Возвращение с того света (fb2)


Настройки текста:



Андрей ВОРОНИН СЛЕПОЙ: ВОЗВРАЩЕНИЕ С ТОГО СВЕТА

Глава 1

Снег сошел… Он еще лежал в тенистых лесных оврагах ноздреватыми, почерневшими пластами, но в городе его не осталось совсем. Первый весенний дождь смыл, казалось, самую память о нем, а потом ветер прогнал тучи, небо сделалось голубым, по-весеннему глубоким и чистым, солнце в считанные часы высушило асфальт, и он впервые за долгие месяцы снова стал светло-серым. По утрам на начинающих несмело зеленеть газонах оглушительно ссорились воробьи, а голуби с топотом вышагивали по карнизам, самозабвенно курлыкая, и время от времени тоже затевали драки.

Весна в этом году выдалась ранняя, и не было, пожалуй, ни одного человека, который остался бы недоволен этим обстоятельством. Горожане, торопясь по своим многочисленным делам, не упускали случая мимоходом подставить свои побледневшие за зиму лица под набирающие силу солнечные лучи, скверы наполнились курящими «Беломор» старухами и пенсионерами, вдумчиво переставляющими фигуры на шахматных досках, а вагоны пригородных поездов, словно по мановению волшебной палочки, в одночасье начали ломиться от нелепо и смешно одетых людей, вооруженных лопатами и навьюченных саженцами плодовых деревьев, корни которых были обернуты мешковиной и полиэтиленом. Говорить эти люди могли только о двух вещах: о своих огородах и, само собой, о политике, зато делали это со вкусом и подолгу, и потому случайным пассажирам, не имевшим сомнительного счастья быть причисленными к великому дачному братству, приходилось довольно туго. Дачники выходили на платформы, громыхая пустыми ведрами, звякая садовым инвентарем, цепляясь своими саженцами друг за друга и за все подряд, раздраженно переругиваясь, навьючивали на себя свой скарб и устремлялись к своим наделам по уже начавшим подсыхать тропинкам, с наслаждением вдыхая чистый весенний воздух, в котором не было даже намека на выхлопные газы. Постепенно густые цепочки этих ковырятелей земли редели, разбивались на отдельные компании, рассасывались и таяли, поглощенные немереными гектарами подмосковной природы, на которых там и сям торчали похожие на колонии ядовитых грибов дачные поселки.

Платформа Крапивная располагалась в каких-нибудь семидесяти километрах от Москвы – по местным меркам, почти рядом. Садово-огородный кооператив «Водник» обосновался в непосредственной близости от платформы уже довольно давно и был весьма многочисленным, так что начиная с последних чисел марта и до конца ноября жизнь в окрестностях Крапивной била ключом. Жители расположенного неподалеку поселка Крапивино, по имени которого и была без затей названа платформа, никогда не испытывали особого восторга по поводу этого оживления. Впрочем, их мнение никого не интересовало, тем более что нет ничего оригинального в том, чтобы не любить дачников: это крикливое племя способно довести до белого каления даже святого, особенно если тому приходится ежедневно добираться на работу и с работы в битком набитой этими варварами с их граблями, лопатами и резиновыми сапогами электричке. Бесспорно, такая поездка может послужить причиной стресса, но современная жизнь – это сплошной стресс, и дачники – далеко не самое страшное из известных науке стихийных бедствий.

Человек, дожидавшийся электрички на Москву, не работал в столице. Строго говоря, он вообще нигде не работал в традиционном понимании этого слова, и вид его говорил о не чересчур большом достатке.

Это был мужчина лет под сорок, одетый в светлый матерчатый плащ, какие были в моде лет пятнадцать назад, темно-коричневую фетровую шляпу с узкими полями и линялой лентой, коричневые же, изрядно помятые и обвисшие на коленях брюки и стоптанные черные туфли на резинках, давно нуждавшиеся в чистке. На его длинном унылом носу немного криво сидели очки в старомодной оправе из черной пластмассы, одна дужка которых была скреплена при помощи синей изоленты – видимо, черной у него под рукой не оказалось. Человек был выбрит до матового блеска на впалых щеках и держал в руке потрепанный портфель из искусственной кожи. С виду это был типичный поселковый учитель или какой-нибудь полуопустившийся завклубом, пропадающий без женского присмотра. То обстоятельство, что он ехал в Москву, имея при себе туго набитый и явно тяжелый портфель, наводило на подозрение, что это профессиональный ходок по инстанциям, получающий мазохистское наслаждение от мытарств, коими во все времена сопровождалась в России борьба за справедливость. Так или иначе, но выражение лица у него было соответствующее – в его плотно сжатых бескровных губах, унылом носе и даже в том, как воинственно поблескивали из-под шляпы его старомодные очки, без труда угадывалась скребущая по нервам нотка привычного фанатизма, заменяющего некоторым людям твердость и мужество.

Кроме него, на платформе стояла дама неопределенного возраста в турецком кожаном плаще с меховым, не по сезону, воротником и сапогах на таких огромных шпильках, что казалось, будто она перемещается на пуантах. Непокрытая голова дамы была увенчана пышной прической, а густо подмалеванные серые глаза смотрели вокруг с холодной скукой, которая могла показаться вполне натуральной, если бы не ее холеные, изящные пальцы, туго обтянутые лайковыми перчатками, которые предательски теребили и дергали ремень висевшей на плече сумочки. Иногда женщина бросала короткий взгляд на своего попутчика и тут же отводила глаза все с тем же выражением смертельной скуки, как нельзя более подходившим к ее тщательно ухоженному и искусно накрашенному лицу.

Свежий ветерок гонял по платформе мелкий мусор, лениво перекатывал окурки и играл искусственным мехом на воротнике кожаного плаща дамы. Откуда-то прибежал огромный беспородный барбос, понюхал асфальт, без особой надежды на успех заглянул в мусорную урну, расписался на бетонном столбике ограды и вразвалочку затрусил прочь, вяло помахивая лохматым хвостом, в котором застряли прошлогодние репьи.

С грохотом и воем налетела электричка из Москвы, зашипела, лязгнула, извергла из себя очередную порцию дачников, опять зашипела, свистнула и укатила. Дачники затопили перрон, толпясь и переругиваясь у трех узких спусков с платформы, потом схлынули и исчезли за полосой высаженных вдоль дорожного полотна берез. Некоторое время на платформе еще были слышны их удаляющиеся голоса и невнятное погромыхивание инвентаря, но вскоре стихли и они.

Мужчина с портфелем переложил свою драгоценную ношу из левой руки в правую и посмотрел на часы. Немедленно, словно по сигналу, вдали раздался гудок и нарастающий шум приближающейся электрички. Через несколько секунд пыльная серо-голубая змея вынырнула из-за поворота, прогудела еще раз и разлеглась вдоль платформы, гостеприимно распахнув беззубые пасти дверей. Она была полупустой: рабочий люд уже был на работе, а дачникам еще рано было возвращаться со своих фазенд, так что пассажиры, севшие в поезд на платформе Крапивная, разместились с максимумом удобств, возможных в этом виде транспорта. Сели они, конечно же, в разные вагоны: судя по всему, они то ли вовсе не были знакомы, то ли не испытывали никакого желания общаться друг с другом.

Менее чем через час мужчина с портфелем вышел из электрички на Белорусском вокзале. Протолкавшись сквозь сутолоку привокзальной площади, он с сомнением посмотрел в сторону стоянки такси, едва заметно отрицательно покачал головой и направился к метро. У высоких дверей станции метро «Белорусская» он снова остановился и некоторое время стоял, пребывая в явной нерешительности и что-то шепча про себя. Наконец, справившись, видимо, со своими сомнениями, он вошел в метро и, отстояв очередь в кассу, приобрел жетон.

Лицо его оставалось спокойным, но в движениях сквозила легкая нервозность. Становясь на эскалатор, он потерял равновесие и едва не упал. Чувствовалось, что он не привык к этому виду транспорта.

Восстановив равновесие, мужчина на секунду бережно прижал к себе портфель обеими руками, словно тот был изготовлен из горного хрусталя и мог разбиться вдребезги от малейшего толчка.

Лицо его заметно побледнело, а губы снова зашевелились, шепча что-то, не предназначенное для посторонних ушей.

Вскоре чудаковатый провинциал уже целеустремленно брел по Тверской, то и дело ловя на себе недоумевающие, а порой откровенно насмешливые взгляды местной публики. Впрочем, реакция населяющих этот Вавилон блудниц и воров его нисколько не интересовала: перед ним стояла вполне конкретная задача, и он не сомневался, что в состоянии ее выполнить наилучшим образом. Спускаясь в подземный переход, он разминулся с милицейским патрулем. Два дюжих сержанта, увешанных кобурами, дубинками, наручниками, рациями и прочими атрибутами власти, скользнули по нему равнодушным взглядом и пошли дальше, не удостоив заезжего раззяву вниманием.

День выдался теплый, и человек с портфелем сильно потел в своем плаще и шляпе, портфель был тяжелым – все это очень утомило его, но фанатичный огонек в его глазах не только не погас, а, казалось, с каждой минутой разгорался все ярче. Через несколько минут эта странная личность вошла в парадный подъезд здания, на третьем этаже которого располагалась редакция газеты «Молодежный курьер».

Человеку с портфелем никогда прежде не приходилось бывать в редакциях, и он был несколько удивлен тем обстоятельством, что коллектив, выпускающий довольно популярное издание, ютится в нескольких небольших грязноватых комнатушках, так тесно заставленных компьютерами, телефонами, столами и прочей дребеденью, что в них совершенно не оставалось места для пресловутой суеты и беготни, которыми, если верить художественной литературе, непременно должна сопровождаться деятельность, предшествующая выходу газеты в свет.

Впрочем, теснота была ему на руку, поскольку сильно облегчала стоявшую перед ним задачу. Он даже позволил себе некоторое отступление от полученных накануне инструкций и прошелся по всей редакции, открывая подряд все двери и вежливо интересуясь, где он может найти журналиста Андрея Шилова. Журналиста Андрея Шилова на месте не оказалось: он мотался по Москве, собирая материал для очередного репортажа. Человек с портфелем был заметно огорчен этим обстоятельством, – огорчен настолько, что ему стало плохо прямо в кабинете главного редактора. Он тяжело опустился на стул для посетителей, почти уронив на пол свой портфель, и его смешная шляпа упала на паркет, обнажив покрытую крупной испариной бледную лысину. Не обращая на шляпу никакого внимания, он принялся усердно массировать себе грудь в районе сердца дрожащей костлявой рукой, на которой не было обручального кольца. Очки его совсем съехали набок, глаза закатились, выставляя напоказ синеватые, с красными прожилками белки.

Ему подали шляпу, которую он оттолкнул трясущейся ладонью, и налили тепловатой воды из графина, которую он выпил, давясь и обливаясь. Пахнущие дорогими духами редакционные девицы ослабили на нем галстук и расстегнули верхнюю пуговку сорочки. Заместитель редактора, стоявший со шляпой в руке и чувствовавший себя поэтому круглым идиотом, неловко и криво пристроил чертов головной убор туда, откуда он свалился минуту назад, испытав при этом странное облегчение, словно выполнил тем самым свой человеческий долг. Сам главный редактор наблюдал за происходящим, нерешительно держа на весу телефонную трубку. С одной стороны, умнее всего было бы вызвать «скорую», но посетитель, судя по всему, уже начал приходить в себя и мог, чего доброго, улизнуть, оставив его разбираться с озлобленными реаниматорами.

За всей этой суетой никто не заметил, как посетитель аккуратно и так ловко, словно всю жизнь только этим и занимался, ногой задвинул свой портфель под стул, на котором сидел. Теперь нужно было срочно «приходить в себя» и уносить ноги, если он не хотел разделить с этими щелкоперами их судьбу. Насколько он понимал, время у него еще было, но он не испытывал ни малейшего желания играть с огнем без особой на то необходимости. Он с честью выполнил свою часть работы и полагал, что будет за это вознагражден, если не прямо сейчас, то в будущем наверняка.

Впрочем, долго ждать ему не пришлось. Он был вознагражден практически немедленно – правда, не совсем так, как рисовало ему воображение. Будь у него время и возможность обдумать то, что произошло через несколько секунд, он, возможно, пришел бы к выводу, что был вознагражден наилучшим из возможных способов.

Когда он, сбивчиво поблагодарив окруживших его встревоженных людей и не менее сбивчиво извинившись за причиненное беспокойство, начал медленно и осторожно подниматься со стула, стоявший под стулом портфель вдруг преобразился в миниатюрное солнце, одной слепящей вспышкой превратившее в груду мертвого хлама кабинет и всех, кто в нем находился. Старое здание тяжело содрогнулось от фундамента до крыши, поливая улицу дождем битого стекла. Часть стены, выходившей во двор, в мгновение ока была снесена, а на ее месте образовался огромный безобразный пролом с зазубренными, закопченными краями, сквозь который любой желающий мог полюбоваться разрушениями, каковые способен причинить набитый пластиковой взрывчаткой портфель.

Человек, принесший портфель в редакцию «Молодежного курьера», не успел ничего почувствовать.

Опознать его впоследствии не удалось, поскольку опознавать было нечего. Более того, о нем никто не мог рассказать, хотя видели его в редакции практически все. Объяснялось это тем, что все, кто находился в редакции в то утро, погибли на месте.

Это было то, что иногда именуют «громким уходом».

Пожарные, спасатели, врачи и милиция прибыли в течение трех минут. Оцепив квартал, они приступили к осторожному разгребанию кирпичных завалов. Угрюмые омоновцы из оцепления теснили собравшуюся толпу зевак, в которой уже вовсю строились версии и обсуждались причины взрыва. Через некоторое время из этой толпы, устав, видимо, толкаться, а то и просто вспотев в тяжелом кожаном плаще с меховым воротником, спиной вперед выбралась дама неопределенных лет с длинным, похожим на лошадиный череп, но любовно ухоженным и выхоленным лицом. Цокая высоченными каблуками, она неторопливо пошла прочь.

Проходя мимо мусорной урны, она вынула из сумочки смятый полиэтиленовый пакет и бросила его в урну. Пакет неожиданно тяжело брякнул о жестяное дно, но женщина даже не оглянулась, она и без того знала, что в пакете лежит портативная рация, с помощью которой она активировала дистанционный взрыватель бомбы. Избавившись от улики, она добралась до Белорусского вокзала и через сорок минут уже поудобнее устраивалась в вагоне электрички. Она была спокойна: ни о каких угрызениях совести не могло быть и речи, не говоря уже о страхе.

В том, что она сделала, не было корысти, и наказание не страшило ее. Преследователи не могли ее настичь просто потому, что это было невозможно: она была под защитой.

* * *

По ночам он видел сны. Сны были разные: хорошие и плохие. Плохих снов почему-то было больше, и это его огорчало.

Но хуже всего был сон про снег, хотя как раз в нем-то, на первый взгляд, как раз и не было ничего страшного. Он повторялся раз за разом, словно содержал в себе зашифрованное послание, и после него лежавший на постели человек каждый раз просыпался, с головы до ног покрытый холодным липким потом и со странной уверенностью в том, что мог умереть во сне.

Ему снился снег – просто снег, ничего больше.

Была огромная чернота, и в ней стеной валил крупный снег, такой густой, словно где-то на огромной высоте непрерывно разгружались наполненные гусиным пухом фантастически громадные самосвалы.

Снег просто падал, снег летел прямо в лицо вместе с порывистым ветром, снег заворачивался в крутящиеся, подвижные столбы.., он был повсюду, этот снег, им приходилось дышать, и это было чертовски неприятно. Снег почему-то ассоциировался с болью – огромное черное небо и огромная белая боль, где-то на самом краю восприятия подсвеченная розовато-оранжевыми сполохами, словно там, в этом непроглядном месиве черного и белого, что-то дымно и нескончаемо горело.

Двигался не только снег, он тоже двигался в этом странном сне, медленно и мучительно пробиваясь сквозь черное и белое, падая, поднимаясь, ползком, по миллиметру продвигая вперед огромное, как аэростат, непослушное тело, до краев наполненное болью. Там, во сне, ему все время казалось, что он ползет вперед только для того, чтобы узнать.., чтобы вспомнить наконец, кто он и что с ним произошло.

Это знание было надежно укрыто за пеленой снега, и он никак не мог отыскать его. Порой ему казалось, что истина лежит где-то в той стороне, где полыхал сквозь метель огонь, но он продолжал упорно ползти вперед, прочь от этого огня, потому что точно знал: там, позади, его поджидает смерть.

Он просыпался, рывком выныривая на поверхность из темных глубин сна, и слепо шарил по крышке стоявшей в изголовье тумбочки, нащупывая отсутствующие сигареты. В этом было что-то не правильное: и в этой тумбочке, выкрашенной бугристой масляной краской, и в скрипучей металлической кровати с продавленной панцирной сеткой, и в плоской мизерной подушке, которую при желании можно было, скомкав, зажать в кулаке, и даже в отсутствии сигарет, но что именно его не устраивает, он сказать не мог. Он вообще мало говорил: во-первых, потому, что разбитая гортань немилосердно болела при каждой попытке напрячь ее, а во-вторых, потому, что сказать ему было, в сущности, нечего. Память его превратилась в невероятно сложную, запутанную криптограмму, прочесть которую он не мог. Более того, он не мог даже описать знаки, которыми была зашифрована эта криптограмма, ему не с чем было их сравнить.

Не найдя сигарет, он медленно откидывался на подушку, натягивал до подбородка тонкое серое одеяло, заправленное в желтоватый пододеяльник, испятнанный черными больничными штампами, и подолгу лежал без сна, чувствуя, как подсыхает на лбу холодная испарина. Взгляд его перебегал с предмета на предмет, он прекрасно видел в темноте и не усматривал в этом ничего необычного, и это занятие, как всегда, успокаивало его, потому что позволяло испытать приятное чувство узнавания: здесь было полно предметов и людей, виденных уже неоднократно и успевших сделаться привычными. С тех пор как он пришел в себя, его мир был ограничен этими стенами да кусочком больничного садика, который был виден из окна. Он не стремился расширить границы своего восприятия, пока ему хватало и того, что он видел, и того, что было скрыто у него внутри. Лежа ночами без сна, он осторожно пробовал на прочность огромный ржавый замок, на который была заперта его память, и раз за разом разочарованно отступал: замок не поддавался его усилиям.

Днем было хуже, потому что количество желающих поковыряться в замке резко возрастало. Приходили врачи, осматривали его избитое, изломанное тело, качали головами и задавали вопросы. На некоторые он мог ответить (это были вопросы, касавшиеся его самочувствия), на другие же только молча качал головой и пожимал плечами, порой морщась от внезапных уколов боли, подстерегавшей его, чтобы вцепиться при первом же неловком движении. Врачи уходили, и тогда за него принимался сосед по койке, сутулый, высохший старикан с обвислыми прокуренными усами, блестящей желтоватой плешью и выцветшими глазами неопределенного цвета, измученный язвой желудка и вынужденным бездельем.

Звали старикана Николаем Петровичем, но на полном титуловании он не настаивал, вполне удовлетворяясь панибратским «Петрович». Загадочный сосед возбуждал в нем жгучее любопытство. Петрович устраивал ему долгие и изнурительные допросы с пристрастием, пытаясь пробиться сквозь стену амнезии, – с таким же, впрочем, успехом, как и все остальные. У Петровича, по крайней мере, было перед остальными одно преимущество – он был завзятым курильщиком и, несмотря на строжайший запрет лечащего врача, всегда имел при себе казавшийся неиссякаемым запас сигарет, которыми щедро делился со своим соседом. Они втихаря покидали палату, выбирались на улицу и, присев на сломанную садовую скамейку, стоявшую позади одноэтажного деревянного флигеля, в котором размещался морг, курили дешевую отраву и вели долгие беседы, состоявшие в основном из вопросов и пожиманий плечами. Сосед Петровича не помнил даже своего имени, и Петрович окрестил его Федором: просто потому, что из множества предложенных на выбор имен соседу Петровича показалось знакомым именно это. Петрович пытался таким же путем подобрать ему фамилию, но вскоре сдался, убедившись в тщетности своих потуг.

Несколько раз приходили люди в погонах, которых вполне закономерно беспокоило наличие на номинально контролируемой ими территории неопознанного гражданина без имени и без прошлого. Они тоже задавали вопросы и держались начальственно и подозрительно. С их точки зрения, этот лишившийся памяти больной мог оказаться просто хитрым симулянтом, скрывающимся от правосудия или от своих дружков-уголовников в больничной палате. От разговоров с ними у Федора всякий раз оставалось странное ощущение, ключевым словом в котором было малопонятное слово «некомпетентность». Что означало это слово и на чем основывалась его уверенность в том, что люди в погонах просто валяют дурака и напрасно тратят время, пытаясь выведать у него то, о чем он не имеет ни малейшего представления, Федор не знал. Помимо некомпетентности, эти люди каким-то образом излучали ощущение опасности, впрочем довольно слабое. Каким-то образом Федор знал, что с опасностью, которую представляли для него эти люди, он сумеет справиться.

Чем больше он узнавал об окружающем его мире, тем больше убеждался в том, что забыл далеко не все. Похоже, его амнезия была избирательной и касалась только его лично и всего, что было связано с его прошлой жизнью. Впервые посмотрев по телевизору выпуск новостей, он обнаружил, что помнит, оказывается, массу вещей и прекрасно ориентируется в том, что происходит на экране. Это вселило в него надежду. Его мозг был в порядке, в нем просто перегорели какие-то контакты, и довольно большая область его воспоминаний оказалась наглухо запертой в каком-то темном уголке черепной коробки. Могло, конечно, оказаться, что эта часть информации попросту стерта, но это вызывало у Федора определенные сомнения. Он был почти уверен, что со временем вспомнит все… Вот только чем дальше, тем больше он сомневался в том, что это доставит ему удовольствие. Временами ему начинало казаться, что он ничего не помнит именно потому, что ему очень хотелось обо всем забыть, хотелось настолько, что в конце концов это произошло… Как в сказке.

Так прошло две недели.

Март кончился, и начался пронзительно-синий апрель. На скамейке за моргом стало совсем тепло, особенно в полуденные часы, когда набирающее силу солнце зависало над крышей больничного гаража и принималось усердно сушить грязь на замусоренном хозяйственном дворе. Федор расслабленно сидел, откинувшись на сломанную спинку скамейки, и курил вонючую сигарету без фильтра, которой снабдил его неиссякаемый Петрович. Сигарета потрескивала и распространяла тяжелый смолистый смрад, но это были мелочи: Федор был уверен, что в свое время ему приходилось курить и не такое.

Повязки с него уже сняли, горло почти не болело, и все говорило о том, что в ближайшее время его вежливо попросят покинуть больницу. Это было хорошо. Палата осточертела ему, тело, хоть и ослабленное болезнью, но по-прежнему крепкое, мускулистое, требовало действия, и, хотя Федор не имел ни малейшего понятия о том, что станет делать, выйдя за пределы больничной ограды, это его не волновало.., почти не волновало, если быть точным.

Он не пытался заглядывать вперед, у него и без того хватало поводов для волнений и тревог. Пытаться предугадать будущее, не имея прошлого, – что может быть смешнее и бесполезнее?

Он почти задремал на солнцепеке под ворчливую болтовню Петровича. В больнице его остригли наголо, и теперь солнце поблескивало в отросшем ежике седоватых жестких волос и в трехдневной щетине на заострившемся подбородке. Он сидел, время от времени поднося к губам потрескивающую сигарету и делая неглубокие экономные затяжки. Из котельной вышел погреться на солнышке истопник Аркадий, кряжистый сорокалетний мужик, до глаз заросший дикой черной бородой, в которой не было ни единого седого волоска. Несмотря на разбойничью внешность и весьма специфичную профессию, Аркадий, по слухам, отличался редкой трезвостью поведения и даже не прикасался к табаку, хотя, опять же, по слухам, которые любовно коллекционировал озверевший от безделья Петрович, в прежние времена больничный истопник был не дурак выпить, курил по две пачки «Беломора» в день и не давал прохода бабам – ясное дело, тем, до которых не было дела мужикам почище и потрезвее, чем он. Петрович утверждал, что Аркадий ударился в религию. Федор в ответ на эти утверждения только привычно пожимал плечами. Он знал, что такое религия, но особого интереса к ней не испытывал. Он считал, что если алкоголик в одночасье превратился в трезвенника, то не так уж важно, какому богу тот молится.

– Эй, увечные, – позвал от дверей котельной Аркадий. – Опять от Андреевны прячетесь?

– От нее, родимой, – с готовностью откликнулся Петрович. Андреевной звали старшую медсестру, отличавшуюся редкостной даже среди старших медсестер сварливостью и вздорностью характера. Петрович боялся ее как огня, и не был в этом оригинален. Даже терпеливый Федор порой испытывал острое желание бежать от этой холеной стервы с лошадиной физиономией без оглядки, не заботясь о сохранении достоинства. – От кого ж еще? Садись, покурим.

– Курить – здоровью вредить, – назидательно сказал Аркадий, неторопливо приближаясь к скамейке. Шагал он вразвалочку, уверенно попирая порыжевшими яловыми сапожищами подсыхающую грязюку во дворе. Под замасленным солдатским ватником на нем была черная от угольной пыли морская тельняшка с большой дырой на животе, а брезентовые штаны с накладками из засаленной до блеска коричневой замши, какие носят сварщики, были во многих местах прожжены насквозь и давно потеряли первоначальный зеленый цвет. – Сам не курю и вам не советую, – продолжал он, грузно опускаясь на скамейку рядом с Федором. – А вот посидеть можно.

– А кочегарка твоя не взорвется к едрене фене? – с подковыркой поинтересовался Петрович, обстоятельно прикуривая новую сигарету от микроскопического окурка старой.

– Не боись, Петрович, не взорвется, – успокоил его Аркадий, устраиваясь поудобнее и длинно сплевывая в сторону. – Это тебе не АЭС какая-нибудь, у меня котлы в порядке. А посидеть не грех. Тяжело без напарника, умаялся.

– Это как же – без напарника? – удивился Петрович. – Разве ж можно в котельной без напарника? Там же круглые сутки дежурить надо.

– Так а я ж тебе про что, – снисходительно усмехнулся Аркадий. – Васька Рукавишников, напарник мой, по пьяной лавочке в бане угорел. Говорил я ему, дураку: бросай, говорю, пить, помрешь…

– Накаркал, выходит дело, – авторитетно заявил Петрович.

Аркадий внимательно посмотрел на него, подавшись вперед, чтобы не мешал сидевший между ними Федор.

– Вот дать бы тебе, пердуну старому, по шее, – задумчиво сказал он, – да грех на душу принимать неохота. Нет, ты слышал? – с почти комичной обидой обратился он к Федору. Тот кивнул, не открывая глаз, показывая, что да, слышал. – Ну вот хоть ты нас рассуди, Федя. Ты человек столичный…

– С чего это ты взял, что я столичный? – поинтересовался Федор, открывая глаза и поворачивая к Аркадию осунувшееся за время болезни лицо.

– Так видно же, елы-палы, – просто ответил Аркадий. – По походке, как говорится, видать. Фасон у тебя нездешний, да и подобрали тебя, говорят, на московской трассе… У меня мент знакомый есть, так он говорит, что у них там от твоего дела крыша едет. Никто тебя не ищет, документов при тебе никаких… Машина твоя сгорела.., если, конечно, она твоя была. И заметь, номеров на ней не было.

– Ну и что? – жадно спросил Петрович.

– А ты молчи, таракан плешивый, – сказал ему Аркадий, все еще, похоже, обиженный на ядовитого старца. – Что, что… Ничего! Откуда я там знаю – может, это и не машина вовсе была, а, скажем, летающая тарелка…

У Петровича отвисла челюсть. Такая мысль ему в голову явно не приходила, и теперь он, похоже, готов был рвать на себе остатки волос от лютого огорчения, потому что сплетня могла бы выйти первостатейная. Собственно, Федор почти не сомневался в том, что в ближайшее время разговорчивый старикан наверстает упущенное, и слух о том, что в крапивинской больнице почти месяц находился на излечении потерявший память в результате аварии пилот НЛО, засверкает всеми цветами спектра.

Что-что, а врал Петрович мастерски и вдохновенно, так, что после третьего повтора сам начинал верить в собственное вранье.

– Вот я и говорю, – безо всякой видимой связи со сказанным раньше продолжал Аркадий, – тяжело мне без напарника, а ты, Федя, человек свободный. Я таких свободных даже и не встречал ни разу. Наши менты на тебя ориентировку разослали еще месяц назад – и ничего, представляешь? Идти тебе некуда, да и на хрена тебе куда-то там идти?

Чем тебе здесь плохо?

– Да ничем, – сказал Федор, аккуратно затаптывая окурок подошвой больничного шлепанца. – Подумать надо.

– А чего думать? – горячо заговорил Аркадий, наклонившись к нему. – Куда тебе деваться?

В бомжи, что ли, Христа ради просить? На нормальную работу тебе без документов не устроиться… Ну, разве что в какую банду.., в душегубы, значит. Передохнуть тебе надо, осмотреться, а там, глядишь, и вспомнишь, кто ты да что…

– А он правильно говорит, облом этот тамбовский, – неожиданно поддержал Аркадия Петрович. – Тем более, что лето на носу, в котельной не переработаешь.

– А? – склонив голову набок, спросил Аркадий. – С нашим главным я уже поговорил, он не против. Решайся, Федя. Обижать не буду, не беспокойся.

– Гм, – сказал Федор. Ему почему-то и в голову не приходило бояться Аркадия.

Так или иначе, в предложении истопника что-то было. Федор ненадолго задумался, но тут же оборвал себя: о чем тут, собственно, было думать? Пока что его кормили в больнице… Неважно, хорошая или плохая, но это была еда. Однако продолжаться вечно это не могло.

– Ладно, – сказал он Аркадию, – уговорил.

Вот так и получилось, что капитан ФСБ Глеб Петрович Сиверов по кличке Слепой сменил специальность, устроившись сменным оператором котельной в больнице подмосковного поселка Крапивино.

Глава 2

Полковник Малахов прошелся по захламленному помещению редакции, осторожно переступая через обломки мебели и куски рухнувших перегородок.

Под ногами хрустело битое стекло и мелкий мусор.

Забиравшийся в здание сквозь огромный пролом в наружной стене ветер, налетая порывами, поднимал с пола едкую известковую пыль. Брезгливо подобрав полы длинного черного плаща, полковник перешагнул через большое, уже основательно подсохшее кровавое пятно и, протяжно, с тоской вздохнув, вытащил из кармана пачку сигарет. В воздухе отчетливо и пронзительно воняло гарью, и Малахов торопливо закурил, чтобы перебить этот запах.

По помещению с озабоченным видом сновали незнакомые полковнику люди. Трупы уже убрали, и теперь специалисты пытались выяснить причину взрыва, хотя все было в общем-то ясно и без них.

По мнению полковника, случайность была исключена: налицо был явный и недвусмысленный террористический акт, совершенный в самом центре Москвы, прямо под носом у ФСБ и милиции.

Он подошел к зияющему пролому в полу помещения, которое, судя по всему, служило кабинетом главного редактора «Молодежного курьера», и заглянул в контору, размещавшуюся этажом ниже.

Там тоже были жертвы: двоих человек увезла «скорая» и еще двоим уже ничего не было нужно. Похоже, именно на этом месте было размещено взрывное устройство.

– С-с-суки, – сквозь зубы процедил полковник и бросил в пролом недокуренную сигарету.

– Товарищ полковник, – позвал его один из экспертов.

Малахов обернулся. Эксперт сидел на корточках в углу кабинета, держа в руках какой-то черный обугленный лоскут. Полковник отошел от края пролома и вопросительно поднял брови.

– В общем, так, – сказал эксперт, рассеянно похлопывая своей находкой по ладони левой руки. – Предварительные результаты осмотра можно огласить уже сейчас, хотя, сами понимаете, возможны неточности…

– Ладно, ладно, – раздраженно перебил его полковник. – Валяйте. Только не говорите, что взорвался баллон со сжиженным газом.

– Хорошо бы, кабы так, – невесело усмехнулся эксперт. Он поднялся с корточек и рефлекторным жестом отряхнул колени, продолжая держать в правой руке горелый лоскут. Теперь полковник мог разглядеть, что это кусок какой-то сумки или портфеля – на нем даже сохранилась горелая, оплавленная пряжка. – Взрывное устройство. Сила взрыва была эквивалентна примерно десяти – двенадцати килограммам тротила.

– Ото, – сказал полковник и снова полез в сигаретную пачку. – Хорошо, что не ядерный заряд.

Здорово они кого-то допекли. Выживших, как я понимаю, нет?

Эксперт пожал плечами.

– Очень сильно шарахнуло, товарищ полковник, – почти виновато сказал он. – Уцелеть можно было только случайно. Принесли сюда это дерьмо, похоже, вот в этом портфеле… Взрыватель, судя по некоторым данным, был дистанционный, мы обнаружили фрагмент какой-то электронной схемы. Впрочем, это пока предположения. Сами видите, какая тут каша…

– Да, – сухо сказал полковник, – вижу. Что ж, работайте…

Он круто развернулся на каблуках и вышел из помещения, забыв попрощаться.

Внизу его дожидалась черная «Волга», двигатель которой урчал на холостых оборотах. Полковник раздраженно уселся на переднее сиденье, хлопнул дверцей, выругался, высвободил защемившуюся полу своего плаща и снова остервенело хлопнул дверцей. Водитель сделал официальное лицо и стал старательно смотреть прямо перед собой, жалея о том, что нельзя хотя бы временно сделаться прозрачным.

– В управление, – буркнул полковник, и «Волга» сорвалась с места, нырнув в сплошной поток транспорта на Тверской. – Вот что, майор, – продолжал полковник, не оборачиваясь, – надо будет поднять публикации этого их «Курьера» хотя бы за последние полгода. Кого-то они здорово приложили, эти брехуны…

Сидевший сзади майор Колышев с трудом сдержал мученический вздох.

– Трудновато будет, Алексей Данилович, – сказал он. – Знаю я эту газетенку, читал. Те еще плюралисты – в том смысле, что плевались направо и налево, что твои верблюды.

– Плюралисты, – ворчливо повторил Малахов. – Надо же, что вспомнил. Н-да, – протянул он почти мечтательно, – много вам тогда эти плюралисты крови попортили…

– Зато теперь полный консенсус, – поддержал его майор.

– Дерьмо, – скривился полковник. – Так ты говоришь, что среди их публикаций искать бесполезно?

– Ну, почему же, – не удержавшись, вздохнул майор. – Поищем, не без этого. Только, товарищ полковник, это будет иголка в стоге сена, – За это нам и деньги платят, – тоже вздохнул полковник. – Черт, угробили мне отпуск, уроды…

Жена уже чемоданы собрала… Представляешь, что будет?

Колышев дипломатично промолчал, отвернувшись к окну. Он отлично представлял себе, что будет, когда супруга полковника Маргарита Викентьевна Малахова узнает, что ее поездка в Париж накрывается одним интересным местом. – А вы отправьте ее одну, – осененный идеей, посоветовал он.

– Чего? – не понял полковник, занятый собственными мыслями. – А, ты про это… Не о том думаешь, майор. Ты вот что… Газеты – это ладно, это мы кого-нибудь озадачим, а поищи-ка ты кого-нибудь из их сотрудников. Не всех же их, в конце концов, по стенам размазало! Должен был хоть кто-нибудь уцелеть, как ты считаешь?

– Непременно, – согласился майор. – Это же журналисты, а волка, как известно, ноги кормят.

Найдем, товарищ полковник, не сомневайтесь.

– Что-то ты полон оптимизма, – подозрительно сказал полковник, покосившись через плечо. – С чего бы это вдруг?

– Бойцу невидимого фронта надлежит быть оптимистом, – бодро отрапортовал Колышев, на самом деле не ощущавший никакого оптимизма.

– Вот не помню, кто это сказал, – задумчиво проговорил полковник, снова поворачиваясь вперед и выгибаясь, чтобы забраться в карман плаща, где у него лежали сигареты, – что все оптимисты – дураки, а все пессимисты – сволочи.

– Ну, это уж наверняка был пессимист, – сказал майор. – Хотя в общем и целом наблюдение верное.

– Из чего, между прочим, следует, – небрежно заметил полковник, прикуривая от зажигалки, – что, если верить тебе, сотруднику нашей конторы надлежит быть круглым идиотом.

Водитель, не сдержавшись, тихо хрюкнул, но мгновенно увял под удивленным взглядом Малахова.

– Ну, Алексей Данилович, – развел руками Колышев, – это уж вы не иначе как со зла. Я совсем не это имел в виду. Я просто хотел сказать, что если не верить в успех, то и успеха никакого не будет.

– Да его и так, по-моему, не будет, – проворчал полковник. – Зацепок же никаких, груда горелого дерьма, и ни одного свидетеля…

Некоторое время они молчали, а потом Малахов со вздохом сказал:

– Да, майор. Наверное, ты прав. Пусть катится в свой Париж одна.

– Виноват, товарищ полковник? – вскинулся задумавшийся майор. – Куда?

– В Париж, говорю, пусть катится, – повторил Малахов. – Скатертью дорога. Кстати, за всем этим плюрализмом про главное-то я и забыл. По делу Потапчука что-нибудь новое есть?

Колышев покосился на водителя, опять вздохнул и развел руками, хотя полковник и не мог его видеть.

– Ничего нового, – сокрушенно ответил он. – Есть только рапорт генерала Федотова…

– Рапорт Федотова я читал, – оборвал его полковник. – Ознакомили, знаешь ли… Из рапорта ясно, что Потапчука застрелили… Как будто кто-то в этом сомневается, мать его!

Он снова замолчал, сердито глядя на дорогу. Он был недоволен жизнью и не собирался это скрывать. Дело, свалившееся ему на шею в придачу к делу о смерти генерала Потапчука и некоторых других чинов ФСБ, казалось ему тем, чем оно и было на самом деле, а именно стопроцентным «глухарем», выражаясь языком российских сыскарей.

Полковник не видел в этом деле ни единого просвета, и надежды на то, что уцелевшие по тем или иным причинам сотрудники «Молодежного курьера» наведут его на след неведомых террористов, было очень мало. Судя по почерку, газету пустил по ветру либо полный дилетант, либо профессионал высокого класса, умело маскировавшийся под дилетанта.

Полковник очень хорошо знал, каково это – ловить дилетанта, особенно если тот не полный псих и не начинает повторяться, а ограничивается одной акцией. Хорошо, когда есть свидетели, но в данном случае, похоже, все свидетели были уничтожены, причем, если можно так выразиться, с запасом. Двенадцать килограммов тротилового эквивалента. Полковника передернуло. Боже ты мой, подумал он, двенадцать килограммов! Это же все надо было переть на себе, обливаясь потом от тяжести и страха", это же надо было ухитриться протащить мимо всех патрулей и подложить прямо в кабинет главного редактора… Нет, решил полковник, это не было предупреждение или там запугивание с целью, скажем, получения денег, – это была расправа по полной программе, или террорист на самом деле был полным идиотом и не ведал, что творит.

Через три с небольшим часа полковник Малахов вернулся к себе в кабинет. За это время он успел побывать на двух совещаниях, на одном из которых битый час давал накачку своим подчиненным, а на другом медитировал, пытаясь расслабиться и получить максимум удовольствия от шершавого начальственного фитиля, который в обычной своей благодушной манере завинчивал ему генерал-майор Сарычев, его непосредственный начальник и, в общем-то, давний приятель еще с училищных времен. Тем обиднее было ему выслушивать завуалированные упреки в некомпетентности, которыми была густо пересыпана речь генерала. Всю вторую половину совещания полковник Малахов боролся с желанием встать и, послав генерала к разэдакой матери, гордо удалиться.

Происходи беседа с глазу на глаз, он именно так и поступил бы, но в кабинете было полно народа, а Сарычев, хоть и друг-приятель, был все-таки генералом ФСБ, так что Алексею Даниловичу пришлось терпеть, хоть и было это крайне неприятно.

По истечении времени своих страданий полковник вплыл в свой кабинет, как грозовая туча, глухо погромыхивая и поблескивая разрядами статического электричества. Основная трудность работы под началом полковника Малахова заключалась в том, что он далеко не всегда считал нужным скрывать свое дурное настроение. В такие минуты от него старались держаться подальше: полковнику, как и грозовой туче, необходимо было разрядиться, и сила этих разрядов была всесокрушающей. Отстрелявшись, полковник моментально успокаивался и, принеся необходимые извинения жертвам своих акустических экзерсисов, продолжал работать как ни в чем не бывало. Эта особенность его характера была прекрасно изучена всеми сотрудниками отдела, но знание – это далеко не всегда сила, и майор Колышев глубоко, с большим чувством вздохнул, прежде чем постучать костяшками пальцев в дверь полковничьего кабинета.

– Войдите! – рыкнул из-за двери Малахов, и гнездившаяся в сердце майора надежда на то, что полковник уже успел проутюжить кого-нибудь другого, печально улетучилась.

Колышев шагнул в кабинет, стараясь выглядеть как можно более официально и хотя бы внешне соответствовать полузабытым параграфам общевойскового устава внутренней службы.

– Разрешите доложить, товарищ полковник?

– Это еще что за строевая мартышка? – ядовито осведомился Малахов. – Ты не на плацу, майор.

Докладывай, что там у тебя.

Колышев незаметно перевел дух: гроза, похоже, прошла стороной, зацепив его только краешком.

– Есть уцелевший, Алексей Данилович, – сообщил он. – Некто Шилов Андрей Владимирович, специальный корреспондент «Молодежного курьера».

В момент взрыва находился на задании.

– Однако, – смягчаясь на глазах, проворчал полковник. – Оперативно сработано.

– Никак нет, товарищ полковник, – развел руками Колышев. – Мы тут, к сожалению, ни при чем. Он сам пришел. Между прочим, он утверждает, что террористы метили в него.

– Ишь ты, – покрутил головой Малахов. – Тоже мне, Наполеон. Кстати, это не он, случайно, свою контору на воздух поднял?

– Сомнительно, Алексей Данилович, – возразил майор. – Эксперты утверждают, что взрыв был произведен дистанционно, по радио. Портативный приемопередатчик обнаружен в мусорном контейнере в двухстах метрах от здания редакции. Шилов в это время был в детском доме на другом конце Москвы, это проверено.

– Хреново, – сказал полковник. – Хреново, что рацию нашли. Это значит, что наш клиент ни черта не боится и в будущем к подобному трюку прибегать не намерен. Сделал дело, бросил орудие преступления в первую попавшуюся урну и был таков. Теперь мы эту сволочь до Страшного суда не сыщем. Впрочем, как знать… Так что там этот твой борзописец говорит? Небось написал что-нибудь этакое про мафию – это, мол, нехорошо, господа организованные преступники…

– Он утверждает, что взрыв в редакции произошел из-за этого, – Колычев раскрыл принесенную с собой папку и положил на стол перед полковником газетную вырезку.

– Вот эта, что ли? – брюзгливо спросил полковник, тыча пальцем в большую, на целую полосу, статью, которая называлась «Черный кудесник». – Здоровенная какая… Да ты сядь, что ты маячишь, как этот…

Он погрузился в чтение. Колышев опустился в кресло для посетителей и стал наблюдать за сменой выражений на лице Малахова. Очень быстро он понял, что полковник вряд ли склонен принимать версию журналиста Шилова всерьез. Он и сам с трудом заставлял себя воспринимать всю эту чепуху хотя бы как гипотезу. Малахов, тем не менее, внимательно дочитал до самого конца и только после этого отложил вырезку в сторону и задумчиво закурил, глядя по сторонам.

– Н-да, – сказал он наконец. – Экая хреновина, прости меня, Господи… И ты что же, всерьез полагаешь, что это может быть правдой? Нет, тон статьи, бесспорно, резкий… Я бы даже сказал, хамский, за такое я бы и сам по морде надавал.., если, конечно, это не правда. А если правда, то, ясное дело, автору статьи прямая дорога на два метра под дерновое одеяло. Только не может это быть правдой. Просто помешались все на этих сектах, вот и все… Сам подумай: ну на кой ляд сектантам оружие? Тоже мне, иеговисты-террористы, сенрике недоделанное… И где! В семидесяти километрах от Москвы, прямо под боком… Да нет, быть такого не может. Чудотворец какой-то.., массовый гипноз…

Нет, майор, ты меня, конечно, извини, но это не версия, а дерьмо собачье. А?

– Вот и мне так показалось, товарищ полковник, – со вздохом согласился Колышев. – Только, если это все обыкновенная «утка», зачем ему было шум поднимать? Никто ведь его ни о чем даже спросить не успел…

– Ну, мало ли что человеку с перепугу покажется, – благодушно протянул полковник. – Или, скажем, прославиться он захотел…

Этот благодушный тон насторожил майора. Колышев держал у себя дома кота, и полковник Малахов вдруг показался ему как две капли воды похожим на его любимца Серафима, когда тот, мурлыча с очень похожей интонацией, откусывал наконец голову наполовину замученной им мыши. Майор быстро посмотрел на полковника и успел засечь холодный металлический блеск в его глазах. Собственно, никакого особенного блеска там не было, и лицо у Малахова оставалось все таким же скучающе-недовольным, но майор работал с ним не первый год и мгновенно понял, что между тем, что говорил полковник несколько секунд назад, и тем, что он думает на самом деле, простирается огромная пропасть.

Полковник перехватил его взгляд и едва заметно усмехнулся самым краешком большого, твердо очерченного рта.

– Впрочем, – сказал он, подтверждая догадку майора, – в тылу оставлять ничего нельзя. Надо аккуратно пощупать эту самую секту, присмотреться.., а вдруг? Хотя, конечно, шансов мало.

– Секты – это же полковника Лесных вотчина, – сказал майор. – Может, мы это дело ему.., того?

– Сам ты – того, – в своей обычной, предельно «корректной» манере сказал полковник. – Подумай сам: если все, что в этой статейке прописано, правда, то Лесных просто не мог такую, мать ее, банду у себя под носом не заметить. Может, он ее давным-давно разрабатывает, а может.., может, и что другое.

В любом случае входить с ним в контакт по этому делу пока рановато. Сначала следует присмотреться к этому их чародею… А журналиста своего подними на смех и шугани, чтоб под ногами не путался.

Впрочем, пардон. Лучше запри его пока на одной из наших квартир. Объясни, что это для его же безопасности, пусть не рыпается. Но на смех подними обязательно, причем так, чтобы об этом знало побольше народу. Усек?

– Не вполне, – признался майор. – Должен ли я понимать это так, что данное направление расследования следует считать приоритетным?

Полковник некоторое время молча смотрел на него, забыв о своей сигарете.

– Ты сам-то понял, чего сейчас сказал? – поинтересовался он наконец. – Ей-богу, впору толковый словарь в кабинет тащить, чтобы с собственными .подчиненными без переводчика общаться.

– Это да или нет? – нимало не смутившись, уточнил майор.

– Скорее да, чем нет, – ответил Малахов. – Окончательного ответа я жду от тебя.

* * *

Андрей Владимирович Шилов, специальный корреспондент прекратившего накануне свое существование «Молодежного курьера», безуспешно пытался напиться.

Было три часа ночи, сигареты кончились, а вторая по счету и последняя из имевшихся в его распоряжении бутылка водки опустела уже более чем наполовину, но хмель обходил Андрея Шилова стороной. Его до сих пор трясло при воспоминании о том, во что превратили редакцию эти чертовы фанатики.

Отвратительнее всего, по его мнению, было то облегчение, которое он испытал в первый миг после того, как понял, что смерть, метившая в него, прошла стороной. Потом на смену облегчению пришел жгучий стыд, и только после этого на него свалилась ошеломляющая огромность происшедшего.

Он никого не подозревал. Ему не нужно было подозревать, потому что он знал, – знал точно так же, как и то, что Земля имеет форму сплюснутого с полюсов шара. Он был уверен, что, окажись он в редакции в тот момент, наверняка опознал бы террориста – если не по лицу, то хотя бы по особенному, ни на что не похожему рыбьему выражению глаз. У них у всех было одинаковое выражение глаз, когда они молились, вернее, когда они занимались тем отвратительным действом, которое называлось у них молитвой. Этот стон у нас песней зовется… Ах ты. Господи!..

Андрей налил рюмку до краев и, обильно расплескивая водку, поднес ее ко рту. Это было все равно что хлестать уксус: вкус был отвратительный, горло жгло, но облегчение не наступало.

Хуже всего было то, что люди в штатском, которым он рассказал свою историю, похоже, ему не поверили. Да что там – похоже! Они же так ему и сказали, избегая, впрочем, прямых формулировок.., привычно избегая прямых формулировок и твердо глядя при этом ему в глаза этим их сучьим взглядом: не волнуйтесь, гражданин, теперь, когда за дело взялись мы, вам совершенно не о чем беспокоиться… Все верно, подумал он, все правильно. С одной стороны, разговоры о сектантах, которые стаканами пьют кровь православных младенцев, давно навязли у всех на зубах. Сколько можно, в самом деле… Священников, как православных, так и католических, понять можно: они веками не знали конкуренции, а тут – здрасьте-пожалуйста – секты! Протестанты всех мастей, какие-то подозрительные кришнаиты в розовых простынях и даже, черт бы их подрал, сатанисты… Народ, глядя на то, как церковная верхушка прямо на глазах сращивается с государственной властью, которая, в свою очередь, становится все больше похожей на воровской сходняк, валом повалил к новоявленным пастырям, а это, как ни крути, прямые убытки для обеих официальных церквей. Вот они и бьют во все колокола." А тут еще некто А. Шилов со своей статейкой: крапивинские сектанты-де прячут в подвале оружие. У умного, в меру скептичного человека такая, с позволения сказать, сенсация на подобном фоне вызовет только здоровый смех да вполне резонный вопрос: а сколько, интересно знать, заплатили попы этому самому А. Шилову?

Он с размаху взъерошил свою смоляную шевелюру, зарылся пальцами в густые пряди и сильно дернул.

Легче не стало.

– Твари, – вслух сказал он, и в пустой прокуренной квартире голос его прозвучал испуганно и дико. – Ах вы, твари, – повторил он и принялся копаться в пепельнице, выуживая из нее бычок подлиннее.

Это с одной стороны, думал он, нервными затяжками раскуривая чинарик, с расплющенного конца которого на стол сыпались горячие угольки. Один из угольков упал на его голое предплечье, и он раздраженно смахнул его прочь. С другой стороны, такая мощная и хорошо вооруженная организация вряд ли смогла бы долго оставаться незамеченной менее чем в часе езды от Москвы, если бы ей не помогал кто-то наверху. Кто-то, кто скрывал ее существование, о котором знал по долгу службы… Структура спецслужб, конечно же, сильно изменилась со времен тотальной слежки и массовых репрессий, но не настолько, чтобы люди, отвечающие за федеральную безопасность, проморгали наличие у себя под носом хорошо организованной и отлично вооруженной группы, которая к тому же так широко себя рекламирует. Андрей на мгновение замер, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом. Версия вырисовывалась довольно стройная, и он, не удержавшись, мысленно похвалил себя за сообразительность. Ай да Шилов, ай да сукин сын!

"Вот именно, – немедленно сказал он себе, – сукин сын. Ты хоть знаешь, что ты сейчас придумал?

Ты смерть свою придумал, блаженный! Ведь если есть во всем этом полуночном бреде хоть одна крупица правды, то жить тебе осталось с гулькин хрен.

Мало тебе было той статьи, так ты еще сегодня перед ними распинался, Цицерон недоделанный…"

Он снова замер, лихорадочно пытаясь придумать, что же ему теперь делать. Сам того не замечая, он был-таки уже изрядно на взводе, и мысли его неслись вскачь с вдохновенной скоростью не вполне трезвого да вдобавок смертельно напуганного иноходца. Как ни крути, получалось, что жизнь его теперь не стоила ломаного гроша, и спасение утопающих, как всегда, было делом самих утопающих. Прятаться от ФСБ он вполне справедливо считал делом гиблым и бессмысленным, дающим к тому же гипотетическим преследователям пусть призрачное, но тем не менее неоспоримое моральное преимущество. На воре, как известно, шапка горит, и он не собирался подставлять спину под «случайную» пулю. Оставалось одно: распутать это дело самостоятельно. Когда у него накопится достаточно улик, он найдет, к кому обратиться…

Теперь он уже жалел о том, что пил почти всю ночь, пытаясь заглушить страх. Пьяный или не пьяный, но он был накачан алкоголем по самые брови, и первый попавшийся гаишник мог предъявить ему вполне обоснованные претензии. Честно говоря, он сильно сомневался в том, что сможет вести машину в таком состоянии. Но дома оставаться тоже было нельзя: он был уверен, что, поступив подобным образом, не доживет до утра. Возможно, уже сейчас было поздно.., возможно, убийцы уже караулили под дверью, осторожно пробуя замок.

Он настороженно прислушался. В квартире было тихо, только размеренно капала вода из неисправного крана в ванной да надоедливо жужжала, явно нацеливаясь перегореть в ближайшее время, электрическая лампочка над головой.

Он вскочил и, не давая себе времени на дальнейшие раздумья, принялся с лихорадочной скоростью упаковывать свою дорожную сумку. Собственно, упаковывать было почти нечего: вернувшись с последнего задания, он даже не удосужился открыть ее, поскольку сдавать собранный материал теперь было некому. В сумке лежал диктофон с запасом кассет, старенький «никон» в обшарпанном кожаном футляре с двумя сменными объективами, резервная пачка сигарет, о которой он, слава богу, начисто позабыл во время своей пьянки, блокнот, пара шариковых ручек и (на всякий случай) моток бинта в вощеной аптечной бумаге. Ко всему этому он добавил две смены белья и все деньги, которые были в доме.

Подумав всего секунду, он отодвинул холодильник и извлек из примитивного тайника газовый пистолет. Пистолет он засунул за пояс и совсем было уже пошел к дверям, когда чертова пушка, кувыркнувшись, выпала из-под старой ослабшей резинки и глухо брякнулась на пол.

Только теперь он заметил, что собрался отправиться на свое опасное предприятие, одетый только в старые спортивные штаны, которые носил дома, и домашние же шлепанцы. Коротко выматерившись, Андрей натянул джинсы и фуфайку, сунул ноги в разбитые кроссовки, набросил на плечи кожаную куртку и, подхватив за ремень стоявшую в прихожей сумку, вышел из квартиры, сжимая в кармане рукоятку пистолета.

На лестничной площадке никого не было. Никто не поджидал его ни в лифте, ни в подъезде, ни на улице.

Это немного успокоило его, но до полного спокойствия было еще очень и очень далеко.

Он немного постоял возле своих «Жигулей», беспечно брошенных накануне прямо во дворе, положив горячую ладонь на холодный капот и в последний раз взвешивая все «за» и «против». Решив, наконец, что рисковать лишний раз не стоит, он дружески хлопнул «жигуленок» по влажной крыше и зашагал к бетонной арке, которая вела со двора на улицу. Перед аркой он снова напрягся, но и там было пусто, лишь ночной ветерок с шорохом гонял по асфальту какие-то мятые бумажки.

На углу возле призрачно освещенного дежурными лампами гастронома, похожего на заброшенный аквариум, он поймал такси, которое быстро и без проблем доставило его на Белорусский вокзал. Когда он вышел из машины на привокзальной площади, его часы показывали половину пятого. Андрей бездумно раздраконил резервную пачку сигарет, пустив по ветру целлофановую обертку, и закурил, не торопясь трогаться с места.

Он стоял, слегка поеживаясь на прохладном ночном ветру, и старался привести в порядок свои растрепанные мысли. Теперь, когда ночной холодок немного развеял алкогольный туман, все его предприятие вдруг показалось Андрею безумной и абсолютно никчемной затеей. Вокруг него, надрываясь под тяжестью полосатых и клетчатых китайских баулов, сновали озабоченные мешочники из братской республики, в отдалении, мирно о чем-то беседуя, профланировали два милиционера, ветер доносил с перрона неразборчивое бормотание репродукторов, подъезжали и отъезжали такси, возле пункта обмена валют стояла длинная терпеливая очередь – жизнь шла своим чередом, в ней был свой, пусть завиральный, смысл, и свой, пускай и очень относительный, порядок. То, что он напридумывал, сидя в пустой квартире за двумя бутылками водки, казалось теперь бредом, которому место разве что на телеэкране да еще на страницах детективов в ярких обложках, что продаются на каждом углу. Похоже было на то, что его профессия сыграла с ним дурную шутку, выгнав посреди ночи из дома.

Он вдруг почувствовал себя страшно усталым и очень пьяным. Некоторое время он нерешительно топтался на краю тротуара, но в результате все-таки направился к зданию вокзала. В конце концов, рассуждал он, взрыв в редакции ему все-таки не померещился.., да и разве дело в одном только взрыве?

Вреда от его расследования не будет никакого, надо только быть очень осторожным и постараться не попадаться на глаза тем, кто знает его в лицо. Конечно, в теплой квартире уютнее, чем на холодном ветру, но там сам воздух, казалось, был насквозь пропитан алкоголем, страхом и сумасшествием. Нет, решил он, убийцы там или не убийцы, но оставаться дома было бы смерти подобно. И хорошо, что он выскочил из квартиры ни свет ни заря: кто рано встает, тому Бог подает, или, говоря другими словами, раньше сядешь – раньше выйдешь.

Купив в пригородной кассе билет до платформы Крапивная, он остановился перед расписанием. Оказалось, что первая электричка в нужном ему направлении отправляется меньше чем через двадцать минут. Андрей заторопился. В круглосуточном буфете он приобрел гамбургер и бутылку минеральной воды. От пива он решил воздержаться, поскольку и без пива был уже хорош. Побросав снедь в сумку, он поспешно направился на платформу и втиснулся в переполненную электричку. Он рассчитывал перекусить в вагоне, но совсем позабыл о дачниках, которых здесь было полным-полно. Ему немедленно оцарапали физиономию растопыренными ветками какого-то куста, оттоптали обе ноги и больно ткнули в ребра твердым черенком какого-то сельскохозяйственного орудия, обозвав при этом алкашом. Все эти неприятности ничуть не смутили его. Напротив, он наконец-то пришел в себя. Все это были реалии трезвого дневного мира, хотя совсем недавно он полагал окружавшую его реальность чем-то вроде запутанного ночного кошмара. Господи, что он знал тогда о кошмарах?..

Электричка плавно, без единого толчка, тронулась и пошла, осторожно выбираясь из путаницы подъездных путей. Вырвавшись на свободу, она пронзительно свистнула и с нарастающим воем исчезла среди подмосковных полей и перелесков.

Оставшийся на перроне неприметный человек в удлиненной кожаной куртке и бейсбольной шапочке с недавно вошедшей в моду надписью «Я далек от мысли» проводил ушедшую электричку безразличным взглядом, еще раз внимательно осмотрел опустевшую платформу и неторопливо зашагал прочь.

Пройдя здание вокзала насквозь, он вышел на улицу, повернул за угол и оказался в узком закоулке между стеной вокзала и грязной гранитной стеной железнодорожного моста. Отыскав в ряду висевших здесь таксофонов исправный, он по памяти набрал номер и что-то коротко сказал в трубку.

Глава 3

Поток ринувшихся к выходу дачников вынес Андрея Шилова на платформу, где он наконец сумел расправить плечи и вздохнуть полной грудью. Он подвигал локтями и плечами, ощущая себя смятым, как пустая сигаретная пачка, и поправил на плече ремень сумки.

Дачники уже спустились вниз и, разбившись на несколько ручейков, до смешного напоминавших деловитые колонны учуявших сахарный сироп муравьев, по многочисленным, хорошо утоптанным тропинкам устремились в придорожный березняк. Андрей в последний раз встряхнулся, прислушиваясь к удаляющемуся позвякиванию их амуниции, и тоже спустился вниз.

Он планировал, войдя в перелесок, устроить себе буколический завтрак на каком-нибудь пеньке.

В животе урчало от голода, и он всю дорогу не мог забыть о лежавшем в сумке гамбургере, который, словно издеваясь, источал призывный аромат, пробивавшийся даже сквозь ткань сумки. Андрей всегда придерживался того мнения, что великие – да и малые, коль уж на то пошло, – дела следует совершать на полный желудок, чтобы урчание в животе не отвлекало одинокого героя от решения глобальных проблем. Присаживаясь на ствол поваленной ветром березы в нескольких шагах от тропинки, он отметил, что снова настроился на привычный иронический лад. Жизнь брала свое, и пропитанная пьяным ужасом московская квартира теперь казалась просто дурным сном, приснившимся в полнолуние, скажем, в прошлом году, а то и раньше.

– Все правильно, – сказал он вслух, расстегивая замок сумки и благожелательно оглядывая голый еще перелесок, засыпанный серой прошлогодней листвой. – Мертвым – земля, а живым – жизнь.

Он заглянул в сумку, и настроение у него моментально упало. Проклятые дачники так интенсивно толкались, что его вожделенный гамбургер превратился в неаппетитное месиво, равномерно размазанное по всей сумке. Есть это было нельзя.

Он был не настолько голоден, чтобы, как бродячий пес, вылизывать кетчуп и майонез из распотрошенной сумки.

Бутылка минеральной не пострадала, если не считать того, что она была выпачкана, как и все остальное, но обмануть голод минералкой не стоило и пытаться: Андрей хорошо изучил свой желудок и знал, что тот предпочитает мясо. «Черт, – подумал он, – надо было все-таки взять пиво.» Горестно вздыхая и сыпля унылыми ругательствами, он принялся чистить сумку.

Когда с этим печальным делом было покончено, Андрей все же открыл бутылку и стал, прихлебывая из горлышка и невольно морщась от отвращения и досады, составлять план предстоящей кампании.

О том, чтобы вести прямые расспросы или попросту, как в прошлый раз, заявиться в молитвенный дом, не могло быть и речи, если, конечно, он не хотел покончить с собой. Следовало пройтись по поселку и постараться хоть что-нибудь подсмотреть, не привлекая к себе внимания. Легко сказать – не привлекая внимания, подумал Андрей, с гадливостью отставляя в сторону бутылку и закуривая сигарету. На том собрании было человек двести, если не больше, и почти все, насколько он понял, – жители поселка. Хорошо было какому-нибудь Шерлоку Холмсу расхаживать по уже тогда насчитывавшему не один миллион жителей Лондону в привязной бороде и матросской шапочке. Из мха, что ли, бороду сделать?..

Оружие. Надо найти оружие, вот что. И сфотографировать. А еще лучше – взрывчатку. Одно дело – написать статейку со слов пьяного до остекленения мужичонки-истопника.., как его звали-то? Василий, кажется… Да, точно, Василий Рукавишников. Он очень просил не называть его имени, опасался, надо понимать, мести, хоть и пьян был просто до безобразия.

Трезвый ни за что не распустил бы язык, ни за какие деньги, потому что мертвым деньги ни к чему.

…В тот, самый первый, раз Андрей приехал в Крапивино по заданию редакции. Имя Александра Волкова, до той поры никому не известное, вдруг зазвучало едва ли не на каждом углу. О нем говорили старушки в очередях и увешанные бриллиантами дорогие потаскухи на светских раутах, банкетах и презентациях. Шилов не усматривал в этом ничего удивительного: в смутные времена каждому хочется верить в чудо, и всевозможные колдуны и маги всех мыслимых цветов и оттенков начинают плодиться, как тараканы. В Москве появились листовки, расклеенные на досках объявлений, на рекламных тумбах, фонарных столбах и просто на стенах домов. Размноженное на ксероксе бородатое лицо с пронзительными глазами и широким лбом смотрело с сероватых листков. Напечатанный ниже текст обещал научить любого желающего жить в мире с собой и Вселенной и преуспевать, несмотря ни на что. Это было именно то, что нужно: разговоры о чудотворце из Крапивино с каждым днем, казалось, набирали силу, хотя до популярности Кашпировского и Чумака Александру Волкову пока было далековато.

Так или иначе, материал мог получиться интересный, а независимая, да еще и молодежная газета просто обязана быть интересной, чтобы оставаться на плаву, и специальный корреспондент Андрей Шилов был именно тем человеком, который способен преподнести материал наилучшим образом.

Приехав в Крапивино, он не стал сразу же размахивать своим журналистским удостоверением, тем более что на моления допускались все желающие. Молитвенный дом он отыскал без труда. Большое краснокирпичное здание, выстроенное с легко различимым японским акцентом, высилось неподалеку от центра поселка. Листовок в поселке Андрей не заметил. Видимо, здесь секта Александра Волкова в рекламе не нуждалась. Была середина дня – время, для религиозной службы совершенно неподходящее, но молитвенный дом не пустовал. Стоя на грязном разбитом тротуаре и с неприятным чувством шевеля пальцами ног в промокших насквозь ботинках, Андрей видел, как в здание время от времени входили люди. Он понимал, что вид у него самый что ни на есть идиотский: торчит себе на тротуаре мужик и смотрит на дом как кот на сало, но ничего не мог с собой поделать. Что-то глубоко внутри него изо всех сил противилось самой мысли о том, чтобы войти в это смахивающее на пагоду здание.., не говоря уже о том, чтобы задержаться там надолго. Это было смешно, проходимость у журналиста должна быть получше, чем у танка, а шкура толще, чем у носорога, но так было, и Андрей почувствовал вдруг, что потерял всякий интерес и к этому дому, и к тому, что в нем происходит, и к этому их хваленому Волкову…

«В конце концов, – подумал он, – можно разок вернуться с задания и без материала, просто для разнообразия».

– Дикость какая-то, – негромко сказал он вслух и закурил, чтобы привести себя в порядок. Табак помогал ему всегда, но сегодня почему-то не помог – заходить в пагоду все равно не хотелось.

Возможно, он так и ушел бы несолоно хлебавши, но тут его осторожно взяли сзади за локоть. Андрей сильно вздрогнул и с трудом сдержал испуганный возглас. Приятный мужской голос произнес у него над ухом:

– Путь к истине тернист и труден, и тяжелее всего, как правило, дается именно первый шаг, не правда ли?

Андрей резко обернулся и увидел невысокого человека в потертом драповом пальто, из-под которого выглядывал мохнатый шарф диковатой сине-зеленой расцветки, в лохматой кроличьей ушанке, вязаных перчатках и ботинках того фасона, который так любила отечественная промышленность в конце семидесятых годов. Помнится, Андрей тоже носил такие в школу и уже тогда ненавидел эти уродливые, но совершенно неуничтожимые колодки на подошве из низкосортной пористой резины. Брюки у человека были коричневые и неглаженые, а на длинном и каком-то унылом носу кривовато сидели очки в старомодной оправе из черной пластмассы, одна дужка которых была сломана и скреплена синей изолентой.

Человек был похож на старого холостяка, всю жизнь прожившего в провинциальном городишке. Да так оно, скорее всего, и было.

– Да, – сказал Андрей после короткой паузы, – вы правы. Никак, знаете ли, не могу решиться. Дело в том, что я по натуре застенчив, и именно первый шаг, как вы верно подметили, всегда: дается мне с большим трудом.

– Но ведь вы давно сделали это шаг, просто приехав сюда, – заметил незнакомец. – И даже еще раньше: в тот момент, когда ваши мысли обратились к нашей церкви.

– Вообще-то я не религиозен, – сказал Андрей, привычно входя в роль. – Я имею в виду, что ортодоксальные религии меня отталкивают.., и даже не столько религии, сколько их служители. Весь этот официоз…

– В этом вы не оригинальны, – привычным жестом поправляя очки, улыбнулся его собеседник. – Именно отвращение к тому, во что превратилась официальная церковь, послужило основной причиной возникновения многочисленных ветвей протестантства. Смею вас уверить, здесь вы не найдете ничего похожего. Что ж, может быть, мы войдем?

Так Андрей познакомился с руководителем хора церкви Вселенской Любви, как громко именовала себя новообразовавшаяся секта, Иннокентием Владленовичем Ступинским. Иннокентий Владленович всю жизнь проработал учителем музыки и пения в крапивинской школе, с которой расстался без сожаления по первому зову Волкова, которого почитал едва ли не как Бога: не как Бога христиан, а как одного из богов древности, спустившегося с небес, чтобы жить среди людей и нести им свет истины.

Ступинский провел Шилова по всем закоулкам молитвенного дома, попутно с увлечением излагая постулаты своей веры. Религия, которую исповедовала секта, показалась Андрею синтетической: это была некая смесь христианства, буддизма, ислама, пантеизма и обыкновенного местечкового невежества. Впрочем, делать выводы журналист не торопился, поскольку хорошо знал за собой такой грех, как скепсис в отношении любой религии, и не хотел быть предвзятым. Говорил Ступинский хорошо и вообще был вполне симпатичным человеком. Шилов хорошо знал и любил этот широко распространенный тип провинциального интеллигента, но Андрею очень не нравился фанатичный огонь, который, то разгораясь, то ослабевая, но никогда не потухая до конца, пылал за линзами его очков.

Дом, в отличие от ереси, которую с пеной у рта нес Иннокентий Владленович, Андрея впечатлял. Внутри он оказался еще больше, чем снаружи, за счет огромного подвала, в котором, собственно, и размещался зал для молитвенных собраний. Наверху же было по-настоящему интересно: классы, в которых неофиты постигали азы религиозных таинств, внезапно сменялись душевыми и спортивными залами, маленькими, но прекрасно оборудованными. Дом вообще был оборудован по последнему слову техники. Здесь было полно аппаратуры, дорогих книг и, как ни странно, хорошей еды. Все говорило о немалой финансовой мощи, стоявшей за Волковым. На заданный с невинным видом вопрос, откуда у церкви столько денег, Ступинский небрежно и как-то мимоходом ответил, что члены секты любят и понимают Вселенную как единое живое существо, наделенное разумом и душой, и Вселенная отвечает любовью на любовь. Ответ показался Андрею уклончивым и неполным. Было совершенно неясно, в каких именно формах проявляется любовь мироздания к крапивинским сектантам и по каким каналам она, эта любовь, поступает в Крапивино, не ошибаясь при этом адресом. Но было без очков видно, что Ступинский сам всего этого не знает, да и не интересуется подобными житейскими мелочами, целиком уйдя в вопросы совершенствования мира и собственной души путем стояния на коленях, хорового пения и прочих телодвижений. Вся эта роскошь на фоне микроскопического поселка, в котором было две школы и дышащий на ладан молокозавод, выглядела почти шокирующе и первым делом наводила на мысль о богатых спонсорах, скорее всего зарубежных, как это чаще всего бывает в последнее время с сектами всех мастей. Оставалось только аккуратно разузнать, кто они, эти спонсоры: во-первых, потому, что это было интересно, а во-вторых, потому, что Андрей, собирая материал для статьи, всегда действовал обстоятельно и старался не оставлять у себя в тылу белых пятен. Была в начале его журналистской карьеры парочка неприятных случаев, связанных именно с белыми пятнами. Очень, между прочим, неловко получилось…

Вечером Андрей в качестве неофита присутствовал на общем молитвенном собрании, и тут он, человек с университетским образованием и большой скептик по натуре, испугался по-настоящему.

Иррациональная нервозность, не оставлявшая его на протяжении всего дня, теперь превратилась в очень неприятную уверенность, что все эти люди, на первый взгляд такие разные, совершенно непохожие друг на друга, на самом деле идентичны, как близнецы, страшненькие близнецы, близнецы-зомби.

Александр Волков в самом деле оказался личностью незаурядной. Огромный, почти двухметрового (а может быть, и не почти) роста, сплошь заросший спутанный черным волосом, кряжистый и мускулистый, одетый только в белоснежную набедренную повязку, он возвышался на помосте, смонтированном в передней части зала, и рыкающим дьяконским басом читал пересыпанную непонятными словами проповедь о сыновьях Зла, терзающих многострадальное тело планеты и упивающихся собственной ложью, как вампир упивается кровью жертвы. В проповеди четко прослушивался какой-то непонятный, но чарующий, гипнотический ритм, и вскоре Андрей заметил, что почти все присутствующие мерно раскачиваются в этом ритме. Глаза у многих при этом были закрыты, а рты, наоборот, полуоткрыты – зрелище, мягко говоря, малоэстетичное. Впрочем, он довольно быстро перестал обращать внимание на окружающих, сам попав во власть этого наваждения. Видел он теперь только темную фигуру в белоснежной набедренной повязке, даже не всю фигуру целиком, а только глаза, кажущиеся неестественно огромными, пылающие, пронзающие насквозь, как два адски холодных стальных прута. Слова утратили смысл, превратившись в монотонную песню, которая, казалось, минуя уши, вливалась прямиком в мозг, в душу или что там от нее осталось у современного человека… Это была струя ненависти, чистой, как родниковая вода, и такой же ледяной и животворной.

Он хотел убивать сынов Зла, и просил лишь об одном – чтобы ему назвали их имена. Это был путь к спасению, именно это, а не лживые проповеди разжиревших попов, и это был совсем не сложный путь.

Он немного пришел в себя только тогда, когда какой-то юнец с физиономией отличника вскарабкался на помост и начал, раздирая на себе одежду и захлебываясь истерическими рыданиями, выкрикивать что-то на совершенно непонятном языке.

Такое Андрей уже видел. Пятидесятники, к примеру, называли это иноязычием и считали, что в подобных случаях устами избранных говорит Святой Дух. Правда, пятидесятники при этом не рвали на себе одежду, но, решил Андрей, тут все зависит от темперамента. И потом, кто бы ни говорил сейчас с народом устами этого мальчишки, святости в привычном понимании этого слова в нем было маловато. Скорее это смахивало на одержимость бесом.

От этой мысли у принципиального скептика Андрея Шилова по хребту пробежал холодок, и он окончательно пришел в себя, словно проснувшись.

Вокруг орали, выли и бились в истерике люди с пустыми, как у мертвецов, опасно выпученными глазами. Горло саднило, и Андрей догадался, что и сам, видимо, только что орал во всю глотку. Тут он понял две вещи. Во-первых, ему стало ясно, почему собрания происходят в подвале, а во-вторых, до него с предельной четкостью дошло, что все это смертельно опасно, – опасно вообще и для него лично в частности. Он как-то сразу осознал, что даже не подумает брать у Волкова интервью, за которым, в сущности, и приехал в Крапивино.

Этот проповедник, несомненно, имел над людьми какую-то странную власть, и Андрей побаивался, что интервью может окончиться весьма плачевно.

Он совершенно не хотел становиться одной из кукол в коллекции этого странного кукловода, но еще меньше ему хотелось становиться мертвецом. Глядя на это, с позволения сказать, религиозное таинство, трудно было сомневаться в существовании такого местечка, как ад. Насчет рая еще можно было поспорить, но в том, что Сатана жив и процветает, журналист Андрей Шилов теперь был почти уверен.

Он досидел до самого конца – теперь уже спокойный и сосредоточенный, как тогда, в Грозном, когда рядом с ним убили Колю Степанова, оператора с телевидения. Тяжелая камера мешала Коле передвигаться, да и вообще он больше заботился о том, чтобы не разбить объектив, чем о целости собственной шкуры. Автоматная пуля попала ему в затылок. Стрелял сопливый срочник в необмятом бушлате и налезающей на глаза каске, ему, видите ли, показалось, что по развалинам крадется страшный чеченец с гранатометом на плече. Сопляк, ушастый молокосос с бессмысленными гляделками и румянцем во всю щеку, похоже, и сам удивился тому, что попал. Андрей видел этого говнюка – отыскал, не поленился. Страшнее всего было то, что тот, судя по всему, не очень-то и расстроился. Ну подумаешь, ошибся, с кем не бывает… И вообще, чего вы тут кричите? Мы тут, между прочим, родину защищаем, Россию.., вас, мать вашу, защищаем, а вы понаехали сюда, брешете, как собаки, сами под пули лезете, а потом орете…

Тогда, в Чечне, очень хотелось дать сопляку в рыло, отобрать автомат и, как минимум, обломать приклад о тупую башку. Он не стал этого делать, просто вернулся в Москву и написал, как было. Не только про Колю Степанова, конечно, а про все, что видел, слышал, думал и переживал. Статья получилась хорошая, настолько хорошая, что и сам Андрей, и газета имели с этого дела массу неприятностей, а редактор полгода называл его если не аспидом, то еще как-нибудь похлеще. Но и он соглашался с тем, что статья получилась – первый сорт, экстра, люкс…

«В общем, – говорил он, немного поостыв, – вполне профессиональная получилась статейка… Сволочь ты, Шилов», – добавлял он уже вполне добродушно и угощал сигареткой…

Именно так надлежало действовать и сейчас: смотреть, слушать, запоминать и стараться не свернуть себе шею, чтобы все, что ты запомнил, превратилось в ровные черные строчки на белом газетном листе. Что написано пером – не вырубишь топором… Вот так, и никак иначе. На том стояли, стоим и стоять будем.

Собрание закончилось поздно. На улице было хоть глаз выколи, последняя электричка на Москву давно ушла, печально свистнув на прощание, да и рано еще было возвращаться в Москву: материал был собран только наполовину. Мало ли, что Волков вместе с его учениками и последователями активно не нравился Андрею! В конце концов, журналист Шилов не Господь Бог и запросто мог ошибиться. Нужно было порасспрашивать местных. Не все же они, в самом-то деле, поклоняются дикому пантеону Александра Волкова. Нужно было, наконец, узнать, как относятся к секте здешние власти – от председателя исполкома до последнего милицейского сержанта. Бабуль на рынке расспросить.., это уж как водится. В последнее время старушки, которые торгуют укропом и петрушкой, стали для журналистов, особенно для телевизионных, словно полномочными представителями народа. Если тебя интересует мнение народных масс, ступай на рынок, в овощные ряды. Получается очень убедительно и правдоподобно, а главное – никакого риска. Бабули знают только то, что вычитали из твоей же газеты и высмотрели по телевизору в программе «Время», это тебе не коммерсанты с турецкими тряпками и не преподаватели из университета.

Привычно подавив вспыхнувшее было от этих мыслей раздражение, Андрей с удовольствием закурил и огляделся, прикидывая, куда бы ему податься. Гостиницы, насколько он мог понять, здесь не было, а пользоваться гостеприимством, скажем, Иннокентия Владленовича Ступинского совершенно не хотелось, Андрей чувствовал, что проповедей с него на сегодня вполне достаточно. Ступинский, судя по всему, сказал уже все, что знал, а все, что он мог бы добавить, было бы проповедью, причем в исполнении гораздо менее талантливом, чем у Волкова.

Пока он так стоял, не зная, что предпринять, последние верующие группками и по одному растаяли в сырой мартовской тьме. Андрей, зябко ежась, постукивал каблуком о каблук. Мысленно он в который уже раз проклинал неторопливых ребят со станции техобслуживания, вторую неделю возившихся с мелким ремонтом двигателя его «шестерки». Из-за них он теперь и торчал здесь, не зная, в какую сторону податься, и глазел на редкую цепочку горевших вполнакала фонарей, скупо освещавшую центральную улицу отходившего ко сну поселка. Он подумал было, не постучаться ли ему в первый попавшийся дом, но тут же отогнал эту мысль: времена нынче были не те…

Стоять было холодно, и он медленно двинулся вдоль улицы, никуда специально не направляясь.

Потом он вспомнил, что совсем недалеко отсюда расположена больница, можно было попроситься переночевать на какой-нибудь кушетке в приемном покое, в конце концов, сунуть пару долларов дежурному врачу, а заодно и поговорить с новым человеком.

Андрей ускорил шаг и через пять минут уже искал калитку в больничной ограде. Калитку он нашел, но та, как на грех, оказалась запертой. Конечно, в России существует очень мало оград, в которых предприимчивые граждане не проделали бы дополнительных отверстий, выражая тем самым свое вековое стремление к свободе, но искать эти отверстия, шлепая в промокших ботинках но раскисшей снежной каше, было уже выше его сил. Поэтому Андрей, ухватившись за верх ограды, довольно легко для человека его профессии перемахнул через забор и спрыгнул в подтаявший сугроб по ту сторону. Выбравшись из него, специальный корреспондент «Молодежного курьера» с несчастным видом зашлепал по грязной тропинке в обход больничного корпуса, ища двери приемного покоя.

До приемного покоя он так и не дошел, поскольку по дороге набрел на котельную. В грязном окошке приземистого кирпичного здания горел тусклый серовато-желтый свет, а из высоченной железной трубы валил густой черный дым, почти неразличимый на фоне темного, затянутого сплошными тучами неба. На взгляд окончательно замерзшего Андрея это было даже лучше приемного покоя, по крайней мере, сопротивление должно было быть поменьше, и, соответственно, меньшей обещала быть плата за постой.

Так оно и вышло. Истопник не возражал против присутствия на вверенном ему объекте постороннего, указав лишь на то обстоятельство, что это самое присутствие было бы гораздо легче и приятнее переносить, будь у вышеупомянутого постороннего при себе хотя бы одна бутылка водки. Андрей ничего не имел против, наоборот, после сегодняшнего развеселого вечера ему просто необходимо было выпить, чтобы привести себя хотя бы в относительный порядок, да и продрог он весьма основательно.

Но водки у него не было, и он решительно не представлял, где ее можно достать в полночь.

– Ноу проблем, – сказал истопник, распространяя свежий, не имеющий ничего общего с каким бы то ни было религиозным культом, а потому даже приятный запах водочного перегара. Глаза у него были розовые, а широкий нос почти карикатурно рдел, как фонарь над дверями публичного дома. – Были бы деньги, а горючее найдется. Тут почти в каждом доме заправочная станция.

Андрей молча вынул бумажник и протянул ему деньги, которых должно было хватить на бутылку, даже по ночному московскому тарифу.

– О, – удовлетворенно сказал истопник, – приятно иметь дело с образованным человеком.

Ты тут посиди, а я мигом. Следи во-о-он за тем манометром… Нет, на хрен это нужно. Сиди, в общем, я счас.

Он исчез. Андрей сел на стул с замасленным, лоснящимся мягким сиденьем, стоявший у грязного колченогого стола, посреди которого одиноко и сиротливо торчала консервная банка, полная окурков и пепла, закурил и стал ждать, с некоторым беспокойством косясь на окружавшую его непонятную механику, особенно на манометр с треснувшим грязным стеклом – тот самый, на который легкомысленно махнул рукой отправившийся в экспедицию истопник.

Впрочем, фуражир, как и обещал, вернулся быстро. В походке его сквозило счастливое предвкушение, а из каждого кармана рваной засаленной телогрейки торчало по горлышку.

– Не взорвался? – спросил он с порога. – Ну и молоток. Счас ужинать будем.

Андрей поднял брови: помимо двух бутылок, истопник принес с собой объемистый газетный сверток, в котором оказалось полбуханки хлеба, несколько луковиц и приличный кусок сала.

– Хорошо живете, – заметил он. – В Москве на эти бабки больше одной бутылки не купишь.

– Да говно эта ваша Москва, – спокойно ответил истопник, усаживаясь за стол и нарезая хлеб и сало большим карманным ножом со сточенным лезвием. – Был я там как-то. Народу – тьма, а выпить не с кем.

– Ну, это ты просто не нашел, – сказал Андрей. – Так у вас, говоришь, лучше?

– Было лучше, – сказал истопник, ловко очищая луковицу. Андрей представил себе, как от них обоих будет нести наутро, и мысленно содрогнулся.

– Было? – переспросил он.

– Ага, – не совсем внятно отозвался собеседник, зубами срывая с бутылки колпачок и шаря в тумбе стола в поисках стаканов. Стаканы были мутноватые, захватанные, с неприятным осадком на дне, но Андрей утешил себя тем, что водка, по идее, должна оказывать дезинфицирующее воздействие. – Вот именно – было. Пока этот хмырь здесь не появился.

– Какой хмырь? – втайне радуясь удаче, с невинным видом спросил Андрей. Новый знакомый явно был настроен поговорить на интересующую Андрея тему.

– Да этот.., в бороде. Нерусский этот, молится который. Охмуряло этот.

– Волков, что ли? – спросил Андрей. – Так какой же он нерусский? Волков, да еще и Александр…

– Сволочь он, а не Александр, – убежденно заявил истопник, бережно наполняя стаканы. Наливал он до краев, не скупясь. – Русские люди в церковь ходят, а после церкви, знамо дело, в винно-водочный, а этот молится неизвестно кому, и мало того, что сам не пьет, так и другим не велит. Одно слово – сатанист. Вон, напарник мой, Аркаша… Уж на что свойский был парень, так и этот туда же… А, ну их всех в болото! Давай за знакомство. Меня Василием кличут. Рукавишников моя фамилия.

– Андрей Шилов, – представился Андрей, нерешительно поднимая свой доверху наполненный стакан. Заметив его колебания, Василий нахмурился.

– Ты чего это? – с подозрением спросил он. – Ты сам-то, часом, не из этих?

Он неопределенно кивнул головой куда-то в сторону двери, где, по его мнению, затаились «эти».

– С чего это ты взял? – удивился Андрей.

– А вот с того и взял, – непримиримо сказал Василий. – Пить не хочешь, Волкова знаешь… К нему из Москвы в последнее время мно-о-ого дурачья ездит. Тому хворь заговори, тому, понимаешь, прыщ на заднице заколдуй, а кому и посерьезнее вещи требуются – тещу там, к примеру, на тот свет спровадить… Мне Аркашка по старой дружбе кой-чего рассказывал… Волосы дыбом встают, до чего у нас народ дурной! Так из этих ты или нет?

– Нет, – сказал Андрей, – не из этих. Из газеты я. Приехал статью про Волкова писать. Сходил к ним на собрание, теперь вот даже и не знаю…

– Ты пей, пей, – перебил его Василий. – Интересно мне полюбопытствовать, русский ты человек или тоже сатанист какой-нибудь.

Андрей покрутил головой, резко выдохнул и в три огромных глотка выпил стакан до дна.

– О! – обрадованно зачастил Василий, тыча задохнувшемуся, оглушенному журналисту ломоть хлеба с салом. – Наш человек! Да ты занюхай, занюхай, чудила, погоди жрать-то! Успеешь еще… Так чего ты там не знаешь?

– Чего я не знаю? – разом осипшим голосом переспросил Андрей, борясь со своим желудком, который не привык получать алкоголь такими порциями и теперь выражал бурный протест, словно и не желудок это был, а засоренный унитаз. – А, про статью… Не знаю, Вася, что писать. Дико мне там как-то показалось, страшно, а почему – в толк никак не возьму. Может, это у меня крыша поехала или, скажем, просто настроение не то?

– То у тебя настроение, – сказал Василий, с аппетитом набивая рот хлебом и салом и с хрустом заедая все это луком. – Самое то, – невнятно прошамкал он, снова наполняя стаканы, теперь уже умеренно, примерно на четверть, чтобы растянуть удовольствие. – Раскатать их, козлов, в блин, чтоб духом ихним не смердело… Батюшка наш, отец Силантий, так и говорит: язычники, говорит, идолопоклонники, детей от домашнего очага отвращают…

Нет, ты не подумай, – горячо, явно говоря о наболевшем, втолковывал он Андрею, без тоста опрокидывая в себя стакан и снова наполняя его, уже не заботясь о том, выпил ли его собутыльник. Видимо, результаты проведенной им «проверки на вшивость» вполне его удовлетворили, и он окончательно признал журналиста своим, русским, как он выражался, человеком, – ты не подумай, Андрюха, я не из этих… В церковь-то я, можно сказать, и не хожу, это мамаша у меня сильно набожная… Ну, будь здоров… Но детей они от родителей точно отворачивают. Сходит, бывает, такой соплежуй к ним на собрание раз, сходит другой, а потом и говорит своим старикам: вы, мол, дети зла, уроды вы, мол, глядеть на вас не могу, и не трогайте вы меня, не доводите, мол, до греха. Так прямо, сучье вымя, и режет, что твоя бензопила… Сам-то я не женат, на хрена мне это удовольствие, но вот сосед у меня, Серега Дрягин, так тот, не поверишь, слезами плакал вот на этом самом месте…

Он вдруг замолчал, словно что-то припоминая, почесал затылок под обтертой ушанкой, поморгал розовыми с перепоя глазами и с некоторой задумчивостью проговорил, медленно пережевывая кусок сала:

– Не, ни хрена подобного, не здесь. У меня это было в бане, вот где. Или не в бане? Да нет, точно в бане, Серега голый был, в чем мать родила. Сидит голый и плачет: сын, мол, в секту пошел. Я, говорит, к нему с ремнем, а он, значит, за топор, а глаза белые, как у вареной селедки… Я, видать, тоже голый был… Баня ведь все-таки…

– Ясное дело, – счел необходимым поддержать его Андрей. Он больше не пил, внимательно слушая рассказ пьяневшего на глазах Василия и благодаря судьбу за то, что та привела его не в приемный покой больницы, а именно сюда. Нужно было только вытянуть из собеседника побольше, пока тот не окосел окончательно и не начал нести околесицу и ловить по углам чертей. – А вот ты про напарника своего рассказывал, про сменщика…

Как его". Аркадий?

– Ну? – совершенно пьяным, плывущим голосом переспросил Василий.

– Ты говоришь, он тебе что-то рассказывал. Что рассказывал-то?

Василий вдруг совершенно неожиданно протрезвел прямо на глазах. Это произошло так стремительно, что Андрей даже испугался.

– Рассказывал… – с непонятной интонацией повторил Рукавишников. – Уж что рассказывал, то рассказывал… Ты не мент?

– Да боже упаси, – искренне ответил Андрей.

– Ну так и незачем тебе это знать, – не слишком вежливо отрезал истопник, снова впадая в состояние, предшествующее полной прострации. – Кто много знает, тот мало живет, слыхал?

– Слыхал, – ответил Андрей. – Только я, как видишь, до сих пор жив, а уж какие истории печатал, какие люди грозились меня по самые ноздри в землю вбить… Я тебе, Вася, так скажу: не надо их бояться. Никого не надо бояться, и все будет в порядке.

Он и сам уже был порядком нагрузившись и начинал городить чепуху. Он-то знал наверняка: тот, кто вообще ничего не боится, – просто калека, моральный урод, и век таких людей, как правило, до смешного короток. Страх – один из основных защитных механизмов, спасающих нас от преждевременной смерти. Просто, если не хочешь превратиться в слизняка, нужно найти внутри себя кнопку, с помощью которой этот механизм можно выключить хотя бы на время, и тогда репутация человека, незнакомого с чувством страха, тебе обеспечена. Но ему нужна была информация, и он колол Рукавишникова, как следователь колет упорного свидетеля, не желающего давать показания из опасений, чаще всего вполне обоснованных, за целость своей драгоценной шкуры. Ход был примитивный, но его свидетель пребывал в таком состоянии, что наверняка заснул бы, не дождавшись завершения одной из тех хитроумных комбинаций, с помощью которых съевший на интервью собаку Шилов обычно вытягивал у неразговорчивых собеседников интересующие его данные. Кроме того, Василия явно так и распирало изнутри, алкоголь ослабил его тормоза, и ему не терпелось поделиться своими знаниями с тем, кто был согласен слушать… тем более что собеседником оказался корреспондент столичной газеты.

– В общем, имей в виду, – после долгой паузы сказал он, допивая остатки водки, – имей в виду, я тебе ничего не говорил… И вообще, я тебя не видел, не знаю и знать не желаю. Так вот, – он наклонился над столом и поманил к себе Андрея, – есть у меня подозрение, что эти богомольцы оружие прикупают, взрывчатку… Уж не знаю, кого они там воевать собрались, а только что же это за божьи люди, у которых ящики со взрывчаткой в подвале стоят?

– Гонишь, – с притворным недоверием сказал Андрей. – Какая взрывчатка, что ты несешь? Ты сам подумай, где это видано? Прославиться, что ли, захотел?

Рукавишников медленно улыбнулся, показав желтые от никотина зубы. Он опять выглядел совершенно трезвым, и Андрей снова испугался: уж очень резкими были эти внезапные перепады.

– Может, и гоню, – сказал он, вставляя в уголок рта сигарету без фильтра, – а может, и нет.

Мое дело сказать, а ты уж кумекай сам, как знаешь.

А славы мне твоей не надо, жизнь, знаешь ли, дороже. И если ты, писатель, мое имя в своей газете пропечатаешь, так и знай, загубишь русского человека ни за понюх табаку. Понял?

– Понял, – так же медленно, с расстановкой сказал Андрей, но Рукавишников, похоже, его уже не услышал, он храпел, уронив всклокоченную голову с уже начавшей пробиваться на макушке плешью на скрещенные руки. В пальцах правой руки дымилась забытая сигарета. Андрей аккуратно вынул ее из пальцев и хотел было выбросить, но передумал и стал курить, глядя в грязное оконное стекло, в котором не было видно ничего, кроме все той же котельной и стола, на котором среди остатков закуски сиротливо стояли две пустые водочные бутылки.

Глава 4

Андрей докурил сигарету и тщательно вдавил окурок во влажную землю подошвой кроссовки. Лесной пожар в такую погоду конечно же начаться не мог, но мать Андрея, когда-то учившая сына ходить по лесу и отличать боровики от поганок, привила ему осторожность в обращении с огнем так основательно, что это, казалось, вошло прямо в подкорку и закрепилось в генотипе. Во всяком случае, он никогда не разбрасывал в лесу окурки и всегда тщательно гасил костры, даже находясь в полубессознательном похмельном состоянии. Поймав себя на том, что, несмотря на принятые меры, все-таки немного беспокоится, до конца ли он потушил окурок, Андрей невесело улыбнулся… Мама, мама, как же хорошо ты умела клепать мозги…

Он с некоторым злорадством вылил остатки минеральной воды на корни ближайшей березы, бросил бутылку в присмотренную заранее ямку и небрежно надвинул сверху ногой ворох лесного мусора. Эти бессмысленные действия немного успокоили его.

Чтобы успокоиться окончательно, он потрогал сквозь тонкую кожу куртки рукоятку газового пистолета.

Это было оружие, пускай не вполне настоящее, но при выстреле с небольшого расстояния и оно могло покалечить, а то и убить какого-нибудь особо рьяного охотника на журналистов.

Вешая на плечо сумку, он снова кривовато улыбнулся. Если дело дойдет до стрельбы, то газовый пистолет его не спасет. Судя по всему, Рукавишников был прав – оружие у Волкова и его паствы было.

Во всяком случае, взрывчатки у них имелось предостаточно, судя по тому, с какой истинно русской щедростью и широтой души они расковыряли редакцию. Так что на пистолет надеяться не стоило, он мог только осложнить ситуацию, создав у своего владельца иллюзию защищенности.

– Так что мне, выкинуть его теперь? – вслух спросил Андрей у молчаливого перелеска. Перелесок ничего не ответил, и он, с некоторой натугой выдавив из себя смешок, вышел на тропу и зашагал в сторону поселка.

Перелесок вскоре кончился. Андрей пересек уже сухую ленту шоссе и двинулся через голое картофельное поле, покорно лежавшее в ожидании плуга. Тропа разрезала его по диагонали, карабкаясь на пологий бугор, за которым скрывались крыши и трубы поселка. Лишь немного левее того места, где тропа отсекалась близкой линией горизонта, из-за бугра выглядывал закопченный палец трубы.

Там была котельная, снабжавшая теплом и горячей водой полтора десятка хрущевских пятиэтажек, которые в Крапивино гордо именовались микрорайоном. Трубы больничной котельной отсюда видно не было.

Он двинулся через поле и вскоре поймал себя на том, что невольно пригибается, автоматически выискивая глазами укрытие, словно опять очутился на Кавказе.., не на том Кавказе, где пьют молодое красное вино под барашка и кинзу, а на том, где с завидной, достойной лучшего применения меткостью стреляют в русских людей из русского же оружия.

Он заставил себя выпрямиться и идти спокойно – в конце концов, кто его мог запомнить? И кто из людей, запомнивших его лицо, мог знать, что он и есть тот самый щелкопер, который написал разгромную статью в «Молодежном курьере»?

Поднявшись на пригорок, он увидел поселок, лежавший в чашевидной котловине километрах в полутора от того места, на котором он стоял, и привычно поразился, не в силах уразуметь, что заставляет людей жить в этом убогом месте. Город не город, деревня не деревня – так, сплошное недоразумение, выкидыш урбанизации… Ответ мог быть только один – нищета. Нищета приковывает человека к месту лучше цепей и колючей проволоки.

Нищета и необходимость растить детей – кормить их, одевать, учить и хотя бы ради них делать вид, что у тебя все нормально, что ты живешь, а не тянешь постылую лямку, скользкую от твоего пота, одеваться в убогие турецкие и китайские тряпки и смотреть убогие сериалы по телевизору, убого, привычно и безнадежно лаяться с супругом, с соседкой – с кем-нибудь, лишь бы отлаяться, и каждый день глушить себя то работой, то водкой, причем и тем и другим – в совершенно нечеловеческих дозах… А если организм не принимает водку или, к примеру, воспитание или общественное положение не позволяют периодически упиваться до поросячьего визга, ну что тогда? Правильно, молиться. И наплевать уже, кому ты молишься, лишь бы помогло, лишь бы полегчало чуток.., хоть прыщ на заднице сошел бы, что ли.

Он стал неторопливо спускаться с холма, продолжая разглядывать поселок с таким чувством, словно перед ним было не людское поселение, а деревня гнусных саблезубых троллей, город вампиров и оборотней… "Черт побери, – подумал он, – а может быть, все наоборот? Может быть, это все-таки я тронулся умом, а друг Василий со своими пьяными бреднями заставил меня спятить окончательно?

У нас ведь, насколько я помню, свобода совести… молись хоть Богу, хоть черту, только редакций не взрывай. А может, это не они взорвали редакцию?

Может, мы зацепили кого-нибудь другого? Кого мы только не цепляли, вспомнить страшно. Взять хотя бы недавнюю статью Гуревича про этот инновационный банк.., как бишь его? Нет, не помню. Но статейка была хлесткая, так писать только Гуревич у нас и умеет. То есть все мы, конечно же, так умеем, но нам для этого волей-неволей приходится прибегать к ненормативной лексике, а у него язык чистенький, литературный, и что он с его помощью вытворяет – бож-же ж мой! Читаешь и прямо голос его слышишь – желчный, едкий, аж скулы сводит.

Могли нас за Гуревича шандарахнуть? Могли, конечно, и не только за Гуревича. Я ведь тоже не только про эту секту писал, не говоря уже об остальных рыцарях пера и диктофона… В общем, надо найти Рукавишникова и заставить его показать мне это оружие – хотя бы и с помощью участкового.

Впрочем, немедленно вспомнил он, начальник отделения у них – дубина редкостная. Я ведь еще тогда к нему обращался. Обещал разобраться. Вот и разобрался, боров крапивинский."

Он с деловитым и независимым видом вступил в поселок, одной рукой придерживая на плече ремень сумки, а другой сжимая в кармане рукоятку пистолета. Нести сумку на левом плече было неудобно: ремень все время соскальзывал, как намыленный, но он упорно продолжал цепляться за пистолет, понимая в то же время, что ведет себя ни с чем не сообразно, попросту глупо, и будучи не в силах совладать со знакомой нервной дрожью. Атмосфера поселка давила на психику, как тонна кирпича, и голубое апрельское небо ничего не могло в данном случае изменить. Напротив, то, что над этим местом солнце светило точно так же, как и везде, вопреки всяческой логике казалось чуть ли ее кощунством.

Мимо, подвывая и рыча, прополз рейсовый автобус. Это был первый номер. Андрей знал, что в поселке функционируют два автобусных маршрута, хотя и не вполне понимал, зачем это нужно в населенном пункте, пройти который из конца в конец можно было за полчаса. На всякий случай он отвернул лицо в сторону, когда автобус поравнялся с ним, и присел, возясь со шнурками кроссовок, когда тот обогнал его.

«Штирлиц шел по Берлину, – вспомнил он, – и ничто не выдавало в нем советского разведчика, кроме волочившегося сзади парашюта.»

Вскоре он добрался до больницы и, толкнув знакомую калитку, на сей раз незапертую, прямиком направился к котельной. Котельная по случаю наступившей теплой погоды имела заброшенный вид.

Отопительный сезон еще не кончился, но необходимость кочегарить топку круглые сутки, похоже, уже отпала. Андрей заглянул в распахнутую дверь и убедился в том, что в котельной никого нет, кроме тощего черного кота, который, сидя в разлегшемся на полу пятне пыльного солнечного света, старательно вылизывал шерсть на брюхе. Кот посмотрел на Андрея разбойными ярко-желтыми глазами и вернулся к прерванному приходом незнакомца занятию.

– Кис-кис, – неизвестно зачем сказал ему Андрей, но кот даже не поднял головы, лишь повернул на голос рваное треугольное ухо и презрительно дернул кончиком похожего на старый ершик для мытья бутылок хвоста.

– Вы кого-то ищете? – прозвучало у Андрея за спиной, и он вздрогнул. Он все время вздрагивал в этом чертовом поселке, как нервная девица преклонных лет.

Шилов обернулся. Позади него стоял высокий и плечистый, но какой-то подсохший, словно после болезни, мужчина лет сорока. На голове у него топорщился жесткий ежик светлых с сильной проседью волос, а цвет глаз разобрать было невозможно: незнакомец сильно щурился, словно солнце било ему прямо в глаза. Впрочем, вполне возможно, что виной тому была сигарета, небрежно зажатая в уголке его сильного, красиво очерченного рта.

– Я ищу кочегара.., э.., истопника, – все еще не совсем владея своим голосом, ответил Андрей.

– Я вас слушаю, – сказал мужчина, и только теперь Андрей заметил, что одет тот в своеобычную одежду кочегара – брезентовый рабочий костюм, перепачканный углем до такой степени, что трудно было с уверенностью определить его цвет. Впрочем, одежда эта, более подходящая для огородного пугала, сидела на незнакомце с какой-то щеголеватой непринужденностью, так что даже не сразу бросалась в глаза. И еще одно обстоятельство мешало сразу распознать в этом человеке истопника – его речь. Говорил он правильно, со спокойной и уверенной, но в то же время безупречно вежливой интонацией, без намека на местечковый акцент и коверканье слов.

– Вы, наверное, Аркадий, – сказал Андрей и немедленно понял, что сморозил глупость: Рукавишников говорил, что его сменщик не курит. Хотя, конечно, снова начать курить гораздо легче, чем бросить.

– Аркадий – мой сменщик, – подтвердил его подозрение незнакомец. – Он будет завтра. Если хотите, я могу дать вам его адрес.

– Собственно.., нет, спасибо, – сказал Шилов. – Мне, в общем-то, нужен был Василий. Василий Рукавишников, – добавил он, заметив, как удивленно приподнялись брови незнакомца.

– Ах, Рукавишников, – с неопределенной интонацией протянул тот. – Видите ли, какая история…

Я его, честно говоря, не знал, но зато мне доподлинно известно, что он умер.

– Как умер? – не поверил своим ушам Андрей.

– Насколько мне известно, угорел в бане в пьяном виде, – сказал истопник. – Меня взяли на его место.

– Вот как… А когда это случилось? – спросил Андрей. Он был растерян. Все его планы, как на краеугольный камень, опирались на пьяницу-кочегара, и теперь он лихорадочно выскребался из-под руин своих умопостроений.

– Не могу сказать точно, – ответил новый истопник, – но, насколько я понимаю, это произошло недавно.

Осененный новой мыслью, Андрей бросил на него быстрый косой взгляд. А что, если Рукавишникова убили? Что, если убийца стоит перед ним, щурясь от дыма своей вонючей сигаретки, и прикидывает, пришить его здесь, на месте, или затащить сначала в котельную?

Истопник перехватил его взгляд.

– Надеюсь, вы не подозреваете меня в том, что это я подстроил смерть вашего знакомого с целью завладеть его рабочим местом? – с легкой иронией спросил он.

– Что за странная мысль? – притворно оскорбился Андрей, отводя взгляд.

Он испытал короткую вспышку стыда: нет, этот человек не был похож на религиозного фанатика, слишком свободно он держался, и в глазах не было этого мертвящего рыбьего блеска… Да и эта его сигаретка… Впрочем, он ведь мог работать и по найму.

И потом, не странноватая ли у него реакция на один-единственный косой взгляд? Что это – не вполне обычный образ мыслей или все-таки на воре шапка горит?

Новый истопник больничной котельной между тем был озабочен приблизительно тем же. Что заставило его задать совершенно незнакомому человеку такой странный вопрос? Откуда у него такой образ мыслей? Впрочем, в отличие от Андрея Шилова, истопник Федор Бесфамильный, сменивший в котельной Василия Рукавишникова, а в жизни капитан ФСБ Глеб Сиверов, не мучился угрызениями совести: инстинктивно он чувствовал, что верно угадал ход мыслей собеседника.., хотя, возможно, ему и не стоило ошарашивать того неожиданным вопросом, поставленным прямо в лоб. И потом, с чего он взял, что незнакомого ему Рукавишникова кто-то убил?

Впрочем, взгляд пришельца был весьма красноречивым и говорил о многом тому, кто умел смотреть.

«Интересно, – подумал Федор-Слепой, – а я что же – умею смотреть и видеть подобные вещи? Или это просто последствия сотрясения мозга, и у меня потихоньку едет крыша?»

Поспешно простившись со странным и подозрительным истопником, похожим на кого угодно, только не на работника котельной, Андрей с облегчением покинул территорию больницы. Прощаясь, он впервые заметил, что напротив котельной расположен приземистый флигелек с закрашенными мелом окнами. «Не иначе, морг», – с легким содроганием подумал Шилов. Сейчас даже это казалось ему символичным и исполненным зловещего смысла.

Расспросив случайного прохожего, он дождался автобуса (маршрут номер два) и, проехав три остановки, вышел из него у ворот кладбища. Кладбище было невелико, видимо, открылось совсем недавно, так что Андрей без труда отыскал на его краю коротенький ряд свежих могил. Над одним из холмиков, наполовину скрытая выцветшим от дождей одиноким венком с обвисшей лентой, возвышалась выкрашенная корабельным суриком фанерная пирамидка с табличкой, на которой корявыми подплывающими буквами было выведено имя – Василий Антонович Рукавишников – и две даты, из коих следовало, что Василий Антонович топтал грешную землю ровным счетом тридцать восемь лет, три месяца и восемнадцать дней. Еще из этой надписи следовало, что умер Василий Антонович спустя два дня после выхода в свет статьи Андрея Шилова.

– Дружка пришел проведать? – спросил сзади глубокий басистый голос, и Андрей подскочил от неожиданности. Черт побери, в который уже раз!

Сзади подошел и остановился рядом с Андреем, глубоко засунув огромные кулаки в карманы широченных брюк, приземистый и широкий, до самых глаз заросший разбойничьей черной бородой без единого седого волоска мужик средних лет.

Андрей немного расслабился. Этого человека он не знал. В глубине души он побаивался, что странный истопник из больницы последует за ним на кладбище, чтобы свести счеты. В конце концов, дата на фанерной пирамидке была пусть косвенной, но все же уликой.

– Елы-палы, – сказал бородач, глядя мимо Андрея на пирамидку с одиноким венком. – Хороший был мужик Васька, душевный. Вот только пил без меры.., а как напьется, языком чесал без удержу, – добавил он после короткой паузы. Андрей вздрогнул, но бородач, казалось, ничего не заметил, продолжая задумчиво смотреть на могилу. – Уж как начнет, бывало, в пересменку небылицы плести…

– В пересменку? – с неприятным чувством стремительного падения переспросил Андрей, и ладонь его сама собой скользнула в карман, сомкнувшись на рукоятке пистолета. – Так вы Аркадий?

– Ну натурально, елы-палы, – обрадовался бородач. – А ты, как я понимаю, Шилов Андрей Владимирович, журналист. Хорошо пишешь, бойко. Будем знакомы.

И он протянул Андрею руку, пожалуй, чересчур резко. В руке тускло и очень опасно сверкнуло лезвие ножа. Шилов отпрянул, так что нож лишь зацепил кожаную куртку, легко распоров ее. Одновременно с этим Андрей нажал на курок. Вынимать пистолет из кармана было некогда, и он выстрелил прямо сквозь куртку.

Будь у него в кармане боевой пистолет вместо газового пугача, все еще могло бы кончиться более или менее благополучно, потому что он попал. Аркадий покачнулся и, отступив на шаг, схватился обеими руками за левый бок пониже ребер, но тут же снова выбросил вперед правую руку с зажатым в ней ножом и, скособочившись, по-крабьи двинулся на Андрея.

Шилов высвободил наконец пистолет из дырявого, прогоревшего кармана и навел его на бородача.

– А ну, стоять, – хрипло скомандовал он.

В воздухе витал легко различимый, но совершенно безвредный в такой концентрации запашок газа. – Буду стрелять в глаза. Прямо в глаза, ты понял, богомолец хренов?

– Понял, – сказал Аркадий. – Да смешается сын зла с чистой землей под моими ногами, да рассеется в небесах смрадное дыхание его, да…

– Молишься? – холодно спросил Андрей. – Молись, молись, мокрица подвальная. Сменщику своему ты, наверное, и помолиться не дал?

– ..да мочи ты его, Жорик! – неожиданно закончил свою молитву Аркадий, и острое, как жало, лезвие топора, сверкнув на солнце, с хрустом впилось в затылок журналиста Андрея Шилова.

* * *

Настоятель храма Святой Троицы, расположенного в деревне Мокрое, что привольно и беспорядочно раскинулась на невысоком холме километрах в пяти от поселка Крапивино, отец Силантий вел жизнь одинокую, но далеко не безгрешную. Матушка Аглая Петровна, царство ей небесное, тихо и благочинно отошла в мир иной уже три года тому назад, и с тех пор отец Силантий грешил бесперечь, словно с цепи сорвался. Он не прелюбодействовал, не крал и уж тем более не убивал. Гордыня тоже никогда не гостила в его просторном, со дня смерти попадьи медленно приходившем в упадок доме. Напротив, нагрешив, отец Силантий подолгу стоял на коленях перед иконами и слезно каялся в своих грехах, обзывая себя тварью убогой и иными словами, коих знал великое множество. Слезы и покаянные слова лились легко, поскольку грех отца Силантия весьма способствовал подобным излияниям. Грех был не из самых тяжких, но легко мог привести к гораздо более серьезным провинностям перед Господом.

Дело было в том, что батюшка любил выпить.

Он любил это дело смолоду и время от времени давал себе волю – осторожно, с оглядкой на Господа, начальство и матушку, которая на дух не принимала спиртного. Аглая Петровна была кротка, как голубка, и батюшка испытывал невыносимые страдания, созерцая ее слезы, которые та проливала над каждой выпитой им рюмкой. Для отца Силантия эти слезы были страшнее неудовольствия начальства и даже гнева Божьего. Это тоже был грех, но отец Силантий полагал, что из простой логики вещей следует, что Бог – это, говоря грубым мирским языком, хороший человек, и потому не может чересчур сильно гневаться на своего недостойного слугу за то, что тот не может без слез смотреть на мучения кроткого создания, единственный грех которого заключается в том, что оно хранит любовь и верность, в которых клялась перед алтарем.

Теперь же, когда матушка скончалась, так и не сказав за всю свою жизнь ни одного грубого слова и даже ни разу не возвысив голос, отец Силантий запил по-настоящему.

Он любил на досуге почитать мирскую литературу, и встретившееся ему в каком-то романе мимоходом оброненное словосочетание «поп-алкоголик» больно резануло по глазам.., да что там – прямо по изболевшейся совести. Он знал, что выглядит затрапезно и часто бывает во время службы пьян, и не просто пьян, а пьян заметно, и не мог не обратить внимания на тот печальный факт, что традиционные подношения прихожан со временем стали состоять по преимуществу из водки, а то и из термоядерного первача. Случалось, он слезно молил Господа избавить его от напасти, но Всевышний, по всей видимости, был сильно занят в других местах и предоставил батюшке выпутываться из своих проблем самостоятельно.

Храм Святой Троицы в деревне Мокрое был велик и просторен. Возвели его в начале прошлого века на деньги купца первой гильдии Захария Дремова. Строили тогда на века, но это все-таки изначально была церковь, а не соляной склад, в качестве которого ее использовали лет двадцать сразу после революции, и не хранилище минеральных удобрений, в которое она превратилась позднее. Все эти перипетии оставили неизгладимые следы на стенах и внутреннем убранстве храма, и, когда отец Силантий принял возвращенное православной церкви строение, оно представляло собой печальное зрелище.

Было это пять лет назад. Пять лет ушло у батюшки на то, чтобы привести доставшуюся ему руину в божеский вид, пять лет трудов и забот, для которых, по мнению отца Силантия, он был уже староват. Нужно было выскрести, отмыть и отчистить храм, восстановить купола, сменить всю без исключения столярку, короче говоря, произвести капитальный ремонт здания, ухитрившись при этом обойтись минимумом затрат. Начальство советовало собирать деньги среди прихожан. Впервые услышав этот совет, отец Силантий с трудом сдержал богохульные слова, готовые сорваться с языка, и смиренно заметил, что его прихожане в большинстве своем сами нуждаются в помощи.

Так или иначе, но храм со временем приобрел более или менее приличествующий подобному строению вид, перестав напоминать руины Брестской крепости. По крайней мере, здесь перестало вонять удобрениями и собачьим дерьмом, и отец Силантий, вздохнув с некоторым облегчениям, стал смиренно служить Господу на новом месте, в меру слабых сил своих наставляя прихожан на путь истинный. Прихожане, хоть и немногочисленные, относились к батюшке с должным почтением и даже, можно сказать, любовью. Он всегда умел подобрать нужные слова, чтобы утешить страждущих и скорбящих, а послушать его проповеди порой приезжали из самой Москвы. То обстоятельство, что наиболее блестящих своих успехов на ораторском поприще отец Силантий достигал именно в те не редкие моменты, когда бывал не вполне трезв, прихожан, казалось, нисколько не смущало. Напротив, это делало его как бы более понятным и доступным, почти что одним из них, и, возвращаясь со службы, он порой слышал, как жены пилили своих мужей: вот, говорили они, посмотри на батюшку, тоже ведь любит это дело, а какой души человек, как говорит – заслушаешься! А ты только и знаешь, что песни матерные орать, под забором лежа… Говорилось все это шепотом и на приличном расстоянии, но батюшка с малолетства обладал исключительным слухом, который с годами даже не думал слабеть, а, наоборот, казалось, даже немного улучшился.

Душа у отца Силантия и в самом деле была тонкая и чувствительная. Возможно, оттого он и пил горькую, не всегда умея соблюсти меру. Некогда он считал себя смиренным орудием в руках Господа – чем-то наподобие лопаты, мастерка или плуга, но с годами это ощущение прошло. В этом не было ничего удивительного: жизнь вокруг стремительно менялась, все более становясь похожей на Содом и Гоморру, сатана небрежно и не прилагая особенных усилий разрушал то, что Господь возводил веками. Строить стало бессмысленно, более того – невозможно, и отец Силантий постепенно начал воспринимать себя не иначе как солдатом Господней рати, рядовым меченосцем в редкой шеренге бойцов, противостоящих бешеному напору тьмы, до отказа набитой страшилищами. В этом было своеобразное горькое удовлетворение, и, наверное, это все-таки была гордыня, маленькая, стыдливая, но гордыня.

Как бы то ни было, храм стоял, и в нем возносились молитвы Господу, и люди приходили сюда, чтобы припасть к ногам Всевышнего, и уходили, став чище душой. Это был посев, и это была пуля в брюхо Сатане – каждая проповедь, каждое венчание, каждая служба.

Труды отца Силантия не остались незамеченными, и в один прекрасный день ему подкинули деньжат.

Он давно надоедал начальству просьбами, и наконец ему разрешили заняться поисками мастера, который мог бы заново расписать стены храма. Мастер нашелся сразу, и отец Силантий очень быстро понял, что с мастером ему повезло, особенно учитывая скромный размер полученной сверху дотации.

Художник был моложе отца Силантия лет на десять, то есть лет ему было где-то около сорока пяти – пятидесяти, и сроду не состоял ни в каких творческих союзах и вообще никогда не был допущен к яслям, в которые государство некогда щедрой рукой подсыпало отборный овес. Отец Силантий подозревал даже, что его иконописец не удосужился получить сколько-нибудь регулярное художественное образование, но представленные им эскизы батюшке понравились. Это был, несомненно, не Рафаэль, и кое-где у автора эскизов возникали заметные даже неискушенному взгляду сельского священника проблемы с пропорциями человеческих тел, но в эскизах было главное – душа, и отец Силантий на свой страх и риск заключил договор.

И не прогадал.

Теперь, когда половина работы уже была сделана, он видел это вполне отчетливо. Храм оживал на глазах, превращаясь в произведение искусства, которому, как считал отец Силантий, цены не будет уже лет через сто, а может быть, и раньше. Он даже начал опасаться, что храм у него отберут, а самого переведут куда-нибудь в другое место, поднимать новую руину и превращать ее в храм Господень, Возражать и тем паче бороться он не собирался – в конце концов, какая разница, где служить, лишь бы служба твоя была на пользу, но храма, поднятого из праха собственным рукам, было жаль. Тем более что храм нуждался в защите.

Под стены храма опять, как сотни лет назад, подступил враг и вел планомерную осаду, методично круша возведенные отцом Силантием укрепления и переманивая прихожан на свою сторону, завлекая их нечестивыми чудесами и навеки губя невинные души. Отец Силантий имел свое собственное мнение по поводу разномастных ответвлений протестантской церкви, всевозможных христианских сект и даже заклятых врагов православия католиков, во многом отличное от мнения официальной церкви, в чем неоднократно бывал уличен и укоряем строжайшим образом. Все эти неприятности он переносил с приличествующим священнику смирением, оставаясь, впрочем, при своем особом мнении, которое сам полагал вольнодумным и еретическим, но тем не менее единственно верным.

Отец Силантий подозревал, что причиной его назначения послужило то, что отец Силантий, по мнению некоторых лиц, чересчур ревностно хранил тайну исповеди. Со времени своего посвящения в сан он не менее пятидесяти раз выслушивал и в самых резких выражениях отклонял более или менее завуалированные предложения о сотрудничестве от представителей небезызвестной организации. Он на всю жизнь запомнил тот шок, который пережил, когда обнаружил, что некоторые из его коллег помимо сана имеют еще и воинское звание. Он едва не плюнул тогда и на сан, и на церковь, но вовремя осознал, что Бог и церковь – далеко не взаимозаменяющие понятия. С тех пор он перестал думать о карьере и начал понемногу заглядывать в бутылку, периодически находя на дне ее сверкающий бриллиант истины и каждый раз теряя его поутру.

Но теперь тайна исповеди лежала на его совести тяжким бременем, и отец Силантий никак не мог взять в толк, что ему с этим бременем делать. Похоже было на то, что наконец-то настали по-настоящему тяжелые времена, и священнику приходилось в срочном порядке пересматривать свои взгляды.

С обосновавшейся в Крапивино сектой он второй год подряд бился не на жизнь, а на смерть и без ложной скромности считал, что своими громоподобными проповедями спас много невинных душ от адского пламени, ожидавшего, без сомнения, и этого богомерзкого Волкова, и его приспешников. Добро бы это были какие-нибудь баптисты или пятидесятники!

Отец Силантий не возражал бы даже против мусульман, но это было просто черт знает что! Они не были сатанистами, но подошли настолько близко к этой черте, что отец Силантий не видел существенной разницы между теми и другими. Экстрасенсорика, гипноз – все это слова, а истина, по мнению отца Силантия, заключалась в том, что чудеса – профессия Господа Бога, а всяческая магия и иные страшненькие фокусы – дело рук его оппонента.

И вот теперь – тайна исповеди.

В минуты слабости отец Силантий проклинал тот день и час, когда примерная прихожанка, дама преклонных лет Мария Степановна Рукавишникова привела к нему своего сына, в котором отец Силантий без труда признал товарища по несчастью, правда, зашедшего по стезе греха гораздо дальше, чем даже мог помыслить батюшка. На испитом лице Василия Рукавишникова лежала печать какой-то неотвязной тяжкой думы, и отец Силантий, который был не только опытным проповедником, но и не менее опытным исповедником, мягко и умело подтолкнув больничного истопника в нужном направлении, узнал вещи, от которых остатки волос на его голове встали дыбом.

Называть себя церковью Вселенской Любви и проповедовать ненависть – это одно. Для того и существует православие, для того и живет на свете отец Силантий, чтобы словом и личным примером бороться с подобной богохульной мерзостью. Но вот оружие… Оружие и взрывчатка вне компетенции православной церкви, по крайней мере, в последнее время. Для этого существует другая, не менее могущественная, хотя и гораздо более молодая организация, от которой сам отец Силантий претерпел немало и с которой впредь не желал иметь ничего общего.

Дилемма выглядела неразрешимой: загубить свою душу, нарушив тайну исповеди и пойдя на сотрудничество с теми, кто не верил ни в Бога, ни в черта, или оставить все как есть и дождаться дня, когда оружие начнет стрелять, губя человеческие жизни?

И так и этак выпадало пекло, и проповеди отца Силантия приобрели несвойственный им ранее оттенок угрозы. Он был близок к тому, чтобы начать звать прихожан к огню и мечу, и удерживало его только то, что в церковь ходили преимущественно старушки, которым в тягость было донести до рта ложку манной каши, не то что нехристей воевать.

Когда Василий Рукавишников угорел в своей бане, муки отца Силантия усугубились, и он пил теперь почти беспробудно, но пьянел, как ни странно, очень редко и, как правило, ненадолго. Батюшка почти не сомневался в том, что угореть Василию помогли. Тот мог по пьяному делу проболтаться кому-нибудь о том, что видел, и ему скорее всего попросту заткнули рот. Статьи Андрея Шилова батюшка не читал и полагал себя единственным оставшимся в живых человеком, которому было известно о подпольном складе оружия, принадлежавшем Волкову. За свою жизнь он не боялся, гораздо больше его волновало то, что будет после смерти с его душой.

Промучившись так почти месяц, отец Силантий решил пойти на, компромисс.

Глава 5

Истопник Федор, некогда известный в очень узком кругу лиц под кличкой Слепой, откинулся на скрипнувшую спинку полумягкого стула с засаленным до черноты сиденьем и вытянул ноги так далеко, что они высунулись из-под стола с противоположной стороны. Он курил, между затяжками неторопливо прихлебывая из мятой алюминиевой кружки перестоявшийся, едва теплый, черный как деготь чай, отдававший березовым веником. Вкус у чая был отвратительный, и Слепой пил его через силу. Хотелось чего-то другого.., хотелось кофе, хорошего черного кофе, сваренного так, как это нравилось ему и как умел только он.

Вдруг оказалось, что он отлично помнит вкус кофе. Он словно наяву ощутил на языке его горьковатую бархатистость, увидел собственные руки, чистые, без этой вечной траурной каймы под обломанными ногтями, насыпающие распространяющий пьянящий аромат порошок из железной банки в медную джезву. Смердящая, как охваченные пожаром торфяники, трескучая, скверно набитая сигарета внезапно стала источать медвяный запах вирджинского табака… Да, кем бы он ни был в прошлой жизни, жил он явно неплохо, как минимум, лучше, чем сейчас.

Лучше ли?

Слепой переменил позу и с отвращением затушил окурок в консервной банке, заменявшей пепельницу. Часов у него не было, но солнце уже начало клониться к закату, да и внутреннее чувство времени настойчиво подсказывало, что его смена близится к концу. Скоро должен был появиться Аркадий… Собственно, по его расчетам, сменщик уже должен был быть на месте, но того, как видно, что-то задержало. Слепого это не беспокоило, все равно идти ему было некуда, разве что в свою каморку рядом с бельевой кладовкой, которую выделил ему главврач. В качестве альтернативы он мог предложить себе разве что бесцельную и смертельно скучную прогулку по поселку под любопытными взглядами прохожих, которые все до единого были в курсе его обстоятельств.

Он снова отхлебнул из кружки и поморщился.

Все-таки пойло было отвратительное. «Так лучше я жил раньше или, наоборот, хуже? – подумал он, снова пуская мысли бегать как белка в колесе по замкнутому кругу. – Это как посмотреть. Что такое хорошо и что такое плохо… Крошка сын к отцу пришел. Маяковский. Вот так. Маяковского мы помним, а себя не помним. Эх ты, Федя… Если судить по моей приверженности к хорошему кофе и чистым ногтям, то жил я, наверное, очень даже хорошо, кучеряво, как выражается Аркадий. Кому на Руси жить хорошо? Опять же, помню. Это Некрасов написал. Школьная программа. Так вот Некрасов считал, что жить на Руси хорошо, как правило, только нехорошим людям, и все то, что я слышал, видел и читал после того, как очнулся в этом поселке, свидетельствует о том, что поэт был прав, хотя ему самому, между прочим, тоже жилось по любым меркам неплохо. Так кем я был раньше – „плохим“ или „хорошим“? Плохой, хороший, злой.., кино такое было, про ковбоев. Вестерн. И это я, оказывается, тоже помню. Стреляли они там много, прямо бандиты какие-то. Может быть, я бандит? Не поделил чего-нибудь с корешами, вот они меня и приложили… Очень может быть. Так или иначе, в Москву мне ехать рано. Без документов, без памяти… Сообразить ничего не успеешь, а над тобой уже два метра суглинка.»

Мысль о поездке в Москву, хотя бы для того, чтобы развеяться, посещала его часто, но он не давал ей хода. В Москву он ехать не мог хотя бы потому, что не имел никакой одежды, кроме той, что была на нем в данный момент. Ему, в сущности, было наплевать, во что он одет, но остатки памяти подсказывали, что человек в грязной рабочей одежде, фланирующий по Арбату, привлечет к себе массу ненужного внимания.

К ненужному вниманию он готов не был, хотя порой его так и подмывало плюнуть на все, отправиться в Москву, учинить там что-нибудь дикое и посмотреть, что из этого получится. Возможно, хотя бы тогда найдется кто-нибудь, кто объяснит ему, кто он такой. Эта загадка совершенно измучила его.

Не бывает людей, которых не знает никто, разве что какие-нибудь вконец опустившиеся бомжи, но бомжем он точно не был. У нормального же человека, как правило, есть семья, родные, друзья, работа, наконец, – короче говоря, всегда есть кто-то, кто будет беспокоиться и искать, если ты вдруг бесследно исчезнешь. Хотя бы твой начальник.

Он через силу допил совсем остывший чай, просто потому, что лень было подняться и выплеснуть эту мерзость за дверь. Он вообще стал ленив в последнее время и постоянно норовил задремать где-нибудь на солнышке или в котельной, привалившись спиной к теплой стенке котла. Это напоминало ему то, как ведет себя покалеченное или оправляющееся после тяжелой болезни животное, и он не беспокоился, зная, что это пройдет. Ему даже казалось, что такое с ним уже бывало, и, возможно, не однажды, вот только он не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах.

Слепой запустил пальцы в валявшуюся на столе мятую пачку «Памира» и, покопавшись, вытащил из нее кривоватую и отвратительную даже на вид сигарету. Сделанная черной краской надпись на ее боку была смазана, так что сигарета сильно напоминала корявый березовый ствол. Табак сыпался с обоих концов, и Слепой аккуратно закрутил бумагу с одной стороны жгутиком, а с другой оборвал и, утрамбовав оставшийся в сигарете табак головкой спички, осторожно вставил получившуюся странную конструкцию в губы. Спичечный коробок тоже был замасленным, черным, как и все здесь, и брать его в руки было неприятно.

«А не податься ли, в самом деле, в бомжи? – подумал Слепой, осторожно прикуривая и выпуская облако густого вонючего дыма. – Отращу себе бороду и пойду бродить по Руси… Заманчиво, черт возьми. Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья. Забавно, как много ненужного хлама застряло у меня в голове, в то время как самое важное потерялось. В психушку, что ли, сдаться?»

Ему вспомнился незнакомый парень в кожаной куртке, приходивший утром и искавший Рукавишникова. Странный парень, явно нездешний, и смотрел как-то не так. Похоже, чего-то боялся. И дурацкий, в общем-то, вопрос, не подозревает ли он нового истопника в убийстве своего знакомого, явно поверг его в кратковременное, но сильное замешательство. Похоже, что примерно так он и думал, или примерно так. И вообще, странный парень.

Точнее, странная парочка – этот интеллигентного вида москвич и истопник из деревенской больницы.

Что их связывало? Может быть, они были родственниками?

Да мне-то какое дело, сказал себе Слепой, снова меняя позу и кладя ногу на ногу. У меня своих забот полон рот.

Приоткрытая дверь скрипнула, открываясь во всю ширь, и в котельную вошел сменщик Слепого Аркадий. Сегодня в его фигуре было что-то странное, и, приглядевшись, Слепой понял, в чем дело: Аркадий передвигался как-то неестественно, слегка перекосившись на левый бок, а лицо его, точнее, та часть лица, что не скрывалась под разбойничьей бородой, было бледно какой-то ненормальной костяной бледностью и покрыто мелкими бисеринками пота.

– Извини, Федя, – сказал Аркадий, с видимым облегчением опускаясь на стул, – припоздал я сегодня.

– Пустое, – отмахнулся Слепой. – Что это с тобой? Живот болит?

– Ага, – с непонятной поспешностью подтвердил Аркадий. – Скрутило, понимаешь. Сам не пойму с чего. Неужели это тетка, макака старая, меня какой-нибудь тухлятиной накормила? То-то мне ее котлеты странными показались. Что, думаю, за дрянь?

С виду вроде бы котлеты, а на вкус – ну дерьмо и дерьмо, честное слово!

Он продолжал быстро и как-то чересчур взволнованно городить что-то про теткино угощение, про саму тетку и про ее запущенное хозяйство, но Слепой почти сразу перестал вслушиваться в смысл его слов, сосредоточившись на интонациях и прежде всего на выражении лица. Из всего этого со всей очевидностью явствовало, что Аркадий врал, причем врал неумело, уцепившись за бездумно брошенное сменщиком предположение и теперь громоздя одну на другую сочиняемые на ходу детали, чтобы его вранье выглядело более убедительным. Создавалось впечатление, что он с одинаковой радостью ухватился бы за любое другое предположение. Например, что его боднула корова. Тем более что, насколько понимал Слепой, болел у него левый бок, а если так, то Аркадий должен был обладать совершенно уникальным строением пищеварительного тракта.

Впрочем, на все эти подробности Слепому было в высшей степени наплевать. Непонятно было только, зачем Аркадий врет так беззастенчиво и неумело. Конечно, всему на свете можно найти объяснение. Боль в боку могла быть следствием неприятностей, говорить о которых не принято. Аркадий мог, например, нарваться на чьего-нибудь мужа или каким-то образом переусердствовать в своих ночных молениях… Да мало ли что могло произойти!

Некоторые стесняются вслух говорить о том, что у них грыжа. Ну и что, собственно? Вот только зачем же так волноваться?

– Слушай, Аркадий, – сказал Слепой, испытывая мучительную неловкость за завравшегося сменщика, – это все ладно, понятно это все"

Ты – вот что… Может, ты домой пойдешь, отлежишься? А я бы за тебя подежурил. А то мало ли как оно повернется…

– Да брось, Федя, – все с тем же неестественным оживлением сказал Аркадий. – Чего мне будет-то? Елы-палы, Федя, ты что, забыл? Здесь же кругом больница, чуть что – и «скорую» звать не надо! Десять шагов – и ты в приемном покое! Да и проходит уже. Я дома таблеток нажрался, так что все путем. Ты иди отдыхай. И так ты из-за меня засиделся. Агрегат-то в порядке?

– Куда он денется, – сказал Слепой, вставая и потягиваясь. – Скоро вообще заглушим.

– Да, – сказал Аркадий, – теперь уже совсем скоро. На улице благодать, лето скоро. Люблю лето.

– Угу, – согласился Слепой и покосился на Аркадия. Аркадий по-прежнему сидел на стуле, оглаживая бок.

Краски вернулись на его лицо, а испарина, наоборот, исчезла, но вот взгляд, которым он смотрел на своего сменщика, Слепому не понравился. Аркадий глядел с нехорошим прищуром, словно прикидывая, какой части его вранья Слепой поверил, а какую станет проверять. «Да что они сегодня, с цепи все сорвались? – начиная раздражаться, подумал Слепой. – Смотрят, как солдат на вошь. Что им всем от меня надо?»

– Да, – неопределенно сказал Аркадий, придавая лицу обычное лениво-дружелюбное выражение, – дела. Так ты ничего не вспомнил?

Это был дежурный вопрос, повторявшийся во время каждой пересменки, и ответ на него всегда был один и тот же. Но сегодня Слепой решил немного поиграть на нервах у сменщика – просто тяжело было удержаться после той комедии, которую тот ломал перед ним добрых пятнадцать минут.

– Кое-что вспомнил, – сказал он, глядя на сменщика в упор.

– Ну?! – воскликнул тот, и в его голосе и выражении лица не было ничего, кроме живейшего интереса. Слепой понял, что эта пуля ушла «в молоко» и безразлично пожал плечами.

– Ничего особенного, – демонстративно зевнув, сообщил он. – Вспомнил, что люблю крепкий черный кофе. Вспомнил, что когда-то умел его классно варить. Не так уж много, как видишь.

– Ну да, немного, – взволнованно сказал Аркадий. – Все-таки это уже что-то про тебя, а не про историю КПСС.

– И правда, – немного удивленно согласился Слепой, – про меня. А я и не подумал. А толку-то!

Всей моей зарплаты на банку хорошего кофе не хватит.

– Вот чудак, – сказал Аркадий. – Зарплата, кофе… К тебе память возвращается, а ты про кофе.

Надо бы ее подтолкнуть, чтоб поживее поршнями шевелила.

– Кого ее, память, что ли? – переспросил Слепой. – Это, брат, не тачка с углем, на нее пузом не наляжешь.

– Зачем – пузом, – миролюбиво отозвался Аркадий. – К специалисту сходим.

– Это на собрание? – переспросил Слепой. – Ты извини, Аркаша, я против твоей секты".

– Церкви, – твердо поправил Аркадий.

– Ну хорошо, церкви… Так вот, я против вас ничего не имею, но во все эти чудеса просто не верю.

Не верю, понимаешь?

– Понимаю, – ничуть не обидевшись, сказал Аркадий. – Не веришь – пойди и проверь. Что у тебя, ноги отвалятся? Или боишься, что придется поверить, когда своими глазами убедишься?

– Глазами не убеждаются, – устало сказал Слепой, – глазами смотрят. И вообще, я не пойму, тебе-то это зачем?

– Помочь тебе хочу, дурень, – ответил Аркадий, – просто помочь, как человек человеку. Ну и любопытно, конечно же. Чего мы, в Крапивине нашем сидючи, видим-то? Да ни хрена мы тут не видим, кроме пьянки, мордобоя да президента по телевизору. Скучно, Федя! Вот так, елы-палы.

– Ладно, – сказал Слепой, – я подумаю.

– Подумай, подумай, – не стал спорить Аркадий. – Ступай-ка ты домой, думатель, да пожри как следует. На сытый желудок очень хорошо думается.

– На сытый желудок спится хорошо, – возразил Слепой. – И потом, я знаю одного, который уже наелся.

– Это который же? – спросил Аркадий. – А-а, ты про это! – спохватился он и рассмеялся громко и очень фальшиво.

* * *

Слепой рывком сел на топчане, заменявшем ему кровать, и некоторое время сидел, обводя расширенными зрачками погруженную во мрак комнатушку. Постепенно из тьмы выступили сероватые, расплывчатые контуры предметов: списанный стол с инвентарным номером на боку, вплотную придвинутый к подслеповатому окошку, на столе – остатки незатейливого ужина, колченогая табуретка, больничная тумбочка, ватник на гвозде… Вид знакомых предметов успокаивал, и вскоре дыхание его сделалось ровным, а сердце перестало колотиться в груди, как пойманная в силки птица.

Ему снова приснился кошмар – тот самый, с летящим навстречу снегом. На этот раз в его сне был еще кто-то, до боли знакомый, почти родной, почти брат или отец, но этот кто-то хотел его смерти.., нет, сложнее: хотел и не хотел одновременно, и в этом была какая-то неприглядная правда и полынная горечь поражения, спланированного заранее. В этом была обреченность.

Он сидел на постели, снова, как и много раз до этого, чувствуя, как подсыхает на висках холодный пот, стягивая кожу неприятной пленкой, и думал о том, что память, похоже, и вправду начала возвращаться. Теперь он был почти уверен, что не хочет этого. Где-то на задворках его искалеченного сознания был заперт зверь, дожидавшийся только лязга засова, чтобы вырваться из клетки, наброситься и сожрать первого, кто подвернется. Слепому захотелось, как в детстве, спрятать голову под подушку и, крепко зажмурив глаза, переждать, пока кошмар рассосется сам собой.

Он спустил босые ноги на пол, отстранению подумав о том, что все эти его переживания не стоят выеденного яйца. Он был прав, когда сказал Аркадию, что память – не тачка. Ее не притормозишь и не подтолкнешь, ее нельзя повернуть в сторону или подправить, и она поступит так, как сочтет нужным – или вернется, или нет, независимо от его желания. Ею нельзя было управлять, ее можно было только уничтожить, например выстрелив себе в голову из пистолета. Из армейского «кольта», к примеру.

Он застыл, натянув брюки до половины. При чем здесь именно «кольт»? С таким же успехом он мог бы думать о гранатомете или об осадной мортире, но «кольт» отчего-то казался более доступным, каким-то чуть ли не родным, словно стоило протянуть руку, и она нащупала бы торчащую из-под подушки рифленую рукоять…

Поддавшись искушению, он так и поступил, но рука, конечно же, не нащупала ничего, кроме смятой простыни и тощей больничной подушки. Слепой тихо рассмеялся и надел штаны до конца.

Спать расхотелось совсем. Он обулся, набросил на плечи ватник, чтобы не пробирал ночной холодок, и вышел на улицу.

Луна уже ушла, и вокруг было темно, только светились приглушенным синеватым светом ночные лампы в больничном коридоре, да бессонно горело окно приемного отделения. Занавески на нем были плотно задернуты. Слепой припомнил, кто сегодня дежурит в приемном, и понимающе кивнул. Что ж, доктора и медсестры – тоже люди, да, по слухам, еще какие!

Далеко, на невидимой отсюда железной дороге прогрохотал поезд. Колеса громыхали долго: шел большегрузный состав, и в тихом ночном воздухе звук даже на таком расстоянии получался отчетливым и громким.

Слепой нащупал в кармане сигареты, но пальцы разжались, и пачка соскользнула обратно в карман.

Курить не хотелось совершенно, хотя по логике вещей человек, посреди ночи разбуженный кошмаром и вышедший на улицу, чтобы поостыть, был просто обязан выкурить хотя бы одну сигаретку. Просто так, чтобы отдать дань традиции.

Он снова усмехнулся. Внезапно все стало просто и ясно. Память все равно вернется, и это будет скорее всего больно, возможно, стыдно и почти наверняка неожиданно. Так или иначе, с этим придется жить дальше. «Надо пойти к этому их чудотворцу, – подумал он. – Вряд ли он мне поможет, и вряд ли он мне навредит… Вряд ли этот провинциальный клоун вообще на что-нибудь способен. Ну а вдруг? Опасности надо идти навстречу, потому что, сколько бы ты от нее ни бегал, она будет идти за тобой по пятам, нюх у нее получше, чем у любой ищейки, от нее не спрячешься. Ей можно только сломать хребет и растоптать голову каблуком.» Между прочим, это все не мои слова, кто-то мне их говорил.., давным-давно.., не помню ничего… Ничего, черт подери, не помню!"

Он даже ударил кулаком в ладонь от досады.

Решено, сказал себе Глеб. Завтра же иду к колдуну, или гуру, или как он у них там называется… Вот ведь сочинили религию, сами не поймут, во что верят… Аркадий, к примеру вроде далеко не дурак, а объяснить толком, кому они там на своих собраниях молятся, ни в какую не может. Я-то никому молиться не собираюсь, хотя это может оказаться одним из непременных условий, которые мне будут поставлены. Ну, это уж дудки, твердо решил он.

Не хватало еще на старости лет в сектанты податься… «С Аркадием, что ли, поговорить, – подумал он вдруг. – И ему на дежурстве веселее, и я время скоротаю. Заодно и обрадую хорошего человека – уговорил, мол, веди, чего там… Только что же это хороший человек мне сегодня так старательно лапшу на уши вешал?»

Он неторопливо двинулся вдоль здания, направляясь к флигелю, черневшему в кустах уже начавшей зеленеть сирени, где размещался морг. Из-за флигеля торчала длинная труба котельной, из которой вился легкий дымок – ночи были еще очень прохладными.

«А ведь спит, наверное, друг Аркадий, – подумал Слепой. – Дрыхнет без задних ног после своих приключений, какими бы они ни были. Намаялся за день и спит, а я лезу со своими разговорами. Ничего, – решил он, – если спит, будить не стану, повернусь и уйду».

В кустах справа вдруг кто-то заорал дурным, нечеловеческим голосом. Кто-то завозился там с треском и хрустом, а потом из кустов бомбой вылетел незнакомый Глебу дымчато-серый кот и, задрав пушистый, толстый, как полено, хвост, стремительно пересек дорожку и исчез в кустах сирени, окружавших морг. Следом за ним из кустов неторопливо вышел облезлый черный котище по кличке Бармалей. Это было не имя, а кличка, как у уголовника, потому что был Бармалей прирожденным бандитом, вором, разорителем гнезд и драчуном, раз и навсегда присвоившим себе право единолично царствовать в больничном дворе. Кроме того, насколько мог заметить Глеб, Бармалей отличался безобразной половой распущенностью, свойственной, по слухам, представителям уголовного мира. С соперниками, посягавшими на неприкосновенность его территории и его гарема, Бармалей расправлялся не хуже любого пахана.

Черный разбойник некоторое время постоял посреди дорожки в напряженной позе, глядя туда, где скрылся посрамленный противник, а потом совершенно по-человечески выплюнул клок пушистой дымчатой шерсти, плюхнулся на пятую точку, задрал ногу, как гимнаст, выполняющий упражнение на коне, и принялся увлеченно вылизывать свое драгоценное хозяйство, не обращая на Глеба ни малейшего внимания, словно того здесь и вовсе не было.

– Хамло ты, Бармалей, – сказал ему Слепой и двинулся дальше, обогнув кота, который так и не удостоил его взглядом.

Свернув за угол морга, он остановился, а потом и попятился, полностью уйдя в тень, и оттуда стал с растущим удивлением наблюдать за происходящим.

Друг Аркадий не спал… Напротив, забыв о своем пищевом отравлении, он трудился в поте лица, старательно ковыряя лопатой землю возле кучи угля, наваленной у стены котельной. Куски угля то и дело лязгали о металл, и тогда до Глеба долетали приглушенные, сдавленные ругательства.

Сначала он хотел предложить сменщику свою помощь, решив, что тот просто выбирает уголь покрупнее, но потом заметил, что помощник у Аркадия уже есть. Нескладный и тощий, похожий на какую-то невероятно сложную удочку, сконструированную шизофреником в приливе творческой активности, маялся поодаль долговязый жердяй по имени Жорик, местный дурачок и, как понял Глеб, едва ли не самый ревностный прихожанин церкви Вселенской Любви. У ног Жорика стояла здоровенная картонная коробка, похоже, от цветного телевизора первого поколения, туго чем-то набитая и не менее туго перевязанная бельевой веревкой. «Первые христиане хоронят святые дары», – пришла на ум абсолютно бессмысленная фраза, не лишенная, впрочем, какой-то глубинной, ассоциативной правдивости. Эти ночные раскопки явно были связаны с делами секты, о которых Слепой ничего не знал и знать не хотел.

Он уже собирался повернуться и уйти, но передумал и решил досмотреть до конца.

Теперь, когда курить было наверняка нельзя, ему вдруг до смерти захотелось сделать хоть одну затяжку. Организм ныл и канючил, требуя своего, и Глеб про себя посоветовал ему заткнуться и использовать внутренние резервы – на легких их должно было накопиться предостаточно. Организм внял и заткнулся, и Глеб стал смотреть, вовсю используя свое кошачье зрение.

Аркадий и Жорик, часто сменяя друг друга, копали еще минут двадцать, пока не зарылись в землю по самые брови. Аркадий часто останавливался, чтобы передохнуть, хватаясь при этом за левый бок, и Слепой окончательно убедился в том, о чем догадался сразу: никаким пищевым отравлением здесь и не пахло, а пахло здесь, как минимум, сильным ушибом, а то и ножевым ранением. Сопоставив эту травму с бледностью Аркадия, его бестолковым и ничем не спровоцированным враньем, а также имевшим место в данный момент тайным захоронением картонного ящика, некогда содержавшего в себе телевизор цветного изображения «Рубин» стоимостью семьсот с небольшим советских рублей, Глеб пришел к выводу, что хоронят скорее всего все-таки не телевизор, пусть и очень старый, а того, кто так ловко саданул чем-то Аркадию под ребра, что тот до сих пор не может разогнуться.

«Надо же, – подумал Слепой, наблюдая за тем, как землекопы, кряхтя от натуги, опускают ящик в яму, – ив такой дыре, как это Крапивино, оказывается, может быть очень даже интересно. Если в ящике то, о чем я думаю, то Аркадий вряд ли обрадуется, если я подойду к нему и объявлю о своем решении сходить завтра вместе с ним на молитвенное собрание. Пожалуй, он попытается положить меня поверх этого ящика, благо яма уже готова. Как интере-е-есно!»

Между тем Жорик не удержал ящик, и тот с шумом упал на дно ямы. Глеб отчетливо услышал звук, с которым тяжелый ящик ударился о землю, и треск лопнувшей веревки… А может быть, подумал он, лопнули все веревки, ящик открылся, и то, что в нем лежало, вывалилось наружу. «Козлы, – подумал он с внезапной вспышкой бешенства, – взялись хоронить, так хороните по-человечески. Как же хочется поучить вас вселенской любви…»

Он вдруг понял, что ни капельки не сомневается в своей способности «научить вселенской любви» двоих здоровенных мужиков. Пожалуй, в случае необходимости он мог бы похоронить их в той же яме, не испытывая при этом ничего, кроме легкой брезгливости. Он был удивлен и этой своей уверенности, и тому, с какой скоростью его отношение к сменщику из ровного дружелюбия превратилось в холодную, расчетливую враждебность. Собственно, Аркадий всегда был ему чем-то неуловимо неприятен. Чувство это усилилось после той клоунады, которую он закатил минувшим вечером, а теперь, после этих ночных похорон, достигло апогея.

Слепой наблюдал за тем, как подельники забросали яму землей, утрамбовали рыхлую почву ногами и, лихорадочно орудуя совковыми лопатами, завалили сверху углем. Бояться им было некого – больница стояла на отшибе, а истопник традиционно по совместительству выполнял здесь функции сторожа. Глеб смотрел и думал о том, что неплохо было бы бесшумно налететь на них из темноты и свалить обоих двумя точными ударами. Он точно знал, как и куда именно стал бы бить, но знал он и то, что в той, прошлой жизни наверняка предпочел бы кулаку пулю.

Лучше всего было бы сделать это из винтовки, но на таком расстоянии сошел бы и пистолет. Во всяком случае, он бы не промахнулся, особенно из знакомого оружия.

Он невесело улыбнулся и едва заметно покачал головой: память возвращалась как раз в тот момент, когда его навыки, похоже, могли ему пригодиться.

Собственно, это была вовсе не память, а именно навыки, рефлексы, намертво закрепленные в цепочках аминокислот. Что написано пером…

Аркадий вдруг заговорил – негромко и глухо, а Жорик принялся вторить ему своим шепелявым голосом деревенского недоумка, как-то странно пританцовывая на месте.

– Вы, глядящие на меня со всех сторон, – почти пел Аркадий, и каждое его слово достигало ушей Глеба, хотя бородач говорил совсем тихо, – вы, которые в деревьях и траве, в облаках и звездах, и в воздухе, которым я дышу. Возьмите гнилое мясо и дурную кровь сына зла, которую я принес вам в дар, потому что я люблю вас…

– люблю вас… – повторял Жорик.

– Да смешается прах сына зла с прахом под моими ногами. Да рассеется в чистом воздухе ночи смрад дыхания его. Да поглотит тьма злобный взгляд сына зла, чтобы не коснулся он светлого лика звезд, которые есть Вы…

– ..Вы… – эхом вторил Жорик.

Слепой почувствовал, как у него на голове зашевелились волосы. Сцена ночных похорон в картонном ящике была не из приятных, зрелище нагоняло мистическую жуть, заставляя его нервно оглядываться по сторонам, словно те, к кому обращался Аркадий, действительно затаились во тьме в ожидании своего часа.

Глебу вдруг пришло в голову, что это может оказаться правдой, в конце концов, он мог просто еще о чем-нибудь забыть. К примеру, вот об этом. И теперь, конечно, было самое время вспомнить, но, как ни напрягал он память, ему удалось выжать из нее только одно бессмысленное словосочетание – «бабьи сказки».

– Ну вот, – буднично сказал вдруг Аркадий, на полуслове оборвав свой жутковатый монолог, – сделал дело – гуляй смело. Шагай отсюда, – повернулся он к Жорику. – Лопату не забудь. Да не эту, чучело. Свою лопату забери, а казенную оставь.

И как тебя, идиота, земля носит?

– Бог таких, как я, любит, – возразил Жорик.

– Это отца Силантия бог, – веско возразил Аркадий. Голос его звучал, как всегда, уверенно и авторитетно. – Он дураков любит, потому что сам дурак, понял? Ну, все, иди отсюда, некогда мне тут с тобой, у меня работа стоит-.

Жорик пробормотал в ответ что-то неразборчивое и вдруг двинулся прямо на Глеба, держа лопату в опущенной руке. Слепой осторожно вдвинулся спиной в кусты, стараясь не хрустнуть случайной веткой. Он надеялся, что жердяй просто пройдет мимо, торопясь покинуть место преступления, но тот преспокойно остановился, пристроился к углу морга, воткнул лопату в землю, расстегнул брюки и мочился, как показалось Глебу, добрых полчаса. Слепой уже начал опасаться, что морг в конце концов смоет, но тут плеск струи стих, вжикнула «молния», тихо звякнула выдернутая из земли лопата, захрустели и зашуршали ветви сирени, и Жорик, задом наперед выбравшись на дорогу, вскинул лопату на плечо и бодро зашагал в сторону калитки.

В последний момент Глебу послышалось, что полоумный, удаляясь, напевает «По долинам и по взгорьям». Впрочем, очень могло быть, что это просто налетевший ветер зашумел в верхушках деревьев.

Глава 6

Сегодня службы в храме Святой Троицы не было.

Отец Силантий любил отправлять службу, но сегодня то обстоятельство, что ему не нужно было выполнять свои прямые обязанности, связанные с официальной стороной служения Господу, радовало его несказанно, поскольку позволяло в последний раз все обдумать и привести в исполнение его план.., жалкий план, конечно же, и он это отлично сознавал, но это была хоть какая-то попытка накормить волков, не тронув при этом овец, так что Бог, возможно, посмотрит на него сквозь пальцы, когда настанет его очередь предстать перед Страшным судом.

Это был смехотворный самообман – Богу, конечно же, будет недосуг разбираться, сам он открыл тайну исповеди своим старым недругам или сделал это через кого-то… Да он и сам видел в этом фортеле мало смысла, разве что, воспользовавшись своим планом, он получал возможность избежать непосредственного контакта с людьми, которых искренне не любил… Точнее, это они, эти люди, всю жизнь не любили отца Силантия и постоянно отравляли ему существование. Батюшка поднялся по широким, кое-где уже проросшим несмелой травой каменным ступеням и вступил в притвор. Уже здесь, в притворе, в нос шибало свежей краской. Этот въедливый дух перебивал даже застоявшийся запах ладана, заставляя нос отца Силантия морщиться: как-никак это был храм Божий, а не скобяная лавка. Впрочем, раздражения батюшка по этому поводу не испытывал, а если бы и испытывал, то непременно успокоился бы, просто посмотрев на стены восточного нефа, с которых уже были убраны леса, громоздившиеся теперь по левую руку от входа, в западном нефе. Леса тихонько поскрипывали, живописец работал истово, словно дрова на морозе рубил, так что шаткие подмости ходили под ним ходуном.

Батюшка осенил себя крестным знамением, подошел к лесам и задрал голову. Разглядел он, впрочем, немного, отсюда ему были видны только грязные доски помоста да то появлявшийся в поле зрения, то снова исчезавший из вида тощий зад живописца, с которого пустым мешком свисали широкие, замызганные краской рабочие штаны. За работой художник напевал, совсем тихонько, но отец Силантий слышал как летучая мышь и сумел разобрать отдельные слова. Он тихонько вздохнул и снова перекрестился. Богомаз, уйдя, как видно, в работу с головой, монотонно и немелодично напевал себе под нос «Мурку», напрочь позабыв, где находится. Перекрестясь, отец Силантий пожал плечами: он давно убедился в том, что верить в Бога можно по-разному.

Круглосуточное буханье лбом в пол не всегда означает веру, а распевание блатных песен под сводами храма далеко не во всех случаях говорит о безверии.

Художник был, конечно, тот еще фрукт, но зато какие росписи выходили из-под его кисти! Этот человек носил Бога в душе.

Отец Силантий громко откашлялся в кулак. Песня оборвалась на полуслове, маячивший над головой у батюшки зад скрылся, и на его месте появилась голова, похожая на портрет Карла Маркса из школьного учебника истории. Сходство портил только цветастый платок, по-пиратски повязанный вокруг головы, да размазанное пятно зеленой краски на левой щеке.

– А, батюшка, – сказал богомаз. – А я вас и не заметил.

– Здравствуйте, Анатолий Григорьевич, – по-мирски приветствовал живописца отец Силантий. – Спуститесь-ка, поговорить надо.

– Может, сами подниметесь? – предложил живописец. – Посмотрите, как работа идет, заодно и поговорим.

– Нет уж, сын мой, – с достоинством ответствовал отец Силантий, – годы мои уже не те, чтобы по стенкам лазить. Да и разговор у меня такой.., не для Божьего храма.

– Ага, – сказал похожий на Карла Маркса Анатолий Григорьевич, – ясно. Один момент.

Наверху забренчали споласкиваемые кисти, леса зашатались, и вскоре живописец уже был внизу – невысокий, субтильный, в заляпанном краской черном комбинезоне и старых кедах. Самой значительной частью этого тщедушного тела выглядела, несомненно, голова с живыми карими глазами, смотревшими пытливо и слегка насмешливо. Первое время этот взгляд смущал отца Силантия, но потом батюшка привык: в этом не было злого умысла, просто живописец смотрел так всегда и на всех, даже в зеркало.

– А вы заметили, отец Силантий, – заговорил богомаз, – что в наше время с каждым днем становится все труднее найти место, где два человека могли бы спокойно поговорить, не боясь чужих ушей? И что все меньше становится разговоров, которые можно вести при посторонних? Мы все время говорим: это не телефонный разговор, по почте это посылать нельзя, это разговор не для Божьего храма… Тоска! Как вы полагаете?

– На все воля Божья, – смиренно и расплывчато ответствовал отец Силантий, беря богомаза за рукав комбинезона и деликатно увлекая к выходу из храма.

Они обошли церковь справа и уселись на прогретый солнцем штабель сосновых досок, сложенный за сарайчиком-времянкой, в котором строители хранили инструмент и материалы. Место здесь было тихое, укромное, со всех сторон защищенное от ветра и посторонних взглядов. Отец Силантий самолично позаботился о том, чтобы строители, возводившие крестильню, сегодня все до единого получили отгул, так что говорить можно было совершенно спокойно.

И не только говорить.

Отец Силантий, покряхтывая, открыл «молнию» принесенной с собою сумки и поставил на теплые занозистые доски бутылку водки, присовокупив к ней сверток с едой. Анатолий Григорьевич наблюдал за его манипуляциями, приподняв брови в веселом удивлении. Выпивать на пару с батюшкой ему было не впервой, но, как правило, это происходило по вечерам, после работы.

– Не рановато ли, отец Силантий? – поинтересовался он. – Утро все-таки.

– Утро, вечер, – проворчал батюшка, протирая рюмки полой рясы. – Какая разница, когда грешить? Сказано тебе: разговор у меня особенный… важный разговор.

– Да я же ничего и не говорю, – сдался богомаз. – Я, наоборот, своей жене всю дорогу толкую, что творческий человек просто обязан время от времени снимать стресс…

Продолжая говорить, он ловко откупорил бутылку и наполнил пододвинутые отцом Силантием рюмки.

– За что выпьем? – поинтересовался он, поднимая свою рюмку и свободной рукой мастеря себе бутерброд.

– Ни за что, – сказал отец Силантий. – Просто так выпьем. Для разгона.

– Тогда, значит, за здоровье, – сказал художник.

Выпили по первой, закусили, и отец Силантий, беря инициативу в свои руки, немедленно снова наполнил рюмки. Слегка окосевший с первой же рюмки богомаз свободно развалился на досках, вынул из нагрудного кармана комбинезона пачку сигарет и закурил, бездумно пуская дым в голубое небо и щурясь от солнца.

– Благодать, – сказал он, подставляя бледное бородатое лицо солнечным лучам. – Совсем тепло.

Птички поют…

Отец Силантий наблюдал за тем, как он курит, со смесью зависти и неодобрения. Он никогда не пробовал адское зелье, но порой его так и подмывало закурить: дьявол искал лазейки, пытаясь завладеть душой батюшки, и отец Силантий держался из последних сил.

– Вот что, Анатолий Григорьевич, – медленно сказал священник, когда они выпили по второй. – Не знаю даже, с чего начать – А вы начните с начала, – легкомысленно поссетовал богомаз, совсем уже укладываясь на доски и вытягиваясь во всю длину, подперев голову ладонью. – Или вовсе не начинайте, если в чем-то сомневаетесь.

Отец Силантий опять закряхтел, почесал указательным пальцем лысину и снова наполнил рюмки.

– Сомневаетесь, не сомневаетесь, – пробормотал он раздраженно. – Посмотрел бы я на вас на моем месте! Вы бы небось тоже сомневались…

– Да что случилось, отец Силантий? – садясь по-турецки, спросил художник. – Вы сегодня прямо сам не свой. Вы, часом, какую-нибудь вдовушку из прихода не.., того?

– Хуже, – сказал отец Силантий, залпом выпил свою рюмку и занюхал рукавом рясы.

– Хуже?! – поразился Анатолий Григорьевич. – Неужто вдовца?..

– Окстись, – сказал ему отец Силантий, – на баню лезешь. Думай, что говоришь. Я, можно сказать, душу погубить собираюсь, а ему хиханьки.

– Так, – сказал художник, тоже выпил, сделал длинную затяжку и выбросил сигарету. – Слушаю вас, батюшка.

И отец Силантий заговорил, словно бросился с обрыва в холодную воду. Он говорил долго, а когда закончил, ощутил странную легкость и пустоту внутри, словно был сосудом, из которого кто-то вылил наконец прокисшее вино. Дело было сделано, грех совершен, и пути назад закрыты, поскольку слово, как известно, не воробей.

– М-да, – после долгой паузы сказал богомаз, – тяжелый случай. Оружие, говорите? Вот же суки.., простите, батюшка.

Отец Силантий только вяло махнул рукой.

– А это точно? – спросил художник, на что священник лишь коротко пожал плечами – в самом деле, откуда ему было знать?

– Рукавишников-то мертв, – сказал отец Силантий.

– Да, – задумчиво согласился Анатолий Григорьевич, – это да… Да, отец Силантий, положение ваше тяжелое. Ясное дело, с вашим саном стучать в КГБ как-то некрасиво. Даже анонимно. Даже…

Он осекся, отводя глаза.

– Даже через посредника, – закончил за него отец Силантий. – Ну а что же делать?

– Да нет, все правильно, – сказал художник. – Вы правильно сделали, что обратились именно ко мне. Я человек приезжий, друзей и знакомых у меня здесь, кроме вас, нет, и покрывать мне некого. Сделаем. Так говорите, есть у них там специальный отдел, который этими делами занимается?

– Должен быть, – вяло сказал отец Силантий. – Раньше точно был, а теперь не знаю. Ты, Григорьевич, сам туда не ходи. Мало ли что… Позвони из автомата, скажи все по-быстрому, трубочку повесь и иди себе. Главное, в разговоры с ними не вступай: заметут.

– Ого, – сказал художник. – Вы прямо профессионал.

– Я-то? – переспросил отец Силантий. – Дерьмо я овечье, а не профессионал. Поп-алкоголик… Но все равно поп, а церковь, Анатолий ты мой Григорьевич, это тоже государство.., да и постарше оно будет нынешнего, в котором мы с тобой живем, опыта побольше, сноровки. С волками жить – по-волчьи выть. Давай-ка допивать, да и в разные стороны. Денег дать тебе?

– Обижаете, батюшка, – ответил художник, наполняя рюмки. – Напрасно обижаете… Так значит, говорите, оружие? Вот же суки, ну и суки…

* * *

Больше они об этом не говорили. Вернувшись из Москвы, Анатолий Григорьевич в ответ на вопросительный взгляд отца Силантия утвердительно кивнул и едва заметно пожал плечами – да, мол, позвонил, но что из этого получится, один Бог ведает, а нам сего знать не дано. В подробности он не вдавался, а батюшка не стал его расспрашивать. Ему было тошно и муторно, хотелось поскорее забыть эту историю и никогда не вспоминать.

Он прочел еще одну проповедь – острую, злую и горькую, направленную против церкви Вселенской Любви. Он говорил, отчетливо понимая, что впустую сотрясает воздух. Его слушали старушки, которые и без того плевались при одном упоминании сектантов. Те самые старушки, между прочим, которые благополучно отваживали от церкви молодежь своим злобным шипением и постоянными одергиваниями: не так оделся, не туда стал, не так поставил свечку." Его так и подмывало проехаться по этому поводу, но он сдержался: чего доброго, и эти подадутся в секту, и тогда будет он, отец Силантий, читать проповеди сам себе…

Утром он опять получил анонимку с угрозами и предложением собирать манатки и уносить ноги куда подальше. Это была уже пятнадцатая анонимка. Отец Силантий берег их, храня в отдельном ящике стола, как неоспоримые свидетельства того, что его работа не пропадает втуне. Он был рядовым в армии Господа, и эти грязноватые листки бумаги с коряво выведенными на них левой рукой угрозами и матерными эпитетами были его единственной наградой, его орденами. В минуты душевной слабости, когда ему хотелось бросить все и податься в монастырь, он садился в свое удобное кресло, открывал запертый на ключ ящик и перечитывал анонимки.

Жизнь сразу наполнялась смыслом: он мешал слугам дьявола делать их грязное дело, а большего в его положении нельзя было и желать. Это была слабая помеха, и это было слабое утешение, но все же лучше, чем совсем ничего.

К вечеру отец Силантий снова был пьян, а поутру с тяжким похмельным изумлением обнаружил, что в доме нечего есть. Умывшись и расчесав спутавшуюся за ночь бороду, батюшка облачился в мирское одеяние, выкатил из сарая велосипед, повесил на руль хозяйственную сумку и выехал со двора, держа путь в крапивинский гастроном, поскольку в магазине деревни Мокрое продуктов было немногим больше, чем в его собственном холодильнике.

Пять километров на велосипеде – сущий пустяк даже для такого велосипедиста, каким был отец Силантий. Дорога уже подсохла, и только в ложбинах грязь еще оставалась вязкой, норовя затормозить поступательное продвижение отца Силантия и повалить его на бок. Отец Силантий, впрочем, хорошо изучил нрав здешних дорог, и выбить его из седла было не так-то просто. Ехал он не торопясь, но дорога все равно отняла у него не более получаса, по истечении которого он прислонил свой видавший виды велосипед с обшарпанной рамой и заметной «восьмеркой» на переднем колесе к сваренному из чугунных труб поручню, тянувшемуся вдоль витрины гастронома.

Он вошел в магазин, кивая, раскланиваясь и осведомляясь о здоровье. Он знал здесь почти всех, и все без исключения знали его. Держа сумку на сгибе локтя, как домохозяйка, он принялся наполнять ее продуктами: килограмм макаронов, батон колбасы, две буханки черного хлеба и одна белого, пакетик черного чая, жестянка растворимого кофе, пакет сахару. Отец Силантий загружался основательно, чтобы не мотаться туда-сюда лишний раз.

Он немного поболтал с продавщицей в бакалейном отделе: как здоровье, как муж, оправилась ли после болезни матушка, и потратил не менее десяти минут на то, чтобы отразить атаку нового директора крапивинской школы, одержимого идеей провести экскурсию учащихся в храм Святой Троицы. Он считал, что тем самым внесет неоценимый вклад в дело воспитания подрастающего поколения. Этот новоявленный славянофил с отчетливым черносотенным душком не нравился отцу Силантию, и тот не понимал, куда смотрели люди, назначившие явного дурака и экстремиста директором школы. Ему стоило немалого труда деликатно втолковать этой дубине, что храм Божий, как и железнодорожное полотно, не является местом для игр и прогулок.

"Существует воскресная школа, – говорил он, – существуют службы, куда вход открыт и старикам, и молодежи… Кроме того, – сказал он, – что вы собираетесь показывать детям в недостроенном храме?

Единственное, что вы можете привить им, действуя подобным образом, это скуку и отвращение…" Он выразил готовность посетить школу и провести несколько бесед с учащимися разных классов, если у господина директора будет такое желание, и они расстались, недовольные друг другом.

Пристраивая потяжелевшую сумку на багажник велосипеда и продолжая здороваться и раскланиваться, отец Силантий вдруг подумал: а не написать ли сыну? Тот пять лет назад закончил Загорскую духовную академию и, в отличие от отца, быстро делал карьеру. Отец Оилантий про себя подивился тому, что вспомнил о сыне только теперь. Гриша мог бы посоветовать что-нибудь, а то и замолвить словечко где надо… Отвечая собственным мыслям, батюшка медленно покачал головой: сын принадлежал к новому поколению священников и был скорее политиком, чем служителем Господа. Порой отец Силантий с нехорошим холодком в душе начинал подозревать, что сын вообще не верит в Бога, а просто делает карьеру, оттолкнувшись от своего незадачливого родителя, как от трамплина. Что ж, пусть летит… Во всяком случае, поразмыслив, отец Силантий решил, что помощи от сына ждать не приходится, не станет он рисковать карьерой, да и чем, в сущности, он мог бы помочь? Нет, это была его, отца Силантия, война, его участок фронта, и он собирался стоять до последнего.

Отец Силантий, сметной в своей выгоревшей на солнце, ветхой брезентовой курточке и затрапезных мирских брючатах, совершенно не вязавшихся с длинной, уже основательно поседевшей бородой и остатками косматой, до плеч, шевелюры, взгромоздился в седло и, с натугой крутя педали, пустился в обратный путь. Ехать из Мокрого в Крапивино было сущее удовольствие: дорога почти все время шла под уклон, и езда не требовала никаких усилий, зато обратный путь, согласно законам физики или Божьему установлению, представлял собой почти непрерывный, хотя и пологий, подъем, преодолевая который отец Силантий всякий раз думал, что непременно надорвется и отдаст Богу душу где-нибудь на обочине, свалившись головой в кусты.

Примерно на полпути петлявшая полями дорога ныряла в перелесок и выбиралась из него уже в полукилометре от Мокрого. Кому и по какой причине понадобилось называть стоящую на холме деревню таким неподходящим именем? В колодцы здесь приходится опускать по двенадцать-пятнадцать бетонных колец, а кое-где и по двадцать, чтобы добраться до воды. Каждое кольцо высотой в метр, а бывают и по полтора, вот и считай, сколько до той воды, а они – Мокрое… Словно в насмешку.

Это была привычная, традиционная мысль, рождавшаяся у него всякий раз на одном и том же месте – там, где дорога, прежде чем нырнуть в лес, спускалась в неглубокую болотистую лощину, на дне которой стояла не просыхающая круглый год страшноватая лужа в берегах из липкой черной грязи. Создавалось впечатление, что эта мысль не рождается, а приходит извне, словно она постоянно жила здесь, в этой лощине, и коротала время в обществе свирепых комаров, поджидая одинокого путника, чтобы хоть несколько минут погостить у него в голове.

Отец Силантий недовольно фыркнул, с разгона проскакивая лужу. От таких рассуждений недалеко до веры в водяных и леших… Оглянуться не успеешь, как начнешь видеть кикимору за каждым кустом.

Натужно скрипя педалями, он выбрался из лощины. Здесь ему пришлось остановиться и некоторое время постоять, пыхтя и отдуваясь. Можно было, конечно, поступить по-другому – вывести велосипед из лощины на руках, а потом спокойно ехать дальше, но отец Силантий всякий раз поступал наоборот, давая работу своим старческим жилистым ногам. Это было для него своего рода проверкой на прочность, одним из многочисленных маленьких экзаменов, которые он устраивал себе с тех пор, как остался один. И, как всегда, экзамен был выдержан с честью… Вот только раньше, всего лишь год назад, ему не приходилось останавливаться, выбравшись из лощинки, и стоять, слушая, как загнанно стучится в ребра его усталое сердце. «Что ж, – спокойно сказал себе отец Силантий, – ты не молодеешь, дружок, да и пьешь ты, как губка, а это тоже не способствует укреплению здоровья. Тем не менее кое на что ты еще годишься.., к примеру, на то, чтобы с Божьей помощью перекрыть дорогу этой мерзости, которая пустила корни в Крапивино и пошла расползаться по округе. Ведь многие из тех, с кем ты сегодня говорил, ходят в этот их молельный дом, – с неприятным холодком под ложечкой подумал он вдруг. – И возможно, это кто-то из них, из тех, кто, вежливо улыбаясь, раскланивался со мной в магазине, вечерами развлекается, старательно выводя левой рукой грязные ругательства и угрозы в мой адрес».

На все Божья воля, решил он, снова взгромождаясь на своего железного скакуна и с усилием проворачивая педали. Разогнавшись, велосипед пошел легче, дробно трясясь на выступавших из поверхности дороги корнях деревьев, похожих на набухшие от усилий кровеносные сосуды. Лес был смешанный, сырой и темноватый даже сейчас, когда пора цветения и буйства листвы была еще далеко впереди. И запах здесь стоял такой же – сырой, потаенный запах прелых листьев, прошлогодней травы и мокрой гниющей древесины. Лесок был бросовый, никчемный, сроду в нем ничего не росло, кроме редких сыроежек, мухоморов и одиноких, словно в насмешку понатыканных там и сям, кустиков чахлой черники. Летом здесь жгла костры, пила водку и занималась пьяным блудом окрестная молодежь, одуревшая от безделья и отсутствия перспектив, и отец Силантий только диву давался живучести подмосковной природы и тому долготерпению, с которым этот чахлый перелесок ежегодно сглатывал, укрывал и словно растворял в себе горы мусора – от использованных презервативов до прохудившихся чугунных ванн.

Впрочем, проглотить он мог далеко не все – свалка, к примеру, была ему не по зубам. Расположенная в самой глубине леса, она занимала большую, искусственно расширенную поляну, к которой вело малоприметное ответвление основной дороги.

Приходившие из Крапивино и еще двух расположенных неподалеку поселков самосвалы сбрасывали здесь свой смердящий груз на радость стаям ворон и галок, целыми днями бродивших по мусорным барханам в поисках дармового пропитания. Старенький гусеничный бульдозер ДТ-75, ржавевший на краю свалки, периодически, примерно раз в неделю, оживал, оглашая лес выхлопами, похожими на пулеметную стрельбу, и с недовольным ревом принимался уминать и разгребать все это добро под лязг гусениц и неслышные за всем этим шумом песни, которые во всю глотку распевал вечно пьяный бульдозерист в замасленной телогрейке, крепко державшийся за рычаги, чтобы ненароком не вывалиться из кабины.

Свалка напоминала раковую опухоль и, как полагается уважающей себя опухоли, росла, выпуская метастазы. О близости этого отвратительного новообразования можно было догадаться по начинавшим все чаще и чаще проглядывать сквозь придорожные кусты останкам материальной культуры человека конца второго тысячелетия нашей эры: это была то ржавая дверца от «Жигулей», то белел расколотый унитаз, старый, еще с уступом на дне, то громоздилась справа от дороги бесформенная глыба бетона кубометра на три.

Отец Силантий всегда старался миновать этот участок на максимальной доступной ему скорости, ибо свалка оскорбляла не только зрение, но и обоняние, причем весьма ощутимо. Сегодня газовая атака была, казалось, даже сильнее, чем обычно: похоже, кто-то выбросил на свалку труп довольно крупного домашнего животного – большой собаки, а то и свиньи, и смрад даже на расстоянии стоял тошнотворный.

Унюхав первое дуновение этого аромата еще на дальних подступах к свалке, метров за двести до поворота на «мусорный тракт», как именовалась у местного населения ведущая к свалке дорога, батюшка, как человек, умудренный печальным опытом, понял, что дальше будет хуже, и прибавил скорость, удивляясь тому, что не ощущал запаха по дороге в Крапивино. Впрочем, с этим все было ясно: просто-напросто, пока отец Силантий запасался провизией, ветер поменял направление и теперь дул со стороны свалки, неся с собой мощный дух какой-то тухлятины.

Впереди показался поворот на «мусорный тракт».

Батюшка даже привстал на педалях, пытаясь ехать побыстрее, но тут с «тракта» на дорогу шагнула полузнакомая молодая женщина, которую отец Силантий несколько раз встречал в поселке, но никак не мог припомнить, ни кто она, ни как ее зовут. Ее светлые волосы беспорядочно падали на лицо слипшимися сосульками, темные глаза смотрели сквозь эту рваную завесу испуганно и дико, а на щеке багровела свежая царапина. Она сделала еще один шаг навстречу отцу Силантию и подняла руку отчаянным жестом терпящего бедствие.

Отец Силантий в подобных случаях действовал чисто рефлекторно. Затормозив, он неуклюже сполз с велосипеда, чересчур высоко задрав при этом ногу, словно был одет в рясу, и прислонил свое транспортное средство к стволу старой сухой березы, торчавшей у самой дороги.

– Что случилось, дочь моя? – спросил он, так и не вспомнив имени женщины.

– Ох, батюшка, я не знаю, что делать, – совершенно отчаянным голосом ответила та. – Какое счастье, что я встретила вас! Муж упал в какую-то яму, и я.., я…

Она спрятала лицо в ладони, и плечи ее начали трястись.

– И ты не смогла его вытащить, – закончил за нее отец Силантий. Женщина кивнула. – Надо позвать кого-нибудь на помощь, – продолжал отец Силантий. – Я бы помог, но боюсь, что мне не справиться.

Женщина отчаянно замотала головой, не отрывая рук от лица.

– Он.., у него кровь, – глухо сказала она сквозь прижатые к лицу ладони. – По-моему, это открытый перелом. Он так кричит…

Словно в подтверждение ее слов очередной порыв ветра вместе с запахом падали принес со стороны свалки слабый крик, полный боли и отчаяния.

– О Господи, – сказал отец Силантий и перекрестился. – Зачем же вы сюда пришли? – спросил он у женщины. – Хуже места для прогулки, по-моему, не найти.

– Мы искали… – она отняла руки от лица и мучительно сглотнула, – искали медную проволоку. Мужу понадобилось зачем-то.., я не помню! – почти выкрикнула она. – Он вечно что-то мастерил.., рит…

– Успокойся, девочка, – сказал отец Василий. – Слезами ты ему не поможешь. Садись-ка на мой велосипед и поезжай за подмогой. – Она кивала в ответ на каждое слово, как заводная кукла. – А я пойду туда и посмотрю, что можно сделать. Может быть, что-то и придумаю. Только объясни мне, как его найти.

– Вы услышите.., увидите.., в общем, это недалеко, – сбивчиво сказала она. – Это там, где обычно стоит бульдозер.

– Я понял, поезжай, – сказал отец Силантий, подумав, что вопрос был задан зря: угодившего в западню человека можно было бы найти даже в самом сердце тьмы по его диким воплям. Бедняга орал, словно с него живьем снимали кожу, и отец Силантий подумал, что мужчина мог бы и потерпеть, хотя бы ради того, чтобы не пугать и без того напуганную жену, которая тряслась как осиновый лист и никак не могла взобраться на велосипед. – Поезжай, – повторил он и, не оглядываясь больше, зашагал по «мусорному тракту» навстречу усиливающейся вони и диким воплям, которые, то ослабевая, то вновь усиливаясь, продолжали звучать, заставляя батюшку невольно ускорять шаг, пока он не перешел наконец на неловкую валкую рысь пожилого человека.

«Мусорный тракт» тянулся в глубь леса метров на двести. Потом придорожные кусты расступились, и перед отцом Силантием распахнулась заваленная мусором пустошь, на краю которой, по правую руку от него, покосившись на мусорном бархане, стоял ржавый оранжевый бульдозер. Крики доносились откуда-то с той стороны.

Стараясь дышать через раз, чтобы вдыхать поменьше густого липкого смрада, который, казалось, оседал на коже жирной пленкой, отец Силантий краем свалки двинулся к бульдозеру. Подойдя поближе, он изменил направление движения, слегка приняв вправо, потому что заметил валик рыжей комковатой земли, недавно выброшенной на поверхность, неподалеку от покрытого ржавыми потеками ножа бульдозера.

Крики стихли: видимо, страдалец потерял наконец сознание или просто отчаялся кого-нибудь дозваться, и отец Силантий заторопился. Подойдя к краю ямы, он взобрался на осыпающийся земляной бруствер и заглянул в глубокую, не менее двух метров, узкую яму, гадая, кому это понадобилось рыть землю на свалке.

На дне ямы лежал полуразложившийся труп большой, хорошо откормленной свиньи. Смрад тяжелыми волнами поднимался из ямы, такой густой, что у отца Силантия подкатил к горлу тугой ком тошноты. Он стоял, по щиколотку уйдя своими старыми ботинками в рыхлый суглинок, и никак не мог сообразить, что, в сущности, происходит, кто кричал и каким образом сломавший ногу мужчина вдруг превратился в мертвую свинью, когда позади него раздался шорох, и, прежде чем он успел обернуться, чья-то жесткая ладонь сильно толкнула его в спину между лопаток.

Он упал, больно ударившись грудью о противоположный край узкой ямы, и даже успел вцепиться руками в земляной валик, но рыхлый суглинок скользнул под его пальцами, не оказывая сопротивления, и отец Силантий тяжело рухнул вниз вместе с потоком сорвавшейся с бруствера земли, приземлившись прямиком на падаль, источающую густой, как патока, сладковатый смрад.

Вскрикнув от омерзения, он вскочил на ноги, полузадохнувшийся, ничего не понимающий, не в силах поверить в простую и незатейливую правду происходящего. Ноги оскальзывались на полуразложившейся туше, голова кружилась от вони. Отец Силантий закашлялся, и его вырвало.

Наверху с пулеметным треском завелся и густо взревел двигатель старого бульдозера. Отец Силантий, словно прозрев, понял, что сейчас произойдет, и с неслышным за ревом разношенного дизельного мотора криком бросился на осыпающуюся земляную стену в отчаянной попытке выбраться, но край ямы крошился под его руками, осыпался, плыл, кренился, а рев мотора близился и нарастал, и под этот прерывистый, астматический хрип рывками наползал на яму пестрый от рыжих и черных комьев земли, лохматый от рваных клочьев бумаги и целлофана, сверкающий осколками стекла, разваливающийся на ходу, ощетиненный обломками дерева, горбатый и страшный мусорный вал, и земляной бруствер тоже вздрогнул, двинулся и водопадом хлынул вниз, сразу похоронив дохлую свинью и засыпав отца Силантия по пояс. Двигатель бульдозера рыкнул в последний раз и замолчал.

Слышно было только какое-то металлическое тиканье в его остывающих недрах да шорох осыпающейся в яму земли.

Потом до слуха отца Силантия донеслись приближающиеся шаги. Над краем ямы возникло полузнакомое мужское лицо с водянистыми глазами и большим кривоватым ртом, уголок которого был заметно оттянут книзу и подергивался от нервного тика. Ветер играл прядями легких, казавшихся безжизненными волос. Лицо было как лицо, отец Силантий мог поклясться, что видел его тысячу раз, но выражение спокойного любопытства, застывшее на этом лице, заставило отца Силантия окончательно поверить в реальность происходящего.

– Ну что, поп, поскользнулся? – спросил человек. – Предупреждали тебя, морда бородатая: не вякай. Вот и довякался.

– Вас найдут, – сказал отец Силантий, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Меня не найдут, – спокойно ответил человек, – и тебя не найдут.

– Женщина видела, что я пошел сюда, – сказал священник.

– Женщина? – переспросил человек наверху. – Вот эта, что ли?

Рядом с ним появилась давешняя блондинка. Теперь она улыбалась.

Отец Силантий закричал, и незнакомец ответил ему криком – тем самым, который батюшка слышал, приближаясь к свалке.

Тогда отец Силантий перестал обращать на них внимание. Все, что они собирались сказать и сделать, больше не имело значения. Его ждала мученическая смерть. Что ж, он много грешил в своей жизни и вполне заслужил такое. По крайней мере, это послужит искуплением.

Он поднял глаза к далекому голубому небу и заговорил.

Привычные, знакомые с детства слова легко срывались с губ, и с ними в душу приходили покой и мир:

– Отче наш, Иже еси на небесех. – Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…

Наверху снова взревел двигатель, и мусорный вал, содрогнувшись, с шорохом, треском и звоном надвинулся на яму, обрушился в нее, обрывая молитву на полуслове, заравнивая, смешивая с землей, шевелясь, как живой, а потом бульдозер вполз на яму и некоторое время крутился на одной гусенице, как танк, утюжащий неприятельские окопы.

А немного позднее на свалке снова воцарилась тишина, нарушаемая только карканьем ссорящихся над объедками ворон.

Глава 7

На следующий день после состоявшихся возле котельной похорон Аркадий не повел Глеба Сиверова на молитвенное собрание, сославшись на какую-то выдуманную на ходу причину. Глеб слушал его невнимательно, отлично понимая, что его сменщик нуждается в отдыхе после проведенной в трудах и заботах ночи и, несомненно, жестоко страдает от боли в боку, поскольку земляные работы – далеко не лучшее средство для залечивания травм.

Он все приглядывался к Аркадию, пытаясь понять, каково ему сейчас приходится. Зарытый накануне труп (поразмыслив. Слепой отбросил последние сомнения в том, что это был именно труп) лежал совсем рядом, можно сказать, почти под ногами, но Аркадий держался молодцом и даже рассказал Глебу новый, страшно неприличный, но очень смешной анекдот. Слепой с удивлением убедился в том, что его сменщик не испытывает ни страха перед возможным разоблачением, ни угрызений совести, словно не человека убил, а прихлопнул надоедливого комара.

Проводив Аркадия, Глеб занялся привычными рутинными делами, настолько несложными, что их можно было выполнять автоматически. Руки делали нехитрую работу, в то время как голова оставалась свободной.

Глеб думал о сектантах вообще и о том, что ему довелось увидеть ночью, в частности. Неизвестно, был ли подсмотренный им жутковатый похоронный обряд частью того, чем занималась секта в целом, или явился логическим завершением обыкновенной бытовой, но он очень не понравился Слепому. Он чувствовал, что к Аркадию и его братьям по вере следует как следует присмотреться, прежде чем принимать какие-либо решения. Простейший способ решения проблемы – звонок в милицию – он отверг сразу как преждевременный и чреватый неприятными последствиями для него лично. Если бы он назвал свое имя, то, вполне возможно, навлек бы на себя месть единоверцев Аркадия, а после того, что он видел ночью, он сомневался, что месть эта ограничится общественным порицанием или даже попыткой намылить шею. Если же позвонить анонимно, может получиться еще хуже: подозрение милиции в первую очередь падет на него – беспаспортного, пришлого и вообще непроясненного, да и сектанты путем простейших умозаключений легко вычислят того, кто мог подсмотреть церемонию тайного погребения.

Кроме того, было совершенно неясно, кого же все-таки похоронили под угольной кучей. Можно было, конечно, дождаться ночи и раскопать яму, но это было смертельно опасно и годилось разве что в качестве последнего средства. Глеб ощущал себя втянутым в события, подоплеки которых не понимал, и это ему не нравилось. Разобраться в происходящем следовало хотя бы для того, чтобы знать, как себя вести: Аркадий оказался парнем решительным, и какое-нибудь неосторожно оброненное слово могло стоить Слепому жизни. Бояться поселкового истопника ему и в голову не приходило, но не следовало упускать из вида то обстоятельство, что глаз на затылке у него не было, а если бы и были, то должен же человек когда-то спать! Невозможно все время быть начеку, такой образ жизни может свести человека с ума в считанные дни, и потому Слепой решил разузнать все, что можно, об убитом.

Он провел весь день, толкаясь в людных местах и вслушиваясь в разговоры людей. Говорили о чем угодно, только не о происшедшем накануне убийстве. Никто, насколько удалось понять Глебу, не пропал при невыясненных обстоятельствах и не погиб в результате несчастного случая. Он даже заглянул в отделение милиции и с небрежным видом поинтересовался, не слышно ли чего-нибудь по поводу его дела: вдруг, сказал он, откуда-нибудь пришел ответ на посвященную его персоне ориентировку? Никакого ответа, разумеется, ниоткуда не поступало, в отделении царила сонно-благодушная атмосфера, и вообще все без исключения крапивинские менты были заняты неторопливым расследованием таинственного исчезновения с пожарного щита местного молокозавода огнетушителя химического воздушно-пенного, инвентарный номер пятьсот тридцать четыре, и лопаты пожарной штыковой, инвентарный номер пятьсот тридцать шесть. Глеб пожелал им удачи и удалился с видом человека, изнемогающего от лютой скуки.

Похоже было на то, что все местные жители живы и здоровы, а если какой-нибудь одинокий забулдыга и пропал в течение предыдущего дня, то хватиться его должны были, судя по всему, нескоро.

Это всеобщее безмятежное спокойствие странным образом напоминало тонкую пленку нежно-зеленой ряски, под которой скрывалась бездонная топь. Глеб не знал, откуда у него такое ощущение, он вообще не знал ничего о себе и не имел ни малейшего представления, как, почему и на основе какого опыта возникают у него те или иные мысли и ассоциации, но за сонной жизнью маленького поселка, в не столь далеком прошлом переросшего деревню, но так и не превратившегося в город, ему мерещилась другая реальность: стремительная, жесткая, темная, отталкивающая и одновременно притягательная, – иными словами, та, для которой, судя по некоторым признакам, он был создан.

Так ничего и не выяснив, он вернулся домой в свою похожую на чулан для метел комнатушку, приобретя по дороге вчерашний номер «АиФа», что можно было считать большой удачей, которая выпадала не так уж часто. Дома он завалился на топчан, свесив ноги в кирзовых сапогах на пол, закурил и стал лениво перелистывать страницы, бегло просматривая текст и продолжая думать о своем.

Внимание его было ненадолго привлечено коротенькой заметкой, из которой явствовало, что в Москве опять распоясались террористы. Кто-то взорвал редакцию молодежной газеты, название которой показалось Глебу смутно знакомым… Да, припомнил он после недолгого раздумья, видел, держал в руках и даже, помнится, читал… Острая газетка, а местами даже ядовитая, но всегда отлично информированная, как и положено молодежной газете… Так, что тут у нас? Двенадцать килограммов тротилового эквивалента… Ого! Они дот собирались подрывать или редакцию? Сильные разрушения.., ну, еще бы! Жертвы.., а как же! Для того и минируют общественные здания, чтобы были жертвы. Если бы хотели обойтись без жертв, заминировали бы, скажем, трансформаторную будку – вроде и бабахнуло, и нагажено изрядно, потому как во всем районе свет потух и не скоро включится, и люди все живы… Ведется следствие. Это пожалуйста, никто не возражает. Следствие ведут знатоки. Ведут, ведут, а потом заведут в темный лес, да там и бросят. Бедное следствие…

Он сам не заметил, как задремал, уронив газету на пол и прикрыв глаза согнутой рукой. Проснулся он ближе к вечеру, перекусил и отправился в котельную, пора было сменить Аркадия на боевом посту.

…Он наклонился и заглянул в поддувало. Поддувало остро нуждалось в чистке, видимо, Аркадий, будучи человеком травмированным и занятым, не удосужился сделать это в свою смену. Глеб подкатил поближе тачку и, вооружившись совковой лопатой (несомненно, это была одна из тех, которыми пользовались Аркадий и Жорик минувшей ночью), принялся за дело. Среди пепла и мелких кусков спекшегося шлака, как-то ухитрившихся провалиться сквозь колосники, вдруг мелькнуло что-то бумажное. Просто несгоревший клочок картона, выброшенный за ненадобностью в топку и каким-то чудом уцелевший: наверное, потому, что сразу провалился в поддувало.

Глеб поддел на лопату следующую порцию золы, готовясь высыпать ее в тачку, и замер, осененный внезапной идеей.

Позавчера он чистил поддувало, не потому, что в этом была необходимость, а просто от нечего делать. После этого он не бросал в топку ничего, кроме угля. Значит, этот кусок картона бросил туда Аркадий… Топил он ночью, той самой ночью, которая была у него наполнена самыми различными, по большей части интересными делами. Что мог жечь в печке человек, недавно совершивший убийство? А? Вот то-то и оно, Феденька, друг ты мой дорогой…

Он осторожно высыпал золу в угол тачки, отставил лопату и потянул обгоревшую картонку за торчавший наружу уголок. Оглянувшись на дверь, он поднес картонку к глазам… Так и есть, клочок какого-то документа. Слепой подсел к столу, положив картонный обрывок перед собой, и закурил, внимательно разглядывая обгорелую бумажку и пытаясь разобрать текст. Фотография сохранилась, но до такой степени потемнела от жара, что разобрать на ней что-либо было невозможно. Видно, что сфотографирован человек, а вот мужчина это или женщина – уже не разберешь. Имя и фамилия сгорели, вылетели в трубу вместе с дымом… Понять хотя бы, что это было! Факт, что не паспорт. Скорее, какое-то удостоверение или членский билет. «Мол…ьер» – вот и все, что можно разобрать. А на обороте – какая-то «…ССА». Что это еще за «Мол…ьер»? При чем здесь Мольер? И что это за «…сса»? Касса? Масса?

Поэтесса? Или.., может быть.., пресса?!

"Пресса, – подумал он и произнес это вслух:

– Пресса", – словно пробуя слово на вкус. Да, похоже, так и есть. И тогда «Мол…ьер» – это никакой не Мольер, а «Молодежный курьер», про который он читал в «АиФе» несколько часов назад. Тот самый, который кто-то так лихо поднял на воздух прямо в центре Москвы, на Тверской.

– Ну, ребята, – вслух сказал Слепой, бережно убирая в карман обгоревшую картонку, – ну вы артисты.

Впрочем, вывод о том, что именно Аркадий и Жорик взорвали редакцию «Молодежного курьера», показался ему несколько скоропалительным.

В конце концов, полусгоревшее журналистское удостоверение, найденное им в поддувале котла, могло не иметь ни малейшего отношения не только к взрыву на Тверской, но и к ночным похоронам.

Даже если минувшей ночью здесь хоронили корреспондента прекратившей свое существование газеты, это вовсе не означало, что редакцию взорвали местные сектанты. Но зачем в таком случае этот гипотетический корреспондент сюда приехал, причем буквально на следующий день после взрыва?

И зачем, спрашивается, его здесь убили? Точнее, за что?

Сигарета обожгла пальцы, и Глеб отшвырнул ее в сторону забытой тачки с золой. Ай-яй-яй, сказал он себе, а ведь я, похоже, видел этого парня. Тот самый, в кожаной куртке, показавшийся мне стопроцентным москвичом… У него даже говор особенный, московский. Вот, значит, кто это был… Искал Рукавишникова, который, по словам Аркадия, угорел в бане… Впрочем, последнее скорее всего правда.

Что получается? Рукавишников угорел, потом приезжает корреспондент московской газеты, который зачем-то ищет Рукавишникова, и его немедленно, прямо в день приезда, кончают, словно только и ждали его прибытия. Между тем газеты, в которой работал журналист, уже нет, и не знать об этом журналист не может… Другой на его месте еще неделю водку пил бы на радостях, что жив остался, ну и с горя, конечно, а этот тут как тут. Знал, видно, зачем ехал, и не зря он так нервничал, подозревал, похоже, что рады ему здесь не будут. И между прочим, был уверен, что Рукавишникова этого убили… и был прав.

«Не сильно ли я наворачиваю? – спросил он себя. – Не слишком ли спешу с выводами? Выстраивается все вроде бы логично, но… А что, собственно, „но“? Предположение о том, что все это – просто цепочка случайных совпадений, выглядит куда более нелепо. Совпадения, конечно, бывают, но не такие и не в таких количествах. Остается только вырыть труп и посмотреть, тот это человек или не тот. Ну и что, если тот? Я-то в этом почти уверен, но даже если проверить, что это докажет? В библиотеку надо сходить, вот что. Знание – сила, а я блуждаю, как ежик в тумане, и строю гипотезы, которым грош цена, потому что улик, кроме куска картона с нечитабельной надписью, у меня нет никаких.»

Он с трудом дождался утра и первым делом отправился в читальный зал библиотеки. Молоденькая симпатичная библиотекарша подняла на него фарфоровые, как у месячного котенка, глаза и не смогла скрыть удивление, увидев перед собой рослого человека в испачканной угольной пылью одежде.

– Извините, – сказал Глеб, – переодеться мне не во что… Я буду аккуратен и ничего не запачкаю, клянусь.

Он улыбнулся библиотекарше, постаравшись сделать это как можно более дружелюбно, но его хитрость была излишней: библиотекарша, как и все в поселке, была в курсе его обстоятельств.

Кроме того, она, похоже, несколько застоялась в конюшне, и такой видный мужчина, окруженный ореолом таинственности и, вдобавок ко всему, посещающий такое высококультурное место, как читальный зал библиотеки, не мог не вызвать у нее живейшего интереса. При таких данных даже засаленный рабочий костюм можно было смело сбросить со счетов.

– Ничего страшного, – сказала библиотекарша. – Вы хотите что-нибудь почитать?

– Не скрою, была у меня такая мысль, – снова улыбнувшись, признался Глеб. – Вот только паспорта у меня нет.

– Ничего страшного, – повторила библиотекарша. – Мы тут всех знаем, так что на некоторые формальности можно закрыть глаза. Так что вас интересует?

– Вы выписываете «Молодежный курьер»? – спросил Глеб, хотя отлично видел подшивку, лежавшую вместе с другими на столе у окна.

– Да, – обрадованно вскинулась девица. – Одну секунду, я подам…

– Не беспокойтесь, – сказал Слепой, – я сам достану.

Он взял со стола тяжелую подшивку и прошел в глубину небольшого зала, заняв место у окна.

Идя по проходу между столов, он взвесил подшивку на ладони – она была тяжелая, как минимум, годовая. Глеб тихонько вздохнул: на то, чтобы найти в этой кипе макулатуры, возможно, единственное упоминание о поселке Крапивино, могло уйти очень много времени. Усевшись, он принялся просматривать подшивку, начиная с последних номеров. Он не был читателем «Молодежного курьера», ему казалось, что он вообще не очень-то жаловал газеты в своей прошлой жизни, но то, что произошло с этим изданием, вызывало печаль и смутный гнев. Люди трудились, зарабатывая хлеб насущный, собирали информацию, о чем-то думали, строили какие-то планы.., да просто жили, черт возьми!.. А потом пришел кто-то, тихий и незаметный, с чемоданчиком в руке или просто с газетным свертком, и то, что осталось от всех этих людей с их делами и планами, было похоронено в картонной коробке из-под женских туфелек.

Это, как минимум, несправедливо.

Глеб листал, наискосок пробегая по страницам глазами, выискивая знакомые названия, но ничего не находил. Вскоре он обнаружил, что забрался уже на три месяца назад, и задумался. Если редакцию взорвали из-за какой-нибудь публикации, то вряд ли эта публикация была давней. Такие вещи делаются сразу или не делаются вообще. Гнев и жажда мести – скоропортящиеся продукты, они имеют обыкновение прокисать и отравлять организм своего владельца продуктами распада, если не дать им выход немедленно. Иное дело – политические или финансовые мотивы. Тут можно и подождать, выбирая удобный момент, и действовать наверняка.

Но если дело было в этом, то листать подшивку бессмысленно: хроника закулисной борьбы за власть очень редко попадает на страницы печати, вернее, никогда.

Он еще раз пролистал уже просмотренные номера и только сейчас заметил, что одного не хватает.

– Извините, – обратился он к библиотекарше, – у вас здесь не хватает одного из последних номеров.

– Да, – откликнулась та. – Такой народ…

Кстати, это был единственный номер, где была целая статья про наш поселок. Поймала бы этого хулигана – руки бы оборвала, честное слово.

– Что вы говорите! – изумился Глеб. – Целая статья! И про что же она была?

– Да про нашу секту, – смешно наморщила симпатичный носик библиотекарша. – Наверное, это кто-нибудь из них, из сектантов, и украл. По ним там здорово проехались. Написали даже, что будто бы они где-то прячут оружие. Это, конечно, чепуха, газетная утка, но все равно, это не причина для того, чтобы в библиотеке безобразничать.

– Да, – медленно сказал Глеб, закрывая подшивку. – Да. Это, конечно, не причина.

Они встретились в парке и, не подавая друг другу руки, медленно пошли вдоль аллеи между рядов пустующих скамеек, не обращая внимания на суету и громкое чириканье ополоумевших от весеннего воздуха воробьев, поминутно затевавших драки и устраивавших шумные купания в блестевших на асфальте редких лужах, оставленных недавним дождем.

Вокруг парка шумела и грохотала Москва. Ее мощное дыхание доносилось даже сюда, создавая привычный шумовой фон, которого идущие по аллее люди даже не замечали, поскольку для них этот фон был неотъемлемой деталью существования и, будучи отодвинутым за порог восприятия, давно сделался частью тишины.

Некоторое время двое мужчин среднего возраста, очень разных и в то же время чем-то неуловимо похожих друг на друга, шли молча, неосознанно наслаждаясь тишиной и вполне сознательно проверяя, нет ли за ними слежки. Наконец тот, что казался немного постарше, – статный седоголовый красавец с пышными, аккуратнейшим образом подстриженными усами, одетый в длинный кожаный плащ, ниспадавший с его широких плечей свободными тяжелыми складками почти до щиколоток, – не поворачивая головы к своему спутнику, спросил:

– Что нового?

– Ситуация под контролем, товарищ полковник, – ответил тот.

Выглядел этот второй пониже ростом и поуже в плечах. На нем были серые, идеально отглаженные брюки и удлиненная кожаная куртка, издалека криком кричавшая о своем турецком происхождении. На голове у него сидела низко надвинутая комканая же кепка, из-под которой поблескивали очки, а в руке раскачивался пластмассовый кейс. Спутник полковника напоминал бы чиновника средней руки, если бы не его совершенно не чиновничья поджарость и кошачья грация, прорывавшаяся порой в нарочито замедленной, фланирующей походке.

В пальцах свободной руки он держал дымящуюся сигарету, которую время от времени подносил к губам резким жестом, выдававшим сдерживаемое нетерпение. , – Ты считаешь, что ситуация под контролем, – не то переспросил, не то констатировал полковник Лесных, в ведении которого находился один из подотделов ФСБ, занимавшийся делами религиозных сект и всевозможных культов, процветавших в последнее время на территории России. – Вот, значит, каково твое мнение.

– Совершенно верно, – с легкой, вполне почтительной агрессивностью ответил его собеседник. – По моим данным, все каналы утечки информации перекрыты.

– Говно твои данные, майор, – спокойно сказал полковник. – Топорно работаешь… На уровне младшего лейтенанта.

– Виноват, Игорь Леонидович, – каменея лицом, сказал майор Колышев. – Если я вас не устраиваю, подыщите себе другое.., гм.., доверенное лицо.

– А ты не ерепенься, – ничуть не тронутый этим заявлением, сказал полковник. – Надо будет – подыщу. Только тогда уж не взыщи… Надо же, характер у него! Ты, майор, характер свой спрячь подальше и работай. Дело у нас с тобой – на слом головы, засыплемся – ни тебе, ни мне пощады не будет… Ладно, докладывай, под каким таким контролем у тебя ситуация.

Майор сделал две нервные затяжки, прежде чем заговорил снова.

– Дело о взрыве в редакции увязло, – сказал он. – Шилов исчез…

– Как исчез? – перебил его полковник.

– Совсем исчез.

– Ага, – удовлетворенно произнес Лесных. – Ну, валяй дальше. Кстати, как это понравилось твоему Малахову?

– Рвет и мечет, – с тенью улыбки ответил майор. – Велел мне ехать в Крапивино и разбираться на месте.

– Плохо, что он заинтересовался поселком, – сказал полковник. – Плохо, что ты допустил к нему этого Шилова.

– По-другому не выходило, – вздохнул майор. – Слишком много было свидетелей.

– Это понятно, – проворчал полковник. – Но все равно плохо.

– Еще этот поп, – продолжал майор, – отец Силантий. Насколько мне известно, он исчез тоже и больше мешать не будет.

– Просто идиллия, – с непонятной интонацией сказал полковник. – Благорастворение воздухов.

Мир на небесах, и в человецех благоволение. Живи и радуйся. А ты знаешь, что этот твой поп перед смертью учудил?

Майор молчал, чувствуя, что сейчас получит здоровенную плюху. Видимо, где-то он проморгал, прогадал, как-то обвел его бородатый гад, учинив напоследок какую-то несусветную подлость, и теперь эта его подлость выходила майору боком.

– Молчишь? – саркастически промолвил полковник. – Неужто не интересно?

– Отчего же, – неохотно промямлил майор. Сигарета вдруг приобрела вкус сушеного дерьма, и он выбросил ее в подвернувшуюся урну. – Слушаю вас, Игорь Леонидович.

– Он слушает… Ну, слушай. Этот твой поп послал в Москву гонца с весточкой. Он, оказывается, знал больше, чем мы подозревали. Рукавишников этот, оказывается, успел перед ним исповедаться и все ему рассказал – все, что знал, и все, о чем догадывался.

– Ох, с-с-с… – прошипел майор Колышев, словно его неожиданно ударили в пах.

– Вот то-то и оно, – сказал полковник, с насмешливой улыбкой взглянув на майора. – Вот я и говорю: говно твои данные.

– И что теперь? – стараясь не впадать в панику, спросил майор.

– Да ничего, – пожал плечами полковник. – Работать по плану. Наше счастье, что гонец – мой человек. Я его к нашему батюшке еще два месяца назад приставил, вот и пригодился человечек. То, что попа убрали, хорошо. Теперь мы туда своего человека поставим, проверенного. Но впредь попрошу без таких проколов! – вдруг рявкнул он так, что Колышев рефлекторно вздрогнул. – Такое дело чуть не пошло козе под хвост из-за какого-то пьяного истопника! Два года работы, тонна денег… Ты представляешь, что может наружу вылезти, если за Волкова ухватиться и как следует потянуть? Ты пойми, майор, – уже остывая, продолжал он, – дело мы затеяли большое, настоящее. Впереди еще годы и годы работы… Пора наконец России подняться с колен, и мы с тобой, майор, должны ей в этом помочь…

– Това-арищ полковник, – с умоляющей интонацией протянул Колышев.

– Что? – быстро повернулся к нему Лесных. – Что «товарищ полковник»? Ну ладно, ладно, все правильно. Все это слова, конечно, а наше с тобой дело – устроиться в жизни так, чтобы над нами не капало. А чтобы крыша не текла, в доме должен быть хозяин, разве нет? Понимаю, это все философия, но, если ничего, кроме зеленой бумажки, перед глазами не видеть, можно очень плохо кончить.

– Почему бумажки? – криво усмехнувшись, спросил Колышев. – Одна бумажка мне ни к чему.

Мне их много надо, товарищ полковник.

– Будет много, – пообещал Лесных. – Главное – хорошо делать свое дело, а деньги будут.

Кстати, о деле. Надо как-то отвернуть твоего Малахова от этого дела. Он мужик дотошный, не успокоится, пока чего-нибудь не выкопает. Убрать его, что ли?

– Бесполезно, – покачал головой Колышев. – Малахова уберем, но дело-то останется. А оно, если разобраться, не такое уж сложное. Наследили много, да еще этот Рукавишников со своим интервью…

– Да, подгадил нам газетчик, – согласился полковник. Они дошли до конца аллеи и повернули назад – ни дать ни взять, парочка бизнесменов, совершающих моцион и попутно обсуждающих какую-нибудь сделку. – Что ты предлагаешь?

– Следствие должно быть проведено, – сказал майор, – альтернативы я просто не вижу. Надо бросить Малахову какую-то кость, чтобы успокоился.

– Вот ты этим и займись, – распорядился полковник. – Ты у него на хорошем счету, и потом, как я понял, это дело он поручил тебе. У него ведь, наверное, полно работы по делу Потапчука. Кстати, как оно продвигается?

– Да никак, – пожал плечами Колышев. – Никаких концов. Гора трупов, и ни мотивов, ни следов – ничего. Такая висячка, что ни в сказке сказать, ни вслух произнести.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно сказал Лесных. – А ты тем временем блестяще завершишь расследование этого взрыва… Черт, открутить бы этому Волкову башку за такую самодеятельность, да другого такого пока найдешь… В общем, и тебе благодарность с занесением, и для дела польза.

Только ты там поаккуратнее, а то знаю я вас, торопыг: возьмешь дело в руки, а из него во все стороны белые нитки торчат. Подбери кандидатуру, подготовь как следует, чтобы комар носа не подточил, и – вперед. Может быть, будет лучше застрелить этого… э-э-э.., маньяка при попытке к бегству?

– Может быть, – согласился Колышев. – У меня есть кое-какие предварительные соображения.

Неплохо было бы, например, найти у этого, как вы выразились, маньяка под кроватью или, к примеру, в подполе несколько стволов и килограмм – другой взрывчатки, просто для убедительности.

– Да, – сказал полковник, – это было бы неплохо.

Главное теперь – найти этого маньяка. Только ищи не торопясь, обстоятельно, а то как бы Малахов чего-нибудь не заподозрил.

Они расстались у выхода из парка. Полковник, пройдя метров сто пятьдесят вдоль ограды, уселся в поджидавшую его служебную машину и укатил.

Колышев проводил черную «Волгу» взглядом. Даже в том, как машина оторвалась от бровки тротуара, блеснув на солнце хромом и черным лаком, сквозила начальственная самоуверенность и деловитая целеустремленность. Полковник выслушал доклад, устроил разгон, выдал на-гора несколько ценных руководящих указаний, наконец, подбодрил своего помощника, издали помахав у него перед носом пачкой зелененьких, завернутых в грядущее величие России, и укатил, очень довольный собой, предоставив ободренному, вздрюченному и получившему эти самые ценные указания майору и дальше таскать из огня каштаны. Как хорошо быть генералом…

Колышев сплюнул под ноги и пошел к своей машине, на ходу прикуривая очередную сигарету. Полковнику хорошо было отдавать распоряжения. Он, конечно, тоже рисковал, но основная часть грязной работы выпадала все-таки на долю майора Колышева. И еще этот Волков… По роду своих занятий майор не верил ни в Бога, ни в черта, ни в нечистую силу, но то, что вытворял предводитель крапивинской секты, не всегда поддавалось объяснению с позиций материализма, не говоря уже о марксизме-ленинизме, которого майор в свое время успел нахлебаться по самые брови. Имея дело с Волковым, Колышев всегда привычным усилием воли заставлял себя не обращать внимания на противный липкий холодок, ползавший вверх и вниз вдоль позвоночника. Труднее всего было не отводить глаза, когда Волков вдруг начинал диковато и страшно зыркать сквозь завесу спутанных смоляных волос этими своими бешеными угольями. Эта отвратительная манера таращиться на собеседника, словно прикидывая, сожрать его прямо сейчас или положить в холодильник до лучших времен, всегда приводила Колышева в содрогание, и Волков, похоже, прекрасно об этом знал и получал от этого несомненное удовольствие. «Гуру хренов, – подумал майор с раздражением. – Любимец богов, мать его… Не мог оружие как следует спрятать, обезьяна. Расхлебывай теперь за ним… Запудрить мозги Малахову – это легче сказать, чем сделать. Вот пусть бы Лесных сам попробовал. Связался я с ними, как с фальшивой монетой, – с тоской подумал майор, садясь за руль своих „Жигулей“, давно просившихся в металлолом. – Деньги… Какой смысл зарабатывать деньги, если боишься их потратить? И это в то время, когда все вокруг хапают миллионами и жрут не в себя… На улице иномарок больше, чем отечественных развалюх, а ты сиди на чемодане с деньгами, трясись как осиновый лист и езди на этом драндулете, на который смотреть – и то тоска берет… Конспирация, трах-тарарах.»

– Дерьмо, – вслух сказал майор Колышев, запуская двигатель.

Он вырулил со стоянки, радуясь тому, что машина, вопреки обыкновению, завелась сразу. На полдвенадцатого было назначено совещание у полковника Малахова, и Колышев, как дисциплинированный офицер, не хотел на него опаздывать.

Глава 8

Человек, который в последнее время приобрел широкую известность под именем Александра Волкова, зевая и потягиваясь, подошел к окну. Его особняк стоял на самом краю поселка, немного на отшибе: хозяин дома не любил чужих глаз. Из окна второго этажа открывался великолепный вид на слегка всхолмленную равнину, кое-где щетинившуюся темными пятнами перелесков, и на весело поблескивавшую в лучах послеполуденного солнца ленту речушки Крапивки, местами проглядывавшую сквозь заросли кустарника на ее берегах.

Солнце било прямо в окно, и Волков блаженно потянулся, ощущая его теплое прикосновение всем своим мускулистым обнаженным телом и в особенности той его частью, которая в силу некоторых причин в данный момент отличалась повышенной чувствительностью. Он посмотрел вниз. Его приятель, все еще пульсируя, понемногу увядал, уменьшаясь в размерах. Волков подмигнул ему: чудачок потрудился на славу и нуждался в небольшом отдыхе.

Он протянул руку и взял из лежавшего на подоконнике золоченого портсигара длинную сигарету, начиненную травкой – двенадцать сантиметров легкого кайфа перед поздним завтраком. Массивная золотая зажигалка со щелчком выбросила острый язычок пламени, и Волков погрузил в него кончик сигареты, наполняя легкие мягким дурманом. "Хорошо, – думал он, с благосклонностью наследственного монарха глядя на заречные дали, – все идет хорошо, а вскоре станет еще лучше, если только такое возможно. Конечно, возможно, – сказал он себе, аккуратно сбивая пепел в тяжелую мраморную пепельницу, стоявшую тут же на подоконнике. – Все на свете поддается улучшению и совершенствованию. Например, вид из окна. На месте этих рыжих пригорков и худосочной речушки мог бы быть лазурный океан, белоснежный коралловый песок и пальмы на мохнатых ногах…

А почему бы и нет?"

Он чувствовал в себе силы воплотить в реальность любую фантазию. Теперь, когда у него за плечами были опыт, сила, деньги и поддержка этого полоумного полковника, для него не оставалось ничего невозможного. Дурак-полковник может сколько угодно строить планы, полагая, что Волков – просто пешка в затеянной им игре, но у него есть своя игра, и роль полковника Лесных в ней подходит к концу. Полковник, полковник… Что за радость властвовать на этой помойке?

Ты можешь жрать баксы кастрюлями и гадить после этого золотыми слитками – все равно ты будешь знать, что за стенами твоего дома на тысячи километров раскинулись грязь, нищета, выгребная яма площадью в одну шестую всей имеющейся на Земле суши… Власть хороша, когда она внутри тебя, а не снаружи, тогда ты можешь править кем угодно и сколь угодно. Политическая власть – дерьмо, притом взрывоопасное. Зачем тебе это, полковник?

Он с улыбкой отвернулся от окна и посмотрел на постель.

Постель была огромная и занимала почти всю комнату. Она казалась еще больше из-за нависавшего над ней темно-красного балдахина, в который прямо над кроватью было вмонтировано большое зеркало, служившее для того, чтобы те, кто лежал внизу, ничего не потеряли в удовольствии. Полог над кроватью был опущен, и под ним шла какая-то тихая возня, сопровождавшаяся прерывистыми вздохами, стонами и причмокиванием. Похоже, его партнерши никак не могли остановиться и теперь принялись друг за друга. В этом не было ничего удивительного: так было всегда, таков был порядок вещей, обусловленный его мужскими качествами, силой его незаурядной личности и некоторыми умело подобранными в строгих пропорциях препаратами, в считанные минуты превращавшими любую бабу в мартовскую кошку. Сквозь полупрозрачный полог были видны смутные очертания медленно сплетавшихся и расплетавшихся тел, движения которых, постепенно теряя плавность, становились все более быстрыми и судорожными.

Он шагнул к постели, отдернул полог и, шлепнув кого-то по заднице, из-под которой выглядывали полузакрытые в истоме глаза, бодрым утренним голосом скомандовал:

– Концерт окончен! А ну, брысь отсюда! Быстро, быстро!

В том, чтобы сломать кайф, тоже был кайф – это он усвоил давно. Было приятно жить, осваивая, изобретая и шлифуя все новые и новые грани кайфа, зная, что впереди еще много новых, возможно еще никем не испробованных, удовольствий.

Бабы разочарованно полезли из постели – все трое. Ни одна, впрочем, не стала возражать, и это тоже было в порядке вещей: его слово было законом, и оспаривать его приказы никому не приходило в голову. Он смотрел на них, думая мимоходом, что партнерш пора менять, эти, хоть и были хороши, уже начали приедаться. Машка, Марья Андреевна, медичка, сорок лет, увядшая грудь, висловатый зад, густая, как овчина, поросль на лобке, лошадиное лицо и самый искусный рот из всех, которые он встречал. Холодная голова и безграничная преданность – это она подняла на воздух ту газетенку вместе с дураком Ступинским, способным довести кого угодно до белого каления своей дурацкой болтовней.

Светлана, Светик, заведующая библиотекой. Худовата, бесцветна, напоминает немного вяленую .воблу, зато натуральная блондинка с темными, почти черными глазами, длинноногая, узкобедрая и обожающая амплуа мальчика-колокольчика. Тоже свой до гроба человек. Тот поп, возомнивший себя великим проповедником христианства, – ее работа.

Получилось красиво, изящно и в достаточной мере апокалиптично. Молодец баба!

Алена, Елена Олеговна, последнее приобретение.

Самая молодая из них и самая, пожалуй, красивая.

Учительница географии. У нее еще все впереди, в церкви она совсем недавно, но баба правильная, хоть сейчас пускай ее в дело. Рыженькая, ни дать ни взять – лисичка-сестричка, которой только трахаться да вышивать крестиком, но в глазах – тот же холодный сучий огонь, что и у Марьи-медички, и та же сучья преданность. И совершенно умопомрачительная грудь, он и не думал, что такое можно найти в этой дыре.

Три бабы, три боевых товарища… Ну на кого, скажите, их менять? Тем более здесь. Трахаться с телом – это чистая физиология, пройденный этап и вообще тоска, скучная процедура наподобие клизмы. Трахать надо душу, а это возможно только с тем, у кого она есть. У этих троих душа была, и ему нравилось заливать ее своей спермой в прямом и переносном смысле.

Бабы отправились в душ, надо думать, втихаря закончить начатое, поскольку втиснулись туда все втроем. «На здоровье, – подумал он. – Присоединиться, что ли? Все равно ведь надо помыться, извозился весь, как этот самый…»

Голова была легкой и вроде бы совсем пустой, и в этой пустоте роились причудливые образы и проносились казавшиеся яркими, как вспышки молнии, мысли. Травка начинала действовать, и он не пошел в душ, решив подождать, пока тот освободится, потому что не любил смешивать разновидности кайфа. Каждое удовольствие стоило того, чтобы насладиться им в полной мере, сваливая же все в кучу, можно было поневоле что-нибудь упустить, недополучить и вообще остаться в накладе.

Он опустился в кресло, мягко холодившее обнаженные ягодицы, и, куря сигарету, стал смотреть в окно. Строго говоря, он был столько же Александром Волковым, сколько и Наполеоном Бонапартом.

У него было несколько фамилий. Изначально он был Виктором Гридиным и просуществовал по своим настоящим именем добрых двадцать лет. Школьные годы, мама, родное коммунальное гнездо и прочая розовая муть вспоминались с трудом и как бы сквозь туман, поскольку ничего интересного и значительного с ним в ту пору не происходило. Вообще, до восемнадцати лет он прожил, казалось, в каком-то ступоре, плохо соображая, что происходит вокруг него и какое все это имеет к нему отношение. Отца и мать он помнил совсем слабо: он и родители взаимно не обращали друг на друга внимания, словно были невидимы друг для друга. Вспоминалось только, как дико орал однажды отец. Было это, кажется, в тот раз, когда он впервые испортил соседскую девчонку.

Бабы вообще никогда не могли ему отказать – ни молодые, ни постарше. Тогда он еще не знал, почему это происходит, но быстро усвоил, что может брать любую и делать с ней все, что ему заблагорассудится. Потом они могли думать и говорить все, что угодно, но устоять не могла ни одна. Однажды он побился об заклад с одноклассниками, что сделает это с молоденькой физичкой, по которой тихо млела вся мужская половина школы, и без труда сделался богаче на двадцать пять рублей, приобретя в школе почти легендарную славу. Физичка через месяц уволилась: подвиг не был бы подвигом, если бы совершался без свидетелей, но это уже были не имевшие никакого значения детали.

Прозрение пришло к нему в армии. Свирепые, как лагерные псы, «черпаки» обходили его стороной, словно он был персоной грата или разносчиком бубонной чумы. Старшина роты прапорщик Родькин, всего один раз пройдясь вдоль строя, назначил его каптерщиком, обеспечив ему тем самым безбедное существование на все два года, в течение которых он четырежды съездил в отпуск. Даже наводивший ужас на весь личный состав командир роты, носивший до обалдения странную фамилию Серый Казак и обожавший устраивать внезапные налеты на казарму с переворачиванием всего вверх дном, пробью в каптерке не больше полутора минут, обрывал на полуслове свои ядовитые, как зубы гремучей змеи, тирады и, потоптавшись на месте, растерянно уходил, словно забыв, зачем явился.

Сосед по койке, носивший перешедшую к нему по наследству от «деда» кличку Слива, понаблюдав за ним, сказал однажды, когда они сидели после отбоя в каптерке и пили контрабандную водку, стараясь производить как можно меньше шума:

– Слушай, Волк, да ты прямо гипнотизер.

Кличка Волк тоже перешла к нему по наследству от уволившегося в запас каптерщика, плоскостопого придурка, неспособного правильно сосчитать вещмешки и шинели.

– Ну да? – не поверил Гридин.

Они поставили несколько экспериментов, в результате которых дисциплина в части была безнадежно подорвана, а замполиту роты капитану Верченко пришлось в срочном порядке переводиться в другой округ. Впрочем, легенда о том, как он во время прохождения торжественным маршем вдруг сделал неприличный жест в сторону стоявшего на трибуне комдива, обрастая немыслимыми подробностями, полетела за ним в далекое Забайкалье.

Вернувшись в родной Воронеж, он уже знал, что обладает тем, чего нет у большинства людей, и усердно развивал свой и без того исключительный дар. Порядки в ту пору были пожестче, и ему волей-неволей пришлось выбирать между уголовной ответственностью и почетной, но малооплачиваемой работой артиста Воронежской областной филармонии. Собственно, на жизнь ему хватало, а все, в чем он нуждался сверх самого необходимого, с избытком давали ему женщины.

На женщинах он и погорел, потому что кое-кто из них вдруг решил, что подвергся насилию с его стороны. Он с треском вылетел из филармонии («Порногипноз! Внутривлагалищная экстрасенсорика!» – брызгая слюной, кричал директор этого высококультурного заведения) и загремел на восемь лет общего режима, поскольку доказано было аж двенадцать эпизодов (эта цифра его смешила, поскольку составляла едва ли треть того, что было на самом деле).

В колонии с его способностями тоже было непыльно, но ему там не понравилось, прежде всего из-за плохой кормежки и отсутствия женщин, которых соседи по бараку могли заменить лишь отчасти.

Выйдя из зоны, он шагнул прямиком в капитализм – не тот, приглаженный и со всех сторон обставленный полицейскими мигалками, что существовал «за бугром», а в зарождающийся российский капитализм, похожий на юрский период в представлении голливудских режиссеров: кругом бегали на задних лапах зубастые монстры и бесперечь жрали друг друга. Из их клыкастых пастей сыпались крошки, а порой и вполне приличные куски, и Виктор Гридин научился подхватывать их на лету. Он сменил несколько фамилий, пару раз крупно оскандалился, сколотил и просадил два приличных состояния, едва не сделался вторым Кашпировским, ударился в религию, основал секту, священной книгой которой была «Кама Сутра», и в конце концов был взят за штаны полковником Лесных, который уличил его в массовом совращении несовершеннолетних и, опять же, ряде изнасилований, совершенных с применением гипноза. Грубо говоря, новоявленный крапивинский святой представлял собой просто небывалых размеров самоходный пенис с ярко выраженными способностями гипнотизера.

Полковник Лесных быстро оценил как умственные, так м экстрасенсорные способности своего нового подопечного и понял, что с его помощью можно попытаться достичь большего, чем могла обещать ему его вяловато продвигавшаяся карьера. Он никак не мог придумать, на что бы ему употребить такой благодатный материал. Просто посадить этого помешавшегося на бабах экстрасенса было бы расточительно. Но тут до него по проверенным каналам дошел вполне определенный слушок о том, что затеяли ушлые немцы и что ответили им не менее ушлые русские, и полковника осенило – не сразу, а как бы по частям. План рождался кусками и, возможно, поэтому удался на славу.

Дело было так. Одно из дочерних предприятий гиганта западногерманской химической промышленности с непроизносимым многосложным названием, состоявшим, казалось, из одних согласных, решило расширить производство и рынок сбыта своей продукции, совершив в добрых старых немецких традициях небольшой «дранг нах Остен». Фирма, в отличие от материнского концерна, носила вполне добропорядочное имя своего владельца Гельмута Шнитке и производила вполне добропорядочные стеновые панели из пластика и, в качестве ширпотреба, всевозможную лакокрасочную дребедень. Именно эта ширпотребовская дребедень стала камнем преткновения, гринписовцы завывали, как слетевшиеся на шабаш ведьмы, и трясли повсюду пробирками с образцами взятой из протекавшей мимо выпускавшего краски завода реки. Образцы были как образцы, веселые переливы спектрально чистых цветов выглядели весьма симпатично, но экологической полиции они чем-то не понравились, и с герра Шнитке стали драть совершенно ни с чем не сообразные штрафы.

Герр Шнитке схватился сначала за кошелек, потом за голову, а потом за старую, времен второй мировой, потертую на сгибах карту, доставшуюся ему в наследство от герра Шнитке-старшего, закончившего войну в чине оберста, то есть, говоря по-русски, полковника, и сохранившего сладостные воспоминания о тысячах гектаров пропадающей попусту земли, ждущей только рачительного хозяина, чтобы заколоситься рейхсмарками.

На карте были подробно изображены ближние подступы к Москве, как раз те места, где герр оберет Шнитке отморозил себе правое ухо и получил первое и единственное за всю войну ранение в ягодицу. Не то чтобы Шнитке-младший не имел доступа к другим географическим картам, но в названиях мест, которые он привык слышать с детства из уст отца, ему чудилось что-то ностальгическое:

Мокрое, Крапивино, Крапивка… Крапивкой называлась речка, словно специально созданная для того, чтобы в нее сливали отходы химической промышленности, и герр Шнитке, решительно хлопнув по карте ладонью, взялся за дело с истинно немецким усердием и основательностью.

Поначалу дело двигалось вполне удовлетворительно: при хрусте банкнот русские впадали в транс, и герр Шнитке только диву давался, зачем этому шизофренику Шикльгруберу понадобилось идти на Россию войной, в то время как ее можно было за два года скупить оптом и в розницу, но потом дело дошло до согласования с областной администрацией, и вот тут, по меткому выражению все тех же русских, нашла коса на камень.

Глава областной администрации герр Орлов и главный эколог области герр Спицын, узнав, что на их землях будет построен не какой-нибудь дурацкий Диснейленд, а производящее полезную и нужную людям продукцию предприятие герра Шнитке, встали насмерть, словно герр Шнитке прибыл к ним во главе танковой колонны прорыва. Это были странные русские, на деньги герра Шнитке они плевать хотели, а герр Спицын дважды в присутствии герра Шнитке произносил слова, которые герр Шнитке знал от отца, любившего иногда щегольнуть знанием иностранного языка, особенно после двух-трех рюмок шнапса. Там было что-то такое про матушку герра Шнитке, чего тот не понял, и то же самое про самого герра Шнитке. Испробовав все мыслимые и немыслимые подходы, герр Шнитке начал в чем-то понимать бесноватого Адольфа: да, тут нужны были танки. Эти пьяные медведи не хотели понимать собственной пользы и сопротивлялись так, словно герр Шнитке завинчивал им карандаш в задний проход, в то время как во вверенной им области было столько безработных, что хватило бы на пятьдесят заводов и сотню мелких фабрик.

Герр Шнитке совсем было отчаялся, но тут на горизонте возник герр Лесных. Откуда он возник, немец так до конца и не понял, но после долгого взаимного прощупывания и хождения вокруг да около они достигли полного взаимопонимания.

«Да, – говорил герр Лесных, – с этой администрацией вам не договориться. Значит, нужно сменить администрацию, – говорил он, подливая герру Шнитке дорогой коньяк. – Что вы скажете, если я обеспечу вам лояльную администрацию в своем лице и полную поддержку общественного мнения?»

«Да, – сказал герр Лесных, – общественное мнение я беру на себя. Дайте мне два-три года, и ваше Крапивино будет у вас в кармане, и не только оно.»

«Три года, – в ужасе воскликнул герр Шнитке, – три года! Доннер веттер!» «Да, – сказал герр Лесных, – три года. Те самые три года, которые вы потратите на хождение по инстанциям и рассовывание взяток направо и налево.., больших взяток, заметьте, и с совершенно неизвестным результатом. Разве это то, о чем должен мечтать истинный ариец? Лучше потратить эти годы на тщательную подготовку, а потом в истинно арийском духе – блиц-криг унд нойе орднунг».

Это было логично. Это было, черт возьми, заманчиво, и герр Шнитке согласился. Вдвоем они разработали план кампании, такой безумный, что он непременно должен был сработать в этой безумной стране, где реки текли вспять, а люди ходили на головах, жили на рельсах и верили в колдунов и экстрасенсов больше, чем в закон и порядок.

Герр Шнитке уехал, а полковник Лесных взялся за дело. Он уже десять лет варился в вонючем болоте сект, ересей и самозваных пророков, так что сочинить новую религию для него не составило никакого труда. Основной девиз был прост: чем безумнее, тем лучше, и за несколько ночей полковник собственноручно составил и отредактировал новое Священное Писание, прочтя окончательный вариант которого чуть не помер со смеху.

Здесь было всего понемногу: чуть-чуть от буддизма, чуть-чуть от ислама, немного больше от язычества и совсем немного от христианства. Все это варево было густо приправлено перчиком сатанизма и колдовства и слегка присыпано идейками, почерпнутыми полковником Лесных из некоторых научно-фантастических романов, старых утопий и бреда одного вшивого проповедника без определенного места жительства, попавшего как-то раз в руки полковника по чистой случайности и почти сразу же переправленного в психушку, где он, по всей видимости, проповедовал и по сей день.

Собственно, смысл здесь был не так уж важен, поскольку на руках у полковника был такой мощный козырь, как живой, действующий святой, способный творить чудеса. То, что святой не отличался святостью, было сущей чепухой: какова религия, таковы и святые. Пусть, мог бы сказать полковник Лесных своим возможным оппонентам, пусть покажут мне хотя бы одного попа, неважно, православного или католического, который мог бы творить чудеса. А? Нету? Ну, так чего вы лезете ко мне с вашей святостью? Сидите и молчите. Посмотрите на вашего хваленого Бога, мог бы сказать он. Семьдесят лет в храмах хранили картошку, а из икон делали прилавки в сельмагах – что, он шарахнул кого-нибудь молнией по затылку? Сказал ли он хоть словечко, когда недоучки с кафедры научного атеизма провозгласили во всеуслышание, что его нет и никогда не было?

Полковник ввел Виктора Дрягина по кличке Волк (она так и прилипла к нему еще с блаженной памяти армейских времен) в курс дела, выправил ему паспорт на имя Александра Волкова, снабдил его начальным капиталом, полученным от герра Шнитке, которого, само собой, не стал посвящать в детали своей самопальной религии, и забросил в Крапивино точно так же, как забрасывают на вражескую территорию резидента.

Дела у Волка пошли как нельзя лучше. Помимо того что он обладал способностью к гипнозу и сотворению всевозможных мелких чудес разной степени поганости (наподобие отыскания самолично притыренных с бельевой веревки порток доверчивых провинциальных граждан), а также сексуальными возможностями выше средних, он был еще и природным оратором и вообще коноводом, стадо шло за ним, как на веревке, мемекая от религиозного экстаза. План полковника претворялся в жизнь такими темпами, что Лесных только за голову хватался, чтобы невзначай не сдуло фуражку. Это было какое-то всеобщее помешательство. К Волкову шли, ехали, а иногда даже летели всевозможные хромые, увечные, убогие и просто изверившиеся. Полковнику навсегда запомнился случай, когда из Владивостока прилетела молодая дама, страдавшая бесплодием. Она провела в Крапивино месяц и улетела обратно счастливая: тест на беременность дал положительный результат. То, что супруг ее все это время просидел в столице Приморского края, даму, похоже, ничуть не смущало.

Кроме того, церковь Вселенской Любви была именно тем, что всю жизнь искали сотни тысяч вконец озлобившихся в борьбе за выживание людей. Христианство объявило гнев одним из семи смертных грехов, закрыв тем самым все пути к вечному блаженству огромной армии стерв и стервецов, представлявших собой, как ни крути, если не наиболее созидательную, то, во всяком случае, наиболее заметную в своих внешних проявлениях часть человечества.

Процесс оболванивания шел даже быстрее, чем ожидали Лесных и его ставленник, создавалось впечатление, что народ только и ждал самозванца, который возьмет его за нос и поведет вокруг нужника к светлому будущему. Все были довольны: народ, полковник Лесных, даже герр Шнитке был доволен.

Слухи о чудотворце из Крапивино проникли даже в западную печать, а уж сам чудотворец вообще себя не помнил от счастья и даже немножечко загордился. Бабы по-прежнему батальонами падали перед ним навзничь, мужики как-то незаметно перестали против этого возражать, а некоторые даже сами приводили своих жен полечиться от бесплодия или холодности, а то и просто так, чтобы отстала и не пилила, когда человек приходит домой на бровях и не способен не то что поиметь супругу, но даже и оказать сопротивление тому, кто пожелал бы поиметь его. Деньги текли рекой, нужда в финансовой поддержке герра Шнитке отпала начисто, хотя никто, конечно же, не потрудился поставить щедрого герра в известность об этом обстоятельстве, так что оба концессионера просто купались в денежном водопаде. Уже вот-вот должен был наступить момент для введения в действие второй части грандиозного плана: несколько замаскированных под несчастные случаи террористических актов должны были обезглавить областную администрацию и спровоцировать внеочередные выборы, которые с запрограммированной неизбежностью закончились бы победой Игоря Леонидовича Лесных, но тут вмешался пьяный истопник, каким-то образом снюхавшийся с писакой. Волков прореагировал, пожалуй, чересчур резко, – и все было в единый миг поставлено под угрозу.

Теперь, когда угроза почти миновала, он мог с чистым сердцем признать, что она была. Да, он поторопился и, может быть, даже возомнил себя неуязвимым. Да, он совершил ошибку и чуть не погубил себя и вообще все на свете, но кто не рискует, тот не выигрывает. Теперь, когда ошибка была исправлена, можно было и пофилософствовать на разные темы. Возьмем, к примеру, такой вопрос: а что было бы, проглоти он ту статейку молча? Возможно, как утверждал полковник, все забылось бы через две недели… Ну а что, если нет? Этот Шилов нипочем не успокоился бы, Рукавишников продолжал бы нюхать по углам…

Нет, такой расклад его не устраивал. Волк привык решать все вопросы быстро, раз и навсегда. Если журналисту Шилову было невмочь спокойно жить и работать в городе-герое Москве, то пусть-ка полежит мертвый под угольной кучей, покормит червей – хоть кому-то будет от него польза… И если тому попу не сиделось спокойно в своей отреставрированной церкви в компании пронафталиненных старух, пусть развлечется с дохлой свиньей на свалке. Большего этот старый алконавт в засаленной рясе просто не заслужил.

…Сигарета давным-давно догорела и погасла.

Кайф постепенно выветрился. Волк обнаружил, что сидит голышом в кресле с обслюнявленным окурком в зубах и с закрытыми глазами. Он выплюнул окурок на ковер, вытер губы тыльной стороной ладони и встал. «Что-то мне снилось, – подумал он рассеянно. – Что-то интересное и запутанное, совсем как наяву.»

В ванной все еще с плеском лилась вода и раздавались короткие взвизги и звучные шлепки по мокрому телу. Он представил, как они там брызгаются втроем и почувствовал, что ему просто необходимо принять душ сию же минуту. Должен же кто-то, в конце концов, потереть ему спинку…

Он распахнул дверь ванной комнаты – в его доме не принято было запираться, по крайней мере от него, – и шагнул во влажное тепло. Под руку сразу попало скользкое намыленное тело, он поймал его и рывком притянул к себе. Упругая податливая плоть, пропитанные теплой водой волосы, твердые горошины сосков, узкие бедра и мягкие губы – Светка-Светланка, прелесть моя, повернись к лесу передом, а ко мне задом.., вот так, моя прелесть.., не больно? Конечно, не больно, тебе ли привыкать…

Нет, не надо стесняться, продолжайте, если нравится. Когда закончите, займетесь мной, а я пока просто посмотрю…

Когда он, одетый в мохнатый банный халат, с аккуратно зачесанными назад мокрыми волосами, чисто выбритый и почти пришедший в себя, уселся наконец за стол, была уже почти половина второго.

Завтрак был обильным, после продолжительного сна и хорошего секса он мог в один присест умять быка. Женщины ели отдельно. Он не любил разговоров во время еды и, кроме того, не хотел, чтобы кто-то видел, что, как и в каких количествах он пьет, потому что к этому зрелищу следовало сначала привыкнуть, и он это знал.

В дверь коротко, по-хозяйски стукнули, и не успел он вопросительно задрать причудливо изломанные, словно перебитые, брови, как дверь распахнулась, и в комнату вошел старый знакомый. Волков поморщился: визиты этого человека всегда означали либо неприятность, либо срочную необходимость немедленно, сию минуту, начинать что-то делать: придумывать проповедь на заданную тему, или куда-нибудь ехать, или опять перевозить с места на место оружие – так или иначе, это всегда был ненужный, по мнению Волка, напряг, и потому он искренне не любил майора Колышева, так, как ребенок не любит строгую воспитательницу в детском саду. Кроме того, Колышев сильно раздражал его тем, что от природы был чрезвычайно устойчив к гипнотическому воздействию. Иногда Волкову казалось, что Лесных приставил к нему Колышева именно по этой причине. Сам Колышев этого, похоже, не знал, он был дурак дураком и боялся Волкова до икоты, хотя и пытался это скрывать. Впрочем, Волков тоже боялся Колышева. Глядя на то, как холодно поблескивают линзы его очков из-под своеобычной, не снимавшейся даже в помещении кепки, поневоле подмечая время от времени прорывавшуюся в его движениях свободную, немного ленивую грацию крупного хищника, украдкой рассматривая его сильно выдающийся вперед подбородок и большие, истинно мужские, белые и крепкие ладони с длинными сильными пальцами, Волков ощущал волнами исходившую от майора угрозу. Если однажды Лесных решит, что пора пускать Волка в расход, он пришлет Колышева – в этом Волков не сомневался. Эта холодная задница не поддается гипнозу и ненавидит его, ненавидит и боится, и еще сильнее ненавидит из-за этого страха, поэтому выстрелит, не колеблясь ни секунды, благо с пушкой не расстается.

Колышев уверенно, как в свою собственную, вошел в комнату и, не здороваясь, подсел к столу. По-хозяйски навалил себе на тарелку салата, подцепил на вилку отбивную, наполнил рюмку до краев, так, что даже на стол потекло, но глаза за линзами бегали, как два маленьких лживых зверька, выдавая майора с головой. Майор боялся и правильно делал: с гипнозом или без, но хозяином здесь был Волк, и Колышев прекрасно понимал разницу между умопостроениями полковника Лесных и грубой тканью действительности.

Быстрым и точным движением выплеснув водку в широко открытый рот, майор похрустел квашеной капустой, отведал салата и, разделывая отбивную, невнятно проговорил с набитым ртом:

– Хорошая у тебя жратва. Доходы укрываешь?

– Не без этого, – откидываясь на спинку стула и ковыряясь в зубах извлеченной из серебряного футлярчика зубочисткой, ответил Волков.

– Так поделился бы, что ли, – сказал майор.

Волков вытащил из вазочки салфетку и ленивым жестом перебросил ее Колышеву.

– На, – сказал он. – Оторви, сколько тебе надо. Колышев повертел салфетку в руках, развернул и аккуратно оторвал уголок.

– Вот, – сказал он, демонстрируя оторванный уголок Волкову. – Столько мне хватит. Пока.

– Замазано, – сказал Волков. – Ты за этим приехал?

– Нет, – ответил Колышев, подливая себе водки, – в общем-то, не за этим. Меня шеф прислал.

– Лесных?

– Размечтался… Шеф у меня, между прочим, Малахов.

– О! – воскликнул Волков. – И что же нужно господину полковнику?

– Господину, гм, полковнику нужен обвиняемый по делу о взрыве на Тверской, – мстительно ответил Колышев. – И я отсюда без обвиняемого не уеду.

– Ну да, – брюзгливо отозвался Волков. – А трахать я кого буду, тебя, что ли?

– Уволь, – покачал головой майор. – И вообще, я не знал, что ты голубой.

– Сам ты голубой, – оскорбился Волков. – Обвиняемый твой – такая баба, что тебе и не снилось.

Хочешь, познакомлю?

– Потом как-нибудь, – отказался Колышев, но глаза его за стеклами очков слегка замаслились: командировка оборачивалась неожиданно приятной стороной, раньше Волков таких предложений не делал. Видимо, статус человека, ведущего расследование, все же чего-то стоил. – Давай-ка сначала поговорим о деле.

– О деле так о деле, – покладисто согласился Волков, закуривая сигарету с марихуаной.

И они стали говорить о деле.

Глава 9

Глеб проснулся на закате.

Вечернее солнце медно-красным потоком вливалось прямо в пыльное подслеповатое окошко его каморки, придавая ее убогой обстановке какой-то благородный, совершенно нездешний вид. Даже роившаяся в косых солнечных лучах пыль казалась сейчас похожей на мелкий золотой песок, мелкий настолько, что он даже не падал, продолжая танцевать в потоках красноватого света.

Слепой на глаз прикинул время. Должно быть, было что-то около восьми. Протянув руку, он взял с тумбочки сигареты и закурил, наблюдая за причудливыми извивами дыма в солнечном луче. Это было очень красиво, но Глеб ощущал в этой красоте какую-то не правильность, даже недозволенность, и дело было не только и не столько в грозившем каждому курильщику раке легких, сколько в чем-то другом, гораздо более насущном, что долгое время являлось частью его натуры. Он расслабился и стал нарочно думать о другом – о том, когда же наконец ему выдадут зарплату, о симпатичной библиотекарше из читального зала, и воспоминание, послушно клюнув на эту незатейливую удочку, пришло само.

У него было такое правило – никогда не курить во время выполнения задания, что бы ни подразумевалось под словом «задание». Некоторое время он пытался при помощи различных уловок заставить свою капризную память выдать хоть что-нибудь еще, но та уперлась и не желала делиться информацией.

– Ну и черт с тобой, – сказал ей Глеб, стряхивая пепел с кончика сигареты прямо на девственно чистый пол, который самолично выдраил до блеска перед тем, как улечься спать.

Спал он теперь днем, потому что по ночам в сонном поселке происходили интересные вещи. Его теперешнее состояние настороженного внимания ко всему на свете и ежесекундной готовности к быстрым и решительным действиям не было для него новым: это обычное рабочее состояние агента по кличке Слепой во время выполнения очередного задания. Инстинктивно он ощущал привычность и странную, необъяснимую правильность такого состояния и почти прекратил попытки насильственно вторгнуться во временно закрытые для посещения области своего мозга: память возвращалась, теперь это было очевидно, и Слепой больше не старался ускорить этот процесс.

Он провел уже три ночи в неусыпном бдении. Имелись в виду, конечно же, ночи, свободные от дежурств. Слепому было очень интересно узнать, на что еще способен его закадычный друг-приятель Аркадий. Почему-то ему казалось, что дело не кончится похоронами московского журналиста в недрах угольной кучи. Впрочем, пока все было тихо: Аркадий исправно заступал на дежурства и так же исправно сдавал их Слепому. По ночам он, в отличие от своего сменщика, спокойно спал и, наверное, видел какие-нибудь сны, хотя внешне это никак не проявлялось, – Глеб проверял, заглядывая в окошко котельной.

Зазывать Слепого на собрание он тоже перестал, и это было одной из причин, по которой Глеб продолжал нести свои казавшиеся абсолютно бесцельными ночные вахты. Аркадий был по-прежнему ровно дружелюбен, весел и разговорчив, но в той тщательности, с которой он теперь обходил нескончаемые раньше разговоры о делах секты, Слепому чудилась скрытая угроза: что-то переменилось в их отношениях, и переменилось радикально. В какой-то момент Глеб решил, что обгоревший клочок журналистской карточки был подброшен в поддувало специально, для проверки, но это предположение уже не лезло ни в какие ворота.

С другой стороны, он был на сто процентов уверен, что ничем себя не выдал, и от этого перемены в поведении Аркадия выглядели еще более зловещими. Похоже, сменщик стал чем-то сильно мешать бородачу.

Глеб решил, что сегодняшняя ночь будет последней, проведенной им в бессонном бдении. В конце концов, сколько можно валять дурака, выслеживая Аркадия, который, принимая во внимание недавно совершенное им убийство, по простейшей логике вещей должен был стараться быть тише воды, ниже травы? Кроме того, вокруг больницы был целый поселок – почти гектар густо застроенной жилыми домами и различными общественными зданиями земли, на территории которого могли твориться и, скорее всего, творились интереснейшие вещи, особенно по ночам, в то время как Слепой сиднем сидел в кустах сирени, слушая доносившийся из котельной мощный храп своего сменщика.

Решение прекратить слежку за бородачом далось Глебу нелегко. Интуитивно он чувствовал, что больничная котельная является или вот-вот должна сделаться одним из важнейших узлов, в котором, как в центре паучьей сети, сойдутся тонкие нити причин и следствий происходящих в поселке не вполне ординарных событий.

Докурив сигарету до конца, он встал и приготовил на электрической плитке нехитрый холостяцкий ужин. Собственно, «приготовил» – это было не совсем то слово, поскольку денег у него не водилось вообще, и кормился он пока при больничной кухне, так что приготовление пищи состояло в основном из разогревания на старой алюминиевой сковороде остатков обеда. «Живу как при коммунизме, – иронически подумал он, брякнув сковородой о стол и взяв в руку щербатую алюминиевую вилку с закрученным в штопор черенком. – Ни жратвы, ни денег».

Пока он гонял по дну сковородки скользкие от растительного масла макаронины, солнце сползло за крышу морга, медленно, но неотвратимо, как яичный желток по стене, и в комнате сразу сделалось темно, грязно и убого, словно из нее вынули душу. Теперь обиталище Слепого походило на труп пожилой проститутки – так ему, во всяком случае, казалось.

Он отодвинул на край стола опустевшую сковородку и залпом, как лекарство, выпил стакан мутноватого чая, цветом и запахом напоминавшего отвар березовых веток, снова с тоской вспомнив о том, что на свете бывает такая чудесная вещь, как кофе, незаменимая во время ночных бдений. Откуда-то долетали приглушенные расстоянием звуки музыки – тишина здесь все-таки была феноменальная, и любой звук разносился на совершенно фантастическое расстояние. «Моцарт», – подумал Глеб и привычно удивился: откуда, черт возьми, он это знает? В этих звуках была какая-то привычная боль, словно он проездом заглянул в город своего детства и стоял на тротуаре, разглядывая свой дом, такой же, как раньше, и вместе с тем не такой, обветшалый, словно усохший, сделавшийся меньше и теснее… Звуки оборвались, словно отрезанные ножом (кто-то выключил радио), и на смену им пришло безголосое завывание какой-то поп-звезды. «Поп» – от слова «попа», – раздраженно подумал Глеб. – В смысле, задница." Он снова закурил… До наступления полной темноты оставалось еще часа полтора-два, которые ему предстояло скоротать в одиночестве и скуке, и он решил, что не мешало бы принять душ. Покуривая, он вышел из своей каморки, обогнул угол терапевтического отделения и через служебный вход вошел в здание.

В коридоре ему встретилась старшая сестра из хирургии – грозная Андреевна, которую больные боялись до судорог и непроизвольного мочеиспускания. О том, как Андреевна делала перевязки, ходили легенды, по сравнению с которыми фильмы ужасов выглядели чем-то наподобие мультиков про Чебурашку. Разумеется, все это чистой воды фольклор, Глеб бывал у нее на перевязках неоднократно. Это было, конечно, немного больнее, чем у остальных сестер: Андреевна, как и многие другие хирурги и стоматологи, страдала скрытой формой садизма, но ничего сверхъестественного Слепой в ее действиях не усмотрел. Тем не менее при взгляде на это немного лошадиное лицо и сухопарую фигуру, казавшуюся еще длиннее из-за неестественно высоких каблуков-шпилек, Глеб испытал привычную дрожь, словно был мальчишкой, забравшимся в чужой сад, которого вот-вот схватят за ухо. Андреевна, противу ожидания, приветливо кивнула Глебу, сверкнув неожиданно белозубой и какой-то очень открытой улыбкой, и он как-то вдруг, словно прозрев, заметил, что лет ей никак не больше сорока, что у нее длинные и довольно стройные, с сильными округлыми икрами ноги, небольшая, но прекрасно оформленная грудь, высоко и вызывающе подтянутая бюстгальтером, прямая спина и узкая не по годам талия. Немного портили впечатление висловатый зад и слишком длинное, казавшееся изможденным лицо, но в целом женщина была вполне привлекательная, и Глеб подумал, как много может изменить одна-единственная улыбка.

Он улыбнулся в ответ, и они разошлись, обменявшись ничего не значащими фразами. Душевая была пуста, только в угловой кабинке плескался под вялыми струйками тщедушный бледный мужичонка, похожий на тощего ощипанного цыпленка из кулинарии, – какой-то страдалец из терапии или кардиологии, внезапно взалкавший чистоты.

Глеб пустил горячую воду и, покряхтывая от наслаждения, подставил тело под обжигающий дождик. Мочалки у него не было, но все равно это здорово. Трижды намылившись и смыв с себя грязь и пот, он почувствовал себя заново родившимся. Удовольствие несколько омрачалось тем, что у него не было не только мочалки, но и чистой одежды, и Глеб подумал, что погодит с уходом в бомжи, он слишком любил чистоту, чтобы ужиться с паразитами.

Наконец казавшийся неимоверно длинным и растянутым, как «Санта-Барбара», вечер кончился, догорев где-то в той стороне, где, потирая руки, подсчитывал будущие прибыли герр Шнитке. К сожалению, он не был знаком с Глебом Сиверовым, и потому ситуация казалась ему полностью взятой под контроль.

Впрочем, не ему одному. Запад стал темным, и в небо выползла ущербная луна. Близился час воров и влюбленных, а также колдунов, вампиров и прочей нечисти, в существование которой Слепой не верил.

Он снова валялся на своем топчане, покуривая сигарету и выключив свет. Идти в дозор было еще рано. Поселок отходил ко сну медленно и неохотно, где-то опять играла музыка, по улице то и дело проезжали автомобили и проходили шумные компании подвыпивших подростков. Их пробудившиеся от зимней спячки мотоциклы и мопеды приветствовали наступившую весну пулеметными очередями выхлопов, и сидевшие на задних сиденьях девицы истошно визжали, когда стальные кони, на бешеной скорости обогнув угол больничной ограды, как в омут, ныряли в лощину, круто спускавшуюся к Крапивке, на берегу которой уже загорелись первые костры приближающегося лета. Был субботний вечер, в клубе только что закончились танцы, и народное гулянье обещало затянуться допоздна.

Глеб лежал, глядя в потолок, по которому то и дело пробегали летящие пятна света мотоциклетных фар, курил и терпеливо ждал, пока округа угомонится. Он обнаружил, что отлично умеет ждать, еще во время своего первого ночного бдения. Время было умелым врагом, крепким и стойким, но Слепому, оказывается, была известна масса способов, с помощью которых этого врага можно убить, сохраняя при этом полную неподвижность и сосредоточенность на происходящем вокруг. Теперь ко всем этим способам прибавился еще один: Глеб развлекался, строя предположения относительно своего прошлого. То, что он постепенно узнавал о себе, носило налет интригующей таинственности,., или это все-таки была ложная память? Ему, например, казалось, что он может с закрытыми глазами разобрать и снова собрать любое стрелковое оружие, но он не был уверен в том, что это соответствует действительности.

В своей второй жизни он ни разу не видел оружия, более сложного, чем кухонный нож, и проверить себя ему было просто не на чем.

Постепенно доносившиеся снаружи звуки стали слабеть и затихать. Первым замолчал магнитофон, два часа подряд с тупым упорством гонявший на автореверсе кассету Анжелики Варум. Вслед за ним перестала бренчать расстроенная гитара, на которой какой-то доморощенный менестрель наигрывал простые до одури мотивы, подпевая хрипловатым юношеским голосом. Эти песни были бы даже интересны, будь у певца слух.

Потом мимо больницы по одному и пачками протрещали возвращавшиеся от реки мотоциклы, удалое гиканье моторизованных кентавров и притворный девичий визг, слабея, исчезли вдали, и наступила тишина. Глеб продолжал лежать неподвижно, как камень. Было еще рано, угомонились наверняка не все.

В самом деле, минут через двадцать с улицы донеслись неуверенные шаркающие шаги, и совершенно пьяный голос, икая и глотая звуки, пропел, казалось, под самым окном: «Забытую песню несет ветерок, задумчиво в травах звеня…» «Господи, – подумал Глеб, – когда же это было? Начало восьмидесятых, кажется… Надо же, жива песенка…»

Перед его внутренним взором вдруг встала странная, словно с другой планеты, картина: раскаленные скалы, белесое, пышущее нестерпимым жаром небо, пыльная каменистая дорога и на ней неровная, растянутая колонна навьюченных, одетых в выгоревшее добела хабэ и белые от пыли кирзачи, измученных, усталых и потных людей… Жара, пыль, грязь, смерть, пересохшая глотка, горячий автомат, горячая вода в алюминиевой фляге, совсем мало воды, пить нельзя, можно только смотреть и слушать, как она булькает внутри, чьи-то сухие, потрескавшиеся губы выплевывают в этот белый жар хриплое: «Запевай!», и долговязый парень, который несет на плече ручной пулемет, держа его, как палку, за ствол, так же хрипло заводит, отбивая ритм прицепленной к поясу каской по бляхе ремня, вот это самое: «Забытую песню несет ветерок…». Очень уж это было в ту пору популярно.

И недобитая рота подхватывает, нестройно и хрипло, а потом из-за полуразрушенного дувала, из придорожной «зеленки», из-за камней и деревьев и, кажется, чуть ли не из-под земли, начинают истерично строчить автоматы, и становится не до песен…

«Это еще что такое, – подумал он с интересом. – Афган? Чечня? Карабах? Где это меня носило? Или это просто кадры из какого-нибудь фильма? Кажется, в начале перестройки любили снимать кино про Афган. Нашли, чем хвастаться…»

Он выждал еще полчаса. Теперь в поселке царила мертвая тишина, слышно было только, как возится за углом морга Аркадий, с громким шорохом и лязгом вгоняя лопату в угольную кучу и со стуком высыпая уголь в тачку. Потом пронзительно завизжали колеса тачки, Аркадий проворчал что-то неразборчивое и явно недовольное, стукнула дверь котельной, и наступила тишина. Глеб сбросил ноги на пол и сел на топчане, левой рукой нашаривая на стене висевшую на гвозде телогрейку.

В этот момент где-то неподалеку раздался приглушенный рокот автомобильного двигателя. Лязгнули створки открываемых ворот, двигатель бархатно рыкнул, и Слепой понял, что машина въехала на территорию больницы.

Машина проехала мимо, мазнув по стенам и потолку светом фар, свернула за угол морга, и двигатель заглох. Тихо хлопнула дверца, и Глеб услышал приглушенные голоса. Говорили почти шепотом, и слов было не разобрать.

«Ай да Пушкин, – подумал Глеб, быстро натягивая сапоги и бесшумно открывая дверь, – ай да сукин сын!» Получалось, что он не зря лежал, моргая в потолок, возле котельной что-то происходило. Возможно, это просто Аркадий продавал налево казенный уголь, но Глеб в этом очень сомневался. Его сменщик не пил и отличался примерным поведением.., если, конечно, не считать того, что на днях он закопал рядом с котельной втиснутый в коробку из-под телевизора «Рубин» труп.

Слепой тенью выскользнул на улицу и бесшумно пересек дорожку, нырнув в кусты сирени. Осторожно пробравшись вдоль стены морга, он увидел стоявшие возле котельной белые «Жигули» шестой модели с открытым настежь багажником, из которого Аркадий и еще какой-то незнакомый Слепому коренастый мужик, кряхтя от натуги, выволакивали неподъемный на вид, сколоченный из узких, выкрашенных в хаки досок длинный деревянный ящик с ручками на торцевых сторонах и набитыми на крышку и днище поперечными брусками. Вид у ящика был до боли знакомый, и Глеб удивленно приподнял брови: в таких ящиках перевозили оружие и боеприпасы, и ему совершенно нечего было делать в больничной котельной.

За первым ящиком последовал второй, за вторым – третий. Глеб уже подумал было, что Аркадий со товарищи готовится к третьей мировой, но тут содержимое багажника иссякло, и внезапно выступивший из темноты третий мужчина хозяйским жестом захлопнул крышку.

Пока Аркадий и его подручный перетаскивали ящики в котельную, Глеб успел хорошо рассмотреть водителя «Жигулей». Это был мужчина примерно одного с ним возраста или чуть постарше. Точнее определить было трудно из-за низко надвинутой на лоб кепки, из-под которой виднелись только поблескивавшие в лунном свете линзы очков. Одет он был в линялые джинсы и удлиненную кожаную куртку, Глебу показалось, что она турецкая. В движениях этого человека чувствовалась непринужденная грация большого и сильного животного: льва или тигра, например, а сигарету он держал по-солдатски, огоньком в ладонь. Сигарета была зажата в пальцах левой руки, в то время как правую мужчина на протяжении всей разгрузки держал за отворотом куртки.

"Ого, – подумал Глеб, оценивающе разглядывая этого человека. – Вот это птица. Интересно, что будет, если сейчас высунуться из кустов и сказать ему:

«Бу!»? Пуля между глаз, вот что будет", – ответил он на свой вопрос и стал смотреть дальше.

Собственно, смотреть было уже не на что. Через несколько минут Аркадий и его помощник вышли из котельной, отряхивая ладони, помощник боком влез в машину, человек в кепке сел за руль, и «Жигули» уехали. Проводив машину взглядом, Аркадий вернулся в котельную, закрыл за собой дверь и не выходил из нее до самого утра.

* * *

Он снова видел сон про снег.

Во сне им владело чувство обреченности – не по поводу того, что должно было вот-вот произойти с ним в этой наполненной бешено несущимся навстречу снегом темноте, а по поводу самого сна. Теперь он точно знал, что спит и видит сон, и знал также, что не избавится от этого кошмара, пока не вспомнит все – каждый день, каждое слово, каждый выстрел и каждый шаг. Во сне снова была боль, и слепящие удары: в голову, в корпус, снова в голову, и его ответные выпады, и горькое разочарование… Кто-то там, во сне, проделал с ним грязную штуку, как-то обманул его и.., ну да, убил. Или почти убил, что, в сущности, одно и то же. Так или иначе, он перестал существовать в прежнем качестве, превратившись в истопника Федора Бесфамильного, у которого не было ничего своего – ни дома, ни одежды, ни памяти. Даже нижнее белье на нем больничное, запачканное расплывчатыми черными штампами с неразборчивыми надписями… Даже во сне он испытал приступ острого, до тошноты, отвращения к своему нынешнему положению и тяжело застонал от обиды, не сдерживая себя, потому что знал, что спит.

На лоб ему легла узкая прохладная ладонь, и он легко открыл глаза, словно и не спал вовсе, а притворялся, стремительным и точным движением поймав чужую руку за запястье и сдавив ее в стальных тисках своей ладони. Склонившийся над ним человек тихо охнул от боли. Глеб понял, что зажатое в его ладони запястье чересчур тонкое для того, чтобы принадлежать наемному убийце, и проснулся окончательно.

Над его изголовьем стояла старшая медсестра Андреевна. В комнате было уже почти совсем светло. Он прикинул, что сейчас что-то около половины шестого утра. В сереньком утреннем свете было видно, что лицо у Андреевны белое, а нижняя губа закушена, словно от боли.

«Да уж, – подумал Глеб, – словно», – и разжал руку.

– Ox, – сказала Андреевна, растирая онемевшее запястье, на котором отчетливо белели отпечатки Глебовых пальцев, – ну и хватка. Хорошо, что не за горло. Рефлексы у тебя, как у черепашки-ниндзя.

– Извиняюсь, – сказал Глеб, садясь. – Что случилось?

– Это я извиняюсь, – покачала головой Андреевна и снова улыбнулась, на этот раз немного смущенно, сразу заставив Глеба вспомнить, что на нем нет ничего, кроме мятых сатиновых трусов принятого в армии образца. – Не хотелось тебя будить, но у меня там такая авария…

– Какая авария? – спросил Глеб, очумело тряся головой и натягивая простыню повыше. Он никак не мог проснуться до конца и сообразить, чего от него хотят.

– Мне так неудобно, – опять виновато улыбнувшись, сказала Андреевна. – Но у нас в ординаторской сорвало кран, вода хлещет, просто не знаю, что делать-.

– Черт, – растирая ладонями щеки, сказал Глеб. – Извините, я сейчас. Да вы присядьте, что вы стоите…

Андреевна присела на табурет и стала деликатно смотреть в окно, пока Глеб, путаясь в штанинах и бормоча в их адрес невнятные проклятия, натягивал брюки.

– Еще раз извини, – по-прежнему глядя в окно, сказала Андреевна. – Я хотела позвать Аркадия, но он заперся в котельной и не отвечает на стук, только храпит.

– Да, – согласился Глеб, – храпит он так, что иногда отсюда слышно. Надо было сразу звать меня.

А то разбудили бы кого-нибудь из больных, не все же у вас лежачие.

– Черт возьми, – как-то совсем уже по-простецки сказала Андреевна. – Вот черт! Надо же, как я перепугалась. Даже не подумала о том, что у меня там полное отделение мужиков. Курица и курица.

– Ничего, – сказал Глеб. – Кто рано встает, тому Бог подает. Кстати, сколько времени?

– Без десяти пять, – сказала Андреевна, бросив быстрый взгляд на часы.

…Авария оказалась пустяковой: головка крана просто каким-то образом отвинтилась и выпала, открывая дорогу тугой струе холодной воды, которая била в потолок, орошая попутно все на свете. Глеб перекрыл воду и завинтил головку на место. На все про все у него ушло минуты две. Как мог, он затянул резьбу пальцами и открыл воду. Кран, кажется, не протекал, на месте соединения выступило две капли, и это было все.

– Ну вот, – сказал он, вытирая пальцы о свои рабочие штаны, – без инструмента лучше не сделаешь.

– Спасибо, – просто сказала Андреевна, – выручил.

Она стояла на пороге, и у ног ее плескалась вода.

– Надо бы здесь прибраться, – нерешительно озираясь, сказал Глеб.

– Ну, это уж совсем не твоя забота, – решительно отрезала Андреевна. – Санитаркам за это деньги платят. Батюшки, да ты промок с головы до пяток. Пойдем, примешь двадцать капель для профилактики.

– Да не стоит, Андреевна, – сказал Глеб.

– Пошли, пошли, не ломайся. И потом, какая я тебе Андреевна? Мы с тобой, наверное, одногодки.

Ты с какого года?

– Не помню, – честно ответил Слепой, осторожно ступая по воде.

– Ах да, – спохватилась медсестра, – действительно. Но все равно, вряд ли я старше тебя. Я Мария, Маша, понял? А никакая не Андреевна.

– Хорошо, Мария, – пристыженно сказал Глеб.

Он и в самом деле чувствовал себя слегка пристыженным: в самом деле, кто так разговаривает с женщинами? Андреевна… Типичный истопник. – Вы не обижайтесь, это я просто по инерции. Как все, так и я.

– Нет, – решительно сказала медсестра, – так не пойдет. А ну, пошли.

– Куда пошли? – спросил Глеб.

– Ко мне, в сестринскую. Брудершафт пить. Что это такое, в самом деле – выкает, как первоклассник. У нас, дружок, так не проживешь.

Она круто развернулась на своих непомерно высоких каблуках и, решительно цокая ими по кафельному полу коридора, пошла вперед, не оглядываясь на Глеба, который, пожав плечами, двинулся за ней.

Брудершафт так брудершафт, думал он, идя вслед за Андреевной и снова невольно разглядывая ее обтянутые нейлоном сильные икры, выгодно оттененные краем белоснежного крахмального халата. Что я, брудершафтов не пил? Пил, наверное, и не раз… Тем более сегодня есть за что выпить. Укараулил-таки! Осталось только выяснить, что именно я укараулил. Только с чего это она вдруг развоевалась? Брудершафт… Она же, кажется, из этих.., сестра Аркадия по вере. Они же, кажется, не пьют, в рот не берут. Или брудершафт им разрешается? В виде исключения, в особых случаях. А?..

Андреевна между тем вынула из кармана халата связку ключей, позвенела ей и, выбрав нужный, отперла им расположенную в конце длинного коридора дверь с табличкой «Старшая медсестра».

Кабинет был как кабинет: какие-то стеллажи, дара застекленных шкафов с разными склянками и устрашающим набором никелированных инструментов, словно нарочно созданных для того, чтобы мучить и без того измученную человеческую плоть, стол, два стула, окно, до половины закрытое крахмальными занавесками, такая же, как в каморке у Глеба, кушетка под белой простыней, и на всем печать тщательно поддерживаемой чистоты, едва ли не стерильности.

– Гм, – сказал Глеб. – Я такой септический."

– Ничего, – присаживаясь на корточки и копаясь на нижней полке шкафа, откликнулась Андреевна. – Сейчас мы тебя продезинфицируем.

Халат сдвинулся кверху, обнажив ее отлично вылепленные колени. Глеб отвернулся, разглядывая плакат, посвященный вечно волнующей теме СПИДа.

«Читай, читай, – иронически посоветовал он себе, – это как раз для таких, как ты, писано.»

– Не стой столбом, – сказала Андреевна. – Садись к столу, располагайся. Куртку свою сними, мокрая же, замерзнешь.

Глеб снял куртку и, повесив ее на спинку стула, уселся. На столе уже стояла емкость со спиртом, графин с водой и две мензурки.

– Давай, кавалер, хозяйничай, – скомандовала Андреевна, продолжая копошиться в шкафу. – Ты есть будешь что-нибудь?

– Да нет, спасибо, – ответил Глеб. – Честно говоря, и пить в такую рань не стоило бы.

– Значит, есть ты не будешь, – констатировала медсестра, начисто проигнорировав его последнее замечание. – Тогда и я тоже не буду.

Она закрыла шкаф и подсела к столу, положив ногу на ногу и почти касаясь его коленями. Глеб снова с усилием отвел взгляд от ее ног, сосредоточившись на смешивании выпивки. Определенно, в этой женщине было что-то волнующее, и он удивлялся, что не замечал этого раньше. То ли вместе с памятью к нему понемногу возвращалось кое-что еще, то ли просто сказывалась весна, но чувствовал он себя сейчас в высшей степени неспокойно… Пожалуй, решил он, лучше всего было бы прямо сейчас встать и уйти во избежание возможных недоразумений. Он бы непременно так и поступил, если бы не четкое осознание того, что со стороны такой поступок выглядел бы обыкновенным хамством и мог быть расценен как продуманное оскорбление.

– Ну, давай на «ты», – сказала Андреевна, беря свою мензурку и вставая.

Глеб тоже встал. Они переплели руки и выпили до дна. Опасаясь перелить воды, утративший сноровку Глеб, конечно же, недолил, и питье получилось излишне крепким. Он с шумом втянул в себя воздух, ощущая, как по телу разливается мягкое дурманящее тепло, и увидел вблизи своего лица полуоткрытые, ждущие губы. Он наклонился и легко коснулся их своими губами, но медсестра сразу же перехватила инициативу. У нее был теплый и мягкий, умудренный богатым опытом рот, требовательный и сильный, он не отпускал, приглашая зайти чуть-чуть дальше и посмотреть, что там, за поворотом, и суля небо в алмазах, и Глеб, не прерывая поцелуя, слегка отодвинулся от нее, чтобы она не почувствовала его возбуждения, но она немедленно придвинулась снова, прижалась всем телом, крепким и горячим под тонкой тканью халата, и Глеб, проведя рукой по ее податливо выгнувшейся спине, почувствовал, что там, под халатом, ничего нет, кроме этого гладкого сильного тела.

«Да пропади все пропадом, – подумал Слепой, глядя через ее плечо на устрашающий антиспидовский плакат, – что я, не человек?» Рука сама нащупала у нее на спине завязки халата, и пальцы, действуя помимо его воли, осторожно потянули за тесемку.

Она первая прервала поцелуй и некоторое время просто стояла, переводя дыхание и тесно прижимаясь к нему всем телом.

– Запри дверь, – попросила она, и Глеб с сожалением, почти с болью оторвался от нее и повернул вправо барашек замка, заметив при этом, как дрожит рука. «Надо же, как тебя разбирает, – подумал он, оборачиваясь. – В самом деле, как первоклассника.»

Она уже развязывала пояс халата, глядя на него потемневшими, вдруг сделавшимися очень глубокими и какими-то затуманенными глазами. Глеб шагнул к ней и положил ладони ей на бедра, снова притягивая ее к себе, прижимая изо всех сил, и она издала короткий полувздох-полустон, уступая его рукам, мягко подаваясь, сливаясь с его телом, оказавшись волнующе опытной и неожиданно очень нежной, и, когда он, подхватив на руки, осторожно положил ее на кушетку, уронив на пол негнущийся крахмальный халат, она открыла глаза и сказала, слегка задыхаясь и пьяно растягивая слова:

– Да… Только не надо так же торопиться, как с починкой крана.

Он закрыл ей рот поцелуем, и она ничего не имела против, а через некоторое время мир взорвался ослепительным фейерверком, и Глеб удивился, когда, открыв глаза спустя несколько минут, обнаружил его целым и невредимым.

Глава 10

– Выпьешь? – спросила она, вставая с кушетки и подходя к столу. Тело у нее было уже не молодое, но отлично сохранившееся, и Глеб снова залюбовался тем, как легко и непринужденно она двигается, перешагивая через брошенный на пол халат, нагибаясь, поднимая его и небрежно вешая на спинку свободного стула. Теперь он смотрел на нее спокойно, но она все равно была хороша… И потом, Глеб был уверен, что она умеет еще многое, чего просто не успела ему продемонстрировать, – такое, во всяком случае, у него сложилось впечатление.

– Выпью, – сказал он. – Слушай, нас здесь не застукают?

– Смешной ты, – не оборачиваясь, сказала она. – Кто нас застукает? И потом, мы же взрослые люди.

Она вернулась с двумя мензурками и присела на край кушетки, подобрав под себя одну ногу. Глеб принял у нее мензурку, а свободную руку положил на теплую и гладкую, как атлас, внутреннюю поверхность ее бедра.

– Расскажи, как ты живешь, – попросил он, поглаживая ее бедро и ощущая, как возвращается возбуждение – теперь более спокойное, но и более глубокое в то же время. Он уже знал, чего ждать, и это знание причиняло сладкую боль.

– – Что рассказывать, – сказала она и зачем-то оглянулась в сторону окна. Ее вытянутое, слегка лошадиное лицо выглядело сейчас усталым и постаревшим, и даже улыбка вышла грустноватой, почти жалобной. – Живу, как умею. Как все, так и я. Ты пей.

Тебе действительно пора. Скоро мои инвалиды проснутся и начнут бегать в сортир. Не нужно, чтобы они тебя здесь видели. Ты же знаешь – языки…

– Знаю, – сказал он и выпил. На этот раз разведено было именно так, как надо: не слишком крепко, но и не слабо. «Опыт, – подумал Глеб. – Или, говоря другими словами, стаж».

Это была холодная, совершенно трезвая мысль, пришедшая в голову словно извне. Возбуждение сразу прошло, но он продолжал машинально водить ладонью по ее коже, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Что-то было не так, но что именно?

Слишком быстро, понял он. Слишком быстро и слишком просто, прямо как у кроликов. Конечно, лишние сложности в этом деле ни к чему, но до вчерашнего вечера она ведь в мою сторону даже не глядела, так, кивнет мимоходом, в лучшем случае процедит что-нибудь сквозь зубы… Внезапная вспышка страсти? Ну-ну. Нет, отчего же, бывает, наверное, и такое…

– Прости, но тебе действительно надо идти, – сказала она, вставая.

Глеб сел на кушетке и потянулся за брюками, поставив пустую мензурку на сиденье стула. Мензурки были пусты, и память была пуста, и в душе ощущалась какая-то непривычная опустошенность, казалось, стоит отпустить тяжелые рабочие брюки, и он взлетит к потолку и повиснет там, как наполненный водородом мужской вариант «резиновой Зины».

Она уже деловито надевала халат.

– Завяжи, – попросила она, поворачиваясь к нему спиной, и он послушно принялся завязывать тесемки, шесть штук, начиная от покрытой легким темным пушком шеи с выступающими бугорками позвонков и кончая чуть выше колен, снова испытав при этом прилив мальчишеского возбуждения. Он провел пальцем по выемке под коленом.

– Не хулигань, – не оборачиваясь, сказала она. – Если хочешь, приходи послезавтра. Я буду дежурить в ночь.

– Есть, сэр, – ответил он, вставая и натягивая брюки. – Непременно, сэр.

– Чудак, – сказала она, отходя к окну и беря с подоконника сигареты. – Это не приказ и не просьба, это просто.., ну, скажем, разрешение.

Глеб натянул на плечи подсохшую куртку и подошел к зеркалу, чтобы пригладить волосы. Позади него чиркнула и зашипела, разгораясь, спичка, и потянуло табачным дымом. «Она еще и курит, – подумал он рассеянно. – А как же вера? Впрочем, кто их там знает, может быть, у них это не считается таким уж грехом? Да какое мне, в сущности, до всего этого дело?» – решил он наконец и наклонился к зеркалу, которое висело низковато, как раз под женский рост.

Наклонившись, он увидел в зеркале Марию, которая стояла у окна, крест-накрест обхватив себя руками, и задумчиво курила, глядя прямо ему в спину холодным оценивающим взглядом. Свет из окна падал на ее длинное лицо, освещая его более чем хорошо, в выражении этого лица невозможно было ошибиться: в нем в равных пропорциях смешались верблюжья спесь и холодное ощущение собственного превосходства. Глаза блестели тусклым оловянным блеском, и Глеб с трудом сдержал себя, чтобы не вздрогнуть: ему вдруг показалось, что он переспал с ожившим трупом, сбежавшим из больничного морга.

Она поймала в зеркале его взгляд и быстро отвела глаза. Лицо ее переменилось, словно по волшебству, теперь это было просто усталое и довольно некрасивое, но милое лицо сорокалетней женщины, которая провела бессонную ночь, а под утро до конца выложилась в постели. В конце концов, то жутковатое выражение, которое он заметил в зеркале, могло ему просто почудиться.

Он обернулся и приблизился к ней, чтобы поцеловать на прощание. Она не противилась и даже снова перехватила инициативу, затянув поцелуй почти на минуту. Это был мастерский, очень грамотный и призывный поцелуй, но это была подделка: ни страсти, ни тепла в этом поцелуе не было ни на грош. Это был поцелуй утомленной высокооплачиваемой шлюхи с двадцатипятилетним стажем.

Так могла бы целоваться машина, и Глеб оторвался от нее, изо всех сил стараясь не быть при этом грубым. Она не возражала и против этого, просто осталась стоять на месте и сразу же поднесла к губам дымящуюся сигарету, которую, оказывается, все это время держала в руке, словно для того, чтобы отбить вкус этого последнего поцелуя.

Глеб пробормотал какие-то прощальные слова и, стараясь не шуметь, вышел в коридор. Отделение еще спало, из-за закрытых дверей палат доносились всхрапывания, причмокивания и даже стоны. Кто-то говорил во сне – невнятно, неразборчиво, но с большой убедительностью, и Глеб подумал, что утро – время быстрых снов, которые снятся человеку на грани пробуждения.

Утренняя прохлада пробрала его до костей, и он заторопился к своей пристройке, на ходу нащупывая в кармане сигареты. Дурман развеивался, день вступал в свои права, разрушая миражи, и мысли Слепого сами собой обратились к его невеселым делам.

Интуитивно он ощущал какую-то скрытую связь между этими делами и тем, что произошло с ним только что, но связь эта была слишком призрачной и расплывчатой, и он решил пока не думать об этом.

Это казалось ему второстепенным и не заслуживающим такого пристального внимания, как, например, выгруженные у котельной ящики.

С ящиками, впрочем, все казалось вполне ясным.

Если верить молоденькой библиотекарше, в статье, из-за которой, судя по всему, был уничтожен «Молодежный курьер», упоминалось какое-то оружие, находившееся в распоряжении секты. Убитый Аркадием корреспондент искал Рукавишникова. Видимо, тот и послужил для него источником информации. Теперь, когда и тот и другой были мертвы, для верности стоило перепрятать оружие. Во всяком случае, сам Глеб именно так и поступил бы, и, похоже, именно этот процесс он наблюдал минувшей ночью. Конечно, больничная котельная – не самое лучшее место для оружейного склада. Пожалуй, решил Слепой, оружие перевезли сюда неспроста. Во-первых, больница привычно находится вне подозрений, а во-вторых, здесь оружие всегда под рукой, и его легко в случае необходимости извлечь из тайника и раздать нужным людям.

Из этого, между прочим, следовало, что грядут какие-то события, до начала которых осталось не так уж много времени.

Хорошо, подумал Глеб, оставим это. Пока оставим. Чем все это чревато для меня лично? Да чем угодно, ответил он на свой вопрос. Буквально чем угодно. Теперь, когда оружие лежит в котельной, я для них как бельмо на глазу. Они мне, кстати, тоже надоели. Улик у меня теперь – завались, целых три ящика. Только вот связываться с местными ментами что-то не хочется. Во-первых, они не способны без посторонней помощи отыскать собственную задницу, а во-вторых… Во-вторых, откуда я знаю, сколько их посещает молитвенные собрания?

Вообще, положение у меня аховое, подумал он.

Болтаюсь тут, как таракан во щах, всем мешаю.

Шлепнуть меня – самое милое дело, все равно искать никто не станет. Был и сплыл. Пришел ниоткуда и ушел в никуда. Вот открою сейчас дверь своего чулана, а оно как шарахнет.., двенадцати кило тротилового эквивалента на меня одного многовато, хватит и ста граммов.

Мысль была дурацкая, совершенно несерьезная, но она дала толчок другой мысли, которая заставила Глеба остановиться на полушаге и замереть, не донеся руки до дверной ручки.

Вот оно. Как заминировать мою конуру, если я торчу в ней круглые сутки? Как сделать так, чтобы меня там не было, пусть всего несколько минут, но с полной гарантией того, что я не вернусь в самый ответственный момент? Ладно, ладно, не заминировать, а.., что? Потом разберемся. Но как меня оттуда выманить?

Очень просто, ответил он себе. Элементарно, Ватсон. Сломать кран в ординаторской, устроить потоп и возопить о помощи. А когда кран будет исправлен, затащить озверевшего без бабы истопника в сестринскую пить брудершафт и все такое прочее…

Он усилием воли подавил желание оглянуться по сторонам. И без того он, наверное, выглядел довольно красноречиво, стоя столбом перед дверью своей комнатушки с протянутой вперед рукой. Слепой вынул спички и прикурил давно торчавшую в уголке губ сигарету. Вот, значит, как, думал он, присаживаясь на корточки и прислоняясь спиной к стене пристройки. Только что же вы затеяли, ребята?

Взрыв – чепуха. Это все равно что стрелять из пушки по воробьям, и вообще подозрительно, особенно после той публикации и взрыва на Тверской.

Вообще, непонятно, почему этих богомольцев до сих пор не взяли за штаны. Я почему-то думал, что ФСБ – серьезная организация, не чета крапивинским Холмсам и Ватсонам…

Возможно, им нужно было просто убрать меня подальше от котельной, подумал он. Возможно, они просто не успели закончить все свои дела затемно и боялись, что я проснусь и что-нибудь увижу. Недаром она выглядывала в окно. Интересно, наблюдает она за мной или нет?

Он незаметно покосился в сторону окна сестринской.

Белая занавеска не шевелилась, и над ней, противу ожидания, не маячило бледное пятно вытянутого, напоминавшего лошадиную морду лица. Правда, Мария Андреевна могла наблюдать за ним из глубины комнаты, но Глеб подозревал, что теперь его поведение ее больше не интересует, она сделала свое дело и могла спокойно отдыхать, дожидаясь конца дежурства. "Ладно, – сказал он себе, – прекрати. Плохо тебе было? Вот и скажи спасибо.

А комнатку надо хорошенько осмотреть, просто на всякий случай, для порядка…"

Он с растущим интересом прислушивался к собственным мыслям и ощущениям. Ситуация была, мягко говоря, нештатной, но он был спокоен, собран и деловит, словно собирался всего-навсего подбросить в топку пару лопат угля или почистить поддувало. Казалось, за него думает и принимает решения кто-то другой, имеющий очень мало общего с истопником Федором Бесфамильным. Этому другому, судя по всему, было не впервой попадать в нештатные ситуации: он чувствовал себя в них как рыба в воде, и единственное, что его раздражало, это та медлительность, с которой, на его взгляд, развивались события. Похоже, вторая, а точнее, первая, более ранняя модификация его личности вовсю продолжала жить и действовать, не вступая при этом в прямой контакт с сознанием Глеба. Это было все равно что иметь за плечом невидимого советчика, этакого ангела-хранителя, и Глеб вспомнил старый анекдот про внутренний голос, все время подававший полезные советы, загнавшие в конце концов героя анекдота в могилу. Было еще что-то похожее про сову и волка, которые на пару пилотировали реактивный самолет. «Ну, ты тут балдей, а я полетела…» Очень смешно. Всем, кроме волка.

Докурив сигарету до конца, он встал, с неудовольствием услышав, как хрустнули колени. Старею, что ли, рассеянно подумал он, рывком распахивая дверь и готовясь прыгнуть в сторону, едва заслышав характерный щелчок детонатора. Почему-то он был уверен, что сможет услышать и опознать этот звук и успеет отпрыгнуть. Никакого взрыва, конечно же, не было. Как и следовало ожидать, заметил он про себя.

Он шагнул в комнату и остановился у дверей, внимательно и настороженно обводя взглядом убогую, знакомую во всех деталях обстановку. Он знал здесь каждую трещинку в штукатурке, каждую шляпку гвоздя, каждую щель в полу…

В тумбочке все было как раньше: ничего не пропало, ничего не прибавилось. Он заглянул под подушку, приподнял матрас, проверил карманы висевшей на стене телогрейки – ничего. Похоже было на то, что его действительно просто-напросто увели подальше от котельной, и он просмотрел что-то интересное.

Он сел на табурет и напоследок, просто для порядка, еще раз обвел взглядом комнату. Вот на полу возле топчана пятнышко пепла, он сам стряхнул его сюда вчера вечером. Пепел растоптан, но это скорее всего тоже его работа, а если даже и не его, то это уже не проверишь.

Мохнатый комок пыли, зацепившийся за ножку топчана… Позвольте, граждане, а это откуда? Вот этого-то как раз раньше здесь и не было. Я ведь самолично подмел и вымыл пол вчера утром: надоело жить в грязи по уши. Если уж я мою пол, то отвечаю за качество…

Он взялся за край топчана и отодвинул его в сторону.

Пол под топчаном, хотя и нуждался в покраске, был девственно чист и, на первый взгляд, не имел никаких повреждений. Не удовлетворившись первым впечатлением, Глеб опустился на корточки и внимательно исследовал бугристые от облупившейся, сходившей слоями краски доски. Доски были целы и держались мертво, к ним явно никто не прикасался.

Глеб задвинул топчан на место и ненадолго задумался.

Пыль… Где могло остаться столько пыли?

Ну конечно же, вспомнил он. Ведь я не двигал тумбочку, честно говоря, просто поленился. И похоже, это сослужило мне хорошую службу.

Он взялся обеими руками за крышку тяжелой от многолетних напластований масляной краски тумбочки и, легко приподняв, отставил тумбочку на середину комнаты. Под ней открылся квадрат пыльного, замусоренного пола, и в этой пыли без труда усматривались темные отпечатки пальцев и целых ладоней. На ширину двух досок тянулись два свежих поперечных пропила, образуя что-то наподобие небольшого люка.

Глеб взял с подоконника вилку, вогнал черенок в пропил и, действуя им, как рычагом, вынул сначала одну доску, а потом и вторую. В открывшемся углублении, уютно устроившись между бревнами лаг, среди свежих опилок и старого серого мусора лежал на земляном полу объемистый полиэтиленовый пакет.

* * *

– Не нравится мне все это, – мрачно сказал Волков.

Его подняли раньше привычного времени, и теперь ему не нравилось все – и Колышев, и то, что тот собирался сделать, и более всего то, что из-за этой ерунды ему, Александру Волкову, пришлось нарушить привычный распорядок дня и, кроме того, ночью обходиться вместо трех женщин двумя… Как будто нельзя было придумать что-нибудь другое.

Как будто мало на свете баб! Впрочем, он прекрасно понимал, что лучше Машки с этим делом не справился бы никто: при своей вполне заурядной внешности она умела так завести мужика, что тот забывал про все на свете. И потом, немногим женщинам в поселке Волк мог доверять так, как ей.., да и мужчинам, если уж на то пошло. Для пользы дела она могла бы лечь даже под сифилитика или под больного СПИДом, свято веря при этом, что древние боги земли и воздуха не дадут ей заразиться. Волков представил себе Машку в постели с этим истопником, которого он в глаза не видел, и от этого его настроение только ухудшилось.

– Неужели нельзя было без всего этого обойтись? Вечно вы с Лесных насочиняете…

– Полегче, – резко оборвал его Колышев и одними глазами указал на милицейского лейтенанта, скромно сидевшего на самом краешке кресла у окна и от смущения вертевшего в руках фуражку. – Я ведь говорил уже: так надо. Надо, понимаешь?

– Кому это надо? – ворчливо спросил Волков, и Колышев понял, что гуру и чудотворец настроен немного поскандалить. Сучий потрох, с раздражением подумал майор. Похотливый боров, скотина…

Забыл, кто его из дерьма поднял, отмыл и в люди вывел…

– Лейтенант, – негромко, сдерживаясь из последних сил, сказал Колышев. – Будь так добр, оставь нас одних.

Лейтенант вскинул на него испуганные глаза, но встал и вышел только тогда, когда Волков коротко и раздраженно дернул подбородком в сторону двери. Вся эта пантомима несказанно обозлила и без того державшегося на остатках самообладания майора.

– Ну? – капризным барственным голосом спросил Волков, когда дверь за лейтенантом закрылась, мягко чмокнув защелкой.

Что же это они меня все понукают, сатанея, подумал Колышев. Мало мне было двоих понукальщиков в Москве, так еще и этот туда же! Лебедь, Рак и Щука.

– Хрен гну! – вызверился он в ответ. – Что ты скрипишь, как несмазанная телега? Что тебе не так?

– Ты не ори, майор, – тоже повышая голос, ответил Волков. – Что это ты здесь раскомандовался? Ты кто такой, мать твою? Чекист – чистые мозги, горячие уши и холодные яйца! Твое дело телячье, делай свою работу и молчи в тряпочку!

– Я делаю свою работу, – сдерживаясь, сказал Колышев. – Я делаю свою работу, а ты, колдун недоделанный, мне мешаешь!

– А это потому, – тоже беря тоном ниже, откликнулся Волков, – что мне не нравится, как ты ее делаешь. Зачем тебе этот истопник? Зачем вся эта возня с милицией? Засветим единственного нашего человека в этой шарашке, привлечем внимание к котельной…

Колышев скривился как от зубной боли. Волков был гипнотизером, оратором, секс-машиной, кем угодно, но только не мыслителем. Хуже всего было то, что он ни в какую не желал этого признавать, основательно войдя в роль святого. «Шлепнуть бы его, – подумал майор, – да жаль, заменить некем.»

– Шлепнуть бы тебя, – сказал он вслух. – Стратег хренов… Все это дерьмо, между прочим, ты заварил. Оружие спрятали плохо, первый попавшийся пьянчуга его нашел и по всему свету раззвонил. Взрыв устроили, внимание к себе привлекли…

Ты хоть понимаешь, что я за тобой дерьмо выгребаю, а не за Папой Римским? Взять этого истопника, Бесфамильного этого… Кто его на работу в котельную заманил? Твой человек. А зачем? Работать ему, бедняге, тяжело было одному… А теперь он сидит там, как чирей на заднице, и вопрос еще, что он видел и чего не видел. И ты же ко мне после всего этого лезешь со своими претензиями…

Волков сидел, набычившись, и смотрел на него исподлобья, грызя ногти на левой руке. Ни дать ни взять, нашкодивший мальчишка, с глухим отчаянием подумал майор. И это наш единственный козырь… Он раздраженно схватил со стола длинный и узкий золоченый портсигар Волкова, со щелчком открыл его, взял длинную сигарету, прикурил, надсадно закашлялся и отшвырнул сигарету в сторону, не заботясь о том, что может прожечь дорогой, ручной работы ковер. Сигарета была с травкой.

– Куришь всякое дерьмо, – просипел он, бросив портсигар на инкрустированную палисандром крышку стола. – Ты пойми, что момент сейчас особенный. По лезвию идем. До выборов восемь месяцев, пора за дело приниматься, вот-вот начнем. Нам сейчас внимание к себе привлекать никак нельзя. Я понимаю, удержаться трудно, когда всякая шваль под руку гавкает… Порой, веришь, взял бы пистолет да и прострелил иному башку… Но я же терплю!

И ты потерпи, не пори горячку. Хватит уже, напорол… Мне теперь непременно надо начальству глаза замазать, отдать кого-нибудь, вот он, мол, ваш террорист. И Бесфамильный этот – самая что ни на есть подходящая кандидатура. Ни паспорта у него, ни прошлого – ничегошеньки. Готовый боевик, хоть на витрину его ставь. И потом, не нравится он мне.

Я на него давеча издали смотрел… Крепкий мужик и не дурак! Мыслю, не подсадной ли…

Волков вздрогнул и вскинул на него глаза.

– Так какой тогда смысл его арестовывать? – спросил он. – Он же нас всех тогда с потрохами сдаст.

– Не сдаст, – успокоил его Колышев. – Просто не успеет.

– Попытка к бегству? – быстро спросил Волков.

Колышев кивнул.

– И вот что, – сказал он уже совсем спокойно. – Это все дела насущные.., злоба дня, так сказать. Лесных передает, что пора начинать предвыборную кампанию. Основные тезисы я тебе на днях привезу, вот только разберусь с этим маньяком-террористом.

– Ладно, – покладисто согласился Волков. – Только есть у меня одна мыслишка…

– Ну да? – поразился Колышев. – Как же это тебя угораздило?

– Все шутишь, майор, – криво усмехнулся Волков и бросил на Колышева свой особый, пронзительно-жгучий взгляд из гущи спутанных волос, всегда повергавший майора в трепет. На этот раз, однако, Колышев встретил этот взгляд, не дрогнув ни единым мускулом лица, и это очень не понравилось Волкову. Похоже, чертов эфэсбэшник переставал его бояться, а это было из рук вон плохо, потому что Волк нуждался в союзнике.., точнее, ему очень не хотелось иметь майора Колышева в числе своих врагов.

– Так что за мысль? – спросил Колышев, незаметно переводя дух. Только что он одержал двойную победу – над Волковым и над собой. Ему было чем гордиться: теперь он мог разговаривать с этим чернокнижником так, как ему удобнее.

– Предвыборная кампания – это хорошо, – сказал Волков, – просто расчудесно. Не пойму только, при чем здесь Лесных? Я занимаюсь делом здесь, ты занимаешься делом в Москве, а что делает наш полковник? Сидит у себя в кабинете и треплется по телефону с этим немцем.., а баксов отгребает, заметь, больше, чем мы с тобой, вместе взятые.

На хрена он нам нужен такой? Что мы, без него с немцем не договоримся? Или областью этой вонючей управлять не сможем? И вообще, зачем нам ею управлять? Нарубим деньжат побольше, выдоим этого фрица – и к теплому морю… А?

Колышев прикрыл глаза и про себя сосчитал до десяти, успокаиваясь и стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Подумать было страшно – дать этому недоумку волю, позволить взять дело в свои руки и управлять им по собственному усмотрению… К морю он собрался! У Лесных такие руки, что с Южного полюса достанут, а он – к морю…

– Полковник тебя из-под земли достанет, – сказал он, открывая глаза.

– А мы его.., того, – спокойно ответил Волков.

Похоже было на то, что он все уже продумал и спланировал, настолько, насколько мог сделать это своим куцым умишком.

– Вот поедешь в Москву, встретишься с ним, где обычно, и сделаешь в нем пару дырочек для вентиляции.

– Даже и не мечтай, – предупредил Колышев. – И учти: если ты попробуешь эти свои идеи развивать и претворять в жизнь.., если ты, скотина, еще раз позволишь себе хоть на миллиметр отклониться от данных тебе инструкций, пеняй на себя.

– И что ты сделаешь? – презрительно кривя тонкие губы, казавшиеся неуместными на его широком скуластом лице, спросил Волков.

– Кто, я? – Колышев подвигал бровями и несколько раз выпятил вперед и убрал нижнюю челюсть, словно проверяя, хорошо ли та работает. – Для начала я позвоню Лесных, чтобы он был в курсе ситуации, а потом…

Он небрежным жестом извлек из наплечной кобуры вороненый девятимиллиметровый «вальтер» и продемонстрировал его Волкову.

– Тебя, мразь, оставили на свободе для того, чтобы ты работал на нас, – сказал он, совершая круговые движения стволом пистолета перед побледневшим лицом Волкова. – Ты нам должен пятки лизать.., мне тоже, в частности, но я на этом не настаиваю, брезглив, знаешь ли… Но не пытайся на меня гавкать.., умничать не пытайся, недоносок.

В порошок сотру и по ветру развею… Я ведь человек простой, великих планов не строю, мне на Лесных тоже наплевать, как и тебе, я за деньги работаю, между прочим… И ты, урод, мне сто лет не нужен.

Шлепну и скажу, что так и было.

– Не успеешь сказать, – заверил его Волков, горящими от ненависти глазами глядя мимо пистолета, прямо в лицо Колышеву. – Вряд ли ты дольше меня проживешь.

– Возможно, – согласился Колышев, – но не обязательно. И потом, тебе-то что за радость от этого?

– Ладно, – проворчал Волков, отводя взгляд, – убедил. Я ведь только предложил. Не понимаешь ты своего счастья, майор. Мы бы с тобой.., э, да что теперь об этом говорить!

– Да, – согласился Колышев, – говорить не о чем.

Они немного посидели молча, думая каждый о своем.

Майор убрал пистолет в кобуру, вынул сигареты, закурил и стал с угрюмым видом смотреть в окно, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Волков некоторое время сверлил взглядом обращенную к нему щеку Колышева, потом едва заметно вздохнул, поправил распахнувшийся халат, обнаживший его густо поросшие черными спутанными волосами ноги, и тоже стал смотреть в окно, выходившее на заречные дали. Сегодня этот вид почему-то раздражал его, как, впрочем, и все остальное.

– Черт бы тебя побрал, – проворчал он, адресуясь к Колышеву. – Хоть бы выспаться дал.

– Я, между прочим, вообще сегодня не ложился, – не оборачиваясь, ответил Колышев. – Черт, ну где эти ваши менты?

– Ты думаешь, уже пора? – спросил Волков как ни в чем не бывало.

– Еще полчасика для верности подождать не мешало бы, – ответил майор, посмотрев на часы, – но не больше.

– Слушай, – сказал вдруг Волков, – а как ты намерен подать это дело своему Малахову?

– Да очень просто, – пожал плечами майор. – Террорист-одиночка, маньяк… Прятал оружие и взрывчатку, Рукавишников увидел и проболтался журналисту, журналист тиснул статейку…

– Статейка-то была не про него, – заметил Волков. – Про меня была статейка, про нас… И потом, – оживляясь, сказал он, – концы с концами у тебя не сходятся. Когда эту статью напечатали, твой клиент еще в больнице без памяти валялся…

– Да, – сказал Колышев, – действительно. Тогда так: они с журналистом были сообщниками. Статью Шилов написал для отвода глаз, и редакцию они рванули с той же целью…

– А Шилова тогда кто подвалил? – заинтересованно спросил Волков. – – А никто, – пожал плечами Колышев. – Свалил Шилов. К теплому, как ты выражаешься, морю.

А кореша бросил. Или, скажем, кореш его примочил.

Мало ли, чего эти маньяки не поделили… И получаешься ты со своим балаганом невинно пострадавшим от гнусной клеветы, хоть икону с тебя пиши…

– Красиво, – сказал Волков. – Простенько, но со вкусом. А доказательства?

– Ну, – рассмеялся Колышев, – ты и спросил!

Я же все-таки не в сельмаге работаю. Смастерим доказательства, все смастерим, не волнуйся. Ты, главное, занимайся своим делом и мне не мешай.

Он докурил сигарету, посмотрел на часы и встал.

– Без пяти семь, – сказал он, потягиваясь так, что хрустнули суставы. – Пора, пожалуй.

– А менты? – спросил Волков.

– Встретим по дороге, – махнул рукой Колышев. – Откуда я знаю – может быть, у них машина не заводится? Что же мне, целый день их дожидаться?

В дверь постучали, тихо, словно заранее извиняясь, и, после разрешающего мычания Волкова, в нее просунулась голова давешнего лейтенантика.

– Учитель, – обратился он к Волкову, – наряд прибыл. Колышев едва не прыснул в кулак, но вовремя сдержал себя. «Учитель…» Этот тебя, дурака, научит, подумал он и встал.

– Будешь делать то, что скажет этот человек, – указывая на Колышева, сказал Волков.

Лейтенант перевел на майора взгляд, сразу сделавшийся холодным и профессионально, чисто по-ментовски подозрительным.

– Ну, чего уставился, как старая дева на член? – нарочно грубо спросил Колышев. – Майор Колышев, ФСБ, – представился он, суя под нос этому сопляку свое удостоверение. Сопляк мгновенно погасил свои рентгеновские лучи и вытянулся, как гвоздь в фуражке, только что под козырек не взял. – Сейчас поедем брать опасного преступника. Ничему не удивляйся и делай как скажу тогда все будет просто расчудесно. Ну, а завалишь дело…

Он выразительно посмотрел на Волкова, ожидая поддержки.

– Нельзя заваливать дело, Коленька, – ласково сказал тот. – Надо помочь нашим доблестным органам. Где это видано – газеты подрывать…

На прыщеватой мальчишеской физиономии, обычно туповато-наглой, а сейчас исполненной почтительного внимания, мелькнуло новое выражение – он понял.

– Я готов, – уставным голосом сказал лейтенант и зачем-то потрогал висевшую на боку кобуру.

Глава 11

Слепой осторожно извлек тяжелый пакет из углубления, мимоходом подумав, что гораздо умнее и, уж во всяком случае, полезнее для здоровья было бы оставить все как есть и бежать отсюда без оглядки. Если человеку что-то подбрасывают, то, надо полагать, неспроста. За теми, кто спрятал, обычно приходят те, кто будет искать.

Глеб усмехнулся, развязывая бечевку, которой был перекрещен пакет. Взялся за гуж – волоки и помалкивай. Побежит он… Куда бежать и, главное, от кого? Сначала нужно это выяснить, а уж потом брать ноги в руки.

Содержимое пакета заставило его тяжело вздохнуть. Ну конечно, этого и следовало ожидать. Если под рукой есть какой-нибудь глухонемой, недоумок и вообще обиженный Богом, например, человек, потерявший память, мысль о том, чтобы сделать его козлом отпущения, напрашивается сама собой. Он словно сам все это придумал, настолько очевидной и лежащей на поверхности была логика тех, кто побывал здесь в его отсутствие: беспаспортный бродяга, маньяк, террорист, псих, взорвавший редакцию газеты и с помощью сообщника-журналиста попытавшийся свалить вину на членов мирной религиозной секты…

Перед ним, аккуратно разложенные по полу, лежали пистолет ТТ, коробка патронов и какой-то тяжелый брусок, завернутый в вощеную бумагу. Надорвав бумагу, он увидел именно то, что и ожидал увидеть, – пластиковую взрывчатку, похожую на большой светло-серый кусок пластилина. Он взял брусок в руку и подбросил его на ладони, прикидывая на вес. Этого должно было с лихвой хватить на то, чтобы стереть с лица земли котельную вместе со спрятанным в ней оружием или, на худой конец, вычурную псевдопагоду молитвенного дома. Правда, здесь не было ни одного детонатора; как видно, братья поскупились, решив сэкономить, но Глеб был уверен, что сумел бы что-нибудь придумать с помощью патронов, будь у него время.

К сожалению, именно времени у него не было. Он надеялся, что в запасе у него хотя бы час, но те, кто решал теперь его судьбу, похоже, не желали рисковать и давать ему время на ответный ход. На подъездной дороге вдруг взревели двигатели, судя по звуку, их было два, и через несколько секунд прямо под окном его каморки истошно завизжали тормоза.

Глеб вскочил, сжимая в руке пистолет, даже не зная, заряжен ли он, и бросился к двери, но дверь с грохотом обрушилась внутрь, едва не сбив его с ног, и на пороге возник автоматчик в милицейской форме, толстый и неповоротливый в тяжелом бронежилете, злой, ощеренный и почему-то запыхавшийся, словно только что вырвался из рукопашного боя.

Глеб знал, что ТТ на таком расстоянии способен пробить любой бронежилет, но автоматный ствол смотрел ему прямо в лицо, позади со звоном посыпалось оконное стекло, а за спиной у первого автоматчика уже маячил прыщавый недоросль в лейтенантских погонах, тоже в бронежилете, с автоматом и с выражением туповатой наглости на полудетской бледноватой ряшке, украшенной многочисленными «бутон лямур».

– Тихо, – сказал Глеб, не сводя глаз с указательного пальца автоматчика, нервно подрагивавшего на спусковом крючке. – Тихо. Спокойно. Уже все. Все, все, я сдаюсь.

Он бросил пистолет на пол и медленно поднял руки. В поле его зрения появился еще один человек, на этот раз знакомый. В его появлении здесь и сейчас не было ничего удивительного. Глеб и не думал удивляться, но был огорчен: при взгляде на этого человека последняя надежда на то, что все как-нибудь уладится и разъяснится, печально испарилась.

Небрежно отодвинув в сторону сначала лейтенанта, а потом и автоматчика, в комнату вошел мужчина средних лет в кожаной куртке и низко надвинутой на лоб кепке, из-под которой поблескивали линзы очков в тонкой металлической оправе. Двигаясь с плавной, немного развинченной грацией очень сильного и ловкого человека, напоминавшей грацию крупного хищника из семейства кошачьих, он небрежно засунул свой пистолет – девятимиллиметровый «вальтер» – за отворот кожанки и, обогнув Глеба, остановился над разложенными на полу орудиями убийства. На арестованного он не смотрел, но Слепой чувствовал в нем настоящего профессионала и не сомневался, что очкарик замечает каждое его движение, даже стоя спиной. Каждый настоящий профессионал обладает маленьким и скромным, но вполне достаточным для того, чтобы в критический момент спасти жизнь, провидческим даром, и Глеб чувствовал этот дар в человеке с «вальтером»… Теперь он почувствовал его и в себе, но было, пожалуй, уже поздно.

Человек в кожанке – тот самый, что привозил ночью оружие, которое разгружали Аркадий и его незнакомый Глебу подручный, – легко присев, подобрал с пола ТТ и, оттянув затвор, заглянул в патронник.

– Заряжен, – удовлетворенно сказал он, свободно роняя руку с пистолетом вдоль тела, – Добрая работа, хлопцы, – обратился он к автоматчикам.

Глеб заметил, что автоматчиков, если не считать лейтенанта, всего двое – маловато для задержания опасного маньяка, которое, похоже, разыгрывали здесь эти ребята. – Большое дело мы с вами сегодня провернули. Мы этого типа давно ищем.

А может, так оно и есть, подумал Глеб, откуда я знаю? Может быть, я и в самом деле опасный маньяк, находящийся в федеральном розыске? Ох, не правда это, подумал он, стоя с поднятыми руками посреди комнаты. Ох, не правда.

– Ну что, красавец? – покосившись на него через плечо и по-прежнему держа пистолет в опущенной руке, сказал штатский. – Вооружаемся помаленьку? С кем воевать-то собрался? Где остальной арсенал, скажешь? Или запираться будешь?

– Зачем запираться? – сказал Глеб. – Оружие и взрывчатка в котельной, сегодня ночью привезли.

Штатский слегка подпрыгнул, совсем незаметно, но Глеб ждал этого и широко улыбнулся, давая человеку в кепке понять, что все видел и правильно оценил.

– Тем лучше, – сказал тот, мгновенно придя в себя. – Баба с воза – коню легче.

Он задумчиво почесал переносицу стволом пистолета и вдруг легко и небрежно, вроде бы вовсе не целясь, выстрелил в стоявшего у порога автоматчика.

Пуля впилась в лоб сержанта над левым глазом и, выйдя через затылок, сорвала фуражку. На сероватой штукатурке позади автоматчика появилось огромное красное пятно, и он, не издав ни звука, повалился на пол, гремя амуницией, судорожно перебрал ногами в высоких, плохо вычищенных ботинках и замер, вытянувшись, как палка. Лейтенант, стоявший рядом с автоматчиком, вздрогнул от неожиданности и медленно вытер тыльной стороной левой ладони красные брызги со щеки. Правая его рука по-прежнему сжимала рукоять автомата, наведенного Глебу в живот. Глеб сделал неопределенное, почти незаметное движение, и ствол автомата немедленно среагировал, шевельнувшись и поднявшись чуть выше.

На своего убитого подчиненного лейтенант только мельком покосился, полностью сосредоточив свое внимание на Слепом.

Между тем штатский не терял времени даром.

Первый автоматчик еще только начинал падать, медленно, как в замедленной съемке, закидываясь назад, а он все так же легко, словно играя в какую-то свою жутковатую игру с понятными лишь ему одному правилами, изящным танцевальным движением развернулся к окну и выстрелил во второго автоматчика, пялившего на него удивленные глаза. Он немного поторопился. Напрасно, потому что это был не озверевший, битый-перебитый московский омоновец, а обыкновенный крапивинский мент, совершенно неготовый к такому обороту событий. Пуля ударила в бронежилет, в самый его верх, чуть пониже горла.

Остроконечная пуля пробила жилет, отшвырнув сержанта от окна, но штатский, видимо, заметил свою ошибку даже раньше, чем она была допущена, и сразу же выстрелил еще раз, так что вторая пуля ударила сержанта под запрокинутый подбородок.

Глеб невольно залюбовался тем, как легко и непринужденно все это было проделано. Человек в кепке был настоящим профессионалом. Последняя гильза, позвякивая, еще катилась по неровному полу, а широкий, как жерло вулкана, зрачок пистолетного дула уже смотрел прямо в лоб Федору Бесфамильному.

– Не получится, – сказал Слепой устами истопника Бесфамильного, и сам поразился той спокойной уверенности, с которой прозвучали эти слова. – Нужно хотя бы сменить пистолет.

– Ого, – сказал штатский, немного опуская оружие. – Грамотный.

– Можно подумать, ты придумал что-то новое, – презрительно сказал Глеб, глядя мимо пистолета в лицо штатскому. – Грубо работаешь, приятель.

– Зато эффективно, – сказал человек в кепке, ставя ТТ на предохранитель и убирая его в карман куртки.

Вот сейчас он вынет свой «вальтер», подумал Глеб, и моя память так и не успеет вернуться ко мне до конца. Стреляет этот парень, как бог, и моя смерть наверняка входит в его планы. Террорист при задержании оказал сопротивление, убив двух сотрудников милиции, и был убит на месте. ТТ найдут в моей руке, а этот прыщавый лейтенантик, похоже, действует со штатским заодно. Хотя на месте штатского я бы непременно убрал и его, не сейчас, а попозже. Да так оно, наверное, и будет.

Черта с два, подумал он, не стал бы я его убивать.

Я бы просто сделал все сам, без помощников и без свидетелей. Уж не знаю, чем я раньше занимался, но что дел белыми нитками не шил – это точно.

Человек в кепке полез за отворот куртки. Чувствуя, как стремительно уходит время, Глеб измерял глазами расстояния: от себя до человека в кепке, от него до окна и от окна до лейтенанта с автоматом.

Самая большая из этих величин не превышала полутора метров, а человек в кепке был профессионалом.

Лейтенант профессионалом не был, но в руках он держал автомат, а это был как раз тот случай, когда количество выпущенных пуль с успехом могло заменить быстроту реакции и точность прицеливания. Да и как промахнешься, стреляя почти в упор по пытающейся протиснуться в узкое окно фигуре…

Прыщавый мальчишка в лейтенантских погонах, заметив жест очкарика, вдруг весь как-то подобрался, ощерился и начал медленно и очень плавно, словно переливаясь из одной формы в другую, менять позу: по истечении нескольких показавшихся Глебу очень долгими мгновений ему стало понятно, что собирается сделать лейтенант, неясно было только, зачем ему это понадобилось. Слепой стоял неподвижно, продолжая смотреть в лицо штатскому и следя за лейтенантом только краем глаза, но профессионал в кожаной кепке, как и положено профессионалу, что-то почувствовал: не то заметил боковым зрением шевельнувшуюся на полу тень, не то ощутил слабое дуновение потревоженного движением лейтенанта воздуха, не то просто уловил вдруг сгустившуюся в душном воздухе каморки угрозу неведомым материалистической науке шестым чувством профессионального убийцы, но он вдруг начал оборачиваться, лихорадочно дергая зацепившийся за что-то в недрах куртки пистолет, и тогда лейтенант со всего размаха обрушил на его голову приклад занесенного под самый потолок бывшего чулана автомата. Удар пришелся вскользь, чуть выше виска, кепка свалилась на пол, очкарика качнуло, но он устоял на ногах и нанес молниеносный, без замаха, сокрушительный удар левой в челюсть, от которого лейтенант, коротко заорав, влип в стену немного левее двери.

Решительно ничего не понимающий Глеб прыгнул вперед, давая волю телу, которое, в отличие от мозга, прекрасно помнило все до мельчайших подробностей. Тело не стало артачиться и с готовностью приняло рычаги управления: в воздухе мелькнул неизвестно когда подхваченный Глебом тяжелый больничный табурет, с треском опустился на затылок очкастого профессионала, развалившись от удара на части, руку до плеча прострелило неожиданной болью, но Глеб не остановился на достигнутом и добавил ребром ладони по шее, послав профессионала головой вперед в угол, где тот и затих, не то потеряв сознание, не то вообще отдав Богу душу, если, конечно, у него было что отдавать.

Все это напоминало пьяный бред или одну из тех военных игр, в которые иногда играют мальчишки.

В этих играх всегда находится какой-нибудь ушлый пацан, который в самый драматический момент вдруг перебегает к противнику с воплем: «Я за вас!», и не потому, что противник более многочислен или имеет ярко выраженное позиционное превосходство, а просто потому, что такой ход кажется ему ужасно хитроумным, неожиданным и вообще «взрослым».

Поведение лейтенанта не поддавалось объяснению, но Глебу было плевать и на объяснения, и на самого лейтенанта, который полусидя отдыхал у стены с открытым ртом и со свежей ссадиной на подбородке. Он подхватил с пола выпавший из рук лейтенанта автомат и метнулся в дверной проем, сразу же со всего маху налетев на что-то большое и непоколебимо твердое, упершееся ему в живот железным пальцем автоматного ствола.

– Тихо, Федя, – сказал Аркадий. – Дернешься – убью. Брось автомат.

– Понял, – сказал Слепой, бросил автомат и, двумя быстрыми движениями разоружив Аркадия, расчистил себе дорогу, вышибив коренастого сменщика из тамбура, как пробку из бутылки.

Аркадий тяжело плюхнулся спиной в пыль, глядя на Глеба ничего не понимающими глазами. Слепой наклонился, чтобы снова подобрать автомат, уже прикидывая, какую из двух стоявших под окном машин ему лучше угнать – знакомую потрепанную «шестерку» или милицейский УАЗ, но его остановил сухой щелчок взводимого курка и спокойный женский голос:

– Не двигайся, дружок.

Не разгибаясь, он повернул голову и увидел справа от себя старшую медсестру Марию Андреевну, с которой расстался меньше часа назад. На ней был тот же белый халат, те же стройные ноги, удлиненные высокими каблуками, выглядывали из-под белоснежного подола, а вот лица было не узнать: оно словно помолодело на добрых десять лет, морщинки разгладились, губы раздвинулись, обнажая гладкие белые зубы в напряженном оскале, а еще час назад такие усталые и всепонимающие глаза сейчас, казалось, готовы были начать метать молнии. Она стояла вполоборота, как на стрельбище, и, как на стрельбище, держала в вытянутой руке старенький безотказный «наган». Глеб заметил, что рука у нее ни капельки не дрожит, и медленно выпрямился.

– Ну вот, – сказал он, криво улыбнувшись. – А я-то думал, что мы-, как это?., друзья.

Позади него нестерпимо громко хлестнул одиночный выстрел из автомата. Деревянные стены сглотнули звук, и через пару секунд из пристройки, отодвинув Глеба с дороги и заметно качаясь, выбрался лейтенант. В его опущенной руке еще дымился укороченный автомат Калашникова.

– Порядок, – сказал он, трудно сглатывая и тяжело поматывая головой, как усталая лошадь, отгоняющая мух. – Увозите его отсюда.

Глеб напрягся, собираясь схватить лейтенанта, швырнуть его навстречу выстрелу Марии и дать тягу, но тут успевший подняться на ноги Аркадий шагнул к нему слева и ткнул в шею хищно загнутыми, как жало насекомого, контактами электрошокера.

* * *

И снова шел снег: сверху вниз, наискосок, то свиваясь в призрачные белые смерчи, то со страшной скоростью несясь почти параллельно земле, сек лицо холодными мокрыми плетями, залеплял глаза, мешал дышать, мешал разглядеть лицо того, кто стоял напротив, пригнувшийся, готовый к прыжку, но ткань сна на этот раз была непрочной, как старое, обветшалое кружево, она поминутно рвалась и расползалась в стороны, впуская приглушенный свет и голоса, звучавшие раздражающе тихо, на грани слышимости.

Это было очень неприятно: голоса мешали сосредоточиться, отвлекали от той темной фигуры, что стояла в двух шагах от него, готовясь ударить, и в то же время были слишком тихими, чтобы можно было разобрать слова. Приходилось выбирать, и после недолгого колебания он выбрал голоса: от сна про снег он ничего хорошего не ждал.

Он пришел в себя, но остался лежать с закрытыми глазами, еще не успев понять, почему поступает имен-. но так, но уверенный в том, что это единственно верное решение. Поверхность, на которой он лежал, была какой-то странной: мягкая, ворсистая, она одновременно была плоской и твердой, как камень. Постепенно до него дошло, что он лежит на покрытом каким-то очень пушистым ковром полу, вытянувшись во всю длину и прижавшись к ковру правой щекой.

Когда преследовавший его кошмар окончательно рассеялся, вытекая из тела холодными струйками и впитываясь в пушистый ковер, голоса зазвучали четче. Говорили двое – мужчина и женщина, и некоторое время Глеб ломал голову над тем, почему женский голос кажется ему таким знакомым и незнакомым одновременно. Он с трудом подавил в себе желание потрясти головой и открыть глаза и остался лежать неподвижно – теперь уже совершенно сознательно, припомнив обстоятельства, предшествовавшие его пробуждению на этом ковре.

"Да, – подумал он, – ну и каша. И я в нее вляпался обеими ногами… Бежать надо было, вот что.

Сразу рвать когти, как только нашел этот чертов пакет.., и даже раньше, как только подсмотрел те похороны… Интересно ему, видите ли, было… Пинкертон занюханный."

Женский голос принадлежал Марии. Слепой не узнал его сразу из-за интонации. Такой собачьей преданности, такой безоговорочной покорности он не слышал в голосе неприступной Андреевны никогда, даже в те минуты, когда она извивалась под ним, задыхаясь от страсти и шепча тайные, темные слова, от которых у него все плыло перед глазами…

Мужской голос был ему незнаком: басистый, глубокий, хорошо поставленный, голос человека, привыкшего много говорить, причем не просто говорить, а вещать. Такие голоса бывают у не старых еще начальников среднего звена, много валяющих дурака перед народом и делающих успешную карьеру: сытый, самоуверенный голос человека, привыкшего по первому требованию получать все, что ему нужно.

– Что Колышев? – спросил незнакомый мужской голос.

– Убит, – ответила Мария.

«Кто это – Колышев? – подумал Глеб. – Кто убит?»

– Хорошо, – сказал мужчина. – Просто очень хорошо. Мне этот змей очкастый давно надоел.

«Ага, – подумал Глеб, – ясно. Очкастый там был только один.., что ж, туда ему и дорога.»

– Где Аркадий? – спросил мужчина.

– С лейтенантом, – ответила Мария. – Дает показания. Договорились, что Колышев был заодно с.., с ним.

Глеб даже перестал дышать, чувствуя, что эти двое разглядывают его.

– Что-то долго он в отключке, – сказал мужчина. – Не помер он у вас часом?

– Живой, – ответила Мария. – От этого не умирают.

– Ладно, – проворчал ее собеседник. – Теперь вот что… Лесных, когда узнает, будет рвать и метать. Нам с ним ссориться пока что рано. Надо этого типа припрятать до поры, сделать вид, что он в бегах. Потом, когда все рассосется, можно будет его «поймать». Лейтенант и поймает.., глядишь, старшим лейтенантом сделается…

– Да, – покорным эхом отозвалась Мария.

– Теперь так, – продолжал мужчина. – Колышева убрали – это вы молодцы, слов нет. Но теперь нам придется поработать на Лесных, чтобы глаза ему до поры замазать. Начнем с этого.., с эколога.

Пойдешь ты.

– Снова взрывчатка? – спросила Мария.

– Да нет, не стоит повторяться, – задумчиво протянул мужчина. – Не знаю, что-нибудь придумаем. – Он помолчал. В тишине щелкнула зажигалка, и через некоторое время ноздрей Глеба коснулся запах марихуаны. – Разоспался твой крестничек, – заметил собеседник Андреевны. – Как он хоть в постели-то? Не опозорился?

– Не опозорился, – спокойно, как о чем-то привычном, ответила она. – Хотя до тебя ему, конечно, далеко.

«Подумаешь, – хотел сказать Глеб, но промолчал. – Повалялся бы он с мое без памяти. И потом, столько времени без женщины…»

– А ты и рада, – проворчал мужчина.

– Ты сам меня послал, – спокойно ответила медсестра, и впервые за весь разговор Глеб услышал в ее голосе что-то похожее на слабый протест. – Неужели тебе было бы приятнее, если бы мне пришлось возиться с импотентом?

– Хочешь честно? – спросил мужчина и, не дожидаясь ответа, сказал:

– Хрен его знает, что мне приятнее. Приятнее всего мне было бы сейчас сидеть с тобой на бортике бассейна где-нибудь в Беверли Хиллз…

«Ишь ты, – подумал Глеб, – крапивинский мечтатель.» Он уже понял, с кем имеет дело.., с кем ему придется иметь дело, если его попросту не прирежут, как свинью, прямо на этом ковре.

Лежать на полу в неудобной позе стало просто невыносимо, тем более что Глеб давно ощущал настоятельную потребность посетить местечко, в которое даже король ходит пешком. Он открыл глаза и пошевелился, пытаясь сесть. Это получилось у него не сразу: все тело затекло, и очень мешали связанные за спиной руки.

– Очухался? – спросил мужчина.

Слепой огляделся. Он сидел на ковре, устилавшем почти весь пол просторной комнаты с высоким потолком и огромным, едва ли не во всю стену, окном.

Справа от него располагался большой, безвкусно декорированный камин, из которого остро несло гарью.

Над камином висела траченная молью оленья голова с огромными ветвистыми рогами, а чуть ниже был укреплен на крюках винчестер, в котором только простак не признал бы довольно халтурно выполненный муляж. Напротив камина стоял низкий стеклянный столик, к которому были придвинуты два глубоких кожаных кресла. Больше никакой мебели в комнате не было, если не считать большой, в полстены, картины, висевшей над столиком и отражавшей космогонические представления художника, основой которых была застарелая шизофрения. Такое, во всяком случае, сложилось у Глеба впечатление.

В одном из кресел, том, что слева от стола, сидела Мария, знакомо забросив ногу на ногу. Вместо белого халата не ней теперь было строгое темно-серое платье с глухим воротом, на фоне которого колени медсестры показались Глебу волнующими даже в его нынешнем бедственном положении. Она сидела откинувшись на спинку кресла, запрокинув к потолку усталое лошадиное лицо, и медленно, с наслаждением, курила длинную зеленоватую сигарету, делая глубокие неторопливые затяжки и подолгу задерживая дым в легких.

Напротив нее, по-хозяйски раскинувшись в мягких глубинах кресла, расположился крупный мужчина в дорогом купальном халате на голое тело. Все части его тела, не скрытые халатом, были покрыты густым спутанным волосом, напоминавшим шерсть гориллы. Нечесаная грива прямых, как у индейца, смоляных волос спускалась до самых плеч и частично занавешивала глубоко запавшие недобрые глаза, казавшиеся непропорционально маленькими на широком скуластом лице с крючковатым, как у француза, носом, большим твердым ртом и крупным, округлым, сильно выдающимся вперед подбородком с ярко выраженной ямочкой посередке, свидетельствовавшей, по слухам, чуть ли не о гениальности. Глеб подумал, что в гениальность этого человека было гораздо легче поверить, если бы он хотя бы на время перестал ковыряться в носу согнутым мизинцем. По всей видимости, это и был загадочный Волков, о котором Аркадий в свое время прожужжал ему все уши…

«Черт возьми, – подумал Глеб, – если бы у меня до сих пор были какие-то сомнения по поводу этого гуру-целителя, то сейчас они развеялись бы в пыль… даже если бы я не знал об оружии и не слышал предыдущего разговора. Но при чем здесь какой-то эколог? Ладно, – подумал он, кое-как усаживаясь посреди ковра. – Не до экологов мне сейчас, граждане. Самому бы уцелеть… Интересно, зачем я ему понадобился? Марихуанку покуривают.., релаксация у них. Сделал дело – гуляй смело… Кого-то они только что кинули, какого-то Лесных, и, судя по талантам новопреставленного Колышева, Лесных этот – мужчина очень серьезный. Ох, опасно играет господин Волков, ох, опасно!»

– Ну что, дружок, – вынимая мизинец из носа и непринужденно вытирая его о полу своего роскошного халата, сказал Волков, – попался? Говорить будешь?

– Это смотря что, – ответил Глеб.

Мария приподняла голову со спинки кресла, взглянула на него с некоторым удивлением, словно на ее глазах вдруг заговорил, скажем, стул, и снова уставилась в потолок, выдувая своим умелым ртом дымные кольца – она релаксировала.

– Смелый парень, – заметил Волков. – Знаешь, на твоем месте любой мало-мальски умный человек сказал бы все – что спрашивали и что не спрашивали.

– Во-первых, я просто умный, а не мало-мальски, – ответил Глеб, – а во-вторых, меня еще никто ни о чем не спрашивал.

– Резонно, – сказал Волков. Он вынул из кармана халата какой-то блестящий амулет на тонкой цепочке и принялся рассеянно раскачивать его перед собой, любуясь игрой света на полированной поверхности, – Как тебя нравится мой медальончик? – спросил он.

Глеб внутренне усмехнулся. «Дешевка, – подумал он. – Бабок на рынке лови на такие трюки, да и то – поймаешь ли еще. Бабки нынче такие ушлые…»

– Симпатичная штучка, – сказал он, стараясь делать вид, что смотрит на медальон, на самом же деле сфокусировав взгляд на участке стены за левым плечом Волкова. – Почем брал? Кстати, ты не хочешь развязать мне руки? Затекают…

– Гм, – сказал Волков, продолжая раскачивать медальон в воздухе. – Руки… А ты хулиганить не будешь?

– Не буду, – не вполне искренне ответил Глеб. – В конце концов, твои люди спасли мне жизнь.

– Не обольщайся, – сказал Волков. – Отнять жизнь гораздо легче, чем подарить.

Он щелкнул пальцами свободной руки. Дверь открылась, и в комнату, бесшумно ступая по ворсистому ковру обутыми в кроссовки ногами, вошла стройная, немного, на вкус Глеба, худоватая блондинка в линялом джинсовом костюме. Слепой припомнил, что, кажется, встречал ее в библиотеке, она пробегала по коридору с пачкой каких-то книг. «Удивительная штука, – подумал он. – Одна – библиотекарь, вторая – медработник. И эта дикая секта, этот полуголый пророк с волосатыми ногами и чуть ли не по локоть завинченным в нос мизинцем… Странно.»

Блондинка вынула из кармана пружинный нож, со щелчком открыла лезвие и мастерски перепилила веревки, стягивавшие запястья Глеба. Закончив, она отступила на пару шагов в сторону, убрала нож и вынула из-под куртки большой никелированный пистолет с длинным глушителем.

– Ба! – сказал Глеб. – Какая роскошь. Вы когда-нибудь стреляли из такого? Предупреждаю, у этой модели довольно сильная отдача. Можно с непривычки повредить запястье.

Вместо ответа блондинка большим пальцем взвела курок и направила пистолет на Глеба.

– Она у вас не очень нервная? – спросил Глеб у Волкова.

– Ладно, – буркнул тот, – кончай цирк. Все уже поняли, какой ты храбрый. Скажи лучше, на кого работаешь.

– Понятия не имею, – честно ответил Глеб. – Но думаю, что если бы работал на кого-нибудь, то ни меня, ни тебя здесь сейчас не было бы.

– Фу-ты ну-ты, – покачал головой Волков. – Ты что же, в самом деле ничего про себя не помнишь?

– В самом деле, – сказал Глеб, растирая запястья.

– И ты уверен, что не вспомнишь, даже если тебе, к примеру, вырвать парочку ногтей? – снова засовывая палец в ноздрю, поинтересовался Волков.

– Да хоть все, – щедро разрешил Глеб. – Когда начнем?

– Ладно, – сказал Волков. – В таком случае, откуда тебе известно про оружие в котельной?

– Видел, – сказал Глеб. – Совершенно случайно.

Про захороненный под стеной котельной труп он решил не говорить: он не знал правил этой игры и не мог сказать, когда и какой козырь может ему пригодиться.

– Допустим, – недовольно поморщившись, сказал хозяин. – Тогда, надеюсь, ты не станешь возражать против небольшого сеанса гипноза? Помнится, Аркадий все просил меня покопаться в твоей памяти…

– А альтернатива? – спросил Глеб.

Волков вытянул вперед левую руку, наставил на него указательный палец и сделал вид, что стреляет.

– Тогда зачем спрашивать? – пожал плечами Глеб.

– Скажем так: твоя добровольная помощь существенно облегчит мою задачу, – ответил Волков.

– Знаешь, – сказал Слепой, – честно говоря, у меня нет ни малейшего желания облегчать тебе жизнь. Но…

– Но? – переспросил Волков.

– Но мне самому ужасно интересно, что из этого получится, – сказал Глеб.

Глава 12

Вслед за шаркающим домашними шлепанцами хозяином Слепой прошел в кабинет. Шествие замыкала блондинка с наведенным в спину пленника пистолетом. Оглянувшись на ходу, Глеб поразился тому, какая, оказывается, разносторонняя подготовка у нынешних библиотекарей: девица шла, отстав от него метра на два с половиной, и крепко сжимала пистолет обеими руками, так что попытка обезоружить ее скорее всего окончилась бы весьма плачевно: Глебу очень не понравилось безжизненно-внимательное, как у готовой к броску щуки, выражение ее глаз.

Кабинет, в отличие от зала, в котором Слепой пришел в себя, поражал воображение безвкусной варварской роскошью, наиболее полно отражая характер хозяина. Глеб подозревал, что в спальне может оказаться еще хуже, но едва уловимый запашок борделя витал и здесь, и Глеб невольно стал смотреть под ноги, безотчетно опасаясь наступить на использованный презерватив.

В западной стене кабинета обнаружилась скрытая тяжелой, чуть ли не бархатной, темно-бордовой с золотом портьерой ниша, в которой стоял столик, стул, а в самой глубине – большое, похожее на зубоврачебное, кресло с фиксирующими ремнями для рук, ног и головы.

– Кучеряво, – сказал Глеб. – А кабинки с электрическим стулом у вас здесь нет?

Он паясничал, хотя ему было не до шуток: сейчас вся эта затея с гипнозом нравилась ему еще меньше, чем когда-либо. Впрочем, выбора у него не было. Можно, конечно, рискнуть и попытаться сигануть в окно со второго этажа, но в окнах стояли небьющиеся стеклопакеты, а у блондинки с пистолетом был очень решительный вид. "Да ерунда это все – блондинки, стеклопакеты, – подумал он с отвращением. – Беда в другом – бежать некуда.

Этот тип – просто бесноватый шаман, но где-то рядом кругами ходят профи, а с профи вслепую не поиграешь. Очень трудно воевать, не видя противника, да еще и со связанными руками. Свобода – просто фикция. Без денег, без надежного прикрытия, без крыши над головой, наконец, свобода превращается в чисто животное существование, в короткие перебежки от помойки к помойке в поисках съестного и попытке ускользнуть от петли живодера… То есть, строго говоря, никакой свободы не бывает.

А раз не бывает, то и дергаться нечего. Нет, – подумал он, усаживаясь в жестковатое кресло и давая затянуть на себе многочисленные кожаные ремни, – все это не совсем так. Свобода или не свобода, но я не хочу подохнуть от руки этого грязного шамана… И от руки этой белобрысой стервы с библиотечным образованием я погибать тоже не хочу. Тем более вот так, ничего не помня, ничего не понимая…

Пусть попробует. В конце концов, не кровь же они из меня здесь будут пить. Хотели бы убить – давно бы убили… Собственно, если бы не они, я бы уже, наверное, остыл и закоченел, как березовое полено…

Пусть попробует. А потом, после всего, я уж сам решу, как быть дальше."

Когда руки Слепого были надежно зафиксированы на подлокотниках, блондинка убрала свою гаубицу под куртку и наклонилась, чтобы привязать его ноги. Волков зашел к ней сзади и, нимало не стесняясь присутствием постороннего, с сочным шлепком ухватил ее ладонями за тощие ягодицы. Это был типично конский флирт, но блондинка прикрыла глаза и замерла, тая под руками своего повелителя.

«Только этого мне тут и не хватало», – подумал Глеб, испытывая гадливую неловкость. Поразмыслив не более секунды, он вдруг понял, что это было: блондинка не вполне отвечала за свои действия, точнее, вообще не отвечала. Прикажи ей Волков, и она отдалась бы шелудивому псу, а в следующий миг перегрызла бы ему глотку и, захлебываясь, пила бы кровь, уверенная, что испытывает неземное наслаждение.

И еще он с внезапным ужасом понял, что желание избавиться от амнезии сыграло с ним дурную шутку: похоже, этот клоун в халате был настоящим, притом очень неплохим гипнотизером, и после сеанса из этого кресла мог встать кто угодно – от робота-убийцы до пассивного педераста…

Он рванулся, напрягая мышцы, но широкие мягкие ремни держали крепко. Волков выпустил ягодицы своей наложницы, шагнул к Глебу и толчком в лоб заставил его опустить голову на спинку сиденья. Прохладная лента ремня легла на лоб, мягко прижимая, вдавливая затылок в подголовник. Глеб увидел в руке у блондинки невесть откуда появившийся шприц, наполненный коричневатой жидкостью, снова рванулся, ощутил мгновенный укол в локтевом сгибе и расслабился, ощущая, как по всему телу расползается мягкая, обволакивающая волна апатичной расслабленности. Перед глазами снова возник блестящий медальон, раскачивающийся вправо-влево, как маятник старинных часов, и ему даже почудилось, что он слышит отдаленный бой тяжелых напольных курантов в резном корпусе из мореного дуба, но это был просто голос человека в банном халате, который пристально смотрел ему в лицо горящими сквозь завесу спутанных черных волос, глубоко запавшими недобрыми глазами и зачем-то считал до десяти. «Чудак, – подумал Глеб, – он что же, верит во все эти штуки с гипнозом? Похоже, верит, – решил он, рассеянно и безучастно наблюдая за тем, как меркнет свет, оставляя в поле его зрения только сверкающий медальон… – Или маятник.., колодец и маятник», – вспомнил он, погружаясь в сон.

– А теперь расскажи мне, кто ты, – приказал Волков, и тогда Слепой заговорил.

Пока он говорил, Волков успел выкурить три сигареты, обыкновенных, без марихуаны. Обычно травка служила непременной приправой ко всем его «чудесам», но сейчас ему нужна была свежая голова, хотя бы для того, чтобы решить, как поступить с человеком, случайно попавшим в его руки. На мгновение Волку показалось, что, забравшись в залитую кровью память этого человека, он сильно превысил полномочия, данные ему Богом или чертом, и подверг себя смертельной опасности. Был момент, когда ему захотелось взять один из своих охотничьих ножей, которых у него была целая коллекция, и полоснуть этого монстра по глотке: он очень боялся, что, проснувшись, тот ничего не забудет и начнет действовать вполне сознательно, а тогда, подумал он, может быть поздно: с такими людьми даже пуля не дает стопроцентной гарантии… Те, кто расправился с этим парнем, тоже думали, что держат ситуацию под контролем… Дурачье! Вот он – живой и здоровый, хоть сейчас в драку…

Но какой профессионал, подумал он. Какой профессионал! Иметь такого на своей стороне – и Лесных может отправляться на все четыре стороны.., а еще лучше, просто успокоить полковника – раз и навсегда. Этот парень доставал генералов, если, конечно, его там не обучили врать под гипнозом. Но тогда это вообще сокровище… Да нет, что за дикая мысль!

Неизвестно, что сыграло решающую роль в судьбе Слепого: самомнение ли недоумка, слепой игрой природы получившего власть над людьми, или то обстоятельство, что Волков никогда и никого не убивал собственноручно, но момент ушел, коллекция ножей осталась нетронутой лежать в ящике стола, и Волков успокоился. Конечно, он справится с этим, как справлялся до сих пор со всеми остальными, кроме разве что страшного в своей непредсказуемости Колышева… Но Колышев мертв, мертв и дискредитирован в глазах общественности и своего начальства. Все будет хорошо.

Через час он, потный и выжатый как лимон вошел в свою спальню. Из-под балдахина снова доносились знакомые звуки. Вот кобылы, подумал он, сбрасывая на пол халат и босиком шлепая в ванную. Он чувствовал, что от него разит, как от беговой лошади.

А этим только бы кувыркаться… Раскрепостились, шалавы. Сам раскрепостил, подумал он. Старался…

Это что же – самокритика? Ну и ну…

Он поскользнулся на кафельном полу и, чтобы не упасть, схватился рукой за горячий змеевик. А, ч-ч-черт!!! Чуть было не убился. Ладонь обжег… Но какой профессионал!

Он чувствовал, что просто лопнет, если с кем-нибудь не поделится, и поэтому снова поставил на пол занесенную над краем ванны ногу, вернулся к двери и, приоткрыв ее, позвал:

– Мария… Машка! Иди сюда.

Она немедленно выбралась из-под балдахина, встрепанная, уже без платья, но все еще в кружевных трусиках и расстегнутом, съехавшем вниз лифчике. В глазах плавал туман, губы припухли, и все мысли были об одном – она сразу нацелилась опуститься перед ним на колени, но ему было не до забав, и он, поймав ее за локти, удержал на ногах и рывком втащил в ванную.

– Да погоди ты, минетка… Закрой дверь, поговорить надо.

Она послушно заперла дверь на задвижку и повернулась к нему, машинально поправляя лифчик.

Все-таки баба была что надо. Она уже успела подобрать губы, и в глазах больше не было тумана. В них теперь появился тот особенный, острый и опасный блеск, который он так любил, секс-машина в мгновение ока превратилась в стратегический компьютер.

«Ну на кого я ее могу поменять?» – привычно подумал он.

Она включила душ, проверила, не слишком ли горяча вода, и только тогда, тщательно и бережно намыливая его с головы до ног, спросила:

– Получилось?

– Не то слово, – сказал он, нежась под ее опытными руками, – просто не то слово. Это не сеанс, а бомба какая-то.

– Ты у меня волшебник, – сказала она, надевая на руку сшитую из мочалки рукавицу, – у тебя все получается.

– Ты знаешь, кто он? – спросил Волков, привычно оставляя комплимент без внимания.

– Кто?

– Капитан ФСБ, – сказал он, и Мария вздрогнула, перестав водить мочалкой по его животу, – Я должна его убрать?

– Боже сохрани! Ты должна его любить. Он действительно ничего не помнит. Его считают погибшим. Он был агентом для особых поручений… Фактически это киллер экстра-класса. Сверхзасекреченный. Работал только на одного хозяина, никто про него не знал…

Он повернулся, подставляя мочалке спину, и продолжал, слегка покряхтывая, когда Мария слишком усердствовала:

– Что-то у них там не заладилось, кого-то не того он замочил… Сошел с катушек, словом. Оно и неудивительно при такой-то работе™ В общем, хозяин велел его убрать.

Она принялась за его ноги: волосатые, мускулистые, с толстыми, как у лыжника или конькобежца, икрами, и он снова повернулся, становясь так, чтобы ей было удобно. Она обработала мочалкой оба его бедра и, дойдя до предмета его особой гордости, задержалась там – пожалуй, гораздо дольше, чем это было необходимо для мытья. Он издал непроизвольный вздох удовольствия, но тут же спохватился и попытался оттолкнуть ее.

– Эй, ты что это? Нашла время…

– Говори, говори, – откликнулась она, становясь-таки на колени. – Я слушаю, не волнуйся.

Он махнул рукой (что с нее возьмешь!) и, стоя под теплым дождиком, лившимся из никелированной воронки душа, продолжал:

– К тому времени, как я понял, он свихнулся окончательно, настолько, что замочил своего хозяина и вообще устроил в Москве черт знает что…

Помнишь, недавно у нашего Лесных убили шефа?

Ну вот…

– Он? – на секунду прервав свое занятие, спросила Мария.

– Он, он… В общем, его все-таки выследили и убрали. Как он остался жив, не знаю. Он этого и сам не знает, видно, был без сознания, ничего не соображал… Но память ему отшибло начисто. Я насилу докопался.

– И что теперь? – спросила женщина, поднимая к нему лицо с ярко-красными от прилившей к ним крови губами.

– Теперь? Теперь полезай сюда, я тебе спинку потру… Теперь надо решать, – продолжал он, когда Мария, стащив с себя намокшее белье, забралась под душ и, повернувшись к нему спиной, наклонилась, упираясь ладонями в стену. – Память я ему заблокировал… Подай-ка мыло… Теперь без посторонней помощи он ничего не вспомнит.

– А мог бы? – спросила она, по-кошачьи выгибая спину.

– Мог бы… Я ему сделал постгипнотическое внушение, он теперь мой со всеми потрохами. Думаю, смогу использовать его по прямому назначению. На первое время думаю приставить к нему тебя.

– В каком смысле? – насторожилась она.

– Не напрягайся, не напрягайся. Знаешь ведь – не люблю… Во всех смыслах. Поживешь с ним, присмотришься… В общем, проконтролируешь.

– И ночью?

– Особенно ночью. Он по старой привычке может опять начать высматривать и вынюхивать.

Для всех будет лучше, если его кто-нибудь станет по ночам приголубливать…

– Это отставка? – спросила она. Спросила покорно и обреченно, явно не собираясь спорить, просто не удержалась, не смогла скрыть огорчения.

Ему даже стало ее жаль – совсем чуть-чуть.

– О чем ты говоришь? – воскликнул он. – Какая отставка? Где я такую найду?

– Тогда почему я? – спросила она. – Почему не Светка или эта рыжая шалава?

– Потому что они девчонки, – ответил он, снова принимаясь водить ладонями по ее скользкой от мыла спине. – Соплячки с куриными мозгами. Перерезать ему глотку они сумеют, а вот определить момент, когда это нужно сделать, – вряд ли, вряд ли… Это можем только мы с тобой. Это не отставка, а повышение, понимаешь? И потом, не думаешь же ты, что я смогу подолгу без тебя обходиться? Ну, расслабься, расслабься…

Она расслабилась, смирившись и уже начиная получать от этого свойственный послушным и верным рабам кайф, и тогда он легко, как бы между делом, толчком погрузился в ее тепло, а через минуту две оставшиеся под балдахином женщины – блондинка и рыжеволосая, прервав свои гимнастические экзерсисы, с легкой завистью прислушивались к доносившимся из ванной хриплым крикам удовольствия.

* * *

Улица носила поражавшее своей оригинальностью название Шестая Парковая и представляла собой неширокий проезд между двумя рядами хрущевских пятиэтажек, летом полутемный от буйно разросшейся на газонах и в палисадниках зелени.

Это было уютное, давным-давно обжитое место, вдобавок ко всему очень удачно расположенное: в конце ее располагалась станция метро. Линия метро в этом месте выходила на поверхность и некоторое время шла поверху мимо казавшегося при взгляде из вагона непролазно густым Измайловского парка.

Ирине нравилась эта улица и нравился парк – настолько, насколько ей вообще могло что-то нравиться сейчас.

Немного легче становилось, когда приходил Илларион. Он появлялся ежедневно, словно управляемый тем же извечным механизмом, который заставлял день сменять ночь и посылал весну на смену зиме и осень на смену лету. Возвращаясь с работы, она привычно искала на платформе метро его невысокую ладную фигуру и всегда находила. Немного смущенно улыбаясь, он шел навстречу с неизменным букетом в руке.

Ухаживать он не пытался. Ничего подобного она бы не допустила, да и ему такая мысль, похоже, даже не приходила в голову. Он дарил цветы просто потому, что она была женщиной и нуждалась в этом – не в цветах, конечно, а в поддержке.

Это были странные отношения, но после того, самого первого, раза они об этом не говорили. Он выслушал ее возражения (Боже мой, возражения! Это была безобразная истерика), молча кивнул и молча появился на следующий день, улыбнулся смущенно – и виновато и протянул букет.

Она вспомнила разрисованные анютиными глазками и кроваво-красными сердцами (со стрелами и без) вопросники, бывшие в моде среди ее одноклассниц, когда она превозмогала школьную премудрость. Еще эту антологию пошлостей называли анкетами. Вверху каждой страницы был записан вопрос, столь же глупый, сколь и всеобъемлющий, на который нужно было заставить в письменной форме ответить всех, кого удастся. Чем больше ответов, тем лучше. Вопрос: «За что вам нравится хозяйка анкеты?». Вариант ответа: «За то, что носит в школу калбасу!!!». Именно так – через "а" и с тремя восклицательными знаками.

Был там еще такой вопрос: «Возможна ли дружба между мужчиной и женщиной?» Сопливые шести– и семиклассники безапелляционно утверждали, что ни о какой дружбе между полами не может быть и речи. Они признавали только крайности – вечную войну и вечную любовь, не подозревая по наивности, что ничего вечного на земле не бывает.

Кроме боли.

Илларион это знал, и это постепенно примирило ее с его присутствием, хотя поначалу было все, вплоть до швыряния букетов в лицо и угроз обратиться в милицию. Ни о каких бывших сослуживцах мужа она не хотела слышать, равно как и о самом муже, если уж на то пошло. После того случая, когда она швырнула ему в лицо букет, вернее, то, что от него осталось, потому что предварительно она отхлестала его этим букетом по щекам, к большому удовольствию многочисленных зрителей, он куда-то пропал, и она уже решила было, что избавилась от него навсегда, но однажды, выходя из метро, совершенно случайно заметила в толпе знакомые внимательные глаза на ненормально, не по-зимнему, не по-городскому загорелом лице и сама пошла к нему, испытывая, как ни странно, облегчение, но он уже исчез, давая ей время подумать, а назавтра опять стоял на платформе с виноватой улыбкой и с букетом в руке.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что он ее охраняет, однако ей понадобилось некоторое время, чтобы осознать этот простой факт.

Тогда она снова взъярилась и, подняв на ноги всех своих знакомых, в рекордно короткий срок – за пять дней – сменила адрес. На шестой день она въехала в новую квартиру, а на седьмой, вернувшись с работы, увидела на платформе знакомую фигуру. "Вы очень правильно поступили, Ирина, – сказал он. – Только надо было предупредить меня.

Я помог бы грузить вещи."

Они говорили.

«Я знаю, вам сейчас очень больно», – говорил он, легко шагая рядом, все время на полшага позади, чтобы она могла не видеть его, если ей этого не хотелось…

Впрочем, возможно, такова была традиционная позиция телохранителя. Откуда ей было знать?

«Да, – говорила она, – мне очень больно. Вам не кажется, что вы ковыряетесь пальцами в открытой ране?»

"Знаю, – отвечал он. – Мне не кажется, я точно знаю. Однажды ваш муж с помощью армейского штык-ножа и вот именно – пальцев вынул из меня осколок гранаты. Я, как видите, до сих пор жив, спасибо Глебу. Напрасно вы так, – говорил Илларион. – Зря. Он этого не заслужил. Знаете, я ведь мог бы ходить за вами незаметно… Собственно, обычно это именно так и делается. Но я не хочу, чтобы вы думали о нем плохо. Я же вижу, что вы его до сих пор любите. Нельзя любить человека и думать о нем плохо, от этого может разорваться сердце. Что значит – теперь неважно? Как раз теперь это важнее всего. Живой человек всегда может постоять за себя, что-то объяснить… Снять ремень и выпороть, в конце концов, чтобы замолчала и слушала. Не такой? Ну вот, видите… Да, конечно, и тоже не буду, только вы слушайте. Это очень важно, чтобы вы все правильно поняли.

Он был отличный парень. Настоящий, понимаете? Если бы вы знали, сколько раз он умирал… Что?

Нет, теперь вряд ли… Впрочем, кто знает… У него забрали все: семью, друзей, прошлое… Даже лицо, а он все равно остался собой – настоящим. Это был хороший человек, и он делал очень важное, очень нужное дело… Грязное? Посмотрите вокруг. Как это все называется по-русски? Правильно. Немного грубовато по форме, но очень верно по существу. А он пытался, и небезуспешно, все это отмыть и отчистить.

Конечно, это грязная работа, как же иначе? Это Геракл вычистил авгиевы конюшни, не запачкавшись, так в наше время его за это «зеленые» вверх ногами повесили бы, и правильно бы, между прочим, сделали. Умник какой выискался – экологию этим самым засорять… Тогда, между прочим, люди прямо из речек воду брали. И пили.

Да, – говорил Илларион, – я валяю дурака.

Совсем чуть-чуть. Зато вы улыбаетесь. Тоже чуть-чуть, но это лучше, чем совсем ничего.

Знаете, какой это был человек? Это вам не Геракл, который вот именно валял дурака, а о его так называемых подвигах все трубят вот уже не первый десяток веков. А вот пусть бы ваш Геракл попробовал, как Глеб, молча… Вы знаете, какие вещи он проделывал в одиночку, каких спасал людей, какие срывал планы? И не просите, все равно не скажу. Во-первых, потому, что не имею права, во-вторых, потому, что вы мне просто не поверите, а в-третьих, потому, что сам почти ничего не знаю, догадываюсь только… Да, и я тоже. Теперь, после некоторых.., гм.., событий, вообще не осталось никого, кто хоть что-нибудь знает про него наверняка… Вообще, людей, которые знают, что жил на свете такой Глеб Сиверов, можно пересчитать по пальцам одной руки.

Не надо плакать. Да, вот именно – один. Всегда один.

Он был хорошим человеком, и он в конце концов не выдержал. Ему просто нужно было остановиться и передохнуть, но тут появился этот мерзавец с автоматом… Простите, мне не нужно было об этом говорить… Он просто не выдержал. Железо тоже ломается. Он сломался, и его убили. Хотите знать, кто это сделал? Правильно, зачем это вам… Уверяю вас, этому человеку сейчас очень несладко. Очень.

И ничего не бойтесь, говорил он. Пока я жив, они вас пальцем не посмеют тронуть. Почему? Да потому что я, как Глеб. Нет, не в смысле разных подвигов, а в смысле общего развития… Начальной военной подготовки, так сказать.

Да нет, просто пенсионер. И не надо ничего выдумывать. Нет. Да не хочу я вашего чая, и борща я" вашего не хочу. Простите, но я ни разу в жизни не встречал архитектора, который умел бы прилично готовить. У них у всех отбивные с десятикратным запасом прочности. А если серьезно, то вон в том киоске продают довольно приличные чебуреки. Вы любите чебуреки? Я просто обожаю.

И потом, на улице солнышко, птички поют и вообще все гораздо лучше видно… Что видно? Да все.

Все на свете.

«Лендровер»? Да, мой. А как вы догадались? Похож? На меня похож? Ах, я на него… Надо бы побриться, что ли. Да. Всего хорошего. До завтра."

А дома была боль. Даже здесь, в необжитой еще квартире, ее было столько, что трудно было дышать, и она проклинала Иллариона с его разговорами и ненавидела себя за это. Он был прав, осколок необходимо удалить, иначе – смерть. Вот только до чего же это больно. Однажды ночью – это было позавчера – она проснулась от выстрелов. Она долго пыталась убедить себя в том, что это стрелял чей-то неисправный глушитель или, на худой конец, собачники отстреливали бродячих животных. Все это были отговорки, она-то знала, что произошло, но не могла решиться спуститься во двор до тех пор, пока не приехали милиция и «скорая помощь». Они явились только под утро, и необходимость спускаться отпала сама собой. Выглянув из окна второго этажа, в сером утреннем свете она увидела, как укладывают в блестящий черный мешок тело какого-то незнакомого мужчины. Рядом стоял милицейский капитан, озабоченно вертя в руках большой черный пистолет – не такой, какие носят милиционеры, с длинным тонким стволом и с барабаном, как в старых фильмах про Гражданскую войну.

Через час позвонил Илларион (она чуть не разревелась от облегчения) и сказал, что в течение примерно недели приходить не сможет. «Глупейшая история, – сказал он. – Поскользнулся в ванной и вывихнул лодыжку. Просто ужас, до чего я неловкий.» Тогда она все-таки разревелась, как белуга, прямо в трубку, и Илларион сказал, что в жизни не слышал ничего отвратительнее, чем архитекторские рыдания. Еще он сказал, что, пока его не будет, за ее домом присмотрят двое, как он выразился, «хороших ребят». Она выглянула в окно и увидела машину, в которой сидели «хорошие ребята» – каждый размером с трехстворчатый шкаф. Поодаль, полускрытый какими-то кустами, стоял «Лендровер»

Иллариона. Пустой.

А боль все не проходила, и она чувствовала, что еще немного – и эта боль убьет ее вернее всякой пули. Отпусти, просила она Глеба бессонными ночами, отпусти. Зачем ты держишь? Мертвые не должны так крепко держать живых. Я оттолкнула тебя, я послала тебя на смерть, но я не знала, я не хотела этого!

Она думала порой, что сходит с ума, ей казалось, что Глеб жив, что вот сейчас, в эту самую минуту, он бродит по тротуару вокруг дома в Беринговом проезде, не решаясь войти, смотрит на ее окна и не знает, что ее там больше нет. Это было ужасно, но смерть Анечки причиняла ей меньше страданий – может быть, потому, что ее она не успела оттолкнуть, и последнее, что они могли вспомнить о ней там, на той стороне, была ее любовь.

А Глеба она прогнала. Прогнала в тот момент, когда ему было едва ли не тяжелее, чем ей.

Она давно уже плохо спала, а теперь, когда Иллариона сменили «хорошие ребята», перестала спать вообще. Наяву ее мучили видения, даже днем, на работе.

Если это было не нервное расстройство, то наверняка что-то неотличимое от него по своим проявлениям, и в конце концов секретарша шефа, чернявая вертихвостка Шурочка, не выдержав, сказала ей:

– Послушай, Ирина (она со всеми была на «ты», эта девчоночка, представлявшая собой одну из последних модификаций Эллочки-людоедки), так, в конце концов, нельзя. Я тут специально ободрала со столба афишку.., вот смотри: лечение нервных расстройств, энуреза.., гм, ну, это ладно… табакокурения.., так.., путь к истине.., ну, это мы и без вас найдем, сами с усами.., спири…спи…ритические сеансы, общение с душами умерших…

– Шурочка, – сказал шеф, – ну как тебе не стыдно?

– Дай сюда, – сказала Ирина и почти вырвала выцветшую от дождя и солнца листовку из рук секретарши.

С листовки на нее глянуло угрюмое, почти монголоидное лицо с горящими глазами, мрачно смотревшими сквозь спутанные пряди падавших на лицо жестких прямых волос. Она прочла адрес: какое-то Крапивино. Скомкав, швырнула листовку в корзину для бумаг.

– Очередной Кашпировский, – сухим ломким голосом сказала она.

– Ну не знаю, – сказала Шурочка. – На вашем месте, по-моему, выбирать не приходится.

– Шурочка, – ласково сказал шеф, – зайди ко мне в кабинет, дитя мое.

«Дитя» вышло из кабинета со следами слез и соплей на побледневшей мордахе, и Ирине в придачу ко всему пришлось ее утешать…

По дороге домой она словно прозрела. Скуластое лицо под спутанной гривой смоляных волос смотрело, казалось, с каждого столба, с каждой доски объявлений, с каждого угла, обещая покой и утешение, суля возможность поговорить с умершими и сказать им то, что не было договорено при жизни. «Что можно сказать умершему? – думала Ирина, бредя в сторону метро. – Что, кроме банального „прости“? Но разве этого мало? Если бы, – думала она, – если бы я могла сказать ему это, только это, я, наверное, смогла бы жить дальше. Пусть даже меня обманут, лишь бы обман был похож на правду. Я поверю, мне больше ничего не остается как поверить, потому что я больше не могу так жить… Почему? Почему они умерли, а я осталась здесь? За что? Пусть он ответит, и тогда я смогу жить.»

Ночью сна опять не было – третью ночь подряд.

Глаза горели, словно засыпанные песком, в окно светила почти полная луна, в свете которой нагромождения нераспакованных вещей жили своей потаенной ночной жизнью, за обоями нагло шуршали тараканы, справляя новоселье, в ванной капала из неисправного крана вода, тикая, как метроном. Это был мир, созданный для боли и безумия, и Ирина с удивлением и полным отсутствием веры вспоминала дни, когда боли не было, просто не было, и вес.

Она подумала, что так или примерно так ощущает себя, наверное, раковый больной в последние свои дни: боль, боль, ничего, кроме боли, и никакой надежды, кроме смерти… Рак души, подумала она. Вот что это такое – рак души. Чувство вины и невосполнимой потери, которое неконтролируемо растет, пока не сожрет тебя целиком.

Она не смогла дождаться утра. Наспех оделась, мятым комом сунула в сумочку все деньги, которые нашлись в доме, тихо приоткрыла дверь, спустилась по лестнице и тенью выскользнула из подъезда, сразу же свернув вдоль стены направо, под прикрытие высоких, уже готовых распуститься кустов сирени. «Хорошие ребята» ее не заметили. В конце концов, даже если они не спали, то их делом было не пустить в подъезд посторонних, а не удержать ее взаперти. Взяв такси, она прибыла на Белорусский вокзал за полтора часа до отхода первой электрички в нужном ей направлении.

Глава 13

Полковник Малахов вошел в подъезд своего дома на Кутузовском, борясь с желанием закурить. День выдался совершенно сумасшедший, и полковник с самого утра садил сигарету за сигаретой, как какой-нибудь дорвавшийся до курева урка, отмотавший десять суток ШИЗО. Это было совсем не то, что советовал ему врач, и, уж конечно не то, на чем в выражениях, усвоенных еще в золотую пору его лейтенантства, настаивала Маргарита Викентьевна, не терпевшая табачного дыма и очень боявшаяся рано овдоветь.

Вспомнив о Маргарите Викентьевне, полковник решительно затормозил посреди просторного вестибюля, поставил кейс на выложенный метлахской плиткой пол и не торопясь, со вкусом закурил, испытав при этом короткую вспышку совершенно мальчишеского ликования и немного виноватого злорадства – ни дать ни взять пацан, объегоривший строгую тетку и уверенный, что ничего ему за это не будет. Маргарита Викентьевна укатила-таки в свой Париж, и контролировать полковника было некому вот уже третий день. Впрочем, свобода, как и следовало ожидать, имела некоторые неприятные стороны: например, то, что по вечерам не с кем было перекинуться словом. Одиночество оказалось довольно тяжкой ношей, и особенно увесистой эта ноша казалась полковнику сейчас, когда он стоял в пустом вестибюле с кейсом у ноги и курил двадцать восьмую за день сигарету, точно зная, что наверху, в квартире на восьмом этаже, его никто не ждет.

Он стоял и пытался припомнить хоть один рабочий день за последние десять лет, который прошел бы более или менее спокойно. Когда он был лейтенантом, ему казалось, что, дослужившись до майора, он обретет заслуженный покой и всеобщее уважение.

Ставши майором, он начал мечтать о полковничьих погонах не потому, что был карьеристом, а просто потому, что полковничья должность казалась ему недостижимой синекурой. Ну кто, скажите, станет трепать нервы полковнику? Генерал? Так генералов все-таки не так много…

«Ч-ч-черт, – подумал он, все еще стоя посреди вестибюля с дымящейся сигаретой в опущенной руке, – ну что это за жизнь! Чем дальше, тем хуже, а я-то, дурак, думал, что все будет наоборот, и лез наверх, как наскипидаренный альпинист… Только не надо мне петь „Как хорошо быть генералом“… Хорошо быть плохим генералом, а настоящим генералом быть очень даже несладко. Я теперь умный, вижу…»

С лязгом открылась дверь лифта и мимо полковника, вежливо поздоровавшись и бросив на него удивленный взгляд, прошла девчонка с шестого этажа, волоча на поводке шестимесячного палевого дога по кличке Жужа. У этого веселого недоумка была высокоинтеллектуальная физиономия с не по возрасту умудренными карими глазами и длиннейшая родословная, в которой он значился под именем Голден Антей. Светившийся в глазах интеллект и отличная родословная не мешали Жуже ходить под себя по десять-двенадцать раз на дню, но полковник любил пса за общительность и веселый нрав. Завидев приятеля, Жужа устремился к нему, натянув поводок и радостно хлеща во все стороны увесистой плетью хвоста, вывалив язык и моментально сделавшись похожим на веселого удавленника. Хозяйка привычно дернула поводок, подняв Жужу на задние лапы, развернула и потащила дальше, к выходу. Он покорно вздохнул и, бросив на полковника прощальный взгляд, перестал валять дурака и затрусил на улицу справлять нужду и гоняться за голубями.

Полковник тоже вздохнул, поднял с пола кейс и направился к лифту. Возле почтовых ящиков он остановился, вспомнив, что не вынимал почту со дня отъезда жены. Порывшись в карманах, он тихо, но проникновенно выматерился: ключ от почтового ящика остался наверху, в связке жены. «Ну и хрен с ней, с почтой, – подумал полковник, – чего я там не видал?» Впрочем, взглянув на ящик, он понял, что за почтой спуститься все-таки придется: газеты были затолканы в щель только что не ногой и торчали оттуда сплошной скомканной массой. Маргарита Викентьевна по укоренившейся привычке выписывала массу этой макулатуры, так что почтовый ящик за три дня превратился в этакий бумажный монолит в уже начавшей опасно раздуваться жестяной скорлупе.

Скорее по инерции, чем надеясь и вправду что-нибудь извлечь, полковник поковырял пальцем эту плотно спрессованную массу, снова вздохнул и пошел к лифту. «Информационный брикет, – подумал он с отвращением, нажимая на кнопку восьмого этажа. – Спрессованная пресса, мать ее…» В прихожей он брякнул кейс на подзеркальную тумбу, долго гремел разной дребеденью в ящиках, отыскивая ключи жены, не нашел, выругался и сразу заметил связку, которая как ни в чем не бывало висела прямо у него под носом на специальном крючке, наверное, впервые с тех пор, как они с женой въехали в эту квартиру двенадцать лет назад. Маргарита Викентьевна была женщиной в высшей степени аккуратной, но вот ключи у нее вечно были с норовом. Они словно по собственному почину в самое неподходящее время затевали со своей хозяйкой игру в прятки, обнаруживаясь в самых неожиданных местах. Как-то раз Алексей Данилович нашел их в хлебнице, а через неделю совершенно случайно наткнулся на них в морозильной камере холодильника. Жена тогда обиделась. Совершенно напрасно, как считал полковник, хотя порой ему казалось, что, возможно, ему в тот раз не стоило так громко и так долго смеяться.

Он сдернул связку с крючка, снова спустился на первый этаж и, поковырявшись в норовистом замке, легко отпиравшемся с помощью шпильки, но имевшем какие-то свои, не вполне понятные возражения против ключа, выгреб из ящика груду смятых газет, среди которых затесалась парочка счетов и конверт из плотной сероватой бумаги, тоже мятый, словно вынутый из собачьего горла, без адреса, марок и штемпелей. Рассеянно сунув под мышку газеты, полковник ощупал конверт. Внутри без труда прощупывалась какая-то квадратная пластинка. Похоже, кто-то подбросил полковнику в почтовый ящик компьютерную дискету.

Малахов скривился. Он не любил эти конверты без адреса. Сроду в них не было ничего разумного, доброго и вечного. Впрочем, кое-что вечное в этих конвертах, как правило, было: вечная человеческая глупость, вечная подлость и вечное желание наплевать ближнему своему в кастрюлю с супом.

Одновременно полковник в некотором удивлении поднял брови. Он что-то не припоминал, чтобы анонимщики когда-нибудь беспокоили его на дому.

"Чепуха какая-то, – подумал он, косо и некрасиво надрывая конверт. Он небрежно затолкал дискету в карман плаща и развернул приложенную к ней записку.

Записка была сделана с минимумом трудозатрат и максимумом эффективности в смысле конспирации. Никаких каракулей левой рукой, никаких вырезанных из газет и журналов букв. Мелованная бумага, лазерный принтер, аккуратный шрифт, прекрасное качество печати – то, что называется ищи-свищи.

«Твари, – подумал Малахов. – У меня там в кейсе водка нагревается. С вашими анонимками, с дискетами вашими…»

Он стал читать, и его поднятые кверху брови почти сразу нырнули вниз, сойдясь у переносицы.

Обращения не было.

"Вы честный человек, – гласила записка, – во всяком случае, так мне отзывались о Вас люди, которых я уважаю.

Наша контора прогнила насквозь, ее уже не спасти. Доказательство тому – дело Потапчука и прочих. На дискете Вы найдете кое-что, имеющее к этому делу прямое касательство. Так мне, во всяком случае, кажется."

И все. Ни числа, ни подписи. Конспияция, батенька…

«Кажется ему, видите ли. Плакальщик о судьбах мира… Какой-нибудь нервный из новичков, – подумал полковник, рассеянно разрывая записку в лапшу и аккуратно складывая обрывки в карман. – Их у нас сейчас много развелось.., с нервами. Р-романтики…» Записка была глупая по содержанию, и полковник сильно подозревал, что и содержимое дискеты может оказаться не намного умнее. «Впрочем, – подумал он, – это еще надо проверить.»

Полковник поймал себя на том, что не стоит на месте, а потихонечку дрейфует в сторону выхода и уже нашаривает в кармане ключи от машины. Он встрепенулся. Да, похоже было на то, что придется опять тащиться на службу… Эх, пропал вечерок!

По телевизору футбол, да и бутылка, опять же…

Когда он вернется, футбол уже кончится, а пить будет, конечно же, поздно, если он не хочет утром явиться на совещание к Сарычеву вполсвиста…

«Дурак, – обругал он себя. – Далась тебе эта почта! Утром бы достал, А теперь, конечно, никуда не денешься.»

Он снова вздохнул, тяжело и протяжно. Дверь подъезда отворилась, и в вестибюль, по обыкновению прогромыхав всеми костями по дверному косяку и запутавшись в поводке, вломился Жужа, справивший все свои дела и очень собою довольный, волоча на буксире свою молодую хозяйку. Увидев полковника, он явно решил, что старый приятель специально стоял здесь и ждал его, Жужу, чтобы заключить его в дружеские объятия. Жужа гавкнул гулким щенячьим басом и, прежде чем хозяйка успела опомниться, со всего маху ткнул полковника в грудь своими мослами, оставив на щегольском черном плаще два длинных смазанных отпечатка наподобие тех, что видел мистер Шерлок Холмс, когда выслеживал собаку Баскервилей в окрестностях Меррипит-хаус, на берегу мрачной Гримпенской трясины.

– Скотина ты, Жужа, – в сердцах сказал ему Малахов.

Жужа не возражал, он хотел обниматься. Еще он хотел снять с полковника плащ. Вероятно, чтобы отнести его в чистку. Но полковник решительно встал на защиту своего личного имущества и хлопнул Жужу по носу свернутой в трубку пачкой газет.

Жужа обиделся и сел на задние лапы.

– Извините, Алексей Данилович, – сказала хозяйка, – опять этот разбойник вас испачкал. Давайте я почищу.

– Вот еще, – проворчал полковник. – Сам почищу… Зато на работу возвращаться не надо.

– А вы что же, так здесь и стоите? – не удержавшись, спросила девушка, уж очень странно было видеть соседа, простоявшего в подъезде почти полчаса без всякой видимой причины.

– Ага, – сказал Малахов. – Так и стою. Хотел тебе свидание назначить, да сразу не решился. Дай, думаю, постою, дождусь Алену, а то на улице собачники смеяться будут…

– Вот еще, – фыркнула Алена, – смеяться…

Наоборот, обзавидовались бы все. Только вот что Маргарита Викентьевна скажет?

– Какая такая Маргарита Викентьевна? – притворно изумился полковник. – Ах, эта… Это которая жена, что ли? Ничего не скажет. Откуда я знаю, чем они там в Париже с Аденом Делоном занимаются? Так как насчет свидания? Твой Николай возражать не будет?

– Не будет, – снова рассмеялась девушка. – Он на работе в ночь.

– Так это же перст судьбы! – с деланным оживлением воскликнул Малахов. – Ну что, к тебе пойдем или ко мне?

Он понял, что перегнул палку: Алена испугалась, не понимая, шутит он или говорит всерьез. Вот будет номер, если она возьмет и согласится. Чего делать-то тогда? Придется извиняться, что-то такое объяснять и вообще терять лицо. Ай-яй-яй. А ведь у них дома, между прочим, стоит неплохой компьютер, вспомнил он вдруг. Во всяком случае, когда они переезжали, компьютер в дом заносили. В самом деле, перст судьбы.

– Нет, – решительно сказал он, – ко мне мы не пойдем. Мы пойдем к тебе, чтобы было, как в классическом анекдоте: приходит муж с работы…

Ну и так далее.

– Дразнитесь, – с плохо скрытым облегчением сказала Алена. – Как не стыдно? Я-то уже обрадовалась™ – А ты не отчаивайся, – обнадежил ее Малахов. – Вот отравлю жену и начну бить к тебе клинья… Ты как, не против?

– Против, – сказала она. – Вас посадят в тюрьму за убийство, и мне тогда придется вместо одного мужика кормить двоих – одного дома и одного в лагере. Зачем мне такая любовь? Ладно, я пойду.

– Погоди, – сказал Малахов, – вместе поедем.

Я буду приставать к тебе в лифте.

– Это Жужа к вам будет приставать, – пообещала она, – так что не советую.

– Да погоди, – сказал Малахов. – У меня к тебе дело. У вас компьютер есть или мне показалось?

– Есть, – ответила она. – Коля хочет дизайном заняться, ему нужно.

Ее Коля, насколько знал полковник, был одаренным бездельником и все время «хотел» чем-нибудь заняться. Никаких усилий к обустройству собственной жизни он прилагать не собирался и работал пока носильщиком на Казанском вокзале. Впрочем, Алена его, похоже, любила, а это, считал полковник, самое главное. Все остальное приложится с годами. В конце концов, бывают люди, которые очень поздно взрослеют.

– Слушай, – с профессиональной достоверностью имитируя смущение, сказал Малахов, – а твой Коля не будет бухтеть, если мы его компьютер потихоньку включим? Мне тут, понимаешь, дискетку одну просмотреть надо, и до того неохота из-за нее на работу тащиться…

– Так бы сразу и сказали, – улыбнулась Алена. – А то развели здесь конский флирт… Идемте. Только я в этой технике ничего не смыслю.

Учили меня в школе, учили, а я их как боялась, так и боюсь.

– Ничего, – утешил ее Малахов. – Я не боюсь.

Разберемся как-нибудь.

– Да? – с некоторым сомнением переспросила девушка.

– Да не бойся, – рассмеялся полковник, – не сломаю. У меня на работе есть, но я же говорю, ехать туда на ночь глядя неохота.

Квартира была обставлена неплохо, со вкусом, и полковник решил, что молодым наверняка помогают родители. Вряд ли носильщик мог обеспечить своей семье такой уровень благосостояния. Впрочем, кто их знает, теперешних носильщиков.

Компьютер тоже был богатый, но им явно никто не пользовался. В меню не было ничего, кроме базовой программы. «Не твое дело, – сказал себе Малахов. – У твоей жены в шкафу стоит новехонький кухонный комбайн, и что? Режет все по старинке, вручную, говорит, что так вкуснее, а на самом деле просто привыкла…»

Дискета с тихим щелчком вошла в приемную щель дисковода. Жужа положил на колено Малахову свою умную морду с лопушастыми некупированными ушами. Алена тихо подошла из-за спины и поставила у локтя полковника чашку с дымящимся кофе. Малахов кивком поблагодарил, про себя прикидывая, как бы поделикатнее намекнуть ей, что ее присутствие в комнате, мягко говоря, нежелательно, но девчонка была не только красива, но и очень неглупа. Не создавая никакого напряга и ничего не говоря, ушла в соседнюю комнату и включила телевизор.

– Можете курить, – крикнула она оттуда.

– Спасибо! – крикнул в ответ полковник, закурил, отхлебнул кофе и вошел в файл.

* * *

Водку он выпил, но футбол пропал. Он так ничего и не разглядел, хотя старательнейшим образом битых два часа пялился в телевизор, с регулярностью автомата наполняя и опустошая свою рюмку. Под это дело он съел НЗ Маргариты Викентьевны – полпалки салями и банку крабов, не ощутив никакого вкуса, словно пластилин жевал. Водка тоже не оказывала на него своего обычного воздействия, он оставался трезвым, только как бы оглушенным, словно целый день мчался на мотоцикле без ветрового щитка с бешеной скоростью, глотая ветер, и теперь весь этот проглоченный им за день ветер смерчем вертелся внутри. Он знал, что причиной тому вовсе не водка, а просмотренная только что дискета.

По зеленому полю бестолково, как мошкара над дорогой, мельтешили футболисты, но он их не видел. Вместо них по экрану неторопливо ползли строчки и фотографии: скупые фразы служебных характеристик, сухие цифры платежных ведомостей, газетные вырезки, где в грудах словесного гарнира прятались редкие, как жемчужины, фрикадельки фактов, восхитительные по своей безграмотности выдержки из ментовских протоколов и уголовных дел, которые так никогда и не были закрыты, стенограммы магнитофонных записей, какие-то схемы…

Это было досье, которое генерал Потапчук вел на своего агента по кличке Слепой.

Малахов с грустью подумал, что генерал перехитрил сам себя: Слепой был настолько засекречен, что после смерти Потапчука не осталось никого, кто знал бы о его порученце или хотя бы о существовании этой дискеты. Потому-то она и уцелела, потому и попала в руки неизвестного доброхота-романтика… Полковник поймал себя на том, что уже между делом прикидывает, как бы ему вычислить этого доброхота и отплатить ему «презлым за предобрейшее». Какой-нибудь сморчок из технического отдела, морщась, подумал он. С идеалами. В чем эти его идеалы заключаются, он, пожалуй, и сам не знает, но хочет, чтобы все было «по-честному». Пастухом ему быть. С дудочкой. Сидеть на пригорке и после банки бормотухи толкать коровам речи про идеалы добра и справедливости.

Да бог с ним, подумал он, снова наполняя рюмку, с этим идеалистом. На хрена он мне сдался? За дискетку спасибо. Дело Потапчука и иже с ним можно закрывать.., точнее, не закрывать, а спокойно класть под сукно. Закрывать дело – значит рассекречивать Слепого, который то ли помер, то ли нет, но по простейшей логике вещей просто обязан был помереть после последнего задания. То, что как раз в это время был убит Потапчук, говорит только о том, что генерал спустил на своего агента собак, а тот, узнав об этом, обиделся на хозяина… Да нет, решил полковник, когда на кого-то спускают наших собак, это почти стопроцентный верняк. Можно побегать и даже успеть завалить кого-нибудь из псарей, но конец всегда один…

А жаль, подумал он. Какой был агент! Мне бы такого.

Надо позвонить Федотову, решил он. Плевать, что он генерал, плевать, что из ГРУ, теперь я знаю, как с ним разговаривать. Он был рядом с Потапчуком в момент убийства на Воробьевых горах. Что они там обсуждали? Уж не проблему ли, связанную с тем, что Слепой вышел из-под контроля? Уж не помощи ли просил генерал Потапчук у генерала Федотова? Не хочет отвечать – пусть не отвечает.

Пусть скажет только, жив Слепой или его все-таки достали?

Он покосился на дискету. Дискета с самым невинным видом лежала на краешке журнального столика, он специально отложил ее в сторонку, так, чтобы и под рукой была, и чтобы случайно не залить, к примеру, водкой. Он хмыкнул, вообразив себе такой примерно диалог: «Не бьет дискетка-то, товарищ полковник!» – «То есть как это – не бьет? Почему?» – «А к ней, товарищ полковник, кусок какой-то колбасы прилип. Салями, кажется.» Н-да…

Все-таки он не удержался. Время было еще детское – половина одиннадцатого. Малахов встал, открыл кейс, выкопал из него записную книжку и отыскал номер генерала Федотова. Собственно, номеров было три: служебный, домашний и мобильного телефона. Поколебавшись несколько секунд, Малахов решил, что звонить следует на мобильник.

Федотов ответил почти сразу, из чего следовало, что он не спит и вряд ли сидит дома, наслаждаясь футболом. Малахов представился, напомнив генералу, кто он такой и по какому поводу беспокоит его в столь позднее время, присовокупив приличествующие случаю извинения.

– Брось, брось, полковник, – пробасил в трубку Федотов. Голос у него был самый что ни на есть благодушный, но Малахов уже выбрел из потемок, и теперь деланное благодушие собеседника не могло обмануть его, как прежде. – Какое там еще время?

Не знаю, как у тебя, а у меня рабочий день в разгаре. Ну, что у тебя нового по этому делу?

– Да есть кое-какие новости, товарищ генерал, – осторожно сказал Малахов. – Хотелось бы проконсультироваться. Имя Слепой вам что-нибудь говорит?

– Странная фамилия, – сказал генерал после некоторой паузы.

– Да? – переспросил Малахов.

– Завтра, – сказал генерал. – На Ваганьковском, у главного входа.

Они шли по аллее, не глядя на памятники, обступавшие их со всех сторон, словно мертвецы, собравшиеся послушать, о чем говорят живые.

– Я не понимаю, зачем Сарычев пристает к тебе с этим делом, – ворчливо говорил генерал, время от времени пиная попадавшие под ноги камешки. – Скорее всего он просто не в курсе. Ты тоже не в курсе, да тебе и не надо.., пока. А ему надо – в назидание.

Станешь генералом – и тебе понадобится. В общем, забудь. О Слепом забудь и даже не вспоминай. Дела никакого нет, есть видимость расследования, только твой Сарычев об этом не знает. Все виновные давно землю парят, и Слепой в том числе.

– Жаль, – вырвалось у Малахова.

– А, – понимающе усмехнулся генерал, – размечтался? Брось, полковник. Его не вернешь.

– Жаль, – повторил Малахов. – Иногда так и подмывает…

– Бывает, – кивнул генерал, – бывает. Только учти, этот парень, как я понял, сам выбирал, за какие задания браться, а за какие не стоит. С такими агентами довольно тяжело работать.

– Да ерунда это все, товарищ генерал, – со вздохом сказал Малахов. – Все равно его уже нет…

Может, так оно и лучше.

– Возможно, – сухо согласился генерал. – У тебя все?

Вернувшись на службу, Малахов обнаружил у себя на столе странный, словно пришедший по межпланетной почте, документ, напечатанный на древней пишущей машинке с прыгающими вверх и вниз буквами и изобилующий всеми возможными видами ошибок. С минуту он тупо смотрел в эту филькину грамоту, пытаясь продраться сквозь искаженные до полной потери смысла казенные обороты. Писал какой-то поселковый милиционер, что-то о больнице и котельной, о каких-то «потерях личной численности людского состава в количестве двух сержантов при исполнении из пистолета системы ТТ».

Он вернулся к шапке этого дикого документа, составленного каким-то папуасом и по непонятной прихоти морских течений занесенного к нему в кабинет. Рапорт… Так… Он замер, увидев в тексте слово «Крапивино», и стремительно зашарил глазами по строчкам, выискивая имена собственные, чтобы хотя бы в первом приближении понять, о чем идет речь. Где-то на второй странице рапорта мелькнула фамилия Колышева с указанием звания и места службы, и полковник, грузно опустившись в кресло, принялся терпеливо анализировать этот бред, докапываясь до смысла. Его так и подмывало вызвать кого-нибудь и заставить перевести сей раритет на какой-либо из удобопонятных человеческих языков, но тут как раз до него стало понемногу доходить содержание рапорта, и он порадовался тому, что никого не позвал.

Рапорт был подписан неким лейтенантом Силаевым и представлял собой подробное и безграмотное описание того, как был убит майор Колышев, посланный полковником расследовать дело о взрыве на Тверской и исчезновении журналиста Шилова, Был этот документ страшноватым и диким как по форме, так и по содержанию. Насколько смог понять Малахов, Колышев был убит пулей в затылок, и сделал это автор рапорта из табельного автомата Калашникова после того, как майор пытался воспрепятствовать аресту опасного маньяка-террориста, с которым, как видно, находился в сговоре. В ходе возникшей перестрелки Колышев убил двоих милиционеров и был убит сам. Террорист при этом сбежал, скрывшись в неизвестном направлении. На месте преступления из тайника извлечены два с половиной килограмма пластиковой взрывчатки, коробка патронов к пистолету ТТ и сам пистолет, завладев которым майор Колышев и устроил побоище. По поводу бежавшего террориста, на жилой площади которого были обнаружены вышеупомянутые орудия уничтожения, лейтенант с ангельской кротостью сообщал, что человек этот пришел в поселок словно бы ниоткуда, прошлого своего не помнит или делает вид, что не помнит, и что на него еще месяц назад была разослана ориентировка, ответа на которую крапивинские менты ждут по сей день.

Ориентировка прилагалась.

Полковник заглянул в ориентировку, все еще недовольно бормоча что-то про недоучек и комсомольские наборы, наискосок пробежал ее глазами, скользнул взглядом по фотографии и остолбенел.

На мгновение у него возникло такое чувство, словно он незаметно для себя шагнул из реальной жизни на экран старого немого фильма, где одно ни с чем не сообразное, но энергичное действие безо всякого перехода сменяет другое, ничуть не более правдоподобное.

Фотография была дрянная. Снимал едва ли не тот же лейтенант, что с таким блеском составил рапорт. Но сомнений быть не могло: с листа дрянной газетной бумаги на полковника смотрел Слепой, похудевший и осунувшийся, похожий на беглого зека, но, несомненно, он.

Полковник встал из-за стола, подошел к двери и запер ее на задвижку.

– Не может быть, – твердил он, возвращаясь к столу, – не может быть.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака дискету и скормил ее компьютеру. Компьютер довольно заурчал и выплюнул на монитор данные. Полковник взял в руки ориентировку и стал сравнивать. Совпадала не только фотография, все остальное тоже было идентично: рост, вес, цвет глаз, особые приметы…

Разве что добавилась пара шрамов, но при такой работе можно легко потерять голову, не то что приобрести пару шрамов.

Полковник Малахов придвинул к себе большую и просторную, приобретенную как раз в расчете на подобные случаи бронзовую пепельницу, скомкал ориентировку в кулаке, аккуратно положил ее в пепельницу и поджег. Это, в общем-то, не имело смысла, дискета была гораздо опаснее ориентировки, разосланной во все отделения милиции, но расставаться с дискетой было пока рановато. Это будет козырь при разговоре со Слепым – отличный, безотбойный козырь.

Он остановил себя, поняв, что слишком увлекся построением планов. Слепой Слепым, но что за каша заварилась в этом Крапивино? Что могло связывать Слепого и Колышева? Может быть, в последний момент майор понял, что с размаху вломился прямо в чужую операцию и, пытаясь спасти положение, наломал дров? Как, спрашивается, майор ФСБ ухитрился дать себя застрелить этому недоумку в лейтенантских погонах?

И Слепой… Если он действовал заодно с Колышевым, как это пытался представить в своем рапорте лейтенант, то почему сбежал в тот самый момент, когда из всех противников на ногах оставался только один? И вообще, где это видано, чтобы два профессионала не справились с тремя поселковыми ментами? Голыми руками должны были справиться, без всяких пистолетов… «Ох, крутит что-то лейтенант, – подумал Малахов. – Ох, привирает!»

Правда, лейтенант по недостатку образования и узости кругозора мог попросту ничего не понять в происходивших на его глазах драматических событиях, и это вплотную подвело Малахова к не слишком приятным мыслям.

Колышев… Что-то с ним было не то в последнее время, особенно с тех пор, как мы занялись этим взрывом. И журналиста он упустил… Пропал ведь журналист, единственный свидетель пропал, каким бы он ни был! Тот самый свидетель, за безопасность которого отвечал наш майор…

Неужели Колышев вел какую-то свою игру? На кого же, в таком случае, он работал? Не на этого же их гуру или как его там… Или Колышев просто жертва? Может быть, как раз лейтенант и работал в паре со Слепым? Колышев их расколол, и они его убили. Логично? Точно так же, как и все остальное…

И все-таки – что делает Слепой в Крапивино?

Этот парень не из тех, что подолгу сидят без работы. Неужели его перевербовал Федотов? Нет, вряд ли. Будь это так, Федотов не пошел бы на разговор, просто открестился бы от всего, и точка.

Как бы то ни было, поселком Крапивино следовало заняться вплотную, тем более что о деле генерала Потапчука теперь можно было забыть.

Глава 14

Ирина Быстрицкая шла березовым перелеском, не подозревая о том, что повторяет путь Андрея Шилова и многих других паломников, пилигримов и просто местных жителей, ныне здравствующих и уже отошедших в лучший мир по тем или иным причинам.

Свежий воздух и нежно-салатовая зелень распускающихся березовых листьев на какое-то время заставили ее замедлить шаг. Она вдруг словно протрезвела, осознав всю безнадежность и безумие своей затеи. Что за дикая мысль – пытаться исправить непоправимое с помощью какого-то нечесаного колдуна? Ирина не сомневалась, что у Александра Волкова нечищеные ботинки – деталь мужского туалета, всегда внушавшая ей отвращение едва ли не большее, чем случайно оставшаяся незастегнутой ширинка. Она была не так уж далека от истины: созданный стараниями полковника Лесных святой не слишком утруждал себя подобными мелочами, полагая, что сойдет и так, тем более что на публике он, как правило, появлялся без ботинок, да и без брюк, если уж говорить о ширинках.

– Это безумие, – сказала она вслух. – Что я делаю?

Впрочем, она отлично сознавала, что именно делает. Истина заключалась в том, что ее воля к сопротивлению иссякла, как колодец, из которого день и ночь черпали воду все, кому не лень. От блестящей ироничной женщины, какой она была совсем недавно, мало что осталось. Беда согнула ее, почти сломала, и теперь она понимала, как мало нужно для того, чтобы счастье вдруг превратилось в ничто, а жизнь сделалась бесконечной чередой длинных, беспросветно тоскливых дней, проживаемых просто по инерции.

Она не любила фильмы про войну, особенно те, в которых с садистской обстоятельностью показывали бесконечные колонны нагруженных узлами и чемоданами беженцев или военнопленных. Она не понимала, как можно существовать в таких условиях. Раньше не понимала. Теперь она поняла это вполне.

Волков был ее последней надеждой, той самой соломинкой, за которую хватается утопающий. Если и он не поможет (а в то, что на свете есть человек, способный помочь ей, Ирина не верила), что ж, тогда будет видно. Илларион не одобрил бы ее мыслей… Ах, подумала она, ну зачем он стрелял в ту ночь? Самоубийство – тяжкий грех, который к тому же лишит ее последней надежды на встречу со всеми, кого она любила, хотя бы на том свете. Тот человек шел избавить ее от страданий, а Илларион помешал ему.., возможно, у того человека тоже были жена и дети, которым сейчас так же плохо, как ей.

Конечно, Илларион не виноват, он поступил так, потому что не мог по-другому, но ей от этого легче не становилось.

В поселке ее сомнения только усилились. Первый же прохожий, которого она спросила о том, как пройти к церкви Вселенской Любви, ответил в том смысле, что всех этих сектантов надобно вешать за яйца.

Он так и сказал: за яйца, она не ослышалась. А их баб продавать за валюту в заграничные дома терпимости, а тех, кого не купят, топить в нужнике. Впрочем, как заметила Ирина, этот любезный прохожий был, несмотря на ранний час, пьян до остекленения, так что слова давались ему с трудом.

Проходя мимо библиотеки, она заметила худощавую молодую женщину, которая как раз снимала с дверей тяжелый висячий замок, открывая сокровищницу печатного слова для всех желающих, которых поблизости что-то не усматривалось. Это была натуральная блондинка с темными глазами, с интеллигентным и довольно миловидным, хотя и несколько апатичным лицом. Не то чтобы она сильно понравилась Ирине, но она, по крайней мере, была трезва и вряд ли стала бы слишком подробно высказывать свои пожелания в адрес сектантов, даже если они у нее были.

Ирина не ошиблась в своих ожиданиях: выслушав ее вопрос, блондинка, оказавшаяся заведующей библиотекой, дала ей подробные, хотя и не слишком сложные, ввиду ограниченности здешней топографии, указания, как пройти к молитвенному дому, а потом, спохватившись, сказала, что там в такую рань никого не будет, и предложила посидеть в библиотеке и попить, пока суд да дело, чайку с пирожками.

Ирина вдруг почувствовала, что голодна как волк и не стала отнекиваться. Чай был крепким и ароматным, пирожки с домашним вареньем таяли во рту, а религиозная пропаганда, прилагавшаяся, как вскоре выяснилось, к угощению, хоть и была прямолинейной и неприкрытой, не оставляла, тем не менее, впечатления навязчивости. "Да, – сказала Светлана, – я в церкви с самого первого дня. Я похожа на фанатичку? Нет? Странно, потому что я – самая настоящая фанатичка. Просто потому, что Учитель прав. Да, он действительно святой. Мертвых он не оживляет, но душевные раны исцеляет, как никто. Беседы с духами? Ну, это уж как когда.

Сами понимаете, призраки – народ недисциплинированный, захотят – придут, а не захотят, так хоть в лепешку расшибись…"

Это говорил человек с высшим образованием, говорил спокойно, словно о расписании движения пригородных электричек или о погоде, и это было убедительнее любых молитв и свидетельств с пеной у рта. В этой речи было очень мало ссылок на высшие силы, напротив. "Человек – часть Вселенной, – говорила Светлана, – и, если какая-то часть организма начинает гнить, отравляя все тело, как следует поступить с больным органом? Да, поначалу это кажется не правильным, диким. Нас слишком долго заманивали в рай сладенькой ложью христианства, но признайтесь: неужели вам никогда не приходило в голову, что без некоторых людей мир стал бы светлее, а воздух – чище? Нас не любят именно эти люди. Их религия – склока, их Бог живет в водочной бутылке, их Священное Писание – книга жалоб и предложений, их исповедь – анонимный донос, их мать – подлость, их отец – зло.

Мои слова – пустой звук, но разве он не находит отклика в вашей душе? Еще чаю?

Да кто вам сказал, что ненависть разрушительна?

Разрушительна любовь – она делает нас слабыми, уязвимыми и бездеятельными. Любовь почти всегда несчастна и безответна, ненависть же в девяноста девяти случаях из ста взаимна. Когда вы бьете молотком по гвоздю или рубите дерево, которое потом станет частью вашего дома или даст этому дому тепло, вы не испытываете к гвоздю или дереву любви, вы их ненавидите за их тупую неподатливость, за те усилия, которые вам приходится затрачивать. Разве нет? И разве это не созидание? Гончар, центруя глину, давит ее обеими руками, давит изо всех сил, словно душит врага. Высший акт созидания – зачатие новой жизни – со стороны больше похож на смертельную схватку, на изнасилование и убийство… Да и только ли со стороны?

Берите пирожки, не стесняйтесь. Мама напекла целое ведро."

Той частью своего разума, которая еще сохраняла способность к критическому анализу, Ирина понимала, что ее собеседница слегка передергивает, подтасовывая факты под свою вполне искреннюю убежденность. Но в то же время слова Светланы будили в ее душе странный отклик, взбаламучивая годами копившийся на дне сознания темный осадок – большие обиды и мелкие поражения, пренебрежительно-покровительственное отношение заказчиков – разбогатевших бандитов, и слова встреченного утром хама, которому было наплевать, с кем он разговаривает, ему хотелось кого-нибудь оскорбить и он сделал это, не задумавшись даже на секунду.

Это было христианство наоборот, но что, спросила себя Ирина, дало мне христианство, кроме чувства неловкости, когда входишь в церковь под перекрестными недобрыми взглядами вечно торчащих там засаленных старух? Какая уж тут любовь, когда они шипят тебе в спину, как клубок рассерженных гадюк? Бог христиан не шевельнул и пальцем, чтобы спасти самых близких ей людей, даже того, кто еще не успел ни в чем провиниться перед ним. Когда сумасшедший с коротким автоматом наперевес убивал их, Бог спал или слушал лживые молитвы церковных старушенций – тех самых, которые еще совсем недавно затаптывали друг друга в очередях за дешевыми продуктами и готовы были в случае необходимости снова топтать, рвать, убивать, прогрызая себе дорогу к лишнему, чаще всего ненужному им, куску.., из большой любви к ближнему, разумеется.

Она вспомнила дикий случай, который ей довелось увидеть зимой. Был страшный гололед, и машины едва ползли по превратившимся в сплошной каток дорогам. Ирина стояла на остановке, дожидаясь автобуса. К остановке напротив подошел набитый до отказа, тяжело просевший на амортизаторах «Икарус», и тут откуда-то, торопясь вскочить в него, оттолкнув какую-то старуху, на проезжую часть выскочил мальчишка лет тринадцати-четырнадцати, выскочил прямо под колеса шедшего на низкой скорости «Фольксвагена». Водитель ударил по тормозам, машина заскользила по льду, и юный недоумок с разгона врезался в борт, помяв дверцу и разбив зеркало. Он тут же вскочил и бросился догонять свой автобус, но побелевший от испуга и праведной ярости водитель, выскочив из машины, в два прыжка настиг его. Он не собирался бить его. Решительно схватив торопыгу за шиворот, водитель, молодой, скромно одетый парень, поволок его к машине, интересуясь, куда его подвезти – к родителям или прямо в милицию. Ирина была полностью на стороне водителя: оставшись безнаказанным, подросток мог погибнуть на следующем перекрестке, но собравшаяся на остановке толпа судила иначе. Водителя чуть не разорвали в клочья просто за то, как поняла Ирина, что он ездил на машине, а им приходилось стоять на морозе и ждать автобуса. Это были звери, и они говорили, они дико орали о душе и о том, что «ребенка мытарить» не дадут. Из христианской любви, разумеется.

Бог требовал, чтобы Ирина любила этих людей.

Что ж, она пыталась, но у нее ничего не вышло. Может быть, в этом были виноваты они, может быть, она сама, но если так, то не лучше ли ей подыскать себе другого Бога, чтобы никого не обременять в той части рая, которая находится под контролем православной небесной группировки? Если уж небо с незапамятных времен поделено на сектора, как рынок, то не проще ли ей, образно говоря, переехать в другой район?

– Расскажи о себе, – попросила Светлана, и Ирина вздрогнула, словно ее неожиданно разбудили. – Расскажи, что тебя привело к нам, чтобы я могла помолиться за тебя вместе со всеми.

Ирина пожала плечами. В самом деле, что рассказывать? С чего начинать? С того чокнутого беглого майора, который вдруг выскочил, словно из-под земли, выдирая из-под рваной куртки черный уродливый автомат? Или с того дня, когда она впервые встретила Глеба?

– Не знаю, – сказала она наконец. – Поверь, я просто не знаю, что говорить. Просто.., просто я осталась совсем одна. Все мои родные погибли…

Нет, их убили. Просто пришли и убили – дочь и мужа… Я обидела его, он ушел и больше не вернулся.

Она порылась в сумочке, нашла сигареты и закурила, нервно щелкнув зажигалкой. Спохватившись, она вопросительно и немного виновато посмотрела на Светлану.

– Кури, кури, – задумчиво сказала та. – Я, с твоего позволения, тоже закурю… Спасибо. Вообще-то, Учитель это не приветствует… Собственно, кто приветствует курение, кроме производителей сигарет? Не приветствует, но и не осуждает. Мы не баптисты какие-нибудь… Наша вера делает нас свободными, а свобода – это как раз то, чего всем нам не хватает с самого рождения.

– Да, – сказала Ирина, – наверное. Не знаю.

Она курила, отвернувшись к окну, и рука с зажатой между пальцев сигаретой мелко дрожала, выдавая ее волнение, близкое уже к нервному истощению.

– Прости, – мягко сказала Светлана, – я лезу не в свое дело… Так ты приехала, чтобы поговорить.., с ними?

– С ним, – не оборачиваясь, сказала Ирина. – Я была к нему несправедлива.

– Наверное, ты его очень любила, – сочувственно заметила Светлана. Ирина опустила голову, сдерживая слезы. Что она здесь делает? Почему откровенничает с совершенно незнакомой женщиной, которая вдобавок моложе ее лет на пять, если не больше? Зачем приехала сюда и зачем сидит в этом тесном, набитом бумагой кабинетике?

– Как его звали? – спросила Светлана.

– Глеб, – ответила она. – Глеб Сиверов.

Заведующая библиотекой сильно вздрогнула, уронив пепел с сигареты себе на колени. Глаза ее странно и зловеще сузились, но она тут же взяла себя в руки, так что сидевшая спиной к ней Ирина не заметила ее секундного замешательства.

– Красивое имя, – сказала она. – Не волнуйся. Учитель сделает все, что сможет.

– Спасибо, – сказала Ирина. – Мне почему-то кажется, что я напрасно сюда приехала.

– Что ты, – замахала на нее руками хозяйка, – как ты можешь так говорить! Все будет чудесно, вот увидишь!

«Не сразу, конечно, – подумала она. – Сначала ты будешь биться и кричать, чтобы тебя отпустили. Я-то его знаю, мимо такой женщины он не пройдет. Умна, красива, образованна… Добро пожаловать под балдахин, сестренка! По крайней мере, на пару ночей, а там – как он решит…»

Дверь кабинета приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась женская голова с гладко зачесанными и собранными на затылке в «конский хвост» волосами и длинным, немного лошадиным лицом.

– Салют, – сказала вновь прибывшая. – Чаек попиваете?

– Привет, – ответила Светлана, – заходи.

Ирина нерешительно встала, раздавив сигарету в блюдце, но Светлана снова усадила ее на место.

– Сиди, – сказала она, – куда ты пойдешь?

– Да нет, – ответила Ирина, – я все-таки пойду. Поброжу, подышу… Воздух у вас тут отличный, прямо как живая вода. Даже не верится, что до Москвы рукой подать.

– Да, – сказала Светлана, – с этим у нас полный порядок. Ты не поверишь, но из нашей Крапивки можно воду пить без всякого кипячения.

– С ума сойти, – сказала Ирина. – В общем, спасибо за все. Я так понимаю, что вечером мы встретимся?

– Разумеется, – сказала Светлана. – Зря ты все-таки уходишь. Посидели бы…

Последняя фраза прозвучала фальшиво, и не фальшиво даже, а просто довольно холодно – как обычная формула вежливости. Так кролик в старом мультфильме спрашивал Винни Пуха и Пятачка: «Что, уже уходите?». Ирина прекрасно почувствовала этот холодноватый официальный оттенок и не обиделась: подругам явно нужно было переговорить наедине, а гостеприимство – очень хорошая вещь до тех пор, пока им не злоупотребляешь.

Когда дверь за ней закрылась, Мария Андреевна уселась на только что покинутый Ириной стул, выложила на стол пачку сигарет и зажигалку и, выждав немного, спросила у Светланы, которая смотрела вслед приезжей остановившимся взглядом, заломив правую бровь:

– Все страждущих подбираешь? И кто это?

Светлана повернула к ней бесцветное, как у многих натуральных блондинок, лицо, которое очень красили темно-карие, похожие на спелые вишни глаза, и медленно растянула губы в холодной улыбке, обнажив крепкие, слегка желтоватые зубы.

– Это? – переспросила она. – Как тебе сказать… По-моему, ей нужно чудо. И мне кажется, она его получит.

– Это что, – закуривая, спросила Андреевна, – пророчество?

– Именно, – сказала Светлана. – Она потеряла мужа и хочет пообщаться с его духом.

– Н-да? – с изрядной долей скепсиса обронила Мария, затягиваясь сигаретой и щуря от дыма правый глаз.

– Вот именно, – подтвердила Светлана, усаживаясь за стол и мечтательно закатывая глаза. – Дело в том, что ее покойного супруга звали Глебом. Глеб Сиверов… Тебе это имя не кажется знакомым?

Некоторое время Мария Андреевна молча курила, глядя в сторону. Потом она удивленно покачала головой и вздохнула.

– Вот блин, – сказала она.

* * *

Волк ничего не знал о чуде, которое он должен был совершить сегодня вечером. Строго говоря, ему сейчас было не до чудес: он сильно переоценил свои возможности и навыки конспиратора, отдав приказ расправиться с Колышевым. Его дурной нрав снова подвел его, продиктовав поспешное, не до конца продуманное решение, и теперь герр оберет Лесных, игравший в религии крапивинских сектантов роль Господа Бога (ибо у истоков новой веры стоял все-таки он, а не этот похотливый мешок с дерьмом), метал в своего пророка громы и молнии.

Дело происходило в одном из окраинных микрорайонов Москвы, в новенькой, с иголочки, еще не обжитой конспиративной квартире, приобретенной полковником для собственных нужд через цепочку подставных лиц. Отсюда, с двенадцатого этажа новенькой шестнадцатиэтажной пластины, протянувшейся с севера на юг чуть ли не на полкилометра и напоминавшей издали крепостную стену (дом стоял на самом краю микрорайона, и за ним на многие километры не было никакого жилья), открывались совершенно бескрайние горизонты. Вид был бы просто великолепным, если бы за окном было на что смотреть, но там без конца и края расстилался слегка всхолмленный развороченный пустырь, на котором кое-где белели прямоугольники фундаментов, окруженные штабелями бетонных плит и находившейся в простое строительной техникой. Еще дальше, за похожей на зону активных боевых действий стройплощадкой, начинались поля, через которые далеко, на самой границе видимости, тянулась редкая цепочка решетчатых башен высоковольтной линии.

Смотреть в общем было не на что, вид был тошнотворный, но Волков упорно пялился в окно, словно разглядывал там что-то неимоверно интересное.

Это все равно было лучше, чем стоять лицом к полковнику, смотреть на которого в данный момент было страшновато.

Полковник говорил тихо. При современном уровне звукоизоляции нет никакой необходимости прибегать к помощи сложной аппаратуры, чтобы подслушать происходящий в соседней квартире скандал со всеми пикантными подробностями.

И оттого, что ему приходилось сдерживать свою ярость, голос его напоминал утробное рычание готового к смертельному прыжку зверя. От этого голоса у Волкова по спине бегали мурашки, а гениталии съежились и превратились в два маленьких холодных камешка в мешочке из затвердевшей, сморщенной кожи.

– Как ты смел, – сдерживаясь, цедил сквозь зубы полковник, – нет, как ты только посмел? Как это тебе в голову пришло поднять руку на моего человека? Ты, ничтожество, безмозглый жеребец! Как ты до этого додумался? Я тебя спрашиваю, сволочь, отвечай.

– Я уже говорил, – не оборачиваясь, буркнул Волков. – Я тут ни при чем, что вы мне шьете? Он просто рехнулся, перестрелял ментов, засветил больницу… Я вообще не понимаю, что происходит.

Связались с этим психом™ – Дурак, – брезгливо сказал Лесных. – За кого ты меня держишь? Забыл, кто тебя кормит? Решил, что ты умнее всех? Знаешь, вся эта затея сулит большие бабки, но своя шкура мне дороже, так что я могу в любой момент прекратить все это самым простым способом… Хочешь узнать, как это будет?

– Не пугайте, – огрызнулся Волков. – В зону вы меня не отправите. Себе дороже.

– Какая зона? Какая зона?! О чем ты говоришь, родной? – воскликнул полковник. – Да от тебя следа не останется! Про тебя даже не вспомнит никто, некому будет вспоминать… Уничтожу до седьмого колена, как в Библии, и пепел по ветру развею.

Ты понял или нет, сморчок?!

– Да понял я, понял, – проворчал Волков.

Стоять здесь и получать разнос от какого-то вонючего полковника-чекиста было унизительно, и Волк с трудом сдерживал себя, до хруста сжимая челюсти. Истина была проста: Лесных стоило мигнуть, и он исчез бы с лица земли, не оставив следа, как выпавший в середине лета снег… Посмотрим. Это мы еще посмотрим, кто исчезнет. Теперь, когда у меня есть Слепой, а у тебя нет твоего Колышева. Теперь, когда за моей спиной больше тысячи братьев, а ты действуешь на свой страх и риск. Посмотрим.

Ему очень хотелось сказать все это вслух. Слова вертелись на языке, это было похоже на зуд во всем теле, словно он опять, как много лет назад, по пьяной лавочке проспал всю ночь на тюке стекловаты. Был с ним однажды такой печальный случай… Волков очень боялся сболтнуть лишнего и потому старался вообще помалкивать. И Слепой, и тысяча братьев были далековато, а полковник сидел прямо за спиной, по-хозяйски развалясь в кресле, и в одном кармане у него лежал сотовый телефон, а в другом, как у какого-нибудь фэбээровца, тяжелая черная «беретта», уродливая, как смертный грех, но безотказная и очень эффективная. Гипноз – хорошая штука, но пуля действует намного быстрее, и Волк, стоя у окна и разглядывая невидящими глазами раскинувшийся внизу глинистый пустырь, изо всех сил топтал ногами пламя своей гордыни. Для нее еще будет время. Полковник же, глядя в эту широкую, напряженно ссутуленную спину, испытывал чувство, близкое к отчаянию. Ну что за идиот! Два года работы, два года смертельного риска и хождения по лезвию ножа, и все поставлено под угрозу провала из-за сексуально озабоченного недоумка, всерьез поверившего в то, что ему суждено стать новым мессией! Теперь полковник отчетливо видел свои ошибки и ругал себя за них последними словами, поминая присущее большинству русских людей качество, а именно чрезвычайную крепость того, что принято называть задним умом.

Сочиняя свою, с позволения сказать, религию, полковник рассчитывал на то, чтобы обмануть самый широкий круг потенциальных верующих – от доярки до инженера-электроника. Это было необходимо для того, чтобы обеспечить себе в будущем как можно более обширный электорат, и полковник старался изо всех сил и.., перестарался. Он никак не рассчитывал на то, что его партнер по этому грандиозному мошенничеству уверует в свое божественное происхождение. Кто же, черт подери, мог такое предвидеть?! Полковник не был экстрасенсом, но мысли Волкова читал так же легко, как если бы они были крупным шрифтом пропечатаны у того на волосатом загривке, и ломал голову над тем, что лучше: пристрелить эту зарвавшуюся сволочь сейчас, сильно потеряв при этом в деньгах, но зато сохранив свою шкуру, или все-таки рискнуть и попытаться довести дело до победного конца.., прижать этому кретину хвост, да так, чтобы глаза на лоб полезли, и заставить делать то, что ему ведено, а не то, что взбредет в его тупую башку. Контроль… Колышев в какой-то момент утратил над этой сволочью контроль, ослабил узду, дал этой бешеной твари свободу, и тварь, почувствовав слабину, обернулась и сожрала его единым глотком…

А теперь готовилась (наверняка готовилась!) точно так же сглотнуть и его, полковника Лесных. Это был некий осовремененный вариант чудовища Франкенштейна. Полковник колебался, кусая губы и поглаживая в кармане рукоятку «беретты». Это было очень заманчиво: выстрелить прямо в заросший спутанной волосней затылок и разом покончить со всем этим дерьмом. Шнитке поднимет шум, но Шнитке тоже сделан не из железа, и его легко заставить замолчать. Пропади они пропадом, эти деньги, шкура все равно дороже…

Впрочем, полковник уже знал, что стрелять он не станет: он никогда не продвинулся бы дальше капитана, не будь он настоящим игроком. Выстрелить сейчас было просто, так же просто, как смешать карты в самый драматический момент игры и опрометью убежать из-за стола, наплевав на выигрыш из-за боязни возможного проигрыша. Игроки так не поступают, и полковник знал, что будет играть до конца, хотя и не собирался информировать об этом Волкова.

– Рассказывай, – проворчал он. – Колись. Что у вас там вышло с Колышевым? Да не вздумай врать, морда, я тебя насквозь вижу. Пристрелю как собаку.

Волков вздохнул.

– Не сработались, – сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал покаянно. – Он все время тянул из меня деньги, угрожал сдать и меня, и вас своему.., этому… Малахову. По-моему, он так и собирался поступить. В общем, я, конечно, погорячился, но все равно, зря вы на меня так наехали.

Если бы мой человек его не грохнул, могли получиться большие неприятности.

Полковник задумался. Волков врал, это было очевидно, но в основе этого вранья, похоже, лежало зерно истины, о котором нечесаный гуру не догадывался. Лесных, как и Малахов, в последнее время доверял Колышеву далеко не до конца… Строго говоря, полковник вообще не верил в существование людей, которым можно доверять. Люди являются твоими союзниками, когда им это выгодно или когда они тебя боятся. При этом они все время ищут способы избавиться от зависимости и заграбастать все бабки себе. Это, считал полковник Лесных, заложено в человеческую натуру матерью-природой. Так что, вполне возможно, Колышев вел двойную, и даже не двойную, а тройную игру…

– Ладно, – сказал полковник, – замнем для ясности. Я тебе не верю, имей это в виду, но сейчас не до разборок. Кто в курсе? Я имею в виду, полностью в курсе.

– Только лейтенант, который его замочил.

– Он тебе дорог?

Волков пожал плечами.

– В принципе, – сказал он, – ему можно внушить, что он все забыл, но его ведь станут допрашивать, а такая дыра в памяти покажется подозрительной. Опытный психотерапевт расколет его в два счета, так что вы, наверное, правы.

– Люблю, когда ты для разнообразия говоришь как умный человек, – удовлетворенно сказал полковник. – А где этот.., маньяк?

– Какой маньяк? – невинно округлил глаза Волков.

– Ты целку-то из себя не строй, – сказал Лесных. – Тот самый, который редакцию взорвал. У которого Колышев взрывчатку-то нашел. Он где?

Ты не думай, что рапортом твоего лейтенанта Малахову можно глаза замазать.

– А, этот, – протянул Волков. – Так не знаю я. Сбежал он. Сейчас, надо думать, уже до Урала добежал.

Он вынул из кармана длинный золоченый портсигар и щелкнул крышкой, вынимая из него длинную тонкую сигарету. Полковник поморщился.

На его взгляд, половина диких номеров, которые в последнее время взялся выкидывать его подопечный, была продиктована марихуаной.

– Убери это говно, – сказал он, – и не вешай мне лапшу на уши. Куда ты его дел?

– Придерживаю пока, – признался Волков. – Если начнут копать всерьез, можно будет подложить им тело… Убит в перестрелке и так далее… Не мне вас учить.

– Козыри прикупаешь, – усмехнулся полковник, – молодец… Только учти: если попробуешь у меня за спиной этими козырями играть.., если ты, сука, еще раз…

– Да понял я, понял, – сказал Волков. – Сколько можно об одном и том же?

– Сколько нужно, столько и можно, – снова успокаиваясь, проворчал Лесных. – И ни хрена ты не понял. Ты думаешь, если Колышева нет, то ты свободен, как горный орел? Не обольщайся, дружок.

Вокруг тебя мои люди. Искать их не пробуй: сразу узнаю и башку оторву. Теперь вот что. Хватит играть в волшебника Изумрудного города, пора браться за дело.

– Это насчет Спицына? – спросил Волков.

– И насчет Спицына, и насчет Орлова, и насчет прочих, – сказал Лесных. – Начинай потихоньку вести агитацию. Акции должны быть проведены чисто, без помарок. Вас сейчас будут пасти. Впрочем, достаточно не оставлять свидетелей, и все будет в ажуре – где областная администрация, а где наша секта… Точек пересечения никаких, так что вас заподозрят в последнюю очередь. Главное – не повторяться. На твоем месте я бы подумал о том, стоит ли оставлять в живых исполнителей.

– Концы в воду, – полувопросительно сказал Волков.

– Вот именно, – кивнул полковник, – концы в воду.

– А агитация? – спросил «волшебник Изумрудного города».

– Направление оставь прежнее, – сказал Лесных. – Продажность властей, коррупция, воровство… Дети зла, одним словом. Основной упор, как и прежде, на безработицу, народ-де с голоду пухнет, а им и дела нет… В общем, все то же самое, только увеличь напряжение. Было бы неплохо организовать пару демонстраций протеста перед зданием областной администрации…

– А против чего протестовать? – спросил Волков.

– Против агрессивной политики американского империализма, дурак, – сказал Лесных. – Против чего сейчас вся страна протестует? Против того, что жрать охота, а работать лень… Против того, что у соседа бабок больше, а он делиться не хочет. Иди в собес, потолкайся в очереди, там любую старуху конспектировать можно, не разговоры, а сплошные лозунги…

– Ладно, ясно, – буркнул Волков. Чертов полковник сегодня, словно нарочно, унижал его на каждом шагу. Я тебе наагитирую, подумал Волков. Теперь он был уверен в одном: спокойная жизнь кончилась. Лесных решил действовать, а это означало, что предстоял большой напряг.., большой и совершенно ненужный.

Ладно, решил он, всех денег не заработаешь. Пора приводить в порядок дела, пора присматривать себе уютный домик на берегу океана… Пока что домик. На виллу придется зарабатывать там. Здесь было бы проще, но здесь начинает пахнуть жареным. Когда Лесных добьется своего, ему, Александру Волкову, будет поздно думать об устройстве личных дел: полковник обожает избавляться от исполнителей своих грандиозных замыслов.

Пока будут решаться вопросы переезда (какое чудесное слово – переезд, такое добропорядочное…), следует для отвода глаз продолжать действовать по намеченному полковником плану. Одним Спицыным больше, одним Орловым меньше – это были житейские мелочи, которые Волкова не беспокоили. Если полковнику нужны их головы – пожалуйста, жалко, что ли? Доставим в оригинальной упаковке… Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

А потом…

Волков даже прикрыл глаза, чтобы Лесных не смог прочитать в них его мысли.

Потом посчитаемся, полковник.

Глава 15

Лейтенант Николай Силаев не любил ходить пешком.

Эта нелюбовь объяснялась очень просто: с раннего детства Коля Силаев, росший, как и все его сверстники, на переломе истории, мечтал о шикарной жизни, полностью отдавая себе в этом отчет.

Старенький цветной телевизор, купленный родителями в рассрочку еще в те времена, когда деньги чего-то стоили, а цены на товары десятилетиями держались на одном уровне, был сверкающим окном в мир, где люди жили красиво и все поголовно были умны, хороши собой и независимы.

К семнадцати годам Коля понял, что ничего общего у него с героями телесериалов нет и не будет, если он не под суетится. Красоты особенной ни он сам, ни тем более крапивинские девицы в нем не находили, умом он тоже не блистал… Стоит ли в таком случае говорить о независимости?

Это было время, когда «братва» стриглась наголо и носила укороченные кожаные куртки и спортивные брюки диких расцветок, исполосованные крупными, заметными издалека надписями. Коля Силаев смотрел на этих ребят со страхом и завистью, они же его не видели в упор, а сделаться «крутым» в одиночку он даже и пытаться не стал, кишка у него для этого была тонка, да и «братва» навряд ли дала бы развернуться.

Перспективы впереди маячили самые что ни на есть унылые – какое-нибудь ПТУ, лимит, фрезерный станок и (лет через десять) похожая на афипиную тумбу жена и парочка сопливых спиногрызов, зачатых по пьяни от нечего делать. Когда он думал об этом, ему хотелось выть. Впрочем, он не столько думал, сколько ощущал, поскольку думать был сызмальства не приучен.

Он был дурак, этот Коля Силаев, и, как и все настоящие, природные дураки, считал себя несправедливо обойденным.

Это его качество настолько бросалось в глаза, что представитель Особого отдела в его части капитан Ромашин сразу положил глаз на новобранца. Капитан Ромашин много пил и потому практически не продвигался по службе, но глаз у него был наметанный, и, едва увидев прыщавого, вечно сохранявшего по-детски обиженное выражение лица мозгляка, он понял: перед ним готовый стукач.

Это дело оказалось Коле настолько по нутру, что он привык считать себя чуть ли не штатным сотрудником Особого отдела и в мечтах видел себя уже не меньше чем полковником – КГБ, естественно, не артиллерии же… Капитан Ромашин, как мог, поддерживал в своем подчиненном эту мечту, хотя отлично понимал, с кем имеет дело: любая служба крепка исполнительными дураками, но не до такой же степени… Иногда, как правило после третьего стакана, капитану даже становилось жалко прыщавого ефрейтора. Именно в таком состоянии он как-то раз накатал вдохновенный рапорт, в котором доказывал своему начальству, что ефрейтор Силаев будет просто находкой для органов и что ему самое место в рядах славной российской милиции. Свой человек в ментовке – это всегда полезно, даже если он способен только кое-как собирать и передавать информацию.

Рапорт капитана Ромашина был принят к сведению. Капитан, узнав об этом, сильно удивился: был он в ту минуту трезв и даже не сразу вспомнил, о каком таком рапорте идет речь. И по истечении срока службы младший сержант запаса Силаев сменил застиранную и ушитую по неизменной армейской моде «афганку» на мышастый мундир курсанта школы милиции. Сам процесс поступления в школу почти не оставил следа в его памяти. Он вообще жил как в тумане, принимая удачи как должное, а неприятности как несправедливые обиды со стороны жестокого мира.

На новом месте он продолжал работать по призванию – до тех пор, пока его куратор, убедившись в природной тупости своего нового осведомителя, не махнул на него рукой. О Силаеве не без некоторого облегчения забыли, и он, предоставленный самому себе, кое-как закончил школу и был сослан тащить лямку в родное Крапивино. К двадцати шести годам он ничуть не повзрослел, успев лишь окончательно озлобиться и полностью разочароваться в жизни.

А потом в его жизни появился Волков, и вместе с ним пришло то, о чем душными ночами мечтал лейтенант Силаев, лежа под чересчур жарким одеялом и вдыхая запах собственного тела: деньги, женщины, какая-то, пусть призрачная, власть и, главное, осознание своей нужности, правильности своих поступков и упоительное, ни с чем не сравнимое чувство высокого предназначения, бескорыстного служения, за которое тем не менее обещана желанная награда. Так, наверное, чувствует себя бродячий пес, когда кто-то наконец надевает на него ошейник с лязгающей цепью, ставит перед ним миску с помоями и, потрепав по загривку, разрешает: гавкай. На кого хочешь и сколько хочешь. Можешь даже кусать.

Впрочем, кусать оказалось совсем не так просто, как это выглядело на экране телевизора. Колышев едва не отправил его на тот свет. И отправил бы, если бы не этот истопник. Силаев тогда даже обмочился. Слегка, совсем незаметно для окружающих, поскольку, к счастью, успел справить нужду заранее.

Застрелив майора ФСБ, он испытал что-то вроде мстительного триумфа. Вот вам, суки, подумал он так, словно перед ним на полу лицом вниз лежал не продажный майор, а вся вонючая контора, отвергшая его, Коли Силаева, услуги, Он рассчитывал на благодарность и получил ее:

Волков был с ним ласков, выдал премию за храбрость и преданность, а вечером к нему пришла рыжая Алена – в платье на голое тело и с бутылкой коньяка, полностью готовая к употреблению.

Силаев не был бы Силаевым, если бы немедленно не возомнил о себе невесть что. Он был теперь героем вообще и героем-любовником в частности, перед которым падали все: мужики – с простреленными затылками, а бабы – с раздвинутыми ногами.

И вот такой человек должен был пешком тащиться к черту на рога, за пять километров, в Мокрое, посмотреть, что из себя представляет новый поп, присланный на смену бесследно сгинувшему отцу Силантию. Это раздражало его безумно. Впрочем, обсуждать и тем более осуждать приказы Волкова он не осмеливался даже мысленно, и потому все его раздражение было обращено против попа, которого он ни разу в глаза не видел.

Размышляя, точнее, ощущая, лейтенант миновал устье «мусорного тракта», из которого, как из канализационной трубы, потянуло дрянью, и зашагал в сторону Мокрого. Лес уже начинал зеленеть и буквально звенел от птичьих голосов, но Силаев не испытывал ничего, кроме глухого раздражения. Пешком… Как последний лох! Курам на смех, честное слово…

Вскоре лес кончился, словно обрезанный ножом, и лейтенант увидел впереди, в каком-нибудь километре от себя, лениво разлегшиеся на склоне невысокого пологого холма дома и огороды Мокрого, над которыми вонзалась в небо заново вызолоченной маковкой белая стрела церкви. Силаев демонстративно сплюнул под ноги, вздохнул и запылил в ту сторону, придерживая молотивший по бедру планшет, который он прицепил для солидности. Теперь еще в гору карабкаться…

Строителей возле церкви не оказалось, хотя время было самое что ни на есть рабочее – начало двенадцатого. Силаев прошелся взад-вперед по двору, сам не зная, зачем ему это понадобилось, – скорее следуя укоренившейся привычке высматривать и вынюхивать, чем руководствуясь каким-то конкретными соображениями, – и, поднявшись по широким каменным ступеням, вошел в полутемный прохладный притвор.

В ноздри ударил сладковато-приторный запах ладана – тошнотворный дух лживой веры. Здесь была территория противника, и Силаев немедленно почувствовал себя бесстрашным разведчиком, заброшенным в тыл врага. Фантазировать на эту тему было легко, поскольку никакой реальной опасности здесь, конечно же, не было и быть не могло. Тем не менее, продолжая разыгрывать перед самим собой бесконечный моноспектакль, лейтенант вежливо снял фуражку и покашлял в кулак.

Навстречу ему немедленно вышел новый батюшка – молодой, лет тридцати пяти, с жидковатой волнистой бородой, смешливым ртом и светло-серыми глазами.

– Отец Алексий, – представился он, ощупывая глазами фигуру лейтенанта с головы до ног и обратно. («Как голубой», – подумал Силаев.) – Чему обязан визитом?

– Лейтенант Силаев, – представился лейтенант. – Вот, зашел познакомиться. Заодно хотел расспросить, не слышно ли чего о старом батюшке.

– Об отце Силантии? – переспросил поп, удивленно задрав брови. – Помилуйте, откуда? Я как раз у вас хотел спросить. Откуда же мне-то знать?

– Ну мало ли, – пожал плечами Силаев. – Может, прихожане что-нибудь…

– О нет, – легко рассмеялся поп. – Прихожане нынче все больше молчат. Наверное, не слишком верят в тайну исповеди… Как и я, впрочем. Да вы проходите, что мы стоим в дверях?

Вслед за попом Силаев вошел в церковь. Здесь пахло краской, а слева от входа громоздились леса, с которых как раз в этот момент спустился похожий на ушедшего в разбойники Карла Маркса тип в заляпанном краской рабочем комбинезоне и старых черных кедах.

– А! – воскликнул тип, приветственно поднимая испачканную голубой краской руку. – Моя милиция меня бережет!

– Сначала ловит, а потом стережет, – в тон ему откликнулся поп, и Силаев немедленно подумал, что поп этот какой-то странный, юмор у него был совершенно не поповский… – Эх, – воскликнул вдруг отец Алексий и потянулся, хрустнув суставами, – любо в храме Божьем!

– Гм, – откликнулся Силаев.

Поп и вправду был странный. Ну то, что кровь с молоком и косая сажень в плечах – это ладно, это бывает, тем более что кормят их хорошо.

Но в этой бородатой насмешливой роже не было ни грамма благочестия, а уж уважения к представителю власти в этих прозрачных глазах не набралось бы и на воробьиную погадку. Ряса у него была перемазана цементной пылью, а кое-где и вообще заляпана свежим раствором, словно батюшка только что клал кирпичи, как какой-нибудь ссыльный монах на Соловках.

Оглядевшись, Силаев заметил и источник этой грязи – в углу, возле восточной стены, каменный пол был разобран, плиты покосившейся стопкой лежали в сторонке, неуместно темнела выброшенная из ямы земля, и тут же рядом стояло большое, светло-серое от засохшего причудливыми наплывами цемента огромное мятое корыто со свежим раствором.

– Чего это у вас? – привычно переходя на всегдашний свой нагловатый тон, спросил лейтенант, указывая в ту сторону.

– Это? – переспросил отец Алексий. – Старый батюшка, не в укор ему будь сказано, предавался пагубной страсти – любил старик выпить, чего уж греха таить. А за строителями, сами понимаете, глаз да глаз нужен. Ну и не уследил. Схалтурили рабы Божьи, цементик налево пустили, а пол положили, прости меня, Господи, на соплях – вверх, мол, не полетит… Прошелся я вчера – гуляет пол-то! Гуляет… Ну я их, болезных, попер, грешным делом, взашей. Теперь вот новую бригаду ждем, а пока, чтобы дело не стояло, я решил сам маленько потрудиться во славу Божью.

Пока поп распинался о славе Божьей и о нерадивых шабашниках, Силаев подошел поближе и заглянул в пролом. Ему было интересно, откуда столько земли. Клад они, что ли, искали?

Так и есть – яма… Глубокая яма, метра полтора, а то и все два. Темнит что-то отец Алексий. Что-то они тут хотели спрятать с этим художником.

Но что? Иконы, утварь какую-нибудь? Вот была бы потеха… Или это они подкоп делают, чтобы втихаря к бабам шастать?

– А яма зачем? – спросил лейтенант.

– Яма? – деланно удивился отец Алексий. – Какая яма? Ах, эта… Экий вы, право, любопытный…

Слова его, и в особенности тон, очень не понравились лейтенанту Силаеву. Батюшка был непрост, и между делом Силаев с восхищением подумал о Волкове – не зря, ох, не зря отправил тот его сюда! К батюшке действительно стоило приглядеться попристальнее, а то чего доброго и пощупать, что у него там, под рясой…

– Зачем яма? – скрипучим официальным голосом повторил лейтенант.

Сейчас он казался себе большим и сильным – представитель власти при исполнении, в полный рост и при всех регалиях, от погон и кобуры до пустого планшета включительно. Эта парочка – поп и богомаз – что-то затеяла, что-то темное или, во всяком случае, тайное. Не зря же они отправили рабочих.

И лейтенант Силаев был полон служебного рвения.

Чего было больше в этом рвении: желания ущучить преступников или не менее жгучего желания насолить длиннополому охмуряле народных масс, – лейтенант и сам не знал, но настроен он был весьма решительно, и поп, как видно, учуял это его настроение, потому что примирительно махнул в сторону Силаева широким рукавом рясы и сказал:

– Да что вы, право, лейтенант… Вы что же, криминал здесь хотите найти? Да Господь с вами! Просто как-то неловко было говорить, чем мы с Анатолием Григорьевичем на старости лет развлекаемся…

Сказать? – спросил он у художника.

Тот пожал плечами.

– По-моему, лучше сказать, – ответил он. – А то как бы лейтенант нас не упек. Видите, какой он серьезный.

Силаев бросил на него быстрый недобрый взгляд.

Разговорился что-то богомаз, а раньше такой был тихий… Похоже было на то, что он отлично спелся с новым батюшкой, и эта парочка нравилась лейтенанту все меньше. Тем более что господа явно изволили шутить, и даже не просто шутить, а подшучивать, то есть, попросту говоря, издеваться, а лейтенант Силаев понимал юмор только в той его части, которая не касалась его лично. Он немедленно надулся как индюк и железным голосом потребовал:

– Потрудитесь объяснить, зачем здесь эта яма?

Это был его любимый оборот: «потрудитесь объяснить». Это было твердо и в то же время достаточно вежливо. Это было совсем как в том фильме, из которого лейтенант почерпнул эту старорежимную фигуру речи, то есть, попросту говоря, это было шикарно.

На попа, однако, весь этот шик вкупе со звучавшим в голосе лейтенанта металлом не произвел никакого впечатления. Похоже, батюшка не заметил ни того, ни другого. Все ему, бородатому, было хихоньки, все ему было трын-трава. Он сделал испуганное лицо, наклонился поближе к лейтенанту и прошептал заговорщицким шепотом, прикрывая рот сложенными домиком ладонями:

– Только никому… Мы погреб копаем.., для солений.

Силаев вздрогнул, как от пощечины. Вот теперь… То поп точно издевался, причем настолько неприкрыто, словно ему было доподлинно известно, что через десять минут приключится конец света, и он торопился натешиться всласть, прежде чем предстать перед Страшным судом. Это было уже не подозрительно, а просто-напросто страшно, страшно настолько, что даже толстокожий лейтенант ощутил некое мучительное неудобство, словно сдуру забрел в женский сортир и был застукан там за подглядыванием.

– Не понял, – сказал он самым наглым тоном, на какой был способен. Способен он в этом плане был на многое, так что веселый поп даже скривился, словно раскусил лимон, а заросший, как папуас, художник сокрушенно покачал головой: вот, мол, какая нынче пошла молодежь.

– Пустое, лейтенант, – сказал поп. – Извините, Христа ради, и не обращайте на меня внимания.

Настроение у меня сегодня.., не праведное, в общем, настроение нехорошее.

Он приобнял Силаева за плечи и развернул его спиной к яме.

– Понимаете, – доверительно сообщил он, – я ведь только что принял этот приход. Само собой, полез копаться в церковных книгах. Любопытен, есть за мной такой грех. И вот натыкаюсь я в одной чудом сохранившейся книге, за восемнадцатый, заметьте, год, на зашифрованную запись. Что, думаю, за притча?

Силаев забыл о своих обидах и слушал, развесив уши. Он даже забыл о том, что долгополый – насмешник и идейный враг – дружески обнимает его за плечи, как голубой. Начиналось то, о чем Коля Силаев мечтал чуть ли не с пеленок: зашифрованные чуть ли не сто лет назад записки, тайные раскопки, потерянные и вновь найденные сокровища – настоящий детектив, главным героем которого был бесстрашный лейтенант Силаев, сумевший взять с поличным и расколоть хитрого попа-мародера.

– Надо вам сказать, – продолжал поп, – что, когда я учился в.., гм.., семинарии, то немало времени посвятил именно изучению различных систем и способов шифровки.., ну и дешифровки, разумеется.

Этакое, знаете ли, хобби. Не стану утомлять вас подробностями, но вычитал я в этой шифровке, что вот здесь, – он махнул бородой через плечо, в сторону ямы, – тогдашний батюшка, отец Серафим, схоронил от большевиков клад – церковную утварь, книги, уборы, некоторые, самые ценные, иконы… Одного золота, если верить отцу Серафиму, пуда на два, не говоря уже о каменьях и прочем. Думал я, думал и решил-таки рискнуть. И что вы думаете?

Он сделал паузу, и лейтенант, послушно купившись, заполнил ее вопросом.

– Что? – спросил он.

– Да ничего! – почти радостно сообщил поп. – Представьте: ничего, кроме земли!

Силаев двинул плечами, сбрасывая руку длиннополого со своего плеча.

– Одно из двух, – сказал он сухо. – Либо вы не там копали, либо укрываете найденный вами клад, который принадлежит государству.

– Да Бог с вами, батюшка! – снова замахал своими крыльями поп. – Да что угодно: обыск, детектор лжи.., что угодно, добровольно и без ордера! Нет тут никакого клада и, как я понимаю, никогда не было.

Место указано очень точно, ошибиться невозможно, но сделано это было, похоже, для отвода глаз. Хитер был отец Серафим. Лежит где-то золотишко…

– М-да, – скептически сказал лейтенант. С одной стороны, он ни на грош не верил этому попу, а с другой – ну зачем ему было рассказывать все это кому бы то ни было, тем более милиционеру, если бы они с этим Карлом Марксом действительно откопали клад?

– Про сон расскажите, – подал голос Карл Маркс.

– А? Про сон? Да, пожалуй, – согласился поп, – про сон это интересно и как раз по милицейской части.

– Что это еще за сны по милицейской части? – подозрительно спросил Силаев.

– А вот я вам расскажу, – пообещал батюшка. – Клад-то мы с Анатолием Григорьевичем вчера копали. Аккурат к вечеру управились. Солнышко село, благодать, прохлада, золотом, опять же, и не пахнет… В общем, сел я во дворе на штабель отдохнуть, и сморило меня с непривычки, давно, знаете ли, лопатой не махал. И явился мне во сне священник – в годах, облачение землей перепачкано, а лицо синее, как у удавленника, и над головой сияние – нимб, значит. И смекаю я, что это невинно убиенный отец Силантий, предшественник мой, с того света знак мне подает. Вот и говорит он мне: убили, говорит, меня без вины, живого в яме схоронили, аккурат на свалке, вместе со свиньей, которая уже неделю как издохла… Грешил я, говорит, много, но за смерть мою мученическую попал прямиком в царствие небесное. Всем, говорит, здесь хорошо, но нет мне, говорит, ни сна, ни покоя: не могу я, говорит, отсюда, из царствия небесного, следствию помочь.

– Бред какой-то, – не слишком вежливо сказал Силаев.

Ему вдруг очень захотелось оказаться подальше отсюда. Где угодно, но подальше.

– Что вы мне сказки рассказываете?

– Сказка – ложь, да в ней намек, – ответствовал отец Алексий, снова обнимая Силаева за плечи. – Ты дальше слушай. Так вот, говорит мне отец Силантий: ты, говорит, батюшка, должен мне помочь.

Лейтенант-то наш, Коля Силаев, будет небось по округе бегать, про меня расспрашивать: не видал ли кто чего, не слыхал ли… Жалко ведь, говорит, парня-то. Ты, говорит, ямку-то, в которой клад искал, не закапывай. Вот придет к тебе Коля, ты его в ямку положи, земелькой накрой, а уж я его тут встречу и все как есть ему расскажу: кто убил, как убил, когда и где. Так что ямку мы не закапывали.

– Да ты.., да вы что?! – завопил Силаев, выворачиваясь из-под начавшей опасно сжиматься поповской ладони и отскакивая в сторону. – Белены вы тут объелись, что ли? Лечиться надо, богомольцы!

Ему очень не нравились звучавшие в его голосе истерические нотки, и еще больше ему не нравился заляпанный краской Карл Маркс, который вдруг сделал шаг вперед, перекрывая ему дорогу к казавшемуся теперь очень далеким выходу. Чувствуя, как предательски слабеют ноги, лейтенант метнулся в сторону, слепо шаря пальцами по застежке кобуры. Отец Алексий шагнул ему наперерез, на ходу задирая рясу с правой стороны и вполголоса шепча черные ругательства. Взгляд Силаева с ненужной четкостью зафиксировал тот факт, что под рясой у попа были потертые джинсы и разбитые кроссовки фирмы «Рибок», а двигался батюшка, как недоброй памяти майор Колышев: мягко, бесшумно, словно не шел, а скользил по полу, как гладкий камешек по льду или как дождевая капля по стеклу.

Ряса задиралась все выше, и уже виден был кончик щегольской желтой кобуры, но Силаев все никак не мог до конца поверить в реальность происходящего. Кто? Поп и богомаз! И кого? Его, лейтенанта милиции Силаева, любимца духов земли и неба и лично Александра Волкова, и где – в церкви, в двух шагах от алтаря, на который они, по идее, молятся…

Отец Алексий вынул из желтой кобуры большой черный пистолет, а из кармана длинный глушитель и принялся неторопливо навинчивать его на дуло.

Силаев наконец справился с застежкой, одним четким, отработанным движением, как техасский рейнджер, выхватил свой «Макаров» и сразу же навел его на попа, поддерживая для надежности далеко вытянутую вперед правую руку левой.

– Не двигаться! – прокаркал он, пружиня полусогнутыми ногами и снова начиная ощущать себя хозяином положения.

Поп продолжал навинчивать глушитель на свой страховидный обшарпанный «люгер», словно не видя направленного на него пистолета.

– С предохранителя сними, – посоветовал он, не поднимая головы. Что-то у него там не заладилось, глушитель никак не желал навинчиваться, и он терпеливо сражался с неподатливой резьбой, почти не обращая на лейтенанта внимания.

Силаев заскрипел зубами и нажал на спуск. Он напрягся в ожидании грохота, который здесь, под каменными сводами, должен был прозвучать просто оглушительно, но ничего не произошло – пистолет действительно был на предохранителе. Он нащупал большим пальцем кнопку предохранителя, но тут сбоку подошел Карл Маркс, выдернул у него из потной руки пистолет, а свободной рукой наподдал лейтенанту по шее.

– Вовремя все надо делать, понял? – сказал он, убирая пистолет в карман комбинезона.

– Ты что делаешь, козел?! – плачущим голосом закричал лейтенант Силаев. – Это же табельное оружие! А ну, отдай!

– Слушай, – глядя мимо лейтенанта, обратился богомаз к попу, – мне говорили, что этот парень идиот, но не сказали какой.

– Блаженны нищие духом, – заметил в ответ батюшка. Он наконец справился с глушителем, с металлическим щелчком передернул затвор и навел пистолет на Силаева. – Полезай в яму, сын мой, – буднично предложил он.

– Не имеете права, – мертвеющими губами прошептал Силаев. – Я при исполнении…

– И все-то ты врешь, – добродушно сказал отец Алексий. – При каком ты, к дьяволу, исполнении?

Кто тебя сюда послал? Начальник? Или, может быть, Волков? Что ж ты врешь-то в Божьем храме, говноед?

Прости меня, Господи, – добавил он, покосившись в сторону алтаря и криво перекрестившись левой рукой: в правой у него был зажат наведенный на Силаева «люгер». – Ну давай, не тяни, полезай в яму.

Тон его был таким повелительным, что привыкший повиноваться каждому, в чьем голосе звучали командные нотки, лейтенант покорно двинулся в сторону ямы, едва переставляя непослушные ноги, в знакомом только трусам состоянии полного ступора, вряд ли сознавая, что плачет.

– Смотри, – сказал попу Карл Маркс, указывая на протянувшуюся по полу за лейтенантом мокрую дорожку, – обмочился, сволочь.

– Ай-яй-яй, – укоризненно качая головой, сказал батюшка. – В Божьем храме… Это ж богохульство!

Или нет? – неуверенно спросил он у богомаза.

– Богохульство, богохульство, – подтвердил тот. – Да пошевеливайся, что ты как дохлый! – прикрикнул он на Силаева.

Лейтенант покорно ускорился – настолько, насколько мог сейчас это сделать. Совсем по-детски всхлипывая и глотая слезы, он неловко съехал в яму и оттуда поднял к своим мучителям мучнисто-бледное, усеянное красными точками прыщей лицо. Отец Алексий подошел поближе и остановился у края ямы, опустив «люгер» дулом вниз.

– Ну что, сын мой, – спросил он, – умирать-то неохота?

Силаев, сделав над собой гигантское усилие, отвел полные слез собачьи глаза от пистолета и взглянул в лицо лжесвященнику. Отец Алексий улыбался – искренне и открыто, почти радостно, словно только что отмочил или, наоборот, собирался вот-вот отмочить отличную шутку. Лейтенант медленно, истово опустился в яме на колени и еще больше запрокинул кверху лицо. Говорить он не мог, из груди вырывалось только тонкое, едва слышное поскуливание.

– Вижу, что неохота, – сказал батюшка. – Ну а как ты мыслишь: Колышеву охота было помирать?

Ну давай, ложись поудобнее. Лежать! – выкрикнул он, видя, что Силаев продолжает неподвижно стоять на коленях.

Лейтенант улегся лицом вверх, слегка подогнув ноги: яма была коротковата. Он посмотрел вверх и увидел черный зрачок пистолетного дула. Он зарыдал в голос, не смея даже прикрыть лицо руками, хотя бояться ему, по сути дела, было уже нечего. По ногам снова потекла горячая струйка, лейтенант зажмурил глаза и сжался в комок, а в следующее мгновение захлопали выстрелы. Они звучали один за другим, пока в обойме «люгера» не кончились патроны, но лейтенант Силаев их уже не слышал.

– Иди с миром, – сказал «батюшка», свинчивая с пистолета глушитель. – Экая все-таки мразь!

Он убрал пистолет и глушитель, выудил откуда-то из-под рясы трубку сотового телефона, нажал кнопку вызова и сказал:

– Ты, Волк? Все в ажуре.

Потом он набрал другой номер и сообщил то же самое полковнику Лесных. Его похожий на Карла Маркса коллега в это время, натужно кряхтя, приволок откуда-то из-за лесов большую канистру из нержавеющей стали. Нес он ее слегка на отлете, словно боялся запачкаться, хотя поверхность канистры была сухой и чистой.

– Не знаю, – недовольно сказал он, ставя канистру возле ямы, – за каким хреном тебе каждый раз этот цирк?

– Почему цирк? – выуживая из-под рясы пачку «Парламента», немного обиженно удивился отец Алексий. – Ты сам подумай: что такое смерть? Это же самое важное событие в человеческой жизни!

Подведение, можно сказать, итогов… Жениться можно хоть сто раз, детей нарожать кучу, а умираешь-то только однажды! Такое событие должно запоминаться. А тебе бы все, как в шашках, – раз, и нету…

Нельзя так легкомысленно к этому относиться, – назидательно закончил он, прикуривая сигарету и длинно сплевывая в яму.

– Тоже мне, бюро добрых услуг, – криво усмехнулся богомаз, извлекая из заднего кармана комбинезона две пары толстых резиновых перчаток и протягивая одну «попу». – Давай кончать эту бодягу, с души уже воротит, да и жрать охота.

Отец Алексий без сожаления бросил недокуренную и до половины сигарету в яму, носком кроссовка посталкивал туда же выброшенные отсечкой пистолета гильзы, натянул перчатки и, крякнув, взялся одной рукой за ручку канистры, а второй за дно.

– Давай, – скомандовал он.

Вдвоем они перевернули канистру и осторожно, чтобы, упаси боже, не забрызгаться, вылили ее содержимое в яму. По всей церкви распространился нестерпимый запах тухлых яиц, в яме зашипело, и оттуда повалил легкий дымок. Богомаз заглянул в яму, и его передернуло.

– Вот дерьмо, – перехваченным голосом выговорил он.

– Если будешь блевать, то, пожалуйста, в яму, – деловито сказал «батюшка», извлекая из-за кучи земли лопату. – Что-то ты сегодня лирически настроен, – добавил он, начиная засыпать яму.

– А у меня проблемный день, – ответил богомаз, берясь за ручку второй лопаты.

Вдвоем они быстро засыпали могилу лейтенанта Силаева и утрамбовали землю заранее припасенной трамбовкой – круглым поленом с поперечной ручкой наверху. После этого они завалили яму булыжниками, бросили поверх них несколько арматурных прутьев и, работая со сноровкой бывалых шабашников, опорожнили туда же корыто с цементным раствором. Затем они разровняли раствор и аккуратно уложили на место плиты пола. Затерев швы и тщательно убрав мусор, они наконец разогнули вспотевшие спины, озирая дело рук своих.

– Уф, – сказал богомаз, – уморил мент поганый. Лейтенант, а похоронили, блин, как царя, – в церкви.

– Ага, – согласился «поп». – Только таблички не хватает: здесь, мол, лежит лейтенант милиции Силаев, мусор и полное говно.

– И еще сектант, – добавил Карл Маркс.

– Точно, – согласился «батюшка».

Некоторое время он, наморщив лоб, рассматривал только что положенный участок пола, а потом со вздохом сказал:

– Просядет.

– Сколько-то времени постоит, – пожал плечами Карл Маркс. – Ты же не собираешься застрять здесь на всю жизнь.

– Боже сохрани, – ответил «батюшка», продолжая разглядывать плиты пола. – А, – махнув рукавом запачканной землей и цементом рясы, сказал, наконец, он, – сойдет для сельской местности! И так полдня с одним мусоришкой провозились.

Они побросали лопаты и трамбовку в корыто и со скрежетом поволокли его на улицу. Некоторое время под сводами храма Святой Троицы еще шарахалось пугливое эхо, но вскоре стихло и оно.

Глава 16

Глеб Сиверов проснулся, но некоторое время продолжал лежать с закрытыми глазами. В глаза светило утреннее солнце, и под зажмуренными веками клубился красноватый полумрак. Спать больше не хотелось, но и вставать тоже. Во всем теле было блаженное ощущение расслабленности и опустошенности, и спешить было абсолютно некуда.

Впереди ждал еще один длинный, ничем не заполненный день.

«Санаторий, – подумал Глеб. – Все это похоже на правительственный санаторий: отличная кормежка, роскошная обстановка, обслуга на уровне высших мировых стандартов и полное безделье. Возможно, конечно, что в правительственных санаториях поменьше всех этих сексуальных игрищ, все-таки возраст у отдыхающих не тот, но кто их знает, этих кремлевских старцев.., да они теперь, в большинстве своем, далеко не старцы, так что…»

Додумать мысль до конца ему не дали – слева прижалось к нему что-то длинное и горячее, атласно-гладкое, бархатистое, и теплая умелая ладонь медленно прошлась от груди к низу живота.

«Черт возьми, – подумал он, – не жизнь, а сплошной праздник. Живу, как турецкий султан… или как боров на свиноферме – жру, пью, совокупляюсь и жду, когда придет мясник с ножом».

Впрочем, насчет мясника он, пожалуй, перегнул. Резать его никто не собирался, а собирались его использовать по прямому назначению – так ему и было сказано, когда он очухался после того памятного сеанса гипноза с гудящей головой и мутными глазами. Видимо, подумал Глеб, я действительно зачем-то очень нужен Волкову, вот только узнать бы зачем.

Скажут, решил он, перехватывая на своем животе чужую узкую ладонь и поднося ее к губам. Когда придет время, мне все скажут.

Ладонь вывернулась, выскользнула из его руки, как маленькая теплая рыбка, послышалось знакомое шуршание, металлический щелчок, потянуло дымком, и ладонь вернулась, поднеся к его губам зажженную сигарету. Лафа, подумал Глеб, затягиваясь. Сигарета была из хороших, и не просто из хороших, а из самых лучших, какие только можно достать в наших широтах: совсем не то дерьмо, которое он курил в больнице.

Женщина не торопилась сама и не торопила его.

Она была немолодой и очень опытной, и торопиться, как совершенно справедливо полагал Глеб, действительно было некуда. Она была на работе, а то, что работа в последнее время стала доставлять ей удовольствие, было только к лучшему. Мужчина, лежавший рядом с ней с закрытыми глазами, был неплох в постели и, судя по тому, что вытянул из его больной памяти Волков, на работе он тоже был весьма неплох, так что теперь его следовало всемерно ублажать, развлекать и вообще не давать задумываться: его час был близок, и не следовало осложнять дело мелкими конфликтами. Тем более что он был профессионалом, а обиженный профессионал может, сам того не желая, причинить массу хлопот.

Она подносила дымящуюся сигарету поочередно то к его губам, то к своим, постепенно заводясь, сама того не желая, противясь этому, но не в силах совладать с собой, да и не очень-то к этому стремясь. Волков проповедовал свободу во всех отношениях, и ему ли было теперь обижаться и ревновать.

Она точно знала, что этот лежащий с закрытыми глазами мужчина не обидит ее и не разочарует, потому что обижать и разочаровывать он просто не умеет. Ему было проще убить, чем обидеть, – это она знала наверняка, чувствовала в своем партнере безошибочным женским чутьем и постепенно, не отдавая себе в этом отчета, начинала ценить это его качество.

У нее все было готово к его пробуждению: бутылка джина, тоник, серебряное ведерко со льдом, и, когда сигарета догорела, она смешала питье и поднесла стакан к его губам. Ледяная капля сорвалась с донышка запотевшего стакана и упала ему на грудь.

Глеб вздрогнул и открыл глаза. «Сервис, – подумал он. – Сервис, приличествующий наемному убийце, в котором заинтересованы».

У женщины, лежавшей рядом с ним в постели, было длинное, слишком костистое и холодное, чтобы даже в минуты нежности выглядеть красивым, лицо и льдисто-серые безразличные глаза. Тело у нее было тоже длинное, не по возрасту гибкое и мускулистое, а поросль на лобке лежала густыми завитками, напоминая овчину. В сочетании с дрябловатой, уже немолодой кожей и висловатым задом все это выглядело не слишком аппетитно, но ноги у нее до сих пор были превыше всяческих похвал, а ртом она выделывала такие штуки, о которых можно было только мечтать. Это была профессионалка, и Глеб испытывал к ней ровное дружеское расположение: он и сам был профессионалом. По крайней мере, Волков утверждал, что прочел это в его памяти.

Медленно потягивая джин с тоником, Глеб во всех подробностях вспоминал тот разговор. Это стало ежеутренним ритуалом – сигарета, джин с тоником, чашечка кофе, иногда секс… И все это продолжалось уже вторую неделю. За это время Глеб окреп, набрал вес, мускулы налились прежней силой, он был, как говорится, готов к труду и обороне, и бездействие начало понемногу тяготить его.

Тот разговор… Глеб покосился на женщину. Она тоже пила джин с тоником. Обнаженная, горячая, с запотевшим бокалом в руках, с выкрашенными перламутровым лаком ногтями на ногах – суперконцентрат провинциальной роскоши, местечковая Клеопатра с холодными безразличными глазами…

…В тот раз он не сумел выбраться из кресла самостоятельно, Волкову пришлось подставить плечо, благо мужик он был крепкий, застоявшийся, и поднять обмякшее тело Слепого ему было раз плюнуть.

«Ну что, – сказал ему Волков, – ну что, Глеб Петрович, как самочувствие?» – "Кто Глеб Петрович?

Я? Ладно, пусть так… И что дальше?" – «Дальше – немного сложнее, – сказал Волков. – Видишь ли, ты оказался таким человеком, что либо ты будешь работать на меня, либо я тебя кончу – здесь и сейчас, и никто тебя не найдет…» – «Ой как страшно, – сказал Глеб. – А конкретнее можно?» – "Пожалуйста, – сказал Волков, – конкретнее так конкретнее.

Поройся в своей памяти, и все поймешь."

Он порылся в своей памяти и действительно кое-что обнаружил. Это сильно смахивало на конспект: родился, учился, сидел, освободился, снова сидел… К этому конспекту прилагался список жертв: депутат, два адвоката, четыре генерала, кто-то там еще.., куча народа, в общем. Подробностей он не помнил, помнил только, что звали его Глебом, что кличка у него была Слепой и что был он наемным убийцей, умелым и удачливым, а следовательно, дорогостоящим.

«Это все какое-то дерьмо, – сказал он Волкову. – Ты извини, шаман, но мне лично кажется, что все было как-то не так. Очень похоже, но чуть-чуть по-другому.» – «Ты сам-то понимаешь, что сейчас сказал? – спросил Волков. – Я же тебе слова не говорил, ты же сам с собой разговариваешь, это твоя настоящая память с ложной спорит» Ясное дело, каждому калеке хочется верить, что он в прошлом был либо олимпийским чемпионом, либо банкиром, либо суперагентом… Но на деле-то, дружок, – сказал ему Волков, вертя в пальцах неприкуренную длинную сигарету, – на деле все было совсем не так… Байки хороши для детей и тех, кто сидит на нарах, но мы-то с тобой не дети и не зеки, у нас с тобой дел невпроворот, так что давай-ка просыпайся, пора браться за работу. Птичка утром прилетела и давай в окно стучать: как тебе не надоело, как не стыдно столько спать… Или ты думаешь, что тот майор зря по твою душу приходил? Какой майор?

Да тот самый, майор ФСБ Колышев, которого вы с тем лейтенантиком на пару замочили…" – «Ладно, сказал Глеб – не ему сказал, не Волкову, а себе, – ладно. Уголовник, значит. Значит, не поделил с братвой бабки, не того кого-то замочил и был выведен за скобки… Ладно. Что-то непохоже на правду, но.., ладно.» Другой правды у него все равно не было, и пока что приходилось жить с этой. Волков утверждал, что сдвинул процесс восстановления его памяти с мертвой точки, и Глеб не спорил, хотя то, что он теперь знал о себе, воспринималось скорее как некий имплантант, чем как органичная часть личности.

Он не спорил, потому что все-таки был профессионалом и понимал, что споры не приведут ни к чему.., кроме, разумеется, безымянной могилы. Кем бы он ни был, но профессионал продолжал жить в нем, и профессионал настаивал на том, чтобы до времени сидеть и не дергаться, потому что все было неспроста: и его новая память, которой он инстинктивно не верил, и эта роскошная спальня, и страстные вздохи по ночам, и утренний джин…

В комнате стоял магнитофон – мыльница, но из хороших, с целой коробкой кассет и компакт-дисков.

Записи представляли собой отличную коллекцию классики, и в этом Глеб верил Волкову безоговорочно – это бесспорно была часть его прежней личности:

Вагнер, Чайковский, Моцарт, Брамс, Дебюсси… С ними ему было просто, как со старыми знакомыми, и он истязал магнитофон круглые сутки, словно торопясь наверстать упущенное.

Профессионал внутри него был жив, и Глеб не задавал вопросов. Он знал, что рано или поздно ему все объяснят.., настолько, насколько сочтут нужным.

Остальное он рассчитывал понять сам, не сразу, конечно, а со временем. То, как вокруг него плясали в этом странном доме, где дикая безвкусица сочеталась с не менее диким богатством, не располагало к вопросам: он явно был нужен хозяину. Вот когда хозяин выставит счет, можно будет подумать, стоит ли этот счет оплачивать, а пока… Пока что он пользовался предоставленной ему возможностью отдохнуть и набраться сил.

Он жил, как трава, не подозревая, что привитые ему когда-то навыки скрытого, неявного сопротивления гипнотическому воздействию наконец-то пригодились, почти сведя на нет постгипнотическое внушение, сделанное Волковым, – почти, но не совсем, потому что применены были бессознательно.

Волков был уверен в своей полной власти над Слепым, но Мария, делившая с Глебом постель, смутно ощущала в искалеченном сознании своего нового сожителя хорошо замаскированный очаг сопротивления, замаскированный настолько хорошо, что он и сам о нем не догадывался, а в такие вот утренние минуты с джином и одной на двоих сигаретой Марии казалось, что все это – глупые женские фантазии, не стоящие выеденного яйца.

Она знала то, чего не знал Глеб: завтра, самое позднее – послезавтра им двоим предстояла поездка в Москву. Они должны были нанести короткий деловой визит главному экологу Московской области герру… Тьфу ты, черт, чтоб он провалился, этот немец!

Господину Спицыну. Волков доверял ей безгранично, и именно она должна была решить, вернуться ли им в Крапивине вдвоем, или Слепой должен разделить с господином Спицыным его незавидную участь.. Черта с два, подумала она, медленно потягивая ледяное питье. Такого мужика… Это не идиот Ступинский со своими самопальными гимнами, это – мужик. С ним, по крайней мере, интереснее, чем со Светкой и Ленкой под душем. Конечно, сколь веревочке ни виться… Волков все равно погасит этого парня, но лучше позже, чем раньше, по крайней мере, до тех пор, пока парень не осознал себя как реальную силу и не начал диктовать свои собственные условия. В том, что однажды это произойдет, она не сомневалась.

И еще была эта баба… Волков прямо подскочил от радости, когда узнал о ней. В преддверии его великой агитационной кампании было бы очень неплохо совершить какое-нибудь чудо. А уж заиметь живого свидетеля, который будет на каждом углу утверждать, что с помощью крапивинского гуру смог переговорить со своим умершим родственником, было бы просто.., да просто чудом.

Мария не до конца разделяла энтузиазм своего хозяина. Все-таки она жила с этим непонятным человеком, чья память была похожа на вымытую классную доску. Она видела, что надписи стерты с доски не до конца, и подозревала, что встреча с бывшей женой может помочь Глебу вспомнить все. Она попыталась высказать свои подозрения Учителю, но тот, будучи целиком во власти новой захватывающей идеи, не стал ее слушать. Что ж, к подобному отношению ей было не привыкать. Он был святой, а она была и продолжала оставаться его наложницей и верным солдатом – до тех пор, пока он в ней нуждался.

Глеб протянул руку и нажал на клавишу воспроизведения. Из динамиков полилась музыка, и оба поморщились: Слепой потому, что это оказался Дебюсси, слишком, на его взгляд, слащавый для начала дня, а она – потому, что с музыкой Слепой как-то незаметно ускользал из-под ее контроля. Музыка была одной из линий его обороны и явной ошибкой Учителя: слушая музыку, Слепой делался другим…

Насколько понимала Мария, он на короткое время становился собой, прежним собой, что было чревато крупными неприятностями.

Слепой встал, натянул спортивные брюки и сделал несколько разминочных упражнений, а потом нанес серию стремительных ударов невидимому противнику – по корпусу, в живот, в челюсть, снова по корпусу, в голову… В исполнении человека, который, не успев продрать глаза, выкурил сигарету и запил ее стаканом джина с тоником, это выглядело бы смешно, если бы Глеб не напоминал при этом некий сложный боевой автомат. Мария невольно залюбовалась его отточенными, мощными движениями и подумала, что вот таким он, наверное, и был раньше: беспощадным и точным, как снайперская пуля…

– Подъем! – скомандовал он.

– Ай, – капризно ответила она. – Иди лучше ко мне.

– Запросто, – сказал он, подошел к постели и, зачерпнув из ведерка горсть ледяных кубиков, высыпал их на ее голую спину.

Она завизжала как девчонка. Она уже и не помнила, когда издавала такие реликтовые звуки. Вскочила и набросилась на него с кулаками. Он ловко увернулся, нырком ушел в сторону и, приняв боевую стойку, сказал сварливым старушечьим голосом:

– Вот уж эти сектанты! Спят до полудня, а потом, лба не перекрестивши, понапиваются и голые по комнатам скачут!

Она спохватилась и набросила халат, с удивлением поймав себя на том, что зарумянилась, как девица на выданье. Это было странно, особенно принимая во внимание ее возраст, опыт, медицинское образование и в особенности то, для чего она была приставлена к Слепому.

– Есть новости? – спросил он, падая в кресло, наливая себе кофе и закуривая сигарету, уже вторую за утро.

– Есть, – сказала она, усаживаясь напротив и тоже наливая себе кофе. – Вечером тебе придется поработать.

– О! – сказал он, приподнимая брови и с закрытыми глазами водя носом над чашкой. – Хороший кофе. Давно я не пил хорошего кофе. И хороших сигарет я не курил очень давно. И давным-давно не слушал хорошей музыки в спокойной обстановке… А что за работа?

Она усмехнулась краешком многоопытного рта, поднося к губам чашку. Кем бы он ни был теперь или раньше, но дураком его назвать просто не поворачивался язык. Кто-то когда-то очень хорошо объяснил ему, что бесплатных завтраков не бывает…

– Работа простая, – сказала она. – Пару минут побудешь тенью отца Гамлета, вот и вся работа.

– О! – повторил он. – Эти волковские службы всегда напоминали мне любительские театральные постановки.

– То есть ты отказываешься? – спросила она.

– Не становись в позу, – небрежно ответил Слепой. – Как будто у меня есть выбор… Просто я хочу, чтобы вы знали: мне на вашу самодеятельность глубоко плевать.

– Это не самодеятельность, – серьезно и спокойно ответила она, и в глазах ее появился тот особенный рыбий блеск, который так не нравился Глебу. – Это религия.

– Да мне-то что, – с наигранной легкостью сказал Слепой и залпом допил кофе. – По мне, так хоть религия, хоть компот из чернослива – один черт. Тень так тень.

* * *

Ирине Быстрицкой не повезло: в тот день, когда она приехала в Крапивино, служба в церкви Вселенской Любви была отменена.

Волков уже вернулся из Москвы, но был просто не в состоянии шаманить. Разговор с полковником Лесных дался ему тяжело. Кроме того, следовало организовать ликвидацию лейтенанта Силаева. Незаметно для себя самого Волков уже переложил всю вину за инцидент с Колышевым с себя на узкие плечи прыщавого лейтенанта. В конце концов, стрелял все-таки он, и гибкая память Волкова уже похоронила в своих глубинах отданный им приказ: убрать Колышева и привести Слепого живым и невредимым.

Ему требовалось время, чтобы прийти в себя.

В идеале было бы неплохо услышать какую-нибудь хорошую новость, но на это он даже не рассчитывал. Тем неожиданнее был сюрприз, преподнесенный ему женщинами: здесь, в Крапивино, объявилась жена Слепого, жаждущая пообщаться с погибшим, как она считала, супругом.

– Пр-р-релестно, – сказал он, залпом хлопнув полный, стакан водки. – Это именно то, что мне было нужно.

Ирина всего этого, конечно же, знать не могла.

Прождав до вечера и убедившись, что служба не состоится, она на последней электричке вернулась в Москву и заночевала у одной из немногих оставшихся подруг. Виделись они редко, и потому дружба их была крепка и не омрачена мелкими житейскими разборками. Подруга не задавала вопросов, и Ирина с благодарностью не стала вдаваться в подробности.

Не могла же она объяснить постороннему, в сущности, человеку, что не может появиться вблизи своего дома из-за «хороших ребят», которые, возможно, еще не заметили ее отсутствия…

Весь следующий день – это была среда – она бесцельно бродила по городу, поминутно бросая нетерпеливые взгляды на часы. Можно было, конечно, отправиться в Крапивино прямо сейчас, но тогда пришлось бы вместо огромного города слоняться по поселку величиной с носовой платок или снова сидеть в библиотеке, пить чай с пирожками и выслушивать излияния Светланы… Теперь, при взгляде со стороны, ее высказывания не казались такими уж бесспорными. Вся эта трепотня насчет созидательного потенциала ненависти была не более чем демагогией, причем явно повторяемой с чужих слов. Сама Светлана не выглядела настолько обиженной жизнью, чтобы самостоятельно родить подобные идеи. В ней было что-то от семнадцатилетнего подростка, начитавшегося Ремарка и отождествившего себя с его героями, – это было не совсем то же самое, но очень похоже.

Ирина усмехнулась, и усмешка вышла иронической и грустной: чья бы корова мычала…

А вдруг все-таки получится, подумала она. Это безумие, но вдруг? Если не получится, все просто: пойду и утоплюсь.., можно сделать даже проще.

Написать большой плакат: «Я жена Слепого» и пойти с ним к зданию ФСБ.., пожалуй, и заметить не успеешь, из какого окна тебя подстрелили…

Но вдруг все-таки получится? Что я ему скажу?

Прости? Отпусти? Не мучай? Господи, о чем я…

Стрелки на часах застыли как приклеенные. Ветер пригнал откуда-то серые дождевые облака, с неба закапало, и ей пришлось искать укрытие.

Она зашла в небольшое кафе и села за угловой столик. Зальчик был полутемным и грязноватым, окна в нем отсутствовали, а столики освещались безвкусными бра с белыми матовыми колпаками. Официант тем не менее, прибежал сразу и принял скромный заказ на чашечку кофе и рюмку коньяка, даже не скорчив при этом свойственной людям его профессии снисходительной мины.

Ирина пригубила коньяк и закурила, заметив при этом, что руки снова дрожат, на этот раз от нетерпения. Зря, подумала она. Зря я слоняюсь как неприкаянная. Надо было ехать в Крапивино и попытаться встретиться с Волковым наедине… Чего я не видела на этом их собрании? Ладно, что там. Теперь об этом жалеть поздно. Кстати, не пора ли мне на вокзал?

Она снова посмотрела на часы. Ехать на вокзал было еще рановато, но, в общем-то, уже можно. Пока то да се, пока дождешься электричку, пока доедешь…

Ирина быстро допила кофе и подозвала официанта.

Деньги, конечно, пришлось собирать по всей сумочке. Второпях засунутый туда вчера ком рассыпался, а она так и не удосужилась навести в сумке порядок, занятая своими переживаниями. Официант стоял над ней и терпеливо ждал, скучающим взглядом глядя на выцветшую репродукцию старого голландского натюрморта, висевшую над стойкой бара.

Расплатившись, Ирина вышла на улицу. Дождь кончился, времени все-таки было еще навалом, и она решила еще немного пройтись пешком. Физические нагрузки необъяснимым образом облегчали душевную боль, и она даже подумывала порой, не пойти ли ей в дворники или, скажем, дорожные рабочие. Не зря же они все такие уверенно-горластые, сильные и краснощекие…

Между тем молодой официант, который обслуживал Ирину, оглянувшись по сторонам, нырнул в подсобку и что-то шепнул сидевшим за столом и игравшим в карты грузчикам. Грузчики коротко посовещались, после чего один из них встал, набросил на плечи джинсовую куртку и, на ходу напяливая козырьком назад бейсбольную шапочку, выскочил на улицу через несколько секунд после Ирины.

Ирина шла по улице, направляясь к ближайшей станции метро и не замечая, что по пятам за ней следует длинный и худой, как хлыст, парень в застиранном джинсовом костюме и надетой задом наперед бейсболке. Сначала он прятался, опасаясь попасться на глаза намеченной жертве, но вскоре понял, что та, похоже, вообще ничего не видит вокруг себя, и пошел свободнее.

Он не волновался. Проделывать такие штуки ему было не впервой. Да и много ли надо храбрости, чтобы взять на гоп-стоп одинокую дамочку, у которой хватает ума таскать в сумочке кучу баксов и светить ими на каждом углу? Гопник презрительно улыбнулся и ненадолго остановился, чтобы прикурить сигарету. Только бы эта телка не вздумала податься на работу… Подстеречь ее в подъезде и отобрать сумочку – дел на две минуты. Если верить Женьке-официанту, навар будет неплохой…

Телка свернула к метро, и жердяй в джинсовом костюме последовал за ней. Так, подумал он, и куда же мы теперь? Ах, на вокзал… Тоже неплохо.

Он обнаглел настолько, что, когда Ирина заняла очередь в пригородную кассу, он пристроился за ней – послушать, куда она едет, и заодно взять билет. Платформа Крапивная – это название ничего ему не говорило, но, судя по цене билета, было это не так уж далеко, а значит, игра стоила свеч. Потратить пару часов, зато заработать на месяц вперед – это было стоящее дело, спасибо Женьке.

На лоне природы будет даже проще – оно, это самое лоно, располагает клиента к уступчивости и рассудительности: не город все-таки, кричать бесполезно, а уж брыкаться и вовсе опасно… Показать ей ножик – сама все отдаст, а если хорошенько попросить, то и ляжет…

Такая идея показалась ему заманчивой, но он не спешил продумывать ее в деталях – неизвестно еще, что это за Крапивная, может, там дома кругом…

Все складывалось как нельзя лучше. Прямо за платформой начинался густой березняк, изрезанный тропинками. Дачники дружно рванули по этим тропинкам направо, а вот дамочка с баксами, словно нарочно, подалась налево, по-прежнему не замечая за собой хвоста. Гопник снова остановился и закурил, отпуская жертву подальше в лес. Когда она скрылась в березняке, он легко сбежал по ступенькам с платформы и устремился за ней целеустремленной походкой занятого человека.

Ирина была настолько погружена в свои невеселые мысли, что заметила преследователя только тогда, когда он, приблизившись, положил руку ей на плечо.

Вздрогнув, она обернулась и увидела долговязого парня в светлом джинсовом костюме и надетой козырьком назад бейсбольной кепке. На костистом хищном лице с сильно выдающимися вперед зубами топорщились жесткие светлые усы, в углу тонкогубого рта дымился окурок, заставляя парня сильно щурить один глаз, отчего казалось, будто он подмигивает.

– В чем дело? – спросила Ирина. Она почти не испытывала страха. После всего, что с ней произошло, попытка ограбления казалась сущей чепухой, в которую она не очень-то и верила: в самом деле, как долго могут сыпаться на человека несчастья?

Молодой человек выплюнул окурок на тропинку.

– Баксы давай, мать, – сказал он. – И не делай мне удивленные глаза. Давай баксы, и разойдемся.

Ирина пожала плечами и отдала сумочку. Видимо, подумала она, этот человек никогда не слышал о том, что снаряд не попадает в одну воронку дважды.

Грабитель торопливо открыл сумочку и заглянул вовнутрь. Лицо его растянулось в довольной ухмылке.

– Во, – удовлетворенно сказал он, рассовывая деньги по карманам, – это я понимаю. Ни шума, ни крика, все полюбовно… Кстати, – словно спохватившись, сказал он, небрежно роняя выпотрошенную сумочку к ногам и со щелчком раскрывая пружинный нож, – как ты относишься к свободной любви?

Ирина молча отступила на шаг, но грабитель, стремительно выбросив вперед свободную руку, поймал ее за отворот плаща и сильно рванул, притягивая к себе. Ткань затрещала, Ирина потеряла равновесие и неловко, боком упала на землю.

– Просто чудо, а не баба, – сказал грабитель, наваливаясь на нее сверху. – Не успел намекнуть, а она уже ле…

Он не договорил. Вместо последнего слова у него вышел какой-то странный, хекающий выдох, и он, выпустив Ирину, свалился куда-то в сторону. Перед глазами у Ирины стремительно промелькнула какая-то темная фигура, в воздухе метнулось что-то белое, продолговатое, раздался сухой трескучий удар, и грабитель коротко, отчаянно заорал, но тут же замолчал, потому что неизвестно откуда взявшийся черный, как цыган, коренастый бородач снова со всего размаха опустил на его голову здоровенную березовую дубину. Отлетевший в сторону нож рыбкой блеснул в траве, грабитель обхватил окровавленную голову руками и попытался встать, но тут откуда-то слева набежал еще один человек, тоже худой и длинный, но одетый так, как одеваются деревенские дурачки – в слишком короткие клетчатые брюки, из-под которых высовывались голые красные лодыжки, старенькие ботинки с круглыми носами, грязноватую белую рубашку, наглухо застегнутую до самого верха, и по-настоящему грязную голубоватую курточку из модной когда-то плащевой ткани. Он с маху, как бьющий пенальти футболист, ударил рыжим облупившимся носком своего сиротского ботинка прямо по этой окровавленной голове, как по мячу. Голова тяжело мотнулась вправо, и на секунду Ирине показалось что вот сейчас она действительно оторвется и полетит вдоль тропинки, как пушечное ядро, но голова удержалась, а грабитель, не издав ни звука, мягко повалился боком на землю.

Ирина торопливо поднялась на ноги. Она ничего не понимала в происходившей у нее на глазах сцене, да и не хотела понимать. Страха не было по-прежнему, но она чувствовала, что, если это безумие продлится еще немного, ее попросту вырвет и будет рвать до тех пор, пока она не выплюнет на дорогу все свои внутренности. Последнее, что она увидела перед тем, как броситься бежать, был похожий на разбойника бородач, который деловито и сноровисто выворачивал карманы грабителя.

Собственно, подумала она уже на бегу, почему «похожий»? Он и есть самый настоящий разбойник…

Вот никогда бы не подумала, что они сохранились в наших подмосковных лесах да и вообще на свете – настоящие, с бородами до самых глаз и с огромными дубинами…

Она успела отбежать на каких-нибудь три метра, прежде чем ее каблук предательски зацепился за выступающий из земли корень, и она полетела кубарем, сильно ушибив локоть и ухитрившись окончательно разодрать плащ. Когда она разобралась наконец со своими руками и ногами, бородач уже стоял над ней, протягивая одной рукой ее сумочку, а другой – мятый ком денег.

– Не бойтесь, – сказал он, – все уже кончилось. Вставайте. Давайте я вам помогу.

Ирина уклонилась от его протянутых рук и встала самостоятельно, потирая ушибленный локоть.

– Что вам нужно? – спросила она.

Бородач, похоже, несколько растерялся и не сразу нашелся с ответом.

– Мне? – переспросил он. – Мне-то? Да ничего.

Учитель послал нас вам навстречу. Он уже знает о вас и не хотел, чтобы с вами что-нибудь случилось.

Крутом столько швали… Видите, как оно вышло…

Припоздали мы чуток. Вы не в обиде?

– Да нет, – понемногу приходя в себя, ответила Ирина, – отчего же… По-моему, вы очень вовремя подоспели. Спасибо.

Она приняла свою сумочку и деньги и беспомощно огляделась.

– И что теперь? – спросила она.

– Теперь? Теперь идемте, он вас ждет.

– А.., этот? – оглянувшись на неподвижно лежавшего поперек тропинки грабителя, над которым, безвольно свесив граблеподобные руки, стоял нелепый спутник бородача, спросила Ирина.

– А чего ему сделается? – вопросом на вопрос ответил Аркадий. – Полежит, очухается и пойдет себе… Вон, Жорик за ним присмотрит, до платформы проводит в случае чего… Вы не смотрите, что он дурачок, что надо, он все понимает. Или вы в милицию хотите? – спохватившись, спросил он.

– Да какая милиция, – устало ответила Ирина. – Только милиции мне сейчас и не хватает для полного счастья.., да и ему тоже. По-моему, с него хватит. Идемте.

– Вот это правильно! – неизвестно чему обрадовался бородач. – В милиции этой сплошные дети зла, все до единого. Чем меньше с ними связываешься, тем лучше…

– Какие еще дети зла? – спросила Ирина усталым ломающимся голосом. Бородач что-то начал отвечать ей, но слова сглотнул березовый лес, когда Ирина Быстрицкая и Аркадий скрылись за поворотом тропинки.

Проводив их взглядом, Жорик шмыгнул носом, взял бесчувственное тело грабителя за ноги и поволок его в лес. Дотащив гопника до неглубокой ямы, образовавшейся на месте вывороченного с корнем и давно распиленного на дрова предприимчивыми дачниками дерева, Жорик опустил свою ношу на землю, присел над раненым на корточки и, вынув из кармана подобранный в траве пружинный нож, стал играть им, защелкивая и снова открывая лезвие. Он ждал, когда грабитель придет в себя.

Приблизительно через полчаса тот очнулся и пробыл в сознании около секунды – ровно столько, сколько понадобилось Жорику на то, чтобы перерезать ему глотку.

Завалив труп хворостом, крапивинский сумасшедший вытер испачканные кровью руки о свои клетчатые брючата и направился в поселок, пританцовывая и напевая «Гимн демократической молодежи».

А через три дня труп отыскала и обглодала до костей стая одичавших собак под предводительством добермана, в бытность свою любимца отвалившей на историческую родину семьи, носившего кличку Кай. Собаки разнесли кости по всему лесу, а проломленный череп так и остался лежать в неглубокой яме, полускрытый хворостом и прошлогодней прелой листвой.

Его так никто и не нашел.

Глава 17

Молитвенный дом напоминал пагоду, впрочем, настолько отдаленно, что сходство это вызвало у Ирины слабую тень улыбки. Она уже была здесь вчера и теперь не стала останавливаться, чтобы во второй раз по достоинству оценить изыски провинциального архитектора. Говоря по совести, ей хватило и первого раза.

В сопровождении разговорчивого бородача, который назвался Аркадием, она вошла в украшенную затейливой металлической вязью калитку и по бетонной дорожке пересекла обширный участок, засеянный какой-то удивительно зеленой и ровной декоративной травой, из которой тут и там высовывались живописные кучки валунов, довольно неопрятно скрепленных между собой цементом. Во всем сквозила претенциозность самого низкого пошиба, резавшая глаза даже Ирине, которой, в общем-то, было не до того.

Аркадий со слегка неуклюжей, видимо для него непривычной, галантностью распахнул перед ней высокую арочную дверь темного дерева со сверкающей латунной ручкой, и Ирина вошла в дом, подавив внезапно охватившую ее нервную дрожь. Она приписала эту дрожь вполне понятному в подобной ситуации волнению, при этом отлично понимая, что пытается обмануть себя – это был самый настоящий испуг.

Во внутреннем убранстве дома чувствовалась рука неумелого, довольно безвкусного, но, несомненно, вдохновенного декоратора, опиравшегося в своих творческих поисках на немалую финансовую мощь.

По углам просторного темноватого холла были расставлены деревянные идолы со зверскими оскаленными рожами. В основании каждого идола имелось небольшое углубление – не иначе как жертвенник, а в коротких атрофированных руках эти чудища держали примитивные коптящие светильники, почти не дававшие света. Мозаичный пол из тонированного бетона с мраморной крошкой представлял собой примитивное изображение небесной сферы со знаками Зодиака, настолько искаженными, что их трудно было опознать. Стены покрывала мрачная роспись, выполненная в черно-красно-коричневых тонах каким-то местным пачкуном. Изображала она, похоже, духов земли, воздуха, воды и огня, во всяком случая, такой вывод можно было сделать из внешнего вида этих перекошенных монстров.

Были там и другие духи. Судя по исходившим от них острым бело-голубым лучам, это были посланцы далеких звезд. Вся эта одухотворенная компания рвала на куски, сметала ураганами, топила, жгла и иными способами умерщвляла каких-то темненьких уродцев, вероятно, пресловутых детей зла, которые кишмя кишели по всему периметру стен, строя козни и предаваясь всевозможным видам разврата. Художник далеко не был мастером своего дела, но каким-то таинственным образом ему удалось создать настроение: со стен изливался мощный поток ненависти, такой тяжелой, что она, казалось, имела физически ощутимый вес.

Вот в этом-то и есть главный секрет притягательности новой религии, подумала Ирина, разглядывая эти фрески. Ненависть проще и доступнее, чем любовь, и кажется гораздо более действенной и энергичной. Даже какой-то недоучка, а то и вовсе неуч, размалевавший эти стены, сумел добиться желаемого эффекта – нарисовать на штукатурке ненависть гораздо проще, чем любовь. Попробовал бы этот доморощенный Рафаэль изобразить любовь!

Получилась бы либо порнография, либо розовый сахарный сиропчик, от которого любого нормального человека с души воротит…

Аркадий что-то сказал и исчез. Кажется, он просил подождать, но Ирина не расслышала, она увлеченно оглядывалась по сторонам, забыв на минуту о своих бедах, пораженная размерами человеческой глупости и легковерия как в глобальных масштабах, так и в том, что касалось ее лично. «Что я здесь делаю?» – снова подумала она, стоя в одиночестве посреди мрачного холла, слабо освещенного коптящими огоньками светильников. У нее возникло непреодолимое желание потихоньку выйти на улицу и пойти прочь, постепенно ускоряя шаг.., бежать, бежать отсюда без оглядки. Какой бред, какой позор! Со своими трудностями, со своим горем следует справляться самостоятельно, а не обращаться за помощью к шарлатанам. От себя не убежишь, и сколько бы ни камлали волосатые шаманы, так было, есть и будет. Илларион, Илларион, подумала она. Ваши «хорошие ребята», вероятно, и в самом деле отличные парни, если умение отлично водить машину, метко стрелять и профессионально ломать руки означает быть хорошим парнем. Не уследили они за мной, а напрасно…

Надо было взять за волосы, зашвырнуть обратно в квартиру и хорошенько выпороть…

Она подошла к двери и уже положила ладонь на начищенную до блеска латунную ручку, но тут позади нее кто-то деликатно кашлянул.

Она стремительно обернулась, подавив испуганный возглас, но ничего страшного позади нее не было. На фоне тяжелой темной портьеры, закрывавшей, по всей видимости, какую-то дверь или коридор, стоял среднего роста мужчина с пепельными легкими волосами, которые почему-то казались безжизненными, и слегка улыбался краешком немного искривленного какой-то мышечной болезнью рта.

– Здравствуйте, сестра, – сказал он. – Это вы Ирина Быстрицкая?

– Да, – ответила Ирина, – это я. Но тут какая-то ошибка. Я.., вряд ли я имею право называться вашей сестрой. Я имею в виду, что…

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – ответил мужчина. – Но каждый, кто переступает порог этого дома без камня за пазухой, становится членом нашей семьи – братом или сестрой – навсегда.

– Навсегда? – переспросила Ирина, стараясь унять нервную дрожь. – Это очень долго и, наверное, налагает массу обязательств.

– Никаких обязательств, – снова улыбнулся ее собеседник. Улыбка у него была странная.., как, впрочем, и он сам, и весь этот дом. – Никаких обязательств и никаких обязанностей, одни лишь права.

Причем самые широкие. А что касается сроков… Возможно, я не совсем верно выразился. Правильнее было бы сказать, что человек остается нашим братом до тех пор, пока сам этого хочет, и даже дольше – до тех пор, пока не совершит поступок, который превратил бы его в нашего врага. Надеюсь, мои объяснения развеяли ваши сомнения.., да?

Ирина неопределенно пожала плечами.

– Н-ну… – сказала она. – Я даже как-то не знаю… Мне как-то не приходилось еще бывать чьей-нибудь сестрой… Особенно сестрой такого большого количества совершенно незнакомых людей.

Она понимала, что говорит что-то не то, но эта попытка читать проповеди прямо на пороге неожиданно разозлила ее, заставив встряхнуться и почти прийти в себя. Уж больно невзрачным был этот бесцветный человечек – типичный неудачник, нашедший себя в вере, тип из тех, что пристают к вам в метро с отпечатанными на ксероксе религиозными брошюрками.

– Свет истины приходит к каждому из нас по-разному, – не вполне понятно, но вполне мирно отреагировал на ее выпад мужчина. – Пойдемте, сестра.

Вас давно ждут.., чтобы показать вам этот свет.

Ирина едва заметно вздрогнула. В словах этого криворотого проповедника ей почудилась скрытая угроза, но отступать было поздно, да и некуда, пожалуй. Если дело было нечисто, то далеко убежать ей бы наверняка не удалось.

«Ну-ка выбрось дурь из головы, – скомандовала она себе. – Что за дикие фантазии? Тоже мне, жертва шаманов – охотников за донорскими органами…»

– Что ж, – сказала она, – свет так свет. А то у вас здесь, на мой взгляд, как-то темновато…

Мужчина ничего не ответил, лишь коротко дернул уголком своего перекошенного рта и приглашающим жестом отодвинул в сторону портьеру, пропуская Ирину вперед.

За портьерой открылся неожиданно светлый и лишенный каких бы то ни было сомнительных украшений коридор, имевший вполне европейский вид – кремовые стены, светлые гладкие пластины дверей по обе стороны, охристое ковровое покрытие, загнанное под плинтуса, мягкий свет матовых потолочных светильников… В конце коридора виднелись ступени ведущей на второй этаж лестницы, возле которой Ирина без удивления заметила наведенный, казалось, прямо на нее любопытный глаз следящей телекамеры. Откуда-то доносилась негромкая инструментальная музыка. Насколько могла судить Ирина, это был Бах в какой-то современной обработке. Она затруднялась с уверенностью сказать, была обработка лучше или хуже оригинального звучания, но музыка напомнила ей о Глебе, и в душе снова замигал слабый, готовый потухнуть от малейшего сквозняка огонек надежды.

Потом она услышала приглушенный рев множества голосов, доносившийся, казалось, прямо из-под ног, словно пресловутые духи земли проснулись и требовали приношений. Уловив испуганное движение Ирины, ее спутник успокаивающе покивал головой и сказал:

– Не пугайтесь. Это собрание. Зал для собраний у нас в подвале, там больше места.

– Но вы сказали, что меня ждут, – удивилась Ирина.

– Разумеется, – подтвердил проводник. – Учитель ждет вас с того момента, как ему рассказали о вашем деле.

– А откуда, если не секрет, такое внимание к моей персоне? – спросила Ирина.

Мужчина рассмеялся с некоторой неловкостью, взъерошил свои рассыпающиеся волосы и ответил:

– Видите ли, ваше дело.., э.., можно сказать, исключительное. Для Учителя нет ничего невозможного, но умы современников отравлены скепсисом, да и потом, не каждый хочет повидаться с умершими родными и знакомыми…

– Почему? – спросила Ирина.

– Подумайте сами… Мертвые видят живых насквозь, а далеко не каждому хочется вдруг сделаться прозрачным.., тем более при свидетелях.

– При свидетелях?

– Ну, Учитель-то в любом случае будет присутствовать…

– Да – подумав, сказала Ирина, – я понимаю, В молчании они поднялись на второй этаж по неожиданно широкой и пологой лестнице. Ирину по-прежнему мучили сомнения, но у ее спутника был такой уверенный, будничный тон… Он говорил о вещах, существование которых с пеной у рта отрицала наука, с успехом заменившая современному человеку религию… Собственно, все официальные религии тоже косо смотрели на подобные вещи, полагая, что мертвым лучше всего оставаться на том свете. Так вот, он говорил об этих вещах так спокойно, словно обсуждал биржевые новости или последний футбольный матч между провинциальными командами. Это невольно внушало если не безоговорочную веру, то некоторое доверие.

Верхний коридор был почти точной копией нижнего, разве что оказался чуть длиннее, да в противоположном конце его вместо портьеры, за которой на первом этаже скрывался безвкусно размалеванный холл, виднелась точно такая же, как и все остальные, но снабженная кодовым замком дверь. Перед этой дверью на торчавшем из стены кронштейне Ирина заметила еще одну телекамеру и подумала мимоходом, что дети зла, как видно, сильно достают Волкова и его учеников, раз они прибегают к таким крутым охранным мерам. Она почти не сомневалась, что за одной из этих гладких светлых дверей сидит вооруженный охранник, и скорее всего не один, иначе к чему тогда были здесь все эти телекамеры? Не для того же, в самом деле, чтобы фиксировать в назидание потомкам каждую минуту жизни молитвенного дома…

Что-то маловато во мне благочестия, подумала она, бесшумно идя вслед за своим проводником по гасящему звуки шагов ковровому покрытию. Непростительно мало для пилигримки и паломницы, явившейся смиренно просить об исцелении… Впрочем, похоже, что здесь на это обращают очень мало внимания: хочешь – верь, не хочешь – не верь, только рот особенно не разевай, не гавкай… Такое впечатление, будто они все настолько уверены в своей правоте, что даже не считают нужным спорить и приводить доказательства: приходи, смотри и убеждайся…

Искренняя убежденность, подумала она. Вот это в них и подкупает. Хотя глаза у них у всех почему-то становятся как у вареной трески, стоит им заговорить о своей вере и о своем, как они его называют, Учителе…

Они остановились перед дверью в конце коридора – той самой, с кодовым замком. Не нужно было иметь архитектурного образования, чтобы определить, что прямо у них под ногами расположен холл – тот самый, с идолами по углам и росписью, изображающей тотальное истребление детей зла.

Спутник Ирины быстро и привычно пробежал указательным пальцем по кнопкам, замок мелодично пискнул и с громким щелчком открылся. Мужчина отворил дверь и впустил Ирину в помещение.

Дверь за ее спиной закрылась с сытым чмоканьем. Она обернулась и обнаружила, что ее спутник не последовал за ней, оставшись в коридоре. Впрочем, Ирина почти сразу же забыла о нем, пораженная тем обстоятельством, что эта комната почти в точности повторяла обстановку нижнего холла – те же идолы по углам, те же огоньки светильников, подмигивающие в их недоразвитых, непропорционально коротких руках, те же темные драпировки и мрачные росписи на стенах… Были и отличия. Например, посреди комнаты стоял низкий зеркальный столик, к которому были придвинуты два глубоких мягких кресла, обтянутых тисненой кожей. Столик был уставлен снедью: фрукты, вино, какое-то мясо, даже, кажется, шоколад… Весь этот натюрморт был освещен укрепленной на спинке одного из кресел переносной неяркой лампой, что делало его самой яркой, едва ли не основной деталью обстановки. Ирина вдруг ощутила совершенно ненормальный, зверский голод и вспомнила, что ничего не ела с.., с какого же времени? Неужели со вчерашнего утра?

Она нерешительно приблизилась к столу и опустилась в одно из кресел. Поесть?.. Несомненно, еда была оставлена для нее, но Ирина как-то не привыкла, находясь в чужом доме, без приглашения набрасываться на еду. В животе у нее совершенно неприлично заурчало. Н-да… Теперь Ирина не сомневалась, что стоит ей дать себе волю, и она не отведает и не отщипнет, а именно набросится на еду, как потерпевший кораблекрушение, которого две недели носило по волнам в обнимку с одиноким сухарем. Уж лучше было потерпеть.

Подумав так, Ирина немедленно принялась за дело. Тщательно составленный натюрморт на столе очень быстро потерял какую бы то ни было эстетическую ценность, которая в полном соответствии с законом сохранения вещества преобразилась в ценность энергетическую. Вино было прекрасным, и Ирина с трудом заставила себя ограничиться одним бокалом. В голове сразу зашумело, по телу разлилось приятное тепло, и она не вдруг заметила, что в комнате появился кто-то еще.

За спиной у Ирины в стене была ниша, завешенная тяжелой портьерой, и именно оттуда, бесшумно ступая по пушистому ковру, вышел одетый только в белоснежную набедренную повязку человек. Некоторое время он стоял молча, с любопытством и удовлетворением разглядывая гостью горящими сквозь завесу спутанных черных волос глазами, а потом шагнул вперед и негромко, но звучно сказал:

– Здравствуй, сестра.

* * *

Директор крапивинского молокозавода пребывал в некоторой растерянности, обещавшей в ближайшее время перерасти в полновесное раздражение.

Мало ему было своих проблем! Взять хотя бы состоявшуюся в прошлом месяце наглую кражу, которую местные заспанные менты до сих пор никак не могли раскрыть, так теперь еще и этот командированный, с которым совершенно неизвестно что делать. Ну чего, спрашивается, он сюда приперся?

Какой, к черту, в наше время может быть обмен опытом? Нищета – она и есть нищета. Пошел бы на ближайшую паперть, там бы ему все это очень подробно рассказали и продемонстрировали. Нет, приперся сюда аж из самой Вологды…

И дикий какой-то, одно слово – глубинка". Стоит, моргает на установленное еще при царе Горохе оборудование, словно никогда такого не видел. Интересно ему.., экскурсант. Говорит, что снабженец. Документы вроде в порядке. Странный какой-то снабженец. Хотя… Снабженец – это не специальность, а призвание.

До этого он, может быть, снабжал какой-нибудь агрегатный завод чугунными болванками, а вот теперь молоко в своей Вологде добывает… Такому, конечно, не грех с кем-нибудь опытом обменяться.., в одностороннем порядке. И желательно подальше от родной Вологды. Поближе к столице желательно. Кабаки там, девочки, то-се… Тем более что он, директор крапивинского молокозавода, препятствовать ему в этом не станет. Пусть делает что хочет, лишь бы под ногами не путался…

Командированный был как командированный – лет пятидесяти или около того, в пыльных коричневых туфлях, серые брюки на коленях отвисли некрасивыми пузырями, светлая короткая курточка на «молнии», несвежая белая рубашка, черный галстук, пенсионерская шляпа в дырочках для вентиляции, чтобы, значит, плешь не потела… Впрочем, плеши у него не было. Шевелюра у него была жесткая, густая, подстриженная аккуратно и густо перевитая сединой, красивая шевелюра, и лицо твердое, властное, " хотя и было сейчас на этом лице простоватое изумление и едва ли не тупость провинциала, узревшего чудеса молокоперерабатывающей техники. Все-таки за версту было видно, что на молокозаводе он едва ли не впервые. Одно слово – снабженец. Специалист широкого профиля.., даже широчайшего. Что же с ним делать-то?

– Вы знаете, – сказал директор, – вы походите пока по заводу… В общежитие поселитесь, я позвоню… Беда в том, что наш снабженец сейчас поехал по поставщикам, ждем его только к концу дня, а то и завтра. Так что вы пока осмотритесь сами, что ли… Давайте вашу командировку, я отмечу.

По громыхающей железной лестнице они поднялись на второй этаж заводоуправления, прошли по коридору, в котором сильно пахло жареной картошкой (в отделе труда и зарплаты всегда начинали готовиться к обеденному перерыву за добрых полтора часа), пересекли приемную, где навстречу директору поднялись какая-то пожилая женщина в синем рабочем халате, замасленный, черный, даже с каким-то зеленоватым отливом мужик – явный слесарь по ремонту оборудования, и жирная холеная дама бухгалтерского вида с микроскопическими бриллиантами в мочках больших хрящеватых ушей. Директор торопливо кивнул всем троим и прошел в кабинет, волоча за собой на буксире командированного, который неловко поклонился посетителям, смотревшим на него волками, и исчез за обитой дерматином дверью местного вместилища власти.

Через минуту он вышел из кабинета, еще раз извинительно прижал обе руки к сердцу и покинул приемную. Через полчаса он уже получил ключ от номера в заводской гостинице, но в номер не пошел, а отправился бродить по поселку, демонстрируя полное равнодушие и отсутствие служебного рвения. Видимо, мысли директора молокозавода, касавшиеся его командировки и его лично, были этому выходцу из провинции предельно ясны..

Снабженец из Вологды прошелся из конца в конец по главной улице поселка, с праздным интересом осмотрел больницу, школу и универмаг, посидел немного в жиденьком парке на берегу Крапивки, куря сигарету и разглядывая ржавые остовы древних качелей и прочих аттракционов, вокруг которых кругами бродили голуби и хмурые злые механики, немного постоял на берегу, вернулся на главную улицу, свернул с нее и, немного поплутав, вышел к большому краснокирпичному зданию, черепичная крыша которого безуспешно старалась стать похожей на кровлю пагоды. Он постоял несколько минут и здесь, простодушно глазея на ровную зеленую лужайку с живописными кучками валунов, и лениво побрел дальше, прикидывая, по всей вероятности, не рвануть ли ему в Москву и не завалиться ли там в какой-нибудь кабак. Он даже остановился посреди улицы, извлек из кармана потертый кожаный бумажник и, шевеля губами, пересчитал наличность.

Наличности, судя по всему, было негусто, потому что командированный в Москву не поехал, а, вздохнув и пожав плечами, направился в сторону гастронома, запримеченного им полчаса назад. Видимо, он вполне здраво рассудил, что там можно по вполне разумной цене приобрести то же самое, за что в московском кабаке с него сдерут семь шкур.

Посторонний наблюдатель (если бы кому-нибудь пришла в голову блажь хоть сколько-нибудь внимательно наблюдать за командированным из Вологды) был бы сильно удивлен, увидев, как этот невзрачный тип, который только что лениво брел вдоль улицы, явно намереваясь напиться, не дожидаясь вечера, вдруг подобрался, напрягся и шмыгнул в переулок, не дойдя каких-нибудь пятидесяти метров до вожделенных дверей магазина, за которыми скрывалась мечта алкоголика – заставленные спиртным полки. Здесь, за углом, провинциальный снабженец затаился, то есть, попросту говоря, поставил между ног свой обтертый кейс, закурил и остался стоять, щурясь и пуская дым в голубое небо, до тех пор, пока мимо него по главной улице не проехал на скрипучем велосипеде новый настоятель храма Святой Троицы отец Алексий, направляясь, как видно, к себе в Мокрое. За спиной у батюшки на широком ремне висела объемистая хозяйственная сумка, а пыльная ряса развевалась по ветру, открывая обтянутые блеклыми джинсами ноги в расшлепанных кроссовках.

– Мать твою, – сказал вслед батюшке командированный, снимая свою сетчатую пенсионерскую шляпу и утирая со лба обильно выступивший пот. – Вот так встреча!

Он докурил сигарету и только после этого покинул свое укрытие. Зайдя в гастроном, он приобрел-таки бутылку пива и разговорился с симпатичной продавщицей, изнемогавшей от скуки и потому готовой поболтать.

Обменявшись с ней несколькими общими фразами, командированный сказал:

– Интересно тут у вас. Попы какие-то на велосипедах гоняют… А церкви не видать. Может, строить собираетесь?

– Так это же отец Алексий, – сказала продавщица. – Тут неподалеку деревня такая, Мокрое называется, так вот там церковь. Отсюда километров пять всего. Там недавно батюшка пропал, отец Силантий.

– Как так – пропал? – с преувеличенным испугом, округлив глаза, спросил командированный. – Спился, что ли?

– Да ну вас, – отмахнулась продавщица, – что вы такое говорите, как не стыдно? Совсем пропал. Куда – никто не знает. Милиция искала, искала…

– И не нашла, – уверенно закончил за нее командированный.

– Какой там! – снова махнула рукой продавщица. – Даже один милиционер пропал, Колька Силаев, мы с ним в одном классе учились.

– Силаев? – переспросил командированный.

– Да, – ответила продавщица. – А вы что, знали его?

– Да нет, откуда, – сказал снабженец. – Просто похоже: Силантий, Силаев… Может, в этом секрет? Ваша фамилия, случайно, не Силина или что-нибудь в этом роде?

– Кошкина моя фамилия, – ответила продавщица, – а не в этом роде. Слушайте, – загораясь, сказала она, – а ведь и вправду… А вдруг их обоих". из-за этого?

– Вот уж не знаю, – сказал командированный. – В наше время все может случиться. – Погодите, – сказала продавщица, – а вы сами-то кто?

– Я-то? Штирлиц. Ну-ну, не сердитесь. Командированный я. На ваш молокозавод приехал, по обмену опытом.

– Чем там меняться-то? – презрительно скривила губки продавщица. – Куча старой рухляди, кроме молока да кефира ничего не выпускают.

– Да, – согласился командированный, – это я заметил.

– А вы из Москвы? – спросила продавщица, косясь на его правую руку, на которой не было обручального кольца.

– Из Вологды, – ответил он.

– А, – сказала продавщица, на глазах теряя интерес к разговору.

– Послушайте, – сказал вологодец, – можно я у вас еще кое-что спрошу? Я вижу, вы тут всех знаете…

– Работа такая, – без ложной скромности ответила продавщица.

– Я ведь сюда к вам специально напросился, – сказал командированный. – Брат у меня где-то в этих краях потерялся. Он в Москве жил. Пару месяцев назад сел в машину и поехал куда-то по делам.

Машину горелую нашли неподалеку, а сам исчез, как в воду канул.. У меня и фотография есть.

– Ну-ка, ну-ка, – с интересом подаваясь вперед, сказала продавщица. – Насчет горелой машины – это что-то знакомое, было здесь что-то такое…

Приезжий вынул из внутреннего кармана своей курточки фотографию с загнутыми уголками. Продавщица всмотрелась и даже захлопала в ладоши от удовольствия.

– Так это ж Федя! – воскликнула она. – Из больницы, который память потерял.

– Память потерял? – удивленно переспросил командированный.

– Ну да. Ничегошеньки не помнит. Они его кочегаром взяли в котельную. Только он тоже пропал…

– И он пропал?! Да что же это у вас тут, прямо Бермудский треугольник какой-то… Неужели эти сволочи Глеба убили?

– А его Глебом звали? – спросила продавщица. – Красивое имя… Только его, наверное, не убили, – она понизила голос до заговорщицкого шепота. – Он, наверное, сбежал… Девчонки из больницы рассказывали, что в пристройке, где он жил, стрельба была совсем недавно, двух наших милиционеров убили и одного какого-то штатского, не нашего, не крапивинского… А Глеб ваш пропал…

– Спасибо, солнышко, – вздохнув, сказал командированный. – Спасибо. Шоколадку тебе купить?

– Не надо мне шоколадки, от нее зубы портятся, – сказала продавщица и, по-бабьи подперев ладонью щеку, добавила:

– Да вы не расстраивайтесь так, не надо. Найдется ваш брат.

– Спасибо, – снова повторил командированный. – Если жив, найдется. Он у меня боевой.

Он побрел к выходу, совсем по-стариковски опустив плечи. Продавщица осталась за прилавком, с жалостью глядя ему вслед и уже прикидывая, как будет рассказывать эту историю своим подружкам.

На этом житель Вологды прервал свою экскурсию по поселку, направившись прямиком в заводскую гостиницу.

Сидя на продавленной кровати в неуютном гостиничном номере, он разложил на тумбочке нехитрую снедь, неумело открыл бутылку об острый край кроватной рамы и стал есть, запивая колбасу пивом. Он давно отвык от всего этого: от неуюта, от колбасы с черным хлебом, дешевого отечественного пива, от несвежих сорочек и острого чувства обступающей со всех сторон опасности, непосредственной, связанной не со служебным втыком, а с вероятностью получить пулю прямо в набитые этой колбасой и этим пивом кишки. Теперь он чувствовал себя бодрым и помолодевшим лет на двадцать, тем более что картинка вырисовывалась даже более любопытная, чем при взгляде из московского кабинета.

Поев, он смахнул крошки в газету, скомкал ее и, не найдя мусорной корзины, затолкал в полупустой кейс. После этого он прямо в ботинках завалился на кровать и пролежал на ней до самого вечера, непрерывно куря и глядя в потолок. Мозг его при этом не переставал напряженно работать, комбинируя, строя версии и тут же отбрасывая их прочь. Один раз он встал, чтобы отыскать в коридоре туалет, а когда вернулся, вынул из кейса сотовый телефон и вставил в него батарейки, вынутые на всякий случай, чтобы не вовремя раздавшийся звонок не разрушил имидж командированного. Набрав по памяти длинный номер, он коротко переговорил с кем-то в не терпящем возражений повелительном тоне, после чего засунул телефон под подушку и вздремнул часа полтора. Разбудило его доносившееся из-под подушки пиликанье телефона. Выслушав то, что ему хотели сообщить, командированный удовлетворенно хмыкнул, отключил телефон, снова вынул из него батарейки и бросил все это в кейс.

Он сел на кровати и посмотрел на часы. Времени оставалось в обрез, пора было отправляться. Он вынул из висевшей под мышкой кобуры пистолет, некоторое время колебался, разглядывая его и явно что-то прикидывая, а потом решительно затолкал оружие за радиатор парового отопления. Без пистолета он чувствовал себя не вполне одетым, но являться туда, куда он собирался пойти, с пистолетом за пазухой было опасно.

Ай-яй-яй, подумал он, какие сложности. С пистолетом опасно, без пистолета опасно." Можно подумать, тебя сюда кто-то гнал. Любишь кататься – люби и саночки возить. Если хочешь есть варенье, не лови хлебалом мух… Ну и так далее. В кабинетике, задницей в креслице, легко ощущать себя большим стратегом. А ты давай-ка побудь для разнообразия тактиком, да не в кабинетике, а тут, в окопах, так сказать. Пива вот маловато купил.

Коньяк – напиток стратегов, а нам, тактикам, без пива просто никуда…

Полковник Малахов рывком поднялся с кровати, поправил сбившийся на сторону галстук, натянул куртку, водрузил на голову дурацкую сетчатую шляпу (макароны через нее хорошо отцеживать, с ядовитым юмором подумал он) и вышел из номера, тщательно заперев за собой дверь.

Вскоре он уже входил в узорчатую железную калитку. Собственно, даже не входил, а вливался вместе с потоком верующих, устремившихся на вечернее собрание. Примерно в это же время на лесной тропинке Ирину Быстрицкую настиг грабитель, но полковник ничего об этом не знал. С молодо бьющимся сердцем он твердым шагом вступил в храм Вселенской Любви, чтобы вкусить от новой веры и попробовать, какова она на вкус.

Глава 18

Ирина вздрогнула и обернулась.

Человек в набедренной повязке (она сначала даже не поняла, что это именно набедренная повязка, приняв ее за обернутое вокруг бедер незнакомца банное полотенце), неслышно ступая босыми ногами по ковру, пересек разделявшее их пространство и уселся в свободное кресло.

Его длинные спутанные волосы намокли, и тело, едва видневшееся сквозь густую черную поросль, мокро поблескивало. Душ он, что ли, принимал, подумала Ирина, и в следующее мгновение узнала его. Это был, несомненно, Волков – тот, кого сектанты звали Учителем. Это лицо смотрело на нее с рекламных афишек, расклеенных по всей Москве, только теперь оно было без бороды, и Ирина никак не могла понять, лучше оно от этого стало или, наоборот, хуже. Вообще-то она не любила бород за обыкновение колоться, щекотаться и накапливать грязь, но в данном случае отсутствие бороды, пожалуй, все-таки портило общую картину – это жесткое скуластое лицо не мешало бы хоть как-то смягчить.

Человек, сидевший напротив нее, распространял тяжелый запах трудового пота, и Ирина поняла, что блестит он не потому, что принимал душ, а по прямо противоположной причине.

– Как вы сюда попали? – спросила она.

Волков усмехнулся, сверкнув белоснежными зубами, и откинулся в кресле.

– Ну, – заявил он, – я мог бы сказать, что это был частный случай так называемой телепортации…

Но не буду, пожалуй. На вашем лице крупными буквами напечатана выписка из диплома о высшем образовании, так что вы мне, пожалуй, не поверите…

Кстати, кто вы по профессии?

– Архитектор, – автоматически ответила Ирина. – Но…

Волков не дал ей договорить.

– Где же вы были раньше! – горестно воскликнул он. – Вы видели этот дом? Вы видели, во что может превратить самую грандиозную идею какой-нибудь провинциальный недоучка? Ах, какая досада!

– Я спросила, как вы сюда вошли, – повторила Ирина.

– Как вошел, как вошел… Да по лестнице! Вов там, за портьерой… Нет, но где вас носило раньше!

– Я работаю не в подполье, – пожав плечами, ответила Ирина. – Наша реклама публикуется во всех газетах.

– Я не читаю газет, – ответил Волков, – и никогда не верю рекламе.

– Однако сами к ней прибегаете, – вставила Ирина. Она не понимала, зачем пикируется с человеком, к которому приехала за помощью, но это было ей просто необходимо для того, чтобы немного прийти в себя. Вид этого самца гориллы в набедренной повязке совершенно не вязался со сложившимся в ее голове образом крапивинского колдуна. В голове все еще шумело от выпитого вина, и она ничего не могла с собой поделать, хотя и понимала, что говорит лишнее.

– Прелесть, – сказал Волков, наливая себе вина. – Вы присоединитесь? Нет? Ну, как знаете.

А я выпью. Христианским священникам легче – у них Бог один, а мне приходится на каждом молении вкалывать как проклятому, чтобы всем угодить.

Он выпил и с аппетитом закусил тем, что осталось на столе после опустошительного набега Ирины.

– Итак, – сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони, – вас привело ко мне несколько необычное дело, не так ли?

– Если верить вашей рекламе, – ответила Ирина, – для вас это дело не является столь уж необычным.

– Для меня – не является, – медленно кивнул головой Волков, – а вот "для вас – как сказать…

Он перегнулся через подлокотник, пошарил под креслом и вынул оттуда продолговатый золоченый портсигар и зажигалку.

– Заначка, – дружелюбно пояснил он. – Я всегда прихожу сюда после собрания – покурить и расслабиться. Не хотите? Они с марихуаной, это великолепно расслабляет.

– Если бы я нуждалась в галлюцинациях, то обратилась бы к уличному наркодилеру, – сказала Ирина. – Нынче с этим просто.

– Да, – сказал Волков, решительно засовывая портсигар обратно под кресло, – вы правы. Я вижу, вы знаете, чего хотите.

– Я не совсем понимаю, – сказала Ирина. – Простите, если я вас невольно обижу, но мне казалось…

– Вам казалось, что, как только вы войдете сюда, вас начнут охмурять? – договорил за нее Волков.

– Н-ну.., не совсем так, но что-то в этом роде, – вынуждена была согласиться Ирина.

Волков рассмеялся.

– А вот и не угадали, – сказал он весело. – Мы не нуждаемся в обмане и запудривании мозгов, Это бесполезно, особенно когда имеешь дело с умным человеком. Все старые религии изоврались вконец, и именно поэтому теперь тысячами теряют своих приверженцев. Мы не врем и не теряем, а приобретаем новых братьев и сестер – каждый день, каждую минуту. Любая ортодоксальная религия – это просто более ли менее совершенный инструмент управления общественным мнением, средство держать людей под контролем – жри дерьмо и говори «спасибо»… Виноват, увлекся.

– Отчего же, – сказала Ирина. – Продолжайте, это интересно.

– То, что я… То, что мы даем людям, – продолжал Волков, – это, строго говоря, не религия и даже не культ. Мы называем это церковью только потому, что так.., проще. Не фондом же нам называться и не обществом с ограниченной ответственностью! Зачем мне пускать вам пыль в глаза? Наша вера хороша тем, что это вера деловых людей. Вы пришли сюда с конкретным делом? Чудесно! Не вижу смысла изнурять вас многочасовыми молитвами и участием в обрядах, которые вам чужды, непонятны и на первых порах даже могли бы показаться отталкивающими. Зачем? Зачем усложнять и без того сложную жизнь? Сейчас мы быстренько, в рабочем порядке решим вашу проблему, а потом поговорим. Лучше, как говорится, один раз увидеть…

Ирина почувствовала, что у нее холодеют ноги, а сердце забилось где-то у самого горла. Вокруг нее ощутимо сгущалась атмосфера.., чудес, причем чудес недобрых, запретных. Она заговорила, с трудом заставив свой голос звучать ровно и сухо.

– Вы часто повторяете слово «деловой», – сказала она. – Сколько я вам должна?

Она взялась за клапан сумки, но Волков остановил ее нетерпеливым жестом.

– Не в деньгах счастье, – не очень искренне сказал он. – Конечно, я работаю не бесплатно, но от вас мне нужна услуга совершенно особого рода…

Ирина инстинктивно сдвинула колени. Заметив этот жест, Волков от души расхохотался, забросив на спинку кресла гривастую голову и выставив вперед мощный хрящеватый кадык. Ирина почувствовала, что краснеет, и села свободнее.

– Вы меня превратно поняли, – отсмеявшись и утирая набежавшую слезу, сказал Волков. – Право же, об этом мы поговорим позднее, когда познакомимся чуть ближе. Я имел в виду совсем Другое.

– Что же? – по возможности ровным голосом спросила Ирина.

– Свидетельство, – неожиданно становясь очень серьезным, сказал Волков. – Устное свидетельство на собрании, перед братьями и сестрами…

Я мог бы, конечно, заняться вами в общем зале, но это было бы, грубо говоря, немного.., э.., неэтично по отношению к вам. С другой стороны, согласитесь, дело это не вполне обычное, и ваше свидетельство пошло бы мне на пользу. Собственно, я уверен, что вы и без моей просьбы будете говорить об этом с каждым, кто согласится вас выслушать, и все-таки… Вы согласны?

– Да, – твердо сказала Ирина. – Я согласна.

– Что ж, – сказал Волков, – тогда не станем тянуть кота за хвост. Пересядьте на мое место.

Он легко встал, хлопнув ладонями по голым коленям со звуком, похожим на пистолетный выстрел, и выключил укрепленную на спинке кресла лампу.

Теперь темноту немного рассеивали только мигающие огоньки светильников.

– Следите за портьерой, – сказал Волков. – Птичка вылетит оттуда.

Ирина быстро взглянула на него огромными сухими глазами, и Волк на мгновение смешался: в этом взгляде светилось подступающее безумие, по сравнению с которым весь фанатизм его приверженцев выглядел довольно бледно. Апостол полковника Лесных понял, что хочет эту женщину больше всего на свете, по крайней мере в данный момент. Он не сомневался, что добьется своего, но не сейчас, а позже, когда она сыграет свою роль в задуманном им спектакле. Главное, чтобы не подвел Слепой…

– Сохраняйте тишину, – сказал Волков. – Я скажу вам, когда можно будет говорить.

Ирина молча кивнула. Волков вышел на середину комнаты и, повернувшись к портьере, воздел к потолку огромные волосатые руки. Постояв так пару секунд, он вдруг уронил их вдоль тела и, повернувшись к Ирине, будничным голосом сказал:

– Вот черт, совершенно из головы вылетело…

Напомните-ка мне, как звали вашего.., э.., знакомого.

– Глеб, – с трудом шевеля сухими, как осенние листья, губами, сказала Ирина. – Глеб Сиверов.

– Ага, ну да, – кивнул Волков. – Теперь вспомнил. А то, знаете, неловко могло получиться.

Он снова вздернул руки вверх утрированным жестом мультипликационного пианиста, собирающегося начать игру. Несмотря на драматизм момента, Ирина поморщилась. Все это пока что выглядело дешевым трюкачеством.., все, за исключением спокойной уверенности Волкова – той же уверенности, которую она встречала и в заведующей библиотекой Светлане, и в бородатом разбойнике Аркадии, и в своем странном проводнике по этому странному дому.

– Четыре стихии, – заговорил Волков так спокойно, словно обращался к соседу в переполненном автобусе с просьбой передать деньги на билет, – четыре великих духа, четыре армии, четыре страны под вечными звездами! К вам обращаюсь с просьбой, вас прошу о помощи…

Некоторое время он стоял молча, склонив голову к правому плечу, словно прислушиваясь. Холодной, скептической частью своего разума Ирина ждала, что вот сейчас из скрытых динамиков грянет замогильный голос, а потом с помощью хитро упрятанного где-нибудь проекционного аппарата ей покажут размытое пятно света на портьере и предложат пообщаться с ним… «Убью, – подумала она. – Перегрызу горло к чертовой матери за такие скотские шутки.»

Другая ее половина ждала чуда.

Волков опустил руки и выпрямился.

«Чертов клоун, – подумала Ирина. – Проклятая провинциальная обезьяна, выскочка, наглец.., не верю, этого просто не может быть.., не верю.»

– Я ваш брат, – продолжал Волков все тем же будничным тоном. – Я говорю от имени нашей сестры, презревшей лживые слова детей зла и пришедшей к вам, чтобы вы помогли ей найти то, что ей дорого. В одной из ваших армий недавно появился новый солдат. Его имя – Глеб Сиверов. К нему пришли. Позовите его.

Последние слова прозвучали почти повелительно.

«Черта с два, – с лихорадочной язвительностью подумала Ирина. – Кто же так шаманит? Ни бубна, ни трещоток, ни даже завалящего жезла с горностаевым черепом на конце… Сейчас он скажет, что ничего не вышло, повторит все еще пару раз и потребует денег за сверхурочную работу. Дам ему денег, пусть отвяжется. Сама приперлась, как последняя дура…»

Несмотря на эти мысли, она почувствовала, что начинает дрожать. Не сходи с ума, сказала она себе.

Достаточно того, что тебя сюда занесла нелегкая.

Ну, а.., а вдруг?..

– Я здесь, – сказал вдруг из-за портьеры спокойный бесцветный голос. – Я пришел. Кто меня звал?

Ирина обмерла… Она не могла ни пошевелиться, ни крикнуть, она могла только слушать этот до боли знакомый голос и смотреть на тяжелые складки портьеры, на которых и в самом деле начало медленно разгораться неяркое пятно холодного зеленоватого света, – Дух земли, – едва слышно прошептал Волков, и Ирина не сразу поняла, что он обращается к ней. – Это их цвет – зеленый… Здравствуй, лишенный плоти брат, – продолжал он в полный голос, обращаясь к портьере. – К тебе пришла женщина, которую ты знал в прежней жизни.

– Я не помню прежней жизни, – ответил из-за портьеры бесстрастный голос Глеба. – Я не помню ни женщин, ни мужчин.

– Но она помнит тебя, – сказал Волков. Он был доволен: все шло как по маслу, а Слепой и вовсе был великолепен. Видно, засиделся в своей золоченой клетке, захотелось парню поразвлечься… – Она пришла издалека, чтобы говорить с тобой.

– Пусть говорит, – все также бесстрастно уронил голос, и Волков сделал в сторону Ирины предупреждающий жест – молчите. Впрочем, он напрасно волновался: Ирина не смогла бы выдавить из себя ни звука, даже если бы очень захотела.

– У меня есть к тебе личная просьба, брат, – сказал Волков совсем уже панибратским тоном. – Стань на время видимым для наших глаз, чтобы наше общение было полным. Надеюсь, для тебя это несложно?

– Для меня это безразлично, – ответил голос. – Я выполняю твою просьбу, «Тысяча и одна ночь, – подумала Ирина. – Сейчас из бутылки повалит дым…»

Но сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется.

Волков шагнул к портьере и широким жестом отдернул ее в сторону.

Ирина увидела Глеба.

Ошеломленная, почти теряя сознание, она поднялась на подгибающихся ногах и нетвердо шагнула вперед. Волков загородил ей дорогу вытянутой рукой, и она ударилась в эту руку грудью и остановилась.

– Говорите, – сказал ей Волков.

Глеб был одет во что-то черное, сливавшееся с темнотой, и только лицо, казалось, светилось собственным зеленоватым светом… Да нет, не светилось, а было освещено извне, потому что Глеб слегка щурился, его чувствительные глаза не переносили прямого освещения, и он даже в пасмурную погоду носил слегка притененные очки. Теперь очков на нем не было. В самом деле, зачем призраку очки? В самом деле, зачем? Чтобы свет не резал глаза…

Ей внезапно стало все ясно. Ей стало так хорошо, как не было уже давно. Глеб смотрел на нее, равнодушно щуря глаза, явно не узнавая, но это была сущая ерунда по сравнению с главным: он был жив. Эти мерзавцы похитили его, отобрали у него память, но он был жив, и значит, все можно было исправить, все начать сначала…

– Глеб! – крикнула она так, что Слепой вздрогнул и посмотрел на нее более внимательно. – Это я, Ирина! Ты жив, Глеб! Пусти, мразь! – сказала она пытавшемуся удержать ее Волкову, оттолкнула его и бросилась вперед. Портьера упала, скрывая нишу, и она, добежав, рванула ее изо всех сил, с треском и шумом обрушив тяжелую ткань на пол, но ниша уже была пуста, лишь светилось на ее задней стене расплывчатое пятно зеленоватого света да чернела в углу узкая щель приоткрытой двери. В нише пахло табаком и одеколоном, а с расположенной за дверью лестницы доносились быстро удаляющиеся шаги.

Ирина ринулась туда, но крепкая рука ухватила ее за ворот плаща и рывком вытащила из нищи.

– Я же говорил: не надо ничего делать без моего разрешения, – почти спокойно, но с издевательскими нотками в голосе сказал Волков. – Вы же все испортили.

Позади него уже стояли три женские фигуры.

Двое из них были Ирине знакомы: заведующая библиотекой и ее подруга с лошадиным лицом.

Третью, молодую рыжеволосую девушку, она видела впервые.

– Убрать, – жестко сказал Волков, толкая Ирину им в руки. – Умыть, привести в порядок, объяснить, во что она себя втравила, и запереть… пока.

Ирина попробовала вырваться, но Светлана, которая вчера угощала ее мамиными пирожками с чаем, хлестко ударила ее по лицу, сразу разбив нос, рыженькая незнакомка, схватив за волосы, отогнула ее голову назад, а шатенка с лошадиным лицом нанесла короткий режущий удар в живот, от которого Ирину согнуло пополам. В ушах у нее зазвенело, и перед глазами поплыли белые мерцающие искры.

– Не здесь, – как сквозь вату донесся до нее голос Волкова. – Опять весь ковер кровью заляпаете, как будто здесь целый кордебалет менструировал. Волоките эту подстилку в подвал.

Когда дверь за ними закрылась, он в ярости перевернул зеркальный столик с остатками еды. Бутылка опрокинулась, и красное вино, булькая, полилось на ковер, которым так дорожил Волков, но проповедник этого даже не заметил.

* * *

Глеб сел за руль и совсем по-мальчишески пару раз подпрыгнул на мягком сиденье. Он положил руки на руль и понял, как стосковался по скорости. Руль был с удобными резиновыми накладками для ладоней, сиденье, казалось, лишало его веса, как вода Мертвого моря, и Глеб на секунду закрыл глаза, с наслаждением впитывая каждой клеточкой тела едва уловимую вибрацию мощного двигателя, работавшего на холостых оборотах. Похожая снаружи на танк устаревшей конструкции, а внутри – на реактивный истребитель, серебристо-серая «Вольво» представляла собой овеществленную скорость и мощь. Глеб представил себе, как эта ракета будет нестись по шоссе, и немедленно открыл глаза, строго себя оборвав: с фальшивыми правами, фальшивыми номерами и кучей вполне настоящего оружия в салоне не следует лихачить не то что на шоссе, но даже и где-нибудь на лесной дороге или на заброшенном военном аэродроме. Во избежание.

Скрупулезное соблюдение правил, внимательность и добропорядочность, сказал себе Глеб, водружая на нос притененные очки и захлопывая дверцу.

С крыльца в сопровождении Волкова спустилась Мария, как всегда, на таких высоченных каблуках, что непонятно было, как она до сих пор не переломала себе ноги. Они остановились на ступеньках и снова о чем-то заговорили, время от времени бросая косые взгляды на машину. Глеб демонстративно включил радио погромче и отвернулся. Что-то не то творилось сегодня с его настроением, и смотреть на эту парочку ему было невмоготу с самого утра.

Они подошли к машине. Мария забралась на заднее сиденье, как королева, чересчур сильно хлопнув дверцей, а Волков наклонился к окну со стороны водителя и постучал в стекло согнутым пальцем.

«Дятел чертов», – подумал Слепой, опуская стекло.

– Все помнишь? – спросил Волков.

Глеб молча кивнул, не глядя на него.

Волков немного помолчал, старательно дыша через нос: надо думать, успокаивал нервы, но Глебу на его нервы было плевать.

– Постарайся, чтобы сегодня не вышло, как вчера, – сказал наконец Волков.

– А как вышло вчера? – повернув к нему заинтересованное лицо, спросил Глеб.

– Вчера ты лоханулся по полной программе, – мрачно сообщил ему Волков. – Тоже мне, кандербильское привидение.., щуриться вздумал.

– Знаешь что? – сказал Глеб. – Пошел ты в…

Добрый волшебник. Во-первых, не кандербильское привидение, а кентервильское, а во-вторых, обгадился вчера при всем честном народе не я, а ты. Если уж затеял цирк, то мог хотя бы предупредить, что свет будет прямо в глаза. И вообще, не понимаю, зачем тебе вся эта бодяга понадобилась. Свидетельство тебе было нужно? Вот будет теперь тебе от нее свидетельство.

– Не будет, – проворчал Волков. – Я ее уговорю.

– Уговори… – теряя к нему интерес, сказал Глеб. – Кто она?

– А вот это не твоего ума дело… По крайней мере, пока, – сказал Волков. – И вообще, будешь много спрашивать и высказывать свое мнение, долго не проживе…

Он не договорил, потому что в подбородок ему уперся ствол пистолета – того самого, который он лично выдал Слепому полчаса назад.

– Ну, договаривай, – сказал Слепой. – Давай выясним все до конца, раз уж нам представился такой случай. Позади него щелкнул взводимый курок, и, бросив быстрый взгляд в зеркальце заднего вида, он увидел холодные глаза Марии.

– Эх, Маруся, – игривым тоном сказал он, поднимая вверх левую руку, в которой блеснуло что-то металлическое. – Что ж ты делаешь-то, а?

И это после всего, что между нами было. Ну, стреляй. Только учти, что у меня в кулаке граната.

Рычаг взрывателя я держу ладонью. Не ровен час, пистолет у тебя выстрелит, и я ладошку разожму… Эх вы, террористы… Что у вас на складе лежит и то не знаете.

Мария посмотрела на Волкова, тот кивнул, и она опустила пистолет.

– Ну вот, – повеселевшим голосом сказал Глеб, тоже опуская пистолет. Ему действительно стало немного веселее. Он бросил в угол рта сигарету и прикурил от зажигалки, которую держал в левой руке.

– Ты… – Волков никак не мог поверить своим глазам. – Ты это что?

– Я это я, – честно ответил Глеб. – Да ты не пугайся так. Это не восстание рабов-гладиаторов, а просто небольшое выяснение отношений. Запомни, я тебе должен, я на тебя работаю, но ты мне не нравишься, и, если ты меня разозлишь, я тебя просто размажу. Поэтому будем взаимно вежливы. Нет, честно, вы что, испугались?

Он подбросил зажигалку на ладони и убрал ее в карман.

– С-с-с… Ну, ты сволочь, – выдавил из себя Волков, глядя на Глеба так, будто хотел прожечь его насквозь.

– А как же, – развел руками Слепой. – Наемные убийцы – они знаешь, брат, какие… Если кишка тонка, то с ними лучше не связываться.

Владевшее им с момента пробуждения дурное настроение понемногу начало рассеиваться, как утренний туман под лучами солнца. Он не знал, что послужило тому причиной: то ли мощный автомобиль, за рулем которого он сидел, и та иллюзия свободы, которую дарила ему машина, то ли вытянутые лица этой парочки. Они явно не ожидали, что он взбрыкнет, тем более вот так, неожиданно и всерьез. «Эх, ты, – подумал он, – киллер… Теперь спиной к ним не поворачивайся.., а уж ложиться в постель с милейшей Марией Андреевной теперь то же самое, что засыпать в террариуме. Ну и хрен с ними, – подумал он с отчаянной лихостью. – Что они мне – родные?»

– Ну что, – спросил он, – мы дело будем делать или вы еще хотите посовещаться?

Он перехватил взгляд, которым обменялись эти двое, и усмехнулся. Он был прав, ухо следовало держать востро.

– Поезжайте, – сказал Волков. – И не дури, Слепой. Мария за тобой присмотрит.

– Присмотрит или пристрелит? – спросил Глеб.

Волков деланно рассмеялся.

– Ну, хватит чудить, – сказал он таким голосом, что хоть на хлеб намазывай. – Поезжайте, а то опоздаете.

Глеб нажал на кнопку стеклоподъемника и резко рванул машину с места. «А ведь из этой поездки вернется только один из нас, – подумал он, косясь в зеркало на сидевшую неподвижно, как кукла, Марию. Медсестра безучастно смотрела в окно, и Глебу была видна только ее сильно напудренная щека да часть высокого пепельного парика. – Жалко. Хоть и тварь, но женщина все-таки.»

В последние дни он начал испытывать к своей сожительнице что-то вроде брезгливости. Она обожала принимать душ, но грязь была у нее не снаружи, а внутри, и с каждым проведенным с ней под одной крышей часом Глеб понимал это все яснее, Конечно, он с первых дней не сомневался в том, чем вызвана такая привязанность этой женщины к подневольному гостю волковского особняка, но раньше у него как-то получалось закрывать на это глаза.

Теперь это у него получаться перестало.

«Да что я голову ломаю, – подумал он, выводя машину на шоссе. – Просто я выздоравливаю. Уже, можно сказать, выздоровел. Если бы не та дрянь, которой накачал меня Волков, я давно был бы в полном порядке. Зря я дал ему это понять.»

– За кем мы едем? – спросил он у Марии. – Чья голова нужна твоему Учителю?

– Что-то ты и в самом деле разговорился, – не поворачивая головы, ответила та. – Правда, что ли, на тот свет захотел?

– Не будь идиоткой, – миролюбиво сказал Глеб. – Поверь, я никого не хотел обидеть. Просто мне надоело молча глотать то дерьмо, которое вы с вашим Волковым скармливаете мне каждый день.

А к кому мы едем, я узнаю и так. То, что я Слепой, не значит, что я не увижу человека, в которого буду стрелять.

– А ты будешь? – поворачиваясь к нему и криво улыбаясь, спросила Мария.

– Буду, буду… Куда же мне деваться? – легкомысленным тоном ответил Глеб. – Допустим, оторвусь я от тебя… Ну и что дальше? Нет, меня такой вариант не устраивает. Трения с начальством бывают всегда.., ты как считаешь?

– Ты имеешь в виду Волкова? – спросила она.

– Кого же еще… Не главврача, конечно.

– С Волковым у меня трений не бывает, – холодно отрезала Мария.

– Ну да? – удивился Глеб. – А мне почему-то показалось, что вы все время норовите друг о друга потереться… Кстати, – словно вдруг о чем-то вспомнив, спохватился он. – Ты можешь убрать пистолет с колен. Если он у тебя на предохранителе, то толку тебе от него не будет никакого: не успеешь выстрелить, а если нет, то ты можешь выстрелить случайно. Сама поранишься, машину попортишь… И потом, стрелять в водителя на полном ходу… Не знаю, конечно, но, на мой вкус, проще и безболезненнее выстрелить себе в лоб. А то вдруг не сразу загнешься…

«Много говорю, – подумал он, краем глаза наблюдая за тем, как она убирает пистолет в сумочку. – Слишком много болтаю, хотя результат, как говорится, налицо. Насчет пистолета я угадал, и теперь, по крайней мере, ствол в затылок не смотрит. До чего же трогательно они все верят в этого своего Волкова.»

Ведь вот же сидит сзади баба… Не будем говорить о том, что до появления здесь этого волосатого придурка была она женщина как женщина, а теперь просто упырь какой-то… Ведь далеко не дура, но все равно уверена, что, сколько бы я ни брыкался и ни трепал языком, действовать все равно буду в рамках заложенной Волковым программы, сделаю все, как надо, а потом она меня либо сама кончит, либо подставит под ментовскую пулю. А ведь, казалось бы, среднее специальное медицинское образование у человека, должна бы хоть что-нибудь понимать… Нет, не понимает. Потому не понимает, что, опять же, Волковым не ведено. Вот ведь бедняга. Ему же за них за всех думать приходится, а у него и за себя-то через раз выходит… А болтаю я сегодня действительно много. Что-то будет.

И все-таки, что это была за женщина, перед которой я вчера так неудачно разыгрывал «тень отца Гамлета»? – подумал Глеб, законопослушно проползая мимо затаившегося у обочины милицейского «Мерседеса» на установленной скорости в семьдесят километров в час. – Зря я, конечно, щурился, но что-то уж больно захотелось посмотреть, что из этого выйдет. Умная женщина, заметила. И красивая. И, между прочим, знает меня как облупленного. Не тень отца Гамлета я там изображал, а свою собственную. Как же это я? Что же это со мной такое было, что я просто повернулся и ушел? От неожиданности, что ли? Или от испуга? Мало ли, что еще про себя узнаешь…

Погоди-ка, приятель, – сказал он себе. – А что стало с той женщиной? Где-то я ее видел… Нет, не помню. Так что с ней стало? Да, Глеб Петрович, – сказал он себе, – да. Вчера ты точно был не в себе. Да и сегодня, похоже, пришел в себя не до конца. У Волкова мораль динозавра. Устраивая этот спектакль, он рассчитывал на дополнительную рекламу, а получил прямо противоположный результат. И сказал, что уговорит ее… Интересно, как он собирается это сделать? Он ведь у нас человек непростой, с затеями.., с мухами, как говорится. Ты хоть понимаешь, что он может с ней сделать? Или уже сделал.

А ведь она пришла в это змеиное гнездо из-за меня, – подумал он вдруг. – Отчаялась, наверное, совсем, и пришла. А тут – «тень отца Гамлета». Вот так штука! Как же это я позволил из себя такого клоуна сделать?"

Он оторвал руку от руля и посмотрел на часы.

Без двенадцати десять. Если она жива, то вряд ли Волков занимался ею ночью. Он у нас сибарит…

И вряд ли начнет заниматься ею раньше чем позавтракает – по той же причине. Успею. Если, конечно, он не велел убить ее сразу. Хотя это вряд ли. Чтобы этот жеребец да мимо юбки прошел. При мысли о том, что Волков после своих баб может попытаться прикоснуться к этой женщине, вызвала у Глеба внезапный и необъяснимый прилив неконтролируемой ярости. «Убью, – подумал он. – Разорву в клочья и по ветру развею. Этот боров.., убью».

Впереди на левой стороне дороги в сплошной стене леса появился разрыв. Там в шоссе, как малый ручеек в полноводную реку, вливался малоезжий проселок, перегороженный новеньким, сбитым из сосновых жердей шлагбаумом. Глеб не знал, что должен означать этот шлагбаум. Скорее всего дорога вела на какой-нибудь кордон и была закрыта для случайных машин, да его это и не волновало. Он еще немного увеличил и без того приличную скорость, проверил, чисто ли сзади и, поравнявшись с проселком, резко ударил по тормозам и вывернул руль влево.

Завизжали покрышки, машину занесло и поставило поперек дороги, едва не перевернув, но широкая, приземистая «Вольво» устояла, лишь на мгновение приподняв в воздух левую пару колес и немедленно с тяжелым стуком снова опустив их на асфальт. Глеб отпустил тормоз и вдавил педаль газа в пол. Машина рванулась вперед, словно ею выстрелили из пушки.

– Ты что, спятил?! – истерично взвизгнула сзади Мария. Ее пепельный парик сбился на сторону, а холеная рука с накрашенными перламутровым лаком длинными ногтями сжимала прыгающий во все стороны от волнения и тряски «парабеллум». – Убью!

Машина с ревом пересекла разделительный газон, выбрасывая из-под колес клочья вырванной с корнем травы, вылетела на полосу встречного движения, проскочила под носом у бешено сигналившего трейлера и, по-утиному вильнув задом, съехала с шоссе. В тот момент, когда похожий на гигантское зубило капот «Вольво» с грохотом разнес в щепки шлагбаум, Глеб обернулся, схватил Марию за руку и, безжалостно крутанув, вывернул «парабеллум» из ее руки.

– Поговорить надо, – спокойно сказал он женщине в окончательно сбившемся пепельном парике, которая тихо поскуливала на заднем сиденье, баюкая вывихнутую кисть.

Он немного сбросил скорость и направил машину в глубь соснового леса.

Глава 19

Полковник Малахов поспал за ночь всего каких-то несчастных три часа, и не потому, что был чем-то занят, а просто потому, что никак не мог уснуть, терзаемый различными мыслями и, как показалось ему, клопами. Вечер, проведенный им в компании многочисленных «сестер» и «братьев», наполнил полковника впечатлениями по самую макушку, поставив его перед проблемой выбора между законностью и здравым смыслом, с одной стороны, и честью мундира – с другой. Слепой при этом отодвинулся как бы на второй план, хотя по-прежнему оставалось не вполне ясным, действительно ли он страдает от амнезии, или все это является частью хитроумно разработанной легенды прикрытия. Так или иначе, Слепой на время перестал интересовать полковника Малахова, следовало только внимательно следить за тем, чтобы он не возник где-нибудь за спиной с пистолетом в руке.

Гораздо больше интересовал его теперь его коллега – полковник Лесных. Сидя на молитвенном собрании, Малахов вдруг совершенно отчетливо понял, что Лесных не может не иметь отношения к этому пандемониуму. Это следовало из самых общих соображений, например из того, что и половины речей этого их голого проповедника, не говоря уже о делах, хватило бы на создание ему больших неприятностей. Лесных, прямой обязанностью которого и являлось создание этих самых неприятностей для различного рода трясунов и провидцев, не мог не знать о том, что творилось буквально у него под носом, в семидесяти километрах от Москвы. А если знал и ничего не делал – это уже был состав преступления. Впрочем, если предположить, что Лесных ничего не знал, это тоже можно было расценивать как преступление, точнее, как преступную халатность, в которой любой, кто хоть немного знал полковника Лесных, вряд ли решился бы его заподозрить. Похоже было на то, что вся творящаяся здесь катавасия происходила с ведома полковника, а то и вовсе по его прямому указанию.

Полковник Малахов со вздохом подумал, что тому существует масса косвенных доказательств, в свете которых деятельность полковника Лесных в этом поселке представляется, мягко говоря, трудно объяснимой.

Взять хотя бы этого нового попа или ту странную историю, в которой непонятным образом оказались замешаны журналист Андрей Шилов и отвечавший за его безопасность майор Колышев, как-то ухитрившийся упустить журналиста из вида. И все время то тут, то там, как чертик из табакерки, выскакивал Слепой. Он проходил через мысли полковника тонкой пунктирной линией, начало и конец которой безнадежно терялись в потемках.

Полковник заснул перед самым рассветом и проснулся с тяжелой головой и отвратительным привкусом во рту от бесчисленного множества выкуренных накануне сигарет. Первым делом он схватился за сотовый телефон и долго тряс его, дул в микрофон, тыкал в кнопки и ругался черными словами, прежде чем до него дошло, что вынутые из телефона батарейки так и лежат в кейсе, и он совершенно напрасно истязает ни в чем не повинный аппарат.

Помянув недобрым словом научно-технический прогресс, полковник вставил элементы питания в трубку и позвонил в отдел. Обозвав своих подчиненных бандой дармоедов и тунеядцев, умеющих только жрать водку в рабочее время и на народные деньги, он ощутил некоторое облегчение и, зевая и протирая глаза, объяснил своему заместителю, чего он, собственно, хочет. Заместитель сказал «есть» и поспешно прервал связь, чтобы не услышать сакраментальное полковничье «есть на ж… шерсть». Полковник хмыкнул – ход мыслей заместителя был ему предельно ясен – и отправился в душевую приводить себя в порядок.

Звонок полковника произвел среди его сотрудников взрыв делового оживления, сопровождавшегося своеобычной суетой.

Немедленно был извлечен из-за карточного стола водитель оперативного автомобиля, и немедленно же выяснилось, что отечество как пребывало в опасности, так и будет пребывать в течение неопределенного времени, потому что в машине стучат клапаны, засорился бензонасос и проколото заднее колесо, а завгар, жирная сволочь, не дает запчастей. Кинулись звонить завгару, но того не оказалось на месте, и тогда решено было отправляться в экспедицию на личном автомобиле капитана Борисова.

Водитель оперативки немедленно оживился и полез было за руль, но ему дали по рукам и отправили ремонтировать машину с поручением сообщить завгару, что на него заведено уголовное действие, как на злостного саботажника, работающего на организованную преступность. Шофер уныло побрел, а пятеро сотрудников отдела, набившись в немолодую, но надежную и вместительную «Тойоту-камри» капитана Борисова, укатили, горя желанием поскорее полюбоваться своим шефом в роли командированного из Вологды. Предвкушение этого редкостного зрелища создавало и поддерживало в салоне автомобиля приподнятое, праздничное настроение, и запыленная темно-синяя «Тойота», через раз нарушая правила дорожного движения, покатила прочь из города под шутки и прибаутки радостных и возбужденных пассажиров.

Начавшее было понемногу утихать веселье вспыхнуло с новой силой, когда на пятьдесят втором километре Минского шоссе они наткнулись на привязанную брючным ремнем к километровому столбику женщину в сбившемся на сторону пепельном парике. У женщины было длинное холеное лицо, на котором застыло выражение бессильной ярости, бешеные серые глаза и белоснежные лошадиные зубы, которые она скалила, как разъяренная самка шимпанзе. У ног ее были аккуратно разложены автомат Калашникова с откидным прикладом, пистолет системы Макарова и три гранаты Ф-1 «лимонка». Водители проезжавших мимо машин притормаживали, чтобы оказать помощь попавшей в беду женщине, но тут же испуганно газовали дальше, едва завидев эту зловещую выставку.

Капитан Борисов аккуратно затормозил у беленого бетонного столбика с отметкой «52» на синей эмалированной табличке, и весь экипаж «Тойоты» дружно высыпал наружу, чтобы полюбоваться невиданным дивом. Тут же выяснилось, что диво можно было не только созерцать или, скажем, трогать, но и слушать – оно отличалось завидным красноречием, и даже видавшие виды офицеры ФСБ смогли заучить несколько совершенно новых для них слов и выражений. Впрочем, они были ребята необидчивые, и настроение на время испортилось только у капитана Борисова, которому обильно оплевали брюки. Капитану пришлось отойти в сторонку и под смех и обидные советы коллег чистить брюки пучком травы.

Грустил капитан недолго. Случай отыграться представился ему немедленно, так как, будучи владельцем и водителем единственного находившегося в распоряжении группы транспортного средства, он был избавлен от необходимости тянуть жребий, когда встал вопрос о том, кому везти их находку в Москву.

Не повезло старшему лейтенанту Емелину, и он, вздохнув, извлек из недр своего пиджака наручники, прикидывая, как ему остановить попутку, имея на руках такой багаж. Он решил проблему, выйдя на середину дороги и наведя автомат в центр лобового стекла ехавшего в сторону Москвы микроавтобуса «Мерседес» под веселые комментарии, доносившиеся из стоявшей на противоположной стороне дороги «Тойоты». Комментарии сменились настоящим взрывом восторга, когда водитель микроавтобуса, решив, как видно, не искушать судьбу, выскочил из не успевшего еще до конца остановиться автомобиля и стреканул в придорожные кусты. Емелин сорвал голос, выманивая его оттуда, но в конце концов недоразумение разрешилось, и вскоре старшая медицинская сестра хирургического отделения крапивинской больницы прибыла-таки в Москву, хотя и не совсем так, как она рассчитывала, а главный эколог области герр Спицын так и не узнал о готовившемся покушении на его жизнь.

Полковник Малахов ничего этого, разумеется, не знал и знать не мог, хотя кое о чем догадывался, например о настроении своих подчиненных.

«Клоуны», – проворчал полковник, покидая гостиницу.

Все утро он неторопливо, даже праздно разгуливал по поселку, побывав еще раз в знакомом гастрономе, заглянул ненадолго в больницу, посетил поселковую администрацию и закончил экскурсию в отделении милиции. После его визита крапивинские блюстители порядка долго приходили в себя и еще дольше употребляли некоторые новые для себя обороты речи, которыми обогатил их лексикон командированный из Вологды.

Ведомственный патриотизм полковника все еще боролся с его совестью, и, чтобы развеять свои сомнения и избавиться от душевных мук, полковник решил ненадолго заглянуть в церковь. Не то чтобы он собирался досаждать своими проблемами Богу – отнюдь. У него был разговор к попу.

Велосипеда у полковника не было, а такой буржуазной роскоши, как такси, в Крапивино еще не завели. Во время своих хождений по поселку полковник узнал, что дважды в сутки из поселка выходит автобус, который, поколесив пару часов по окрестным ухабам и заехав в несколько деревень, неизменно, своим ходом или на буксире, возвращается к исходной точке своего маршрута. Первый рейс отправился три часа назад, второй ожидался ближе к вечеру, и полковник Малахов, негромко насвистывая «Долог путь до Типперери» для поднятия боевого духа, отправился в Мокрое пешком, совсем как лейтенант Силаев.

Полковник был умнее лейтенанта Силаева, и потому сначала сделал небольшой крюк, заглянув на главную и единственную площадь поселка. Здесь было здание поселковой администрации, универмаг, заросшая сочной лебедой клумба и памятник вождю – не Чингачгуку, ясное дело, а Владимиру Ильичу.

Выйдя на площадь, полковник нахмурился; на пыльной обочине перед универмагом не было ничего похожего на знакомую бежевую «Волгу». Тут до его ушей донеслось сдержанное фырканье: похоже, неподалеку не то собака чихнула, не то кто-то безуспешно пытался подавить взрыв гомерического хохота. Полковник незаметно огляделся и увидел притаившуюся в тени худосочной липы поодаль темно-синюю «Тойоту-камри». Полковник сделал независимое лицо, поправил на голове свою шляпу, которая, несомненно, и стала основной причиной издаваемых пассажирами «Тойоты» неприличных звуков, и с достоинством удалился в боковую улицу, которая полого спускалась к речке Крапивке.

Настоящей жары еще не было, и Крапивка оставалась полноводной. С досадой плюнув в прозрачный поток трехметровой ширины, полковник прогулялся вдоль берега и преодолел водную преграду по шаткому мостику, продолжая насвистывать «Типперери». На противоположном берегу он приостановился и закурил, но, сделав три или четыре затяжки, выбросил сигарету на дорогу: здоровье стало не то, и курение на ходу уже не доставляло прежнего удовольствия.

До леса он добрался без приключений, но полюбоваться живописным поворотом на «мусорный тракт» ему уже не довелось. Обходя по обочине глубокую, от края до края дороги, непрозрачную лужу, он оступился и по щиколотку въехал ногой в жидкую грязь. Выбравшись на сухое место, он пошел дальше, топая, тряся ногой и только что не приплясывая. Смотрел он при этом больше на свой ботинок, чем на дорогу, и почти налетел на щуплого, сплошь заросшего курчавой шерстью а-ля Карл Маркс мужичонку, который, присев на корточки, ремонтировал мопед. Ремонтировал он его как-то странно: создавалось впечатление, что он то ли ничего не понимает в несложной механике своего драндулета, то ли копается в нем просто для отвода глаз. Мужичонка дергал проводки и бесцельно постукивал гаечным ключом по металлическим частям, имея при этом самый растерянный и удрученный вид.

– О! – воскликнул он, заметив полковника. – Спаситель пожаловал! Помоги, дядя, видишь, загораю.

– Н-да? – с сомнением сказал полковник. Мопеды он видел только издалека и не мог бы с уверенностью сказать, один там цилиндр или два, но мужичонка глядел с тоскливой надеждой, и полковник нерешительно остановился.

– Ну что, не едет? – спросил он, критически оглядывая мопед. Мопед был далеко не нов и явно долгое время простоял в курятнике, тут и там на раме и крыльях виднелись полустертые нашлепки засохшего куриного помета. Рассмотрев это чудо техники поближе, полковник удивился тому, что оно добрело хотя бы до этого места: с виду" ему было самое место на свалке.

– Не едет, мать его в душу, – подтвердил прозорливую догадку полковника мужичонка. – Уперся, понимаешь, как ишак…

– Надо же, – сочувственно сказал полковник. – Как тебя, понимаешь, угораздило, прямо посреди леса… Я, брат, в этих мопедах ни черта не понимаю… и никогда не понимал, если честно.

– А чего в нем понимать, – пожал плечами двойник Карла Маркса. – Бензина нету, вот и не едет.

– Что ж ты мне тогда мозги клепаешь? – нахмурив брови, спросил полковник.

– А кому? – с непонятным жаром воскликнул Карл Маркс. – Кому мне тут, в лесу, мозги клепать? Воронам, что ли?

«Ну что ты будешь делать, – с огорчением подумал Малахов. – Не поселок, а сплошной сумасшедший дом. Тут „скорая“ нужна, а вовсе не техпомощь…»

– Ты извини, приятель, – сказал он, – я пойду. Бензина у меня все равно нет, а время поджимает. Дела, знаешь ли…

Карл Маркс внезапно вцепился обеими руками в отвороты полковничьей куртки, пачкая их маслом.

– Ты что?! – завопил он. – Ты куда?! А я?

Он присосался как клещ, и полковник, занятый отдиранием этого психа от своей куртки, заметил присутствие еще одного постороннего только тогда, когда позади него кто-то сказал глубоким, хорошо поставленным голосом:

– Привет, полковник.

Слова сопровождались характерным металлическим щелчком, и совесть полковника Малахова в мгновение ока возобладала над его ведомственным патриотизмом, получив мощную поддержку со стороны инстинкта самосохранения. Полковник вцепился в Карла Маркса мертвой хваткой и рывком развернулся вместе с ним на сто восемьдесят градусов в тот самый момент, когда оснащенный глушителем пистолет тихо хлопнул. Тело богомаза напряглось и сразу же расслабилось, сделавшись неимоверно тяжелым и словно текучим – удержать его в руках теперь было почти невозможно, – и полковник, не раздумывая, толкнул его навстречу второму выстрелу. Он сразу же полез за пистолетом, но необходимость в этом отпала сама собой. Из кустов на стрелка с шумом обрушились люди в штатском, пистолет с глушителем, отлетев далеко в сторону, упал в пыль, отцу Алексию заломали руки и кто-то, не удержавшись, съездил ему по шее. Отец Алексий зарычал, дернулся в последний раз и обмяк, поняв, что сделать ничего не удастся.

Малахов сплюнул в пыль, убрал пистолет в кобуру и подошел к нему.

– Привет, майор, – сказал он. – Сколько лет, сколько зим… Как здоровье полковника Лесных?

– Вот суки, – покачав всклокоченной головой, с горьким восхищением сказал отец Алексий.

– Споешь? – спросил Малахов.

– Спою, – успокаиваясь, ответил батюшка. – Куда ж теперь деваться?

* * *

Серебристо-серая «Вольво» с помятой решеткой радиатора остановилась, углубившись в лес примерно на километр. Глеб закурил и с минуту сидел неподвижно, наблюдая за тем, как дым от его сигареты белой лентой тянется в приоткрытое окно и слушая доносившиеся с заднего сиденья всхлипывания.

– Больно? – спросил он, не поворачивая головы.

Заднее сиденье ответило взрывом яростной брани.

– Это не ответ, – сказал Слепой. – А мне нужно с тобой поговорить, причем быстро, в рабочем порядке, потому что времени у меня, насколько я понимаю, в обрез. Ненавижу быть грубым с женщинами, но мне некогда ждать, пока ты решишь по своей воле поделиться со мной информацией. Итак…

Позади него щелкнул замок открываемой дверцы, и Мария, выскочив из машины, бросилась бежать в лес, неловко уворачиваясь от хлещущих ветвей и огибая стволы сосен. Глеб неторопливо вышел из машины, держа в руке отобранный у медсестры «парабеллум». Лес был сосновый, прозрачный, и спотыкавшаяся на высоченных каблуках женщина была ему отлично видна. Слепой поднял пистолет на уровень глаз и повел стволом, ловя на мушку мелькавшую между стволами сосен фигуру. Он прицелился сначала в затылок, потом в ноги, затем снова перевел ствол пистолета вверх и нажал на спуск.

Выстрел прозвучал сухо и буднично. Пуля ударила в ствол сосны на метр впереди Марии, просвистев у самого ее уха. Медсестра испуганно шарахнулась в сторону, каблук под ней подломился, и она, негромко вскрикнув, упала на усыпанный прошлогодней хвоей мох.

Глеб в несколько огромных прыжков настиг ее и остановился в шаге от своей сожительницы, держа пистолет в опущенной руке.

– Вставай, – сказал он, протягивая руку. – Хватит валять дурака.

Она швырнула в него пучком мха, целясь в глаза, и попыталась ударить его ногой в пах.

– Предатель! – прошипела она.

Глаза у нее были совершенно стеклянные, словно она совсем недавно приняла лошадиную дозу кокаина. В сущности, подумал Глеб, так оно и есть.., в определенном смысле. Она же за себя не отвечает, ее же запрограммировали, как токарный станок с ЧПУ, и разговаривать с ней скорее всего бесполезно…

– Ладно, – сказал он, – черт с тобой. Скажи мне, как звали ту женщину, которая приходила вчера, и можешь проваливать.

Мария плюнула в его сторону, но плевок не долетел.

– А ты попробуй, вспомни, – предложила она, глядя на него с такой ненавистью, что он невольно поежился. – Ты ее когда-то очень хорошо знал. Чертов урод, недоумок, мразь.

Глеб постоял над ней еще немного, слушая и не слыша извергаемую ее многоопытным ртом брань.

Он прислушивался в своим ощущениям, с легким испугом чувствуя, как трещит, надламываясь, словно яичная скорлупа, толстая кора амнезии, сковавшая его мозг. Это было похоже на начало ледохода, и он с растущим нетерпением подумал, что зря теряет время на эту курицу. Память возвращалась сама, без посторонней помощи, и он чувствовал, что еще немного – и он вспомнит все до мельчайших подробностей. Он не был уверен в том, что это будет приятно, но так устал от своей ущербности, что был согласен рискнуть.

– Ладно, – сказал он, – вставай.

Она снова разразилась площадной бранью, и он, морщась, подивился тому, как его угораздило спать с этой женщиной… Да что там спать – жить с ней, как с женой! – и получать от этого удовольствие. Он спрятал «парабеллум» в карман, наклонился и, схватив за шиворот, без церемоний поставил ее на ноги. Она пыталась отбиваться, царапаясь, как бешеная кошка, но рука у Глеба была длиннее, и он поволок свою спутницу к машине, держа ее на вытянутой руке, как кипящий чайник, Какое-то время она упиралась, но вскоре сдалась и пошла самостоятельно. Она шла ныряющей походкой (с потерей каблука одна ее нога стала короче другой на целых двенадцать сантиметров), баюкая поврежденную руку, и Глеб с неудовольствием подумал, что он все-таки прилично ее отделал. Думая о ней, он испытывал определенную неловкость: все-таки, будь она мужчиной, все было бы гораздо проще, и процесс выколачивания сведений давным-давно успешно завершился бы. Хуже всего было то, что Глеб отлично понимал: мягкость в подобных ситуациях недопустима, и для профессионала безразлично, мужчина перед ним или женщина. Более того, он знал, что из женщин получаются самые лучшие профессионалы – жестокие, безжалостные и хладнокровные, но это все-таки был не профессионал, а обыкновенная баба, которой задурил голову волосатый крапивинский шаман. Она была готова убивать и мучить, в этом Глеб не сомневался, успев достаточно хорошо изучить свою сожительницу, но, в отличие от настоящего профессионала, она не была готова к тому, что ее тоже будут мучить и убивать.

«К черту, – подумал Глеб, ведя ее к машине и для верности придерживая под локоток. – Развел гнидник под черепом, сэр Галахад… Бить или не бить – вот в чем вопрос… Сама она мне ничего не скажет, выбивать из нее информацию долго и хлопотно, а Ирина там наедине с этим придурком…»

Он даже остановился, так резко, что Мария оглянулась на него с невольным удивлением. Ирина? Кто это – Ирина? Глеб заторопился. Он и до этого момента знал, что нужно спешить, но теперь время вдруг ускорилось, потекло сквозь пальцы с пугающей стремительностью. Он вспомнил, кем ему приходилась та измученная женщина в разорванном плаще, и ужаснулся тому, что мог об этом забыть.

Он бесцеремонно затолкал Марию на заднее сиденье, уселся за руль и задействовал механизм центрального замка, чтобы его пленница не могла выскочить на ходу. Она была обузой, и он никак не мог придумать, что ему с ней делать. Проще всего было бы вышвырнуть ее из машины пинком под зад и уехать, предоставив ей самой решать собственную судьбу, но что-то не давало ему поступить подобным образом. Она много знала, и Глеб мучительно пытался изобрести способ передать ее в руки властей так, чтобы самому остаться в тени.

Так ничего и не решив, он миновал сломанный шлагбаум, вывел машину на шоссе и повернул к поселку, прочь от Москвы. Он гнал во весь дух, и скорость ревела в нем, как пламя паяльной лампы, и все то, что случилось с ним после той аварии, вся его вторая жизнь, его новая личность и его амнезия – все это отпадало пластами, как окалина, отшелушивалось, сгорало, и воспоминания затопляли его мозг, как вырвавшаяся из жерла вулкана раскаленная лава. Некоторые из них были светлыми, некоторые – не очень, иные жгли, как кислота, заставляя его стискивать зубы и изо всех сил впиваться ногтями в резиновые накладки руля, но это была его память, это был он – капитан ФСБ Глеб Сиверов, муж той женщины, которую – он был уверен в этом – держал взаперти Волков и которая была ему дороже всего на свете.

Глеб гнал, совершенно забыв о скорчившейся на заднем сиденье женщине. Он был слишком занят, чтобы помнить об этом ничтожестве, и она наконец почувствовала это, угадала по его закаменевшему затылку, увидела это в судорожных движениях его пальцев, сжимавшихся и разжимавшихся на рулевом колесе, ощутила его настроение в той бешеной скорости, с которой несся автомобиль, и увидела в этом свой единственный шанс на спасение.

Она не сомневалась в том, что в конце этого пути ее ждет смерть. Если ее не убьет этот сумасшедший, то Волков сделает это наверняка: с теми, кто подводил его, крапивинский святой не церемонился. Конечно, она не допускала даже мысли о том, что Слепой может справиться с ее кумиром, в ее представлении такое событие было бы равносильно концу света, но сейчас ей следовало всерьез задуматься об устройстве собственной судьбы. Если бы ей удалось как-то разделаться со Слепым и, несмотря ни на что, добраться до Спицына. Что ж, тогда она могла бы считать себя полностью реабилитированной.

Она шевельнулась, меняя позу. Слепой не прореагировал никак, он словно прирос к рулю, не отрывая взгляд от дороги, стремительно летевшей навстречу. Женщина медленно улыбнулась – это был совершенно безумный оскал почуявшего запах крови маньяка. Ей пришло в голову, что надо бы попытаться достать из тайника под сиденьем какое-нибудь оружие, но тут Слепой протянул руку и одним точным движением загнал в приемную щель магнитолы кассету. Он вывернул регулятор громкости почти до упора, и из динамиков, грохоча, хлынула музыка. Это был Вагнер, но для Марии все классики были на одно лицо, она их терпеть не могла, и увлечение партнера классической музыкой доводило ее до белого каления. Губы ее шевельнулись, прошептав неслышное за ревом магнитолы ругательство, и она по-кошачьи впилась ногтями в лицо Глебу, норовя выцарапать глаза.

Слепой среагировал автоматически. Изо всех сил уперевшись обеими руками в руль, он резко затормозил. Марию швырнуло вперед, наполовину перебросив через спинку переднего сиденья. Она больно ударилась животом и разжала пальцы. Глеб схватил ее за запястья, рванул на себя, почти перетащив ее на переднее сиденье, и несильно ударил ребром ладони по основанию шеи. Мария обмякла и медленно закрыла глаза.

Глеб посмотрел в зеркало. Ему казалось, что кожа у него на щеках свисает клочьями, но, вопреки своим ожиданиям, ничего страшного он в зеркале не увидел – все полученные им повреждения свелись к паре царапин, правда, довольно глубоких. Одна из них заканчивалась в каком-нибудь полусантиметре от левого глаза, и он с мрачным юмором подумал, что чуть было не превратился из Слепого в Кривого.

Он торопливо промакнул кровь носовым платком и осмотрелся.

Метрах в пятидесяти по ходу машины он увидел километровый знак – беленый бетонный столбик с синей эмалевой табличкой наверху. Это было то, что надо. Глеб запустил заглохший двигатель и подогнал машину к столбику, поставив ее так, чтобы она скрывала его от глаз проезжавших по шоссе водителей.

Выйдя из машины, он обошел ее кругом и открыл заднюю дверцу. С такого ракурса переброшенная через спинку переднего сиденья, как снятый плащ, женщина выглядела, мягко говоря, странновато.

Красивые у нее все-таки ноги, привычно подумал Глеб, берясь обеими руками за туго обтянутые длинной узкой юбкой бедра и бесцеремонно сдергивая свою пленницу со спинки сиденья. Сиденье издало металлический хруст, но Слепой уже выволок свою ношу из машины и усадил на пыльную траву обочины, привалив спиной к километровому столбу.

Торопливо, чувствуя, как убегают драгоценные секунды, выдернул из брюк ремень и, заведя руки Марии назад, туго привязал их к столбу, стянув запястья ремнем. Он подергал узел, проверяя его надежность, с сомнением посмотрел на дело рук своих и снова полез в машину.

Откинув заднее сиденье, он осмотрел сложенный там арсенал – автомат, пистолет, гранаты… Подумав, он затолкал по одной гранате в боковые карманы пиджака. Пиджак сразу сделался тяжелым и некрасиво обвис, но с этим приходилось мириться. Из оставшихся в тайнике гранат он вывинтил запалы, рассеянно побросав их на пол машины. Затем он разрядил «Макаров» и автомат, собрал все оружие в охапку и вытащил его из машины.

Мария уже очнулась и наблюдала за его действиями яростно сощуренными глазами.

– С добрым утром, – сказал Глеб, аккуратно раскладывая у ее ног оружие. – Надеюсь, тебя подберут раньше, чем ты успеешь соскучиться. Я замолвлю за тебя словечко, когда закончу свои дела. Ты пока потерпи и веди себя хорошо, ладно?

Он еще раз проверил узел на ремне, которыми были связаны ее запястья. Мария при этом попыталась его укусить, но Глеб вовремя отдернул руку.

– Ты труп, понял? – сказала она.

– Да ничего подобного, – ответил Слепой. – Я был трупом два месяца, а теперь, как видишь, начинаю понемногу оживать.

– Это ненадолго, – заверила его Мария Андреевна и попыталась лягнуть его ногой.

– У тебя красивые ноги, – сказал Глеб. Захлопнул заднюю дверцу машины, сел за руль и, больше не глядя на свою попутчицу, тронул автомобиль с места.

Он с трудом заставил себя снизить скорость, проезжая мимо поста ГАИ. Повисший на хвосте милицейский «Мерседес» создал бы массу проблем, в то время как помощь со стороны двух вооруженных милиционеров там, куда он ехал, была бы весьма сомнительной, они просто не успели бы разобраться в ситуации и скорее подстрелили бы его, чем помогли.

Он перемахнул мост через Крапивку, которая, прихотливо змеясь, охватывала поселок полукольцом, и, больше не притормаживая, ворвался в Крапивино, распугивая немногочисленных прохожих воплями клаксона. Он проскочил мимо уродливой пагоды молитвенного дома, даже не взглянув в его сторону, и направил машину к стоявшему на окраине поселка особняку Волкова. Он знал: времени на разведку и осторожное проникновение не осталось, Каким-то образом он ухитрился разворошить это осиное гнездо и теперь кожей чувствовал приближение развязки. То, что творилось здесь, не могло больше оставаться тайной, и он готов был дать голову на отсечение, что за Волковым давно следят… должны следить, если мир за время его болезни не встал с ног на голову окончательно. Судьба Волкова его не интересовала, так же как и своя собственная, Что бы с ним ни произошло в прошлом, настоящем и будущем, он это заслужил, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять это. Но Ирина не была виновата ни в чем, и он обязан спасти ее любой ценой. Неважно, если она снова оттолкнет его, в конце концов, она имеет на это полное право.., особенно после его фиаско в роли привидения. Главное, чтобы она продолжала жить.

Он свернул в боковой проезд. Впереди, прямо по курсу, показался и начал быстро расти, заслоняя собой заречные дали, особняк Волкова. Глеб не смотрел на дом. В эти последние секунды он внимательно изучал стремительно несущиеся навстречу глухие железные ворота, оценивая их мощь, и вспоминал, где находятся охранники и сколько их.

Он распахнул дверцу и выпрыгнул из машины за секунду до того, как тяжелый автомобиль с разгона вломился в ворота. Удар был страшен. Тяжелые створки, не выдержав, распахнулись, срываясь с петель, и рухнули, накрыв автомобиль, который немедленно взорвался, превратившись в дымно-оранжевый шар пламени. Этот шар распух, раздался в стороны и взметнулся вверх ревущим столбом.

Глеб вскочил, стряхивая с себя насыпавшийся сверху мусор и сильно щурясь: при падении он потерял очки, и теперь они, разбитые и бесполезные, валялись далеко в стороне. Он скользнул под прикрытие кирпичного забора, на ходу вытаскивая из-за пояса брюк пистолет, и толкнул калитку. Калитка, словно нарочно, протяжно заскрипела, и растерянно пялившийся на горящий автомобиль охранник резко обернулся. От этого движения его пепельные, казавшиеся тонкими и безжизненными, как прошлогодняя трава, волосы взметнулись вокруг головы легким облачком. Он заметил Слепого, и его странно искривленный рот дрогнул, еще сильнее искривляясь в нехорошей усмешке. В руках у него неизвестно откуда появился совершенно смертоубойный на малой дистанции «узи», и Глеб вскинул «парабеллум». Выстрел прозвучал как щелчок хлыста, и тяжелая девятимиллиметровая пуля ударила человека, живьем похоронившего отца Силантия, в верхнюю губу. Охранник широко взмахнул руками, далеко отбросив автомат, голова его дернулась, как от удара кулаком, и он тяжело рухнул на спину. Когда его затылок с неслышным за ревом огня стуком соприкоснулся с бетонным покрытием подъездной дорожки, он был уже мертв.

Слепой перешагнул через отброшенное взрывом, лениво дымящееся и отчаянно воняющее горелой резиной колесо и быстро пошел к дому.

Глава 20

Помещение было более чем скромным: четыре сложенных из бетонных блоков стены, цементный пол и шершавая серая плита потолка, с которой на желтоватом шнуре свисала голая электрическая лампочка, издававшая ровное, сводящее с ума комариное зудение. Больше в помещении не было ничего, только ворох какого-то заскорузлого от грязи тряпья в углу да железная дверь, запиравшаяся снаружи на амбарный замок.

Ирина несколько раз прошлась из угла в угол камеры, чтобы согреться. Здесь было холодно, как в склепе, а ее рваный летний плащ грел плохо. Это было даже символично – большой, роскошно обставленный и набитый дорогостоящей бытовой электроникой дом, а под ним – эта пустая бетонная щель с кучкой грязных тряпок. Неужели такова изнанка любой религии? Этого Ирина не знала, да и не очень стремилась узнать. И не очень надеялась, что у нее будет время на то, чтобы узнать хоть что-нибудь еще вообще. Глупый спектакль, устроенный Волковым, несомненно, должен был дорого ей обойтись.

Она воспринимала происходящее довольно спокойно. В конце концов, это был закономерный финал ее сумасшедшей затеи. Могло быть хуже, подумала она. Я могла не узнать, что Глеб жив, так что в этом плане затея оказалась не такой уж сумасшедшей. Но что они с ним сделали? Не может быть, чтобы он был заодно с этим полусумасшедшим мерзавцем и его холодными шлюхами-убийцами, похожими на сухопутных акул. Не может быть, чтобы он хладнокровно отдал меня им на расправу. Он просто не узнал меня. Он меня забыл.

"А чем ты недовольна, – сказала она себе, – ведь ты же, кажется, именно этого хотела? Нет, – ответила она, – нет. Я хотела не этого. Забыть – значит вычеркнуть из своей жизни, перестать думать, перестать вспоминать. А то, что я видела вечером, – это не забвение. Это увечье. Илларион ошибался, говоря, что Глеб умер, но.., только наполовину. Полная потеря памяти – это же потеря личности, полусмерть…

Что же они с ним сделали?"

Устав ходить, она опустилась на корточки, привалившись спиной к шершавому бетону стены. Подумать было страшно – сесть на то вонючее тряпье, что валялось в углу. Ночь она провела на ногах, расхаживая из угла в угол камеры, и теперь буквально падала от усталости. Глаза горели, словно в них насыпали песка, и вдобавок ей хотелось есть, пить и в туалет как можно скорее.

Она снова – в который уже раз – подошла к двери и изо всех сил забарабанила кулаком по холодному железу.

– Эй! – закричала она. – Эй! Откройте! Мне надо выйти!

Ответа, как и во все прошлые разы, не последовало, и, как и раньше, ей пришло в голову, что, возможно, ее просто списали со счетов. Сколько может прожить человек без еды и питья? Этого она не помнила, да это и не было так уж важно: три дня или тридцать три – конец все равно один. Потом они спустятся, отопрут дверь и вынесут усохшее, сделавшееся совсем легким тело, чтобы тихо похоронить его где-нибудь в лесу или здесь же, в подвале.

Не может быть, чтобы у них здесь не нашлось кусочка пола, который еще не залит бетоном…

Поделом тебе, дура, сказала она себе. Неужели трудно было промолчать? Сейчас здесь было бы уже полно милиции, Глеб был бы с ней, а господин Волков сидел бы в кутузке и давал объяснения… прямо в набедренной повязке.

Тем не менее, она была спокойна. Не безразлична, а именно спокойна, впервые с того зимнего дня, когда чокнутый майор ФСК убил ее дочь. Вчерашнее происшествие положило конец ее депрессии. Клин клином вышибают, как известно™ Боль осталась, но теперь она была далекой и приглушенной. Ее можно было отодвинуть в сторону, как мешающий пройти табурет, ее можно было не замечать, о ней можно было даже на время забыть, с ней можно было жить.

Она опять опустилась на корточки и ощупала камеру внимательным взглядом. Ощупывать, строго говоря, было нечего: четыре стены, одна дверь, кругом бетон и железо. Окна нет. Единственное, что можно сделать – разбить голову о стену или вывинтить лампочку и засунуть палец в патрон. Ирина прикинула, сможет ли дотянуть шнур до двери, чтобы подать напряжение на стальную пластину. Она видела такой способ побега в каком-то фильме.

Глупости… Во-первых, шнур до двери не дотянется, а если бы и дотянулся – что толку? Ну придет кто-нибудь, чтобы открыть дверь. Ну возьмется обеими руками за замок. Ну тряхнет его как следует. – допустим, даже убьет – ну и что? Тебе-то что за радость? Ты-то все равно останешься здесь, только еще и в темноте…

А зато хоть один из них, может быть, откинет копыта, с внезапной мстительностью подумала она.

Хорошо бы, чтобы это оказался Волков. Великому гуру и волшебнику не мешало бы немного прожариться…

Она встала прямо под лампочкой и несколько раз подпрыгнула, пытаясь достать ее. Черт, подумала она, вот ведь буржуи проклятые… В подвале у них потолки выше, чем у нормальных людей в квартирах. Метра три с половиной, прикинула она на глаз.

Нет, нипочем не допрыгнуть. И шнур идет не по стене, спускается из пробитой в плите перекрытия дыры… Бесполезно, все бесполезно. Остается только ждать.

Она посмотрела на часы. Ну конечно же, где одно, там и другое. Часы остановились: она всегда заводила их с вечера, а вчерашний вечерок выдался чересчур бурным для того, чтобы вспоминать о таких мелочах. Она потрогала нос, с отвращением ощутив на верхней губе корку засохшей крови.

Справились… Привет от любящей Вселенной, так сказать.

Она насторожилась. Ей показалось, что где-то там, за железной дверью, слышатся шаги. Почудилось? Да нет, действительно кто-то идет…

Шаги приблизились. Теперь она могла с уверенностью сказать, что идут двое. Загромыхал и щелкнул отпираемый замок, скрежетнул отодвинутый засов, и дверь с ржавым скрипом отворилась, впустив в камеру Волкова и Светлану. Светлана смотрела на пленницу совершенно пустыми глазами. В одной руке у нее был пистолет, в другой поблескивали хромированные наручники.

– Как спалось? – вместо приветствия поинтересовался Волков. На этот раз он был одет вполне по-человечески – в джинсы, застиранную до полной потери первоначального цвета футболку и старенькие белые кроссовки. В пальцах его левой руки дымилась сигарета, а правая поигрывала каким-то блестящим медальоном на длинной цепочке.

Он сделал неопределенное движение подбород