные в самые крепкие организации, ведь все испортить может даже излишняя исполнительность, особенно в таких делах, как сватовство, да еще и к престарелой невесте.

Но, к моему ужасу, быстро выяснилось, что Артур вовсе не собирается лить воду на нашу с Рыжей мельницу! То есть он выполнял свои обязанности не за страх, а на совесть, откровенно работая на испанского короля против моей Елизаветы!

Сообразив такое впервые, я минут на пять даже потеряла способность ругаться, что со мной бывало крайне редко. Хорошо, что на дворе ночь и я нужна Елизавете, иначе Артуру-Ренарду до утра не дожить. Сама я к утру немного успокоилась, вернее, пришла к выводу, что «это ж-ж-ж неспроста», как говаривал Винни Пух, и даже решила, что в противостоянии противному Жукову есть своя прелесть. Я Артура терпеть не могла и дома, а уж здесь… в его черных кружевах, при усах и бородке, с его высокомерием и надменностью… ну сам же бог велел надрать ему уши, если не кое-что пониже поясницы! Нет, задумка Антимира даже изящнее, чем могла показаться с первого взгляда. Противопоставить меня Жукову, до такого еще надо дойти.

Когда в окне забрезжил рассвет, у меня уже руки чесались оборвать Артуру кружева на манжетах или вообще втоптать его в грязь. Было почти весело, тогда я еще не знала, что противник куда сильнее меня и что схватка предстоит не на жизнь, а на смерть, причем в буквальном смысле.

А если бы знала? Все равно вмешалась бы. Артур против моей Рыжей, значит, не имел права существовать. Я как асфальтный каток — кто не со мной, тот против и будет закатан в дорожное покрытие вечным напоминанием о собственной глупости!

Интересно, а где остальные, где Влад и сам Иван? Надеюсь, Влад не заявится в образе испанского принца Филиппа? Когда эта мысль пришла мне в голову, стало даже не по себе.

— Ваше Высочество, вы видели портрет испанского принца?

— Да.

— Он хорош?

— Хорош, но мне такие не нравятся.

— Опишите?

Елизавета пожала плечами:

— Невысокого роста, хорошо сложен, приятное умное лицо, большой лоб, широко посаженные серые глаза…

У меня окончательно похолодело в груди. Все, кроме роста, подходило под описание Влада. Нет, появление Влада в качестве супруга Марии я не вынесу, уж лучше Тауэр!

— …пухлые губы и, главное — выступающая вперед челюсть.

— Что?

— Челюсть выступает вперед, она у всех Габсбургов такая, как у Екатерины Арагонской, матери Марии, помнишь?

Да, я помнила, конечно, помнила! Если только Владу нарочно не выдернули нижнюю челюсть вперед, то это не он. Неправильного прикуса у моего приятеля никогда не наблюдалось. И у Ивана тоже, значит, Ивана и Влада мне еще предстоит встретить. Слава богу, полегчало…


У королевы хватило ума не оставлять при себе более молодую и симпатичную сестру, к нашему большому облегчению, она согласилась на отъезд Елизаветы, но не в любимый нами Хэтфилд, а в дальний Доннингтон. Но даже Рыжая на сей раз не противилась, быть даже не первой, а десятой дамой столь нудного и безрадостного двора трудно. Елизавета маялась от невозможности показать себя во всей красе, а также от постоянного наблюдения за каждым ее шагом, каждым вздохом. Лучше уж в Доннингтоне, я с ней в этом была вполне согласна.

Ничего, наше время еще придет. А от испанцев с их королем лучше держаться подальше. У него один посол чего стоит! Мое нутро чувствовало (тут даже подсказок внутреннего голоса не надо), что неприятности от Артура еще впереди. И выходить во двор, где они ждут, как котенок Гав из мультика, мне совершенно не хотелось.

Мы уехали в Доннингтон с явным облегчением.


Марии так хотелось замуж за Филиппа, что она готова была принести в жертву всех: леди Джейн Грей, герцогов и даже собственную сестру Елизавету и интересы Англии. Недаром Большой Гарри, как называли короля Генриха, так боялся женщины на троне!

Англичане пришли в ужас: наполовину испанка, воспитанная в испанском духе, ярая католичка, решила выйти замуж за испанца?! Это означало не просто необходимость посещать мессы, но и костры, как на континенте! Теперь англичане, похоже, поняли, кого посадили на трон, вернее, чем им грозит правление Марии. Хозяйничанье испанцев вкупе с инквизицией радовало мало кого.

Когда англичане поверили, что их королева собирается замуж за испанца и намерена сделать его королем, недовольство перехлестнуло через край и вылилось в восстание. Его возглавил Уайат, твердо вознамерившийся свергнуть королеву-католичку и посадить на трон протестантку. То есть Елизавету. Мало того, Елизавета по замыслу организаторов должна была выйти замуж за Кортни, также имевшего королевскую кровь и отдаленное право на престол, и тем самым закрепить успех восстания.

Мы в своем Доннингтоне, конечно, слышали о творившемся в Лондоне и округе. Наверное, Елизавета была бы не прочь выйти замуж за Кортни, но сама голову в петлю сунуть не торопилась. То, чего я в эти дни боялась до смерти, — чтобы Рыжая не рванула на баррикады или возглавлять войско, как Жанна д'Арк, — не случилось. Пронесло, мы пересидели всю бучу в Доннингтоне, казалось, что пересидели…


…Восстание подавили безжалостно, Мария умела мстить. И умела превращать крохи милости в яркое представление.

Из Лондона приходили страшные вести. В городе некуда деваться от трупов, причем тех, кто перешел на сторону Уайата, вешали на дверях их же домов, запрещая снимать, даже когда трупы начинали разлагаться. На Тауэр-Хилл, Лондонском мосту, Смитфилд, Чипсайде, Флит-стрит… по всему Лондону ветер раскачивал трупы… Больше сотни повешенных только в Лондоне. Город смердел трупным запахом.

Но Мария понимала, что повесить всех нельзя, а потому решила продемонстрировать свою якобы милость, простив остальных. Их вели с петлями на шеях через весь город на площадку перед Вестминстером, а там поставили на колени в стылую грязь, чтобы подчеркнуть унижение. Люди, просто не желавшие себе на шею короля-испанца, теперь получили петли.

Королева все рассчитала верно. Они прекрасно видели болтавшиеся трупы на многочисленных виселицах, столбах, даже дверях домов, хорошо понимали, что их ждет, и стояли в грязи, униженно ожидая приговор. Потому, когда, вдоволь насладившись видом поверженных противников, Мария вдруг объявила, что милует всех, кого еще не успели повесить, в воздух полетели шапки помилованных. «Боже, храни королеву!» А что они могли еще кричать, снимая с шеи петли?

Но в Лондоне нашлись те, кто не поверил в такое милосердие, самое удивительное, что это оказались дети! Нет, они не задумывались над происходившим, сотни девчонок и мальчишек принялись играть в игру «королева против Уайата»! Сражались свирепо, и в этой игре далеко не всегда побеждала, как в жизни, королева. Закончилось все трагедией. Дети расправлялись с неугодными им персонажами по-своему, вовсе не считаясь с реалиями жизни. После того как ребенок, изображавший испанского принца, был захвачен и повешен и едва действительно не погиб в петле, Мария приказала схватить всех зачинщиков такой игры, подержать в Тауэре и жестоко выпороть!

Больше дети не играли, но саму королеву это ничему не научило, ей так хотелось замуж, что даже жесточайшая расправа и со взрослыми, и с детьми не остановила.


Глаза Елизаветы в те дни были больше своего размера раза в полтора. Она не успевала прийти в себя от одного ужасающего известия, как из Лондона приносили следующее. Королева закусила удила. Я вспомнила ее прозвище Кровавая и решила, что оно неверное. Нет, Мария не заливала улицы Лондона кровью, пока она вешала и порола, позже начнет безжалостно жечь. А как ее назвать, Вешательницей? Нет, все верно, Кровавой можно прослыть, и не пролив ни капли чужой крови.

Однако сейчас меня волновало совсем не это. Смертельная угроза нависла над Елизаветой. Неважно, что она сидела в своем имении, все восстание было под ее именем.

Вернее, не так. Уайат поднимал народ против королевы, желающей посадить на шею Англии испанца, а вот Кортни решил иначе: ему нужно жениться на Елизавете. И снова для моей Рыжей злую шутку сыграл вопрос замужества. Она не ответила ни да, ни нет, но все равно Кортни активно обсуждал этот вопрос с французским послом Ноайлем, кажется даже готовя возможность отплыть с будущей супругой во Францию.

Письмо перехватили, и виноватой, конечно, оказалась Елизавета! Сама Мария в годы правления своего брата Эдуарда пыталась бежать из страны не единожды именно к французам и с их помощью и замуж теперь выходила за того, кто совсем не угоден Англии, но то, что прощалось себе, ставилось в вину сестре.

Мария боялась, ах, как же она боялась! Безумно смелая, когда дело касалось минутного выступления, она могла и быстро принять решение, и повести людей за собой. Но после такого взрыва решительности наступал долгий период мрачной истерии. И тогда накатывал страх, всепоглощающий, безжалостный, когда ночью снились скалящие зубы трупы, мятежная толпа, которая не пятилась в испуге, а, напротив, тянулась к ней, норовя схватить за горло…

Неужели это может повториться? Мария честно отвечала себе, что может. И снова именем сестры, потому что после решения королевы выйти замуж за Филиппа Испанского место Марии в сердцах англичан все больше занимала Елизавета. Ненавистная дочь шлюхи! Нет, Мария даже мысли не допускала, что отродье Анны Болейн может стать королевой хотя бы когда-нибудь! Елизавета с каждым годом становилась все больше похожей на их отца короля Генриха, а Мария все чаще твердила, что она дочь не короля, а придворного музыканта! Советники только качали головами: зачем так-то уж… женщина есть женщина, даже королева всегда завидует более молодой и привлекательной сестре.

Теперь главным делом жизни стало как можно скорее выйти замуж за Филиппа и родить наследника! Да, у нее будет сын… не один, много! Господь благословит их брак, подарит детей! Она будет прекрасной женой и родит Филиппу много детей.

Почему бедолаге даже в голову не приходило, что в тридцать семь лет и при очень слабом здоровье с бесконечными истериками, диабетом и кучей прочих гадостей это просто невозможно… Многочисленные прихвостни и приживалки, услужливо заглядывая в глаза, уверяли, что ее ждет большое и крепкое потомство. Она верила… Она так хотела верить!

А Елизавета… Против ненавистной сестры, этой дочери шлюхи, которая посмела хотя бы мысленно покуситься на ее место на троне, посмела подумать о замужестве без ее королевского на то согласия… крепкой, молодой, способной очаровывать мужчин и наверняка рожать детей… против нее нашлись улики, позволяющие если не казнить, то заточить в Тауэр! Плевать, что эти улики косвенные, что саму Марию за куда более серьезные поступки Эдуард не только не казнил, но даже не бросил в Тауэр. Кортни собирался жениться на Елизавете — этого, по мнению противников Елизаветы, было вполне достаточно, чтобы ту уничтожить.

Пусть она не дала согласия, но уже само ее имя было преступлением. А тут еще Уайат подлил масла в огонь, откровенно заявляя о том, что королевой должна быть именно Елизавета!

Мария поджимала губы и раздувала от возмущения ноздри, ее лицо стремительно теряло остатки красоты, становясь злым и временами очень неприятным. Цепкий взгляд теперь проникал внутрь, сковывая и заставляя холодеть. Ночами, лежа без сна, она изводила себя подозрениями. Елизавета отправилась в имение Доннингтон на реке Ламберт, что к западу от Лондона. Туда же спешно свозились запасы продовольствия и всякой всячины для многих людей. Зачем, что замышляла принцесса?

Чем дольше длилась неопределенность с приездом принца Филиппа, тем более злыми становились мысли королевы. Англичане содрогались при одной мысли о правлении испанцев, мало ли чем встретят Филиппа и его придворных? Нужно быть готовой ко всему. Нельзя, чтобы испанцы заметили вражду.

А Филипп все тянул, Мария оказывалась в двусмысленном положении; ни для кого не секрет, что она едва ли не сама предложила Карлу себя в снохи, что будет, если и эта помолвка сорвется?! В ее жизни расторгалось столько помолвок, что еще одной она просто не переживет! Мария была заочно влюблена в будущего супруга, невзирая на то, что тот годился ей почти в сыновья. Филипп нравился ей всем — своей молодостью, внешностью и уже тем, что был католиком и сыном Карла. Но главное — он был ее последней надеждой стать матерью.

И если для этого замужества нужно пожертвовать Елизаветой, то Мария готова была пожертвовать! Если будет доказано, что принцесса замешана в заговоре, как беспрестанно твердит испанский посол Симон Ренард, значит, пусть отвечает перед Советом!

Ренард показывал королеве перехваченное послание Уайата к французскому послу, в котором упоминалась Елизавета как возможная королева Англии. Конечно, это не доказательство против самой Елизаветы, но Мария уже была согласна и на жестокую расправу с сестрой, только бы увидеть Филиппа Испанского в Лондоне!

Если вспомнить, что его отец король Испании Карл требовал вообще устранения Елизаветы, за нее становилось просто страшно…

Тауэр для принцессы

Нет, даже отъезд в Доннингтон ее не спас. Елизавета могла уехать в любую глушь, зарыться с головой в доннингтонские сугробы, залезть в мышиные норы старого замка, ее все равно вытащили бы на свет!

Ее именем был организован новый заговор, и никого не волновало, желает ли она сама быть заговорщицей. Елизавета могла стать королевой, следовательно, нашлись те, кто пожелал таковой ее сделать, но при этом став королем. Согласие самой принцессы мало волновало заговорщиков, они были убеждены, что, почувствовав вкус власти, вчерашняя незаконнорожденная согласится на все. Пока не согласна? Это только пока… Тем послушнее будет потом.

Потом были мрачные закрытые покои Уайтхолла, где ее допрашивали час за часом, день за днем, пытаясь выдавить (хорошо хоть не выбить!) признание, что знала о заговоре и действительно была его центром. Это было время на самом острие ножа, скажи она лишнее даже не слово, а один звук, и участь решена. Мать Елизаветы Анну Болейн запросто казнили за подозрение в измене королю, дочь обвиняли в организации заговора против законной королевы.

— Томас Уайат сознался в вашем участии в заговоре… — Глаза Гардинера не насмешливы, они злобны.

Елизавета не сомневалась, что главным его желанием было посмотреть на ее казнь. Ждать от такого сочувствия или какой-то помощи не стоило, как и обвести вокруг пальца, как когда-то Тиррита, тоже не получится. Тогда ее обвиняли лишь всего-навсего в связи с Сеймуром (хотя и это было смертельно опасно), теперь в участии в заговоре против королевы.

— Нет! Я ни в чем не виновна, это оговор!

— Зачем ему вас оговаривать?

— Это вы у него и спросите!

Через несколько дней мучений:

— По приказу королевы вас препровождают в Тауэр!

Елизавета от таких слов едва не потеряла сознание. Сквозь туман почти беспамятства она потребовала встречи с сестрой или хотя бы возможности ей написать…

— Я не виновата перед королевой. Она не примет на себя грех казни безвинной!

Ответом был насмешливый взгляд:

— Подчинитесь, леди, это все, что вы сейчас можете сделать. Леди Джейн казнена вместе со своим скороспелым супругом.

И снова стены плыли перед глазами, а потолок рушился. Джейн, просидевшая совсем не по своей воле на троне всего девять дней и не успевшая насладиться ни единым мигом власти, поплатилась за чужие амбиции своей головой!

Господи, неужели в следующий раз топор со свистом опустится на ее шею?! Елизавета была готова броситься на колени перед Марией, умоляя сестру поверить, что она не виновна в заговоре, ведь использовать ее имя можно и без согласия. Но королева слушать не желала, в ней взыграла давняя ненависть — Елизавета, отродье шлюхи, жить не должна! Но разве ее вина, что родилась не долгожданным сыном, а дочерью?! За что ей это проклятие?! Казненная мать тащила за собой и дочь…

Написать письмо все же удалось, хотя Елизавета вовсе не была уверена, что Мария его прочтет.


И вот в дождливое хмурое Вербное воскресенье за ней с грохотом захлопнулась дверь камеры…


Можно сколько угодно кричать о своей невиновности, стучать в дверь, рвать на себе волосы… Она узница Тауэра, отсюда не выходят на волю. Тем более те, кто мешает королевам властвовать, те, чье имя является угрозой возникновения бунта самим своим наличием.

Елизавета бессильно опустилась на жесткое сиденье. Но не отсутствие привычных удобств убивало ее, а невозможность оправдаться. Неужели ей суждено погибнуть вот так бесславно, изменницей, потерять голову просто из-за того, что кому-то вздумалось ее именем попытаться свергнуть королеву и не допустить в Англию испанцев!

Елизавете мало нравилось присутствие множества ярых католиков в Лондоне и то, что начало твориться в стране, но больше всего она желала спрятаться в свою норку и пересидеть весь этот кошмар. А уж платить собственной головой за чьи-то амбиции не собиралась и вовсе! Но сейчас ее желаниями не интересовались вовсе.

Лондон готовился к встрече будущего супруга английской королевы Марии Тюдор — испанского инфанта Филиппа. Мария, казалось, забыла обо всем, кроме своего предстоящего замужества. Столько лет и столько раз она уже бывала обещана кому-то, но столько раз обещания отменялись… Даже за отца своего нынешнего жениха, испанского короля, Марию сватали еще ребенком. Теперь вот его сын… И ничего, что Филипп моложе своей супруги на целых одиннадцать лет, что у него физически уродливый сын, что он едва ли будет жить в Лондоне, ведь имеет и собственные земли в качестве наследника. Мария вознамерилась сделать Филиппа самым счастливым мужем на свете, она тоже добрая католичка и готова положить к стопам супруга вместе со своим сердцем и Англию. Если тот окажется достоин…

Сама Англия была в ужасе. Их королем станет ненавистный испанец?! Зато ревностный католик — говорили одни. К тому же ревностный католик! — хватались за голову другие. Одна часть радовалась предстоящим мессам, другая ужасалась их проведению в Вестминстерском аббатстве. Англия поделилась надвое, но на стороне католической ее части теперь стояла королева, да еще и намеревалась выйти замуж за короля-католика!

Марии было не до Елизаветы, это принцесса понимала отлично.

Ее камера не мала, но рядом с леди Елизаветой, как ее теперь снова звали, не было Кэтрин Эшли, зато целыми днями находились шесть преданных Марии ревностных католичек, изводивших узницу своими мольбами о разумности и разговорами об адовых муках в случае неразумности.

К тому же за окном изо дня в день стучали молотки — строился эшафот. Зачем? Для нее?! Конечно, для нее, сомнений не оставалось. Что чувствовала мать, когда узнала, что ее ждет? Но она была виновата. Или нет?! — однажды обожгло сознание Елизаветы. Раньше, слыша о казни Анны Болейн, она не сомневалась, что в Тауэр не попадают невиновные, теперь прекрасно знала, что попадают, еще как попадают! Может, и Анна Болейн так же металась, пытаясь доказать мужу свою невиновность, а потом просто умолить отпустить ее куда-нибудь далеко, чтобы ни словом, ни взглядом не напоминать королю о своем существовании? Король развелся со своей супругой и все же казнил ее. Тот, кто самим существованием на свете мешает королю (или королеве), должен быть казнен.

Она не знала, что испанский король Карл едва ли не главным условием брака Марии с его сыном Филиппом назвал казнь всех, кто может помешать наследовать трон их будущим детям. А таковой, несомненно, являлась Елизавета, ведь у Марии могли родиться и дочери (если вообще кто-то родится, учитывая, что королева Англии вот-вот разменяет пятый десяток). Над Елизаветой нависла смертельная угроза, от решения отправить ее в Тауэр до решения казнить оставался один шаг, даже не шаг, а маленький шажок. Осталось уговорить Тайный совет признать ее участие в заговоре. За возможность стать супругой Филиппа Мария была готова заплатить головой своей соперницы — ненавистной ей с малых лет Елизаветы, к тому же упорной протестантки.

Тауэр не выпускал своих узников, здесь казнили Анну Болейн и всех, в связи с кем ее обвинили, здесь потеряли свою голову Екатерина Говард, ее любовники и пособники, казнили Кромвеля, Джейн Грей и ее супруга… Но те хоть имели власть или добивались таковой, а за что должна лишиться жизни она, Елизавета Тюдор? Сестрица Мария и ее сторонники считают Елизавету дочерью придворного музыканта Марка Смитона, с которым у Анны Болейн якобы была любовная связь. Чего же бояться дочери музыканта?

Елизавета вспомнила, что в Тауэре сидят и все Дадли, включая товарища по детским играм ее брата Эдуарда Роберта Дадли. Именно его Елизавета несколько раз видела в узком зарешеченном окне башни Бошапм. Пригожий мальчик Роберт вырос в первого красавца Англии. Как жаль, что и такую голову снесет с плеч топор. Дадли поддержали бедолагу Джейн Грей, быстренько женив на ней Гилберта Дадли. Это все проделки Дадли-старшего, но пострадала вся семья. Дадли пребывали в Тауэре уже давно, видно, у Марии пока не поднималась рука подписать им смертный приговор, но это только пока. Королева поддержки своей соперницы не простит даже могущественным Дадли.

Елизавета усмехнулась: Мария никому ничего не прощает, иначе почему в Тауэре одновременно ждут своей казни Дадли, поддерживавшие Джейн Грей, и она, Елизавета, которую вместе с самой Марией от уничтожения сторонниками Джейн Грей спасло только чье-то предупреждение? Она догадывалась, кто предупредил о предстоящем захвате, скорее всего, это был разумный Уильям Сесил. Но почему же сейчас этот спаситель молчит? Как бы не опоздал… С каждым днем надежда на чью-то помощь таяла, как снег под лучами весеннего солнца.


Елизавета в Тауэре, и ей грозила смертная казнь. Казнить, собственно, было не за что, ведь это просто слова Уайата и Кортни, сама Елизавета никакого согласия на замужество и свержение Марии не давала. Так можно обвинить любого, понятно, что кто-то просто подсказал королеве воспользоваться возможностью упечь сестру-соперницу в Тауэр. Если вспомнить, что император Карл вообще требовал уничтожения непокорной самозванки, чтобы не оставалось никаких серьезных претендентов на английский престол, то становилось понятно, какая угроза нависла над моей Рыжей.

Ее просто убирали, и неважно, виновата она или нет. Как в басне: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!»

Но кто-то же подтолкнул Марию к такому, сама она не рискнула бы столь откровенно избавляться от сестры, которая достаточно популярна в стране.

Я вдруг с ужасом осознала, чья это работа! Неужели действительно Артур постарался? Вот гад, а!

Метнулась к своему приятелю-противнику:

— Ты?! Ты!

Он не стал ни отнекиваться, ни даже смущаться, спокойно поднял глаза, взгляд насмешливый:

— Я. А что тебя так ужасает?

— Зачем ты это сделал?! Ты что, с ума сошел? Мы прибыли ее спасать, а ты предаешь.

— Тебе многого не рассказали, детка. Тебе не сказали, как может измениться мир, если этой рыжей дряни не будет на свете.

— Почему он должен измениться? В чем?

— Хочешь знать? Я могу тебе подробно рассказать и даже показать в картинках. Хочешь?

Честно говоря, я растерялась, что со мной бывало крайне редко. Все же Артур умел заронить семена сомнения…

— Ну хочу.

— Для начала пояснения.

Следующие пару часов я выслушивала лекцию по истории Англии, а потом возможную альтернативную историю и смотрела картинки, возникающие прямо на стене, вернее, перед ней.

— Что такое Елизавета у власти? Это сильная Англия, успешно противостоящая Испании и Франции. Англия, без которой невозможно появление Соединенных Штатов. Со всеми вытекающими в будущем последствиями.

— Ты хочешь сказать, что без Елизаветы Англия сильной не станет или что Америку закроют обратно?

— Не ерничай. И Англия была бы, и Америка тоже. Только испанской, Катя, испанской, понимаешь?

— Ты рехнулся? Конкиста по всей Америке?

— Что ты знаешь о конкисте, детка?

— Не смей звать меня деткой!

— Хорошо, леди Кэтрин. Так что вы знаете о конкисте, мадам? Ну? Костры из индейцев?

— А что, нет? Можешь добавить еще уничтожение непокорных, грабеж, погубленные культуры инков, майя и кого там еще!

— Вот именно: кого-то еще… Сколько индейцев живут от Мексики до Огненной Земли в нашем двадцать первом веке? Ну, скажи, есть ли индейцы в Южной Америке? В Латинской? В Чили, например, Перу, в Боливии…

— Есть.

— А в Штатах есть? Только кое-где и в резервациях. Если и осталась культура, то открыточная, для туристов. А теперь подумай, почему после конкистадоров индейцы выжили, а после остальных нет.

— При чем здесь Елизавета?

— Твоя Рыжая будет покровительствовать пиратам Рели и Дрейка, будет настойчиво усиливать английские колонии в Америке, ставить палки в колеса Испании. Совсем другое дело, если и Америка станет испанской.

— Артур, прекрати, ни за что не поверю, что ты вот так серьезно собираешься изменить весь мир. Ведь это же действительно изменение мировой истории.

— Да, я хочу оставить Англию на том уровне, на котором она есть сейчас — второразрядная страна Европы. Англичане заметно потеряли авторитет, ни к чему его восстанавливать, так обойдутся.

— Так тебе и позволили!

— А еще испанская Англия не сможет столь серьезно противостоять Франции, иметь столько колоний, навязывать свою волю миру…

— Ты совсем рехнулся?! Артур, ты преступник! Я не понимаю, как тебя сюда пустили?

И вдруг я поймала столь откровенный взгляд своего сотоварища по пребыванию в Англии XVI века, что невольно ужаснулась. Еще немного, и я снова вдохну спертый воздух Тауэра! И спровадит меня туда Артур. Господи, как я могла ему поверить и откровенно трепаться?!

Я сжала виски руками и замотала головой:

— Артур, ты действительно рехнулся! Ты хочешь изменить все? Но что с нами сделает Антимир, когда мы вернемся?!

Решено, я буду все валить на свой страх перед Антимиром и «ИИИ», ведь мы ничего не имели права в корне менять, напротив, должны сделать все, чтобы случилось именно так, как случилось.

— Я не собираюсь возвращаться.

Мои глаза стали раза в три больше обычного:

— Что?!

— Ты стала хуже слышать или соображать? Я не собираюсь возвращаться.

— Я не стала хуже соображать, я просто не понимаю, как такое могло прийти тебе в голову. Остаться в шестнадцатом веке… бред собачий.

— Я же не заставляю тебя оставаться. Только не мешай мне, я буду делать все, чтобы королевой была Мария…

— Она и есть королева!

— …а королем Филипп.

— Англичане не потерпят испанца королем.

— Вытерпят, если Мария родит сына, а потом еще одного, то вытерпят. И еще Елизавета не будет мешать.

Я вдруг поняла, чем взять Артура:

— Елизавета не будет мешать, я утащу ее в Хэтфилд и запру там сама. Пусть твоя Мария выходит замуж, рожает толпу сопливых принцев и правит сколько угодно. Рыжую оставьте в покое, а? Ты на свою… — я чуть не сказала «королеву», — … Марию работаешь, я на свою Елизавету. Оставьте Рыжую в покое!

Артур хищно усмехнулся:

— А она в надежном месте.

— В Тауэре!

— Да. Зато там у нее не будет возможности влипнуть еще в какой-нибудь заговор. Пусть сидит.

— Артур, ты был в Тауэре? Нет, а я была!

— Твоя Рыжая там сидит в куда лучших условиях, чем была ты.

— Сидит! Сидит, понимаешь?! И каждый день ждет казни!

И снова губы Артура хищно ощерились:

— Ничего, полезно.

— Жуков, все-таки ты сволочь!

— А ты дура!

Обменялись любезностями, называется. Америка без США отодвинулась на второй план, не до нее.


Плевать на Артура, сейчас у меня другая задача: я должна вытащить из Тауэра Елизавету и убрать ее с глаз, хотя бы пока Мария не выйдет замуж! Если я буду оглядываться на Артура, я никогда и ничего не сделаю.

Но как этого добиться? Сколько ни ломала голову, выход виделся только один: пробиться к королеве, причем сделать это так, чтобы Артур не смог помешать. Сделать это можно, только перехватив королеву при возвращении с мессы. До мессы нельзя, у нее все мысли будут о предстоящей службе, а вот после Мария обычно расслаблена. Правда, вокруг всегда полно приживалок и тех, кто уверен в своем влиянии на королеву. Но просто на прием меня не пустят, да и там еще хуже.

Она сейчас должна быть довольна жизнью, она королева, заговорщики казнены, скоро приедет принц Филипп и будет свадьба… Надо воспользоваться моментом. Был ли у меня страх попасть обратно в Тауэр из-за своего длинного языка? Конечно, одно неверное слово, и вытаскивать меня из каземата будет некому, а менять ведро не станут просто из принципа. Но даже угроза сдохнуть от вони в камере меня не останавливала. Помощи ждать просто неоткуда. Остальные парни непонятно где, а Артур не дремлет; если его стараниями будет казнена Елизавета, я себе этого не прощу.

Я смотрела на королеву и пыталась разобраться в своем отношении к ней. Нет, не цветущую красавицу невесту видела я перед собой, не уверенную в себе женщину, у которой черная полоса в жизни наконец сменилась белой, не счастливую старую деву, нежданно заполучившую самого завидного жениха Европы, а клубок нервов, сжатую до предела пружину, которая, раскрывшись, сотворит что-то страшное… Она улыбалась, была приветлива и даже остроумна, она старалась выглядеть уверенной и счастливой, но только старалась!

Глаза цепкие, почти злые, и это несоответствие ласковых слов и напряженного взгляда было самым страшным. Кого ударит пружина, распрямившись? Я могла ответить без особых раздумий: прежде всего Елизавету. И главной задачей сейчас было вывести Рыжую из-под удара. Любым путем убрать подальше от глаз королевы, убедить, что она не страшна, не опасна…

Как это сделать?

Я никогда долго не раздумывала, вперед!

— Ваше Величество, позвольте мне поговорить с вами наедине…

Глаза Марии сверкнули, губы на мгновение сжались совсем в узкую линию.

— Будете просить за леди Елизавету?

— Да, конечно, но не только. Я не хочу, чтобы вы совершили непоправимую ошибку, о которой будете жалеть всю оставшуюся жизнь. — Я тараторила быстро, стараясь «зацепить» ее раньше, чем махнет, чтобы ушла; она должна услышать вот именно это: возможность непростительной ошибки, которая ляжет смертным грехом на душу.

Похоже, королева не ханжа, верит искренне, а потому должна прислушаться.

Мария поморщилась:

— Не вам учить меня праведности…

Она сделала первую ошибку — ввязалась в разговор со мной. Теперь надо осторожно подвести к нужной теме и нужным выводам. Никогда не отличалась умением вести дипломатические переговоры, но если всерьез прижмет, откуда и умение возьмется.

— Я никогда бы не посмела чему-то учить вас, Ваше Величество! Но я не могу не заступиться за свою хозяйку. Однажды она была беззастенчиво оговорена, не допустите, чтобы невинно пострадала на сей раз с вашего согласия.

Королева сделала знак сопровождавшим ее придворным дамам, чтобы оставались на месте, а мне следовать за ней к окну. Не густо, это не беседа наедине, но и за то спасибо.

— Леди Елизавета лжива! Она делала вид, что посещает мессы, а в душе хранила камень против меня, ее именем был поднят мятеж Уайата!

— Ваше Величество, вы сами сказали, что ее именем. Но в чем здесь вина леди Елизаветы? В том, что Уайат использовал ее имя?

Губы Марии презрительно дрогнули:

— Уайат бывал в Доннингтоне и говорил леди Елизавете о желании Кортни на ней жениться.

Ей очень нужно найти повод обвинить Елизавету во всех смертных грехах, словно оправдать саму себя за жесткое обращение с сестрой, иначе к чему было вообще со мной разговаривать? Я быстро согласилась:

— Бывал. Примчался встрепанный, полусумасшедший человек и принялся кричать, что как только он свергнет Ваше Величество, так принц Кортни женится на Елизавете. Леди Елизавета просто сбежала от него, потому что однажды уже бывала обвиненной в связи с лордом Сеймуром только потому, что виделась с ним на глазах у королевы. А намерения человек может иметь любые, почему мы должны отвечать за чужие намерения, о которых можем даже и не знать?

— Почему она не сообщила мне?

Я как можно спокойнее пожала плечами:

— Просто боялась, чтобы снова не обвинили в желании выскочить замуж без вашего ведома. А потом вы просто разбили Уайата. В Доннингтоне все узнают много позже…

— Но в Доннингтоне все против испанцев.

— Не больше, чем в Лондоне. Англичане везде против иностранцев, неважно, испанцы это или французы. Конечно, леди Елизавета хотела бы видеть своим королем англичанина, а не испанца, но она никогда не оспаривала и не осуждала ваш выбор. Ваш выбор — это ваш выбор. А не нравиться может многое…

Мария вздохнула:

— Уайат сказал перед казнью, что она ни при чем.

Я чуть не заорала: «Ну вот!» Но Мария сдаваться не собиралась и вернулась к своему первому обвинению:

— Леди Елизавета лжива. Она слушала мессы, пока этого требовала я, а сейчас даже в Тауэре не желает этого делать!

Ясно, ей нужно моральное оправдание перед собой, это стоит использовать. Для таких набожных, как Мария, малейшие душевные сомнения куда более мучительны, чем даже зубная боль. А я тебе этот больной зуб в душе ковырну! И буду ковырять, пока ты либо не выпустишь Елизавету, либо… либо не отправишь меня к ней. Лучше первое. Как-то безопаснее…

Только не перестараться, она баба малость не в себе, но умная.

— Ваше Величество, разве легко изменить веру той, что с раннего детства была воспитана иначе? Дайте леди Елизавете время, чтобы она все обдумала и сделала это не под давлением, а добровольно. Стоит ли заставлять принимать истину силой, может, лучше довериться времени, чтобы леди приняла ее сама?

Губы Марии снова сжались, ноздри и без того широкого носа раздулись, сделав лицо неприятным.

— Я не могу освободить леди Елизавету! Снова ее именем будут заговоры!

Тьфу ты, противная баба! Чуть не пнула ее ногой.

— Вы разбили ваших противников, и они не скоро соберутся с силами, если вообще соберутся. Сейчас вы сильная королева и счастливая невеста. Не омрачайте свой праздник сознанием, что леди Елизавета находится в тюрьме. Поверьте, она не столь опасна для вас, чтобы держать ее в Тауэре, она не столь смела и решительна, чтобы доставлять вам неприятности.

Мария посмотрела на меня как-то так, что мне совсем расхотелось продолжать разговор. Да уж, если здесь и милосердие, то для избранных, видно, оно не для тех, кто числился во врагах Ее Величества или врагах Церкви. Во взгляде королевы я явно увидела дверь камеры Тауэра.

Так… Если что, пока отступим, хотя, кто знает, сколько у меня еще времени, ладно если для Рыжей это будут лишние дни в Тауэре, только бы не закончилось эшафотом. Я почти готова была заорать, что справедливые королевы не казнят по наговору.

Ее сопровождающие уже вовсю шипели, словно клубок змей или стадо гусей.

— Я подумаю над вашими словами.

Хотела бы я еще знать, что именно ты придумаешь. Ладно, давить дальше пока не только бесполезно, но и опасно. Теперь оставалось ждать, что в душе королевы возьмет верх — ее пресловутая совестливость и милосердие или все-таки страх перед младшей сестрой.

Временами это ожидание становилось просто невыносимым, Рыжая сидела в Тауэре, и я ничем помочь ей не могла. Единственное, что пока можно было делать — живым укором чаще попадаться на глаза королеве. Я придумала, как это сделать эффектнее — отправилась на ближайшую же мессу! Меня попытались не пустить; в ответ на недовольное шипение старых клуш я смиренно возразила, что мне позволено присутствовать на королевской мессе вместе с леди Елизаветой.

— Но ведь сама леди Елизавета в Тауэре!

Я точно подгадала момент, Мария уже приближалась и все слышала, как и мои следующие слова:

— Леди Елизавета пока в Тауэре по чужому наговору. Как только Ее Величество разберется, мою хозяйку выпустят, и я не хочу, чтобы она меня упрекнула в пропуске мессы. Я представляю здесь не только себя, но и леди Елизавету!

После этого я постаралась осторожно ретироваться, то есть затеряться в толпе противных старых теток, окружавших королеву. Тетки шипели, как гусыни, и вовсю старались отодвинуться от меня подальше. Мне это даже нравилось, потому что воняло от них, как от бомжих. Они что, исподнее не меняли годами, что ли? Бедная Мария, она вынуждена постоянно находиться вот в таком окружении!

Я оглядела толпу ханжей, старательно изображавших набожность. Вот в набожность самой королевы верилось, а относительно этих вонючек не очень. Было откровенно жаль Марию, тем более я знала ее будущее, знала, что ей принесет брак с красавцем Филиппом.

И все-таки мое постоянное присутствие служило раздражителем совести королевы. Хорошо бы только окончательно довести ее еще до приезда Филиппа Испанского, а еще, чтобы это раздражение не вылилось против нас с Елизаветой, а ведь можно перестараться и оказать медвежью услугу Рыжей. Да и самой в Тауэр как-то не слишком хотелось…

Я стала немного осторожней, а то и правда надоем королеве, отправит к Елизавете составлять компанию, а потом забудет. С глаз долой, как известно…

Каждый день, как по лезвию ножа, каждый день ждать не просто неприятностей, а сообщения о казни Елизаветы или грохота закрывающейся двери камеры Тауэра. Ничего себе командировочка в веках, ну, Антимир, удружил, вовек не забуду! Зато я, кажется, научилась ценить каждый день. Ну если только ради этого меня отправлять в шестнадцатый век, то миссия выполнена. Однако вокруг ничего не менялось, по утрам вокруг был все тот же Лондон, и я понимала, что чего-то в мировой истории еще не доделала.


— Леди Елизавета, казнен сэр Томас Уайат, перед смертью он сказал, что вы не виновны и ничего не знали о заговоре.

Ей бы вскрикнуть, но на это даже сил не было. Медленно проползла мысль: какая теперь разница? Знала… не знала… сидеть в Тауэре, ожидая своей казни, можно и без таких подробностей. Главное для королевы — этот заговор был под ее именем.

А во внутреннем дворе Тауэра все стучали молотки…

— Вам разрешено гулять… — В голосе коменданта Тауэра сэра Джона Бриджеса сквозило сочувствие.

И снова хотелось усмехнуться: перед казнью дают подышать свежим воздухом, чтобы не упала без чувств после вони камеры? Но от прогулки не отказалась, это было бы глупо, камера столь загажена, что внутри дыхание спирает от вони. Говорят, Кэтрин Говард к эшафоту пришлось почти нести на руках, от страха та потеряла способность двигаться. А вот ее собственная мать Анна Болейн картинно положила голову на плаху и перед этим произнесла фразу: «Моя дочь будет королевой!» Было бы смешно, не будь столь грустно — королевой без головы! Таких в Англии еще не бывало.

Молотки смолкли. Эшафот уже готов, осталось только выстелить все вокруг срезанным тростником и соломой, чтобы кровь не залила землю. Ее кровь… та, что вытечет из ее шеи… после того как ее голова покатится с плахи… Елизавета вдруг представила себе (она никогда не видела этого, но слышала рассказы): вот ее ставят на колени перед плахой, вот забрасывают вперед роскошные волосы, которые блестят на солнце, как начищенная медь, открывая белую шею, вот палач заносит топор… Пыталась увидеть и остальное: как острие топора отделит голову от туловища, как эта голова упадет в корзину, как палач вытащит ее за волосы и покажет присутствующим, чтобы не сомневались, что сделал свое дело мастерски…

Но представить это никак не удавалось, мало того, почему-то казалось, что и женщина, преклоняющая колени перед плахой и откидывающая волосы с шеи, тоже не она. Тогда кто же? Ее мать Анна Болейн? Но у матери не такие волосы! Кто это? Почему, глядя на эшафот или думая о нем, Елизавета представляла себе другую?

Знать бы, что через много лет другая женщина именно так встанет на колени перед плахой и откинет отливающие медью волосы, подставляя голову под топор…

Но тогда вечером она долго молилась, прося Господа только о том, чтобы достойно встретить смерть. Молилась уже в одиночестве — так надоедавших своими глупыми уговорами женщин удалили. Это убедило Елизавету в мысли, что вечер последний.

Легла спать она уже под утро спокойно, уверенная, что Господь не оставит ее и поможет перенести страшную минуту с честью. Снилось что-то невообразимое. Во сне Елизавета взбиралась по отвесной скале, прекрасно понимая, что там, наверху, свет, жизнь, счастье… Она цеплялась за малейшие выступы, ломала ногти, до крови царапала руки, а снизу ее упорно тянул кто-то черный и страшный… Елизавета не видела, кто это, но почему-то точно знала — это мужчина, может, и не один. Мужчины тянули ее в пропасть… И она была уверена, что если сумеет отцепиться от этих страшных рук, то сумеет, обязательно сумеет выбраться наверх…

Проснулась в холодном поту, хотя там, во сне, все же увидела свет наверху. За окном едва брезжил хмурый рассвет. Последний в ее жизни? Нет, об этом нельзя думать, иначе она потеряет вернувшееся после вечерней молитвы спокойствие. Теперь ей хотелось только одного — не впасть в жестокие мысли по поводу сестры из-за ее несправедливости. Елизавета не желала в последний миг проклинать Марию, понимая, что ту могли ввести в заблуждение или просто обмануть. Но и осуждать сестру из-за нежелания просто выслушать тоже не хотелось, Господь ей судья…

Вместо этого Елизавета стала вспоминать события последних лет. Действительно, все ее неприятности были исключительно из-за мужчин. Или все же из-за нее самой, а мужчины только явились поводом? Кто мешал ей официально объявить, что ни в коем случае не претендует на место Марии, что отказывается от престола? Надежда когда-нибудь все же стать королевой? Вот и поплатилась за такую надежду…

А кто мешал сознаться королеве Екатерине в настойчивых притязаниях ее супруга? А уж не уступать самому Сеймуру?.. Нынче казнь, и Елизавета уже ничего не сможет сделать. Нужно было умолить Марию позволить жить в дальнем имении так, чтобы все забыли о самом ее существовании, если уж королева считает ее дочерью музыканта, а не короля Генриха. Хотя Кэтрин уверяла, что этого не получится.

В ту минуту Елизавета искренне считала, что это был бы лучший выход. Но немного погодя она очнулась, Кэт права, никто не позволил бы ей жить незаметно, ее противники сколько угодно могут твердить, что она дочь шлюхи и придворного музыканта, всё равно все прекрасно понимают, что она дочь короля. А если дочь короля, то всю жизнь должна об этом помнить и всю жизнь будет привлекать множество взглядов, в том числе мужских, которые будут ее именем пытаться добраться до престола.

Елизавета усмехнулась: уже недолго осталось! Едва ли кто захотел бы сейчас жениться на узнице Тауэра, которую завтра казнят!

От такой мысли почему-то стало почти весело. Интересно, если сейчас предложить свою руку любому из жаждущих породниться с королевским домом? Нет, нельзя, даже перед смертью она может сделать это только с разрешения Совета и королевы. Но Совет признал ее незаконнорожденной, тогда какое им дело, замужем она или нет?

Интересно, кто будет наблюдать за ее казнью? Понятно, что ни сама Мария, ни ее дражайший Филипп не придут, но ведь пришлет же она кого-нибудь, чтобы удостовериться, что голова ненавистной Елизаветы, дочери шлюхи Анны Болейн, больше не соединена с телом?

Говорят, у Анны Болейн на шее была родинка в виде клубники — знак ведьмы. Елизавета невольно потрогала свою собственную шею — никакой родинки не было.

Прикосновение к шее вернуло мысли к самой казни… Что обычно говорят перед смертью? Елизавета твердо решила, что ее последними словами станут такие: «Бог свидетель, я не виновата перед сестрой. Прощаю ей невинное прегрешение против меня. Господь не оставит королеву Марию». Только бы хватило духа произнести все это, а не разреветься из-за нежелания умирать.

Какая будет погода? Наверное, легче умирать в пасмурный день под моросящим противным дождичком и на пронизывающем ветру. Глупости, умирать никогда не легче! И так не хочется! Когда-то старая карга сказала, что она станет королевой, если перенесет все. Что все? И казнь тоже? Интересно, как можно стать королевой, если тебя казнят? Посмертных королев не бывает, во всяком случае, пока не было.

Теперь Елизавета прекрасно понимала, что самое ценное — это жизнь, ради нее можно отказаться от любых притязаний, от трона, от власти, принять любые условия, если они не бесчестны и не унизительны. Хотя что такое унижение? С одной стороны, страшно унизительно следовать за королевой не в первом ряду, а, положим, в третьем или в самом конце процессии. Но неужели лучше не следовать вообще? Можно удалиться в глубинку и жить, забыв о Лондоне и троне.

Господи, неужели она так боится смерти, что готова отказаться от всего, только бы выжить?! Нет, не от всего, но безоговорочно признать власть Марии готова. Если честно, то именно сестра имеет первое право на трон, Елизавета никогда этого не оспаривала, после Эдуарда править должна Мария. И если кто-то думает иначе, почему она вынуждена за это отвечать?! Снова накатило отчаяние, она гибнет из-за чужого преступного умысла! Даже Уайат сознался, что Елизавета не причастна к заговору, почему же Мария не прислушалась?!

Нет, не нужно укорять королеву, возможно, ей не доложили… Тем более глупо! Немедленно следует требовать встречи с сестрой, пусть ей передадут слова Уайата! Или по-другому: она погибнет, но последней просьбой (ведь выполняют последнюю просьбу осужденных?) будет передать слова Уайата королеве. Узнав о том, что казнила сестру напрасно, Мария зальется слезами на ее могиле и будет долго горевать, сознавая, как жестоко поступила, не пожелав даже поговорить с оболганной Елизаветой. Мелькнула подлая мыслишка, что свадебные торжества королевы будут омрачены таким вот сознанием!

До самого рассвета Елизавета мысленно шарахалась от желания кричать во весь голос, требуя встречи с королевой, кричать о своей невиновности и проклинать всех и вся до скорбного смирения с оттенком злорадства о будущих душевных муках королевы Марии… Утро застало ее без сна с мешками под глазами и гудящей от невозможных мыслей головой.

Одевалась Елизавета с особой тщательностью. Когда одна из прислуживающих женщин, покачав головой, посоветовала сменить светлое, почти белое платье на более темное, принцесса вскинула голову:

— Мне решать, в чем выходить из Тауэра!

Женщины только пожали плечами и, сделав свое дело, вышли вон. Крошечное зеркало не могло показать ее не то что во весь рост, но даже все лицо, но Елизавета решила, что и так хороша. Волосы темной меди она нарочно распустила по плечам, с грустью подумав, что они обязательно испачкаются в крови. Да и светлое платье тоже, но тут никаких уступок, пусть все видят, что на казнь идет невиновная!

В дверь постучали. Понятно, что это комендант Тауэра, раз эшафот готов, простаивать ему ни к чему… Неужели все?!

Она не сразу ответила на стук, несколько раз глубоко вздохнула и мысленно быстро повторила придуманные фразы о прегрешении королевы Марии. Кажется, ее голос чуть дрогнул, когда разрешила войти (надо же, как вежливо обращаются с ней в последний день, всегда бы так!). Чтобы достойно встретить сообщение о своей казни, Елизавета встала у окна, отвернувшись, пусть в первый миг никто не увидит ее лица.

Вошел действительно Джон Бриджес, низко поклонился:

— Леди Елизавета, вас приказано препроводить в Вудсток. Все готово.

— К-куда?! — Она все же плюхнулась на ложе, на котором спала.

— В Вудсток, миледи. Вы будете там жить.

Он сказал «жить»?! Она будет жить?! А… как же эшафот?!

— А…

Джон Бриджес понял, о чем она думает. Губы чуть тронула улыбка:

— Это не для вас, миледи. С самого начала не для вас.

Хотелось наброситься с кулаками, закричать: «Что ж вы сразу не сказали?!» — но она лишь кивнула. Вот почему прислуживающие женщины посоветовали сменить платье на более темное, в дороге светлое действительно ни к чему. Они все знали еще вчера, но заставили ее всю ночь терзаться страхом!

И все-таки Елизавета впала в какое-то полусонное состояние, села в поданные носилки с тщательно задернутыми шторками, куда-то ехала, не вполне понимая, что делает, потом плыла на барже, потом снова и снова ехала.


Королева молчала, изменений никаких не было… Я начала беспокоиться; конечно, Елизавету не отправили на эшафот следом за Уайатом, это уже неплохо. Но вот-вот прибудет жених Марии инфант Филипп, и она может просто забыть о несчастной заключенной! А я по себе знала, что такое Тауэр, там каждый день не подарок судьбы.

После серьезных сомнений (как бы не сделать Елизавете хуже) я уже решилась снова подойти к королеве и вдруг…

— Леди Елизавета освобождена из Тауэра и отправлена в дальнее имение. Нет, не свое, в Вудстокский замок, где будет находиться под арестом столько, сколько понадобится.

Я смотрела на Сесила, сообщившего такую новость, и не знала: кричать «Ура!» или плакать. Вудсток немыслимая глушь, про Елизавету просто забудут, но, если выбирать между Тауэром и Вудстоком, второй, несомненно, предпочтительней.

— А я?

— Вам ехать туда запрещено, леди Эшли.

— Я попрошу Ее Величество…

Ладонь Сесила поднялась, словно останавливая даже саму крамольную мысль:

— Нет! — Он оглянулся, явно проверяя, не слышит ли кто наш разговор. Голос зазвучал мягче: — Нет, леди Эшли, вы ни о чем не станете больше просить Ее Величество, ей не до леди Елизаветы. Нужно время, чтобы все успокоилось. А вот посоветовать вашей воспитаннице быть внимательнее к вопросам веры нужно, иначе, боюсь…

— Ее Величество не сможет сменить гнев на милость?

— Не только это. Боюсь, леди Елизавете будет слишком опасно находиться в Лондоне. — Сесил понизил голос почти до шепота: — Одно из основных требований будущего свекра королевы: казнь леди…

У меня даже дыхание перехватило. Я-то по наивности думала, что страшней Артура зверя нет, а оказалось, что главный противник вовсе не этот пакостник-самоучка, а, ни много ни мало, король Испании! Король, которому во всем согласна подчиняться Мария, отец ее будущего супруга Филиппа. Да, Сесил прав, имея такого противника, лучше сидеть в Вудстоке и слушать мессы — хотя бы голова цела останется.

Ладно, подождем… Какой же подвиг совершила Мария, не казнив в угоду будущим родственникам и папе римскому свою сестру! Я даже зауважала королеву.

— А вам, леди, предписано немедленно отправляться в свое имение и жить там. Если в вашем присутствии при дворе появится необходимость, вам сообщат.

Сесил откланялся и отправился прочь с таким видом, словно только что устроил мне знатную выволочку. Я подыграла, изобразив страшно сокрушенный вид, и побрела к себе. Конечно, это не совсем то, что я хотела бы, но надо признать: Сесил прав, Елизавете пока лучше держаться подальше от двора. Плохо, что меня в Вудсток не пускают, чтобы я могла поддержать Рыжую, но лучше пусть будет в Вудстоке без меня, чем в Тауэре со мной.

Началось вудстокское заточение Елизаветы…

Вудсток и прочие прелести

Путешествие отнюдь не было ни увлекательным, ни даже простым. Мария явно в насмешку выделила младшей сестре потрепанную повозку и целую сотню до зубов вооруженных охранников. Елизавета с куда большим удовольствием проехала бы верхом, но этому воспротивился сэр Генри Бедингфилд — ее новый тюремщик.

— Чего вы боитесь, что я сбегу? Куда? Вокруг лес и болота!

Бедингфилд только развел руками:

— Это приказ королевы, леди Елизавета.

Но самой принцессе показалось, что ее мучения доставляют удовольствие и сэру Генри тоже. Каждый его взгляд кричал: так бывает со всеми, кто не желает отказываться от своих заблуждений! Елизавета и рада бы отказаться, только каких? На трон впереди Марии она не претендовала, а вера — ее личное дело! Сэр Генри снова и снова морщился: ничего, посмотрим как протестантка, дочь шлюхи Анны Болейн, запоет, посидев под замком в Вудстоке…

По дороге ее встречали по-прежнему как королевскую особу, что очень не нравилось сопровождающим. Самой Елизавете было все равно, она никак не могла прийти в себя от потрясения, испытанного в Тауэре, а вот ее тюремщик Генри Бедингфилд бесился, когда увидел, что в Итоне мальчики из колледжа выстроились вдоль дороги, чтобы поклониться дочери короля. В здешней глуши крайне редко появлялись особы королевской крови, потому со всей округи сбегались сельчане посмотреть на госпожу Елизавету. Повозка всегда была полна даров — пирогов, меда, цветов, свежего хлеба… Это страшно злило Бедингфилда, но он ничего не мог поделать.

В особенно дурацком положении они оказались в Вобурне под Букингепширом, поскольку никто не знал, как оттуда добраться до Вудстока! Елизавета фыркнула: хорошо королевство, до одного из королевских замков не просто не проехать, но, похоже, дороги нет вовсе! Дорог не было не только в Вудсток, их не было вообще. Кое-где наезжены колеи, которые при малейшем дожде раскисали и превращались в болота. Интересно, подозревает ли об этом Мария? Конечно, нет. А отец знал? Наверняка тоже нет.

Наконец нашелся человек, который отправился с ними дальше. Фермеру очень понравилась эта общительная щедрая дама, совсем не такая, как ее неблагодарная сестра. Елизавета порадовалась, что занятый чем-то другим Бедингфилд не слышит слов их спасителя, она приложила палец к губам и глазами показала разговорчивому фермеру на своего тюремщика. Тот кивнул, мол, понял, но по дороге еще не раз заводил разговор о том, насколько леди Елизавета лучше своей сестры. Бедингфилд делал вид, что не слышит, потому как принимать меры против фермера нельзя, можно остаться посреди болот вообще без помощи.

Наконец они услышали долгожданное:

— Вудсток, леди Елизавета.

Вудсток… Где-то здесь лабиринт Розамунды… Но думать о любовных страстях своих предков не хотелось совсем, не до них. Мне бы их проблемы, мысленно вздохнула Елизавета. Хотя, если задуматься, то проблемы были схожими: король Генрих III спрятал свою любовницу от гнева супруги, но та нашла Розамунду и в лабиринте Вудстока. Те же страсть и ревность, и снова гибель женщины из-за любви. Неужели и правда страсть приносит Евиным дочерям только погибель?! Тогда она лично ни за что больше не позволит ни одному мужчине взять над ней власть!

Совершенно не к месту снова мелькнуло воспоминание о детском друге брата Эдуарда Роберте Дадли, которого видела в Тауэре. Вся семья Дадли сидела в тюрьме в ожидании приговора, потому что младший брат Роберта Гилберт, на свое несчастье, женился на бедолаге Джейн. А красавчик Роберт мог бы привести женщину к гибели? Хотя, что рассуждать, ее саму из Тауэра выпустили, а Дадли оставили…

Кстати, Роберт уже давно был женат, его супруга Эми Робсарт даже появлялась в Тауэре в утешение бедолаге, об этом болтали между собой старые, дурно пахнущие крысы, охранявшие Елизавету в тюремной камере… Они еще болтали, что сам Роберт не слишком радовался визитам юной супруги, видно не любил… «Зачем тогда женился?» — мысленно удивлялась Елизавета.

Бедингфилд не позволил долго предаваться размышлениям, потребовав, чтобы опальная леди не маячила на виду у окрестных жителей и ушла в свои покои. Покоями это назвать можно было только в насмешку, но за неимением иных пришлось приводить в порядок эти. Елизавете надолго стало не до Дадли и его взаимоотношений с женщинами.

Вудсток хотя и захолустный, но большой замок на берегу разлива речки Глим. Его башни видны издали. Отопить эту громаду не под силу, а потому Елизавете выделили четыре комнатки в домике привратника. Впрочем, в этом был свой плюс. Отправив опальную сестрицу в ссылку, Мария не собиралась содержать ее там, как и в Тауэре тоже. Елизавета была вынуждена оплачивать свое пребывание в Вудстоке, в том числе и собственных тюремщиков. А, пусть мерзнут!


Я ничем не могла помочь своей Рыжей и даже послать весточку не могла. Мог лишь Сесил, но каждое послание сначала проходило руки тюремщика Елизаветы, а потом уже попадало к ней. А может, и не попадало.

Серега-Парри наладил с Елизаветой обмен посланиями, пусть устными и при помощи слуг, но все же. Но его касались только хозяйственные дела имений принцессы. Между прочим удавалось передавать и новости, но порадовать Рыжую пока было нечем. Марии не до нее, та вся занята своим замужеством… В очередной раз пришлось констатировать, что бабы дуры, не все, конечно, но даже многие королевы.


Месяцы пребывания при дворе и в заключении научили меня многому. Я знала цену жизни, знала цену любому обещанию и любой привязанности. Вчерашние друзья и родственники завтра вполне могли оказаться смертельными врагами, а ожидать даже от близких людей пощады или сострадания не стоило. Вокруг только враги, и рассчитывать на поддержку можно лишь со стороны тех, кто чего-то от тебя ждет, да и то пока не получил своего.

Елизавета мешала слишком многим, помимо собственной сестры Марии она мешала императору Великой Римской империи королю Испании Карлу V; мешала его сыну Филиппу, который должен стать супругом королевы Марии; как протестантка, пусть и вовсе не фанатичная, она мешала епископам и даже папе римскому… Но если Мария родит сына, Елизавета станет обузой вдвойне, и тогда от нее избавятся уже без сожаления.

Удивительно, что Мария, сама побывавшая в положении такой обузы, теперь явно мстила сестре за свои унижения по вине их отца. Но чем была виновата перед ней Елизавета? Тем, что Марию несколько раз сватали то за того же Карла, то за французского короля Франциска, то снова за испанца, но все помолвки расторгались?

Но Мария хотя бы знала годы счастливого детства и юности, когда она была всеми обожаемой принцессой, даже правила Уэльсом, когда перед ней преклоняли колени послы и подданные, когда, казалось, все для нее. Конечно, такое положение тяжело терять, но ведь Елизавета не знала и такого. Бэсс было два с половиной года, когда отец решил казнить ее мать, все годы после этого Елизавета жила с клеймом незаконнорожденной и в постоянной опасности. Если перед Марией и ее матерью Екатериной Арагонской и была виновата мать Елизаветы Анна Болейн, то почему обвинять саму Бэсс?

Но королева Мария мстила не только Елизавете, она допустила казнь Джейн Грей, хотя прекрасно знала, что та стала королевой не по своей воле и даже отказалась примерять корону. Все сделано руками ее свекра Джона Дадли и ее матери, так почему надо было казнить несчастную юную Джейн? Разве недостаточно было получить от нее отречение и клятву, что никогда не претендовала на престол и претендовать не станет в будущем, а также отказывается от претензий за свое будущее потомство? Почему Мария так мстила всем, кто имел хоть какие-то права на престол даже после нее, а не вместо?

Почему Мария жестоко мстит всем, кто моложе и симпатичней? Разве вина Джейн Грей в том, что нынешняя королева до сих пор не замужем и старая дева, что у нее стремительно исчезает с лица всякая привлекательность, зато все сильнее сказываются возраст и переживания, взгляд становится злым, а уголки губ все чаще презрительно опускаются вниз? Разве вина Елизаветы, что англичане, так приветствовавшие восшествие на престол Марии, теперь категорически недовольны ее будущим замужеством, засилием испанцев в Лондоне, многочисленными угрозами протестантам, которые уже стали приводить к казням? Неужели она не понимает, что не в Елизавете дело, а в том, что королева приносит Англию в жертву своему желанию выйти замуж. Не будь Елизаветы, разве англичане так уж восторгались бы присутствием тысяч испанцев или тем, что у них будет король-испанец?

Мысли вернулись к Елизавете… Ей нужно пережить, перетерпеть, я-то знала, что Мария ненадолго, а она нет. Но сказать открыто я не могла, приходилось придумывать, как убедить саму Бэсс прикинуться кроткой овечкой, чтобы сохранить голову на плечах. Но я должна была признать, что Елизавета и сама это почувствовала, Бэсс с каждым днем становилась все более скрытной и изворотливой. Что же будет к тому времени, когда она станет королевой?

И вдруг однажды я поняла, что так и надо! Если иначе не выжить, если тебя предают все: отец называет незаконнорожденной, брат то признает своей сестрой, то нет, а сестра вообще отправляет в Тауэр или в ссылку; если избежать эшафота просто потому, что мешаешь самим своим существованием, удается лишь чудом, то как же надо себя вести и какой же быть, чтобы выжить в этих джунглях, именуемых двором? Нет, здесь мало иметь зубы и когти, здесь еще надо быть змеей, хамелеоном, нужно научиться хитрить, обманывать, скрывать все и ото всех!

Любые человеческие ценности отступали на второй план, когда дело касалось власти, любые родственные отношения забывались, любые клятвы нарушались… Вовсе не из милосердия или сестринской любви Мария не смогла отправить Елизавету на эшафот. Она просто прекрасно понимала, что казнить дочь короля без суда значит вызвать новую волну протеста у народа, Елизавету любили едва ли не больше самой королевы. А устроить суд значит проиграть его, из доказательств вины Елизаветы только подозрения, ведь даже Уайат заявил, что она ни при чем.

Народные волнения перед самым приездом испанцев и свадьбой Марии были не нужны, только это и спасло жизнь Елизаветы.

Спасло ли? От такой мысли мне стало не по себе, ведь в далеком Вудстоке ничто не мешало принцессу попросту отравить или создать такие условия, чтобы не выдержала и умерла. Она должна выжить, она должна дождаться!

У меня не было возможности переписываться со своей подопечной, удалось лишь однажды отправить тайное письмецо, но даму, его передавшую, заподозрили в приязни к принцессе и спешно удалили из Вудстока. Елизавета должна быть окружена только теми, кто ее ненавидит, так скорее сорвется и даст повод вернуть ее в Тауэр без надежды выйти оттуда. Я в письме молила выдержать, вытерпеть, быть покладистой и стойкой… Сколько это будет продолжаться, не говорила, потому что сама не ведала.


Как Мария, которая совсем недавно и сама звалась незаконнорожденной, могла вот так поступать с ней?! Запереть молодую, полную сил и желания жить девушку в проклятом Вудстоке в обществе мерзкого Бедингфилда без всякой связи с миром!.. Верх кощунства! Хотелось крикнуть: «Господи, покарай Марию!».

Елизавета злилась, часто срывалась, к большому удовольствию Бедингфилда, кричала, но поделать ничего не могла. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы однажды из Лондона не пришли вести. Сразу и не поймешь — хорошие или нет.

Редкие известия с воли ее тюремщик приносил с удовлетворением, хотя Елизавета подозревала, что он говорит не все, но была рада и малому. Конечно, о Роберте Дадли Бедингфилд не знал ничего, кроме того, что тот на свободе.

Конечно, у Елизаветы был еще один поставщик новостей — Томас Парри, который жил отдельно в гостинице «Бык» в деревне неподалеку от Вудстока. В этом сказался просчет и Бедингфилда, и Марии. Королева и ее Совет надеялись, что Бедингфилд станет управляющим делами Елизаветы, а значит, сумеет поставить ее финансы под контроль, но бедный Генри вовсе не был готов к такой роли, он быстро понял, что Елизавета способна запутать его в трех цифрах, и категорически отказался выполнять такие обязанности. Пришлось призвать Томаса Парри.

Это оказалась замечательная идея. Под видом того, что Парри после Тауэра стал допускать слишком грубые ошибки и его без конца надо проверять, Елизавета требовала к себе бумаги ежедневно. Слуги сновали между Вудстоком и «Быком», принося отчеты. Углядеть за такой перепиской Бедингфилд не мог, а потому махнул рукой, стараясь только соблюсти внешнюю строгость.

Но сидеть в далеком Вудстоке в одиночестве и забвении все равно было крайне тяжело. Ей позволялось только гулять пешком по фруктовым садам и только в сопровождении. Ими были медлительные дамы; подвижная, быстрая Елизавета больше страдала от этих прогулок, нежели получала удовольствие. Она страшно отекала, плохо себя чувствовала, была раздражительной и невеселой… Ей двадцать… самое время флиртовать и заводить романы, искать себе мужа, а она сидела в глуши в окружении старых ханжей, всеми забытая и заброшенная. Но хуже всего, что не было никакой надежды на скорую смену обстановки. Если королева выйдет замуж за испанца и родит наследника, то сестра ей будет совсем не нужна…

Была еще возможность выйти замуж подальше от Англии, но за кого? Если тоже за испанца, чтобы превратиться в чопорную, укрытую от подбородка до пяток даму, то неизвестно, что лучше…

Шли дни за днями, а перемены все не происходили. Елизавета радовалась, что хоть к худшему ничего не меняется.


В июне Филипп наконец двинулся навстречу своей невесте в Англию. По совету отца он плыл почти скромно — всего на 125 кораблях при девяти тысячах сопровождающих. Посол Ренард хватался за голову, услышав, что испанцы везут с собой жен. Он уже представлял, какое взаимно неприятное впечатление произведут друг на дружку женщины!

Плавание оказалось тяжелым и на удивление долгим, к английскому берегу испанцы смогли пристать только через месяц, пришлось пережидать бурю. А в Саутгемптоне, где они, наконец, смогли сойти на берег, гостей принялась донимать английская погода — постоянно шел дождь.

Но никакие помехи не испугали ни Филиппа, ни Марию, они встретились.

Мария ждала появления своего принца, держась из последних сил. Год ее правления не прошел для бедняги даром, ее лицо совершенно утеряло свою привлекательность, став жестким, напряженным, а от этого некрасивым. Теперь она выглядела пожилой, основательно потрепанной жизнью блеклой женщиной, действительно годившейся принцу в тетки. Впечатление усиливало платье из черного бархата без всякой отделки, безжалостно подчеркнувшее и возраст, и напряженное выражение лица.

Принц, напротив, был хорош. Невысокого роста, отлично сложенный, с широким лбом и большими серыми глазами, умело носивший великолепный наряд, он словно сошел с присланного ранее портрета Тициана. Филиппа не слишком портила даже выступающая вперед знаменитая нижняя челюсть Габсбургов. Мария окончательно потеряла голову, думая о том, что стоило ждать столько месяцев, чтобы получить в мужья вот этого красавца.

Что уж там подумал о своей великовозрастной невесте Филипп, осталось неизвестным, он был политиком и умел держать мысли при себе. Сопровождавшие его испанцы были в ужасе от престарелой тетки Филиппа, с которой их красавцу принцу предстояло прижить наследника, чтобы продолжить род Тюдоров. У всех мелькнула мысль: а если не удастся?

Но Филипп, если и был разочарован или испуган, виду не подал, напротив, принц оказался самой любезностью, первая встреча длилась много дольше положенного по этикету времени. Королева млела от счастья, оставалось только обвенчаться. Ну и произвести на свет наследника, конечно. О последнем испанцы начали страстно мечтать сразу, как сошли на берег в Саутгемптоне. Скорее бы!

Им не нравилось все: погода, английские женщины, неуютные огромные дворцы со множеством бестолковых лакеев, не знающих ни слова по-испански, бесконечные обильные застолья и питие, культура и сами англичане, поспешившие воспользоваться их незнанием языка и обычаев. С первых же дней цены на жилье и продовольствие в Лондоне взлетели немыслимо, англичане решили подзаработать на свадьбе королевы по-своему.


А сама свадьба была роскошной. Если встретила суженого Мария в весьма скромном одеянии, то на венчании кинулась в другую крайность. Кто подсказал королеве буквально обвешаться драгоценностями, неизвестно, возможно, она сама решила показать Филиппу, что и у нее есть чем похвастать. Королева снова предстала в черном бархате, но сверкала так, что на нее было больно смотреть. При этом драгоценности просто затмили саму невесту!


На радостях мне позволили вернуться ко двору, хотя я в этом совершенно не нуждалась, лучше бы разрешили поехать в Вудсток. Но, узнав, что постарался Сесил, я поняла, что не все так просто. Действительно надо быть при дворе, чтобы видеть, что происходит и в случае чего вовремя принять меры. Нечего отсиживаться в Доннингтоне. А еще, пожалуй, лучше держать Артура-Ренарда на виду, мало ли что этому пакостнику еще придет в голову. Говорят, он, не имея возможности попросту отправить в Тауэр, настолько осложнил жизнь французскому посланнику Антуану де Ноайлю, что тот стонал.

Для начала Ренард умудрился вычислить всех или почти всех осведомителей Ноайля, а таковым оказался даже его собственный дворецкий. Похоже, именно этот Этьен Кикле, бывший дворецким Ренарда, и выдал хозяину основной штат осведомителей французского посла. Господи, предатель на предателе, обман на обмане! Сплошная двойная игра, сплошная продажа секретов, особенно секретов из спальни.

Подумалось, что это надо учесть, когда Елизавета станет королевой.

Конечно, меня никто не собирался приглашать на свадьбу, но приготовления и процессию по Лондону я видела. Зато Артур в облике Симона Ренарда видел все достаточно близко, это ведь была во многом и его победа. Елизавета в далеком Вудстоке, Мария не просто на троне, но теперь супруга Филиппа… чего еще ждать? Только ее беременности.

Но сейчас я была даже рада за Марию. Пусть уж, пусть… Немного радости и надежды никому не помешает… Ей тоже было нелегко все эти годы, а что другим мстит за свои неприятности, так Господь ей судья.

После блестящей свадьбы и череды праздников последовало отрезвляющее разочарование. Англичане быстро нашли слабые места у испанцев и беззастенчиво ими пользовались. Прошло совсем немного времени, а испанцам срочно понадобилось вернуться домой. Один за другим к Филиппу подходили его придворные с просьбами дать такое разрешение. Он со вздохами давал… Самому супругу королевы покинуть Англию нельзя, пока не появился на свет наследник. Уезжавшие сочувствовали своему принцу, кто знает, как долго этого придется ждать, ведь мать королевы Екатерина Арагонская много раз рожала, но все нежизнеспособных детей. А вдруг дочь удалась в нее? К тому же Марии шел тридцать девятый год…

Ренард выглядел мрачнее зимней тучи. Я уже знала, в чем дело, но не поддеть противного Жукова просто не могла:

— Милорд, что-то случилось? Неужели вы тоже простужены?

В моем голосе только участие, ехидство спрятано так глубоко, что не придерешься. Но даже если Артур его не расслышал, то угадал.

— Перестань!

— Что не так-то?

Он вдруг махнул рукой:

— Твои англичане жлобы!

— Мои?

— Эта ваша королева просто разорит Филиппа!

Я даже язык прикусила, чтобы не сказать, что не ту выбрали. Елизавета куда состоятельнее, особенно сейчас, когда ей не нужно тратить деньги, она живет скромно и копит… Вернее, копит Серега в облике Томаса Парри. И ведь как копит! Подозреваю, что доведись Антимиру возвращать нас обратно, Серега уперся бы руками и ногами, вцепился зубами в эту английскую жизнь. У него классно получалось развивать хозяйство Елизаветы. В лучших традициях мировой экономики он с выгодой сдавал земли в аренду, без конца что-то осушал, засевал, организовывал… Услышав, что Елизавета вынуждена проверять его счета из-за большого количества грубых ошибок, я даже не сразу поверила. Но сам Томас усмехнулся:

— В счетах всегда можно найти записочки…

Серега-Парри уже рассказал мне, в чем проблемы у испанцев. Они надеялись, притащившись сюда огромной толпой, что тут их будут кормить-поить только за одну надежду, что Филипп обрюхатит Марию, но!.. Во-первых, королеве даже в голову не пришло содержать свиту мужа, во-вторых, у нее не было для этого денег! Казна королевства пуста, это не закрома Елизаветы, а советники Марии не Парри. Это Серега изображает из себя простачка-недотепу, которого хваткая хозяйка держит почти из жалости, а в действительности вцепился в имения, словно бульдог в жертву, и гребет, гребет…

— Ну не преувеличивай… испанцев трудно разорить, вон какие богатые!

— Богатые! Да Филипп скоро разорится только на содержании одних английских слуг!

Я честно раскрыла глаза:

— Каких слуг?

— Ну тех, кто его обслуживает здесь. Все хотят платы, но королева и не собирается платить за слуг мужа.

— Артем… это он за нее должен платить! К тому же казна Англии пуста. Мог бы и помочь твой король. За такое удовольствие нужно платить.

— Какое?

— Смотри. — Я кивнула в сторону окна, за которым была видна сладкая парочка: Мария с Филиппом, прогуливались по дорожке парка, — какая пара! Такая невеста… вечно будет верна! Чем не удовольствие? Никаких денег не жалко.

Он фыркнул и бросился прочь. Я даже обругала себя за то, что позволила такое ерничанье, мало ли что, вдруг придет в голову взять деньги у Елизаветы? А что? Отправят Елизавету не просто в Тауэр, а на плаху, а все, что Серега копил-собирал, загребут себе. Надо быть осторожнее.

Обошлось, не сообразил или не рискнул.


Следующая беседа у нас произошла в сентябре. Теперь завел ее уже Артур-Ренард:

— Зря радовалась, все устроилось благополучно.

— Что устроилось?

— Королева беременна.

Мне стало смешно, едва не расхохоталась в голос. Но несколько лет при дворе научили сдерживать эмоции, только губы дрогнули. Ничего, посмеюсь дома…

— Ну ты же знаешь, что это блеф и никакого ребенка не будет.

Его глаза сверкнули почти насмешливо:

— Ты уверена? А если все-таки будет?

Меня прошибло холодным потом — что они задумали?! Помогли опять-таки выдержка и еще не забытые студенческие привычки.

— Артур, неужели родит? Да ты что?!

Он снова лишь фыркнул, но на сей раз не зло, а весело.

Я смотрела на королевскую семейную пару и гадала, что же такое они придумали… Ладно, время есть, поживем — увидим.

Через несколько дней Лондон действительно облетела радостная весть: королева зачала ребенка!

Это подняло настроение многим испанцам, которых Филипп с радостью отпустил домой, чтобы не оплачивать их содержание в Лондоне, обрадовало сторонников Марии, но совсем не многих ее подданных. Большинству англичан было не до беременности королевы, Англию подкосил неурожай. Из-за бесконечных дождей поля гнили, не было заготовлено ни зерна, ни сена. Начался падеж скота и как следствие во многих местах голод. И это в августе, обычно самом изобильном месяце года. Над Англией вставал призрак голода…

Парри метался, пытаясь хоть как-то наладить хозяйство и уменьшить потери. А вот мне было не до проблем с хозяйством, я ломала голову, что же такое мог придумать Ренард, что вселяло в него уверенность в рождении ребенка. А еще радовалась, что Елизавета далеко в Вудстоке. Пусть лучше сидит там, чем мозолит глаза сестре в Лондоне. Здесь жить стало просто опасно.

Мария восприняла приезд Филиппа и свою свадьбу как подарок судьбы, а беременность — как божье благословение их брака. Филипп оберегал супругу как мог, и я понимала почему. Если она не доносит дитя, то придется ждать еще много месяцев и жить в Англии, чего ему явно и совершенно откровенно не хотелось.

Но Филипп католик до мозга костей, не признающий никаких сомнений в вере и уже вполне знакомый с отцовскими методами выкорчевывания ереси. То ли желая угодить супругу королевы, то ли по велению самой Марии паписты начали наступление на протестантов, в Англии запылали первые костры. Возможно, среди протестантов и были преступники, совершавшие злодеяния даже в церквях, и их следовало даже казнить, но не на костре же!

Зимой Англия содрогнулась от первых казней. Это не Испания, где король Карл отправлял на костер еретиков твердой рукой практически по расписанию — семьдесят человек в месяц (потом стало куда больше, при Филиппе сжигали уже десятками тысяч во время аутодафе за один раз!). Приехавший с Филиппом в Англию капеллан Альфонсо-и-Кастро требовал большего, считая, что искоренять ересь нужно твердой рукой и немедленно, не считаясь с тем, кого отправляют в пламя. Если ересь гнездится в душе младенца, значит, сожжению подлежит и младенец как вместилище ереси.

Почему не содрогнулась от таких речей Мария? Неужели она стала такой фанатичкой, что больше не видела ничего вокруг? Сначала я не могла этого понять, потом вдруг осознала, что ее старательно оберегают от любых волнений. Нет, она, конечно, знала о кострах, о недовольстве своих подданных, но для нее было куда важнее одобрение мужа и собственных епископов.

При любой возможности я пристально наблюдала за королевой, пытаясь понять, действительно ли она в положении. Да, Мария носила все увеличивающийся живот с гордостью, цвет лица у нее заметно улучшился, но этому помогали присутствие мужа и довольно частые прогулки вместе с ним на свежем воздухе. Теперь она не столько времени проводила на коленях в часовне, просто потому что берегла плод, на чем настаивали врачи и ее духовник.

Все сходилось, получалось, что королева на удивление легко и счастливо переносит беременность. Что ж, такое тоже бывает. Но я уже вспомнила, что нам в институте Марию упоминали как пример водянки яичников — ложной беременности, то есть все было — живот, грудь, даже схватки, только ребенка не было! Не было у них с Филиппом детей! Тогда что? Неужели родила уродца? У Филиппа сын Карлос горбун с тяжелой патологией, Марии тридцать девять, нервы ни к черту, масса болячек вплоть до диабета… Неужели «родила царица в ночь не то сына, не то дочь…»?

Но почему тогда так уверен Ренард? Меня вдруг осенило: неужели у них есть запасной вариант?! А что, Филипп мог обрюхатить не одну Марию, но и еще кого-то. Тогда эта кто-то рядом, совсем рядом, они не отпустили бы столь ценную особу далеко от себя. Теперь я внимательнейшим образом приглядывалась к каждой женщине, оказавшейся по соседству с королевой.

Парри мотался по всей Англии, налаживая жизнь в имениях Елизаветы, сама Рыжая маялась в Вудстоке, а я билась над загадкой, заданной Ренардом.


Где-то там в Лондоне жизнь шла своим чередом…

В Англию прибыл жених королевы Марии инфант Филипп. Состоялась их богатейшая свадьба.

Елизавета пыталась понять, завидует или нет, и вдруг осознала, что нет. Слишком дорогую цену платит Мария за счастье быть замужем. Филипп не из тех, кого можно просто держать у трона под рукой, если он не станет королем, то не будет и мужем. А за Филиппом стоит его отец — король Испании Карл. От нечего делать она принялась думать о том, как поступила бы в таком случае сама. Отказалась от брака? Но Марии почти сорок, еще немного, и вообще никто не возьмет! И так ведь не брали. Но как справиться с тем, от кого должна родить наследника?

Сам того не желая, Бедингфилд однажды сказал, что Филипп будет в Лондоне, только пока королева Мария не зачнет наследника. Елизавета усмехнулась:

— А если наследницу или если не зачнет?

— Вам не следует так неуместно шутить, леди! — Глаза Бедингфилда недобро блеснули. Но он тут же усмехнулся: — В таком случае вы будете жить в Вудстоке вечно.

— Вместе с вами, сэр? — не удержалась от возможности пнуть его Елизавета.

Того передернуло, сидеть в этой глуши и Бедингфилду становилось невыносимо.

— Просто никто не может ни на что рассчитывать. Все во власти Божьей, я это прекрасно знаю по себе. Потому и королева не может быть ни в чем уверенной… — Елизавета поняла, что зря дразнит Бедингфилда.

— Спешу вас разочаровать, леди Елизавета, королева уже понесла! И все предсказания твердят, что это наследник.

Елизавета подумала, что по ее собственному поводу тоже много что предсказывали, но вслух ничего говорить не стала, только широко перекрестилась:

— Слава богу! Я искренне рада за сестру.

И мысленно добавила: может, тогда меня оставят в покое?

Вечером, размышляя над тем, сколь капризны Фортуна и судьба, она вдруг принялась писать прямо на стене:

Фортуна, жестоких ударов тьма,
Отчаяньем полнит разум.
И снова мой страшный удел — тюрьма,
Миллион обвинений сразу.
Кто казнь заслужил, тот ее не боится,
Беззлобный в оковах страдает в темнице.
Невинный в опале, преступник на воле,
У нас переменчивость ныне в фаворе.
Бог даст, и враги на себе испытают,
Все то, что сейчас для меня замышляют!

Сполна вкусив прелести заключения сначала в Тауэре, потом в Вудстоке, Елизавета мечтала только об одном: чтобы ей позволили вернуться в свое любимое имение в Хэтфилде и оставили в покое. И еще она поняла, что совсем не желает замуж. На свете был только один человек, которого она могла представить своим мужем, — Роберт Дадли. Но Елизавета даже не знала, где он теперь. Она боялась спрашивать у Бедингфилда, не желая навредить Роберту даже нечаянно. Опальная сестра королевы была опасна для прежних друзей и родственников. Недаром никто не вспоминал о Елизавете.

Она надеялась, что вспоминают, но Бедингфилд никого не допускает и письма тоже не передает. Так и было, упорно пытались писать Кэтрин и Парри, но, не получая ответа, быстро поняли, что леди в опасности и лучше ей не вредить. Изоляция была полной, а оттого очень тяжелой.

Оставалось только размышлять. О чем? Обо всем: о вопросах власти и взаимоотношениях людей, о том, ради чего и чем можно жертвовать, а когда не стоит, как поступила бы в том или ином случае она сама. Эти размышления повлияли на характер Елизаветы в немалой степени. Она не просто повзрослела, она стала не в пример мудрее, осознав цену жизни и смерти.

А еще Елизавета невольно сравнивала себя с Марией, но не из-за разницы в их положении, а пытаясь понять, как она сама поступила бы в том или ином случае. Вышла бы замуж за Филиппа? Он испанский принц, делать мужа еще и королем Англии значит попросту отдавать свою страну в руки испанцев. Те только и ждут такого подарка! Жена должна подчиняться мужу во всем, значит, английская королева должна подчиняться испанцу даже в ущерб интересам собственной страны? Получалось так.

Не поэтому ли твердят, что женщина на троне — это катастрофа? Она обязательно посадит на шею себе и своему народу чужака. Тогда как же быть королеве, неужели оставаться незамужней? Основательно поразмыслив, она решила, что если не выходить замуж за своего подданного, то остается лишь девичество…

Хотя к чему все эти размышления? Ей трон не светит, а Мария без всяких раздумий вышла за Филиппа Испанского, не побоявшись, что супруг вместе со своим папашей приберут Англию к рукам. От такой мысли становилось тошно и внутри взыгрывало чувство протеста. Она бы никогда так не поступила! Скажи Елизавета кому-нибудь о своих размышлениях, посмеялись бы, но говорить было некому, потому приходилось размышлять молча.

Постепенно выковывался характер, вернее, новые его грани. В коконе, в котором она существовала, гусеница превращалась в бабочку. Елизавету с раннего детства приучили, что выдавать свои мысли не стоит, что расчет должен стоять выше любых чувств и голая выгода привязывает надежнее любых посулов. Теперь она в этом уверилась окончательно, в ее жизни иначе нельзя. И если бы теперь ей пришлось, она спокойно пошла бы на мессу вместе с Марией, не морщась и не переживая. Жизнь стоила мессы.

Одно она знала точно: никогда никого не станет преследовать за веру и совсем не желает выходить замуж, чтобы не попадать под чью-то волю.

Чужие тайны

Я сидела за рукоделием (вот уж чем раньше никогда не занималась в своей жизни, руки не оттуда росли!), мысли привычно бродили вокруг да около королевской беременности. И вдруг…

Одна женщина выговаривала другой:

— Ты так похудела, Мэри, одни глазищи и живот остались. Тебя словно что-то гложет.

При слове «живот» я вся напряглась. Несколько месяцев упорных поисков ничего не дали, зато чуть не превратили меня в психопатку, я едва не кидалась на беременных. Уши не просто встали на макушку, они увеличились раза в полтора. Почему-то мелькнула мысль, что не остались бы такими ослиными…

— Да нет, тетя Анна, со мной все в порядке…

Старшая продолжила увещевать:

— Я же вижу… Господь с тобой, детка, ну согрешила с каким-то знатным человеком, с кем не бывает? Зато смотри, как он помогает тебе! Без этой помощи как бы ты прожила с двумя детьми-то? И своего тоже не забудет. Правильно сделала, родишь третьего от этого знатного, зато сможешь и старших двоих прокормить. Когда тебе рожать-то?

— В самом конце апреля или начале мая…

— А к чему ты решила детей к сестре отвезти? Пусть бы уж здесь жили, я бы помогла.

Разговор прервал приход третьей женщины… Ничего особенного, ну беременная, ну родит третьего… Но почему-то у меня засел в голове голос этой молодой несчастной будущей матери. Конечно, куда ей с тремя-то? Вот так дуреха уступила кому-то, а теперь не знает, как быть.

Дальше отвлекли другие дела…

Шли месяцы, счастливая королева гордо носила большой живот, смущенно улыбалась при одном упоминании о материнстве и детях, с довольным видом слушала рассказы многочисленных приживалок о том, что легко рожают и в пятьдесят… Во дворец даже привели крестьянку, родившую в возрасте тройню, все дети были здоровы, крепки и орали, требуя молока. Такое доказательство должно было убедить королеву, что и ей все удастся.

Она верила…


В Англии горели костры… Теперь на них отправляли уже не только стойких проповедников-протестантов, но и простых крестьян, даже женщин и детей!

Узнав, что королева приказала членам Совета взять под личный контроль дело сожжения упорствующих еретиков, я пришла в полнейший ужас! И Артур-Ренард помогает этим двум моральным уродам в королевском обличье?! Особенно страшным был рассказ о том, как на костер отправили беременную женщину на сносях, прямо во время сожжения у нее родился ребенок, который упал, но его подобрали и бросили в костер!

Услышав такое, я полдня сидела, скрипя зубами, и мысленно клялась, что сорву все их планы, чего бы мне это ни стоило. Тварь, которая спокойно отправляет на костер матерей и даже пальцем не пошевелит, чтобы заступиться за таких же женщин, как она сама, недостойна жить. Да, она Кровавая, и если мне удастся выжить, я всем расскажу об этом сожженном, едва родившемся младенце. Даже если его мать еретичка, даже если она закоренелая преступница, которую надо покарать, то в чем вина едва родившегося младенца?! Пусть кидала не сама королева, но ведь все творилось с ее позволения и даже одобрения. Мария не имела права жить!

Я боролась только с одним — желанием пойти и просто удушить ее собственными руками. Останавливало понимание, что за мной последует Елизавета, то есть сначала казнят меня, а потом Рыжую. И вот тогда костры запылают по всей Англии, как это было в Испании. Нет, мы должны выжить, перехитрить всех и выжить, а Мария — сдохнуть! Мне даже не было бы ее жаль, больше никакими трудностями жизни и характера я ее не оправдывала. Королева, отправлявшая на костер женщин и детей, не имела права ни на жизнь, ни на добрую память, не имела права на оправдание.

Ее епископы, словно соревнуясь, выискивали и выискивали еретиков, норовя выслужиться, показать свое рвение.

Вообще за время правления Марии Кровавой было сожжено около трехсот человек, из них сто — женщины и дети, даже маленькие. Если ребенок — вместилище еретической души, это вместилище должно быть уничтожено. Браво, Мария Кровавая, верно тебя назвали!

Народ ответил слухами о том, что король Эдуард в действительности не умер, что он вот-вот вернется и станет править справедливо, не то что нынешняя королева со своими испанцами. Выкорчевать слухи не удавалось, испанцев ненавидели с каждым днем все больше. Начались стычки даже среди придворных. Испанцы из окружения Филиппа не могли сделать и шагу за пределы дворца без охраны, рискуя быть попросту убитыми.

Ближе ко времени родов появились слухи, подтвердившие мои подозрения, что королева никого не родит, а за своего ребенка выдаст чьего-то другого.


Но мне уже было все равно, я больше не могла находиться вблизи королевы, у которой руки по локоть в крови, просто не могла! Решив уехать в имение Елизаветы и получив на это разрешение королевы, в последний вечер я отправилась навестить приятельницу, понимая, что долго ее не увижу. Сопровождал меня только конюх Уильям, сидевший на облучке кареты. Опасно, конечно, но невыносимая апатия притупила даже такое чувство. На душе было неимоверно погано, ветер разносил запах костров, которых в тот день было устроено два. Снова горели еретики, снова среди них были женщины и дети… Вряд ли они даже понимали, за что подвергаются столь жестокой казни, просто жили как их учили с детства, молились и не желали ничего менять. За что и поплатились.

Мы уже возвращались обратно, когда недалеко от дома карета вдруг резко остановилась. Неужели все-таки напали? Мне было все равно, приятельница, к которой я ездила, оказалась свидетельницей сожжения, она весь вечер рыдала, проклиная непонятно кого: то ли еретиков, из-за которых приходится смотреть на такое, то ли их палачей, то ли тех и других вместе взятых. Я окончательно расстроилась, хотелось одного — домой, причем не в свой лондонский дом, а вообще домой. Ну его, это Возрождение! Какое к черту Возрождение?! Что у них возрождается, если детей сжигают?

Выглянув из кареты, я увидела, что Уильям ругает какую-то женщину, едва не попавшую под копыта лошади. Та вяло отнекивалась. Голос женщины мне показался знакомым. Конечно, это та самая беременная третьим ребенком!

— А ну-ка, подсади ее ко мне в карету!

— К чему, леди Эшли? Она бродяжка…

— Я не бродяжка!

— Садись ко мне. Садись, садись.

Я помогла ей забраться в карету и махнула рукой Уильяму:

— Поехали домой.

Женщина сидела, забившись в уголок, она совершенно промокла и продрогла, но главным было не это, ее, видно, что-то потрясло, и я, кажется, понимала, что именно.

— Видела костры сегодня?

Она разрыдалась, закрыв лицо руками.

— Кто-то знакомый?

— Я не еретичка, нет! Не еретичка! Я хожу на мессы, я не еретичка!

— Тихо, тихо, я тебе верю. Вот мой дом, сейчас ты согреешься и успокоишься…

— Нет, мне нельзя! Мне никуда нельзя! Я должна вернуться домой, они будут меня искать!

— Кто они и почему тебя должны искать?

— Я не могу… не могу…

— Хорошо, я отвезу тебя домой, только сначала ты все же переобуешься и выпьешь чего-нибудь горячего… Пойдем, мы приехали. Это мой дом. Я Кэтрин Эшли, придворная дама принцессы Елизаветы. А кто ты?

Женщина почему-то просто шарахнулась от меня в угол кареты. Я взяла ее за руку:

— Можешь не отвечать. Пойдем в дом, согреешься, переобуешься, и Уильям отвезет тебя, куда скажешь.


Немного погодя она уже сидела перед камином, вытянув ноги к огню и стуча зубами, пыталась проглотить горячий медовый напиток, который приготовила Френсис, единственная из оставшихся в доме горничных.

Вообще дом был пуст. Со мной и так жили всего несколько человек, а собравшись уезжать и получив на это разрешение королевы, я отправила почти всех со скарбом в деревню, чтобы к моему приезду там все было готово. Потому при мне находились лишь Уильям и Френсис, которые тоже уезжали завтра.

— Так где ты живешь?

Она подняла на меня большие перепуганные глаза и замотала головой:

— Спасибо вам, госпожа, но я дойду сама…

— Посреди ночи, беременная? Тогда только утром.

Она рыдала горько и безутешно. Молча гладя светлые волосы с рыжеватым оттенком, я просто давала ей выплакаться. Почувствовав, что плечи молодой женщины перестали сотрясаться от рыданий, тихо поинтересовалась:

— Сожгли кого-то знакомого?

Слезы снова полились ручьем:

— Тетю Анну…

И тут у меня всплыл в памяти когда-то услышанный разговор. Вот почему голос показался знакомым!

— Ты Мэри?

— Откуда вы знаете?

— Однажды слышала, как она спрашивала тебя о беременности.

— Если они узнают, то меня тоже отправят на костер! Но Анна не была еретичкой, совсем не была! Она просто заступилась за своего родственника… И мой ребенок тоже родится на костре! Я боюсь…

— Так, никто тебя никуда не отправит! Завтра ты уедешь вместе со мной ко мне в имение. Кого ты боишься, отца своего ребенка?

Она только кивнула, сдавленно всхлипнув.

— А старшие дети где?

— Они умерли вместе с сестрой этой зимой. Там был голод, я не знала…

Горе, горе, горе…

— А кто отец твоего ребенка, почему ты его боишься?

— Не знаю.

— Что не знаешь?

— Я не знаю, кто отец.

— Так не бывает.

— Бывает. Все было в темноте, я не видела его. Меня привели, потом пришел он, сделал все в темноте и ушел…

До меня дошло:

— Тебе нужно было выносить ребенка для какой-то знатной дамы?

— Наверное…

Да, такое тоже бывает, хотя чаще иначе: знатные дамы подбрасывают своих детей вот таким вот простушкам на воспитание. Сколько беременностей при дворе протекали тайно, и сколько детей жило вдали от своих родителей!

— Ты не хочешь отдавать дитя?

— Нет, не хочу! У меня больше никого нет, остальные умерли.

Губы снова задрожали, глаза наполнились слезами.

Я повернулась к Френсис:

— Мы не отдадим Мэри и ее будущее дитя никому?

Та кивнула:

— Нет, миссис Кэтрин.

— Ложись спать, девочка, нам очень рано вставать, на рассвете мы уезжаем, чтобы успеть домой засветло, дни сейчас очень короткие.


Несмотря на раннее утро, дороги запружены, причем именно со стороны города. Куда это все собрались? Как и мы, уносят ноги из этого сумасшедшего дома? Так и надо.

Неужели королева в своем Хэмптон-Корте не ведает, что творится в Лондоне? Конечно, знает, но для нее самое важное — родить наследника. Пусть рожает, мне уже даже все равно. Совсем недавно я горела желанием разобраться в хитростях, задуманных Артуром, а теперь мне действительно все равно, пусть рожают, пусть правят, пусть делают, что хотят. Вот затихнет все, добьемся с Рыжей разрешения уехать вообще с этого треклятого острова, и плевать на все их проблемы.

Пока карета еле тащилась к выезду из Лондона, я размышляла над тем, куда бы нам попроситься и как это осуществить. Френсис и Мэри мне не мешали, видно слишком мрачным был мой вид. А чему радоваться?

И вдруг Мэри шарахнулась от окна кареты так, словно увидела нечто страшное.

— Что?

У бедняги даже лицо побелело:

— Они ищут меня! Этот человек приводил того, который отец моего ребенка!

Я тоже выглянула в окно и обомлела. Вполоборота к нам стоял… Артур-Ренард! Он был не один, и они действительно кого-то искали.

Процессор в голове сработал мгновенно. Кивнув Френсис: «Спрячь ее!» — я высунулась в окно:

— Милорд!

Артур обернулся, досадливо поморщившись, именно меня он меньше всего хотел бы видеть!

Но я вышла из кареты и направилась к приятелю.

— Что-то случилось? Просто я уезжаю к себе в деревню, королева указала дорожку, но еду без охраны. Это не опасно, как вы думаете?

— Куда вы едете?

— В Доннингтон.

— Нет, там не опасно. Езжайте, мадам, не задерживайтесь.

— Да что случилось-то, почему столько шума?

Артур вызверился:

— Езжайте, я сказал!

— А не хамить, господин посол, нельзя?

Дожидаться неприятностей не стала, поспешила в карету, махнув рукой Уильяму:

— Поехали!

Мы спокойно выбрались из Лондона. Мэри молчала, только поглядывала на меня осторожно, все так же вжавшись в самый угол носилок.

А я смотрела в окно и пыталась осознать произошедшее.

Артур приводил кого-то к этой дурехе, после чего она забеременела. И теперь, когда Мэри исчезла, весь Лондон стоит на ушах, разыскивая именно ее. Причем ищет Артур.

— Когда ты должна родить?

— В конце апреля или начале мая…

Стало смешно. Что это, неужели тот самый Господин Случай, который предусмотреть просто невозможно? Под копыта именно моей лошади едва не угодила та, что должна родить запасного ребенка для королевы? Причем это ребенок короля, именно его мог приводить к Мэри тайно Артур. Я снова покосилась на бедолагу. Все верно, комплекцией и даже в некоторой степени внешностью она похожа на королеву. Все рассчитано точно, Артур, кроме одного — не вовремя сожгли на костре тетку Мэри, женщина не вернулась домой и попала ко мне.

Сама бедняжка и не подозревает, что носит королевское дитя. А если бы знала? Интересно, у ребенка будет выступающая челюсть, как у Габсбургов? По ней легко узнать эту кровь. Но до этого далеко… Пока надо добраться до моего дома, помочь Мэри родить младенца и спрятать его минимум на полгода от Артура и всех королевских прихвостней вместе взятых.

Еще несколько месяцев назад я бы пожалела королеву и помогла ей, но только не сейчас! Да и Мэри, узнав, чье дитя носит, пожалуй, самого ребенка может возненавидеть, ведь только что сожгли ее тетку Анну. Я тоже ненавидела королевскую чету и помогать им в аферах с беременностью не собиралась!

Но радоваться рано, предстояло несколько месяцев переживаний. Объяснять Мэри ничего нельзя, и везти ее ко мне тоже опасно, вдруг завтра Артур сообразит, что я уезжала из Лондона. От него всего можно ожидать…

Видно, мои раздумья поняла Френсис, она осторожно поинтересовалась:

— Если Мэри ищут, то могут проверить и наш дом?

— Могут. Мэри надо спрятать так, чтобы не нашли.

— Тогда, может, вы позволите мне забрать ее к своей тетке в Бинфилде? Вряд ли нас там найдут. А потом я вам дам знать.

— Это далеко?

— Не очень, мы просто выйдем немного погодя и наймем повозку. Не бойтесь, все будет хорошо.

Френсис у меня разумная, она все верно поняла и лишних вопросов никогда не задавала.

Она оказалась права, мы не успели доехать до Доннингтона, как нас догнали. Ого, насколько серьезно, сам Артур пожаловал! Увидев подъезжающего посла, я выскочила из кареты:

— Что?! Что еще случилось?! С Елизаветой что-то?!

— Кто с вами едет, леди Эшли?

— Уильям, мой конюх, а что?

— Позвольте осмотреть вашу карету.

— Мою карету? Милорд, в чем дело? Я уезжаю в Доннингтон по распоряжению Ее Величества…

Только бы Уильям не проболтался! Иначе даже Тауэром не отделаешься. Я вдруг сообразила, что Уильяма ни о чем не предупредила.

Минуты, пока осматривали содержимое кареты и расспрашивали Уильяма, показались вечностью. Причем я не слышала, что его спрашивали и что он отвечал. Артур не тот прыщавый следователь, его не проведешь.

— Артур, правда, что случилось? Мне-то ты можешь сказать?

Спросила тихо, Артура буквально передернуло.

— Ничего не случилось. Ищем сбежавшую шлюху.

— С каких это пор ты стал бегать за шлюхами с таким эскортом? Что, такая важная?

— Держи язык за зубами!

— Мы так не договаривались. Если мы члены одной группы, то и работать должны вместе. А то Серега только свою экономику знает, ты вон в противники подался, остальных вообще не видно… Мне уже надоело.

— Хочешь домой?

— Хочу, — честно созналась я, а вот продолжать, что не могу, не стала. Ни к чему ему все про меня знать, не достоин. — Так что за шлюха? Королевская любовница, способная рассказать, какого размера у него что?

— Езжай в свой Доннингтон и не попадайся мне больше на глаза.

— Нужен ты мне, грубиян несчастный! Не смей трогать мою Елизавету, глаза выцарапаю. Возись со своей глупой Марией и ее Филиппом.

Артур отвечать не стал, вскочил в седло и махнул рукой сопровождению, чтобы следовали за ним.

Когда они отъехали достаточно далеко, Уильям, устраиваясь на козлах, проворчал:

— Ненавижу этих испанцев…

— Что ты им сказал?

— Что мы едем в Доннингтон…

— А про женщину?

— Какую женщину?

— А про Френсис?

— Про Френсис они не спрашивали…

— Умница.

Хорошо, что Френсис сообразила увезти Мэри в сторону, не то сейчас попались бы.

Через несколько дней в Доннингтон приехал парнишка с сообщением от Френсис, что все в порядке. Знала бы Френсис, кого спасает! Но ребенок-то ни при чем.


Королева удалилась в Хэмптон-Корт, где должны были пройти роды. Ее глаза светились счастьем, она гордо носила свой большой живот, смущенно улыбалась в ответ на любые слова о родах, детях и предназначении женщины… А вот король с каждым днем становился мрачнее. Это быстро объяснили тревогой в связи с приближающимися родами, все же супруга не молода, Филипп явно переживал за ее здоровье.

Конечно, стоило только посмотреть, как он носится с Марией, как старается во всем ей угодить! К чему так сильно переживать, ведь королева переносила свое положение легко, у нее не было никаких признаков беременности, кроме растущего живота, ее не изводили приступы тошноты, не испортился аппетит, не возникло нелепых предпочтений в еде, как часто бывало у беременных.

Беспокоен был еще один человек — испанский посол Симон Ренард. Но это тоже понятно, ведь, как ни поутихли выступления против испанцев, их жизни все еще были в опасности, в том числе и жизнь самого Филиппа Испанского. Кстати, Филипп так и не стал официально королем Англии, он оставался супругом королевы, а вот на коронацию парламент никак не соглашался. Конечно, он получил королевские регалии от отца, сделавшего его королем Неаполя, чтобы тот стоял под венцом с Марией не принцем, а королем, но в Англии королем называли, а короновать не спешили. Может, поэтому был так раздражителен и обеспокоен временами Филипп?


— Ну?

— Ничего…

— Сколько можно?! Человек не иголка, а Лондон не Рим! За это время можно было перерыть все мышиные норы и найти!

— Перерыли, ее нет в Лондоне.

— Проверить всех, кто выезжал!

— Тоже проверили. Вероятно, она исчезла раньше, чем обнаружили ее пропажу.

— Нужно было держать рядом, я говорил об этом с самого начала!

— Но беременная женщина рядом с королевой вызвала бы столько сплетен, что никакими кострами не заткнешь. Нужно было просто сделать это в отношении двух женщин… на всякий случай…

Глаза Филиппа сверкнули:

— Я не разбрасываюсь своим семенем!

— У нас еще есть время…

— Королева удалилась на роды. У вас остался месяц, всего месяц.

— Ваше Величество, может, было бы полезно вызвать в Лондон принцессу Елизавету?

— Зачем, помогать рожать?

— Если женщину похитили или хотя бы помогли бежать, то следы обязательно ведут к Елизавете или французскому послу Ноайлю. За послом и его людьми установлена постоянная слежка, но принцесса слишком далеко, лучше, если бы она была в Лондоне или вообще рядом с королевой.

— Вы с ума сошли! Быть рядом с королевой в определенный момент значит быть посвященной в тайну.

— Я не сказал: присутствовать в нужное время, я посоветовал просто держать принцессу во дворце. С ней наверняка прибудет тот, кто похитил женщину. Времени осталось немного, они тоже будут суетиться, чем себя и выдадут.

Филипп барабанил пальцами по оконному переплету, задумчиво глядя в ненастное небо. Как же надоела эта серая муть над головой! Испанцам отчаянно не хватало солнца, от частого ненастья портилось настроение, одолевали дурные мысли и предчувствия. Тем более, даже по словам самих англичан, год выдался на редкость мокрым. Дождь… дождь… дождь…

Вздохнул:

— Согласен. Удивительно, как Мария во все верит? Я иногда сомневаюсь, не беременна ли она действительно.

— Это было бы выходом для нас всех, но, увы…

— А живот?

— Бывает. У нее водянка, и это не позволит иметь детей никогда.

— Бедная женщина. Может, ее посвятить в наши планы?

— Нет! Нет, никогда! Если она узнает, то никогда не простит ни вам, ни нам.

— Хорошо, ищите, времени мало.


С того дня, когда ей объявили: «Вудсток, леди Елизавета!», прошел почти год.

В комнату, страшно топая (и почему она никак не научится ходить тихо?!), вбежала служанка, взятая из местных девушек. Грязные башмаки оставили следы на и без того не слишком свежем тростнике. Но по ее виду было ясно, что случилось нечто важное.

— Их светлость сказал, чтобы вы шли вниз!

«Светлость!» — мысленно фыркнула Елизавета, но подчинилась.

Бедингфилд явно был чем-то взволнован. Неужели королева родила?!

— Леди Елизавета, вам приказано вернуться ко двору.

— Это еще зачем?

— Вы должны быть рядом с королевой, когда ей придет время рожать. Это скоро, потому мы выезжаем завтра.

Елизавете бы кричать от радости, а она вдруг заупрямилась:

— Почему так спешно?

Ее тюремщик ничего не стал отвечать. Эта протестантка страшно действовала на нервы уже много месяцев. Он никак не понимал слабохарактерности королевы Марии, на ее месте Бедингфилд давным-давно отправил бы противную Елизавету вслед за ее матерью! Но королева почему-то не только отпустила опальную леди из Тауэра, но и возвращала в Лондон. Он не подозревал, что это воля не королевы, а совсем другого человека.

Но Бедингфилд все же был рад, потому что отъезд Елизаветы означал и его собственное возвращение, когда опальная красавица посмеивалась над бедолагой, то была права, он сидел вместе с ней, разве что получал вести и сам мог писать.


Давненько Елизавета не испытывала такого потрясения… Сколько она пробыла в тюрьме и ссылке? Немногим больше года, но казалось, что половину жизни! Испанцы не просто наводнили Лондон, они превратили весь двор в нечто совсем не похожее на то, что было при короле Генрихе.

Вытаращив глаза, Елизавета смотрела на нелепо разодетых мужчин. Куда девались богатые мантии с пышными рукавами, какие носил отец? Дублеты стали короче, теперь они не только не прикрывали колени, но и вообще заканчивались чуть ниже талии. Из-под них во все стороны топорщились набитые короткие штаны с торчащими из прорезей яркими тканями. Высокие воротники-рафы подпирали шеи до самых ушей. Но слишком много нашлось тех, у кого уши росли очень близко к плечам, таким приходилось старательно тянуть подбородок вверх, чтобы не быть зарытым в воротник до затылка. Смешнее всего выглядели втиснутые в тесные джеркины объемные животы любителей пива. На них трещали застежки, а сами джеркины топорщились совершенно неприглядно.


Во дворце невообразимый переполох, у Ее Величества, кажется, гораздо раньше срока начались схватки! Елизавета пыталась вспомнить свои собственные и не смогла. Но и забыть тоже не удавалось. Это ее пугало, можно ненароком выдать свою тайну. Бедингфилд страшно переживал, что Елизавета сумеет улизнуть, пока он хоть что-то пытается разузнать в дворцовом бедламе. Сначала девушка смеялась над своим мучителем, чувствуя себя чуть отомщенной, но потом поняла, что, если сэру Генри не удастся ничего толком сделать, она рискует ночевать прямо во дворе или вообще где попало.

— Сэр Генри, успокойтесь, я не собираюсь бежать. Хочу сначала посмотреть на своего племянника.

Наконец ее пристроили в отведенные покои, приставили не то служанок, не то охранниц и хотя бы до следующего утра оставили в покое. Лежа полночи без сна, Елизавета снова и снова мысленно перебирала свои последующие возможные действия. Чтобы выжить, нужно подчиниться или хотя бы сделать вид, что подчинилась. Еще раз испытывать судьбу рискованно, Тауэр недалеко. А если Мария потребует выйти замуж за какого-нибудь испанца?! Нет, она же должна считаться с желаниями сестры, не может королева вот так просто потребовать от Елизаветы переступить через свои чувства! И вдруг прекрасно поняла, что вполне может. Если посадила в Тауэр и не пожелала хотя бы выслушать, то сможет.

Что же делать? Устав от тяжелых мыслей, Елизавета решила, что думать об этом рано, кто знает, что произойдет завтра? Жизнь научила девушку так далеко не загадывать. Тем более у королевы схватки…

Но схватки закончились ничем, видимо, рожать все-таки рано. Все решили, что это к лучшему, преждевременно родившийся ребенок мог и не выжить. Марию даже поздравляли с тем, что роды не произошли, она растерянно кивала, явно чувствуя себя не слишком хорошо и уверенно.

Наряды дам хотя и изменились, но не столь сильно, здесь задавала тон сама королева, а Мария давно одевалась очень закрыто, никаких вольностей. И все же Елизавета испытала легкий шок, когда поняла, что ее рукава с богатыми отворотами теперь выглядят полной деревенщиной, а чепцы придется срочно менять! Но как раз по поводу чепцов она не расстроилась, носить большое сооружение, скрывающее роскошные волосы, ей всегда было в тягость. Зато маленькие чепчики, едва видные на расчесанных на прямой пробор волосах с пышными дугами по бокам, подходили Елизавете куда больше. Что ж, во всем есть своя прелесть, в том числе и в новой моде. Пусть у мужчин смешно топорщатся джеркины на пышных штанишках и пивных животах, ей самой очень шли и новые прически, и двойные рукава — верхние короткие с пышной сборкой, а нижние узкие без всяких отворотов, лишь с небольшими оборками у запястья. Чепчики позволяли показать роскошные волосы, а рукава — продемонстрировать красивые кисти рук — как раз то, чем Елизавета так гордилась. Талию можно утянуть, спину выпрямить, а вот пальцы длиннее или ровнее не сделаешь!

Но даже вполне подходящая новая мода не примирила ее с новым положением. Не принцесса, не узница, непонятно кто.

Елизавета попросилась на прием к королеве сама. Она решила, что не станет жаловаться ни на судьбу, ни на своего тюремщика, ни на что другое. Жалость унизительна, и младшей сестре вовсе не хотелось, чтобы старшая ее жалела, тем более Мария сама явно нуждалась в жалости. Елизавета поняла это, едва взглянув на Филиппа. Дело не в том, что супруг королевы много моложе ее и выглядел едва ли не сыном Марии. Главное — его взгляд, в котором не было никакой надежды! Он не ждал рождения наследника от этой женщины!

От младшей сестры не укрылся и другой взгляд, которым Филипп окинул ее саму, — оценивающий и даже вполне довольный. Сомнений не оставалось — если Мария не переживет роды, то ее супруг долго горевать не станет, предложив свою руку Елизавете. Это страшно испугало девушку, Мария могла простить ей попытку выскочить без спроса замуж за кого-то другого, но симпатию мужа не простит никогда. Запахло не просто Тауэром, а тем самым эшафотом, даже если его уже разобрали!

Самым большим желанием Елизаветы было уехать в Хэтфилд и больше в Лондоне не показываться. Пусть себе рожают наследников, правят, милуются или ссорятся, только без нее. Но Мария не собиралась отпускать сестру от себя. Почему? Этого не мог понять никто, сначала спрятала в самую глушь, а теперь требовала к себе каждый день. Началось хождение по жердочке над пропастью. Нельзя обидеть ни королеву, ни ее супруга, но и дать повод для сплетен тоже нельзя. Хоть бы уж Мария скорее родила! — мысленно молилась Елизавета. Тогда ей будет не до сестры, и можно уехать.

Она вышивала для будущего племянника набор одежды, потому что всегда славилась способностью к рукоделию. Рубашечка и чепчик действительно получились на загляденье. Тяжелее всего заставить себя не думать, что такие же вещицы можно было вышивать для собственного ребенка. Наконец ее набор, как и множество других, готовы… Готовы и роскошная родильная комната, и еще более богатая детская с изумительной колыбелькой… Который месяц во дворце жила кормилица с тремя младенцами, чтобы молоко было в первый же миг, как только понадобится… Все готово для будущего наследника английского и испанского престолов…


Узнав, что Елизавету вернули ко двору, я примчалась из Доннингтона, наплевав на любые запреты или разрешения!

— Кэт, как же мне тебя не хватало все эти месяцы!

Мы не виделись год, а казалось, полжизни.

— Ваше Высочество, мне кажется или вы подросли за эти месяцы?

— Правда? — Елизавета, смеясь, оглядела себя. — Нет, это просто новая мода, на мне платье королевы, свои сшить еще не успела.

— Я позабочусь, сделают быстро.

— Кэт, как ты жила все эти месяцы?

— О… когда-нибудь расскажу, Ваше Высочество. День и ночь молила Бога, чтобы вас поскорее выпустили.

— Быстрее бы уж королева родила. Как ты думаешь, она после своих родов позволит мне уехать в Хэтфилд? Я не хочу жить при дворе.

Я чуть хмыкнула, Бэсс заметила, вгляделась мне в лицо:

— Что?

— Я бы тоже этого желала, Ваше Высочество. Куда лучше в Хэтфилде.

Взгляд сказал много больше, во дворце стены имеют уши, и за шпалерами могут прятаться любители слушать чужие разговоры.


— …Ренард, вы обещали…

— Ваше Величество, но женщина как в воду канула. Боюсь, что ее действительно убили. Могу только предложить другую, есть несколько на выбор на сносях…

Филипп зашипел, словно рассерженный гусак:

— Вы с ума сошли?! Я должен признать своим ребенком чужого?!

— Ну хотя бы на время? Потом мы постараемся, чтобы ребенок погиб, а обвиним в этом тех, кто слишком много знает…

— И они на допросе расскажут все о ваших ухищрениях? Нет уж, пусть королева лучше рожает своего…

— Кто рожает?

— Ее Величество. — Взгляд серых глаз тверд, челюсть заметно выступила вперед, словно свидетельствуя о непреклонной воле.

— Но…

— Королева, вне сомнений, беременна. Не могут же ошибаться столько людей? Да и она сама… Она же чувствует шевеление, живот растет. Возможно, просто ошибка в сроках? Родит!

Ренард с трудом удержался, чтобы не схватиться за голову.

Филипп поверил во всеобщий обман и теперь категорически отказывался что-то делать. Только свой ребенок, и ничей больше. Ренард был вынужден признать, что они немного перемудрили с той женщиной. Понеся от короля, она должна была жить где-нибудь в тайном месте до самых родов, но тогда все вокруг было наводнено агентами французского посла, и Ренард не рискнул помещать женщину куда-то, чтобы не привлекать внимание. А когда с агентами удалось расправиться, кого-то перекупив, а кого-то даже отправив на костер, женщина вдруг пропала. Однажды днем ушла смотреть казни и не вернулась.

Ренард при помощи своих людей поставил на уши весь город, обыскал каждый уголок, расспросил всех, кого только можно, но женщина как в воду канула. Понятно, что ее вывезли тайно. Кто вывез? И вдруг он вспомнил одну встречу… Начался новый виток расследования.


Тащившая полную корзину белья прачка подняла голову, прислушиваясь. На нее почти налетел рослый конюх, спешивший по своим делам, ругнулся, но замер, повинуясь жесту женщины. Следом за ней насторожились и двое увлеченно беседовавших мужчин. Нет, не показалось, над Лондоном слышался колокольный звон! Первыми зазвучали колокола в храме Святого Стефана, что в Вальбруке. Один за другим им отозвались почти все остальные. Лондон приветствовал рождение у королевы сына, над городом поплыл перезвон в честь наследника двух престолов — английского и испанского. Жители перекрикивались:

— Родился?!

— А то, не слышишь, что ли?

— Сын?

Дурацкий вопрос, кто еще мог родиться у королевы, как не долгожданный сын!

Никто из чиновников сведения не опровергал, правда и кто дал команду звонить, тоже выяснить не удалось, но радостный перезвон поплыл над Лондоном, словно перечеркивая все плохое, страшное, что было раньше, утверждая, что теперь будет только хорошее. Уставшие от неурядиц, религиозной вражды, бунтов, казней, неурожаев и плохой погоды англичане радовались, как дети. Стояла на редкость хорошая погода, ярко светило солнце, казалось, что все дурное осталось в прошлом, рождение этого младенца примирит всех, черная полоса в жизни Англии закончилась, теперь все будет хорошо.

Разве можно не приветствовать рождение этого ребенка? Лондон взорвался не только колокольным перезвоном, но и тысячными криками восторга! Залитый солнечными лучами, он звенел множеством счастливых голосов:

— Королева родила наследника! У Англии есть долгожданный принц!

— А каков он?

— Самый красивый ребенок на свете!

— И умный!

— Да, конечно, он собрал в себе все лучшее двух королевств!

Отплывающие корабли понесли весть по свету: королева Англии произвела на свет красивого здорового сына! Европа тоже зазвонила в колокола, в небо взметнулись огни фейерверков: у Англии есть долгожданный принц!


…Но радость была преждевременной, сама королева в роскошных покоях Хэмптонского дворца все еще мучилась от боли, окруженная немыслимым количеством придворных, всевозможных лекарей, повитух и просто любопытных из числа хоть чуть приближенных к Ее Величеству. Конечно, королеве не до них, но противиться не имела права. Когда рождается первенец, тем более мальчик, не должно быть никаких подозрений в подмене, потому множество людей окружили бедолагу.

За Елизаветой прибежала Кэт:

— Ваше Высочество, вам тоже надо поспешить в покои королевы…

— Кэт, уволь! Смотреть на эти мучения нет никакого желания.

— Но вы обязаны, леди.

Вздохнув, Елизавета принялась одеваться соответствующим образом. Она вовсе не торопилась, но все равно пришла в роскошно украшенную комнату, когда у королевы еще шли схватки.

Принцесса приблизилась к постели сестры и мягко проговорила:

— Ваше Величество, желаю скорейшего рождения первенца…

Мария, которую только что отпустил очередной приступ боли, едва переводя дыхание, вдруг прохрипела:

— Да, я рожу наследника! Рожу! И он станет следующим королем Англии, он, а не вы!

Не одна Елизавета недоуменно вытаращила глаза на мучившуюся королеву. При чем здесь она? Младшая сестра присела в поклоне:

— Ваше Величество, конечно, родите и, конечно, он. Вам не стоит волноваться, это вредно для ребенка…

Мария хотела крикнуть, что Елизавете не должно быть дела до ребенка, пусть убирается в свой Хэтфилд! Но ее снова скрутила боль, королева отвлеклась от сестры, что позволило Елизавете незаметно покинуть королевские покои. Уходя, она встретилась глазами с королем. Во взгляде Филиппа было что-то такое, что заставило Елизавету чуть задержаться. Присев перед монархом, она сочувствующе произнесла:

— Ваше Величество, у королевы все будет хорошо, она родит здорового, крепкого сына. И красивого, как вы и королева Мария.

Филипп невесело усмехнулся:

— Вы уверены, что вообще родит?

Хорошо, что короля отвлекли, сами по себе слова были слишком необычными. Елизавета беспокойно оглянулась, почувствовав, что снова запахло Тауэром… Рядом оказался Уильям Сесил, он коротко кивнул и жестом пригласил Елизавету отойти в сторону. Та с удовольствием подчинилась. После того письма, предупредившего об опасности, у нее не было возможности поговорить с Сесилом, который стал секретарем и при Марии.

Отойдя к окну, они остановились.

— Ваше Высочество, вам лучше покинуть Лондон…

— Как, Сесил? Я и сама рада бы, но королева вон рожает, а без ее согласия уехать нельзя.

— Никого она не рожает.

Елизавета не успела ничего больше спросить, Сесила позвали по делам, откланявшись, он удалился.

Повивальные бабки как-то странно переглянулись меж собой, госпожа Кларенсье, особо приближенная к Марии, наклонилась к королеве:

— Ваше Величество, вам нужно отдохнуть. Срок еще не подошел…

— Как… не подошел?.. — растерянно прошептала измученная болями королева. — Я же чувствую схватки, эта невыносимая боль внутри…

— Ваше Величество, схватки не всегда означают немедленные роды… Наберитесь терпения и немного отдохните. Иначе вы измучаете и себя, и свое дитя…

— Я могу повредить сыну?

— О да, безусловно. Постарайтесь отдохнуть…

Мария бессильно откинулась на подушки. Остальные поспешили покинуть королевские покои. Находиться несколько часов в пусть и просторной, но старательно закрытой от любых сквозняков комнате большому количеству людей тяжело, хотелось выйти на воздух, заняться, наконец, собственными делами, если уж у королевы схватки снова закончились ничем, даже просто обсудить это происшествие. У дам чесались языки посудачить о странностях в родах Марии, они осторожничали, боясь сказать лишнее, но поахать-то можно!

Оставшись только с самыми близкими, Мария лежала, кусая губы, по ее щекам катились горькие слезы. Она выносила дитя, очень радовалась тому, что живот увеличивался с размерах, как и положено, что в сосках дряблой груди стала выступать жидкость, похожая на молозиво, что временами ее сильно тошнило. Почему же теперь дитя никак не может родиться? Уже второй раз у нее начинались схватки и заканчивались ничем. Первый раз повитухи даже обрадовались, рожать было попросту рано. Но теперь-то пора?

— Кларенсье, — королева схватила за руку верную даму, — вы рожали, скажите. Почему у меня так?

— Так бывает, Ваше Величество. Бывает…

— Но ведь уже пора…

— Ваше Величество, наберитесь терпения, возможно, мы ошиблись в сроках. Кроме того, иные дети не торопятся появиться на свет, потому что им хорошо под защитой матери.

— Бывает? — с надеждой вгляделась в ее лицо королева.

— Постарайтесь отдохнуть, Ваше Величество…

В тот день схватки закончились ничем, но звонари храмов не были наказаны, даже разбираться, кто первым ввел лондонцев в заблуждение, не стали. Это бросило бы тень на Ее Величество, кроме того, королеве не до разборок, а король вообще постарался не показываться никому, слишком унизительно встречаться глазами с придворными и слышать сочувственные вздохи, прекрасно понимая, что настоящего сочувствия в них ни капли, напротив, многих переполняло злорадство. Ничто не радует так, как чужая неприятность…


М-м-м… какое удовольствие иметь возможность пнуть Артура! Разве я могла ее упустить?

— Милорд, скоро там родит ваша старуха?

Артур стоял у окна, явно со злостью покусывая свой ус и разглядывая собиравшихся в зале придворных. Рядом пока никого, потому я могла позволить себе такой выпад. Он резко обернулся, губы сжались в ниточку, черные глаза зло блеснули.

У… как мы злимся-то… Понятно, королева все рожает и рожает, и конца этому не видно. Знал бы он, что малыш, предназначенный для замены, уже жив-здоров! Френсис ухитрилась прислать весточку, что Мэри родила сына и чувствует себя хорошо. Умница Френсис даже мне не сообщала, где они находятся. Просто зашел какой-то человек, сказал, что племянница родила и сын здоров. Сказал и исчез.

И вдруг в глазах Артура мелькнуло что-то такое, отчего мне стало не по себе. Он словно что-то вспомнил или сообразил…

— Скоро, совсем скоро.

Рядом уже оказались несколько придворных, пришлось раскланиваться, кивать, изображая улыбку. Завтра сплетницы будут говорить, что я беседовала с испанским послом… и гадать, что бы это могло значить… А! Пусть треплются!

— Катя, давай заключим сделку? Я оставлю в покое твою Рыжую и тебя заодно, а ты мне скажешь, где живет женщина с ребенком.

Все-таки в придворной жизни есть свои плюсы: если вам совершенно необходимо протянуть время, чтобы прийти в себя после вот такого вопроса, можно лишний раз поприветствовать тех, кого в действительности терпеть не можешь. Можно даже сладко улыбнуться и поинтересоваться здоровьем любимой собачки, которой вчера наступили на лапку…

— Все в порядке? Ах, как я рада! Берегите, она у вас просто прелесть. — Руки прижаты к груди, словно важнее здоровья собачки сейчас ничего нет. Разве что здоровье Ее Величества. — Да, таких маленьких лучше не отпускать с рук на пол, когда вокруг много людей. И не говорите… ах-ах!

И только потом вскользь поинтересоваться у Артура:

— Какая женщина, милорд?

— Та, которую вы, леди Кэтрин, увезли из Лондона тайно. Кстати, ваша горничная уже в Тауэре и дает признательные показания.

Слава богу, неподалеку оказался Уильям Сесил.

— Да, милорд, Ее Высочество будет немного погодя. У нее вчера болели зубы, но сегодня принцесса чувствует себя прекрасно. В данный момент она у Ее Величества, вернее, узнает о здоровье Ее Величества у фрейлин. Да вот и она сама.

Френсис в Тауэре?! Но если бы она давала признательные показания, то на кой черт спрашивать у меня, Артур? Блефует гад!

Круглые глаза:

— Какая горничная в Тауэре?!

— Та, что жила с вами здесь в Лондоне до вашего отъезда, а потом таинственно исчезла, не доехав до Доннингтона.

Вот это да! Во разведка работает! Прямо КГБ, ФБР и МОССАД в одном флаконе. Ай да Артур. Но меня просто так не возьмешь. Если Френсис ничего не сказала, то из меня и вытягивать нечего.

— Она в Тауэре? Артур, умоляю, я должна ее видеть! Немедленно! Сделай, ты же все можешь!

— Зачем?

— Она осталась в моем лондонском доме, когда я уехала в Доннингтон, а потом вдруг исчезла. Мы уже решили, что девушку убили, но дом закрыт и не разграблен… Что с ней случилось? Где она была?

— Я хотел спросить это у тебя.

— А я у тебя… Где вы ее нашли?

В ответ — неопределенное пожимание плечами. Ага, значит, никакой Френсис у вас нет. Ну, держись!

Я вцепилась в его рукав мертвой хваткой:

— Артур, если она ничего не говорит вам, может, расскажет мне? Может, она боится, что ее обвинят в побеге или воровстве? Но из дома ничего не пропало, мы думали, что с девушкой что-то случилось по дороге, сейчас очень опасно ездить…

Он осторожно оторвал мои пальцы от ткани камзола, шипя:

— На нас смотрят… Я не всесилен, на Тауэр моя власть не распространяется…

— Я попрошу королеву… нет, короля! Правильно, я попрошу Его Величество, он поможет встретиться с девушкой! Я очень боюсь, что над ней надругались, ее обидели. Она должна знать, что я вовсе не сержусь и хочу помочь.

— Сдурела?!

— Артур, а почему она в Тауэре, за что?!

— Да нет ее там!

— А где она?

Он смотрел на меня как на полную дуру, но это и было нужно, против дур не замышляют вот таких сложных комбинаций.

— Я только что спрашивал об этом тебя.

Секунду я молчала, а потом от души ругнулась:

— Сволочь ты, Жуков! Что в той жизни был сволочью, что в этой!

Получилось от души и, главное, справедливо и убедительно.

Повернулась и пошла прочь, пусть теперь попробует задать мне хоть один вопрос! Ничего у них с Френсис и Мэри не выйдет. И с королевой Марией тоже. Явно рассчитывали найти Мэри, потому и тянут: то завтра королева родит, то послезавтра…

Обидно, что я никому не могла рассказать о произошедшем, никому, даже Рыжей! А язык так чесался… аж распух от сдерживаемых фраз. Что за мучение! С досады хотелось вернуться к Артуру и пнуть ногой или вообще заорать: «А я чего зна-аю-ю… Дураки вы все, ждете появления королевского наследника. Ну, ждите, ждите…»

Неимоверным усилием воли удалось взять себя в руки и даже не блестеть глазами. Ха-ха! Мы еще не то можем! «Не можем, а могём», как говаривал герой какого-то фильма. Улизнув в коридор и убедившись, что никто за мной не подсматривает, я все же попрыгала на одной ножке.

И тут…

— Чему вы радуетесь, леди Эшли?

Господи, он что, повсюду?! Никуда от этого Артура не денешься. Удавить, что ли, чтобы под ногами не болтался?

— Принцесса сказала, что ее обещали отпустить в Хэтфилд сразу после крещения наследника. От вашей рожи, милорд, подальше.

Даже отвечать не стал, только каблуки застучали. Интересно, кстати, у них каблуки носят мужики, а не женщины. То есть женщины тоже носят, но куда меньше. И всякие побрякушки тоже, мужчины ими обвешаны, как елки, а еще бантики под коленками (это орден Подвязки!), банты на туфлях, цепочки, кольца, подвески… Не мужики, а ходячие ювелирные магазины. Первое время я поражалась, как с них все это не снимают в первой же подворотне, потом поняла: без охраны за пределы дворца ни ногой!

Кстати, Артур на фоне разукрашенных англичан выглядел почти монахом, потому как одет в черный камзол с небольшим белым воротничком, едва видным из стоячего воротника. И перстней у него немного, два-три, не больше. Сама скромность. Но уж очень похож на черную ворону среди стайки попугайчиков. Или ворона. Подумав, я решила, что второе подходит больше. Решено: Артур ворон, но хватка у него, как у бульдога. Однако меня ему ухватить не удалось, я неудобоваримая…

Что за бред! Кто бы мог подумать, что здесь придется бороться не с жизненными обстоятельствами, как обещал Иван, а с собственным напарником? Может, именно это начальство и имело в виду? Тогда зачем вообще было тащить сюда Жукова, удавили бы там на месте. А где сам Иван? Забросили, как сиротинушку, с занудным Серегой и противным Жуковым в придачу и забыли. А вдруг и вернуть забудут?! От такой мысли стало не по себе, я оставаться здесь на всю жизнь не собиралась. Даже настроение пропало…

Это все Жуков, от встречи с ним у меня всегда портилось настроение. Может, отравить? Но он, гад, осторожный, нюхом цианистый калий или мышьяк учует, заставит сначала саму попробовать… А может, предложить ему жениться на мне? Нет, кажется, у этого Симона Ренарда есть супруга. Жаль, я бы его по-семейному извела в два счета, не то что про Филиппа забыл, но и через пару дней вообще повесился.

Вздохнув из-за невозможности выпить кровь из Жукова после венчания, я отправилась обратно в зал наблюдать паноптикум английского двора. Когда мне становилось совсем тошно, я вставала где-нибудь в сторонке и начинала мысленно издеваться над нелепыми нарядами, танцами, беседами и вообще над всей их жизнью. Помогало.

Сейчас танцев не было, потому как Ее Величество в своих покоях все тужилась в попытках произвести на свет то, чего у нее просто не было, но беседы были и расфранченные кавалеры тоже. Постепенно я так увлеклась обличением нелепости нарядов местной знати, что забыла и о разговоре, и об Артуре вообще.

Неожиданно в зале появилась одна из придворных дам Марии, очередная черная ворона. Она не заорала на всю округу, произнесла всего лишь театральным, то есть слышимым за версту, шепотом:

— Началось…

Стараниями остальных шепот мгновенно усилился во сто крат, и понеслось: «У королевы схватки! Принц вот-вот родится!».

Ну что за идиоты?! Вот так видно было и тогда, когда начали звонить колокола Лондона, а потом и всей Европы. Позор на весь мир, ей-богу! Неужели нельзя подождать, пока родится? Стало жалко, нет, не Марию, а королев вообще, даже родить спокойно не дадут. Мне, как акушеру, было особенно хорошо понятно, что чувствуют бедолаги, производя потомство практически на глазах у любопытной толпы.

Надо сказать Рыжей, чтобы, когда станет королевой, запретила такой обычай. Стало смешно: Елизавета ведь останется незамужней, королевой-девственницей, значит, никаких прилюдных родов не будет. Что ж, во всем есть свои плюсы, надо только уметь искать.


Тянулась неделя за неделей, у королевы то и дело шли схватки, но родов все не было. Мало того, в один из дней Елизавете с ужасом показалось, что сам живот явно стал меньше и походка Марии тоже изменилась. Мелькнула шальная мысль, что она все же тайно родила, спрятав неугодную девочку, но, приглядевшись к старательно упакованной в ткань груди сестры, девушка вдруг поняла, что в ней нет и не было молока! Можно безмолвно родить и спрятать ребенка, но грудь не перетянуть нельзя, выдаст. И вообще, грудь беременной женщины не может быть пустой и обвислой, а у Марии именно такой и была! Елизавета вдруг ужаснулась своему пониманию: грудь Марии была такой же и месяц назад, когда они только вернулись из Вудстока! А как же беременность? Неужели остальные, видевшие королеву ежедневно, этого не заметили?! Или заметили, но старательно скрывали свое понимание? И что дальше?

Елизавета с трудом поборола желание бежать в свое имение даже без разрешения Марии. Хотелось быть как можно дальше от кошмара, творившегося в Уайт-холле.

Мария действительно никого не родила. Это осталось загадкой для всех, в том числе и для нее самой (если, конечно, королева не скрыла роды из-за появления на свет уродливого ребенка) — растущий из месяца в месяц живот, множественные признаки беременности, даже схватки… Европа, ожидавшая появления на свет наследника английской королевы и испанского инфанта, то ликовала после получения ложных известий о благополучных родах, то потрясенно разводила руками: как долго женщина может носить свое дитя? Но нашлось немало злорадствовавших, это точно. Елизавета к числу таких не относилась, ее главной задачей было без потерь пережить этот кошмар и как можно скорее бежать из такого опасного Лондона.

Сторонники Марии были довольны уже хотя бы тому, что королева не умерла при родах, как часто случалось с женщинами.


Когда Рыжая вот так расшвыривает все по сторонам, ломая дорогие вещи, значит, что-то произошло. Спрашивать в лоб, что именно, опасно, веер может полететь не в кресло или камин, а в тебя. Но я рискнула:

— Ну и что случилось?

Поймать веер удалось, жаль было б, если бы сломался, Елизавета любит красивые вещи и умеет их выбирать.

Оглянулась, удивилась моей ловкости, фыркнула:

— Они собираются выдать меня замуж!

О… какая забота о подрастающем поколении… Кто «они», Мария или Филипп? Или вообще Ренард?

— За кого?

Ясно, что не за друга детства Дадли, тот хоть и выпущен из Тауэра, умненько постарался смыться на континент доблестно завоевывать королевское прощение. Я могла бы подсказать бедолаге еще один способ, касающийся уже Мэри и ребенка, но не стану этого делать. Ни за что не стану. Теперь это моя козырная карта против Ренарда, но такая, какой можно воспользоваться только в случае смертельной опасности и один-единственный раз.

— За Филиберта Эммануэля, герцога Савойского!

Мало королю Карлу Марии, решили пристегнуть Англию еще и Елизаветой? Но Бэсс не Мария, а Савойский не Филипп. Это принцу некогда прохлаждаться в Англии, он все время смотрит в сторону континента, герцог прибудет сюда в случае женитьбы всерьез и надолго и Елизавету подчинит себе полностью. А подчинить Рыжую очень трудно, вернее, можно, но только влюбив в себя. Едва ли испанец станет заниматься такой ерундой, как любовное ухаживание за своей женой, значит, Елизавете предстоит настоящая трагедия.

Что значит — предстоит? А я на что?!

— Вы не желаете этого брака?

— Вот еще!

Даже красными пятнами пошла от возмущения. Я, напротив, само спокойствие:

— Значит, его не будет.

— Конечно, не будет. Я лучше отправлюсь в Тауэр, чем к алтарю с этим испанцем!

— Обойдемся без Тауэра. Позвольте мне уйти, переодеться вам поможет Иоанна…

— Куда это?

— По вашим делам, Ваше Высочество. Если я не вернусь, постарайтесь вытащить меня из Тауэра как можно скорее, для этого достаточно будет сказать Его Величеству всего три слова: я все знаю.

— Что я знаю?

— А вот что именно, я вам расскажу потом, когда вернусь.

Я не собиралась ничего ей объяснять, но для себя поняла, что пришло время пустить в ход ту самую козырную карту, потому что у Марии, Филиппа и Ренарда дела с каждым днем все хуже. Нам определенно пора уносить ноги в Хэтфилд и досиживать срок до превращения моей Рыжей в королеву как можно дальше от двора, жизнь здесь всегда была не подарок, а теперь так и вовсе опасно. Может, и не для всех, но для нас с Елизаветой очень даже.


Ничего себе кабинетик! Красиво жить не запретишь, посол Испании позволил себе устроиться с комфортом и роскошью. Интересно, как Филипп смотрит на такие излишества или все оплачено из кармана самого Ренарда? Тогда он один из богатейших людей Испании. Так нечестно, мы с Серегой, значит, почти в слугах ходим, при том что старательно помогаем Елизавете, а этот паразит живет барином, то и дело ставя палки в колеса?

Меня вдруг пронзила мысль, что это мы в оппозиции, а он делает правильное дело! Как наш институт называется? Институт исправления истории. Может, Антимир Артура сюда прислал именно ради этого исправления, а для правдоподобности нас с Серегой в качестве ненужного балласта, который, как мешок с песком с воздушного шара, выбросить можно и в Тауэр, и вообще на эшафот. Я тут же мысленно скрутила пудовый кукиш всем сразу: Артуру, Антимиру и императору Карлу заодно.

Когда мне что-то угрожает, силы удесятеряются, а злость вообще возрастает кратно угрозе. В данный момент угроза была смертельной, потому злость зашкалила. А вот фиг вы меня одолеете! Я тоже не из простых, я медицинский прошла, это вам не Серега с его экономическим мышлением, мы людские смерти видали и с того света людишек вытаскивали! Но Антимир за такие фокусы у меня поплатится, когда вернусь, ох, поплатится…

— Милорд, мне нужно с вами поговорить.

Глаза у Артура все такие же цепкие, а губы противные, Жуков никогда не станет приятнее. Но мне на его внешность наплевать, пусть жена страдает.

— Теперь я хочу предложить тебе сделку. Ты посоветуешь королеве оставить мою Рыжую в покое и позволить ей уехать в Хэтфилд и вообще забудешь о нашем существовании. Никаких замужеств или попыток убить.

Артур хмыкнул:

— А что взамен?

Теперь он мог торговаться, и я понимала почему, теперь ребенок Мэри уже не был столь необходим, обошлись без него. Даже если я скажу, где живет Мэри, это ничего не изменит. Но я все предусмотрела.

— Женщина с ребенком на континенте, даже я не знаю где. Правда не знаю, Артур. Но знаю одно: если со мной или Рыжей что-то случится, вся Европа услышит эту историю с доказательствами.

Артур буравил меня глазами так, словно хотел влезть в душу. Я очень не люблю, когда в нее лезут, особенно такими грязными руками, но тут вытерпела, смотрела в ответ прямо и уверенно. Конечно, он пытался понять, не блеф ли это.

— Это не блеф, мой дорогой. Ты можешь отправить меня на дыбу или просто в Тауэр, но сделаешь только хуже. Подумай.

— Я должен был сразу понять, что это ты везешь девку…

— Ошибаешься, я всего лишь отвлекающий маневр. Ты же бросился за мной?

— Ноайль?

— Я не знаю кто, Артур. Но я понимала, что должна иметь такой козырь против тебя.

Длинные пальцы Ренарда сжались, сломав что-то, что он держал в руке, но бедолага не обратил внимания. Я порадовалась, что под его рукой оказалась не моя шея, хотя ему этого очень хотелось. Пора уносить ноги, пока взбешенный Жуков не загрыз меня прямо здесь и сейчас.

— Завтра Елизавета пойдет просить королеву об отъезде в Хэтфилд, и Ее Величество по твоему совету даст разрешение.

Уже у двери я обернулась и добавила:

— Если этого не случится, вся вина ляжет на тебя, Артур…

Выражение его лица и глаз не изменилось, только губы из ниточки разжались, чтобы произнести:

— Какая же ты дура, Катя! У тебя была возможность изменить мир, а ты со своей Рыжей…

На этом наше с ним общение закончилось.

Дома я действительно объявила Елизавете, что та должна идти и просить разрешение удалиться.

— Почему? Где ты была?

— Ваше Высочество, можно я пока не буду рассказывать? У меня есть свои секреты, но их не раскрывают во дворцах…

Королева на просьбу Елизаветы ответила недовольно, что подумает, но в тот же день пришло распоряжение удалиться в Хэтфилд и жить там.

Слава богу!

Королева

Где-то там в Хэмптон-Корте маялась без мужа королева Мария, не сумевшая не только родить долгожданного наследника, но и вообще забеременеть. По Европе разъезжал ее несчастный супруг, изыскивая поводы, чтобы не торопиться к нежеланной жене. По всей Англии уже пылали костры, возносившие на небеса души протестантов. А в Хэтфилде младшая дочь давно почившего короля Генриха словно забыла обо всем остальном свете. Она жила той жизнью, о которой мечтала долгие тяжелые месяцы в Вудстоке и потом в Хэмптон-Корте.

Могло ли быть большее счастье — просыпаться по утрам, зная, что тебя никто не охраняет, что после завтрака придет учитель, что после любимых занятий можно поехать покататься верхом, просто погулять в парке, не спрашивая разрешения у противного Бедингфилда, что вечером будут долгие посиделки у камина, вдоволь музицирования, но главное — может приехать Роберт Дадли! Умница, великолепный собеседник, очаровательный льстец, всецело преданный ей душой.

Душой, но не телом. Елизавета слишком хорошо знала цену даже мимолетной страсти, а потому с ужасом думала о том, что будет, если Роберт станет претендовать на физическую близость. Но у Дадли хватало ума не настаивать. Пока не настаивать.

А жизнь в Лондоне шла своим чередом.

Король все пребывал на континенте, королева ждала его, раньше времени превращаясь в сварливую старуху, болела и мечтала родить наследника. И стремясь доказать мужу и свекру свою преданность, рьяно выкорчевывала «ересь» в Англии: снова и снова пылали на кострах протестанты. Недаром англичане прозвали Марию Кровавой!

Король вернулся, правда не скоро и не один, он привез с собой любовницу! Но Мария проглотила и это унижение, ей был нужен сын! Кроме того, она чувствовала себя в Лондоне страшно одинокой, остальные правители-католики жили на континенте. Отношения с теткой-католичкой — вдовствующей королевой Шотландии Марией де Гиз, которая правила за свою юную еще дочь — тоже Марию Стюарт, пребывавшую пока в Париже, почему-то не складывались. Видимо, из-за Франции, Мария де Гиз, естественно, тянулась к Парижу и не слишком радовалась замужеству своей племянницы с наследником испанского престола. Ее собственная дочь, шестнадцатилетняя Мария Стюарт, готовилась выйти замуж за французского дофина болезненного Франциска. Такие браки не способствовали близкой дружбе двух королев соседних стран, хотя обе были католичками в протестантских странах.

Снова убедившись, что Мария не способна родить ему сына и к тому же серьезно больна, Филипп отбыл «по делам» обратно, а королева заболела окончательно. Протестантская Англия уже открыто распевала баллады, называвшие королевой Елизавету. От этого было и радостно, и страшно одновременно. Елизавета слишком хорошо помнила, что даже использование ее имени может привести в Тауэр, но не проникнуться благодарностью к людям, не испугавшимся даже костров, она не могла. Всегда Елизавета будет говорить «мой добрый народ» и твердить, что больше всего любит Англию и англичан.

Возможно, дело и закончилось бы для нее бедой, но королева Мария Тюдор все же умерла, так и не оставив наследника. Следующей, согласно завещаниям короля Генриха и самой Марии, была Елизавета. А по мнению католической Европы — та самая Мария Стюарт, что только что вышла замуж за наследника французского престола Франциска. Римская Европа не желала признавать законность рождения дочери у Анны Болейн и тем более ее права на престол! И дело, конечно, было не столько в ее родословной, сколько в ее вере. Католичку Марию на троне сменяла протестантка Елизавета.

Королева умерла! Да здравствует королева!


17 ноября 1558 года скончалась королева Англии Мария Тюдор, а через двенадцать часов после нее — самый ярый католик в Англии кардинал Поул. Больше серьезно противостоять молодой Елизавете было некому.

За три года и девять месяцев царствования королевы Марии на кострах было сожжено двести семьдесят восемь человек — в три раза больше, чем за целых сто предшествующих лет. И хотя это неизмеримо меньше, чем в той же Испании, англичане больше всего боялись, как бы новая королева не продолжила религиозную политику предыдущей. Недаром Марию прозвали Кровавой!

Но единства в Англии в вопросах веры не было, страна практически раскололась надвое. Чью сторону займет Елизавета — католиков или протестантов?

И тут молодая королева показала себя на удивление мудрым политиком. Она немедленно опубликовала обращение, в котором, выразив глубокое сожаление по поводу кончины своей сестры королевы Марии, приказала англичанам не предпринимать никаких шагов к переменам положения религии. Облегченно вздохнули обе стороны, каждая поняв это обращение в свою пользу. На редкость мудрый шаг, обеспечивший стабильность хотя бы для начала, а последующее было делом времени…

20 ноября она уже принимала клятву верности от своих министров.

Елизавета выслушала Уильяма Сесила, стоявшего перед ней, преклонив колено, и обратилась к нему:

— Я знаю вас как человека неподкупного, знаю, что вы будете верны нашему государству. Я знаю, что при всем вашем уважении ко мне вы будете давать мне советы, которые будете считать полезными, и если вы узнаете что-либо, что необходимо сообщить мне тайно, вы сделаете это, не предавая гласности, а я заверяю вас, что сохраню это в тайне.

Слышавший такие слова лорд Пемброк поразился разумности молодой королевы. Хорошо бы так во всем!

Уильям Сесил будет служить Англии и своей королеве до самой смерти еще сорок лет и все годы будет поступать именно так, хотя рядом со своевольной и не всегда последовательной Елизаветой ему придется весьма непросто. Причем служить не за богатство, а из любви к Англии, потому что денег получит от прижимистой королевы куда меньше, чем получил всего за четыре года правления ее брата — малолетнего Эдуарда.

Министры принесли клятву верности, были изданы первые обращения королевы, началось сорокапятилетнее весьма примечательное правление Елизаветы I Английской, названное позже золотым веком, за время которого Англия из третьеразрядной, разоренной внутренними распрями, невзгодами и войной страны превратилась в сильную державу, владычицу морей и владелицу колоний в Новом Свете. В этом немалая заслуга по-женски непредсказуемой, но разумной королевы-девственницы. И хотя министрам пришлось в пору ее правления нелегко, они всегда были уверены, что главная ценность для их королевы — ее любимая Англия, ради которой Елизавета готова пожертвовать всем.


…Утром 28 ноября 1558 года если кто и спал в районах Криплгейт и Барбикан, то непременно проснулся от шума и приветственных криков множества людей, вышедших на улицы, чтобы увидеть проезд новой королевы Англии Елизаветы. Окна, двери, стены, крыши были обильно украшены флагами, знаменами, гобеленами, просто яркими тканями, развевавшимися на ветру. Лондонцы приветствовали свою самую английскую королеву. Казалось, после полуиспанки Марии, приведшей в Англию множество испанцев, с воцарением Елизаветы наступит мир и покой.

Во главе процессии ехали лорд-мэр и герольдмейстер ордена Подвязки. За ними ярким пятном в камзолах из красной парчи гордо вышагивали лейб-гвардейцы, солнечные лучи, отражаясь от их позолоченных секир, разбрасывали во все стороны солнечные зайчики, усиливавшие ощущение праздника. Людские крики приветствий и восторга перекрывали звуки труб глашатаев, наряженных в малиновые с серебром костюмы.

Немилосердно вытягивая шеи, чтобы хоть что-то увидеть, лондонцы передавали друг другу сообщения:

— Вон лорд Пемброк несет государственный меч…

— А королева-то, королева где?

— Вон она!

— Едет!

— Господи, храни королеву!

— Боже, храни королеву Елизавету!

Сама Елизавета изо всех сил сдерживалась, чтобы ее сведенные от напряжения губы не перекосило и лицо от волнения не изуродовало. Горло перехватило таким спазмом, что трудно дышать. Сначала она не видела вообще ничего, перед глазами плыл туман, сквозь который прорывались обрывки фраз, отдельные звуки, непонятный шум. Но в какой-то момент королева все же перевела глаза на толпу у ног ее коня и вдруг в этой толпе разглядела восторженные глазенки рыжеволосой голубоглазой девочки. Встретившись с этим взглядом, Елизавета как-то сразу пришла в себя, в мир вернулись нормальные звуки, запахи, яркое солнце и восторг, буквально окутавший ее со всех сторон.

Мышцы лица отпустило, и королева широко улыбнулась ребенку, вызвав бурю эмоций окружающих. Красавица в пурпурном бархатном одеянии с распущенными по плечам рыжими волосами казалась англичанам спасением от всех бед последних лет, они готовы были на руках отнести новую королеву, правда пока только в… Тауэр, где ей полагалось дожидаться коронации.

Елизавета сама назначила коронацию на окончание рождественских праздников, справедливо полагая, что к этому времени народ будет уже весьма милостив ко всему. А до тех пор ей действительно полагалось жить в Тауэре.

За Елизаветой следовал Роберт Дадли, назначенный королевским конюшим, она пожелала видеть собрата по несчастью подле себя постоянно. У самых ворот Тауэра Елизавета живо вспомнила тот дождливый день Вербного воскресенья, когда ее привезли в тюрьму по приказу собственной сестры. Обернувшись к сопровождающим, она усмехнулась:

— Некоторым пришлось низвергнуться от правителей до заключенных этого места. Я же поднялась от пленницы до правителя. Первое было следствием Божественной справедливости, второе — Божьей милости…

Под орудийный залп, приветствовавший новую правительницу, она успела тихо поинтересоваться у Дадли:

— Не боитесь, Роберт?

Ответа Дадли она не услышала, его перекрыл звук канонады, но по губам прочитала:

— С вами, Ваше Величество?

Роберт был прав, рядом с Елизаветой, ставшей королевой, ему можно было не бояться ничего.

Два человека сделали совершенно верную ставку на младшую дочь короля Генриха — Роберт Дадли и Уильям Сесил. Оба остались рядом с ней до самой их смерти, оба немало повлияли на политику своей дамы, взаимно ненавидели друг друга и не представляли себе жизни без королевы Бэсс. Но какие разные роли играли эти мужчины при Елизавете!.. Сесил раз и навсегда стал главным ее советчиком в политических делах, Дадли — в альковных. Сесила она уважала, Дадли — любила. Оба сносили все выходки и терпели все недостатки королевы, но каждый по своей причине: Уильям, не желая терять возможность управлять Англией, направляя бурную энергию королевы Елизаветы в нужное русло, Роберт, не оставляя надежду стать королем. Первому удалось — век Елизаветы назвали золотым веком Англии, второму нет, хотя, «штатным» возлюбленным он остался навсегда.


И вот наступил день коронации.

Елизавета проснулась рано. Нельзя сказать, чтобы от волнения перехватывало дыхание, она уже привыкла к своему положению королевы, но одно дело таковой зваться и несколько другое действительно быть коронованной.

Красное бархатное, богато расшитое платье очень шло королеве, она выглядела много моложе своих лет и всем казалась девочкой, которую не тронули перипетии прежних королей.

Немыслимо богатое убранство Лондона, разодетые придворные, блеск украшений которых расцветил пасмурный день, множество празднично наряженного народа на улицах, самые разные живые картины, арки, флаги, крики восторга и приветствия — все слилось для Елизаветы в единый вал, поглотивший ее. Коронация в роскошно украшенном Вестминстерском аббатстве, где сама служба шла на латыни, а королева и ее приближенные произносили слова по-английски (почти сразу Елизавета распорядится проводить службы на английском — Божьи слова должны быть понятны всем!).

И вот на ее голове корона Тюдоров, сначала отцовская — великоватая, норовившая сползти, но почти тут же замененная на изготовленную специально для нее.

Королева! Королева Елизавета!

Значит, недаром были все тягостные дни в Тауэре, мучения в холодном, сыром замке Вудстока, терпение, терпение и терпение?.. Не зря она принесла в жертву своего родившегося (или неродившегося?) сына? Не зря столько училась и читала? Все было не зря!

Елизавета дождалась своего часа и теперь готова стать для Англии лучшей королевой в ее истории! Народ должен это знать!


— Пока вы просите меня, чтобы я оставалась вашей доброй госпожой и королевой, вы можете быть уверены, что я буду так стараться для вас, как никакая королева не старалась. У меня хватит воли и, я думаю, хватит власти. И верьте мне, что для безопасности и спокойствия вас всех я не пожалею, если надо, пролить свою кровь. Да отблагодарит Господь вас всех!

Так не говорил ни один король, ни одна королева до нее! Люди слушали и не могли поверить своим ушам: королева объявляла себя чуть ли не защитницей бедных, называла свой народ добрым и обещала пролить собственную кровь для его блага, если понадобится! Она принимала все подарки, которые ей дарили, даже от самых нищих. Она не боялась к этим нищим и больным прикасаться, не брезговала золотушными или оборванными, разговаривала со своим народом запросто, улыбалась, приветственно махала руками…

Мой добрый народ… Из уст королевы это было высшей похвалой! И народ обожал ее, такую молодую и доброжелательную, такую свою…

Все сорокапятилетнее правление Елизавета внушала англичанам, что они добрый народ, а правит ими исключительно добрая королева. Когда к королевским усилиям подключился министерский аппарат, по стране стали распространяться в виде листовок баллады, возвеличивающие королеву, копии ее портретов, сочиняться множество песен в ее честь. Патриотизм в елизаветинской Англии был на высоте.

Королева Елизавета часто разъезжала по стране, беспрестанно твердя в каждом городе, что это ее любимый город в Англии, в каждой усадьбе, что она прекрасна, в каждом селении, что там самые добрые люди… Она оказывала небольшие знаки внимания и дарила недорогие подарки тем, у кого гостила подолгу или всего день, и эта мелочь становилась самой ценной вещицей в доме, хотя хозяева усадеб выкладывали огромные средства, чтобы содержать королевский кортеж во время пребывания. Елизавета умела так подчеркнуть свое благоволение, что человек чувствовал себя счастливым от самого ее прикосновения или подаренной улыбки. Разве можно забыть слезы, которые Ее Величество проливала, уезжая из города, потому что их город ей так понравился?! Горожане были готовы в следующий раз выстелить улицы лепестками роз или вообще золотыми монетами.

Королевская служба по раздаче милостыни ежедневно раздавала по 5 пенсов 30 беднякам, множество денег и мелких даров делались на Пасху и на Страстной неделе, и более 240 фунтов в год раздавала в своих поездках сама королева, собирая толпы бедняков и нищих вокруг своей кареты. И это при известной скупости Елизаветы, откровенно не доплачивающей своим близким помощникам, тот же Сесил, бывший у нее канцлером, получил за сорокалетнее беззаветное служение в несколько раз меньше, чем получил от брата королевы короля Эдуарда всего за четыре года. Правда, она платила советникам другим — привилегиями, возможностью торговать беспошлинно ходовым товаром. Кто желал, то зарабатывал.

Королева славилась скупостью, несдержанностью, любовью к лести… Министры и помощники ворчали, но своих мест при королеве не покидали. Видно, не так уж плохо им было…


Я была недовольна только одним — Елизавета выглядела полной дурой, как только рядом оказывался Роберт Дадли. Пришлось даже провести с ней откровенную беседу. Сначала Рыжая изумленно хлопала глазами, вернее, веками, на которых ресницы были почти незаметны. У меня не раз язык чесался предложить ей подкрашивать ресницы или хотя бы подводить стрелки разведенной сажей, но вовремя спохватывалась и замолкала.

— Ты преувеличиваешь!

— Ничего подобного, хотите, изображу вашу персону в момент, когда лорд Дадли появляется на горизонте?

— Где появляется?

— Где-нибудь рядом.

Дальше последовал наглядный урок непристойного поведения. И я смела давать его королеве! Но Рыжая не дура, она все поняла правильно, краснеть и пытаться встретиться взглядом с женатым мужчиной — королевы недостойно.

Елизавета вдруг отчетливо увидела себя со стороны — тает, стоит Роберту Дадли глянуть в ее сторону, стреляет глазками и слишком часто обращается к нему по мелочам. Так не годится, иначе действительно станут насмехаться над королевой, которая столь откровенно влюблена в чужого мужа.

А если бы он не был женат? Пожалуй, Роберт Дадли столь хорош, что вполне мог бы стать ее супругом. Мелькнула ехидная мысль объявить это Сесилу, который откровенно недолюбливал Дадли, и посмотреть на его реакцию!

Как истинная Евина дочь, Елизавета даже в день своей коронации не удержалась, чтобы не съехидничать. Она чуть наклонилась к Сесилу и, показав глазами на Роберта, прошептала:

— Милорд, вам не кажется, что такой красавец достоин того, чтобы сделать его…

Сесил чуть приподнял бровь:

— Королем, Ваше Величество?

— Почему королем? Просто супругом… — чуть растерялась Елизавета, но растерялась не столько от самого вопроса, сколько от того, что не растерялся Сесил. Ничем его не проймешь! — Был же супругом королевы Марии Филипп.

— У него была собственная корона, даже не одна. А Роберту Дадли едва ли достаточно только места на вашем ложе, он желает место на троне.

Она едва сдержалась, чтобы не крикнуть, что много на себя берет! Видно, Сесил понял, слегка поклонился:

— Впрочем, возможно, я ошибаюсь. Может быть, Роберт Дадли и отказался бы от короны. Но сначала он должен развестись, а сделать это будет весьма сложно, супруга любит его и просто так не отпустит.

И все же Сесил плохо знал женщин! Именно такое замечание вместо предостережения заставило Елизавету начать думать о возможном замужестве с Робертом Дадли серьезно и весьма активно. Поняв это, Уильям Сесил едва не схватился за голову. Женщина в Елизавете взяла верх над королевой! Если так будет каждый раз, то к чему такая королева? Но видеть королем Роберта Дадли Сесил желал еще меньше. Для него наступили трудные дни.

А Елизавета задавалась этим вопросом все чаще, тем более сам Роберт Дадли с каждым днем вел себя увереннее, он уже едва ли не по-хозяйски обращался с королевой, всем своим видом давая понять, что он будет править не только этой женщиной, но и всей Англией. На пути Дадли оставалась только Эми Робсарт.

Нежеланная соседка

Но и Сесила, и Елизавету от решения вопроса с Эми Робсарт отвлекли другие дела.

Не успела весть о восшествии на престол дочери Генриха VIII облететь Европу, как ее советник принес неутешительную новость. Шотландская королева Мария Стюарт заявила свои права на английский престол!

— Ваше Величество, — с явной натяжкой усмехнулся Сесил, — кажется, у вас появилась соперница.

— Появилась?! Вы хотите сказать, что раньше у меня их не было? Разве может не быть соперников у человека, который чего-то стоит?

Видя замешательство Сесила, она протянула руку:

— Что вы там держите? Давайте сюда.

Граф протянул донесение. По мере того как королева разглядывала изображение, выражение ее лица менялось. Елизавета пока не научилась полностью владеть собой, придет время, и она сумеет подчинить разуму каждое чувство, каждую мышцу, тогда никто не сможет наверняка сказать, о чем королева думает. Наконец, Елизавета фыркнула:

— Чего она ждет? Что я, испугавшись, сниму корону и смиренно преклоню перед ней колени, еще и признав над Англией власть этого французского полутрупа с его папистами?! Не для того я столько лет ломала комедию перед сестрицей, чтобы предать свою веру, уже будучи на троне!

На большом листе — новый герб Марии Стюарт, юной королевы Шотландии и супруги наследника французского престола Франциска. Но теперь он включал в себя и герб Англии! Семнадцатилетней кузине Елизаветы мало шотландской короны, которую она получила пяти дней от роду, мало быть замужем за французским дофином, захотелось еще и Англии?! Рука Бэсс сжалась в кулачок так, что ногти врезались в ладонь.

— Это война?

Господи, да что же это?! Не лучше ли родиться в простой, не слишком приближенной ко двору семье и жить, вволю кокетничая с любезными кавалерами? А что потом? Выйти замуж за одного из них и во всем подчиняться супругу, который станет изменять при любой возможности? Нет, это не для нее! Она дочь короля, и если уж сумела выжить до сих пор и стать королевой, то свою корону никому не отдаст! Но Мария…

— Это война?

— Все будет зависеть от позиции французского короля Генриха II. Если он поддержит притязания невестки не только словесно, но и делом…

— Мария Стюарт уже отписала свою собственную страну Франции, теперь желает проделать это же с Англией?! Сесил, ну почему на английском престоле после моего отца такие бездарные правители?! Сестрица Мария была готова не только сама подстелиться под Филиппа Испанского, но и подложить нашу страну, эта норовит все отдать Франции!

— На английском престоле ныне вы, Ваше Величество.

Сесил решил, что пора вернуть мысли Елизаветы в нужное русло. Она резко повернулась, взметнулись юбки и распущенные по плечам роскошные волосы цвета меди, его обдало запахом духов. Сесил невольно отметил, что ни потом, ни кислятиной от молодой королевы не пахнет, Ее Величество любит чистоту. У нее надушено все — от платьев до веера в руках. Обмахивание веером распространяло мускусный запах по всей комнате. Хотя Сесил подозревал, что веер нужен не столько для прохлады, защиты от назойливых мух и для запаха, сколько для демонстрации красивых рук королевы.

— Да! И я никому, никакой Марии, никакому заморскому претенденту не отдам своей Англии! Даже если для этого придется остаться одинокой! — Веер с легким хлопком закрылся и тут же раскрылся снова. Она любила веера на ручках, богато отделанных драгоценностями. Совершенно не к месту Сесил подумал, что стоит подарить королеве один из виденных им у ювелира шедевров.

Мысли Елизаветы снова уходили в ненужную сейчас сторону. Но Сесил не успел открыть рот, чтобы поправить, спросила сама, причем спросила как истинная женщина, еще не как королева, чуть растерянно:

— Что делать?

— Я думаю, подождать, Ваше Величество.

— Чего?

— Того, как поведет себя король Франции. Вывесить герб еще не значит овладеть государством. С таким же успехом вы можете претендовать на корону Шотландии…

Сказал и замер, ужаснувшись, глаза Елизаветы сверкнули. Только бы не приняла эти слова как руководство к действию! А то с нее станется… Свою бы корону удержать.

Но взор Елизаветы уже погас.

— Мне не нужна корона ее нищей страны! А если Генрих решит силой посадить свою невестку на английский трон?

Она намеренно не сказала «на мой трон», словно подчеркивая, что заботится не столько о себе, сколько об Англии, но сейчас Сесилу было неважно.

— Это не делается за один день. У нас достаточно осведомителей во Франции, чтобы предупредить вовремя.

Сесил оказался прав.

После смерти Марии Тюдор Европа в отношении английского престола разделилась надвое. Законная ли королева Елизавета?

Безусловно! — твердили ее сторонники в Англии. Брак Генриха VIII и Анны Болейн признан епископом, сама Елизавета — дочерью умершего короля, но главное — все в соответствии с завещанием короля Генриха. Елизавета никого не устраняла и не опережала, именно в такой последовательности Генрих VIII расставил своих наследников — сын Эдуард, старшая дочь Мария и младшая Елизавета. Не вина Елизаветы, что брат скончался молодым, а у старшей сестры не было детей.

Нет! — возражали во Франции. Брак Анны Болейн с королем Генрихом признан ошибкой и расторгнут, а сама Елизавета названа незаконнорожденной. У короля Генриха после смерти Марии Тюдор в Англии не осталось законных наследников, значит, корона должна перейти к шотландской ветви Тюдоров, то есть к Марии Стюарт.

Но их, конечно, заботило не столько признание или непризнание Елизаветы дочерью Генриха (достаточно взглянуть на молодую королеву, чтобы понять, чья она дочь!), сколько вера самой королевы. После ревностной католички Марии Тюдор (пусть англичане сколько угодно зовут ее Кровавой, Франции это на руку) снова отдать английский трон протестантке?! Париж семимильными шагами шел к Варфоломеевской ночи, когда несогласным будет уже не просто предъявлен ультиматум, а отказано в самом праве на жизнь, и королева-реформистка на английском троне — это уже не просто бельмо на глазу, это заноза в самом сердце!

И все же думать и делать — разные вещи. Посоветовав дофину Франциску и его юной супруге Марии Стюарт включить в свой герб еще и английский, отец Франциска король Франции Генрих II не пошевелил пальцем, чтобы подкрепить слова делом. Зато эти хвастливые заявления навсегда превратили Марию Стюарт во врага Елизаветы. До самой своей гибели Мария оставалась тенью за ее троном, угрозой не только власти, но и самому существованию, и немыслимое количество сил Елизавета была вынуждена отдать борьбе с этой эфемерной угрозой.

Так нелепая выходка семнадцатилетней королевы Шотландии навсегда отколола Англию от Франции, между ними пролегло нечто неизмеримо большее, чем бурный в непогоду Ла-Манш.

Елизавета резко выпрямилась:

— Я не отдам ей английскую корону! Мою корону можно снять только вместе с моей головой!

Сесил поспешно перекрестился:

— Господь с вами, Ваше Величество!

— Милорд, ей не нужна сама Шотландия, только шотландская корона. Ей будет не нужна и Англия, в стране станут хозяйничать паписты, а на улицах снова гореть костры, но королеве будет наплевать! Я не допущу Марию на трон, даже если для этого придется самой взять меч в руки и возглавить свою армию!

Елизавета не подозревала, что в свое время ей придется сделать нечто подобное, только по отношению к другой державе — Испании. Но тогда до этого еще было очень далеко, сорокапятилетнее правление Елизаветы только начиналось.

— Пока подождем, Ваше Величество.

Действительно, дальше пустых заявлений у Генриха Французского не пошло. Одно дело добавить картинку в герб, и совсем другое — начать за это настоящую войну.

Об одном мог пожалеть Сесил — ожидание вошло у королевы в привычку, часто, не желая ничего предпринимать или попросту не зная, как лучше поступить, она выжидала. Поразительно, что в таких случаях судьба словно сама решала за нее все задачи, и все устраивалось как нельзя лучше. Но сколько же нервов это стоило Сесилу!..


Пока моей Рыжей никакой Тауэр не грозил — разве что по собственной воле решит заняться самоистязанием или ностальгия по каземату замучает, — я от нее отвлеклась. Елизавета назначила меня хранительницей своего гардероба. Это, надо сказать, должность… Врагу не пожелаешь!

И все потому, что Ее Величество наверстывала упущенное за время вынужденной скромности. И то верно: ни в Хэтфилде, ни в Доннингтоне, ни, тем паче, в Вудстоке или Тауэре блистать нарядами повода не было. И танцевать тоже. Зато теперь она отыгрывалась за все прожитые годы.

Сундуки ломились от огромного количества платьев, нижних рубашек, чулок, перчаток, в гардеробе громоздились коробки с париками, воротниками и еще кучей всякой дребедени. И все я должна была помнить, все содержать в порядке и полной готовности к использованию, даже если вчера платье залили вином, а на роскошный воротник осыпалась тонна пудры.

Но уж лучше такие заботы, чем то, что было раньше. Лучше я буду придумывать, чем вывести пятно от пота или чернил, потому как, став королевой, Елизавета вовсе не стала аккуратнее обращаться с вещами, чем думать, как ее вытащить из тюрьмы.

Пока серьезных проблем, с моей точки зрения, у Рыжей не было. На трон претендует Мария Стюарт? Пусть претендует, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Пусть Мария Стюарт тоже поиграет в игру «хочу быть английской королевой!», тем более я прекрасно помнила, до чего доводят такие игры… Если ей не жаль своей головы, пусть рискует, мы свое отрисковали…

И потом, для всяких дипломатических и государственных пакостей у нас есть умный Сесил, а у него — Уолсингем и еще толпа народа, желающего то ли угодить королеве, то доказать, что баба на троне ничего без них не сможет. По мне так пусть доказывают, пусть лезут из кожи, ей меньше дел останется. Правда, Рыжая откровенно вмешивалась во все сама, приводя Сесила в состояние тихого кипения, но это уж его проблемы — не будет принимать все близко к сердцу.

А пока я купалась в мелких заботах, радуясь, что нет крупных. Душа чуяла, что все впереди, но должен же быть даже у сотрудников «ИИИ» какой-то отдых?


…Жарко… Лето в разгаре, самое время уклониться от королевских обязанностей и немного отдохнуть. Править Англией даже при помощи такого умницы, как Сесил, оказалось нелегко. Одно дело королевские парадные выходы, и совсем другое — ежедневные скучные дела, корпение над бумагами, многочасовые советы. Но Елизавета дала себе слово стать именно правительницей, а не просто царствующей особой. У нее нет (и не скоро будет!) супруга, на которого можно переложить часть обязанностей, все приходится делать самой. Роберт Дадли подставлять плечо в делах не спешил, ему куда больше нравилось блистать. Елизавета радовалась, хорошо, что есть такие помощники, как Уильям Сесил!

Но правила же Шотландией за свою дочь, живущую в Париже, королева-мать Мария де Гиз, неужели Елизавета не сможет делать этого в Англии? У самой молодой королевы это сомнений не вызывало, беспокоило только одно — она должна успеть! Успеть стать настоящей королевой для своего народа, пока у Генриха Французского не возникло желания силой посадить на английский трон свою шотландскую невестку Марию Стюарт.

Эти беспокойные мысли даже в жару не оставляли Елизавету. Ей некогда отдыхать, каждый подаренный судьбой день, каждый час молодая королева норовила использовать в своих целях.

Увидев взмыленного гонца, королева побледнела, а при словах «Ваше Величество, вести из Франции…» кровь и вовсе отхлынула от головы, а сердце, словно оторвавшись, ухнуло вниз. Неужели?! Едва удержавшись на ногах, кивнула: «Пусть войдет» и опустилась в кресло — коленки подкашивались. Неужели Генрих все же решил вступиться за свою невестку? Но к Франции присоединится Испания, там еще не забыли, что совсем недавно на английском престоле была королева-католичка. Елизавету охватило отчаяние, казалось, вся Европа встала против.

Вошедший гонец действительно был весь в пыли, но весть слишком важная, чтобы соблюдать дворцовый этикет даже перед королевой.

— Ваше Величество, король Франции Генрих II…

Хотелось крикнуть самой: «Объявил мне войну?!» Но услышала такое, что заставило ее вскочить.

— …получил смертельную рану в поединке на рыцарском турнире.

— Что?!

— Вряд ли выживет…

Он рассказал, что капитан шотландских гвардейцев Монтгомери во время рыцарского поединка, до которых Генрих был весьма охоч, так неловко хватил короля своим копьем с уже сломанным древком, что оно пробило королевский шлем, а обломки вонзились Генриху в глаз.

Елизавета слышала и не слышала. Мысли метались в голове, как мыши, застигнутые котом на кухне. С одной стороны, это означало, что французскому королю, да и двору в целом будет какое-то время не до Англии, и у нее есть передышка. С другой… Если Генрих умрет, то королем Франции станет Франциск, а королевой… ненавистная Мария Стюарт!

Елизавета с трудом очнулась, махнула рукой:

— Идите.

И снова оставалось только ждать. Правда недолго. Даже могучий организм Генриха не в силах существовать с обломком в голове. Через несколько дней принесли весть, что король Франции Генрих II отошел в мир иной и состоялась коронация нового короля Франциска и королевы Марии.

Елизавета выслушала сообщение молча, так же молча кивнула и пошла прочь по аллее парка, где прогуливалась. Сесил жестом остановил даже меня, призывая держаться чуть в стороне. Королева должна побыть одна, ей нужно осознать произошедшее.

Елизавете бы радоваться гибели того, кто мог угрожать безопасности ее страны, но смерть Генриха делала королевой Марию Стюарт, а значит, давала ей возможность угрожать уже самой. Кулачки Бэсс сжались так, что на ладонях еще долго были видны красные полоски от ногтей. Ну почему судьба дает одним все и сразу, а другим за каждый день существования приходится бороться?! Нет, Елизавета не роптала, даже не завидовала сестре-сопернице, это будет позже, сейчас она пыталась понять, почему Провидение щедро к Марии и столь строго к ней самой.

Я с жалостью смотрела на свою подопечную. Уж кто, кто, а я прекрасно знала, как надолго их противостояние и к чему приведет. Но, главное, скольких нервов будет стоить и каким пятном ляжет на репутацию королевы… И помочь ничем нельзя, это не только ее судьба, но и судьба Марии Стюарт, которая приведет к несчастью обеих.

Ведь почему-то же им изначально дано так неодинаково? Там, где Елизавете приходилось добиваться, чем-то жертвуя, Мария получала как подарок. Ей было пять дней, когда после внезапной смерти отца судьба сделала кроху королевой Шотландии. Пусть не слишком богатой, раздираемой противоречиями страны, но королевой сразу и без всяких оговорок, сомнений в законности и прочих глупостей. А потом с двенадцати лет — Париж и в шестнадцать — замужество за дофином французской короны. Конечно, наследник Франциск не из самых завидных мужчин, он младше своей супруги, болен и очень слаб, но он наследник. Хотя, теперь уже король.

И Марии достаточно просто блистать в качестве королевы, обожаемой мужем и двором. У Елизаветы, хотя она значительно старше, нет мужа, и обожания двора пока не наблюдается. Вдруг ее взяло зло. Судьбе неугодно дать ей все, как дано Марии? Возьмет сама! Первый шаг сделан, корона у нее есть, любовь своего народа завоюет, двор будет поклоняться ей, королеве Англии, а что до мужа… то и без него можно прожить! Если Елизавете не выйти замуж так, как Марии, за наследника престола, или другой Марии, сестре, за короля Испании, то не стоит выходить вовсе. Заглянув в свою душу, Елизавета честно созналась, что связывать себя узами брака с тем же Филиппом Испанским ей вовсе не хочется. Но главное — ее сердце безвозвратно и надолго отдано Роберту Дадли.

И она попыталась выбросить из головы мысли о замужестве, постаравшись думать о возможной угрозе со стороны Марии Стюарт. Угроза есть, и нешуточная, потому расслабляться не стоило. Что ж, пусть новая королева Франции попробует отнять у нее английскую корону, если ей мало двух других! Еще посмотрим, как получится!

Сесил был куда практичнее в своих замыслах:

— Ваше Величество, в Шотландии не слишком любят Стюартов, и там много наших людей… В Эдинбурге готовы подписать от имени королевы с отказом от претензий на английский трон…

Но Мария Стюарт пробыла французской королевой совсем недолго, смерти родных преследовали ее одна за другой. Сначала свекор, потом в Шотландии мать, а затем и муж. Франциск II был слишком хилым и болезненным, чтобы не только произвести наследника, но и вообще долго прожить. Мария стала вдовой, а на трон Франции взошел следующий сын Генриха и Екатерины Медичи Карл; поскольку этот король был ребенком, за него правила мать. Снова во главе Франции встала Екатерина Медичи, и ей вовсе не нравилось присутствие в Париже и вообще во Франции невестки — Марии Стюарт, ставленницы де Гизов, с которыми Екатерина Медичи всю жизнь не дружила.

Однако выпроводить из страны восвояси Марию Стюарт удалось не сразу. Она вовсе не желала покидать столь любимую Францию и откровенно выжидала сватовства. Пожалуй, Екатерина Медичи потерпела бы невестку, веди себя та более уважительно по отношению к свекрови и менее скандально. Но Мария закусила удила, видно считая, что положение вдовствующей королевы позволяет ей делать что заблагорассудится. К тому же молодая женщина вовсе не желала носить траур по давно надоевшему мужу слишком долго, напротив, она со всей страстью окунулась в веселую жизнь и любовные приключения.

Это королеве Франции было уже совсем ни к чему. Екатерина Медичи рассудила, что ждать предложений руки и сердца можно и у себя дома, не позоря при этом королевский дом Франции.

Как ни оттягивала свой отъезд Мария Стюарт, ее нервные метания окончательно надоели бывшей свекрови, и та вежливо, но твердо потребовала отбыть в Шотландию. Екатерине Медичи хватало и своих проблем, чтобы вникать в неприятности ненавистной бывшей невестки. Любимый поэт Марии Ронсар только стенал в своих стихах, но за музой на туманный остров не последовал. Как не последовали и все те, кто неизменно восхищался ее талантами и красотой, ее обаянием. Дворяне клялись в вечной преданности, но только на расстоянии, а королева прекрасно понимала, что, как только паруса ее кораблей скроются из виду, большинство забудут все эти клятвы. Мария Стюарт осталась со своими проблемами в одиночестве, вернее, в обществе трех подруг, которых тоже звали Мариями. Еще одна подруга с таким же именем осталась во Франции…


Шотландия встретила ее туманами, дождем и полным небрежением. Сводный брат Меррей, по сути правивший страной, не торопился устроить пышную встречу, словно и вовсе не ждал, счастливые подданные на улицы не высыпали и здравицы не кричали.

Граф Меррей в ответ на упреки только пожал плечами:

— Живите жизнью двора, мечтайте, танцуйте, пойте… Здесь не Франция, но создать блестящий двор возможно. Почти блестящий, на такой у вас хватит средств. Найдется немало трубадуров, которые за ваши деньги воспоют вам славу. На эти развлечения мы средства выделим. Но не лезьте в политику и дела; умоляю вас.

Мария смотрела на брата, вытаращив глаза. Меррей разговаривал с королевой как с несмышленой девчонкой, вмешавшейся в занятия взрослых людей. Королева никак не ожидала столь откровенной отповеди. Хотелось накричать в ответ, пригрозить изгнанием, но даже она сообразила, что скорее будет наоборот. Мария ничего не могла без брата и советника Мэйтленда, а потому должна подчиняться их воле, а не подчинять своей. Это только пока, решила Мария, но совету Меррея создать двор последовала.

Еще тяжелее было время от времени слушать от Меррея рассказы о ненавистной ей английской королеве Елизавете. В Меррее удивительно сочетались настоящий патриотизм шотландца и желание дружить с Англией. А еще он терпеть не мог католические Испанию и Францию — как раз тех, кого обожала Мария. Словно желая досадить сестре, граф живописал, как во время коронации народ встречал Елизавету, как были украшены улицы, рады ее подданные…

— Это подчеркивает вашу вину, сэр, ведь вы не организовали столь же пышную встречу по прибытии мне, вашей королеве! — однажды не выдержала Мария.

— Народ Англии добровольно встречал и славил свою королеву, миледи, ту, которую признал таковой. Эту честь надо еще заслужить.

Это снова была оплеуха, и довольно увесистая. Но возразить нечего, он только что сказал, что рыжеволосую красавицу Елизавету многие англичане знали в лицо, а кто из шотландцев знал прожившую почти всю жизнь в Париже Марию?

Рыдая в подушку, она мечтала об одном — вернуться в прежний мир любви и обожания. Для этого нужно было выйти замуж, а сватать юную вдову что-то не торопились.


Пришлось следовать совету Меррея — оставить на них с Мэйтлендом все государственные дела и предаться увеселениям.

Но довольно скоро Меррей пожалел о данном сестре совете, та приняла его буквально и с энтузиазмом принялась создавать в Эдинбурге «маленькую Францию». Неудивительно, другой жизни-то она просто не помнила…

Вольности и фамильярность, быстро ставшие привычными при шотландском дворе Марии, быстро внушили соратникам по королевским играм, что им позволительно все. Подарив во время одного из маскарадов, когда она была одета в мужскую одежду, а поэт Шателяр в дамское платье, этому поэту мимолетный поцелуй, Мария фактически подписала бедолаге смертный приговор. Поэт самонадеянно решил, что поцелуй означает приглашение к продолжению, и посмел проникнуть в спальню королевы. Его милостиво простили, выговорив скорее для приличия, нежели с досады.

Такая снисходительность окончательно убедила Шателяра, что Мария на самом деле не против его пребывания в спальне, нужно лишь спрятаться получше и дождаться удаления горничных. То ли королева не поняла, кто именно прятался за гобеленом, то ли испугалась покушения, но она подняла такой крик, что прибежал ее сводный брат, находившийся в смежных апартаментах. Теперь уже выговорами обойтись не удалось.

Суд приговорил дерзкого к высшей каре — плахе! Мария не сделала даже попытки заступиться за своего обожателя, мало того, она присутствовала при казни и спокойно смотрела на то, как поэту, которому она сама подарила надежду, отрубили голову. Шателяр держался стойко до самого конца, последними словами его были: «Жестокая королева!»

Вот теперь Меррей и остальные лорды забеспокоились всерьез. Ветреная девчонка, хотя и вдова, запросто могла опорочить свою честь и испортить жизнь не только глупым поэтам, готовым за поцелуй рисковать жизнью, но и самой себе! Нет, ее нужно срочно выдать замуж! Лучше, если подальше от Шотландии, чтобы супруг забрал кокетку с собой и сам отвечал за ее бездумное поведение.

Ее Величество королева

Послы доносили своим монархам, сколь непривычно ведет себя молодая английская королева. Нет, в отношении танцев или развлечений она, как и любая другая женщина, весьма активна. Но активна и во всем другом! Королева Елизавета вставала рано, так рано, что в восемь утра ее можно было застать уже в парке на прогулке, а ведь до того она успевала помолиться, уделить некоторое внимание срочным государственным делам и позавтракать. Это не считая немалой траты времени на одевание и прическу.

Щедро подкупленные послами повара и горничные не делали секрета из рациона королевы и ее мелких привычек. Знать бы им еще, что Елизавета сама по совету того же Сесила разрешила рассказывать определенные сведения. Лучше пусть ее горничные получают доплату от испанского посла за то, что она скрывать не намерена, чем клянчат повышение платы у нее. Так интерес других держав к ее персоне и мелким привычкам помогал меньше тратить на содержание собственного двора!

Повара сообщали, что королева ест трижды в день, на завтрак у нее обычно белый хлеб, эль, пиво, вино и хорошая похлебка, сваренная из баранины на косточке. Позже эти сведения, распространившись и в народе, вызвали волну умиления — королева ест, как простая женщина! Она наша!

Сама Елизавета была весьма умеренна в еде и питье, предпочитая эль и пиво вину, мало ела и мало пила. Но для своих многочисленных фрейлин ежедневно накрывала богатый стол. Агенты доносили Филиппу Испанскому, что королевский обед обычно состоит из двух блюд. На первое предлагались на выбор говядина, баранина, телятина, лебеди, гуси, каплуны, кролики, фрукты, сладкий крем из яиц и молока, оладьи, хлеб. На второе — мясо ягненка или козленка, фазанов, петухов, цыплят, голубей, жаворонков, фруктовые пироги, оладьи, масло. На ужин, тоже из двух блюд, снова подавалось мясо в самых разных вариантах, морская рыба и множество напитков. И снова королева весьма умеренно пила и ела, предпочитая больше развлекаться…

Елизавета очень любила музыку и танцы. Возможность «попрыгать» для нее была часто важнее серьезных дел, но со временем королева умудрилась объединить то и другое и во время придворных развлечений часто решались очень серьезные дела. Ее советники были и ее придворными, умение танцевать, играть на музыкальном инструменте или слагать стихи ценились наравне с государственным мышлением. Елизавета справедливо полагала, что одно другому не мешает.

За картами или партией в шахматы можно решить серьезный вопрос не хуже, чем на заседании, а в танце между делом вполне позволительно посоветоваться по важному государственному вопросу, если таковой не составляет государственную тайну. Удивительно, но рыжеволосой королеве это удавалось, зато придворные чувствовали себя причастными к большой политике так же, как народ к королевской жизни из-за ее многочисленных поездок. Сознание, что Ее Величество посоветовалась с ним пусть и по пустяковому вопросу, поднимало придворного на невиданную высоту и добавляло ему веса в собственных глазах, таким образом крепче привязывая к собственной монархине.

Так маленькие женские хитрости королева вносила в «мужское дело» правления страной. И все же у нее имелся один, как считали все, недостаток, сводящий на нет многие усилия ее пропаганды. Елизавета была влюблена со всей страстью недюжинной натуры, и это сильно осложняло жизнь ее советникам.


Для меня нашлась причина для радости не только из-за того, что Рыжая стала-таки королевой. В Шотландии тоже новая королева, и у нее, соответственно, новый посол в Лондоне. Этим послом по имени Мелвилл, который потом сыграл немалую роль в жизни обеих королев и был очень дружен с Сесилом, оказался… Влад!

Вот кому я была рада по-настоящему. Он смотрел на меня и Елизавету, улыбаясь, и в этом взгляде не было ни ехидства, ни презрения. Влад был рад встрече со мной, не то что Артур, он не станет строить козни или пытаться упечь меня в Тауэр (Елизавету теперь упечь почти невозможно). Во всяком случае, мне так показалось. Правда, за последние годы я так привыкла, что люди оказываются не такими, какими выглядят на первый взгляд, и что неприятностей можно ожидать откуда угодно, но желание хоть чуть отдохнуть душой взяло верх, я расслабилась.

Мы ухитрились встретиться тайно и долго говорили… нет, не о своих королевах, а о нормальной жизни в нашем времени, перечисляя, чего так не хватает в жизни этой.

Влад, смеясь, рассказывал, на какие ухищрения идет моя Рыжая, чтобы заставить его сказать, что она в чем-то лучше Марии Стюарт. Но как ни пыталась Елизавета, хитрецу удавалось выкручиваться.


Зря я думала, что самое трудное позади, похоже, с этой Рыжей спокойной жизни не будет вовсе. Простое увлечение Робертом Дадли переросло в настоящую страсть, которая могла, как грязевой поток, утопить на своем пути все достижения. Влюбленная королева — это прежде всего влюбленная женщина, какой бы она ни была умницей, и ведет себя не лучше большинства глупышек. И Елизавета тоже.

Мы с Сесилом с досадой наблюдали, как одно лишь появление Роберта Дадли превращало королеву в послушную игрушку возлюбленного. Она ревновала его к каждому взгляду, брошенному на другую, к каждому взгляду, брошенному на него самого. И невыносимо глупела…

Конечно, это замечали все, начались смешки, а быть авторитетной у тех, кто злословит и хихикает за твоей спиной, потому что ты сама даешь повод, невозможно. Ее Величество по уши влюблена в женатого мужчину… Ах-ах! Как же тут не посмеяться?

Елизавета и сама чувствовала зависимость от Дадли, но поделать с собой ничего не могла. В глубине души она страстно желала, чтобы однажды Роберт переступил ту незримую черту, которая была проведена между ними. Он самый лучший, самый красивый, самый… все эпитеты со словом «самый» подходили Роберту Дадли! К тому же Дадли умел пользоваться своей привлекательностью.

Первое время удавалось справляться… Сам Роберт Дадли был столь же разумен, как и молодая королева, он строго соблюдал границы дозволенного. Но как долго двое молодых, влюбленных человека, ежедневно находясь рядом по многу часов, могли сдерживаться?

Лорд Дадли задержался в королевских покоях позже приличного… Елизавета уже отправила спать даже всех камеристок, оставалась только верная Кэтрин Эшли, стоящая на страже своей хозяйки.

У Елизаветы очень красивые руки с тонкими прямыми пальцами, прекрасной формы ногти и узкое запястье. Роберт взял ее руку в свою, принялся поглаживать пальчик за пальчиком, потом целовать… сначала мизинчик… безымянный… добрался до ладошки, прижал руку к щеке… У королевы по спине давно бежали мурашки, хотелось забыть все, броситься в его объятия, и только остатки сознания удерживали ее от этого шага. А губы Роберта продолжали путешествие вверх по руке…

— Бэсс…

Елизавета почувствовала, как все внутри заливает горячая волна желания. Ей достаточно произнести в ответ: «Роберт», и он сломал бы любые преграды! Она хотела его, безумно хотела этого мужчину, даже зная о его супруге! Елизавета была готова на все, не задумываясь о возможных последствиях. И вдруг… где-то кашлянула Кэтрин, и королева словно очнулась. Она вспомнила о другой такой же волне, едва не сломавшей однажды ей жизнь!

Дадли остановил вскочившую Елизавету. Его руки крепко сжимали ее плечи, а усы мягко щекотали шею.

— Бэсс, чего вы боитесь? Я люблю вас!

А она действительно испугалась, испугалась того, что не сможет остановиться и снова повторит роковую ошибку, которая едва не стоила ей жизни. Это у короля могут рождаться незаконные дети, королевам такое не позволено!

Он все понял, отпустил ее и направился к двери. Пока за Робертом не закрылась дверь, Елизавета стояла, вцепившись зубами в собственную руку, чтобы не разрыдаться. Но стоило его шагам раздаться по коридору прочь от королевских покоев, как королева вдруг бросилась следом!

Я загородила собой дверь, как вражескую амбразуру:

— Нет, Ваше Величество!

— Пусти, как ты смеешь?!

— Смею! Потому я уже однажды…

Елизавета разрыдалась, уткнувшись мне в плечо. Конечно, нельзя так рисковать всем из-за мимолетной страсти.


Только страсть эта не мимолетная, она останется с королевой на всю жизнь. И Роберт Дадли останется рядом с ней на всю жизнь. Королеве всю жизнь нужно будет делать выбор между любовью и властью, и всю жизнь она будет выбирать власть…

Ну что с ней делать, если влюблена по уши? Я же не зверь, я понимала и эту любовь, и это отчаяние. Если уж нельзя от такого избавиться, нужно хоть свести потери к минимуму. Чтобы над Елизаветой не смеялись, чтобы она не позорила сама себя, таращась на чужого мужа влюбленными глазами, ее нужно выдать замуж. За кого — для меня вопрос не стоял, только за Дадли, каким бы он ни был пакостником. Мужчины такого типа мне не нравились никогда, слащавые хлыщи, способные разыгрывать любовь из-за выгоды, я бы за такого никогда не пошла. Но это я, Бэсс совсем другая, у нее и Сеймур был таким же.

Если неприятностей не избежать, их нужно свести к минимуму. В данном случае это означало, что Дадли должен развестись со своей Эми и жениться на королеве. Сесил во избежание больших неприятностей поможет убедить Совет в необходимости такой жертвы. Конечно, Сесил терпеть не может этого хлыща, но он умен и сумеет переступить через собственную неприязнь.

Я гладила волосы Рыжей, которая лежала, положив голову мне на колени, и уговаривала:

— Ваше Величество, не рискуйте. Потерпите немного, лорд Дадли разведется со своей супругой, и вы сможете пожениться. Тогда обнимайтесь сколько угодно… — Рыдания Елизаветы стали потише. — Лорд сильный мужчина, у вас будет много резвых детишек…

— Но это значит, я много раз буду беременной?

— А что поделаешь? Чтобы рожать детей, приходится быть беременной, другого не дано. Все королевы бывали в таком положении.

— И умирали при родах!

— Господь с вами, голубка моя! Вас минет эта участь! К тому же у вас будет надежный защитник, который на время возьмет все заботы на себя…

Елизавета вдруг задумалась:

— Кэт… как тебе кажется, Роберт действительно любит меня или ему нужна корона? Ведь он действительно любит меня саму?

Я вовсе не могла в этом поклясться, скорее думала иначе, но согласилась:

— Конечно, Ваше Величество.

Елизавета грустно покачала головой:

— Кэт, они никогда не согласятся на мой брак с Робертом! Никогда! Сесилу, Норфолку, Пемброку… всем им нужно, чтобы я вышла за короля или наследника престола.

— Ничего, Ваше Величество, вода камень точит. И лорды поймут вашу любовь, поверьте, они тоже люди… Только нужно, чтобы лорд Дадли развелся без скандала.

Как в воду глядела! Как раз этого и не получилось, вернее, получилось, но совсем не так, как нужно.


— Милорд, королеве нужна помощь.

Сесил с удивлением посмотрел на меня:

— Я только что был у Ее Величества, она ничего не говорила об этом.

— И не скажет. Я скажу, хотя, думаю, вы все прекрасно понимаете и сами…

Он откровенно поморщился:

— Вы о Дадли?

— Конечно, о ком же еще? — В моем голосе настолько откровенно слышалось недоговоренное «чтоб ему!», что Сесил тихо рассмеялся.

— Ее Величество мечтает сделать лорда своим супругом. Не думаю, леди Эшли, что это хорошая идея… Может, лучше объяснить, что, получив мужа в постель, она получит и короля на трон, причем не Филиппа Испанского, который будет жить на континенте, а постоянного и властного. Дадли рвется к власти, закусив удила. И осталось недолго.

— Но если из двух зол выбирать меньшее…

— Что вы называете меньшим злом? Их женитьбу? Не уверен.

— Она влюблена, как кошка. Поверьте, я хорошо знаю свою хозяйку, это не мимолетное увлечение, здесь навсегда. И она будет ревновать, беситься, делать глупости. Она будет смешна… Уж лучше замужество…

Сесил долго смотрел в никуда, потом вздохнул. Вздох этот был протяжным и горьким. Я знала о заявлении Сесила, что стоит Роберту Дадли прийти к власти, как он сам оставит свою должность и свои дела. Большей потери для Елизаветы трудно придумать, Сесил умный и надежный советчик. Потерять такого и приобрести взамен Дадли на троне значило полностью потерять власть и стать игрушкой в руках хлыща. Но что можно было сделать?

Это самое неприятное — знать, что твоя помощь ни к чему хорошему не приведет, но при этом помогать.

— Нужно помочь лорду Дадли развестись со своей супругой, чтобы они с королевой могли спокойно пожениться…

Сесил грустно усмехнулся:

— Не стоит этого делать… Эми Дадли давно и тяжело больна, ей недолго осталось жить. Пусть уж немного подождут.

— Чем она больна?

— Не знаю, знаю только, что живет в Камноре и ждет смерти…

— О, боже… Где этот Камнор?

— В Беркшире, неподалеку от Оксфорда, но не советую вам вмешиваться. По донесениям, она не протянет долго, как бы чего не подумали, если вы окажетесь рядом…


Но не вмешаться я не могла.

— Ваше Величество, позвольте мне на несколько дней вас покинуть?

— Куда это ты собралась?

— Мне нужно съездить к племяннику в Оксфорд, посмотреть, как он там. Дошел слух, что не всегда прилежен.

— Хорошо, езжай, но недолго…

— Когда это я долго отсутствовала?

Кажется, она даже рада моему отсутствию, конечно, некому будет ворчать и приглядывать, чтобы они с Дадли не валялись в постели с вечера до утра…

Я старею, что ли? Раньше бы еще и советы дала, а сейчас, точно старая калоша, ворчу. Нет, десяток лет, проведенных среди этих ханжей, определенно испортил мой характер.

В Оксфорд проще добраться по воде, а потому меня ждала большая лодка на Темзе. С собой только горничную Бетси и непременного Уильяма, он же конюх, он же слуга на все случаи жизни. Они не болтливы и не любопытны.

Что ж, тетушка посещает своего нерадивого племянничка-студента… Вполне обычная картина. А то, что мы ненадолго свернем в Камнор, так это просто прогулка, говорят, там места красивые…

И вдруг перед самым отправлением ко мне подошел Роберт Дадли собственной персоной. Ну что за гад, а? Мог бы хоть сегодня настроение не портить?

— Леди Кэтрин, вы отправляетесь в Оксфорд?

— Да, проведать племянника-студента. Боюсь, он разбаловался…

— Не могли бы вы… если не сами, то кого-то попросить… у меня в Камноре супруга Эми… она живет у друзей, не могли бы вы передать ей от меня подарок? К сожалению, я редко бываю там и почти не вижу Эми…

— Если это поместится в мою лодку, пожалуйста. Далеко ли от Оксфорда Камнор?

— Нет, совсем рядом.

— Я отвезу вашей супруге подарок горячо любимого мужа. И любящего.

— Вот, пожалуйста. — Словно не заметив последних слов, Дадли живо протянул мне небольшой сверток. — Здесь жемчуг и еще кое-какие драгоценности. И еще вот это, — он подал большой кошель с деньгами. — Это Эми на расходы… Молодая женщина должна красиво одеваться. Она любит наряды…

Дадли словно извинялся, что содержит собственную жену, которую заставил торчать в захолустье вместо того, чтобы выводить в свет.

Я кивнула:

— Конечно, конечно, я все передам. И привезу вам от нее весточку. Поцелуи принимать не буду ни в ту, ни в другую сторону, чтобы не подумали дурного, но передам Эми, что вы ее целуете.

— Да, да…

Дадли беспокойно оглядывался, словно боясь, что кто-то заметит, как он передает привет собственной жене.

Зато теперь у меня был не просто повод, а серьезная причина заехать в Камнор, я делала это по поручению Роберта Дадли.


Камнор невелик, и старинный замок, страшно запущенный, один. Найти Эми Робсарт, живущую почти в одиночестве в этом замке, не составило труда. Правда, встретили меня весьма напряженно, владельца дома Энтони Фостера назвать гостеприимным можно, разве что никогда не бывав в гостях вообще. Я невольно проворчала:

— В Тауэре и то лучше встречали…

— Вы бывали в Тауэре, леди?

— Приходилось, как и супругу вашей хозяйки.

Фостер как-то не слишком хорошо усмехнулся. Ох, чуяло мое сердце, что здесь несчастную Эми просто поедом едят. А муж в это время ухлестывает за моей Рыжей.

С самой бедолагой наедине меня не оставили ни на минутку, кошель с деньгами она, не развязав, просто отдала тому же Фостеру, а сверток с подарками разворачивала трясущимися руками. Глаза блестели: как же, любимый муж (сволочь этакая!) прислал посылочку.

Я смотрела на Эми и дивилась. Нет, умом она явно не блистала, но ведь была хороша собой. Это Рыжая могла твердить, что жена Дадли неприметная, Эми была весьма симпатичной женщиной. Нежная, большеглазая, какая-то мягкая и беззащитная… При этом одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что она живет не просто под давлением, а под жестоким гнетом своих охранников. Фостер не спускал с нее глаз.

А она словно и не замечала этого.

— Мой супруг действительно столь занят при дворе? У него так много обязанностей, которые не позволяют чаще бывать здесь?

Я невольно пробурчала:

— Особенно в королевской постели…

Пробурчала на латыни, едва ли Фостер понял, а вот второй — Ричард Варни — явно понял. Это плохо, надо быть осторожнее.

— Да, лорд Дадли все время занят, он является членом Совета, это налагает множество обязанностей.

Мы долго не беседовали, рассмотрев подарки и поахав, Эми, блестя глазами, прошептала:

— Передайте мою глубокую благодарность супругу и еще… передайте, что у нас будет ребенок.

Сказать, что глаза Варни метнули молнии, значит, не сказать ничего. Он буквально взвился:

— Эми, вы просто больны, при чем здесь беременность?! Вы тяжело больны. Не надо обнадеживать лорда Дадли!

На глазах у красавицы снова выступили слезы. Мне это все не нравилось совсем, но я поспешила успокоить:

— Может, попросить лорда Дадли, чтобы он прислал врача из Лондона?

— Нет, леди Эми лечит доктор Уолтер Бейли из Оксфорда, он профессор и достаточно опытен.

— О, я, кажется, знаю, о ком вы говорите, слышала о нем. Если хотите, я скажу доктору, чтобы он посетил больную. Я буду возвращаться через Оксфорд и отправлю ему записку.

Ричард Варни откровенно поморщился:

— Если понадобится, мы вызовем доктора сами.

— Мне, право, не трудно! Но я не могу задерживаться здесь надолго, извините. Леди Эми, я передам вашу благодарность мужу.

Провожая меня, Ричард Варни на всякий случай напомнил:

— Леди Эми серьезно больна. Не обращайте внимания на ее слова о беременности. Откуда, если лорд Дадли здесь не бывает, все время занят.

Хотелось сказать, что я знаю, где и чем занят лорд Дадли, к тому же беременной можно быть и не от него… Но я сказала другое:

— Ее Величество хотела бы пригласить леди Дадли ко двору. Она любит красивых людей, жаль, если болезнь или беременность леди помешает ей принять такое приглашение. Я думаю, Ее Величество немного погодя пришлет леди Эми своего врача…

Вот пусть и задумается. Королева соизволила поинтересоваться судьбой Эми, попробуйте после этого отравить ее!

Возвращалась я с поганым ощущением, что увидела кролика в клетке, в которую вот-вот запустят удава. И никуда этому кролику не деться. Знать о готовящемся убийстве и не предотвратить его? Так нельзя. Но неужели эта растяпа не понимает, что ее гнобят?

Нет, я что, теперь буду спасать всех малахольных шестнадцатого века? Одна то беременеет от собственного отчима, то в Тауэр попадает, то в прохиндея втюривается без памяти, другая родила от короля, не подозревая от кого, эта вот таращит влюбленные глаза, на которых слезы появляются от одного упоминания о муже… И главное, все это смертельно опасно! Ну вот что меня вечно тянет куда-то, мать Тереза, блин, выискалась!

Ругая себя на чем свет стоит, я уже прекрасно понимала, что не просто вмешаюсь, а постараюсь спасти эту дуреху, иначе ее действительно просто отравят.

Доктор Уолтер Бейли оказался весьма порядочным человеком, похоже, он понимал, что Эми Дадли пытаются травить, но при этом ничего не предпринимал. Услышав, что женщиной интересуется королева, доктор хмыкнул:

— Я слышал, что бедняжка мешает Ее Величеству.

— Возможно. Я не слишком люблю лорда Дадли, но думаю, Эми лучше согласиться на развод и как можно скорее.

Бейли немного помолчал, потом покачал головой:

— Она беременна и не станет разводиться, пока не родит.

— Если это так, то надо, чтобы тюремщики поняли, что ее нельзя травить.

— Но королева…

— Зря вы думаете, что королева настроена против Эми Дадли. Для Ее Величества леди просто не существует, понимаете? И все происки — работа лорда Дадли.

Доктор снова с сомнением покачал головой…


А дальше произошло то, чего я никак не ожидала.

Дадли за время моего отсутствия окончательно распоясался, он вел себя с Елизаветой по-хозяйски, словно муж.

Мужчины играли в теннис, а дамы, в том числе и королева, наблюдали. Разгорячившись, Дадли подошел к Елизавете и словно невзначай взял ее платок, чтобы утереть пот с лица. Этого не мог позволить себе никто! Выходка граничила с наглостью и даже оскорблением Ее Величества. Сама Елизавета замерла, не зная, как реагировать. Первым опомнился Бабингтон, он возмутился и даже пообещал Дадли, что побьет его ракеткой по голове.

Дадли удалось выкрутиться, но осадок у всех остался пренеприятнейший. Я не могла понять, в чем дело, почему Елизавета, обычно строго следившая за соблюдением этикета, позволила Дадли почти оскорбление. Захотелось сделать ему в ответ какую-нибудь гадость. Я и сделала.

— Лорд Дадли, позвольте передать вам привет от супруги и радостную весть: она ждет ребенка.

Ах, какое удовольствие видеть, как с его лощеной физиономии сползает ухмылка и она становится растерянной! Первой реакцией Дадли было посмотреть, не слышит ли королева. Очень жаль, но Елизавету отвлекли, а мне бы так хотелось, чтобы она услышала. Ничего, дорогой, я еще раз пять повторю, причем в присутствии множества придворных.

— Леди Эшли, я умоляю вас, не стоит говорить об этом вслух. Моя жена серьезно больна, ей без конца кажется, что она то беременна, то умирает от рака… Но проходят месяцы, а ничего не происходит.

Я вспомнила Эми, нет, мне не показалось, что она ненормальная или маньячка. И все же не пнуть дополнительно не смогла:

— Ну почему же? Ведь вы ездили туда три месяца назад…

Он смутился, явно смутился… Значит, я права, и Эми говорит правду. Вот ведь мерзавец! Ничего, я еще заставлю тебя привезти жену сюда и ползать перед ней на коленях. Может, тогда Рыжая поймет, что Дадли мерзавец, которому просто нужна власть?


Но заняться Дадли мне не удалось, потому что вечером я услышала такую новость, которая отодвинула мысли об Эми Робсарт на второй план. Как в анекдоте: дали новое средство от головной боли… помогает, о головной боли и думать забыл, так желудок свело…

— Кэтрин, я беременна…

Оп-ля! От кого, спрашивать глупо, мы Роберту Дадли не изменяем даже мысленно и во сне. Только этого не хватало.

Я молча соображала. Королева не принцесса, которой можно было забиться в дальнее имение и пересидеть тихо, и то проблем хлебнули по самый Тауэр. В ссылку не уедешь, от придворных не спрячешься. Королеве рожать нельзя.

А не рожать?

Ей двадцать шесть лет, был выкидыш… А что, если это вообще последний ребенок? К тому же я помнила про Шекспира.

— Что ты молчишь?

— Думаю. Вы кому-нибудь об этом говорили?

— Пока нет.

— Пока и не говорите.

Так, с прачками разберемся…

— Нужно найти врача и повитуху…

Дурочка, я перед тобой, и врач, и повитуха…

— Сама справлюсь.

— Кэтрин, я не буду делать выкидыш.

— А я вас и не уговариваю его делать.

— Но, значит, мне нужно срочно обвенчаться с Робертом Дадли.

— Чего?!

— Но мой ребенок должен родиться в браке.

— Чтобы он родился в браке, нужно было сначала обвенчаться, а потом беременеть. Вы хорошо переносите все, как в прошлый раз?

— Да.

— Значит, будете носить и рожать тайно. Пока об этом думать рано, будем решать проблемы по мере их поступления. Только умоляю, не скачите в танцах, как коза, сделайте вид, что ногу подвернули или еще что-нибудь.

— Мой ребенок должен родиться законным.

— Он просто должен родиться. О законности нужно было думать раньше. Лорду Дадли еще надо развестись, и королевы не выходят замуж, как простые горожанки. Вы забыли, что ваш брак должен утвердить Совет.

— Мы обвенчаемся тайно.

— Надеюсь, вы не успели осчастливить этим известием лорда?

— Нет, но он не будет против.

— Конечно, не будет. Только вот у него жена тоже беременна.

— Кто?!

— Леди Эми Робсарт; если вы помните, она супруга вашего драгоценного лорда. И Эми ждет ребенка.

— Но он не живет с женой!

— Чтобы сделать ребенка молодой женщине, достаточно побывать в ее постели всего лишь раз. Лорд Дадли, помнится, уезжал куда-то по делам три месяца назад?

— Ты лжешь…

— Зачем? Ваша беременность от этого никуда не денется, а вот если о ней станет известно, найдется немало желающих посмаковать поведение королевы Англии… Вернее, падение королевы Англии.

Елизавета умная женщина, но что происходит с ее мозгами, когда речь заходит о Дадли? У меня одна реакция на их отношения: бабы дуры! А влюбленные — дуры четырежды. Влюбленная королева все равно баба со всеми вытекающими из этого последствиями.


Я попыталась поговорить с Владом, но тот только махнул рукой:

— Ты думаешь, моя лучше? Еще хуже. Привезла с собой поэта Шателяра, с которым любезничает вне допустимых пределов у всех на глазах. Но то, что позволительно в Париже, недопустимо в Эдинбурге. Еще немного, и пойдут такие слухи, что не разгрести…

Влад оказался прав, поэт Шателяр принял флирт королевы Марии Стюарт за чистую монету и перешел к действиям. Он якобы тайно пробрался в туалет при спальне Ее Величества и был застигнут там братом королевы графом Мерреем. Крик поднял на ноги весь дворец, Шателяр схвачен, осужден и даже казнен. Последними словами несчастного на эшафоте был укор Марии Стюарт: «Жестокая королева».

Королева наблюдала за казнью спокойно, видно осознав, к чему приводят неприличное поведение и флирт в строгой Шотландии. Думаю, ей почти расхотелось быть королевой маленькой, но строгой страны, а потому она принялась обдумывать мысль о замужестве, причем как можно скорее.

Но очередь из желающих обрести в лице Марии Стюарт подругу жизни как-то не стояла. Королева-регент Франции и по совместительству бывшая свекровь Марии Стюарт Екатерина Медичи слишком хорошо знала, чего стоит невестка; дважды вдовец Филипп Испанский предпочел и ей, и Елизавете дочь все той же Екатерины Медичи Изабеллу; подходящих принцев и королей просто не наблюдалось, а сочетаться браком со своим подданным Мария считала ниже своего достоинства.

Интересная вырисовывалась ситуация: в Англии и Шотландии сидели на тронах две невесты, каждая из которых являлась лакомым кусочком. Конечно, Шотландию с Англией не сравнить, но зато какая возможность претендовать на английский престол!

Заваривалась новая каша, от которой можно было схватиться за голову. Только передохнули от испанской угрозы, как нависла французская. А моя Рыжая надумала рожать! Оно, конечно, другого времени завести ребенка от Дадли у нее не нашлось — вокруг творилось бог знает что: под боком претендентка, которая своего не упустит; тьма народа только и ждет, чтобы завопить: «Ага! Мы же говорили!..»; у лорда жена в положении… А мы беременны!


— Роберт, почему вы не представите свою супругу? Я никогда ее не видела. Почему вы держите красивую женщину вдали от двора и моих взглядов? Я не кусаюсь…

Едва ли, подумал Дадли, а вслух ответил:

— Эми Робсарт серьезно больна, но вы ее видели, Ваше Величество. Моя супруга присутствовала, когда вы изволили объявить меня рыцарем ордена Подвязки.

— Да? — делано пожала плечами королева. — В таком случае она весьма непримечательная особа, потому что я ее не заметила. А ведь я примечаю каждую красивую женщину.

Что есть, то есть, снова мысленно согласился Дадли.

— Чем больна ваша супруга?

Роберт рассказал, что Эми умирает от рака груди, но не сказал, что еще больше от тоски по своему неверному красавцу мужу. Пока Дадли развлекался и развлекал королеву, Эми Робсарт таяла на глазах от всего сразу — болезни, тоски, одиночества…

Никто так и не узнал правду о том, что произошло 8 сентября 1560 года в Камнор-Плейс. Эми Дадли почему-то отправила всех слуг на ярмарку, оставшись только с верной ей горничной, но и ту отослала по делу. Утром Эми нашли упавшей с лестницы мертвой. Что это было — убийство, самоубийство или просто его величество случай? Похоронили в тот же день почти тайно.

Это известие привело меня в шоковое состояние. Я вдруг поняла, что своей неуемной энергией, возможно, подтолкнула преступников к немедленным действиям! Неужели лорд, узнав, что Эми действительно беременна и Елизавета тоже, приказал убрать нежелательную жену? Тогда я оказала бедолаге медвежью услугу.

Думать об этом было страшно и больно. Больно потому, что я невольно оказалась причастна, а страшно потому, что жить рядом с настоящим преступником и видеть, как к нему в пасть, как кролик к удаву, лезет моя Рыжая… А я еще просила Сесила помочь уговорить Совет на брак Елизаветы с Дадли.

Когда очень хочешь быть обманутой, обязательно найдешь для этого зацепки. Я быстренько убедила себя, что Дадли не столь глуп, чтобы вот так рисковать, когда все у него почти в руках. Эми могла «умереть при родах», чего же проще, никто бы интересоваться особо не стал, сколько женщин так умирает. Подождал бы немного, больше ведь ждал.

Через пару дней я уже почти верила в невиновность лорда Дадли, как и моя Рыжая. Дурной пример заразителен, глупость, несомненно, тоже.


Когда известие об этом пришло в Гринвич, где развлекалась королева в обществе, конечно же, Роберта Дадли в том числе, Елизавета в ужасе замерла. Ее любимый Роберт всячески рвался к власти, на пути стояла только несчастная Эми. Если верно то, что он недавно сказал о болезни супруги, то к чему ее убивать? С другой стороны, Елизавета почувствовала, что в глубине души испытывает даже восторг из-за того, что ради нее возлюбленный способен на такие безумства!

Королева не помнила Эми и не задумывалась о самой женщине, однако она быстро поняла, что смерть жены Дадли немедленно свяжут с их именами. Этого еще не хватало! Что за нелепость, не могла умереть достойно в своей постели, надо было свалиться с лестницы как раз тогда, когда Елизавета готова дать согласие на брак с Робертом Дадли! Весь двор замер в ожидании.

Первым пришел в себя Сесил. Появилась блестящая возможность если не свалить совсем, то значительно ослабить зарвавшегося Роберта Дадли. Только бы у Елизаветы хватило ума не бросаться к нему в объятия какое-то время! Теперь Дадли свободен и может снова жениться, но такой брак навсегда испортил бы репутацию королевы. Чтобы удержать ее от поспешного необдуманного, но давно желанного шага, нужно на время изолировать от зарвавшегося конюшего. Ничего, лошади королевы потерпят…

Сесил посоветовал своей монархине:

— Ваше Величество, появились весьма неприятные для сэра Дадли слухи. Чтобы их рассеять, нужно немедленно назначить строгое расследование.

— Хотите утопить Дадли?

— Господь с вами, Ваше Величество! Если Роберт Дадли невиновен, то ему не стоит бояться. Напротив, в его интересах очиститься от любых подозрений. Слухами полнятся уже не только Виндзор или Уайт-холл, в народе откровенно шепчутся о вас с Дадли. Если не назначить расследование, никто не поверит в его невиновность и вашу непричастность.

Такое мог сказать прямо в глаза только Сесил, никто другой не рискнул бы. Глаза Елизаветы заблестели бешенством, канцлер уже приготовился к взрыву гнева, но она тут же взяла себя в руки. Сесил озвучил то, что королева думала и сама. Умная женщина, она прекрасно понимала, что смерть так мешавшей их браку женщины, смерть неожиданную и нелепую, немедленно свяжут с их именами. Королева столько времени демонстрировала всем, что Роберт принадлежит ей, и только ей, что теперь они повязаны одной ниточкой. Не станешь же всем объяснять, что они решили обвенчаться после развода лорда Дадли, а демонстрация была нужна для того, чтобы ни одна не посмела покуситься на ее дорого Роберта!

Елизавета почувствовала себя загнанной в ловушку.

— А… если не будет доказана невиновность?..

Голос Сесила стал глухим:

— В таком случае, Ваше Величество, находиться рядом с этим человеком небезопасно…

— Вы можете обещать, что расследование будет беспристрастным?

— Я не буду иметь к этому никакого отношения.

И вдруг ее осенила страшная мысль, Елизавета резко повернулась к Сесилу, впилась взглядом в его лицо:

— А… не ваших ли это рук дело?

Тонкое, умное лицо канцлера вытянулось и тут же превратилось в маску, всегда чуть вопросительный взгляд его больших глаз стал жестким, губы чуть дрогнули даже не обиженно, а слегка презрительно. Сесил выпрямился, склонил голову и произнес бесстрастным голосом:

— Тем более вам лучше провести расследование. Но полагаю, Ваше Величество, мне стоит подать в отставку. Прошу принять ее.

Елизавета испугалась, по-настоящему испугалась! Она ни в коей мере не желала обидеть Сесила, он слишком дорог и нужен ей, королева уважала своего канцлера и не могла представить завтрашний день без этого умницы.

— Сесил, нет! Уильям, простите глупость, которую я произнесла, я не в себе!

Сесил все так же молча поклонился:

— Позвольте мне удалиться, Ваше Величество.

— Нет, нет, нет! Пока не услышу, что вы забыли о той глупости, что я сказала, я вас не отпущу!

— Я дождусь окончания расследования, Ваше Величество, и тогда вернусь к этой просьбе.

— Уильям, вы нужны мне, по-настоящему нужны. Вы единственный, на кого я могу положиться в этом рассаднике льстецов и лгунов!

Сесил ушел, а Елизавета еще долго размышляла, но не о попавшем в перипетию Роберте Дадли, а об Уильяме Сесиле. Как она могла оскорбить подозрением того, кто, по сути, спас ей жизнь? И теперь он спасет ее репутацию. Канцлер прав: нет ничего страшнее, чем позволить связать имя королевы с убийством женщины, мешающей ей сочетаться с любовником браком. На всякий роток не накинешь платок, никто не поверит в непричастность любовников к этой гибели.

А если бы Эми Робсарт не свернула себе шею на лестнице в старом доме в Камнор-Плейс, а просто тихо умерла через пару месяцев? Елизавета честно ответила себе, что вышла бы замуж за Роберта Дадли. И сделала его королем? Конечно, Роберт вполне подходит для этой роли. А дальше? Родила пяток детишек, будучи то и дело беременной, страшно ревновала бы мужа к каждому его вольному взгляду… И так уже посмеиваются над ее влюбленностью.

И тут она отчетливо увидела себя со стороны: вцепившаяся в своего Роберта женщина, ревнующая его ко всем подряд, готовая выполнять если не любую прихоть, то любое его желание. Господи, как она, должно быть, смешна! Елизавета живо представила, как посмеиваются над своей королевой за глаза придворные. Но как заставить себя не искать общества Дадли каждую минуту, если так хочется его видеть, если сердце рвется к нему?! Как можно не подчиниться этому вкрадчивому теплому голосу, этим рукам, этим глазам?..

Она готова была принести в жертву свои женские амбиции, растаять в руках любимого, но никогда не задумывалась, что придется пожертвовать еще и возможностью править. Дадли станет королем, а она при нем королевой? Мгновенно всплыли в памяти отец, Сеймур, Филипп. И Елизавета вдруг поняла, что не хочет быть просто королевой при короле, она хочет быть королевой сама по себе! А Роберт? Ему предстояло оправдаться в обвинениях.


Сам Роберт Дадли вошел к королеве, как всегда, без разрешения и предупреждения. Глаза его горели:

— Бэсс, они собираются провести расследование смерти Эми! И утверждают, что я должен оправдаться в непричастности к нему!

И Елизавета решилась, она уставилась в лицо возлюбленного так же, как недавно смотрела на Сесила:

— А вы непричастны?

Всего на мгновение его глаза дрогнули, и этот миг объяснил королеве все, что она хотела знать. Елизавета ужаснулась своему пониманию, ее глаза тоже дрогнули. Роберт уже пришел в себя и воспользовался растерянностью королевы, он схватил ее в объятия, горячо зашептал:

— Ради обладания тобой я готов на все, Бэсс! Давай немедленно поженимся, и все заткнутся!

Она растерялась:

— Но, Роберт… ты только что овдовел…

— Наплевать! Ты же дочь своего отца, король Генрих никогда не считался ни с чьим мнением, поступай так же! — Почувствовав ее сомнения, он стал более настойчив. Его руки горячо стискивали грудь королевы, губы покрывали поцелуями ее шею, отыскивая местечки, которые особо ее возбуждали, а в голову одновременно впечатывались слова: — Перестань обращать внимание на чьи-то разговоры, иначе они никогда не позволят тебе сделать меня королем.

И тут Елизавета очнулась. Он не оправдывался, не отрицал свою вину, он не думал о ее репутации, ему было безразлично все, кроме возможности надеть корону! Неожиданно холодно отстранившись, королева произнесла:

— Сэр Дадли, все же вам придется покинуть двор на то время, пока будет идти расследование. Если по его окончании вашей вины не найдут, вы вернетесь.

На мгновение он замер, потом резко выпрямился, насмешливо блеснув глазами:

— А если найдут?

Никто не знал, чего стоило Елизавете ответить:

— Понесете заслуженное наказание.

Дадли поклонился:

— Я невиновен, Ваше Величество, надеюсь, это докажут. И всегда буду любить вас, Бэсс, до конца своей жизни, куда бы вы меня ни сослали.

Едва за Робертом закрылась дверь, Елизавета упала в кресло, заливаясь слезами. Из-за тяжелой портьеры к ней метнулась верная Кэтрин:

— Ваше Величество, если сэр Дадли действительно не виноват, ему нечего бояться. Но вы правильно сделали, Ваше Величество!

— Но он хочет стать королем…

— А как же иначе?

— А я хочу быть королевой!

Кэт чуть растерялась, у нее не было хваткого государственного ума Сесила, не было и цепкого женского, как у самой Елизаветы.

— Это мешает?

— Конечно, — звучно шмыгнула носом королева. — Став королем, он будет первым, а я второй!

О, господи, о чем она сейчас думает?! Любовник под подозрением в убийстве, она сама тоже как его если не пособница, то единомышленница, а королева страдает, что может стать второй при первом!

А Елизавета действительно попала в одну из самых своих сложных жизненных ситуаций. Даже сидя в Тауэре в ожидании смерти, она сомневалась меньше. Теперь ей предстояло решить, что для нее важнее — любовь или власть. Королева вдруг отчетливо поняла, что гордость и стремление к власти, поднявшие семью Дадли до самого трона Англии, так нравившееся ей его ощущение себя господином всех людей вокруг, станут непреодолимой преградой между ней и Робертом. Он хочет властвовать над всеми, и над ней в том числе? Но совершенно не думает о том, что этого же желает и она, только для себя! Елизавета никому не могла позволить стать властелином над ней самой, иначе это была бы не она!

И пока не видела, как можно сделать Роберта Дадли своим мужем, не потеряв при этом трон для себя лично. То жалкое подобие власти, которое ей осталось бы, стань он королем, Елизавету не устраивало. Ситуация была неразрешимой. Как истинная женщина королева все же нашла единственно возможный выход — ждать.


…Расследование ничего не дало, могилу вскрывать не стали, а из рассказов очевидцев, хотя они и вызывали массу вопросов, составили картину, согласно которой леди Эми Робсарт просто свалилась с лестницы и сломала себе шею. Однако имя Дадли было так прочно привязано к странной гибели его супруги, что ни о каком новом браке, по крайней мере, в ближайший год не могло идти и речи.

Сесил радовался, я нет. У меня была забота покруче.

Две невесты

Такого Европа еще не видела — на тронах Англии и Шотландии сидели две королевы, причем незамужние и готовые осчастливить браком подходящего претендента.

К Елизавете начали свататься первой, все же та была королевой уже не первый год.


Первым попытал счастья Филипп Испанский, но он же первым и прекратил попытки. Филипп счел унизительным долго ждать решения колеблющейся Елизаветы и вынудил ее дать ясный ответ. Получив отказ, король не стал долго переживать, посватавшись к дочери Екатерины Медичи Елизавете Валуа. Английская королева не слишком расстроилась, но выговорила новому испанскому послу Альваро ди Квадро:

— Еще твердят о женском непостоянстве! Насколько же непостоянен ваш король?!

Ди Квадро обомлел, не сразу сообразив, что ответить, а королева продолжила с истинно женской непоследовательностью:

— Неужели Филипп не мог подождать несколько месяцев?! Вдруг я бы передумала? — Поднявшись из большого кресла, она прошлась по залу и слегка стукнула посла веером: — Теперь пусть пеняет на себя! Он будет женат всего лишь на французской принцессе, когда мог быть мужем королевы Англии!

Испанец не сдержался, чтобы не напомнить, что таковым Филипп Испанский уже был.

Елизавета скорчила презрительную гримасу:

— Этот брак был недоразумением…

— Для кого?

— Для всех!

Посол решил перевести все в шутливый диалог:

— Как долго нужно было ждать королю Испании, чтобы вы передумали?

— Не зна-аю… — почти томно протянула Елизавета. — Разве можно торопить женщину в таких вопросах?

Нет, в том, что касалось пустых разговоров, ее не переговоришь!

А Сесил мысленно обзывал свою королеву чертовой бабой. Мало того что отказала испанцу, так еще и дразнит его! Отказу канцлер был рад, но как можно радоваться браку испанского короля и французской принцессы?! Это означало объединение двух сильнейших противников Англии.

Услышав стенания Сесила по этому поводу, королева слегка пожала плечами:

— Найдите способ и вы заключить договор с Францией!

Вот так просто, словно подобные договора заключаются по мановению руки английской королевы! Сесил только вздохнул: даже самая умная баба на престоле все равно баба.


…Давно королевский двор Англии не был столь блестящим, пожалуй, со времен короля Генриха VIII. Причем времен до его болезни. Когда короля уже носили в огромном кресле, потому что сам он передвигаться не мог из-за тучности, остальным было как-то неудобно скакать на виду у немощного монарха.

Потом был малолетний и тоже больной король Эдуард, некоторое время правления которого оживила Елизавета как первая дама. Но герцог Нортумберленд быстро это прекратил, ему не нужна была Рыжая, блиставшая при дворе. А потом была и вовсе Мария Кровавая, разодетая и обвешанная драгоценностями, но все равно выглядевшая несчастной старухой, завешавшая Лондон трупами и запалившая страну кострами, с ее ложными беременностями и кучей мрачных приживалок во всех углах. Тут уж не до веселья.

Может, поэтому, когда на троне оказалась молодая веселая Елизавета, контраст показался особенно разительным. Танцы, маскарады, представления стали любимыми развлечениями. Сама королева танцевала активно и с удовольствием, что осталось с ней до самой старости, причем предпочитала быстрые танцы с подскоками, чего я боялась особенно.


Игнорировать нормальную жизнь совсем я не могла тоже, временами мне требовалось посещать хотя бы племянника, учившегося в Оксфорде.

В этот раз я обещала привезти ему книгу, Елизавета разрешила взять ее из своей библиотеки, но, закрутившись с тысячей дел и наставлений перед отъездом (уезжала на три дня, но казалось, оставляю свою Рыжую на год), я забыла книгу в кабинете королевы. Вспомнила, когда та уже отправила всех спать и сама ушла в спальню.

Но это не беда, у меня были ключи от потайной двери, ведущей на лестницу и в кабинет к королеве, этим ходом часто пользовалась не только я, но и Сесил, чтобы не мозолить глаза придворным дамам. Кабинет сообщался со спальней, но я надеялась проскользнуть тихо и не разбудить Ее Величество, если та уже спит, или не помешать, если там лорд Дадли.

Моими собственными стараниями двери не скрипели, а потому в кабинет я попала абсолютно бесшумно. И книгу нашла тоже на ощупь легко, а вот уйти сразу не смогла. В спальне был, конечно, Дадли, но они еще не миловались в постели, а пока беседовали, Дадли в чем-то убеждал любовницу.

Терпеть не могу подслушивать, но тут навострила уши.

То, что я услышала из-за неплотно притворенной двери, повергло в настоящий шок!

Елизавета даже от меня скрывала свои намерения, прекрасно зная, что я категорически против любой связи с Испанией (там Жуков!). Они беседовали, прекрасно зная, что ни меня, ни кого-то другого не должно быть рядом. Дежурила Мэри Дадли, которая будет молчать да и вообще никогда не переступает порог даже кабинета, пока не позовут.

— Бэсс, у нас нет другого выхода. Только император Карл может помочь нам соединиться узами брака. Иначе никак. Если нас простит папа римский и даст свое согласие на свадьбу, исчезнет не только двусмысленное положение, но и многие другие препятствия. Вас признают законной все в Европе, никто не сможет претендовать на ваш престол, даже Мария Стюарт!

Она явно сомневалась, потому что последовали жаркие поцелуи. Я уже решила тихонько уйти, чтобы не слушать, что будет дальше. Завтра же попробую объяснить Рыжей, что в действительности нужно Роберту. Однако она все меньше меня слушает, верно говорят, ночная кукушка всегда перекукует дневную. Что такое я со своими внушениями против Роберта с поцелуями?

— Разве договор с Испанией такая уж большая плата за спокойствие и наше счастье?

— Но Испания… в Англии снова будут костры…

— Кто вам сказал? Все происходило только с ведома и согласия королевы Марии, но если вы такого согласия не дадите…

— Конечно, не дам!

— И не нужно. Подумайте, вас просто атакуют самые разные претенденты на руку, а главное, престол. Что будет, если придется выйти замуж за шведского короля Эрика?

— Что?

Браво, Рыжая, не сдавайся! Все его старания шиты белыми нитками, он же сам рвется на престол. Вот гад!

Собственно, почему я против Дадли? Да потому что он лжец! И Елизавету он не любит, она ему нужна только как королева, вернее, нужна возможность усесться с ее помощью на трон. Пару дней назад я своими глазами видела, как он тискал Летицию Ноллис. Влюбленный в одну женщину, тем более допущенный к ее телу, мужчина не может одновременно тискать другую. Скорее уж он любит Ноллис, а за Елизаветой ухлестывает. Голову готова отдать на отсечение, что, получив от Рыжей отказ, женится на другой!

— Шведский король не в себе… Если уж вы отказали Филиппу Испанскому, то другого кандидата на роль вашего мужа я не вижу.

— А я вижу.

Секундное молчание. Потом осторожный вопрос:

— Кого?

— Вас, милорд.

Кажется, Дадли перевел дух, он явно боялся, что Елизавета назовет какого-нибудь монарха или наследника престола.

— Бэсс, вы знаете, как я к вам отношусь. Если вы решите выйти за меня замуж… Бэсс!

Снова поцелуи, от которых Рыжая просто тает. Нет уж, теперь я не уйду, пока не пойму, насколько далеко готов зайти Роберт Дадли. Чует мое сердце, что слишком далеко. Пусть делает Елизавете детей, их я готова принимать и определять на воспитание, но сажать этого хлыща на трон… увольте! Немного погодя он же спустит с лестницы и эту жену или вытворит нечто похуже…

— Я направил Фериа сообщение, что мы можем возродить в Англии власть папы, если взамен он признает вашу законность и наш брак…

— Роберт!

— Да, дорогая? Поверьте, это не столь большая плата за спокойствие и счастье. А будете счастливы вы, будет счастлива и Англия.

— Но власть папы…

— Признать католицизм вовсе не означает признать инквизицию и преследовать протестантов. Вы же сами ходили на мессы и чувствовали себя неплохо. Бэсс, я столько раз слышал от вас, что Бог един, а все остальное людские глупости, что не могу поверить, что для вас это большая проблема. Вспомните, ваш отец король Генрих отделил Английскую церковь от Римской, и его дела сразу пошли плохо. Вернитесь в лоно Римской церкви, вас признает и поддержит вся Европа, да и большинство англичан тоже. Почему были протесты против Марии? Потому что она принялась выкорчевывать протестантизм при помощи репрессий, а нужно было дать волю выбирать.

Ах ты ж змей-искуситель! Сейчас он уговорит эту дурочку отдать себя под власть папы! Но стоит только начать… Нет, я совершенно не против католиков или папы римского лично, я против инквизиции и костров, против подчинения себя испанцам, а теперь я против Дадли.

— Бэсс, мне надоело вести разговоры о политике! До утра совсем немного времени, а мы тратим его впустую. Подите сюда и подчинитесь мне как любовнику, если уж не хотите подчиняться как мужу. К сожалению, против меня столь многие, в первую очередь ваш Сесил, что мне недолго пользоваться вашей благосклонностью и посещать вашу спальню. Не будем терять оставшиеся драгоценные ночи и минуты…

Пытается надавить на Елизавету и так одновременно утопить Сесила. Да, Рыжая влюблена в него, словно кошка, и уже готова на все. Пожалуй, если не нынешней ночью, то следующей она даст согласие на такой исход дела. Они нижайше попросят папу признать их брак, Дадли при этом перед Елизаветой будет подчеркивать, что озабочен не столько браком, сколько признанием законности ее власти всей Европой. А потом Дадли сядет на трон, и вот тогда никакие усилия не помогут Рыжей держать его в ежовых рукавицах. Она втюрилась по уши, забеременеет и на несколько месяцев выпадет из обоймы, а потом снова и снова… и вот тогда настоящим королем станет Роберт Дадли…

Собственно, что в этом плохого? Ну выйдет моя Рыжая замуж, ну нарожает деток, что не так? Но внутри все протестовало против Дадли в качестве короля.

Услышав весьма характерный скрип кровати, я осторожно выскользнула обратно. Обойдусь без книги, вернее, заберу ее завтра, а заодно посмотрю в глаза Рыжей.


…Королеву мое появление рано поутру явно смутило:

— Вы не уехали, Кэтрин?

— Я забыла в вашем кабинете книгу, которую обещала обязательно привезти Джону. Нельзя обманывать ребенка, позвольте мне ее взять и удалиться?

— Да, конечно, пройди.

Я проскользнула в кабинет, забрала книгу, пожелала Елизавете всего доброго на ближайшие дни и выскользнула за дверь. Но, повинуясь какому-то внутреннему чутью, я отправилась не обычным путем, а через внутренние комнаты, где в этот час мало кого встретишь.

Мои юбки давно не шелестят, с тех пор, как я осознала, что лучше не выдавать свое присутствие шуршанием ткани. И шаг легкий, такого, пожалуй, дома никогда не было. А еще я научилась прислушиваться, прежде чем открывать любую дверь. Это позволило приблизиться к милующейся парочке бесшумно, к тому же им было не до меня. Дверь была прикрыта неплотно, явно, чтобы услышать чужое приближение. Не услышали, слишком сильно шуршали поднимаемые, вернее, задираемые юбки дамы.

— Мне надоело вот так…

— Потерпите, дорогая, я не могу сейчас рисковать. Осталось совсем немного, она уже готова выйти за меня замуж.

— Но это еще так долго.

— Я найду… способ… почаще бывать… у вас.

Мужчина говорил словно толчками. Ясно, приступил к делу. Я подхватила свои юбки и в момент особого напряжения по ту сторону двери помчалась прочь.

Голоса принадлежали Летиции Ноллис и, конечно, Роберту Дадли!

Ах ты ж гад! Едва похоронив жену, ночами обихаживает Елизавету, чтобы она вышла за него замуж и сделала королем, а днем — Ноллис. Еще не став мужем, наставляет рога, а что будет потом?!

Но Рыжая закусила удила, ее теперь ничем от Дадли не оторвешь. Что же делать, как сорвать этот брак? Никакие обвинения по поводу Эми Робсарт Дадли не повредили, вернее, повредили, но ненадолго. Был ли он действительно виноват, не знаю, грешить не буду, но сейчас он поступал как настоящий подлец. Мне было очень обидно за свою Рыжую.

Нет, я не отдала ее Артуру, не отдам и этому хлыщу, я что-нибудь придумаю.

Теперь идти пришлось парадными коридорами. Впрочем, из-за раннего утра они тоже были пусты, разве только вон Сесил уже спешил в свой кабинет работать. Трудоголик… Этот не мотается по чужим спальням, как Дадли, и не вертит хвостом. Может, за это они терпеть не могут друг дружку?

И вдруг меня осенило:

— Милорд, мне нужно сказать вам несколько слов.

— Да, леди Эшли…

Вокруг никого, у окна вполне удобно поговорить, я ведь действительно на несколько слов. Быстро, чтобы не помешали:

— Королева и Дадли решили пожениться, несмотря ни на что.

— Увы…

— Нет, не увы! Дадли сообщил испанскому послу, что они готовы вернуть в стране власть папы, если Филипп поможет сочетаться браком. Дадли, уговаривая Елизавету, нажимает на признание ее законнорожденной дочерью Генриха и законным ее права на престол.

— Ого!

— Вы хотите видеть Дадли королем?

— Конечно, нет!

— Можно сорвать этот брак.

— Как?

— Сделайте достоянием гласности то, что я сказала. Пустите хотя бы такой слух. Если пущу я, Елизавета сразу поймет, откуда известие…

— Да, то, что придумает женщина… Вы правы, я запущу слух так, чтобы создалось впечатление, что продали сами испанцы. Ну и еще кое-какие меры приму…

Два шага в сторону (ого, уже появились первые наблюдатели!) и уже громче, словно вдогонку каким-то наставлениям:

— И не позволяйте, милорд, Ее Величеству работать допоздна! Она окончательно испортит себе зрение!

Умница Сесил подыграл:

— Леди Эшли, вы уезжаете на несколько дней, а наставлений даете на год вперед. Словно оставляете малое дитя, неспособное позаботиться о себе самой.

— Для меня Ее Величество всегда будет такой, я забочусь о ней с детства и всегда буду заботиться.

Интересно, что он сделает?

Навстречу шел Роберт Дадли, он слышал последние фразы, удивленно приподнял бровь:

— Разве вы не уехали, леди Эшли? Ее Величество вчера вздыхала, что не будет вас видеть несколько дней.

В глазах ехидная насмешка. Я с трудом сдержалась, чтобы не уставиться на его штаны, но в этих шароварах, набитых ватой, разве что углядишь?

— Я забыла подарок Джону, пришлось заходить в кабинет Ее Величества. Вы к ней? Ее Величество еще в постели…

— Не буду мешать…

— Чему? Она была бы рада вас видеть…

— Ах вы проказница…

Уж конечно, козел ты вонючий! Я тебе покажу, как наставлять рога моей Рыжей!

Измену Елизавете я принимала как измену самой себе.


Сесил принял меры, он действительно распустил слух об «испанской афере Дадли», а когда этого оказалось мало, нашел повод, чтобы арестовать нескольких из провинциальных аристократов, раздул все до слухов о папском заговоре и восстановлении порядков, как при Марии Кровавой. Народ, еще не забывший костры и ужасы казней, едва не взбунтовался.

Елизавете пришлось отрицать перед испанским послом все и отказываться от любых обещаний, данных Робертом Дадли. Сесил сумел сделать так, чтобы о неблаговидной роли Дадли узнали как можно больше людей, таким образом попросту сведя к нулю его шансы стать супругом королевы.

Рыжая рыдала у меня на плече:

— Кто мог пустить такой слух?

Я сделала круглые глаза:

— Испанский посол…

— Почему?

— Ему на руку то, что вы с милордом просите о помощи именно Испанию, а не Францию.

— Но он отрицает всякую причастность к сплетне!

— А вы думали, что он подтвердит? Он просто не ожидал, что вы станете все отрицать.

— Как можно не отрицать, если все вокруг против?

— А вы к этому не причастны? И ничего не знали?

— Конечно.

Поспешность, с которой Елизавета ответила, мне совсем не понравилась. Она врет мне, мне, которая всегда за нее стояла горой. Это очень плохо, мало ли какие пакости я не смогу подслушать.

— Ваше Величество, думаю, все случилось, как должно случиться. Что было бы, выйди вы замуж за Роберта Дадли?

— Что?

— Вы влюблены в него по уши…

— Это так заметно?!

Вот дурочка, она что, не понимает, что все вокруг видят ее страсть к Дадли?

— Конечно, не просто заметно, а вызывает… я бы сказала, даже насмешки…

— У кого? — Голова Бэсс уже не лежала на моем плече, а глаза загорелись нехорошим огнем. Так… надо быть осторожнее. Сделаем ход конем.

— У иностранных послов, у ваших фрейлин, например.

— Каких?

— Ваше Величество, я не передаю сплетни даже вам. Поинтересуйтесь сами, кто из них неравнодушен к Роберту Дадли…

Рыжая умна, она все сделает хитро и выводы тоже сделает сама. Так и произошло.


Лорд Пемброк принес королеве весьма своеобразный подарок. Ей дарили много и с удовольствием, особенно то, что касалось нарядов и изящных безделушек, до которых Елизавета была великой охотницей. Вкус у нее действительно был отменным, потому безо всяких усилий королева стала законодательницей моды при дворе, причем она не только повторяла на свой лад присланные из Франции или Испании образцы, но и переделывала их до неузнаваемости. Работы у швей и шелковниц королевы всегда было невпроворот.

Одной из очень понравившихся Елизавете придумок ее шелковницы были шелковые чулки вместо панталон. Королева полдня вертелась перед зеркалом, напрочь отказавшись заниматься даже срочными делами, и разглядывала свои стройные ножки в этих чулках.

— Обидно, что никому их не видно из-под платья!

Фрейлины натянуто рассмеялись, королева обернулась к ним:

— Что вы глупо хихикаете? Конечно, жаль, что такую стройную ножку нельзя выставить напоказ! У мужчин они куда более кривые и косолапые, но им позволительно демонстрировать свое уродство. Единственный человек, у которого были великолепные икры, — мой отец король Генрих! — Чуть подумав, она добавила: — Еще приличные ноги у лорда Дадли.

Дамы скромно отвели глаза, будто никогда не обращали внимания на лодыжки Роберта Дадли. Елизавета расценила это как несогласие и возмутилась:

— Леди Леттис, что вы ухмыляетесь? Я неправа?

— Правы, как всегда, Ваше Величество.

Елизавета фыркнула:

— Когда это вы успели рассмотреть стройные лодыжки лорда Дадли?

Леттис Ноллис, которой очень нравился Роберт Дадли, почувствовав, что попалась в ловушку, покраснела до корней волос и забормотала, что она ничего не видела, но полагает, что если Ее Величество так говорит, значит, так и есть.

Ответом был смех королевы. На счастье Леттис, Елизавета пребывала в прекрасном расположении духа.

В этот раз Пемброку пришлось довольно долго ожидать, наблюдая невозможную сцену: королева принялась советовать своей фрейлине молоденькой Мэри, как вывести веснушки, щедро усыпавшие ее симпатичное личико каждый год. Наконец, она от слов перешла к делу:

— Подите сюда! Кэтрин припасла средство, которое поможет вам избавиться от этой гадости!

Кэтрин Эшли действительно принесла какую-то резко пахнущую мазь. Но сначала она попыталась обратить внимание своей хозяйки на стоявшего в ожидании, пока ему позволят сказать, Пемброка. Елизавета, указав жестом бедной Мэри, куда ей следует сесть, чтобы начать экзекуцию, обернулась к лорду:

— Ах, простите, милорд, все дамские дела, все дела… Вам, мужчинам, проще, вам не нужно столько ухищрений, чтобы быть красавцами…

Лорд Пемброк, как истинный джентльмен, не упустил возможности сделать даме комплимент:

— Ваше Величество, вам и вовсе не нужно никаких ухищрений!

— Вы великий льстец, но мне приятно. Не выдавайте мужчинам увиденных здесь секретов. Хотя, я думаю, вам не стоит смотреть, как мы будем выводить противные веснушки с очаровательного носика Мэри. Вы что-то хотели сказать?

— Ваше Величество, разбирая вещи вашего батюшки короля Генриха, я наткнулся на примечательную вещицу. Думаю, вам она дорога, потому принес.

Пемброк протянул королеве какую-то книгу в вышитом переплете. Елизавета с первого взгляда поняла, что это. Еще девочкой она вышила отцу в подарок на Рождество переплет для молитвенника. Буквы монограммы переплетались в замысловатом узоре, ткань была довольно потертой. Это означало, что отец часто пользовался подарком дочери…

Пемброк мог быть доволен своей выдумкой — Елизавета расчувствовалась настолько, что на глазах у нее выступили слезы. Сразу вспомнилось детство, это была счастливая пора, когда она ощущала любовь отца, верила в то, что жизнь впереди усыпана только розами, причем без шипов, когда не хотелось думать ни о чем дурном или тяжелом.

Королева благоговейно поцеловала переплет и прижала к груди, прошептав:

— Отец, как часто мне тебя не хватает…

Протянув руку для поцелуя, она второй рукой все еще держала молитвенник прижатым к сердцу.

Но стоило довольному Пемброку удалиться, как все вернулось на свои места. Положив молитвенник на столик у своего кресла, Елизавета вспомнила о веснушках бедолаги Мэри.

Она деловито повернула голову девушки за подбородок в одну, потом в другую сторону и распорядилась:

— Кэтрин, давайте!

На тонкую палочку была намотана мягкая пакля, королева лично подхватила ее кончиком мазь и, скомандовав: «Закройте глаза, голубушка, будет щипать!» — принялась тыкать в наиболее крупные веснушки. Видно, было очень больно, потому что девушка заерзала, не решаясь подать голос, а из ее глаз невольно потекли слезы.

Но слезы потекли и у Елизаветы, запах скипидара от мази был слишком силен. Пока они рыдали, Кэтрин успела подать склянку со сливками. Но королева замахала руками:

— Сама, сама, я больше не могу! — И бросилась умываться, чтобы смыть слезы от резкого запаха.

В результате ей пришлось смывать с себя белила и наносить их снова. Все это время Мэри сидела ни жива ни мертва, не слишком представляя себе, во что превратится ее лицо завтра. Елизавета, видимо, поняла ужас девушки, подошла и хмыкнула:

— Мэри, вы трусиха! Я не стала бы вам наносить то, в чем не уверена. Завтра ваше лицо будет чистым! Несколько дней помажетесь дважды в день маслом, снятым с молока утром, и кожа даже не станет шелушиться. А если все же будет, то Кэтрин даст вам средство от шелушения.

Отчаянно завидовавшие Мэри, хотя и испытавшей боль, но от рук самой королевы, остальные фрейлины принялись наперебой перечислять недостатки своей кожи, прося Их Величество дать и им совет, как ухаживать за лицом. По их словам, выходило, что все страшно мучаются от шелушения, красноты, угрей, веснушек и прочих гадостей! Некоторое время Елизавета благосклонно слушала своих дам, а потом расхохоталась:

— Вас послушать, выходит, что я самая красивая без всяких проблем!

Дамы тут же принялись подтверждать, что так и есть!

Наконец, подала голос сама Мэри, немного пришедшая в себя:

— А… — она осторожно показала пальцем на свое лицо, — а это не сулейман?

— Нет, это не сулейман! Вам еще рано использовать столь сильное средство! — Елизавета задумчиво вгляделась в красное от мучений лицо фрейлины. — Но если это не поможет, придется жечь сулейманом!

Сказано было так, что Мэри захотелось выковырнуть веснушки поштучно кончиком ножа, только чтобы не попадать на экзекуцию королевы страшным сулейманом, средством, про которое говорили, что от него чернеют зубы и остаются глубокие рубцы. Неудивительно, ведь в его состав входила ртуть, и был он смертельно едким.

Но королева не удовлетворилась одной Мэри, правда остальным лица ничем не жгли, но разбор недостатков внешности с приказами, что делать, длился еще часа два. Леттис Ноллис королева посоветовала срочно удалить зубной камень у цирюльника и после того не забывать чистить зубы трижды в день, употребляя обожженные веточки розмарина. Все дамы тут же поспешили заверить, что теперь непременно будут чистить зубы именно этим составом.

Пребывавшая в прекрасном расположении духа королева показала два подарка, сделанных ей один прачкой, другой ювелиром. Королевская прачка подарила на Новый год четыре платка для зубов, отделанных изумительным черным кружевом с добавлением серебряной и золотой нитей. Ахая и охая по поводу красоты отделки, дамы обратили внимание, что, судя по пятнам на платках, королева свои зубы полощет вином.

Второй подарок представлял собой набор золотых зубочисток, богато украшенный драгоценными камнями. Снова начались ахи и охи.

К тому времени, когда Елизавета решила, что на первый раз уроков по заботе о внешности достаточно, лицо Мэри уже успокоилось. Пятна действительно исчезли, правда кожа на их месте была похожа на губку, но, если не считать красноты, вполне прилично. Королева внимательно осмотрела результат своей работы и осталась довольна:

— Ну вот! Теперь будете похожи на даму, а не на деревенскую девку. Можете два дня у меня не появляться, пока не пройдет краснота. Но время от времени смазывайте лицо маслом и не появляйтесь на солнце. — Обернувшись к остальным, она сурово добавила: — Теперь буду приводить вас в порядок ежедневно!


Но как ни тяни, а девять месяцев есть девять месяцев. Это королева Мария могла, как слониха, «носить» свое дитя целый год, а потом никого не произвести на свет, Елизавете пришло время рожать, как и всем женщинам, в положенный срок.

Уехали в Кью — дом Дадли неподалеку от Лондона. Рядом только я, Мэри Дадли и наши две служанки. Даже сам лорд остался в Лондоне отвлекать народ непонятно чем. Мэри родила год назад в Кью свою девочку, знала там хорошую кормилицу, у которой дети появлялись ежегодно, и была готова помогать во всем. Ее собственный супруг уже был в Ирландии, в Дублине, и вместо того, чтобы спешить к нему и детям, бедная женщина возилась с любовницей брата. Рыжей бы быть ей благодарной, а она, напротив, именно к Мэри относилась строже, чем к остальным.

Вообще я замечала, что чем больше для Елизаветы делаешь, тем меньше она платит и осыпает дарами. Это касалось всех — Сесила, меня, Мэри… вот лорд Дадли получал множество подарков ни за что, а его сестра даже добрые слова слышала редко. Доиграется Рыжая, ох, доиграется!

— Мэри, что нам делать с ребенком, когда Елизавета родит?

— Кормилица готова…

— Нет, я не о кормилице. Вообще, куда его девать? Это не игрушка и кормилице на воспитание не отдашь.

Мэри как-то странно поджала губы. Вообще она была похожа на покойную королеву Марию Кровавую, очень похожа, но только внешне. Эта Мария никогда не отправила бы на костер не то что женщину, но и закоренелого преступника. А еще она совсем не похожа на своего брата Роберта Дадли, словно они рождены разными матерями. Или разными отцами?

Когда эта мысль вдруг пришла мне в голову, я даже замерла, у Генриха VIII потомство можно было ожидать в любой семье, он не Филипп, свое семя разбрасывал щедро. Неужели… Нет, не может быть! Герцог Нортумберленд никогда не простил бы такого супруге. Я помотала головой, хватит думать глупости, так можно всех превратить в родственников.

Но Мэри не слишком любила Роберта, это точно, вот Роберт со старшим братом Гилбертом были близки, а с сестрой не очень, хотя вращались вокруг одной женщины.

— Этот ребенок позволит Роберту подчинить себе Елизавету.

Конечно, Мэри права, Дадли почувствует себя полным хозяином в судьбе королевы. Я кивнула.

— Мне жаль Эми Робсарт, она любила Роберта и не виновата в том, что мешала ему…

— Мне тоже жаль. Я ведь ездила в Камнор незадолго до ее смерти и привезла ему сообщение, что она беременна.

Глаза Мэри в ужасе округлились:

— Этого нельзя было делать!

— Теперь понимаю, что нельзя, а тогда думала, что он вернется к жене или хотя бы привезет ее в Лондон.

— Эми убили, я точно знаю, что убили…

— Наверное.

Мне вовсе не хотелось сейчас обсуждать горькую судьбу Эми Робсарт, меня интересовал ребенок, который вот-вот появится у Елизаветы. Губы Мэри снова поджались, а потом она решительно тряхнула головой:

— Я не хочу, чтобы Роберт смог подчинить себе еще и Бэсс. Он страшный человек.

— А что можно сделать?

Она схватила меня за рукав, блестя сумасшедшими глазами:

— Давайте, скажем, что ребенок родился мертвым, а его самого спрячем!

— Где? Это не щенок, которого можно подкинуть в конуру.

Мгновение Мэри размышляла, глядя на золотую статуэтку на камине, потом решительно тряхнула головой:

— Я заберу!

— Что?!

— Увезу в Дублин, муж не будет против, да его там почти и не бывает, он вечно в разъездах. Скажу, что это мой ребенок!

— Мэри, это очень опасно.

— Если вы не выдадите, то ничего не случится.

Еще два дня я размышляла, а потом Рыжая родила. Родила быстро и легко.

— Девочка… какая хорошенькая!

Мэри, конечно, преувеличивала, хорошенькими младенцы бывают крайне редко, но девочка действительно оказалась лупоглазенькой и крепкой. Она тут же присосалась к груди кормилицы, а потом быстро заснула.

Заснула и Елизавета, но потому что я подсунула ей под нос эфир.

Мэри смотрела на меня так, словно я могла решить ее судьбу, хотя действительно могла.

— Вы помните наш уговор?

Вообще-то мы не договорились, просто обсудили проблему, так сказать, но я кивнула.

— Я исчезну с ребенком, а вы скажете, что девочка умерла.

Бывает ли ложь во спасение? Теперь я точно могла сказать, что да, бывает. Когда Елизавета открыла глаза, мы объявили, что дитя не выжило. Жестоко? Да, но позволить Дадли подчинить себе Елизавету я просто не могла. Где гарантия, что и она не последует за Эми Робсарт? Что стоит Дадли уничтожить влюбленную в него женщину, если он уже однажды сделал это с другой? Как только на голове этого человека окажется корона, Елизавета станет ему не нужна и либо превратится в послушную игрушку, рожающую детей ежегодно, либо погибнет где-нибудь на верховой прогулке…

Через день Мэри Сидни умчалась в Дублин якобы по вызову мужа, увозя с собой и слуг, бывших в Кью. Мы остались с Елизаветой и Бетси.

Бэсс рыдала у меня на плече:

— Неужели это проклятие рода Тюдоров — одни девчонки и такие хилые?

— У вас еще будут дети, поверьте, будут. Только нельзя так утягиваться в корсет на поздних сроках и скакать козой в танцах тоже нельзя. Я не раз вам это говорила, вы не слушали.

Через день я уже твердила ей несколько иное:

— Нет худа без добра… Что бы вы сейчас делали с этой девочкой? Признаваться перед всем светом, что это ваша дочь, значит позволить своим противникам просто сбросить вас с трона. А уж Дадли шельмовали бы совсем явно.

— Неужели я никогда не смогу быть счастлива? Почему королеве нельзя выйти замуж, как другим? Неужели не бывает счастливых королев?

— Подозреваю, Ваше Величество, что нет. Либо корона, либо женское счастье.

Она вдруг вскинула голову, тряхнула рыжими волосами:

— Тогда лучше корона!

Вот те на! Только что слезы лила из-за невозможности нормально выйти замуж, а тут сразу: корона! Браво, Рыжая, с таким подходом ты точно будешь королевой-девственницей. Девственницей не в смысле невинности, а в смысле отсутствия супруга. Но чтобы отвадить от Елизаветы Роберта Дадли, я была готова и на такое.

Пройдет не так много времени, и я смирюсь даже с Дадли, но не смирится Елизавета…

Ко двору королева вернулась совершенно больной и пару месяцев приходила в себя. Дадли рвал и метал, он обвинял нас с Мэри в недогляде. Разозлившись, я зашипела на него, как гусыня:

— Вы бы, милорд, лучше подумали о репутации Ее Величества! И судьбе ребенка тоже!

Мои отношения с любовником королевы стремительно портились. Мы уже откровенно не переносили друг друга, впрочем, на людях мило улыбались.

На некоторое время от противного Дадли (и откуда они берутся, все эти Дадли, Ренарды и прочая пакость на мою голову?!) меня отвлекли совершенно неожиданные события, а потом настоящая беда…

Слишком лакомый кусочек

— Та шо твои англикане в том деле смыслят? Они ж ни бэ, ни мэ…

Я обомлела. Речь явно была русской! Пусть коверканная, пусть с украинизмами и немыслимым акцентом, но русская. Откуда русские в Лондоне?!

Оглянувшись, действительно увидела разодетых в боярскую одежду дородных мужиков. Наверное, я застыла, изумленно распахнув глаза и разинув рот, потому что Томасу Парри пришлось меня даже дернуть за рукав:

— Кэтрин, что вы встали?

— Кто это?

— Послы какой-то страны… Приехали нашу королеву сватать за своего короля Иоанна IV, только я не знаю, кто это. Где-то за Швецией, на краю света.

Мамочки! Да ведь это же бояре Ивана Грозного действительно прибыли сватать Елизавету за нашего царя!

Она не знает… Зато я знаю. Ишь ты, край све-ета… Да твоя вшивая Англия по сравнению с нашим краем света — тьфу! На Руси куда чище живут и моются еженедельно все, а не только королева. А уж про богатство я вообще не говорю, вашей Англии с Русью не сравниться.

Я мысленно обличала англичан, страдая от невозможности высказать все вслух. Как мне хотелось сказать, что ничегошеньки они не стоят против богатой и сильной Руси.

Конечно, это оказалось никакое не посольство, просто Иван Грозный отправил вместе с Энтони Дженкинсом, завсегдатаем при его дворе, то и дело плававшим туда-сюда на кораблях Московской компании, своих людей с письмом к Елизавете. Ни для кого не было секретом, что в письме московит, как называли здесь Ивана Грозного, предлагал королеве Англии, можно сказать, дружбу навек: военный союз, предоставление друг другу убежища в случае неприятностей в собственных странах и… руку и сердце.

Нет, про сердце Иван Васильевич ничего не писал, но звал замуж, как девицу на выданье.

Двор потерял голову от подарков, присланных королеве женихом, и от рассказов купцов и моряков Московской компании о том, в каком богатстве живут эти московиты. Интерес к компании всколыхнулся нешуточный, те, кто побывал в Московии, теперь оказались нарасхват. Конечно, Елизавете было очень любопытно, на приеме она держалась строго и почти скромно, и только я заметила, как хищно сверкнули глаза при виде драгоценностей и мехов. Если золота и камней хватало отовсюду, не только из Московии, то таких мехов просто не видывали. И правда, Черноголовка (черный соболек) была хороша, да и лисы не отставали, они переливались сединой, словно подернутые серебряной нитью, все меха были необычайно хороши… Дамы ахали, мужчины завистливо покусывали кто губу, кто ус.

Вот так-то, знайте наших!

Якобы ради удовлетворения любопытства королевы я тоже отправилась к купцам Московской компании, закупавшим товары для очередного плавания. Но еще лучше — поговорила с самими русскими боярами. Трудно было не выдать, что я понимаю язык, едва сдерживалась, чтобы вообще не броситься на шею бородатым здоровякам, одетым совершенно необычно для Лондона. Но мне страшно хотелось броситься им на шею и расцеловать.

Это особое чувство — видеть перед собой людей, которые совсем недавно беседовали с Иваном Грозным. Вот жить при английском дворе, быть ближайшим человеком к королеве Елизавете — это одно, это далеко от России, а увидеть живых советников Ивана Грозного — совсем другое.

От поползновений хотя бы потрогать их меня удерживал жесткий этикет, но времени я провела с московитами очень много, с удовольствием вслушиваясь в русскую речь.

На Серегу появление русских в Лондоне не произвело особого впечатления: ну русские и русские, кто их не видел. Не папуасы же.

Влад-Мелвилл тоже отнесся сдержанно, одна я сияла и захлебывалась от восторга.


…Я лежала в совершенно необычной для придворной дамы позе — закинув руки за голову — и размышляла.

А Иван Васильевич не дурак… Конечно, его больше всего интересовали военная помощь Англии и возможность иметь «запасной аэродром» на случай уж совсем серьезного бунта в родных пенатах. Елизавета его интересовала куда меньше.

Что было бы, согласись Елизавета на такое замужество? Иван Грозный не Филипп Испанский, он насаждать православие в Англии не будет, это раз. А опричнину не проведет? Вот был бы шухер… Ну о рождении наследника от такого брака думать пока не будем, хотя это вполне возможно, Иван Грозный еще молод, он всего на три года старше Елизаветы. А что этот брак даст Елизавете? Вот до чего дошла, насколько срослась с этой Рыжей, не о своей стране, пусть и пятисотлетней давности думаю, а об английской королеве.

А Елизавете он тоже дал бы немало. Не нужно менять веру, Иван Грозный явно на такое согласился бы. Не нужно выбирать между католиками и протестантами, не нужно лавировать между другими сильными странами континента, стараясь не обидеть тех или других…

В общем, чем больше я размышляла о выгодах, тем больше приходила к мысли о сплошных плюсах для самой королевы. Как бы нелепо это ни выглядело.

А для истории? О-о… тут вообще разворачивалось непаханое поле до горизонта. Ха! Вот это был бы фокус — выдать Рыжую замуж не за Савойского, как старался Артур, а за Грозного!

Так, подумаем, к чему это может привести не в плане пополнения мехами гардероба королевы и придворных дам, а в плане международной политики. Муж на одном краю Европы, жена на другом. Конечно, далеко, но если эти силы сложить и направить навстречу друг другу… От перспектив у меня даже голова закружилась.

Артур хотел сделать Америку испанской от Аляски до Огненной Земли? А что, если сделать хотя бы северную ее половину русской, причем не через пару сотен лет стараниями купцов, переплывшими Берингов пролив, а вот прямо в эти десятилетия, отправив вместе с английскими колонистами в Северную Америку русских. Кортес хозяин Латинской Америки? А Малюта Скуратов будет хозяином Северной!

М-м-м… какая вкусная идея… Малюта Скуратов, твердой рукой наводящий порядок среди индейцев и среди колонистов Запада, мне понравился очень. И в России, глядишь, поспокойнее было бы. Нет, там еще не Россия, но уже и не Русь, там Московия. Ладно, пусть Московия… Тогда Грозному было бы не до опричных вывертов, он всех неугодных или, наоборот, слишком угодных отправлял бы в Америку, и порядок. И Русская Америка была бы не только на Аляске, а и в Калифорнии, и в Майами, и вокруг Великих озер… да повсюду.

Вот это государство: от кактусов Мексики до литовской границы! Тут действительно голова закружится.

Только как об этом скажешь Елизавете, я же не могу выложить все свои знания. Придется заниматься женскими «завлекалочками».


Привычное дело — дамы во главе с королевой занимались рукоделием и чесали языками. В эти дни даже видеть, как кто-то читает книгу, было невозможно, то и дело возникал разговор о московитах с их странным видом, поведением и, конечно, богатством.

— Как они нелепо одеты…

— А как ведут себя? Не уметь даже изобразить поклон…

Дамы хихикали, но почти сразу переходили на замечания по поводу их нарядов и богатства. Эти московиты одевались во множество одежд одна поверх другой, и все богато расшиты золотыми нитями и украшены драгоценными камнями.

— А бороды, бороды!

Бороды у московитов были действительно по пояс и едва ли когда-то испытывали на себе действие ножниц. Восхищали дам рост и стать русских: неужели у них все вот такие рослые и плечистые? А то!

— Говорят, их король Иоанн вообще огромный.

У меня не просто язык чесался — чувствуя, что заболею, если не выскажусь, тоже принялась рассказывать:

— Московиты и те, кто там побывал, рассказывают, что Иоанн действительно рослый и сильный мужчина, к тому же красивый. Он вдовец, очень богатый вдовец. И правит страной как единый властитель, не признавая ничьих советов.

Тут я испугалась, что в Англии могут не понять жестких принципов самодержавия, а потому быстро добавила:

— То есть советы выслушивает, но решает все сам.

— Ах, как настоящий мужчина! — прижала ладони к щекам Летиция Ноллис.

— Конечно! — Я с трудом удержалась, чтобы не добавить, мол, не то что лорд Дадли! — А страна их просто огромная, он недавно присоединил к своим владениям еще два ханства.

— Что такое ханство?

Ого, Ее Величество явно заинтересовалась «королем Иоанном», который вот так запросто решал все сам и мог присоединить к себе чужие земли. Добавим огня…

— Те ханства, как мне объяснили, размером с Испанию каждое…

Дамы потеряли дар речи на несколько секунд, этого хватило, чтобы развить мысль дальше:

— А вся его страна во много-много раз больше Европы.

— А города там есть?

Логичный вопрос, можно владеть необъятными просторами вроде Сибири, где от селения до селения два дня пути и то быстрым скоком. Но врать так врать, надеюсь, никто проверять не станет?

— Тысячи.

— А почему о них в Европе ничего не известно?

— Это испанцам да англичанам почти неизвестно, а Литва даже воюет с Московией. Они просто не пускают к себе в страну кого попало.

— Почему?

— Богатые очень, не хотят, чтобы чужие, как клопы, на их крови жирели.

Во сказала, а?! Даже сама собой загордилась.

Несколько секунд дамы, пребывая в шоке, молчали, потом расспросы и рассказы начались снова:

— Говорят, у их короля целый подвал с казной есть, там сундуки, битком набитые золотом и драгоценными камнями.

— А меха вроде тех, что нам привезли, это как мелкая монета.

— Жемчуга в речках даже крестьяне моют и золото тоже…

По заблестевшим глазам дам я поняла, что некоторые даже пожалели, что уже имеют мужей. Елизавета старательно делала вид, что это ее не удивляет. Ну, подумаешь, сундуки с золотом и камнями? Или устланные коврами полы… или тысячи жемчужин на одном только головном уборе…

— Это, небось, только у короля, раз он такой самовластный.

— Да нет, вон и купцы такие же оттуда приезжают, даже наши там жиреют и перестают есть на чем-нибудь, кроме золота.

Быстрый взгляд королевы не обещал ничего хорошего купцам Московской компании впредь. Таки случилось, был издан даже специальный указ, многое запрещающий разбаловавшимся купцам.

Но я совсем не ради козней английским купцам заводила этот разговор, пора плавно переводить на другое… Они считают Московию дикой страной? А вот мы сейчас…

— Удивительно, но купцы рассказывают, что там поголовно грамотные. Свою грамоту знают даже простолюдины, а царь так вообще несколько языков.

— Кто?

— Они своего короля царем зовут. У него огромная библиотека. По слухам, куда большая, чем даже ваша, Ваше Величество.

— Ну да?

Я собрала все свои знания об Иване Грозном и разом вывалила на бедные головы дам и королевы:

— Неудивительно, ведь основа этой библиотеки — четыре сотни томов, привезенных в качестве приданого бабушкой нынешнего правителя византийской принцессой Зоей Палеолог.

— Его бабушка византийская принцесса?

— О да, она воспитывалась у папы римского, и именно папа выдал замуж племянницу и последнюю наследницу Византии за деда нынешнего правителя Московии.

Так, знать, почему выдал и зачем, им не стоит, обойдутся. Воспользуемся очередной потерей дара речи у дамского общества и продолжим:

— И Москва город большой, не меньше, чем Лондон…

Может, и вру, но не слишком, помнится, слышала такое на какой-то экскурсии. Это позже Лондон разрастется, а пока, может, и равны… Пусть проверяют.

Не давая очухаться, завела очередную серию:

— Не муж, а мечта любой королевы.

— Чем же?

Это Елизавета, значит, зацепило. Закатив глаза и томно вздохнув, я принялась рассуждать:

— Безумно богатый король, красивый сильный мужчина и далеко от дома. Что может быть лучше? Перед глазами каждый день не мельтешит, в дела не вмешивается, зато богатые подарки и любовь во время визитов… А в остальное время живи, как пожелаешь. А еще он не католик и не протестант, придираться не будет и с папой римским ссориться тоже.

Рыжая уставилась на меня так, словно я обнаружила на кресле, с которого она только что встала, огромный бриллиант.

— Но… как же можно выйти замуж за человека, который так далеко?

Ага, растерялась? Так я еще дожать могу:

— Это же и хорошо. Муж, приезжающий раз в год, привозящий подарки, помогающий силой… А какое наследство получит сын!

— Но у него уже есть дети…

— Один и очень больной!

— Откуда вы все знаете, Кэтрин?

— Я интересовалась у купцов и самих московитов не только их шапками или сапогами.

Дамы защебетали, получив такую информацию для пересудов, грех было не щебетать. А Елизавета вдруг вздохнула, мигом опустив меня на грешную землю:

— Парламент никогда не утвердит такое замужество. Им наследник нужен куда больше, чем супруг для меня…

Вот черт! Как же я о парламенте-то забыла?! Было ощущение, что уже начала взлетать и вдруг больно мордой об асфальт.

Нет, я так просто не сдамся, надо убедить Сесила, что этот брак не просто выгоден, а лучше любого другого. Пусть королева милуется со своим Дадли, будучи замужем за Иваном Грозным.

И о Дадли я зря забыла. Пока он не воспринимал предложение неведомого ему царя всерьез, он не противился, а что будет, когда поймет? Елизавета права, что боится, следующая претендентка на престол вон неподалеку, в Шотландии, один неверный шаг и Тауэром не обойдется, Мария Стюарт способна спокойно любоваться казнью не только своего поклонника Шателяра, она и на отрубленную голову Елизаветы тоже посмотрит без тошноты.

Если я хочу добиться брака между Елизаветой и Иваном Грозным, то должна пройти по жердочке над пропастью, в которую могу не только свалиться сама, но и столкнуть Рыжую.


Осень раскрасила все вокруг в красно-желтый цвет. Теплые дни середины октября так и звали в парки и сады Хэмптон-Корта, дорожки которых устилали яркие листья. Безветрие, теплое солнышко, на удивление синее небо… И вдруг…

— Ваше Величество, что-то вы неважно выглядите…

Елизавета кивнула:

— Знобит. Прикажи нагреть воду и затопить камин, нужно согреться. Или сильно устала, или замерзла.

Я хотела возразить, что мерзнуть не с чего, но поторопилась уложить ее в постель, явно начиналась лихорадка. С чего бы? Давненько такого не бывало, а тут вся горит. Неужели простыла?

Королеве приготовили постель, я помогала переодеться в ночную рубашку и вдруг в ужасе прижала руку к губам:

— Ваше Величество…

— Что? — дрожащим голосом поинтересовалась Елизавета.

— Ваше Величество, позвольте, я приглашу лекаря…

Немного погодя по дворцу пролетело: оспа! И больна ею на сей раз королева Елизавета!

Ужас испытали все: от служанок Елизаветы, прислуживающих ей, до Сесила, прекрасно представляющего угрозу спокойствию в Англии. В ужасе была и сама королева, ведь оспа изуродовала немало лиц, неужели она останется рябой?! Тогда лучше уж не выживать совсем.

Конечно, все мысли о замужестве с русским царем отошли не то что на задний, а на десятый план… И у меня тоже. Оспа в те годы была настоящим приговором; если у Елизаветы останутся шрамы, то Иван Васильевич едва ли подтвердит свое предложение о браке.

У меня тоже началась лихорадка, но куда легче, а вот две служанки не выжили, кроме того, Мэри Дадли покрылась сыпью настолько основательно, что стало ясно — этой бедолаге рубцов не избежать.

Елизавета болела тяжело, тут уж не до оспин на лице, выжила бы…

Наступили очень тяжелые дни. В ночь на 16 октября врачи объявили, что жить королеве осталось совсем недолго. Члены Тайного совета собрались в соседнем с королевскими покоями помещении и сидели, ожидая ее смерти с минуты на минуту. Нежданная беда сплотила самых непримиримых — Сесила, Норфолка, Дадли, Пемброка. На время были забыты все раздоры, сообща решили не допускать до власти ни Марию Стюарт, ни кого-то другого, выбрав в будущие монархи Генриха Гастингса графа Ханлингтона, женатого на сестре Роберта Дадли. Роберт совершенно не собирался отдавать корону своему зятю, но это решение позволяло ему собрать армию якобы для его защиты, чем возлюбленный умирающей королевы и воспользовался.


Я понимала, что она может и не выжить, и не могла вспомнить, болела ли действительно королева оспой. Потом вспомнила, что болела, и сильно.

Что-то толкнуло меня открыть свой заветный сундучок с препаратами. Помнила, что там материал для шитья тканей, а вот что еще?.. Столько лет не заглядывала, с самого своего первого дня здесь. Просто не было необходимости.

В сундучке оказалась упаковка одноразовых шприцев и разные ампулы и флаконы. А еще инструкция, гласившая: «При оспе: гаммаглобулин 3–6 мл внутримышечно, метисазон по 0,6 г 2 раза в день, метициллин…» Еще был перманганат калия… Ну про марганцовочку я и без инструкций все помнила. А еще новокаин…

Я обомлела, тот, кто подсовывал мне сундучок, прекрасно знал, что придется пользоваться?! А дата выпуска? Ведь я попала сюда четырнадцать лет назад, за такое время любое лекарство станет негодным. Но выхода все равно не было, Елизавете, что так, что эдак, не выжить, надо попробовать.

Оставалось придумать, как можно сделать укол, не возбуждая подозрений, чтобы не подумали, что это я доконала королеву. Уколоть удалось, просто у постели королевы по ночам дежурила только я, как уже переболевшая.


Последней попыткой врача сэра Бархата было какое-то снадобье, данное им Елизавете. Все равно хуже не будет… Бедняга уже даже произнесла свою последнюю волю: назначить лордом-протектором Англии Роберта Дадли. Члены Совета согласились.

Страна замерла. Депеши послов летели во все концы ежечасно. Умирала королева пусть не самой богатой и влиятельной, но одной из самых сильных стран Европы. Но не сама ее смерть была столь притягательна для умов многих власть имущих в старушке Европе. Будь у королевы достойный наследник или просто супруг, беспокойств куда поуменьшилось, но строптивая дочь короля Генриха, много раз названная незаконнорожденной, но сумевшая стать королевой, оставалась девственницей. И никого из близких родственников рядом!

Не спали не только в Хэмптон-Корте, мерил шагами свои покои и граф Меррей в Эдинбурге, вертелась с боку на бок его красавица сестра. Смерть Елизаветы открывала Марии Стюарт дорогу к трону Англии, но она прекрасно понимала, что получить этот трон будет неимоверно трудно. И все же это резко повышало ее ценность как невесты.

Шотландский посол в Англии Мелвилл доносил, что королева назвала Роберта Дадли лордом-протектором Англии на случай своей смерти. Назвала наследника? Но таковым Дадли быть попросту не мог, лорд-протектор не король. Мария Стюарт ломала голову над тем, как поступит ее собственный брат, поддержит ли притязания сестры или пойдет на поводу своих английских хозяев?

Об этом же размышлял и Меррей. Заманчиво объединить Англию и Шотландию, но только не под рукой Марии! Эта красотка немедленно притащит на престол какого-нибудь испанца или француза-католика. Шотландия от этого ничего не выиграет, мало того, в ней снова начнутся религиозные войны! Как бы ни хотелось Меррею посадить на английский трон сестру, он понимал, что для Шотландии это невыгодно.

Английская королева лежала при смерти, а тысячи людей ломали головы, каждый со своими надеждами ожидая страшной минуты. Поистине, быть королевой не только нелегко, но и смертельно опасно.


Елизавета обманула все надежды, она выжила!

Королева лежала в постели, до самого носа закутавшись в простыню, не хотелось, чтобы кто-то, кроме верной Кэтрин, видел ее покрытое сыпью тело и лицо. Но когда она, очнувшись от забытья, открыла глаза, то увидела… Роберта Дадли!

— Роберт… вы здесь?

— Я там, где и должен быть по зову любви, Ваше Величество.

— Уходите, уходите! Вы можете заразиться и испортить свое прекрасное лицо!

Дадли скромно покачал головой:

— Мое лицо не играет никакой роли, если больны вы. Я буду рядом.

Конечно, она все же прогнала его, но ненадолго, Роберт приходил ежедневно, подолгу сидел и пытался развлекать королеву. Это выглядело настоящим подвигом — не побояться рисковать своей внешностью, чтобы принести радость Елизавете! Так думала сама королева, а вот Сесил думал иначе:

— Этот хитрец появился только тогда, когда опасность уже миновала. Где он был в первые дни, когда можно было заразиться?!

Конечно, Дадли мог возразить, что поздно узнал, но Сесил-то знал все обо всех…


Не знаю, что именно помогло, ведь врачи тоже давали какое-то питье, я вообще рисковала навредить, но, видно, организм, никогда в жизни не получавший антибиотиков, так обрадовался неожиданной помощи, что воспрянул духом и довольно живенько очухался. Но никому ничего сказать я просто не могла. Как объяснить появление у меня таинственных препаратов и особенно шприцев? Перед каждым уколом приходилось подсовывать Елизавете под нос ватку с эфиром, чтобы она ненадолго вырубилась.

Я очень переживала, но все обошлось. Оставалось только задуматься над предусмотрительностью Антимира и компании. Сделать мне лично прививку от оспы перед отправкой (не знаю, делали ли парням, возможно, тоже), после которой остались два пятнышка на руке, насовать в сундучок гаммаглобулина и метициллина… Все-то они знали, даже то, что Елизавета заразится.

От кого? А вот это вопрос… Сидя у постели чуть живой королевы, я размышляла. Кто заразился? Я, Мэри, несколько служанок… это неудивительно, мы все были рядом, особенно в инкубационный период. Я перенесла легко из-за прививки, у Мэри Дадли лицо изуродовано, наверняка там папулы такие, что шрамы останутся обязательно. Служанки обе умерли, за ними ухаживать так серьезно некому…

Служанки… Энн заболела даже раньше, значительно раньше. Вот от кого подцепила эту гадость Елизавета! А сама Энн от кого? Вторая служанка Салли с Энн почти не пересекалась. Что их связывало? Только безделушки королевы, ее корзинка для шитья, веера, чулки…

Стоп! А не я ли заболела раньше всех?! Ведь именно меня лихорадило одновременно с Энн и Салли, только они умерли, потому что не были привиты. Кто из нас троих успел заразить Елизавету? Теперь это уже не важно, главное понять, откуда мы сами заразились. Больных вокруг нет и не было, значит, тут что-то такое, что связало нас троих, какая-то вещь, хотя оспа редко передается через вещи.

Что мы держали в руках все трое, причем в один день? Вдруг меня охватил озноб — веер! Да, красивый веер, который принесла королеве я сама!

А дал мне его… Роберт Дадли. Причем странно как-то дал: сунул в руки завернутым в сотню тряпок и умчался, словно по делам. Сказал, что Елизавета давно такой хотела, ему удалось заказать… Где этот веер? Где-нибудь в корзинке королевы. Рыжая любила перебирать свои красивые безделушки. Но веер уже безобиден, он свое черное дело сделал. Получалось, что, развернув веер, первой подхватила гадость я, но я привитая, потом передала Энн и Салли, а потом и королеве?! Стало совсем не по себе.

Нет, этого не может быть, к чему Дадли губить Елизавету, она ему нужна! Кстати, почему он не боялся заразиться сам? Наверное, тоже болел в детстве. Но Елизавета была готова дать согласие неведомому Ивану Васильевичу, что автоматически оставляло Дадли только положение любовника. Королем ему не стать.

Но если бы Елизавета погибла, то не стать вовсе…

А вот тут вы не правы, леди Кэтрин Эшли. Королева назвала Дадли лорд-протектором, то есть своим заместителем, в его руках немалая власть, и под его началом собрана немалая сила. Думаю, две тысячи всадников, о которых сказал Сесил, это только часть. Ну и что, неужели он рискнул бы захватывать власть силой? Да уж, жениться проще…

Жениться?! Но ведь жениться можно не только на Елизавете, Мария Стюарт тоже не замужем. Лорд-протектор Англии, который помог бы ей завоевать английский трон, в качестве супруга королеву Шотландии вполне мог устроить. А уж она-то сделала бы Дадли королем, и даже двух стран сразу! Вот это да… от такого предположения у меня даже дух перехватило.

Конечно, просто переметнуться к более молодой и симпатичной Марии Стюарт, пока имевшей на английский трон призрачные виды, Дадли не мог, опасно, Елизавета бы быстро вытребовала бывшего любовника обратно и отрубила голову. А вот отправив любовницу на тот свет таким хитроумным способом (это не Эми Робсарт, ее с лестницы не столкнешь), Дадли получал блестящую возможность посадить на трон себя самого, оставшись вне подозрений.

Если это так, то рядом страшный враг, это не просто змея, пригретая на груди, это скорпион, который обязательно укусит.

Какой Иван Грозный?! Какое замужество? Тут выжить бы…

А у Рыжей полно папул, только бы не расчесала ни один волдырь, иначе тоже останется рябой. Тогда о замужестве вообще говорить не стоит.


Я сидела, тихонько складывая выстиранные платки для чистки зубов в корзинку. Надеюсь, Рыжая оживет, и они снова понадобятся. Бэсс, видно, дремала.

И вдруг от постели тихий голос:

— Кэт, меня кто-то заразил нарочно?

Я даже вздрогнула, она, наверное, не спала, а лежала, наблюдая за мной. Но я настолько задумалась о своем возвращении в нормальную жизнь, где можно не бояться подхватить оспу или еще какую гадость, что не почувствовала этого. Плохо, так нельзя увлекаться. Однажды я, забывшись, начала напевать что-то по-русски, хорошо, что никто не слышал.

— Не знаю, Бэсс.

— Откуда взялся в моей коробке веер?

Так… начинается… Ни слова о своих подозрениях я пока сказать не могла. Сначала надо все расследовать, посоветоваться с Сесилом, чтобы не наломать дров раньше времени.

— Я принесла.

— Роберт сказал, что заболели все, кто держал в руках этот веер.

— Этот веер мне дал лорд Дадли.

— Роберт… веер? Смешно. А почему ты не боялась заразиться?

Я ответила машинально:

— Болела в детстве…

И вдруг меня пронзило понимание: она подозревает меня?! На меня действительно смотрели колючие глаза королевы… На мгновение я даже растерялась, перехватило дыхание. Подозревать меня после Тауэра, после того, как я столько раз рисковала ради нее самой жизнью, столько сил и нервов вложила в ее спасение?!

— Ваше Величество зря подозревает меня, я не сделала ничего, что могло бы навредить Вашему Величеству.

Пошла она… куда подальше! Все, с меня хватит! Пусть хоть подохнет тут от своей оспы или от своего Дадли!

Рыжая, видно, сообразила, что ляпнула:

— Кэт, я вовсе ни в чем тебя не подозреваю… Нет, я просто спросила, болела ли ты оспой.

Я отложила корзинку в сторону и поднялась.

— Я болела в детстве и сейчас вместе с Вашим Величеством. Ваше Величество позволит мне удалиться, я неважно себя чувствую…

— Кэт, нет! Не обижайся, я сказала глупость!

— Вы высказали, что думали. Простите, Ваше Величество, мне действительно не по себе. Я позову к вам Мэри.

Быстрый поклон и опрометью к двери, пока из глаз не хлынули слезы. Не хватало расплакаться перед этой дрянью! За дверью бедолага Мэри Сидни, тоже подхватившая оспу от королевы и оставшаяся с изрытым лицом.

— Мэри, пройдите к Ее Величеству…

Плевать, кто что думает, сейчас главное скрыться с людских глаз, иначе я пошло разревусь у всех на глазах. Кажется, от меня шарахались, но мне наплевать.

В саду есть беседка, куда редко заходят, там можно дать волю чувствам.

Беседка была пуста, и я действительно расплакалась. Не в голос, не с истерикой, просто сидела и лила слезы. Я крайне редко плакала даже в детстве, но сейчас поняла, что такое, когда слезы льются ручьем. Кажется, они решили вылиться сразу за все годы.

Столько лет напряжения, опасностей, угрозы жизни, столько лет лжи, хитрости, готовности к чему угодно днем и ночью… и ради чего? Чтобы эта дрянь заподозрила в отравлении? Как ей только могло такое прийти в голову?! Все, с меня хватит! Теперь пусть сама выкарабкивается, уеду в свое имение и буду жить как люди. Надоело недосыпать, быть постоянно начеку, переживать, даже болеть. Пусть рожает от кого хочет, пусть выходит замуж за кого угодно, хоть за своего противного Дадли…

И вдруг меня осенило: вот кто подбросил Елизавете мысль о моей вине! Конечно, только вчера мы с ним почти сцепились, и я шипела, что если бы он не притащил этот чертов веер, то королева не подцепила бы заразу! А ведь верно, веер принес Дадли, и все, кто его держал в руках, заболели, служанки даже умерли. Неужели он?! Но скажи я сейчас об этом Елизавете, ни за что не поверит, да она и так обвинила меня. Неужели Дадли сказал, что это моя работа?

В ее покои вещичку действительно принесла я, но дал-то мне веер Дадли. Еще посмеялся, что раздобыл именно такой, о каком мечтала Елизавета. Подсунул и умчался, словно по срочному делу. Стало совсем худо. Не хватает только быть обвиненной в предумышленном заражении королевы. И не оправдаешься, Елизавета поверит ему, а не мне.

Вдруг на пороге беседки появился Сесил. Я даже вздрогнула, то ли он подошел совершенно неслышно, то ли я так задумалась. Он ничего не стал говорить, просто присел рядом и некоторое время сидел молча.

— Хотите уйти от королевы?

— Да.

— Она обвинила вас?

Все этот Сесил знает, может, он и про Дадли тоже знает? Вот кто Дадли терпеть не может! Кстати, взаимно.

— А вас еще не обвинили? Лорд Дадли, кажется, уже нашептал королеве в уши…

— Не бросайте ее сейчас, ей нужна помощь.

— Только пока не выздоровеет. Я не могу помогать той, которая мне не верит.

И вдруг меня прорвало:

— Сесил, зачем вам-то это? Вы умница и могли бы жить сам по себе хоть в Англии, хоть на континенте. К чему столько лет рисковать при разных королях, вас же тоже обижают?

Он чуть помолчал, а потом вздохнул:

— Кроме нее есть еще Англия. И я очень не хочу, чтобы в стране снова началась война…

Я смотрела на него, как на динозавра, выползшего из пещеры. Неужели не перевелись вот такие чокнутые, которые согласны ходить по жердочке над пропастью ради своей страны?

— Потерпите немного, Елизавета не так глупа, она все равно все увидит сама. И чего стоит Дадли, тоже разглядит…

Хотелось заорать в ответ: «Да ты ничего не знаешь! Этот гад будет рядом до самой своей смерти». Но я вспомнила про исправление истории и подумала, что Сесил может оказаться прав.

— Королеву надо выдать замуж за лорда Дадли, чтобы она, наконец, получила желаемое и успокоилась…

— Сесил, но вы столько раз твердили, что если Дадли придет к власти в одну дверь, то вы выйдете в другую?!

— Так и будет, но разве во мне дело?

Ну уж фиг! Если я не отдала Рыжую Артуру, то какому-то Дадли не отдам тем более. Но это означало, что надо возвращаться и снова улыбаться и Бэсс, и противному лорду. Нет, не могу, по крайней мере сейчас не могу.

Сесил каким-то чутьем понял мой настрой, положил руку на рукав:

— Придите в себя, подумайте и еще немного потерпите.

Позже я узнала, что Сесила за мной отправила Елизавета. Увидев, как я ушла, и сообразив, что сильно обидела, потребовала к себе Сесила и попросила уговорить меня, чтобы не бросала ее.

— Можно я скажу вам одну вещь, а вы над ней подумаете? Скорее всего, королева действительно заразилась от меня, а я — подержав в руках веер, который принес лорд Дадли. Я почти убеждена, что лорд очень хотел если не убить моими руками королеву, то сильно ее обезобразить, чтобы вопрос о любом замужестве отпал сам собой.

Сесил ответил не сразу, он покачал головой:

— А убить зачем? Лорд-протектор — это не король.

— Но рядом незамужняя претендентка на трон, которая могла стать замужней в благодарность за поддержку в Англии…

Сесил вскинул на меня свои внимательные глаза и долго смотрел в лицо.

— Вы давно это поняли?

— Сегодня.

— Я действительно подумаю. Лорд Дадли страшный человек, вы правы…


…Он ушел, а я еще долго сидела, размышляя. Ну что я дергаюсь? Серега вон занимается себе хозяйством и занимается. Ну посидел за компанию со мной в Тауэре немного, и обошлось. Влад в роли Мелвилла тоже не слишком напрягается, делает Елизавете комплименты, улыбается, но нахваливает свою Марию Стюарт. Артур и вовсе делал то, что считал нужным, и совестью не страдал. Одна я, как идиотка, пашу на благо этой Рыжей, и все ради чего, чтобы какой-то хлыщ, сумевший охмурить ее, мог одним словом внушить ей такое недоверие ко мне, несмотря на столько лет преданной службы?

Да пошла она! Никуда я не вернусь, ни сейчас, ни позже. Все, хочу домой! В следующий раз пусть идет рожать от своего Дадли в роддом. Что она может со мной сделать? А ничего. Извините, Ваше Величество, я плохо себя чувствую… Простите, Ваше Величество, я тоже больна… Я уже в возрасте, пора бы и на покой удалиться. И пусть попробует сама скрывать свои секреты, свои беременности, свои страсти… Ну ее, не стоит из-за этой Рыжей переживать, у меня своя жизнь, в конце концов.

От такого решения на душе стало легче. Я не обязана больше служить неблагодарной королеве и не стану этого делать. Скажусь больной и немощной.

Посидев еще немного, я отправилась к себе, даже не зайдя в королевские покои узнать о ее самочувствии. С удовольствием посидела в ванне, переоделась в чистую рубаху и свернулась калачиком на кровати. Хорошо-то как! Не нужно прислушиваться, не нужно спать вполуха, вечно быть наготове, начеку.

Снилось мне что-то хорошее, кстати, впервые за все время пребывания в шестнадцатом веке. Проснулась рано утром, улыбнулась заглянувшему в окно солнышку, сладко потянулась, радуясь тому, что можно не вскакивать и не мчаться к королеве. Свобода! Ах, какое же это сладкое слово… Оценить ее может только тот, кто долго был связан по рукам и ногам. Я оценила.

Но радовалась недолго, в комнату заглянула служанка королевы:

— Ее Величество прислала спросить, как вы себя чувствуете.

— Как здоровье Ее Величества?

Чуть не добавила: «чтоб ей!» Вовремя прикусила язык.

— Ее Величеству лучше. А вам?

— А мне пока нет. Поблагодари от моего имени королеву и скажи, что я не могу встать.

Служанка исчезла, а я ругнулась: испоганить так хорошо начавшееся утро! Следом заглянула уже моя Бетси:

— Мадам, вам что-нибудь нужно? Как вы себя чувствуете?

Бетси знает меня прекрасно, ее не обманешь. Пришлось вздохнуть:

— Хорошо, но об этом никто не должен знать. Полежу немного, хоть отосплюсь. Всем говори, что я слаба и никого не хочу видеть.

— Королева несколько раз присылала узнать про ваше здоровье. Она провинилась перед вами?

Ничего себе! Слуги в курсе всего, впрочем, как всегда.

— Ее Величество вольна думать и делать, что пожелает. Если будет спрашивать, отвечай то же, что и остальным.

Не объяснять же Бетси, что королева просто смешала меня с грязью своим подозрением.

От воспоминания о вчерашнем унижении настроение испортилось, даже желание поваляться в постели и отоспаться пропало. Как некоторые рыжие люди умеют испортить все даже своей заботой о твоем здоровье, а ведь день так хорошо начинался.


Есть в жизни такой закон — подлости. Самый сильный, между прочим, самый действенный. Подозреваю, что и в других галактиках он работает без всяких исключений, вот у других законов бывают исключения, а у этого никогда! Причем подчиняются ему все сферы жизни и деятельности.

Вот если нужно встать пораньше, то спать хочется неимоверно, а если можно поваляться подольше, то глаза распахиваются даже раньше обычного, и сон пропадает, сколько его ни зови. Согласно этому закону, мне надоело валяться в постели уже через пару часов до смерти. Просто бока отлежала. Мало того, обуяла жажда деятельности и весьма бурной. Спрашивается, почему бы человеку, страшно уставшему и вымотавшемуся, не отдохнуть хоть денек? Нет, организм уперся в нежелание отдыхать, хоть тресни. Крутилась, крутилась и встала. Еще пару часов промаялась от безделья в кресле, потом плюнула, оделась и отправилась бродить по имению.

Нет, надо просить у Елизаветы разрешение и уезжать к себе, там найду чем заняться. А что, сбережения у меня есть, и немалые, мне просто некогда было тратить, попрошу у Сереги совет, как лучше организовать хозяйство, и превращусь в помещицу. Я даже помечтала о том, какие у меня будут овечки, какие расцветут розы на кустах, какой будет пруд… А если вернут обратно в свое время, тоже порадуюсь. Хватит с меня подвигов во славу королевы Англии.

Меня никто не трогал и не доставал, до самого вечера занималась своими делами, мы с Бетси перебрали мой гардероб, кое-что я даже подшила, кое-что решили выбросить… Почистила воротники, почитала, подремала в кресле, еще почитала, поужинала, а день все не кончался.

Наконец, улеглась спать, хотя, собственно, спать еще не хотелось… Нет, правда, хорошо быть самой себе хозяйкой, особенно это сознаешь, столько лет пробыв привязанной к этой Рыжей.

Дверь чуть скрипнула, открываясь. Я резко обернулась, ожидая чего угодно. Но передо мной стояла… Елизавета, обнимая себя замерзшими руками.

— Кэт… Кэтрин, не бросай меня…

Многолетняя привычка у меня сработала раньше, чем успела сообразить:

— Босыми ногами на холодном полу!

— Ага! — Она ловко юркнула ко мне под одеяло, прижалась, дрожа от холода.

Чуть согревшись, зашептала:

— Ты не уйдешь?

Королева, блин! Девчонка сопливая! Ну куда такую бросишь? Пропадет ведь, Сесил прав.

Немного погодя она вдруг разревелась:

— Я люблю его… что мне делать?

Ей тридцать лет, в таком возрасте уже не влюбляются просто так, это не детская влюбленность, как была в Сеймура, это уже серьезное чувство, и с ним не поспоришь. Оставалось придумать, как обезопасить Рыжую. О том, чтобы ее бросить и уехать в свое имение выращивать розы и овечек, я не вспоминала.

Бабы, несомненно, дуры, на сей раз этот факт касался меня лично, но я почему-то не раскаивалась.


И все же, глядя на то, как влюбленно смотрит на своего Дадли королева, Сесил о чем-то задумался. В тот же вечер он, Уолсингем и Норфолк обсуждали между собой сложившееся положение.

— Королева назвала в качестве лорд-протектора в случае своей смерти Роберта Дадли.

— Да, а он собрал почти две тысячи всадников. Готовится к захвату власти?

— Что мы можем противопоставить?

Сесил задумчиво постучал пальцами по столу.

— А стоит ли противопоставлять? Может, позволить ей выйти замуж за Дадли?

— Сэр, о чем вы? Дадли в качестве короля?!

— Нам нужен наследник. Если не хочет рожать ни от кого другого, пусть рожает от Дадли. А будет ли он королем? Вы плохо знаете Елизавету, выйти замуж за своего фаворита она еще может, а вот отдать ему власть — это вряд ли. Есть только одна вещь, которая для Елизаветы дороже ее ненаглядного Дадли — корона. Этим надо воспользоваться. Пусть выходит замуж, рожает наследника, как только красавчик сделает свое дело, он будет не нужен.

— Надеетесь справиться с тем, кто имеет власть над королевой-женщиной?

— Клин клином вышибают, — усмехнулся Сесил.

Королева могла радоваться, Тайный совет согласился даже на ее замужество с Робертом Дадли!

Елизавета заразила вокруг себя нескольких человек, переболевших оспой тяжелее ее, но сама оправилась довольно быстро, хотя и побывала в весьма тяжелом состоянии. Каким-то чудом оспа почти не оставила следов на ее лице! А уж что на теле, то никому не видно.

Роберт Дадли почувствовал себя снова на коне, он — лорд-протектор! Таковым сумел стать при короле Эдуарде его отец Джон Дадли, а ведь он поднялся тоже с самого низа после того, как деда Роберта Джеймса Дадли казнили, обвинив во взяточничестве. Иногда Роберт пытался сравнить себя с предками. Семью бросали то вверх, то вниз, но с каждым разом Дадли взлетали все выше. Дед был простым адвокатом, но сумел стать незаменимым у короля Генриха VII, очень любил деньги, понимая, что долгой службой так же долго будет становиться богатым, немилосердно брал взятки. За что и был казнен.

Следующий Дадли — Джон — оказался в самом низу, но тоже сумел стать незаменимым и подняться до лорда-протектора, а своего сына Гилберта женил на Джейн Грей, пробывшей королевой всего девять дней. Это привело всю семью в Тауэр, выбраться откуда сумел только Роберт. Он умел быть и напористым, и осторожным одновременно. А еще нутром чувствовал, где выгода. Обладая красивой внешностью и потрясающим обаянием, Роберт вовремя сумел очаровать будущую королеву Елизавету. Он лучше своих отца и брата понял, что к трону можно подобраться не столько при помощи деловых качеств и корпения над бумагами, сколько пожиманием ручки, влюбленными взглядами и прочей чепухой.

Елизавета ему нравилась, и Роберт, не задумываясь, принес в жертву свою любовь — супругу Эми. Одна беда — королева столь строптива, что терпеть ее выходки с каждым днем становилось все трудней. Ревнивая, несдержанная, горячая на расправу и даже на руку, Елизавета была тяжелым испытанием, иногда Дадли сам себе дивился, как надолго хватает его терпения. Но отступать глупо, если Елизавета так долго водила за нос царственных женихов, значит, она просто искала возможность выйти замуж за него, Дадли.

Теперь, когда Елизавета открыто призналась Тайному совету в своей любви к фавориту и назначила его лордом-протектором, бояться Роберту, казалось, нечего. Даже Совет смирился с ее чувствами и согласился на такой брак. Осталось только подождать, когда королева чуть восстановит силы после болезни. Ничего, он подождет, дольше ждал. Дадли умел быть не только напористым и осторожным, он умел быть и выдержанным тоже.

И вдруг…

Вот этого не ожидал никто — после своего выздоровления Елизавета отменила решение назначить Дадли лордом-протектором Англии, решив, что с него хватит и простого участия в Тайном совете!

— Ваше Величество…

— К чему вам такая должность, Роберт? Вы желаете править Англией? Пусть этим занимаются другие — Сесил, Норфолк, Пемброк, Уолсингем… Вы останетесь при мне.

— В качестве кого? — Дадли решил, что пора поставить все на свои места. Если она сейчас скажет «мужа», то остальное неважно. Но Елизавета сказала совсем другое. Она вдруг поинтересовалась:

— А к чему вам были две тысячи всадников, Роберт? — Внимательно глядя на слегка вытянувшееся лицо возлюбленного, она горько усмехнулась: — Власти захотелось? Только после моей смерти, Роберт. Но я не Эми Робсарт, меня с лестницы не сбросишь и улики просто так не спрячешь. Я, как вы видите, даже оспу пережила. — Юбки взметнулись от поворота. Это ее излюбленный прием, так Елизавета получала дополнительный заряд энергии. — Вы не знаете, откуда в моих покоях появился надушенный веер, как раз такой, о каком я однажды вам говорила? И горничная, принесшая этот веер, якобы доставленный неизвестным, умерла от оспы первой… А леди Мэри Сидни, державшая его следующей, изуродована настолько, что вынуждена прятаться в своем имении. Не хлопайте глазами, вам не скоро удастся убедить меня, что в этом нет вашей вины.

— Но зачем мне было бы убивать вас, Бэсс?! Да, веер передали по моему распоряжению, но как я мог знать, в чьих руках он побывает, прежде чем попасть в ваши? Его принесла ваша же Кэтрин Эшли…

— Кэтрин не троньте.

Дадли лихорадочно искал, что бы еще сказать в свое оправдание.

Королева задумчиво полюбовалась его лицом, потом покачала головой:

— Только это вас и спасает от моего гнева. Моя беда в том, что я вас люблю. Подите пока прочь, потом поговорим.


Елизавета никому, даже Сесилу не стала рассказывать о своих подозрениях, она прекрасно понимала, что если сделает это, то Роберту Дадли уже не отвертеться. Сама она догадалась обо всем, лежа долгими бессонными ночами под одеялом. Просто вспоминала всех, кто заразился вместе с ней или от нее. Постепенно стала вырисовываться странная картина — болели не совсем те, кто был рядом. Почему не заболела Кэт, но погибла горничная, которая вовсе не была так уж близка? Всего-то отвечала за ее веера. Елизавета пожалела, что так и не успела расспросить девушку, кто же все-таки принес тот изумительный веер. Сразу не удалось, а когда очнулась от болезни, оказалось, что и горничная тоже больна, только не сумела выжить.

Постепенно раскручивая мысленно все события последнего дня, Елизавета пришла к ужасному выводу — зараза была на веере! Погибли все те, кто к нему прикасался! Кэтрин нет, она заразилась позже и от самой королевы. Заразилась и Мэри Сидни, лицо которой осталось обезображенным оспинами. А вот две горничные, та, что принесла веер, и та, что его держала, умерли. Стало ясно — человек, передавший веер, ошибся только в том, что зараза попала к королеве не сразу, а спустя три-четыре дня, ведь изумительная вещица два из них просто пролежала среди ее вещей.

Кто мог прислать такое?! И вдруг среди ночи она вспомнила, как описывала дорогую безделку Роберту Дадли! Неужели?! Неужели Кэтрин сказала правду и зараженный веер принес действительно Дадли? Тогда все верно, сначала заразилась Кэтрин, но она уже болела, потому не погибла. За ней последовали Энн и Салли, а потом и сама королева.

От понимания этого стало совсем плохо, и как бы она ни гнала страшные мысли, они возвращались. Роберт, влюбленный Роберт, готовый терпеть от нее любые издевательства, пойти на любое преступление, только чтобы видеть каждый день… Нет, это не мог быть он! А из подсознания настойчиво выплывало: как раз он и мог. Но зачем, ведь тогда он терял все?! — уговаривала себя Елизавета. Кроме того, опасно, в случае ее гибели рано или поздно Уолсингем раскопал бы виноватых и нашел Дадли. А не для того ли были собраны всадники?.. Он лорд-протектор ее же волей и в обход всех правил и законов. Женившись тут же на Марии Стюарт, Дадли легко становился дважды королем… Нет, нет, к чему ему такое? Жениться на Марии Стюарт, как бы та ни была хороша, когда влюблен в королеву Англии… нет, глупости!

Легче всего обмануть того, кто хочет быть обманутым. Елизавета очень хотела, она уговорила сама себя, что Роберту не было никакого смысла убивать ее, что вся история с веером — ее собственная выдумка. Уговорила, но отношение к возлюбленному изменилось.

И вот теперь она ругала сама себя за то, что рассказала Дадли о своих подозрениях. Это очень опасно. Но как истинная женщина, Елизавета свято верила в свою неотразимость и не сомневалась, что стоит снова приблизить Роберта, и он не сможет сделать против нее ни единого движения.


Болезнь королевы показала всем, насколько сложен вопрос о престолонаследии. Тайный совет снова и снова настаивал на ее замужестве. Лорды уже были согласны даже на Роберта Дадли, а вот сама королева теперь почему-то не спешила соединить свою судьбу с красавцем. Такого не мог понять никто. Дадли свободен, все уже забыли странную смерть его супруги, почему бы не выйти за него замуж, решив наконец эту пресловутую проблему?!

Но брак должен быть морганатический, и только морганатический. Не короновать, как бы королева этого ни желала! Без воли парламента она ничего не сделает. Была опасность, что королева попросту распустит парламент, но Сесил и остальные надеялись, что Елизавета все же не так глупа, чтобы идти против воли всей Англии в угоду одному человеку.

Елизавета не вышла замуж за Дадли ни тогда, ни потом. Довольно неожиданно этому помогла очередная беременность королевы…

Кстати, дочь Рыжей, которую тоже назвали Мэри, не только выжила, но, по сообщениям моей тайной сообщницы, росла крепкой и здоровой. Мэри Дадли разыграла собственную беременность и сумела выдать дочь королевы за свою. Дублин не Лондон, а дом Сидни не королевский двор, там это несколько проще. Мэри Дадли-Сидни воспитывала королевскую дочь и свою племянницу под именем Мэри. Забавно. Но я точно знала, что двум людям об этом знать совсем ни к чему.

Неужели Шекспир?

— Я беременна, Кэт.

Сказала и смотрела, как отреагирую. Я мысленно усмехнулась: 1563 год, дорогая, когда же, как не сейчас, беременеть будущим Шекспиром?

— Вы уже сказали об этом милорду?

— Пока нет.

— Молчите, мужчинам совершенно необязательно знать все и сразу.

На сей раз я не стану говорить, что ребенок умер, на сей раз я его выпестую, сберегу, потому что у него великое будущее.

— Ваше Величество, только умоляю, берегите дитя. Вы помните, как нужно вести себя?

Бэсс вздохнула:

— Помню.


Так, будущий Шекспир это вам не всякие там девчонки Мэри, нужно заранее подготовить семью, в которой он будет воспитываться, а потому я отправилась в Стратфорд-на-Эйвоне. Даже говорить никому не стала, куда еду, никто бы не понял. Да и кто мог понять? Сереге все равно, после неприятностей от Артура я по-настоящему боялась доверять даже Владу, вдруг он тоже законспирированный противник? Вон как заботится о своей королеве…

Поехала с верными Бетси и Уильямом. Вот кто у меня золото, никаких вопросов, сказано: едем, значит, едем.

Стратфорд и в моем времени не ах какой мегаполис, а уж в шестнадцатом веке и вовсе захолустье. Он оказался дальше Вудстока, о котором Елизавета твердила, что это край света. Дорог никаких, пришлось плыть. Зато это давало возможность подумать, в том числе и о Шекспире.

В своей нормальной жизни я в Стратфорде однажды бывала. Не могу сказать, чтобы городишко произвел на меня потрясающее впечатление. Чистенький, древний, конечно, помешанный на Шекспире, вернее, Шакспере, который, как известно, родился в этом городе. Мы были студентами, нам было все равно, где родился корифей, а потому большую часть рассказов откровенно пропустили мимо ушей. Но, увидев на стене собора барельеф солидного дядечки, я, честно говоря, усомнилась, что вот он мог написать Ромео и Джульетту.

Шакспер на собственном памятнике откровенно смахивал на туповатого Мальволио из «Двенадцатой ночи», и приписать ему 66 сонетов можно только под дулом автомата либо никогда не читая этих сонетов. Разве вот это мог написать колбасник из Стратфорда:

Уж если ты разлюбишь — так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!..

Уже тогда я для себя поняла, что про Шекспира врут, а теперь вот готова прикоснуться к этой тайне…

Если Елизавета и впрямь родит будущего Шекспира, то его придется отдать туда, вот в этот Стратфорд? Нет, я сначала должна видеть, где и кто будет воспитывать гения литературы на все века. Там должна быть какая-то потрясающая тайна, иначе как мог в такой глуши у простого ремесленника родиться и быть воспитан человек, написавший:

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье…

Кто-то же вложил в него вот это виденье мира?

А знаменитые двадцать тысяч слов словарного запаса, это чья работа?

И вдруг меня просто пронзило понимание — а не моя ли?!

Даже «в зобу дыханье сперло». Вот же оно, вот мое настоящее предназначение в этом веке! Уже не думалось о том, что без меня Рыжая вполне могла пару раз остаться без головы или сдохнуть от оспы, нет, это казалось теперь не главным. Главное — воспитать будущего гения, которого родит Елизавета. Все остальное отошло на задний план, мне даже сама Елизавета уже не была столь важна.

Собираясь сюда, я мечтала увидеть будущего Шекспира голеньким младенцем, похлопать его по детской попке и порадоваться, что вот такое никому не дано — лицезреть будущее мировой литературы при его буквальном рождении. Теперь я мыслила куда шире: я воспитаю этого гения. Конечно, привезу едва рожденного Елизаветой малыша в этот самый Стратфорд-на-Эйвоне, объявлю себя родственницей Шаксперов, вынужденной бежать с ребенком от преследования злого мужа… нет, лучше свекрови… или нет, лучше вообще свекра. Мол, пристает, гад, а муж умер, куда деваться несчастной вдове с деньгами? Приютите? Наверняка деньги сыграют свою роль, мы с Шекспиром не будем сидеть у них на шее, у нас своих средств хватит.

Я научу его всему, чему нельзя научить в этой дыре, а потом привезу в Лондон инкогнито… и он произведет фурор своими пьесами, своими сонетами… Боже… какая это сладкая мечта!

Я уже была влюблена в неродившегося ребенка, в семью Шаксперов, в захолустный Стратфорд-на-Эйвоне. Но в следующую минуту откровенно хохотала над собственной идеей. Нет, не над тем, чтобы воспитать и обучить Шекспира, а над тем, что это мой ребенок. Сдурела? У тетки пенсионного возраста злой приставучий свекор и младенец? Хорошо, что вовремя сообразила… Ладно, будет моим внуком, скажу, что дочь умерла при родах, оставив мне внука, а я не хочу отдавать его непутевому отцу (собственно, так и было), пришлось спешно удирать. Папаше он сто лет не нужен, но если узнает, где ребенок, будет тянуть деньги… лучше уж Шаксперам отдать…

Да, так лучше. Внук более правдоподобно, а уж что про родственников наплести, там придумаем, не привыкать.

Добраться до самого Стратфорда на лодке не удалось, все же пришлось трястись в колымаге, каретой назвать это сооружение, грозившее развалиться после очередной выбоины, у меня не поворачивался язык. Уильям только плечами пожал:

— В этакой глуши откуда ж приличному взяться? Только если у кого свое.

Наше «свое» осталось в Лондоне, пришлось терпеть. Э-эх… сколько же еще будет сделано, сколько проложено дорог, построено городов, сколько распахано полей… Угу, а для этого вырублено лесов, загажено рек, перерыто-перекопано…

Церковь Святой Троицы я узнала издали по шпилю, но, проскользнув под двумя мостами, мы пристали к берегу, не доплыв до самой церкви. Лодочник, сам из Стратфорда, объяснил:

— Если вам, леди, остановиться надо где, то вон там есть трактир, комнаты сдают, хотя редко кто селится.

Трактир оказался действительно небольшим и крайне запущенным, но за неимением другого, остановились в этом. Городок не так мал, как я ожидала, возникло даже сомнение, смогу ли я быстро найти Шаксперов. Я решила поручить это дело Уильяму:

— Спроси хозяина, не знает ли где дом перчаточника Джона Шакспера.

Оказалось, что Джон Шакспер, хоть и приехал в Стратфорд совсем недавно из какого-то селения неподалеку, стал личностью достаточно известной. Хозяин гостиницы махнул рукой в сторону от реки:

— Вон там их дом. А вам, леди, он зачем?

Ну вот действительно, зачем может быть нужен малограмотный перчаточник леди из Лондона, у которой на платках королевский вензель? Странный визит, очень странный… Об этом я как-то не подумала, пришлось выкручиваться на ходу:

— Я ему должна привет передать от тетки из Саутгемптона.

Город назвала первый, что пришел на ум. Хозяин недоуменно пожал плечами:

— Не слыхал я, чтобы у Джона тетка в Саутгемптоне была…

— Да она сначала в Оксфорде жила, а теперь вот в Саутгемптоне. Услышала, что я в эту сторону еду, попросила подарочки завезти.

— А вы, леди, простите за любопытство, куда?

Взмах руки в сторону (чтоб я сама это знала! Не говорить же ему, что к самому Шаксперу на долгие годы). Хозяин кивнул:

— В Бирмингем?

— Да, туда. А мне у вас понравилось.

Чуть не ляпнула, мол, воздух свежий, природа… Где ее нет-то?

— Да чего уж тут хорошего?

— В Лондоне скученно, тесно, шумно…

Мы еще немного поговорили о преимуществах сельской жизни, но, уходя по своим делам, настырный хозяин гостиницы все же с сомнением покачал головой:

— Не было у Джона вообще никакой тетки…

Да чтоб тебе! Какая тебе разница, была у него тетка или нет?

— Может, Джон Шакспер не тот? У вас точно есть перчаточник Джон Шакспер? А дети у него есть?

— И Джон есть, и дети у него есть, у кого их нет, а вот тетки нет.

Чуть не плюнув на хозяина по-настоящему, я поспешила по указанному адресу. Что-то мне разонравилось в этом Стратфорде. Если здесь все такие противные и въедливые, то фиг спрячешь младенца Елизаветы. Ладно, может, Джон Шакспер не такой?

Перчаточник Джон Шакспер оказался не таким. Он был много хуже.

На меня смотрел крепкий бычок с пивным брюшком и нездоровой краснотой лица:

— Ну?

Ничего, сейчас ты услышишь о подарках и изменишь свой тон, а на отсутствие тетки мне плевать, вспомнишь, когда расскажу о предполагаемом наследстве.

— Я заехала к вам по пути в Бирмингем, чтобы передать привет от вашей тети Мэри из Саутгемптона.

— Кого?! — откровенно вытаращил на меня глаза отец будущего гения литературы.

— Мэри недавно перебралась в Саутгемптон, а до того жила в Оксфорде (вроде это ближе к Стратфорду), а до того еще где-то, она говорила, но я забыла, извините…

Я тарахтела, чтобы сбить его с толку, но быстро поняла, что этого бугая не собьешь. Он упорно замотал головой:

— Нету у меня никакой тетки в Саутгемптоне. И тетки Мэри нету.

Придурок, мог бы хоть в дом пригласить, что ли. Пришлось сокрушенно развести руками:

— А кому же я тогда подарки привезла?

— Не знаю.

Подарки Джона Шакспера не интересовали совсем, может, предполагаемое наследство заинтересует? Но я не успела сказать, в двери появилась, видимо, миссис Шакспер, за ее подол цеплялся малыш, а сама миссис гордо несла большущий живот. Господи, вон он, будущий Уильям Шакспер! И нечего огород городить, здесь свой младенец есть, других не надо.

— Что ты держишь гостью на пороге? Пройдите в дом.

— Благодарю вас.

Я действительно прошла, быстро убедилась, что это обычный дом обычной семьи.

На предыдущей остановке я написала пару строк от имени Мэри Симеон из Саутгемптона, постаравшись несколько изменить свой почерк. Писала просто, что передаю привет и небольшие подарки Джону и его семье, а также, что серьезно больна и хотела бы решить вопрос о наследстве. Некоторая сумма будет причитаться и Джону Шаксперу…

Это был обман, но я не называла сумму, рассчитывая выделить деньги из своих сбережений, чтобы Шаксперу не было обидно.

Достав письмо, я протянула листок хозяину дома. Тот замотал головой:

— Я неграмотный.

Тьфу ты! Забыла, что отец гения не умел читать. Ладно, прочитаю сама.

Развернула листок, вроде пробежала глазами, объяснила:

— Мэри Симеон передает привет и сообщает, что серьезно больна и вас назвала в своем завещании. Сумма невелика, но все же. И еще она со мной передала кое-какие подарки…

Я повернулась, чтобы взять сверток у стоявшей в немом изумлении Бетси, но Джона Шакспера подарки интересовали мало, он деловито осведомился:

— Сколько?

— Что «сколько»?

— Денег в завещании?

Во жлоб!

— Миссис Мэри небогата.

Интерес ко мне Джона Шакспера мгновенно угас, мой к нему, надо сказать, тоже. Я прекрасно понимала, что голубая мечта вырастить гения в этой семье и даже вообще здесь, в Стратфорде, лопнула, как мыльный пузырь. И ребенка Елизаветы сюда не привезу, и сама не приеду, разве что через много лет студенткой, которой все перипетии шекспировской судьбы будут до лампочки…

— Скоро вам рожать?

Женщина кивнула:

— Скоро уже, в конце апреля.

Все верно, 23 апреля…

И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка…

— Чего?


Быть иль не быть — вот в чем вопрос.


Взгляд Джона Шакспера стал совсем неприязненным; решив, что дольше дразнить гусей не стоит, я предпочла откланяться. В этом доме были только Шаксперы и никаких Шекспиров. Шекспир точно где-то в другом…

Письмо осталось лежать на столе. Сверток с подарками тоже. Я не собиралась тащить всю эту мелочовку с собой обратно. В свертке расшитые жемчугом кошельки, пара дорогих застежек к поясам и сладости детям.

Джон Шакспер догнал меня на улице:

— Я не знаю, зачем вы выдумали все это, леди, но у меня никогда не было тетки Мэри в Саутгемптоне. Может, вы хотели сглазить мою жену? Или приходили посмотреть, как мы живем, чтобы подать в суд от имени…

Договорить он не успел, жлобство Шакспера-старшего мне уже осточертело.

— Может, это не ваша тетка, может, произошла ошибка… Но я-то здесь при чем? Меня попросили передать, я передала. И с женой вашей я ничего плохого делать не собиралась, у меня дочь тоже ребенка носит, потому мне интересно. Я передам миссис Мэри, что в Стратфорде у нее нет племянника, который мог бы получить свою часть наследства.

Сказала и пошла по улице. Бетси спешила следом, осторожно оглядываясь.

— Бетси, никому не рассказывай об этом доме и этой поездке. Меня просили посмотреть, как живет семья Шаксперов, но не для суда.

— Ее Величество? — шепотом ахнула Бетси.

— Нет, не только у Ее Величества секреты… Раскрывать не могу, не обижайся…

Дом был тот самый, который через несколько столетий будут показывать туристам. Только куда более облезлый. И городок тоже. Может, мне показалось из-за поганого настроения? Наверное, но мы не стали задерживаться в Стратфорде-на-Эйвоне. Здесь родится Уильям Шакспер, но здесь никогда не будет автора «Гамлета».

Мы не отправились в Бирмингем, развернулись и поехали в Лондон. Мне вовсе не хотелось больше разыгрывать из себя воспитательницу будущего гения, но предстояло придумать, куда же действительно деть ребенка, которого родит Елизавета.


Я вернулась в Виндзор в отвратительном настроении. Королева, напротив, весела, прекрасно себя чувствовала и прекрасно выглядела. Она из тех, кого беременности красят. Если бы их еще только можно показывать, гордиться своим животиком, благосклонно отвечать на комплименты по поводу его увеличения…

Ее совершенно не беспокоит ни то, как она будет рожать, ни куда денется ребенок. А зачем, если для этого есть верная Кэтрин, которая все организует, все придумает, в случае необходимости отсидит в Тауэре… Я мысленно ворчала до тех пор, пока вдруг не осознала, что веду себя, как настоящая старуха! Это что еще такое, я действительно так постарела?! Господи, я не хочу стареть.

Невольно задумавшись, пришла к неутешительному выводу: я здесь пятнадцать лет, сколько еще пробуду, неизвестно. За эти пятнадцать лет бывало всякое — и Тауэр, и роды, и риск, и смертельная опасность, не было только одного: спокойной, нормальной жизни. На таком вулкане поневоле состаришься. Как-то незаметно из старшей сестры Рыжей я превратилась в ее мамашу, утешительницу, хранительницу, жилетку для слез, вечную палочку-выручалочку, всегда готовую подставить плечо, подать воды, утереть сопли или поухаживать за опасно больной.

При этом собственная жизнь не просто отодвинулась на задний план, а вообще исчезла. У меня числился номинальный муж, живший сам по себе, я ни от кого не принимала ухаживания, даже с друзьями вроде Сереги-Парри или Влада-Мелвилла разговаривала на бегу и по делу. И сколько так будет продолжаться?

Рыжая должна родить Шекспира, а я ребенка куда-то пристроить, чтобы его могли вырастить и воспитать. О Стратфорде-на-Эйвоне и думать не стоило, это только совсем наивные люди могли считать, что человек, родившийся и выросший у малограмотного перчаточника, умудрился не только выучить несколько языков, но и стать гениальным автором пьес и сонетов. Я видела Джона Шакспера, ничего против него не имела, но понимала, что он немыслимо далек от блестящего будущего автора «Гамлета».

Но если не Стратфорд и не Шаксперы, то кто? Если я просто заберу ребенка и уеду с ним подальше от двора, то обязательно пойдут слухи… И все равно другого выхода не оставалось.

Теперь все мои мысли сосредоточились на программе воспитания будущего гения, но уже не в Стратфорде, а где-нибудь подальше от Лондона. Может, увезти его в Италию? Шекспир вроде немало писал об Италии. Или в Данию, чтоб набрался там знаний о королевской семье и дворе? Нет, пока рано…

И все же увозить придется, если мы с Шекспиром (я уже упорно называла будущего сына Елизаветы именно так) останемся в Англии, то его ненормальная мамаша вряд ли даст нам спокойно жить. Следовало бояться слухов не из-за моей неожиданной отставки, а из-за Елизаветы. Мало ли что придет в голову Рыжей? Она же запросто может в порыве страсти или, наоборот, злости ляпнуть Дадли о сыне. И сам лорд не такой дурак, чтобы не догадаться…

Что за пара, а?! Ни тебе пожениться нормально, ни дите родить, ни воспитать… Им тут одной меня мало, нужен целый штат спасателей. Разве можно таким Шекспира доверять? Конечно, нельзя! А кому можно? Мне можно, но не получится.

И хотя времени впереди было еще немало, я задумывалась над этим серьезно.


Я не могла придумать, кому отдать на воспитание ребенка, и в то же время хорошо понимала, что женщина моего возраста (это в душе я молодая и энергичная, но Кэтрин Эшли уже много лет) просто не сможет воспитать ребенка до совсем зрелого возраста.

Все мои сомнения очень быстро разрешил лорд Дадли. Поняв, что Елизавета беременна, он, что называется, поставил вопрос ребром: не позволю отдавать куда-то свое дитя! Будет воспитываться у меня, и все тут, место найду, выращу… воспитаю… найму лучших учителей… дам великолепное образование… И все с этакой обидой благородного рыцаря, блин!

Понятно, что я в такой расклад не входила, не нужна ему Кэтрин Эшли в качестве воспитательницы его сына. Конечно, Роберт Дадли мог дать ребенку и воспитание, и образование. Сколько я ни силилась, вспомнить, были ли у него дети, не смогла. Но почему-то с души воротило при одной мысли, что воспитывать будущего Шекспира будет вот этот хлыщ. Как бы ни была влюблена в своего Дадли моя Рыжая, лично мое нутро его просто не переносило. Конечно, Джон Шакспер не лучше, но все равно…

И кому жаловаться? Объявить, что ребенка отбирают? Но ребенок чей? Его, Дадли, имеет право.

Оставалось только вздохнуть и поплакать в жилетку Владу. Тот с сомнением покачал головой:

— Дадли рад рождению ребенка, тем более, как ты говоришь, сына, но больше потому, что это означает, что Елизавета выйдет за него замуж. Но поделать мы с тобой ничего не можем, да и зачем? Если она его любит, пусть уж…

Я тоже со вздохом согласилась.

Влад осторожно заглянул мне в лицо:

— Катя, ты словно что-то чувствуешь? Или просто устала?

— И то, и другое. Какое-то недоброе предчувствие. Влад, ведь это Шекспир должен родиться, понимаешь?

Тот усмехнулся:

— Ты так уверенно об этом твердишь, что я начинаю сомневаться…

— Шекспир родился в Стратфорде-на-Эйвоне 23 апреля 1564 года, я это хорошо помню.

— Катя, но это вовсе не значит, что его родила Елизавета. К тому же Шекспир не один человек, а несколько… Что ж ей теперь, целый детский сад рожать?

Я вспомнила предыдущие беременности и хмыкнула, но объяснять, в чем дело, не стала. Это наши с Рыжей бабские секреты.


… 21 апреля 1564 года испанский посол Гонсалес сообщил своему королю, что королева Елизавета уехала в замок Уорвик, принадлежащий Роберту Дадли, чтобы скрыть результаты своего неблаговидного поведения.

Ни для кого не было секретом, что Ее Величество уехала рожать, и от кого будет ребенок, тоже знали все. Но говорить об этом вслух не желавшим познакомиться с Тауэром или вообще плахой не рекомендовалось. Тайно рожали многие, правда загвоздка была в том, что у королевы не было короля. Но двор спокойно принимал и такой расклад.

Обычно Ее Величество отбывала в поездки по замкам немного позже — на лето и начало осени, но все сделали вид, что поняли, насколько устала от придворной жизни королева.

Замок Уорвик огромен, настолько огромен, что там могли затеряться не только королева, но и десяток повитух с кормилицами. Но Елизавета предпочла меня, она прекрасно понимала, что если не спасу я, то не спасет уже никто. Однажды наедине она тихонько поинтересовалась:

— Кэтрин, а ведь это не доктор Бархат спас меня, а ты…

— Когда?

— Когда я умирала от оспы. Ты колола мою руку, я помню, чувствовала сквозь сон…

На том разговор и закончился, это была наша с ней тайна, как и самый первый выкидыш, и то, что я тогда зашила ее.

На сей раз мне совсем не нравилось состояние Елизаветы, у нее были боли внизу живота, это очень плохо. Я злилась: ведь просила же не скакать, как коза, во время танцев, но Рыжей что в лоб, что по лбу! К тому же мне самой было тревожно, томило какое-то недоброе предчувствие. Мысленно я умоляла ее: доноси, роди здоровенького мальчишку, ты должна! Я не могла сказать, что она носит будущее светило мировой литературы, собственно, и сама наверняка не знала.

Дадли ходил гоголем, он верил, что, родив сына, Елизавета все же решится выйти за него замуж. Так думали почти все, потому разговоры о замужестве королевы даже затихли. Все ждали только рождения ребенка, гадая, объявят ли родители о нем и как это будет выглядеть. И, конечно, все делали вид, что ни о чем не подозревают.

Смешно, Уорвик тоже на Эйвоне и совсем недалеко от Стратфорда. Интересно, родила ли жена Джона Шакспера?


Все шло совсем не так, как в предыдущие разы. Нет, Елизавета прекрасно себя чувствовала до самого конца, но на сей раз схватки начались, а потом прекратились. И это мне не нравилось совсем. В случае, если придется делать кесарево, я одна не справлюсь. Пришлось послать за доктором.

Дадли все предусмотрел, доктор был неподалеку и примчался быстро, но обессиленная Елизавета дремала, а вернее, лежала с закрытыми глазами. Я сидела у ее постели, размышляя. Неужели действительно придется кесарить? Это плохо, очень плохо, условий никаких, можно занести любую инфекцию, но главное — мне придется раскрыть свои умения, как их потом объяснять-то?

— Она должна родить младенца и прожить хотя бы несколько дней, пока я не получу согласие Совета на венчание. Она должна сделать меня королем.

Голос тихий, но в чуть приоткрытую дверь все прекрасно слышно. Глаза у Елизаветы широко раскрыты. Встретившись с ней взглядом, я поняла, что она все слышала. Господи, ну нашел же идиот время!

Видно, Дадли что-то почувствовал, потому что дверь почти сразу прикрылась.

— Кэтрин, если я рожу, забери ребенка себе.

— Как, если это его отец?

Лицо Рыжей перекосила боль от схватки, но она успела проскрежетать:

— Ты всегда меня спасала…

— Спасу и в этот раз. И тебя, и ребенка. Ну-ка, тужься посильнее.

— Я… не хочу… никакого врача…

— И не надо. Старайся, все сделаешь сама.

Мне на помощь пришла Бетси, которая на всякий случай принесла горячую воду. Очень вовремя, потому что теперь схватки шли одна за другой все чаще. Врача, попытавшегося войти в спальню, Бетси выпроводила без всякого почтения:

— Нечего тут мужчинам делать, вы свое отработали. Если будет нужно, позовем.

Звать не пришлось, Рыжая снова постаралась на славу, крик ребенка раздался довольно скоро, но…

— Девочка! А какая маленькая…

Это снова была дочка, на сей раз маленькая и слабенькая. Мелькнула мысль, что долго не проживет…

В комнату вошли Дадли и доктор, прибежали кормилица, нянька, а я смотрела на Елизавету и не могла отделаться от мысли, что что-то прошло не так. Еще и еще раз осмотрела ее, нет, все в порядке. Почему же у меня неудовлетворенность? Малышке дали грудь, но она не взяла…

И вдруг я поняла: дочь! Елизавета родила дочь, а должна была сына. Вот что не так. Уильям Шекспир в исполнении королевы Елизаветы не состоялся.

Сама она, напоенная снотворным, заснула, даже не слыша поздравлений, малышку унесли. Дадли тоже ушел, главное свершилось — королева родила от него живого ребенка, теперь он торопился подготовить все для крещения дочери. Все разошлись, я сидела в кресле и молча страдала. Шекспир не родился или, во всяком случае, не у Елизаветы, Дадли будет королем и, конечно, постарается сплавить меня куда подальше, а у моей Рыжей словно тюдоровское проклятие — одни девчонки.

Ладно, переживем, не такое переживали. Елизавета дышала ровно, на лице даже появился румянец, все в порядке.

Но оказалось не так. Дадли зря старался, девочка не прожила и суток, крестить ее не успели. Елизавета рыдала, уткнувшись мне в плечо:

— Я, как мать, не могу родить живого ребенка…

Я гладила рыжие волосы и уговаривала (в который уже раз в жизни!):

— Все будет хорошо, еще успеете родить и сына. Главное, верить в это. И еще не скакать козой, когда носишь ребенка. Надо просто выйти замуж, спокойно выносить дитя и спокойно родить, чтобы не пришлось утягивать корсетом и скрывать.

— За кого, за Дадли?

— Да хоть и за него. Хоть за кого-нибудь…

Рыжая снова разрыдалась:

— Я не нужна ему, ему нужна корона… Он просто хочет жениться на королеве, чтобы стать королем…

Возражать на это было просто нечего, Роберт Дадли действительно хотел стать королем, женившись на королеве.

Несколько дней Елизавета не допускала к себе никого, кроме меня, даже своего Дадли. Тот, видно, в расстроенных чувствах из-за сорвавшегося плана умчался прочь. Елизавета невесело усмехнулась:

— Побежал к Марии Стюарт свататься?

И вдруг глаза ее как-то не очень хорошо сверкнули. Что она задумала? Даже мне не сказала, потом рассказал Сесил. Королева умудрилась сильно удивить и озадачить всех…

Дарю вам своего любовника

С первых дней, как шотландская королева, покинув Францию, обосновалась в своем государстве, встал вопрос о ее новом замужестве. Ни для кого не было секретом, что Мария Стюарт предпочла бы в качестве супруга Филиппа Испанского, но тот все тянул и тянул время, потом пошли переговоры о браке с его сыном Карлом, но и они не привели к договоренности. Потом возникла кандидатура эрцгерцога Австрийского… кандидатура следующего сына Екатерины Медичи юного французского короля Карла IX…

И тут Елизавета впервые показала зубы. Она вдруг объявила, что любое замужество Марии Стюарт с иностранцем будет рассматривать как недобрый шаг против Англии. Женихи быстро приняли это к сведению и пыл поумерили, переговоры шли, но безрезультатно. Если переговоры с Елизаветой по тому же поводу затягивала сама английская королева, то шотландская злилась, видя, что время уходит, а толку нет.

Королева Англии всё объяснила своей двоюродной племяннице, которую всегда называла кузиной, написав собственноручно.

Мария с изумлением читала строчки письма Елизаветы, в котором та, рассыпаясь в комплиментах по поводу несравненной красоты своей кузины и множества ее несомненных достоинств, все же ставила ее в известность, что любое не согласованное с ней самой замужество Марии будет рассматриваться как выступление против. Шотландская королева в негодовании отбросила письмо, такое поведение английской королевы граничило с наглостью! Какое Елизавета имела право требовать от нее отчета в своих действиях, тем более действиях, направленных на замужество?! Она тоже королева и вольна выходить замуж за кого угодно!

— Гренвилль, — обращалась Мария к своему канцлеру, — почему она считает себя вправе вмешиваться в мои личные дела?! Я же не советую ей, с кем спать или идти под венец!

Канцлер дипломатично молчал.


Но просто отсиживаться Мария Стюарт не собиралась. Полная жизненных сил женщина действительно страстно желала замуж. Иностранные женихи не спешили, настолько не спешили, что само сватовство становилось издевательством. Неужели их так испугала угроза Елизаветы? Мария не желала признавать, что пугала и ее собственная репутация, которую она основательно испортила легким поведением после смерти мужа во Франции. Французская королева-регент Екатерина Медичи отнюдь не скрывала своего недовольства бывшей невесткой.

Нельзя за иностранца? Мария решила поискать среди особ королевской крови при английском дворе. И довольно быстро нашла. Послу Мелвиллу было дано особое задание.

Но Елизавета Марию просто опередила. Разговор с послом состоялся во время очередного вечера с танцами. Елизавета так любила танцевать, что многие дела решала именно вот так: между двумя танцами. Мало кто знал, что это тоже хитрость: что-то сказать во время танца, вроде вскользь, о чем-то посоветоваться… Человек, с которым вот так запросто поговорила королева, считал себя едва ли не ее преданным другом, да и с послами тоже легче разговаривать между прочим, можно сказать то, что в другой беседе не скажешь, и намекнуть на что-то, и даже ввернуть гадость.

Когда королева заводила разговоры во время танцев, послы напрягались, и не зря. Вот и Мелвилл тоже.

На сей раз королева снова повергла его в изумление. Она вдруг объявила:

— Моя кузина Мария не единожды заявляла свои права на английский престол. Не думаю, что она их имеет, но при известных условиях я могла бы назвать дорогую сестрицу своей наследницей, причем первой очереди. Как вам известно, я не намерена выходить замуж, следовательно, трон не достанется моим детям. Поэтому я особенно придирчиво отношусь к выбору королевой Шотландии супруга, вы должны меня понять.

— О да, Ваше Величество. Такая забота о судьбе королевы Марии, несомненно, делает вам честь! Кого бы вы посоветовали ей в мужья?

— Я найду достойного супруга дорогой сестрице, если только она намерена прислушаться к моим словам. И посоветуйте королеве, — Елизавета наклонилась почти к уху посла, — поменьше обращать внимания на чужих и побольше на своих собственных шотландцев и англичан. Свои всегда лучше, уверяю вас.

— Безусловно, Ваше Величество.

Мелвилл никак не мог понять, к чему она клонит.

— Видите, сколько достойных лордов есть в Лондоне. — Изящный веер, особая страсть королевы, сделал полукруг, обводя зал, глаза снова остановились на Дадли. Неужели она вынудит хвалить своего фаворита? Мелвилл почувствовал, что ему очень хочется предложить королеве еще тур танца с кем-нибудь. Но тут услышал такое, отчего про это желание забыл. Елизавета вдруг кивнула на стоявшего неподалеку юного лорда Дарнлея: — Или вам больше нравится этот длинноногий красавчик?

У Мелвилла засосало под ложечкой. Это было тайной операцией по поручению королевы Шотландии, и знать о ней английской королеве, естественно, не полагалось. То ли у нее столь великолепны агенты, то ли у самой прекрасный нюх…

Дело в том, что Мария начала переговоры с леди Леннокс, приходившейся Тюдорам кровной родственницей и имевшей некоторые отдаленные права на престол. В лорде Генри Дарнлее имелась капля королевской крови, он был правнуком короля Генриха VII, как и Елизавета, и Мария, но только по боковой ветви. Это делало его весьма достойным женихом по крови, но и только. Семейство жило в Англии из королевской милости, потому что граф Леннокс был изгнан из Шотландии и лишен всех имений, что не мешало Маргарите Леннокс неимоверно интриговать. Она люто ненавидела Елизавету, занявшую трон, по ее мнению, незаконно. Мало того, Ленноксы были католиками.

Маргарита Леннокс вела активную переписку с Марией Стюарт, видимо, на предмет возможного замужества со своим сыном. Естественно, переписка шла при посредничестве Мелвилла.

Потому и засосало под ложечкой у посла. Раскрытие грозило лично ему высылкой, а между Англией и Шотландией мог разразиться настоящий скандал. Неужели Маргарита Леннокс проболталась?! Или это сделал восемнадцатилетний рослый оболтус Дарнлей? В любом случае неприятностей не миновать…

Но посол ошибся, королева Англии не только не стала принимать мер против него или Дарнлея, она посмеялась над таким выбором своей кузины. Посмеялась открыто и зло.

Пришлось спешно сообщать о беседе в Эдинбург.

Через несколько дней, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы спешное послание из Лондона добралось до Эдинбурга и столь же спешно вернулось обратно, королева Елизавета получила от своей шотландской кузины письмо, в котором Мария Стюарт спрашивала, кого же предложит ей сама Елизавета, чтобы, конечно же, принять ее совет всей душой.

Куда там дипломатам с их хитростями и витиеватыми фразами, если за дело берутся две умнейшие и хитрейшие женщины! Письма королев друг другу заливала патока, слова слипались от слащавости, но в строчках, написанных рукой соперницы, каждая сквозь этот мед прекрасно видела потоки яда. Яд стекал с концов букв, расплывался по тексту, фразы кололись, точно шипы у роз, скрытые прелестными листьями и лепестками. Мед и яд в одной фразе — так могут только женщины! Мужчинам недоступно умение всадить иглу в рану с ангельской улыбкой и под видом поглаживания. Нашла коса на камень, каждая искала и знала, как уколоть больнее, делая вид, что заботится исключительно о благополучии соперницы.

Пока лучше удавалось Елизавете, ведь Мария не могла открыто упомянуть Дадли, а свое нежелание выходить замуж английская королева не скрывала, этим не уколешь. Мало того, Елизавета задумала такую каверзу, какая и не снилась Марии Стюарт! Оскорблять так оскорблять! Понимала, что наживет врага на всю жизнь, но Мария и без того была врагом номер один.


Новая беседа состоялась и вовсе в приватной обстановке. Королева сидела за верджиналом и с увлечением играла. Она действительно прекрасно владела инструментом, ходили даже слухи, что сочиняла, но никогда не признавалась в этом.

Я сидела в кресле с рукоделием в руках и наблюдала за беседой играющей Елизаветы с Владом. Да, ему тоже нелегко, его королева еще та штучка, легкомысленная бабенка, которую нужно спешно выдать замуж, не то начнет, как моя, рожать от кого ни попадя.

Елизавета явно что-то задумала, я видела это по ее глазам. Так и есть…

Заканчивая очередной пассаж, она улыбнулась, сообщив между делом:

— Моя дорогая сестрица Мария спрашивала у меня совета, кого я могла бы предложить ей в мужья из английских или шотландских джентльменов.

Мелвилл подумал, что не Мария просила, а Елизавета вынудила ее просить, но промолчал. Королева, получив его кивок в знак согласия (словно это было ей нужно), продолжила:

— Я решилась указать ей на лучшего, по моему мнению, лорда Англии. — Мелвилл замер, как охотничий пес, почуявший решающий миг. Неужели согласится на брак Марии с Дарнлеем? — Это сэр Роберт Дадли.

Пальцы продолжали порхать по клавишам, но звуки словно исчезли. И не для одного Мелвилла, от посла не укрылось, что замерли, раскрыв рты, и дамы, уютно расположившиеся вокруг своей королевы. Всеобщий шок нимало не смутил Елизавету, она продолжила игру и свой монолог.

— Лорд Дадли великолепный человек, он хорош со всех сторон, решись я выйти замуж, не искала бы себе другого мужа, но вам известно, что я не чувствую склонности к замужеству в отличие от дорогой сестры. Вы передадите мои слова королеве?

Лично я была в восторге: вот стерва! Надо же до такого догадаться — предложить своего многолетнего любовника сопернице, при том что при попытке ослушаться будет повод не называть ту наследницей.

Мелвилл только кивнул, не в состоянии вымолвить хоть слово. Елизавета вдруг прекратила игру и насмешливо уставилась на посла:

— Что-то не так, милорд?

Тот решился:

— Ваше Величество, помня о вашей постоянной привязанности к лорду Дадли, я никак не ожидал с вашей стороны…

Королева продолжала с усмешкой наблюдать за попытками посла вывернуться из такой неприятной ситуации. Но она слишком уважала Мелвилла, чтобы издеваться над ним столь открыто:

— Не трудитесь объяснять, милорд. Конечно, вы смущены и удивлены, если не сказать потрясены. Я знаю о нелепых слухах про нас с лордом Дадли, которые, поверьте, не имеют под собой решительно никакого основания. Люди вольны болтать все, что им заблагорассудится, но королева должна быть выше этих нелепостей. Роберт Дадли мне брат, как дорогая кузина сестра. И мое предложение свидетельствует только о моем к ней наилучшем отношении. Я прекрасно знаю достоинства лорда Дадли, ценю его и только поэтому настоятельно рекомендую своей доброй сестре как мужа. Она будет счастлива!

Губы говорили сладкие слова, а глаза насмехались. Нет, не над растерявшимся от такой выходки Мелвиллом (кто бы не растерялся?). Над Марией, поставленной в нелепое и безвыходное положение. Такое могла придумать только женщина!

Чтобы что-то спросить, посол поинтересовался мнением самого лорда Дадли по этому вопросу. Елизавета махнула рукой:

— Роберт дорожит моим мнением и согласится.

— Согласится или согласен?

— Согласен! — Теперь глаза смотрели уже жестко. Она приказывала! Приказывала своему любовнику жениться на своей сопернице. Почему?! Просто потому что это было пощечиной? Конечно, Мария никогда на такое не пойдет! Значит, у Елизаветы есть повод отказаться от обещания назвать Марию главной наследницей.

Самым большим желанием у Мелвилла было удалиться как можно скорее. Елизавета почувствовала это и отпустила посла, взяв обещание донести ее предложение до дорогой сестры немедленно. Знать бы еще как?! Головная боль на остаток дня бедному послу была обеспечена.

В таком весьма задумчивом виде его встретил Сесил. Мелвилл вцепился канцлеру в руку:

— Уильям, скажите, какой идиот подсказал ей мысль сватать Марии Роберта Дадли?! Надеюсь, это не вы?!

— Не я! — рассмеялся Сесил. — Сама придумала.

— Чертова баба!

Сесил снова рассмеялся:

— Вы стали употреблять мои ругательства?

— Будешь тут… Неужели Дадли согласен?

— А кто его спрашивал?

— Неужели не спрашивала? — В глазах бедного посла появилась робкая надежда.

Канцлер вздохнул:

— Спрашивала, да только так, что отказаться невозможно. Нам никогда не понять этих женщин, черт их подери!

Они посмотрели друг на друга и вдруг рассмеялись. Потом Сесил развел руками:

— Все, что могу сделать, — попытаться убедить ее отдать Марии Дарнлея. Но скажу честно, с этим вы тоже наплачетесь…

— Почему?

— Господи, да хлыщ же!

— Лучше хлыщ, чем Дадли.

— Не знаю… не знаю…


Влад прислал ко мне слугу с просьбой срочно встретиться. Я и сама понимала озабоченность приятеля. Вот Артуру ни за что помогать не стала бы, а Владу с удовольствием, только чем?

Елизавета действительно в предыдущий день начала приводить свою дьявольскую задумку в действие. И я была этому невольной свидетельницей.

Она позвала Дадли для разговора тет-а-тет. Ушки на макушках встали у всех камеристок, но королева твердой рукой удалила всех до единой и наказала мне никого не подпускать к двери и на выстрел арбалета!

Увидевший такие меры предосторожности Дадли приосанился, это могло означать только откровенный разговор. Давно пора! Знать бы, что его ждет…

Глаза Елизаветы блеснули насмешкой:

— Хотите стать королем, Роберт?

А Дадли уже действительно надоело ходить вокруг да около! Столько лет он рядом с этой рыжей фурией, могла бы понять, что не только ради ее круглых глаз и красивых рук увивается… Роберт терпеливо сносил все капризы своей повелительницы, втайне ожидая взять над ней верх, как только станет выше на корону. Хотя какая тут тайна, всем давно известна их взаимная привязанность, и последний результат этой привязанности тоже известен.

Но сейчас они одни, а чего хочет Роберт, Елизавета знает не хуже него. Дадли вскинул голову, глядя прямо в глаза королеве:

— Да, Ваше Величество.

Снова усмехнулась, причем откровенно. И что-то в этой усмешке очень не понравилось Роберту.

— Вы будете королем, Роберт Дадли. Но готовы ли вы исполнить любую мою волю?

Ах, вот чего она ждет… Хочет, чтобы он поклялся быть послушным мальчиком и до конца жизни ползать перед ней на коленях? Глупышка, она еще не вполне ведала силу рук Роберта и силу, заключенную между его ногами. Может, и к лучшему? Попав к нему в руки в постели на правах супруги, она станет покладистой, и тогда любое данное сейчас обещание не будет иметь никакого значения. В своей неотразимости в качестве любовника Роберт был уверен абсолютно, потому так же насмешливо кивнул:

— Да, Ваше Величество, я готов выполнить любую вашу волю, какой бы она ни была!

— Обращаю ваше внимание, сэр Роберт, это вы произнесли «любую», в чем бы она ни выражалась.

Играть так играть, дорогая! Дадли картинно расширил глаза, изображая испуг:

— Ах, вы меня пугаете, Бэсс! Надеюсь, это не будет приказанием жениться на ком-нибудь…

Сам подсказывал ей ответ. Королева согласилась:

— Именно, Роберт. Вы обещали выполнить любой мой приказ, а потому женитесь!

Наконец-то! Столько времени берегла его, как собака сено, не подпуская никого и близко, а теперь созрела. Дадли скромно опустил глаза, чтобы не выдать слишком явную радость. Конечно, его унижало положение, занимаемое при Елизавете. Роберта откровенно не могли терпеть все — от Сесила до камеристок королевы. Одни за стремление к незаслуженной, как считали, власти, другие из зависти, третьи из-за того, что не рисковал сделать и шага в сторону без разрешения Елизаветы, четвертые… Да мало ли за что можно не любить королевского фаворита!

— Как прикажете, Ваше Величество.

Елизавета стояла у окна к нему спиной, резко повернувшись (ей так нравилось, когда юбки взметаются вверх, а фижмы даже после остановки продолжают колыхаться!), королева добавила:

— На Марии Стюарт!

— Что?! — Вот теперь глаза Роберта Дадли расширились без всякой игры с его стороны.

— Вы обещали выполнить любую мою волю. Я желаю, чтобы вы, Роберт Дадли, стали мужем шотландской королевы Марии Стюарт, моей кузины и весьма красивой женщины.

Ах, вот в чем дело! Проверяет его верность…

— Ваше Величество, я готов жениться на любой англичанке и оставить ее жить в имении, как сделал это с Эми, ради того, чтобы ежечасно видеть вас. Но уезжать в Эдинбург и называть своей супругой даже очень красивую женщину, не надеясь каждое утро предстать под ваши прекрасные очи… Увольте, это выше моих сил. Если только вы хотите моей смерти…

Елизавета спокойно наблюдала, как Роберт разводит руками, изображая высшую степень сожаления. Как же прекрасно она понимала всю его растерянность! Как хорошо видела игру! Но королева любила Дадли и ничего поделать с собой не могла.


Я стояла за дверью и все прекрасно слышала. Честное слово, не могу сказать, чтобы этот финт ушами мне пришелся по душе. Вообще-то не слишком красиво делать такие вещи. Она мстит Дадли за свою зависимость от него? Но при чем тогда Мария Стюарт? Шотландская королева облизывается на ее корону? Ну и что, мало ли кто на что облизывается?

Впервые за много лет я была не просто не в восторге от того, что делала моя подопечная, но и откровенно осуждала ее. Какой дрянью бы ни был Дадли, проще ему сказать, что он сволочь и изображает любовь только из-за короны, чем вот так унижать, чтобы потом самой же беситься от ревности. Я прекрасно понимала, что будет, если Дадли и Мария Стюарт согласятся. Боком это выйдет нам с Мелвиллом. И еще бедолаге Сесилу.

Ну что за Рыжая!

Но пока я возмущалась, Елизавета «добивала» в кабинете своего любовника:

— Сэр Дадли, я поставлю ваших с Марией будущих детей наследниками первой очереди…

Роберт едва сдержался, чтобы не заорать: «К черту будущих детей!» Мысли метались, пытаясь найти приемлемый выход. Чего она в действительности хочет?! Роберт вспомнил, как однажды услышал от вышедшего из кабинета королевы Сесила произнесенное сквозь зубы «Чертова баба!». Сейчас Дадли с ненавистным ему Сесилом был полностью согласен. Не его ли это задумка?

Но размышлять некогда, королева с интересом наблюдала за выражением его лица, и Роберт все же преклонил перед ней колени:

— Бэсс, если я так надоел вам, просто прикажите удалиться с глаз, но не лишайте возможности видеть вас хотя бы издалека! Я не вынесу разлуки!

Что-то изменилось во взгляде Елизаветы, причем не в его пользу, взгляд стал почти презрительным:

— Встаньте, сэр Роберт, и перестаньте ломать комедию.

Она почти устало махнула веером:

— Вы женитесь на королеве Шотландии и станете шотландским королем. А сейчас оставьте меня.

Последнему Дадли охотно подчинился, он просто не знал, как вести себя дальше, и бедолаге нужно время для осмысления непонятного поведения королевы. Он действительно удалился, старательно изображая обиду, мол, если вам так угодно, Ваше Величество…


— Ну и зачем это все, Ваше Величество?

— Кэтрин, ты забыла разговор Роберта с доктором?

— А до того разговора вы сомневались, что лорд Дадли мечтает надеть корону? Бэсс, вы же не выдержите одной мысли, что Роберт Дадли обнимает Марию Стюарт, изведетесь ревностью.

— Я и без Марии изведусь, может, ревновать легче, когда не видишь предмет ревности?

Я даже рот раскрыла, вот это да! Ай да Рыжая… Она совершенно права, «с глаз долой — из сердца вон» придумано не зря. Здесь она будет беситься из-за каждой юбки, оказавшейся рядом с ее драгоценным Дадли, а отправив туда, хоть видеть его шашни не будет. Может, успокоится, замуж выйдет… А еще они примирятся с Марией Стюарт и шотландскую королеву не придется казнить…

Рано размечталась, просто так отдавать своего любовника сопернице Рыжая не собиралась. Тут присутствовало не только желание развязать наконец узел своих чувств, тут скорее желание завязать в таковой Марию Стюарт. Бэсс рассуждала:

— Представляешь, каково ей будет… Роберт любит и всегда будет любить меня…

Я чуть не возразила, мол, ага, и еще парочку придворных дам в придачу.

— Не влюбиться в Дадли Мария не сможет, он неотразим.

Ну что за дура, хоть и королева! Если сама втюрилась в этого хлыща, считает, что остальные должны непременно тоже. Но говорить об этом нельзя, я промолчала. Не столько из опасения вызвать полет веера в свою сторону, сколько из страстного желания помочь ей отправить Дадли куда подальше. С женитьбой его на шотландской королеве после некоторого размышления я была уже согласна. Не станет же Елизавета тащиться к нему на свидание на север острова? Значит, и Шекспира родит не от Дадли (и слава богу!). И Сесилу будет полегче. Нет, правда, в такой женитьбе лорда Роберта Дадли был свой резон, у Елизаветы свой, у нас с Сесилом свой.

Но я не успела горячо поддержать Ее Величество, потому что услышала следующее:

— Представляешь, как ей будет тяжело: видеть, что сердце любимого мужа рвется сюда, в Лондон, а он сам при первой же возможности стремится съездить в Англию…

— Зачем?!

— У него же останутся имения и замки здесь, будет приезжать с проверкой. А встречая меня, он будет униженно молить о моей благосклонности, о любви… и получать ее сполна. Говорят, разлука страсть только усиливает.

Кажется, я даже икнула. Приплыли, называется! Я размечталась, что лорд Дадли навсегда исчезнет с нашего горизонта и будет фигурировать только в сообщениях от посла в Шотландии, а она, оказывается, собиралась крутить амуры на расстоянии и наставлять Марии рога, пользуясь приездами любовника по делам.

— А если она будет приезжать с ним?

Рыжая вытаращила на меня глаза, кажется, такое ей в голову не приходило. Чуть посоображала и махнула рукой:

— Я не пущу ее в Англию!

Я тоже мысленно махнула: там будет видно. Все равно возможность сплавить Дадли в Эдинбург мне нравилась больше, чем необходимость видеть его каждый день в спальне королевы.


Именно поэтому я не могла помочь Владу-Мелвиллу. Тут сталкивались наши шкурные интересы с их шкурными интересами. Оставалось только развести руками: Влад, придется вам терпеть нашего Дадли в качестве короля… Мы вон сколько терпели его в качестве любовника, теперь ваша очередь.

Но Влад озадачил совсем другим:

— Катя, Мария ни за что не пойдет замуж за Дадли, он слишком мелок, всего лишь лорд. К тому же у моей королевы глаз лег на другого — на Дарнлея. Этот королевской крови, к тому же не сядет на голову.

Я откровенно вытаращила глаза на Влада:

— Ты что, с Луны свалился?! Это Дарнлей-то не сядет?! Да устроится со всеми удобствами и ножки свесит! Он же хлыщ.

— Вы с Сесилом даже слова одинаковые стали употреблять. Он сказал примерно то же, только более дипломатично, но хлыща упомянул.

— Влад, заберите лучше Дадли. Елизавета его на днях в графы произведет, будет почти ровней.

— Ну ты что, с ума сошла? Выйти замуж за известного любовника соперницы? Мария не согласится.

— А ты вот эту мысль и подбрось, мол, отбить любовника у английской королевы. Пусть всем кричит, что Дадли так влюбился в нее заочно по портрету, что бросил свою Елизавету и переметнулся к ней.

Мой приятель хохотал долго и с удовольствием.

— Катя, верно говорят: что придумает одна женщина, десяти мужчинам не разгрести. Мне такое и в голову не пришло бы. Как она сама сообразила предложить своего любовника Марии?

Я рассказала. Смех Влада-Мелвилла стал истерическим.

— Знаешь, как иногда называет твою Рыжую Сесил?

— Знаю: чертовой бабой.

— Две чертовые бабы на один остров многовато, пожалуй, они действительно дободаются до эшафота… Ладно, пусть будет, как будет. Дарнлей, так Дарнлей…

— Может, лучше все-таки Дадли?

— Мечтаешь сплавить?

— Возьмите обоих!

Влад снова рухнул в кресло:

— Оптом, что ли? А Ивана Грозного на сдачу не подкинете?

Я скрутила кукиш:

— Вот вам, а не Иван Грозный! Женить нашего царя на вашей свиристелке? Не позволю.

— Катя, послушал бы нас кто умный. Такой бред нарочно не придумаешь.


Елизавета действительно «повысила» Дадли: в Михайлов день 21 ноября 1664 года он стал графом Лестером.

Но и в качестве графа Дадли тоже не прельстил Марию Стюарт, она предпочла-таки Дарнлея без всяких нагрузок в виде графов и русских царей. Как и предсказывали два умных человека — Сесил и Мелвилл, это ни к чему хорошему не привело. Парламент Шотландии не позволил сделать Дарнлея правящим королем, а сама королева очень быстро разочаровалась в молодом супруге, кстати, бывшем моложе ее. Дарнлею было отказано в близости, и тот не придумал ничего лучшего, как пойти по бабам.

В Шотландии закрутилась смертельная карусель. Оскорбленный невниманием и откровенными изменами супруги, которая приблизила к себе секретаря Риччи (агента папы римского при дворе шотландской королевы), Дарнлей не просто ударился в загул, он участвовал в жестоком убийстве этого самого Риччи на глазах у королевы. Мария поклялась отомстить за гибель любовника.

Дарнлей догулялся до сифилиса, который тогда называли французской болезнью, причем бешено прогрессирующего. Пришлось молодому королю даже надевать на лицо маску из тафты.

Мария выполнила свою клятву мести, ровно через год после убийства Риччи дом, в котором находился Дарнлей, был взорван, а он сам наутро найден в парке со следами удушения. Ни для кого в Шотландии не было секретом, чьих это рук дело, открыто называли нового любовника королевы — графа Босуэла. К этому времени Мария уже родила сына Якова от Дарнлея и была снова беременна от Босуэла.

Шотландия требовала расследования, но в отличие от Елизаветы с Дадли и Эми Робсарт Мария на это пойти не рискнула, видно, была тоже замешана. Мало того, она сделала то, что у моей Рыжей хватило ума не делать, — выскочила замуж за своего любовника-убийцу. Теперь взрыва негодования было не избежать. Закончилось все поражением Марии Стюарт, Босуэл сбежал из Шотландии, а ее саму заставили отречься от престола в пользу сына. Но сбежала и она тоже, мало того, бежала в Англию, чтобы много лет провести под домашним арестом (тюрьмой благоустроенные замки со множеством прислуги назвать вряд ли можно) у Елизаветы и быть казненной за заговоры против Ее Величества. Сын Яков, получив обещание стать наследником английской королевы, от матери с легкостью отрекся. Он действительно стал следующим королем Англии под именем Джеймс.

Но это было еще очень и очень не скоро, Елизавета только начала править в Англии, и ей предстояло еще около сорока лет находиться на вершине власти, это было одно из самых долгих правлений в стране.


А тогда она маялась, то приближая к себе Роберта Дадли, то унижая его, словно мстила за свою влюбленность, за невозможность иметь семью, детей, любить открыто, не прячась и не оглядываясь на разные пересуды.

Любил ли ее Дадли? Бог весть, изменял легко, даже женился тайно, и не один раз. Елизавета ревновала, прогоняла его и супругу от двора, снова возвращала, но так ничего со своими чувствами поделать не смогла, это оказалось сильнее даже ее сильной натуры. Верно говорят, что сильные натуры и любят сильно.

Была ли моя Рыжая сильной? Ее так часто называли слабой женщиной на троне, что закрадывалось сомнение в ее способности править самостоятельно. Но это только у тех, кто не знал Елизавету. Она легко превратила правление в некую игру. Советы спрашивались во время танцев или музицирования, деловая встреча могла пройти в парке или во время конной прогулки… Создавалось впечатление, что королева занята больше своими женскими мелочами, чем политикой.

Однако все монархи, имевшие с ней дело, и все послы признавались, что своим морочаньем головы с бесконечным сватовством то одного, то другого, своими дамскими хитростями Елизавета добилась куда большего, чем императоры и короли жестким противостоянием или дипломатическими хитростями. Но когда понадобилось встать против испанской Непобедимой армады, Елизавета заявила, что, даже если для постройки кораблей придется вырубить все леса Англии, а матросами поставить всех английских лордов, это будет сделано! И Непобедимая армада была побеждена!

Она с равной легкостью занималась нарядами, которых было немыслимое количество, играла на верджинале, писала стихи, плела интриги, покровительствовала пиратам, дурачила королей и правила большим хозяйством по имени Англия.


Но это было позже, все позже. Елизавета сложилась как человек у меня на глазах, за те годы, что я пробыла рядом, мы прошли блеск двора и ссылку, Тауэр и коронацию, рождение детей и ужас ожидания казни… Но мы победили, Рыжая не просто на троне, она может дать отпор любому, кто покусится на ее власть. А любовь к Дадли… ну что с ней поделаешь?

Зимой я съездила в Дублин, где жила Мэри Дадли с мужем и детьми. Маленькая Мэри была очаровательна. Блестя лукавыми глазками, она носилась по комнатам дворца, только рыжеватые волосики развевались в разные стороны. Девочка откровенно походила на свою собственную мать. Неужели лорд Сидни не видит?

Мэри вздохнула:

— Видит… Мы потому и не бываем в свете. Распустили слух, что у меня все лицо после оспы настолько рябое, что ношу маску.

— Мэри, вы жалеете, что так поступили? Это ведь я вас уговорила…

Она с улыбкой кивнула на двоих детей — маленькую Элизабет и Мэри, с визгом бегавших по кругу за собачкой:

— Разве можно об этом жалеть?

Элизабет умерла в девять лет, и Мэри осталась единственной из дочерей, выживших у четы Сидни.

Это будущая знаменитая поэтесса и покровительница искусств Мэри Сидни-Пемброк, в чьем имении «Гнездо Феникса» существовал не просто литературный кружок, а настоящая фабрика гениев, если только гениев можно штамповать на фабриках.

Мэри Сидни-Пемброк станет придворной дамой Елизаветы. Догадается ли та, кого именно приблизила? Все твердили, что Мэри очень похожа на Ее Величество, но у Мэри и Генри Сидни хватило ума записать датой рождения ребенка октябрь, а не апрель, что не позволило ничего заподозрить королеве.

Сама чета Сидни была на Ее Величество серьезно обижена. Точно так же, как она осыпала милостями брата Мэри Роберта Дадли, королева игнорировала его сестру. Нет, она была не против, чтобы чета трудилась на благо королевства и ее лично, но благодарности Сидни от королевы не видели или видели очень мало. Может, чувствовала, что уже отдала им самое дорогое?


Я вернулась из Дублина, когда рождественские праздники уже прошли и новогодние тоже. Ее Величество развлекалась где-то в очередном замке лорда Дадли графа Лестера. В лондонских дворцах царила скука, и я перебралась в свой дом.

Январь был слякотным и совсем не зимним. То ли дело у нас в России…

— Миледи, вас ожидает какой-то человек. Я сказала, что уже поздно, но он утверждает, что вы все равно примете.

В кабинете ко мне повернулся хорошо, но не вычурно одетый человек. Неужели королева кого-то прислала? Он стоял против света, и я не сразу разглядела лицо, помог голос:

— Леди Кэтрин Эшли, меня просили передать вам привет…

Горло перехватило.

— Бетси, ты можешь идти спать. Все в порядке.

Бетси никогда не задавала вопросов, а потому исчезла бесшумно, плотно прикрыв за собой дверь кабинета. За окнами падал мокрый снег, тут же превращаясь в грязную жижу под ногами прохожих и копытами лошадей. В камине потрескивал огонь, а я вдруг переселилась в свою нормальную московскую жизнь. Потому что передо мной стоял… Иван Иванович Иванов из «ИИИ» собственной персоной!

— Иван…

— Узнала?

Вообще-то трудно, за столько лет я успела даже подзабыть, как он выглядит. Сколько лет я здесь? Получалось шестнадцать. Многовато для командировочки-то…

А потом мы сидели у камина и разговаривали, не замечая ни времени, ни того, что незаметно перешли на русский язык.

— Иван, а где ты сам был все это время?

— Рядом. Наблюдал и иногда помогал…

Неожиданно я вспомнила тайнопись, предупреждающую об опасности, написанную по-русски. Это когда умер король Эдуард и нам кто-то посоветовал не торопиться.

— Иван, это был ты?

— Я. Опасно, но другого выхода не нашлось.

— Ты знаешь, что делал Артур?

— Знаю, каждый выполнял свою собственную миссию. Он свою, и на совесть, только ты помешала. Он решил остаться здесь, знаешь?

— Да хоть где, только от меня подальше!

— О, как ты на него сердита. А с Владом и Серегой вы дружите…

Я махнула рукой:

— Серега только и знает свои хозяйственные нужды, копит и копит, развивает и развивает. Допусти, так он всю Англию заграбастает и в аренду сдаст.

— Молодец. А ты мне что-то не нравишься, подруга. Устала?

Я задумалась, глядя на мутное стекло, за которым все так же злилась снежная круговерть.

Действительно устала, смертельно устала, и кто знает, что и сколько еще впереди? А ведь «по паспорту» Кэтрин Эшли уже шестьдесят третий год… Неужели и я превращаюсь в старуху? Ну уж нет! Что мы там еще должны сделать с Рыжей? Разбить армаду? Это, кажется, не скоро. Да, еще будут пираты, я помню Рели и Дрейка по фильму… Долгое «бодание» с Марией Стюарт, потом ее казнь… а еще многолетнее мотание нервов самым разным женихам, это я тоже помнила. Ладно, сделаем, нам не привыкать.

Меня вдруг озадачила мысль: а сколько лет вообще прожила Кэтрин Эшли?

— Пора домой. Катя…

Кажется, я повернулась всем туловищем:

— Куда?

— Домой, в свое время. Или ты тоже хочешь остаться здесь?

— Нет, не хочу! Но я не все сделала…

— Что не все? Ты не можешь опекать Елизавету всю ее жизнь. Кэтрин Эшли умерла в январе 1565 года.

— А… а как же Шекспир? Рыжая должна родить Шекспира! Вы сами об этом говорили!

Иван тихо рассмеялся:

— Уже родила, Кать.

— Когда?!

— Мэри.

— Что?! Что ты сказал?!

Иван продолжал смеяться:

— Ну почему ты решила, что Шекспир мужчина? Ты же читала, что это не один человек, а, возможно, несколько. Не так давно вы, леди Кэтрин Эшли, держали в руках его треть.

Я немного посоображала, а потом недоверчиво поинтересовалась:

— А остальные две где?

— Еще не родились, только твоя Рыжая к этому отношения не имеет.

— Нет!

— Что нет?

— Я тоже останусь, как Артур.

— Катя, я не понимаю…

— Пойми, если меня здесь не будет, то не будет и Шекспира тоже.

— Ну уж!

— Я серьезно. Поодиночке они будут писать хорошие произведения и складывать их в свои столы. Так делают многие аристократы. Я должна собрать их вместе под именем пусть того же Шакспера, заставить издавать свои стихи и отдавать в театр свои пьесы. Должна, Иван.

Он чуть улыбнулся:

— Катя, это будет не скоро, Англия услышит о Шекспире только через сорок лет. Кэтрин Эшли уже шестьдесят три года. Ты что, вечно жить собираешься?

— Но как же?..

— Переходить можно не один раз. Мы расскажем проблему Антимиру, пусть подумает. У тебя в запасе есть время.

— Ты хочешь сказать, что…

Иван кивнул:

— Я хочу сказать, что увидеть свою Мэри ты вполне сможешь еще раз, когда она будет уже совсем взрослой дамой… А сейчас действительно пора.


Утром Бетси, пришедшая будить свою хозяйку, даже не сразу поняла, что Кэтрин Эшли больше нет, многолетняя наставница королевы просто тихо заснула навсегда. Она не жаловалась на болезни, не просила отдыха, не возмущалась из-за постоянных забот и невзгод. Она просто была рядом с Елизаветой, была готова помочь, взять все на себя, защитить, уберечь…

Елизавета почувствовала, что лишилась не просто придворной дамы, она лишилась матери, пусть и названой…

Правда и вымысел

Эта книга — фантастика, но в основе лежат исторические события и реальные биографии реальных людей.

Подробнее о событиях и действующих лицах.


Действительно:

— у короля Генриха VIII было шесть жен, двух из которых он казнил, с двумя развелся, одна умерла и одну казнить просто не успел;

— Елизавета I Английская — дочь короля Генриха и его второй жены Анны Болейн, казненной за прелюбодеяния, доказательства которых всего лишь придворные слухи и сплетни;

— у Генриха VIII было трое детей: две дочери — Мария и Елизавета, и сын Эдуард;

— после Генриха VIII сначала правил его сын Эдуард, потом дочь от первого брака Мария, а затем Елизавета;

— Мария действительно прозвана Кровавой, действительно вышла замуж за Филиппа Испанского и пыталась родить от него ребенка; две беременности оказались ложными;

— хотя казни неугодных были и при короле Генрихе VIII, и при короле Эдуарде, костры инквизиции в Англии запылали при Марии, за что она и получила прозвище Кровавой;

— за время правления Марии Кровавой было сожжено триста еретиков, причем сто из них — женщины и дети.

Восстания и бунты подавлялись с особой жестокостью, трупы действительно вывешивались на всеобщее обозрение даже на дверях собственных домов. Пять лет правления королевы Марии Кровавой остались в памяти англичан сплошными казнями, кострами и засильем испанцев. И хотя протестантов в стране было в то время не так много, сама возможность попасть на костер по подозрению в сочувствии к ним порождала у англичан ненависть к королеве и ее приспешникам;

— Елизавета была двоюродной теткой Марии Стюарт, а та имела права на английский престол, если бы не было самой Елизаветы. Бабка Марии Стюарт Маргарита Шотландская была сестрой Генриха VIII.

Кстати, Мария Стюарт могла стать королевой Англии куда раньше не только Елизаветы, но и Марии Кровавой. Королевой Шотландии она стала после смерти своего отца короля Якова V (сына Маргариты Шотландской). Замечательный был король, сочиненные им песни до сих пор в Шотландии распевают как народные. Умер, когда дочь была всего пяти дней от роду.

Тогда же английский король Генрих VIII подсуетился и сосватал крошку Мэри за своего сына Эдуарда с уговором, что сама свадьба состоится, когда девочке исполнится десять лет. После смерти короля Генриха и серьезного вооруженного конфликта между Англией и Шотландией договор пришлось подтверждать, парламенты обеих стран с ним согласились, а вот королева — мать Марии согласие дала для виду, а дочь спрятала в далеком монастыре и позже ухитрилась вывезти во Францию. Там девочку воспитывали до самого ее замужества с французским наследником престола Франциском II.

Мать Марии Стюарт (тоже Мария; она была сестрой всесильных герцогов де Гиз) серьезно просчиталась. Дело в том, что король Эдуард умер через полгода после того, как маленькой Мэри исполнилось десять лет. Соблюди Мария де Гиз договор с королем Генрихом, и ее дочь уже на одиннадцатом году жизни оказалась бы вдовствующей английской королевой. Вот тогда можно выходить замуж и за французских наследников…

Материнская ненависть к англичанам дорого обошлась Марии Стюарт, позже она сложила голову, пытаясь свергнуть с престола Елизавету при помощи заговоров.


Заведомые отступления от истины:

— леди Кэтрин Эшли была старше Елизаветы на 31 год и являлась ее гувернанткой с раннего возраста; умерла в 1565 году на 63-м году жизни; она явно не столь сильно влияла на поведение и судьбу Елизаветы, скорее была в меру советчицей, в меру утешительницей… хотя сама Елизавета даже считала себя ее дочерью, названой, конечно;

— Мэри Сидни — будущая графиня Пемброк родилась не весной, а осенью 1561 года во дворце Тикетхилл в Вустершире, она была (или считалась) единственной из выживших дочерей Мэри и Генри Сидни; самая эмансипированная дама Елизаветинской эпохи, графиня Пемброк была покровительницей искусств, особенно поэзии, сама писала стихи, издала произведения своего брата Филипа Сидни; в ее имении подолгу жила дочь Сидни Елизавета со своим мужем графом Рэтлендом — личности совершенно примечательные, разговор о которых впереди.


Допущения и искажения:

— скорее всего, Елизавета давала какую-то надежду Сеймуру, что согласна выйти за него замуж, если разрешит Совет;

— вероятно, она знала о подготовке восстания Уайата несколько больше;

— содержание ее в Вудстоке не было столь уж жестоким, с ней находилось несколько дам, и там же жил Парри как управляющий ее имениями, тем более жил в гостинице и мог общаться с кем угодно, а потом передавать необходимые сведения Елизавете; кстати, оплачивала свое пребывание Елизавета сама, казна платила только за содержание солдат охраны; а вот Кэт Эшли туда не пустили;

— ссылку она действительно переносила очень тяжело, болела и вернулась в Лондон не в лучшем виде.


Версии, которые кажутся мне ошибочными:

— Филипп Испанский был неравнодушен к Елизавете настолько, что оказывал ей недвусмысленные знаки внимания и даже намеревался жениться после смерти Марии Тюдор;

— есть те, кто пошел дальше и даже приписал Филиппу отцовство (а Елизавете соответственно материнство) относительно замечательного английского поэта Филипа Сидни, якобы это плод их тайной любви, за что Елизавета и была отправлена в Тауэр, а позже вызволена из ссылки из Вудстока все тем же Филиппом.


Мои соображения на сей счет:

Когда Филипп Испанский прибыл в Англию в первый раз в июле 1554 года, его будущая родственница Елизавета уже давно пребывала в Вудстоке после заключения в Тауэр, потому никаких романтических отношений между ними тогда быть не могло, да и позже, думаю, тоже.

И жениться на Елизавете-принцессе он просто не мог намереваться, как бы этого ни хотелось поклонникам Елизаветы. Дело в том, что она была сестрой его супруги, даже после смерти Марии, чтобы жениться на Елизавете, Филиппу нужно было получить разрешение папы римского. Но отношения у Испании с Римом после захвата герцогом Альбой части папских земель сложились не самые теплые. А для Рима куда выгоднее было признать наследницей английского престола не протестантку Елизавету, которую для начала нужно объявлять законнорожденной, отменяя собственные предыдущие решения, а Марию Стюарт, католичку, француженку, супругу французского наследника престола Франциска II и королеву Шотландии, что, кстати, и было сделано. К чему огород городить с Филиппом Испанским, если уже есть готовая королева?

Филиппу Испанскому проблем хватало и без Англии, тем более с Францией, ради противостояния с которой и был затеян весь сыр-бор с женитьбой на Марии, теперь заключен мирный договор, а Кале англичане упустили… Конечно, он желал бы пристегнуть Англию при помощи Елизаветы, но только ее браком с герцогом Савойским. И в таких условиях компрометировать принцессу совершенно ни к чему. Филипп не был столь страстным, чтобы из любви к женщине бросаться в политические авантюры и так многим рисковать. Конечно, после смерти Марии он на всякий случай к Елизавете сватался, но когда та затянула с ответом, быстро утешился в браке с дочерью французского короля Изабеллой Валуа, с которой жил долго и счастливо до ее смерти, позже женившись еще и на дочери императрицы Австрии Марии Терезии Анне Австрийской. Филипп пережил четырех жен, умудрившись породниться со всеми королевскими семьями Европы.

Утверждения в его отцовстве относительно Филипа Сидни вообще лишены смысла. Филип Сидни родился в ноябре 1554 года, а Филипп Испанский появился в Англии в конце июля того же года. Даже если бы они и сумели согрешить с Елизаветой (где, интересно, если он на торжествах в Лондоне, а она в ссылке в Вудстоке?), то четыре месяца слишком малый срок, чтобы родиться ребенку.

Материнство Елизаветы отпадает по этой же причине. Она не могла родить ребенка от кого бы то ни было в Вудстоке, где находилась под неусыпным надзором. Слишком многие «полакомились» бы таким ее провалом и, уж конечно, сообщили королеве столь пикантную новость.


— Роберт Дадли причастен к гибели своей жены Эми Робсарт.

Едва ли это могло иметь место, Роберт очень ловкий и умный царедворец, он прекрасно понимал, какая буря слухов и сплетен последует за убийством Эми. К тому же она была очень серьезно больна, у Эми Робсарт развился рак костей (или груди), так что ждать оставалось недолго.

Конечно, он мог просто запаниковать из-за рождения Елизаветой ребенка, но дети знатных родителей, воспитываемые на стороне, не были чем-то необычным для двора. Не имея возможности предохраняться, женщины рожали, часто тайно, и отдавали детей в чужие руки. Королевский сын или дочь не просто ребенок, но даже ради него Елизавета едва ли решилась бы покрывать убийцу. Такое совершила Мария Стюарт и была почти проклята шотландцами.

Интересная ситуация: две королевы с разницей в пару лет оказались беременны от любовников, заподозренных в убийствах: Елизавета от Роберта Дадли, а Мария Стюарт от Босуэла. Дадли обвиняли в участии в убийстве Эми Робсарт, а Босуэла в прямом убийстве короля Генри Дарнлея. Елизавета удалила любовника от двора, назначив расследование. Мария, напротив, сделала все, чтобы расследования избежать, и поспешно вышла замуж за обвиняемого. Поверили ли англичане? Не знаю, но шотландцы своей королеве не поверили совсем. Они просто заставили отречься Марию Стюарт от власти в пользу законного сына.

Тогда в виновности Марии Стюарт в Шотландии никто не сомневался, но позже нашлось немало ее защитников. Перья множества талантливых писателей заскрипели, проливая слезы по страданиям «несчастной» казненной королевы, оправдывая всепоглощающей страстью любые ее преступления и попутно обвиняя за куда более мелкие проступки ее противницу Елизавету.


Версии, которые можно рассматривать:

Если у Елизаветы и были незаконнорожденные дети (а они, скорее всего, были), то только от ее многолетнего любовника Роберта Дадли.

Сколько их было? Бог весть, королева хорошо умела скрывать свои секреты и в начале своего правления тоже.

Но если сравнить портрет самой эмансипированной женщины того времени и близкой подруги королевы (при том что она годилась Елизавете в дочери) Мэри Сидни-Пемброк и Ее Величества королевы Елизаветы, то приходится признать слишком заметное сходство. Те же глубоко посаженные глаза, скулы, форма носа и ушей. А родилась Мэри Пемброк в тот самом 1561 году, столь знаменательном для Елизаветы. Даты рождения называются разные, на некоторых английских сайтах 27 октября 1561 года, другие сайты сообщают только год.

Матерью Мэри Сидни-Пемброк считается Мэри Дадли, сестра Роберта Дадли, ближайшая после Кэтрин Эшли подруга королевы, у которой до нее был сын Филип, будущий знаменитый поэт, и две дочери, умершие в детстве. Кому, как не сестре Роберта Мэри, могла отдать свое и Роберта дитя Елизавета? Или не Елизавета, а кто-то из ее ближайшего окружения.

Леди Пемброк Мэри Сидни стала после замужества, весьма своеобразного, потому что ее супруг был на тридцать лет старше и нуждался больше в сиделке, чем в жене. Детей не имел ни от предыдущих двух жен, ни от многочисленных любовниц, а вот Мэри его осчастливила сыном, она в обзаведении любовниками не стеснялась, чему супруг не противился. Ходили слухи, что в действительности ее сын рожден от Филипа Сидни (сводного брата?).

Сам Филип Сидни женился на совсем еще юной дочери Уолсингема, родившей ему дочь Елизавету, которую крестила сама королева (если поверить, что сам Филип был ее сыном, то Елизавета-младшая получается внучкой?). Елизавета вышла замуж тоже своеобразно. Она сочеталась браком с Роджером Мэннерсом графом Рэтлендом. Но все утверждали, что у них чисто платоническая любовь. Елизавета-младшая писала прекрасные стихи, как и сам граф, и очень дружила со своей теткой Мэри Пемброк.


— Шекспир — это не Шакспер из Стратфорда.

Сейчас, наверное, ни у кого не вызывает сомнений, что малограмотный ростовщик из Стратфорда-на-Эйвоне и посредственный актер театра «Глобус» просто не мог писать столь гениальные произведения. Уильям Шакспер, изображению которого поклоняются туристы в Стратфорде, не имел и четверти словарного запаса автора «Гамлета» и «Короля Лира», он никогда не бывал не только в Италии или Дании, но и вообще дальше Лондона. Не знал ни одного иностранного языка, подпись выводил столь коряво, что приходит на ум обыкновенная малограмотность. При этом не найдено ни единой рукописи гениального Шекспира. Никто из родных или приятелей не подозревал о поэтических талантах Шакспера.


Кто же тогда Уильям Шекспир?

У гения очень неравнозначные произведения, просто мы помним самые лучшие. Иногда кажется, что они вообще написаны разными людьми, особенно поэтические. Из этого родилась версия, что Шекспир — это не один человек, скорее всего даже мужчина и женщина.

Версия замечательного шекспироведа Гилилова:

Шекспир — это семейная пара Роджер Мэннерс граф Рэтленд и его жена Елизавета, дочь поэта Филипа Сидни. Их судьба словно заранее описана в поэме «Голубь и Феникс».

Действительно, смерть этой пары была весьма загадочной. Очень больной Рэтленд умер в тридцать пять лет, был забальзамирован и похоронен тайно. Причем супруга на похоронах не присутствовала, а сам гроб не открывали. Елизавета последовала за мужем меньше чем через месяц… приняв яд! Тоже была забальзамирована и похоронена тайно.

Произошло это в 1612 году. Уильям Шакспер умер 23 апреля 1616 года, но в 1612 году из Лондона поспешно уехал и больше не написал ни строчки! И вообще, после 1612 года его финансовые дела круто пошли вниз, словно потеряв некую подпитку, а сам он просто погряз во всевозможных судах, упорно отстаивая свои интересы, словно поэт и писатель в нем совсем уступили место ростовщику и дельцу.

Вскоре после этого умерла и Мэри Пемброк, но она успела подготовить полное издание произведений Шекспира, так называемое Первое Фолио. Оно замечательно уже тем, что открывает издание портрет, сделанный с посмертной маски автора, это знаменитая гравюра, на которой лысоватый дядечка с глазами уж никак не малограмотного ростовщика. По портрету (или маске) был создан и памятник на могиле Уильяма Шакспера, кстати, тем же скульптором, что работал и над надгробием Елизаветы Сидни-Рэтленд. С чего бы такая честь стратфордскому ростовщику?

Интересно обращение в Первом Фолио, это нечто вроде совета смотреть не на изображение, а в корень…

Версия Гилилова основана прежде всего на материале поэмы о Фениксе и Голубе (у нас обычно переводят как «голубка»).


Я придерживаюсь такой версии (и далеко не только я):

Шекспир не пара, а троица — граф Рэтленд, его супруга Елизавета Сидни и ее тетка Мэри Сидни-Пемброк. Каждый их них внес свою лепту в гениальное творчество, пьесы, несомненно, принадлежат графу, как и многие серьезные поэтические произведения. А дамы добавляли лирику…

Граф Рэтленд имел богатый словарный запас (те самые шекспировские 20 000 слов), знал несколько языков, в том числе итальянский, потому как учился в Италии. Увлекался театром. Студенческое прозвище — Шекс-Пир, то есть «Потрясающий копьем». Фамилии его студенческих друзей — Розенкранц и Гильденстерн — абсолютно совпадают с фамилиями однокашников принца Гамлета, который тоже учился в Италии.

После служебной поездки графа Рэтленда в Данию «Гамлет» был основательно правлен, дополнен подробностями, которые можно увидеть только лично, например рисунок на шпалерах в королевском дворце (ростовщик Шакспер из Лондона не выезжал).

И так далее, и так далее, и так далее…

После женитьбы графа на Елизавете Сидни у Шекспира заметно меняется тональность лирических произведений, словно к ним приложена женская рука.

Пара много времени проводила в имении тетки Елизаветы графини Мэри Сидни-Пемброк, которое называли «Гнездом Феникса». Сама Мэри тоже активно писала стихи, причем удивительно, но тональность поэтического творчества Шекспира словно подчинена колебаниям судьбы Мэри Пемброк: стоило ей завести молодого любовника, и поэзия на это реагирует, расстались — тоже…

Но главное — именно Мэри Пемброк подготовила к изданию Фолио шекспировских произведений, при том что сам «автор» уехал в Стратфорд и больше литературной деятельностью не интересовался совершенно.

Портрет Шекспира на первой странице этого Фолио часто сравнивают с изображением королевы Елизаветы, мол, черты лица те же, даже мочка уха один в один… Действительно, уши — черта мало изменяющаяся, можно подрисовать глаза, выщипать брови или накачать в губы силикон, но изменить форму мочек ушей сложно, да и не делали тогда пластических операций.

А что, если сравнить этот портрет с изображением Мэри Пемброк? Может, это ее посмертная маска послужила моделью для портрета? Вполне похоже, дама была немолода… Кстати, у них была приметная черта — уплотнение на левом веке, о чем никогда не упоминалось у Уильяма Шакспера, а вот у лица на гравюре есть, как и у Мэри Пемброк.

Похоронила Феникса и Голубя, собрала произведения и последовала за ними?

Возможно…


Но возможно, что не только эта троица создавала произведения под именем Шекспира, называют (и не безосновательно) еще Фрэнсиса Бэкона, знаменитого философа, которому тоже, кстати, приписывают сыновний долг по отношению к королеве Елизавете. Бэкон родился в том самом 1564 году, был весьма приближен к королеве и ею любим… Он писал прекрасные стихи и был дружен с Сидни и часто бывал в имении Мэри Сидни-Пемброк, которое называли «Гнездом Феникса».

А еще авторство приписывают Кристоферу Марло, и тоже вполне обоснованно. Правда, Кристофер погиб на глазах у многих людей, когда о Шекспире еще никто не слышал, но есть слухи, что эта гибель была инсценирована…

Так кто вы, Уильям Шекспир?

Одно можно сказать наверняка — вовсе не ростовщик и колбасник из Стратфорда-на-Эйвоне.


Здесь есть еще одна загадка, не имеющая отношения к Елизавете, но все же с ней связанная.

Уильям Шакспер не просто загадочно жил, ведь у него деньги появлялись непонятно откуда, произведения тоже, никто никогда не видел в руках у Уилла пера и уж тем более не замечал за ним страсти к сочинительству виршей. И актер он тоже посредственный, снедаемый страстью на страницах своих пьес, на сцене Шакспер был полным мямлей и получал только роли второго плана с минимумом слов, а лучше и вовсе без оных. Череп бедного Йорика, конечно, не играл, но и к рампе даже на поклоны не выходил. Интересно, что при полных аншлагах пьес, автора кланяться как-то не вызывали.

Но Шакспер и умер странно… В полном расцвете сил и здоровья вдруг отдал богу душу после того, как посидел в кабачке с приехавшим погостить Беном Джонсом. Отравлен? Между прочим, он написал подробное завещание (жутко жлобское, в котором ни слова о литературном наследии, словно того и нет), когда не был ни болен, ни стар… С чего бы вдруг распределять даже самые мелкие вещи вроде серебряных ложек или «вторую по качеству кровать» среди родни, будучи пятидесятидвухлетним крепышом? Что он предчувствовал?

Сторонники «стратфордской» версии твердят, что неровность почерка в подписи на завещании говорит о серьезной болезни Шакспера, мол, чувствовал близкую смерть. Может, и чувствовал, но только не от болезни. Посмертная маска изображает скорее мужчину в расцвете сил.

С родней обходился странно, его собственная дочь была совершенно безграмотна, даже на брачном договоре поставила крестик. Сам несколько языков выучил и вон какие пьесы писал, а дочь не научил даже несколько букв нацарапать?

Вырисовывается некий страшный договор между теми, кто Шекспиром действительно был, и тем, кто его изображал. Жить, только пока живы те, кто пишет? Тогда понятно спешное почти бегство из Лондона обратно в Стратфорд в 1612 году и скромное там житье (никто и не подозревал о присутствии в городе литературного гения, соседи были немало удивлены, позже узрев на его памятнике слова о творчестве; видно, Шакспер и творчество — вещи несовместимые). Неужели пришлось, согласно договору, по требованию «последней трети Шекспира» последовать за своим прототипом уже не по доброй воле…

Жутковато… Но чем лучше любование черепом бывшего друга?


Вот такой он, шестнадцатый век…

В нем еще очень много загадок и неясностей, как, впрочем, и в любом другом.


Почитать о судьбах персонажей и посмотреть подборку их портретов можно на сайте: natalipav.ru или на блоге.


Оглавление

  • От автора
  • Приключение с продолжением
  • Рыжая бесстыжая…
  • Тауэр не место для дискуссий
  • Первая леди двора
  • Тауэр для принцессы
  • Вудсток и прочие прелести
  • Чужие тайны
  • Королева
  • Нежеланная соседка
  • Ее Величество королева
  • Две невесты
  • Слишком лакомый кусочек
  • Неужели Шекспир?
  • Дарю вам своего любовника
  • Правда и вымысел