КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Собрание сочинений в десяти томах. Том четвертый. Драмы в прозе [Иоганн Гете] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Иоганн Вольфганг Гете СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ДЕСЯТИ ТОМАХ

Том четвертый ДРАМЫ В ПРОЗЕ

ГЕЦ ФОН БЕРЛИХИНГЕН С ЖЕЛЕЗНОЮ РУКОЮ

Трагедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Император Максимилиан.

Гец фон Берлихинген.

Елизавета — его жена.

Мария — его сестра.

Карл — его малолетний сын.

Георг — его оруженосец.

Епископ Бамбергский.


Придворные епископа:

Вейслинген

Адельгейда фон

Вальдорф

Либетраут


Аббат фульдский.

Олеарий — доктор обоих прав.

Брат Мартин.

Ганс фон Зельбиц.

Франц фон Зикинген.

Лерзе.

Франц — оруженосец Вейслингена.

Прислужница Адельгейды.

Мецлер, Зиферс, Линк, Коль, Вильд — предводители восставших крестьян.

Придворные дамы и кавалеры бамбергского двора.

Имперские советники.

Ратсманы гейльбронские.

Судьи тайного судилища.

Два нюрнбергских купца.

Макс Штумпф — придворный пфальцграфа.

Неизвестный.


Крестьяне:

Тесть

Жених


Рейтары Берлихингена, Вейслингена, епископа Бамбергского.

Начальники, рыцари, латники имперского войска.

Трактирщик.

Служитель суда.

Граждане гейльбронские.

Городская стража.

Тюремный сторож.

Крестьяне.

Предводитель цыган.

Цыгане, цыганки.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ШВАРЦЕНБЕРГ ВО ФРАНКОНИИ. ТРАКТИР

Мецлер, Зиферс за столом. Два рейтара у огня. Хозяин.

Зиферс. Еще стакан водки, Гензель, да отмерь по-христиански.

Хозяин. Ненасытная твоя утроба!

Мецлер (тихо, Зиферсу). Расскажи-ка еще разок о Берлихингене! Бамбергцы там бесятся, пусть почернеют от злобы.

Зиферс. Бамбергцы? Они здесь зачем?

Мецлер. Вот уже два дня как Вейслинген в замке у господина графа. Они сопровождают его. Не знаю, каким путем он поедет. Они ждут его; он возвратится в Бамберг.

Зиферс. Кто это — Вейслинген?

Мецлер. Правая рука епископа, большой человек, уж он-то Гецу удружит при случае.

Зиферс. Пусть сам держит ухо востро.

Мецлер (тихо). Ну-ка, наддай! (Громко.) А с каких пор Гец снова в ссоре с епископом Бамбергским? Ведь говорили, что они помирились и все улажено?

Зиферс. Да, с попами помиришься! Когда епископ увидел, что ничего не добьется, небось запросил пощады, шелковый стал, и мировая состоялась. А прямодушный Берлихинген во всем ему уступил. Он всегда так, если ему привалит удача.

Мецлер. Сохрани его господь! Справедливый господин!

Зиферс. Теперь скажи-ка, разве это не подло? Они захватывают его оруженосца врасплох. Ну, зато уж и взгреет он их!

Мецлер. Вот досада, что ему не повезло с последней проделкой! Он, должно быть, здорово рассердился.

Зиферс. Сдается мне, его давно ничто так не сердило. Подумай только — ведь все до точности было разведано: когда епископ поедет с вод, сколько при нем будет рейтаров, какой дорогой. Если б не выдали его лихие люди, устроил бы он епископу баню, намылил бы ему голову!

Первый рейтар. Вы чего болтаете о нашем епископе? Драки захотели?

Зиферс. Занимайтесь своим делом! За нашим столом вам делать нечего!

Второй рейтар. А кто вам позволил так непочтительно выражаться о нашем епископе?

Зиферс. Так я еще должен вам отчет давать? Ну и рожи!

Первый рейтар дает ему в ухо.

Мецлер. Бей собаку!

Бросаются друг на друга.

Второй рейтар. А ну, подойди, коли не трус!

Хозяин (разнимает их). Уйметесь вы? Тысяча чертей! Убирайтесь отсюда, если у вас есть из-за чего драться! В заведении моем все должно быть благопристойно и чинно. (Выталкивает рейтаров за дверь.) А вы, ослы, что затеваете?

Мецлер. А ты очень-то не лайся, Гензель, а то по башке схлопочешь. Идем, приятель, насажаем им синяков!

Входят два рейтара Берлихингена.

Первый рейтар. Что здесь творится?

Зиферс. Эй! Здорово, Петер! Фейт, здорово! Откуда?

Второй рейтар. Ты только посмей выдать, кому мы служим!

Зиферс (тихо). Так, значит, и господин ваш Гец недалеко?

Первый рейтар. Заткни глотку! У вас драка?

Зиферс. Вы там на дворе встретили парней? Так это бамбергцы.

Первый рейтар. Они что здесь делают?

Мецлер. Вейслинген там наверху, в замке у господина графа. Они его сопровождают.

Первый рейтар. Вейслинген?

Второй рейтар (тихо). Петер, это — славная находка. (Громко.) А давно он здесь?

Мецлер. Два дня уже. Но сегодня он уедет, — так одни из этих молодцов сказал.

Первый рейтар (тихо). Говорил я тебе, что он здесь! Если б нам посторожить немножко на другой дороге! Идем, Фейт!

Зиферс. Помогите нам сначала вздуть бамбергцев.

Второй рейтар. Вас и так двое. Нам надо идти. Прощайте.

Уходят.

Зиферс. Экая сволочь эти рейтары — без платы шагу не ступят!

Мецлер. Бьюсь об заклад — они что-то затеяли. Кому они служат?

Зиферс. Этого я не смею сказать. Они служат Гецу.

Мецлер. Ах, так! Ну, а теперь покажем тем, на дворе. Идем, — пока у меня есть дубинка, я их вертелов не боюсь.

Зиферс. Вот бы на князей так ударить, ведь семь шкур они с нас дерут!

КОРЧМА В ЛЕСУ

Гец (перед дверью, под липой). Куда девались мои люди? Я должен ходить взад и вперед, чтобы сон не одолел меня. Уже пять дней и пять ночей я в засаде. Да, нелегка достается иному самая малость жизни и свободы. Зато, когда ты будешь в моих руках, Вейслинген, тогда я отведу душу. (Наливает.) Опять пусто! Георг! Пока есть вино и отвага, я смеюсь над властолюбием и кознями князей. Георг! Посылайте вашего любезного Вейслингена к сватьям и братьям, черните меня! Пусть так! Я на страже. Ты ускользнул от меня, епископ! Так пусть же твой милый Вейслинген расплачивается за тебя! Георг! Оглох, что ли, мальчик? Георг! Георг!

Оруженосец (в латах взрослого). Ваша милость!

Гец. Где ты застрял? Спал? Какого черта ты так вырядился? Поди-ка сюда! Наряд пристал тебе. Не стыдись, мальчуган! Ты — молодец! Да, если б они тебе были впору! Это Гансовы латы?

Георг. Он хотел вздремнуть немножко и снял их.

Гец. Он привередливей, чем его господин.

Георг. Не гневайтесь. Я тихонько взял их и надел, потом снял со стены старый отцовский меч, выбежал на луг и обнажил его.

Гец. И стал рубить все кругом? Верно, не поздоровилось кустам и терновнику! Ганс спит?

Георг. Он вскочил на ваш зов и крикнул мне, что вы зовете. Я хотел снять доспех, но услышал, что вы кличете снова и снова.

Гец. Ступай! Снеси ему латы и скажи, что он должен быть наготове, Пусть позаботится о лошадях.

Георг. Я хорошо накормил их и снова взнуздал. Вы можете сесть в седло когда угодно.

Гец. Принеси кувшин вина, дай и Гансу стакан. Скажи ему, чтоб он был бодрым — дело стоит того. Я думаю, мои разведчики вернутся с минуты на минуту.

Георг. Ах, ваша милость!

Гец. Что тебе?

Георг. Мне нельзя с вами?

Гец. В другой раз, Георг. Когда мы будем ловить купцов и забирать обозы.

Георг. В другой раз! Вы всегда так говорите! О, в этот раз, в этот! Я сзади побегу, я в сторонке постою, я буду вам приносить брошенные стрелы.

Гец. В следующий раз, Георг! Тебе надо сначала завести камзол, шишак и дротик.

Георг. Возьмите меня! Если б я был с вами в последний раз, вы не потеряли бы самострела.

Гец. Ты почем знаешь?

Георг. Вы бросили им во врага, один латник поднял его, он и пропал. Видите, я знаю.

Гец. Это тебе мои латники рассказывают?

Георг. Да. Зато когда мы чистим лошадей, я свищу им на все лады и учу их веселым песенкам.

Гец. Ты — молодчина!

Георг. Возьмите меня с собой, чтоб я мог это доказать.

Гец. В следующий раз, даю тебе слово. Ты не вооружен, тебе нельзя в битву. Мужи нужны и будущим временам. Я говорю тебе, мальчик, наступят времена, когда они будут в цене. Князья еще предложат все сокровища свои за человека, которого сейчас ненавидят. Ступай, Георг, отдай Гансу его латы и принеси мне вина.

Георг уходит.

Где это пропадают мои люди? Непонятно! Монах! Этот еще откуда?

Входит брат Мартин.

Добрый вечер, честной отец! Откуда так поздно? Муж священного покоя, вид ваш посрамляет многих рыцарей.

Мартин. Благодарю вас, благородный господин. Я всего-навсего смиренный брат, коль уж речь зашла о звании. В монашестве я зовусь Августином, но при крещении меня нарекли Мартином, и это имя мне милей.

Гец. Вы устали, брат Мартин, и, без сомнения, хотите пить!

Входит оруженосец.

Вот и вино кстати.

Мартин. Я попрошу лишь глоток воды. Я не смею пить вина.

Гец. Таков обет ваш?

Мартин. Нет, господин мои, обеты мои не возбраняют мне пить вино, но поелику вино возбраняет обеты мои, я и не пью вина.

Гец. Что вы под этим разумеете?

Мартин. Благо вам, что вы не понимаете этого. Пища и питье, думаю я, есть жизнь человека.

Гец. Верно!

Мартин. Когда вы поели и выпили, вы как будто бы родились вновь. Вы стали сильней, смелей, искусней в своем деле. Вино веселит сердце человеческое, а веселие есть мать всех добродетелей. Когда человек вкусит вина, все качества его удваиваются. Ему вдвое легче думать, он становится вдвое предприимчивее, вдвое скорее осуществляет задуманное.

Гец. Да, когда я выпью, все это так и бывает.

Мартин. О том и речь. Но мы…

Георг входит с водой.

Гец (Георгу, тихо). Ступай на Дахбахскую дорогу, приложись ухом к земле, — не слышно ли конского топота, — и тотчас возвращайся назад.

Мартин. Но мы, когда поели и выпили, мы становимся прямою противоположностью того, чем нам надлежит быть. Ленивое пищеварение наше настраивает разум наш по желудку, и в расслаблении чрезмерного покоя родятся похоти, легко нас одолевающие.

Гец. Один стакан, брат Мартин, не потревожит ваш сон. Вы много прошли сегодня. (Подносит ему.) За всех воителей!

Мартин. Во имя божье!

Они чокаются.

Я не выношу тунеядцев. И все-таки нельзя сказать, чтоб все монахи были тунеядцами. Они делают, что могут. Я иду от святого Фейта, где ночевал. Настоятель водил меня в сад: воистину полная чаша. Превосходнейший салат! Не капуста, а услада душевная! А цветная капуста и артишоки такие, каких во всей Европе не сыщешь!

Гец. Так, значит, вас это дело не привлекает. (Встает, смотрит, не идет ли мальчик, и возвращается.)

Мартин. Ах, если бы господь создал меня садовником или монастырским собирателем лекарственных трав! Я был бы счастлив. Настоятель мой любит меня — монастырь мой в Эрфурте, в Саксонии, он знает, что я не создан для покоя, и посылает меня всюду, где надо что-нибудь устроить. Я иду к епископу Констанцскому.

Гец. Еще стаканчик! Желаю удачи!

Мартин. Вам того же.

Гец. Что вы так смотрите на меня, брат?

Мартин. Я влюбился в панцирь ваш.

Гец. Он вам нравится? Носить его тяжко и обременительно.

Мартин. А что же не обременительно на сем свете? По мне, самое обременительное — не сметь быть человеком. Бедность, целомудрие и послушание — вот три обета, из которых каждый, взятый в отдельности, кажется наиболее противным природе. Как же невыносимы все они, взятые вместе! И всю жизнь свою безрадостно задыхаются под этим гнетом или под еще более тяжким бременем угрызений совести! О господин мой! Что значат все тягости вашей жизни в сравнении с горестным положением сословия, которое из-за дурно понятого стремления стать ближе к господу отвергает лучшие стремления, какими созидается, растет и созревает человек!

Гец. Если бы обеты ваши не были столь священны, я предложил бы вам надеть доспехи, дал бы коня, и мы б отправились вместе.

Мартин. О, если б господу было угодно даровать плечам моим силу снести тяжесть доспехов и руке моей — мощь, дабы сбить с коня врага! Бедная, слабая рука, ты издавна привыкла носить крест и мирную хоругвь да махать кадилом, тебе ли владеть копьем и мечом? Мой голос, пригодный лишь для «Ave» и «Аллилуйя», был бы для врага глашатаем моей немощи, тогда как ваш заранее побеждает его. Нет, обеты не смогли бы помешать мне вновь вступить в орден, учрежденный создателем моим!

Гец. Счастливого возвращения!

Мартин. Я пью лишь за ваше. Возвращение в мою клетку — всегда несчастие. Когда вы, господин мой, возвращаетесь под кров ваш с сознанием вашей храбрости и силы, их не может победить и сама усталость! Когда вы впервые за долгий срок в безопасности от нападения врага и безоружный простираетесь на ложе и вас одолевает сон, который вам слаще, чем для меня глоток воды после долгой жажды, тогда вы можете говорить о счастье.

Гец. Зато это редко случается.

Мартин (страстно). Но когда случается — это предвкушение небесного блаженства. Вы возвращаетесь, обремененный добычею врагов ваших, и припоминаете: «Этого копье мое сбило с седла ранее, чем он успел выстрелить, того я поверг на землю вместе с конем его», — и вот вы подъезжаете к вашему замку…

Гец. И что же?

Мартин. А жены ваши! (Наливает.) За здравие супруги вашей! (Вытирает глаза.) Ведь она есть у вас?

Гец. Благородная, прекрасная женщина.

Мартин. Счастлив муж добродетельной жены и число дней его сугубое. Я не знаю женщин, хотя женщина была венцом творения!

Гец (про себя). Мне жаль его! Сознание своего звания разрывает ему сердце.

Георг (вбегает). Господин! Я слышу коней — вскачь! Двоих! Это, наверное, они.

Гец. Выведи моего коня. Пусть Ганс сядет в седло. Прощайте, дорогой брат, да сохранит вас господь! Будьте мужественны и терпеливы. Бог не оставит вас.

Мартин. Я хотел бы знать ваше имя.

Гец. Извините меня. Прощайте! (Подает ему левую руку.)

Мартин. Зачем даете вы мне шуйцу? Или я не достоин рыцарской десницы?

Гец. Вы должны были удовольствоваться ею, даже если б были императором. Моя десница, правда, в бою не бесполезна, но к дружескому пожатию она не чувствительна — она слилась воедино с перчаткой, а перчатка, как видите, железная.

Мартин. Так вы — Гец фон Берлихинген! Благодарю тебя, господи, что ты сподобил меня узреть сего мужа, которого ненавидят князья и к которому прибегают все угнетенные! (Берет его правую руку.) Дайте мне эту руку, дайте мне облобызать ее!

Гец. Не надо.

Мартин. Дайте! О мертвое орудие, оживленное надеждой благороднейшего духа на господа, ты драгоценней священных мощей, в коих святая струилася кровь!

Гец надевает шлем и берет копье.

Долгое время жил у нас монах, который посещал вас после того, как при Ландсгуте вы лишились руки. Я никогда не забуду его рассказов о том, сколько вы перестрадали, как тяжело вам было увечье это, мешающее вашему призванию, и как, наконец, прослышали вы об одном человеке, который имел лишь одну руку и все-таки долго был храбрым рейтаром.

Входят два латника. Гец обращается к ним. Они тайно переговариваются.

(Продолжая.) Я никогда не забуду, как он в благороднейшем, чистосердечнейшем уповании на господа сказал: «Если б я имел двенадцать рук, но милость твоя отвратилась бы от меня, на что бы они мне послужили? Теперь же я могу и одною…»

Гец. Значит, в Гослохский лес. (Оборачивается к Мартину.) Прощайте, достойный брат Мартин. (Целует его.)

Мартин. Не забывайте меня, как я вас не забуду.

Гец уходит.

Как сжалось мое сердце, когда я увидел его. Он не промолвил ни слова, но дух мой признал его. Лицезреть великого мужа — душе отрада.

Георг. Вы ночуете у нас, святой отец?

Мартин. Найдется ли мне постель?

Георг. Нет, господин! Я знаю о постелях только понаслышке, в нашей корчме нет ничего, кроме соломы.

Мартин. И на том спасибо! Как тебя зовут?

Георг. Георгом, снятой отец!

Мартин. Георгом! Значит, у тебя храбрый святой.

Георг. Говорят, он был рыцарем, я тоже хочу быть рыцарем.

Мартин. Постой! (Вынимает молитвенник и дает оруженосцу образок.) На́ тебе его. Следуй его примеру, будь храбр и бойся бога. (Уходит.)

Георг. Какой прекрасный белый конь! Вот бы мне такого! И вооружение золотое! А здесь отвратительный дракон. Теперь я стреляю воробьев. Святой Георг! Сделай меня большим и сильным, дай мне копье, доспех и коня — и пусть тогда попробуют сунуться драконы!

ЯКСТГАУЗЕН. ЗАМОК ГЕЦА

Елизавета, Мария, Карл — маленький сын Геца.

Карл. Пожалуйста, милая тетушка, расскажи мне еще раз о добром мальчике. Уж очень это хорошо.

Мария. Лучше ты мне расскажи, плутишка, увидим, внимательно ли ты слушал.

Карл. Чуточку подожди, я думаю. Жил-был однажды… да, жил-был однажды мальчик… и его мать заболела… и вот он пошел…

Мария. Да нет же. И мать ему сказала: «Милый мальчик…»

Карл. «…я больна…»

Мария. «…и не могу выйти…»

Карл. И дала ему денег и сказала: «Поди и купи себе завтрак». Тут пришел нищий…

Мария. Мальчик пошел и встретил по дороге старика, он был… Ну, Карл!

Карл. Он был… старый.

Мария. Ну конечно! Он еле передвигал ноги и сказал: «Милый мальчик…»

Карл. «…подай мне что-нибудь: я ничего не ел ни вчера, ни сегодня». Тут мальчик отдал ему деньги…

Мария. …которые ему дали на завтрак…

Карл. Тогда старик сказал…

Мария. Тогда старик взял мальчика…

Карл. …за руку и сказал… и превратился вдруг в сияющего прекрасного святого и сказал: «Милое дитя…»

Мария. «За твое милосердие награждает тебя через меня матерь божья: тот больной, которого ты коснешься…»

Карл. «…рукою…» Я думаю, это была правая рука.

Мария. Да.

Карл. «…тот тотчас выздоровеет».

Мария. Мальчик побежал домой и от радости не мог слова вымолвить.

Карл. Он бросился матери на шею и заплакал от радости.

Мария. Тут мать воскликнула: «Что со мной?» И вдруг… Ну, Карл!

Карл. И вдруг… и вдруг…

Мария. Вот ты уже и не слушаешь! И вдруг выздоровела. И мальчик врачевал королей и императоров и сделался так богат, что построил большой монастырь.

Елизавета. Не могу понять, где мой господин. Пять дней и пять ночей нет его, а он надеялся быстро покончить со своим делом.

Мария. Меня это уже давно беспокоит. Если б у меня был муж, который вечно подвергает себя опасности, я б умерла в первый же год брака.

Елизавета. Благодарю бога, что он создал меня более твердой.

Карл. А разве отец должен уезжать, если это так опасно?

Мария. Это его добрая воля.

Елизавета. Он должен, милый Карл.

Карл. Почему?

Елизавета. Ты помнишь, зачем он ездил в прошлый раз, когда привез тебе гостинца?

Карл. А теперь он мне привезет что-нибудь?

Елизавета. Ну конечно. Видишь ли, один портной из Штутгарта — меткий стрелок из лука — выиграл первый приз на состязании стрелков в Кельне.

Карл. И много он выиграл?

Елизавета. Сто талеров. А ему не хотели их отдать.

Мария. Ну, разве это не гадко, Карл?

Карл. Гадкие люди.

Елизавета. Тогда портной пришел к твоему отцу и попросил, чтобы он помог ему выручить деньги. Твой отец поехал и захватил двух кельнских купцов и томил их до тех пор, пока они не выдали деньги. Разве ты бы не поехал?

Карл. Нет! Ведь надо проезжать через густой-густой лес, а там цыгане, ведьмы.

Елизавета. Большой парень, а боишься ведьм.

Мария. Ты сделаешь лучше, Карл, если будешь жить в своем замке благочестивым, христианским рыцарем. В своих владениях можно найти достаточно случаев для благотворительности. Во время набегов даже самые честные рыцари творят больше несправедливости, чем правды.

Елизавета. Сестра, ты говоришь, не думая. Дай бог, чтобы и наш мальчик стал с годами храбрее и не напоминал бы Вейслингена, который так вероломно поступает с моим мужем.

Мария. Не будем спорить, Елизавета. Мой брат очень раздражен, и ты тоже. В этом деле я только зритель и потому могу судить беспристрастнее.

Елизавета. Ему нет оправдания.

Мария. То, что я о нем слышала, расположило меня в его пользу. Да разве муж твой не рассказывал о нем сам столько хорошего? Как счастливо протекала их юность, когда оба они были пажами маркграфа!

Елизавета. Пусть так. По сказки мне, что может быть хорошего в человеке, который преследует своего лучшего, вернейшего друга, продает услуги свои врагам моего мужа и лживыми, искажающими дело наветами старается привлечь на свою сторону нашего доброго императора, который всегда был к нам так милостив!

Карл. Отец! Отец! Дозорный на башне трубит песенку: «Гей, да отпирай ворота!»

Елизавета. Он вернулся с добычей.

Входит рейтар.

Рейтар. Мы с охоты. Мы с добычей! Здравствуйте, благородные дамы!

Елизавета. Вейслинген захвачен?

Рейтар. Захвачен. И с ним три рейтара.

Елизавета. Как вышло, что вы так замешкались?

Рейтар. Мы подстерегали его между Нюрнбергом и Бамбергом. Он все не ехал, а мы знали, что он в пути. Наконец мы выследили его — он проехал стороной и сидел себе спокойно у графа в Шварценберге.

Елизавета. Они б и его хотели сделать врагом моего мужа.

Рейтар. Я тотчас донес об этом господину. На коней! И мы помчались в Гослохский лес. Тут так странно вышло: скачем мы ночью через лес и видим — пастух пасет свое стадо. Вдруг, откуда ни возьмись, пять волков, да как примутся за овцу. Тогда господин наш засмеялся и сказал: «Это к добру, дорогие товарищи. Всем удача, и нам удача!» И мы обрадовались хорошей примете. В это время выезжает Вейслинген с четырьмя рейтарами.

Мария. Сердце мое трепещет.

Рейтар. Я и товарищ мой по приказанию господина прижались к нему так, точно приросли — он не мог ни двинуться, ни шелохнуться, а господин наш и Ганс ударили на рейтаров и захватили их. Один ускользнул.

Елизавета. Любопытно взглянуть на него. Они скоро здесь будут?

Рейтар. Они скачут по долине, через четверть часа будут здесь.

Мария. Он, должно быть, очень подавлен.

Рейтар. Да, смотрит невесело.

Мария. Мне будет больно взглянуть на него.

Елизавета. Ах! Я пойду займусь стряпней. Все вы, верно, проголодались?

Рейтар. Так точно!

Елизавета. Возьми ключ от погреба и принеси лучшего вина. Они его заслужили. (Уходит.)

Карл. Я пойду с тобой, тетя.

Мария. Идем, мальчик.

Уходят.

Рейтар. Ну, этот не в отца, а то пошел бы со мной на конюшню.

Гец. Вейслинген. Рейтары.

Гец (кладет на стол шлем и меч). Расстегните мне латы и подайте камзол. Приятен домашний уют. Ты был прав, брат Мартин. Вы загоняли нас, Вейслинген.

Вейслинген, не отвечая, ходит взад и вперед.

Будьте повеселей! Снимайте доспехи! Где ваше платье? Я надеюсь, что все цело. (Слуге.) Позовите его слуг и развяжите тюки, да смотрите, чтоб ничего не пропало. Я могу сам одолжить и мое платье.

Вейслинген. Оставьте меня, мне все равно.

Гец. Я могу вам дать красивое свежее платье. Правда, оно полотняное. Мне оно стало узко. Я был в нем на свадьбе всемилостивейшего господина нашего — пфальцграфа, тогда еще ваш епископ так разгневался на меня. За две недели перед тем я потопил на Майне две его барки. Поднимаюсь я в трактире «Олень» в Гейдельберге с Францем фон Зикингеном по лестнице. Почти в самом конце ее есть площадка с железными перильцами. На ней и стоял епископ и подал руку Фрацу, когда тот проходил, а затем и мне, когда я прошел за ним следом. Я усмехнулся про себя, подошел к ландграфу Ганаускому — очень я его любил! — и сказал: «Епископ подал мне руку, бьюсь об заклад, что он не узнал меня». Епископ услышал, — я нарочно говорил громко, — подошел к нам с высокомерным видом и сказал: «Вы правы, я подал вам руку только потому, что не узнал вас». А я ему на это: «Господин мой, я и сам догадался, что вы не узнали меня, можете взять ваше рукопожатие обратно». Тут человек этот от злости покраснел как рак и побежал жаловаться пфальцграфу Людвигу и князю Нассаускому. Мы потом часто потешались, вспоминая об этом.

Вейслинген. Пожалуйста, оставьте меня одного.

Гец. Но отчего же? Успокойтесь, прошу вас. Вы в моей власти, а я не злоупотребляю ею.

Вейслинген. Этого я и не боюсь. Ведь это ваш рыцарский долг.

Гец. И вы знаете, что он священен для меня.

Вейслинген. Я в плену, остальное мне безразлично.

Гец. Вы не должны так говорить. Если бы вы имели дело с князьями, они б посадили вас на цепь в глубоком подземелье и сторож не давал бы вам уснуть своими свистками.

Входят слуги с платьем. Вейслинген переодевается. Входит Карл.

Карл. Доброго утра, отец!

Гец (целует его). Доброго утра, мальчуган. Ну, что ты поделывал?

Карл. Я очень хорошо вел себя, отец! Тетя сказала, что я умница!

Гец. Вот как!

Карл. Ты мне привез что-нибудь?

Гец. На этот раз не привез.

Карл. А я много учился.

Гец. Да ну?

Карл. Хочешь, я тебе расскажу о добром мальчике?

Гец. После обеда…

Карл. А я еще кое-что знаю.

Гец. Что б это было?

Карл. Якстгаузен — селение и замок на Яксте — уже двести лет принадлежит господам фон Берлихингенам по праву наследия и собственности.

Гец. А ты знаешь господина фон Берлихингена?

Карл в недоумении смотрит на него.

(Про себя.) Он, пожалуй, от большой учености и отца не признает. Кому принадлежит Якстгаузен?

Карл. Якстгаузен — селение и замок на Яксте…

Гец. Я не об этом спрашиваю. Я знал каждую дорогу, каждую тропинку, каждый брод, прежде чем узнал, как зовется река, селение и замок. Мать на кухне?

Карл. Да, отец. Она готовит брюкву и баранину.

Гец. Ты и это знаешь, кухонных дел мастер?

Карл. А мне тетя на сладкое испекла яблоко.

Гец. А сырого ты не можешь съесть?

Карл. Так вкусней.

Гец. Тебе всегда надо что-нибудь особенное. Вейслинген! Я сейчас вернусь к вам. Мне все-таки надо повидать жену. Идем, Карл.

Карл. Это что за человек?

Гец. Поклонись ему, попроси его быть повеселее.

Карл. Эй, человек! Право, развеселись! Скоро обед поспеет.

Вейслинген (берет Карла на руки и целует). Счастливое дитя! У него одна печаль, что суп запоздал. Дай бог, чтоб мальчик этот доставил вам много радостей, Берлихинген.

Гец. Где ярче свет, там гуще тени, но я и на это согласен. Ну, пойдем, посмотрим, как там.

Они уходят.

Вейслинген. О, если б я проснулся и все оказалось бы сном! Во власти Берлихингена! Я едва освободился от него, я как огня боялся мысли о нем, я надеялся его одолеть. А он — прежний, верный Гец! Боже правый, чем все это кончится? Вот ты и вернулся, Адельберт, в ту залу, где мы играли детьми, ты дорожил им тогда, ты любил его, как душу свою. Кто может, приблизясь к нему, ненавидеть его? Ах! Я чужой здесь. Ты прошло, счастливое время, когда у камина еще сидел старый Берлихинген, а мы играли вокруг него и любили друг друга, как ангелы. Как будет беспокоиться епископ и мои друзья! Я знаю — вся страна сочувствует моему несчастию. Что мне в том! Разве они могут мне дать то, к чему я стремлюсь?

Гец (с бутылкой вина и кубками). Пока еда будет готова, мы выпьем. Идите сюда, садитесь, будьте как дома! Подумайте, ведь вы снова у Геца. Давно мы уже не сиживали вместе, давно вместе не осушали бутылки. (Подносит ему.) Ну, с легким сердцем!

Вейслинген. Те времена прошли.

Гец. Боже сохрани! Правда, нам не дождаться лучших дней, чем те, когда мы были неразлучны днем и ночью при дворе маркграфа. Я с радостью вспоминаю мою юность. Вы еще помните, как я повздорил с поляком, когда нечаянно заехал рукавом в его завитые и напомаженные локоны?

Вейслинген. Это было за столом, и он бросился на вас с ножом.

Гец. Я тогда здорово отколотил его, а вы из-за этого поссорились с его приятелем. Мы всегда честно держались заодно, как и подобает добрым и смелым ребятам. За это все и признавали нас. (Наливает и подносит ему.) Кастор и Поллукс! Сердце мое всегда радовалось, когда маркграф так называл нас.

Вейслинген. Это придумал епископ Вюрцбургский.

Гец. Он был ученый муж и добрейший человек вместе с тем. Я до конца жизни буду помнить, как он ласкал нас, как хвалил наше единодушие и звал счастливым человеком того, который был близнецом его друга.

Вейслинген. Довольно об этом!

Гец. Почему же? После трудов для меня нет ничего приятнее воспоминания о прошлом. В самом деле, подумать только, что мы делили когда-то радость и горе, были всем друг для друга! Я воображал, что так будет всю жизнь! Когда при Ландсгуте я лишился руки, разве не было моим единственным утешением то, что ты ходил за мной и заботился обо мне больше, чем брат родной. Я надеялся, что в будущем моей правой рукою станет Адельберт. А теперь…

Вейслинген. О!

Гец. Если б ты послушал меня и поехал вместе в Брабант, когда я звал тебя, все осталось бы по-старому. Тебя удержала эта несчастная придворная жизнь, тебе понравилось слоняться без дела и расшаркиваться перед женщинами. Я всегда говорил тебе, что если ты будешь водиться с пустыми, противными бабами и болтать с ними о неудачных браках, об обольщенных девушках, о мозолях и вообще обо всем том, что им любо слушать, то ты станешь шалопаем, Адельберт, я всегда это говорил.

Вейслинген. К чему все это?

Гец. Видит бог, я б хотел или забыть все, или чтобы это было не так. Свободой и благородством рождения ты равен лучшим сынам Германии, ты независим, ты подчинен лишь императору, зачем же ты принижаешь себя до уровня вассала? Что тебе епископ? Он сосед твой? Он может напасть на тебя? А разве у тебя нет рук, нет друзей, чтобы отплатить ему? Ты забываешь свое достоинство свободного рыцаря, который зависит лишь от бога, императора и самого себя! Ты из кожи лезешь вон, чтобы занять место придворного шаркуна при своенравном и завистливом попе!

Вейслинген. Позволь мне сказать.

Гец. Что ты можешь сказать?

Вейслинген. Ты смотришь на князей, как волк на пастухов. И все-таки посмеешь ли ты порицать их за то, что они защищают свои владения и достояние своих подданных? Разве они хоть на мгновение бывают в безопасности от рыцарей-самоуправцев, которые нападают на их подданных у каждого перекрестка, опустошают селения и замки? С другой стороны — земли дражайшего императора нашего находятся по власти заклятого врага; император требует помощи от всех сословий, а они едва могут защитить свою жизнь. Разве не добрый гений внушает князьям желание подумать о средствах успокоить Германию, водворить право и справедливость, дать всем — и большим и малым — возможность наслаждаться выгодами мира? И ты нам ставишь в вину, Берлихинген, что мы ищем защиты у них, чья помощь нам ближе, нежели далекая от нас императорская власть, которая не в силах защитить себя самое.

Гец. Да! Да! Все понятно! Вейслинген, будь князья такими, какими вы их изображаете, то у нас было бы все, чего мы жаждем. Покой и мир! Я думаю! Их жаждет и хищная птица, чтоб на свободе пожирать добычу. Всеобщее благо! Ну, от этой заботы они не поседеют! А какую непристойную игру ведут они с нашим императором. Намерения его прекрасны, и стремления его еще лучше. И вот что ни день — является новый знахарь и предлагает лечить так и эдак. А так как господин наш все быстро схватывает и ему достаточно слово сказать, чтоб тысячи рук пришли в движение, то он и воображает, будто выполнит все так же легко и быстро. И вот издается приказ за приказом, и все они тут же забываются, а что князьям на пользу, того они и держатся и прославляют спокойствие и безопасность империи, попирая ногами меньшую братию. Готов поклясться, что кое-кто в глубине души благодарит бога за то, что турок наседает на императора.

Вейслинген. Вы смотрите на это по-своему.

Гец. Так поступает каждый. Вопрос в том, на чьей стороне свет и правда, а ваши дела, говоря мягко, боятся дневного света.

Вейслинген. Вы все можете говорить, я — пленник.

Гец. Если совесть ваша чиста, вы — свободны. Но как обстояло дело с договором о земском мире? Я помню, как еще шестнадцатилетним мальчиком я был с маркграфом на сейме. Сколько князья там горланили, а духовные владыки — больше всех! Ваш епископ все уши прожужжал императору, будто чудо свершилось, и он вдруг всем сердцем возлюбил справедливость; а теперь он захватил моего оруженосца в ту пору, когда ссора наша уладилась и я не помышлял о зле. Разве мы не помирились? На что ему оруженосец?

Вейслинген. Это произошло без его ведома.

Гец. Отчего же он его не отпускает?

Вейслинген. Он вел себя не так, как должно.

Гец. Не так, как должно? Готов присягнуть, что он вел себя как должно, и это так же верно, как то, что он захвачен с ведома епископа и вашего. Вы думаете, я только сегодня на свет родился и не понимаю, что к чему?

Вейслинген. Вы подозрительны и судите несправедливо.

Гец. Вейслинген, могу я говорить напрямик? Как я ни мал, но я сучок в вашем глазу, так же, как Зикинген и Зельбиц. Все это потому, что мы твердо решили лучше умереть, чем быть обязанными жизнью кому-либо, кроме бога, или служить верой и правдой кому-либо, кроме императора. Вот они и обхаживают меня и стараются очернить в глазах его величества, его друзей и моих соседей и шпионят за мной ради своих целей. Хотят убрать меня с дороги во что бы то ни стало. Потому-то вы и взяли в плен моего оруженосца, ибо знали, что он послан мною на разведку. Потому и поступил он не так, как должно, ибо не предал меня вам. А ты, Вейслинген, ты — их орудие!

Вейслинген. Берлихинген!

Гец. Ни слова об этом больше! Я враг объяснений — обманываешь или себя, или другого, а большей частью — обоих.

Карл. Кушать подано, отец!

Гец. Приятная весть! Идемте! Надеюсь, мои женщины развеселят вас. Прежде вы были большим их поклонником и у девиц было что о вас порассказать. Идемте!

Уходят.

В ЕПИСКОПСКОМ ДВОРЦЕ В БАМБЕРГЕ. СТОЛОВАЯ

Епископ Бамбергский, аббат фульдский, Олеарий, Либетраут, придворные.

Все сидят за столом. Вносят десерт и вино в больших бокалах.

Епископ. Много ли немецких дворян обучается теперь в Болонье?

Олеарий. Есть и дворяне и бюргеры. И, не хвастаясь, могу сообщить, что они заслужили себе там отменную похвалу. Речение — «прилежен, как немецкий дворянин», — вошло в университете в пословицу. Так как бюргеры прилагают похвальные усилия к тому, чтобы дарованиями возместить низость происхождения, то и дворяне, в похвальном соревновании с ними, стремятся возвысить прирожденное достоинство блестящими заслугами.

Аббат. Каково!

Либетраут. Скажите! Чего только не бывает на свете! «Прилежен, как немецкий дворянин!» Никогда в жизни этого не слыхал!

Олеарий. Да, они — предмет удивления для всего университета. Некоторые из них — старейшие и способнейшие — вскоре вернутся сюда докторами. Император с радостью даст им лучшие места.

Епископ. За этим дело не станет.

Аббат. К примеру, не знаете ли вы одного молодого дворянина? Он из Гессена.

Олеарий. Там много гессенцев.

Аббат. Его зовут… он… Из вас никто его не знает? Его мать была урожденная… Ох! Его отец был кривой на один глаз и маршал.

Либетраут. Фон Внльденгольц?

Аббат. Правильно! Фон Вильденгольц.

Олеарий. Его я хорошо знаю. Он — молодой человек с большими дарованиями. Особенно славится стойкостью на диспутах.

Аббат. Это у него от матери.

Либетраут. Но муж никогда не прославлял ее за это.

Епископ. Как, говорите вы, зовут того императора, который написал ваш Corpus iuris[1].

Олеарий. Юстиниан.

Епископ. Достойный государь! За его здоровье!

Олеарий. Вечная память ему!

Пьют.

Аббат. Должно быть, это замечательная книга.

Олеарий. Ее можно именовать книгою книг, она — собрание всех законов, — на каждый случай готов приговор, то же, что устарело или стало нелепым, восполняется глоссами, коими ученейшие мужи украсили это превосходнейшее произведение.

Аббат. Собрание всех законов! Тьфу ты пропасть! Значит, там есть и все десять заповедей?

Олеарий. Implicite, конечно, но не explicite.

Аббат. Я это и подразумевал — сами по себе и без дальнейших экспликаций.

Епископ. Но, по-вашему, лучше всего то, чтобы в государстве, где его введут и будут соблюдать неукоснительно, был обеспечен полный покой и мир?

Олеарий. Без сомнения.

Епископ. За докторов прав!

Олеарий. Я сумею почтить их.

Пьют.

Дай бог, чтобы и на моей родине говорили то же!

Аббат. Вы откуда, ученейший муж?

Олеарий. Из Франкфурта-на-Майне, ваше преподобие.

Епископ. А разве вы, господа, там не в чести? Как это случилось?

Олеарий. Удивительное дело! Я приезжал туда получить отцовское наследство, а когда чернь прослышала, что я юрист, то чуть камнями меня не побила.

Аббат. Не приведи, господи!

Олеарий. А всё оттого, что в суде шоффенов, уважаемом повсеместно, судейские места заняты исключительно людьми, не знакомыми с римским правом. Считается достаточным точное знание внутреннего и внешнего положения города, приобретенное путем опыта и долгой жизни. Вот горожан и крестьян и судят на основании старых обычаев да немногих статутов.

Аббат. А ведь это хорошо.

Олеарий. Но далеко не достаточно. Жизнь человеческая коротка, в одном поколении все казусы встретиться не могут. Собранием таких случаев за многие столетия и являются наши книги законов. Кроме того, воля и мнения человеческие крайне неустойчивы. Что сегодня одному кажется правильным, то другой назавтра будет порицать; таким образом, замешательство и несправедливость неизбежны. Все это определяют законы; и законы — неизменяемы.

Аббат. Конечно, это лучше.

Олеарий. Чернь того не признает; она, правда, падка до новшеств, но те новшества, которые хотят выбить ее из старой кожи, ненавистны ей даже тогда, когда они ведут ко благу. Они ненавидят юриста, точно смутьяна или карманника, и приходят в бешенство, если он захочет обосноваться среди них.

Либетраут. Так вы из Франкфурта! Меня там хорошо знают. При коронации императора Максимилиана мы кое-чем полакомились раньше ваших женихов. Вас зовут Олеарий? Я там не знавал никого с таким именем.

Олеарий. Отца моего звали Эльман. Но мне было неудобно начертать имя это на латинских моих писаниях, и, чтобы избежать этого, я, по примеру и совету достойных учителей моих, назвался Олеарием.

Либетраут. Вы прекрасно сделали, что перевели свое имя. Несть пророка в отечестве своем. На отечественном языке с вами случилось бы то же самое.

Олеарий. Я руководствовался не этой причиной.

Либетраут. На все бывает две причины.

Аббат. Несть пророка в отечестве своем.

Либетраут. А вы знаете почему, ваше преподобие?

Аббат. Потому что он там родился и воспитывался.

Либетраут. Правильно. Это одна причина. А вот другая — при ближайшем знакомстве с некими господами исчезает ореол достопочтенности и святости, который мерцал нам из туманной дали, и остается жалкий сальный огарочек.

Олеарий. Вы, кажется, подрядились изрекать истины.

Либетраут. Что на уме, то и на языке. За словом в карман не полезу.

Олеарий. А за уменьем сказать его кстати?

Либетраут. Банки кстати, если действуют.

Олеарий. Банщика узнают по переднику, и тогда никто не ставит ему в вину его звания. Вы бы из предосторожности носили шутовской колпак.

Либетраут. А вы где получали ученую степень? Спрашиваю на случай, если мне придет охота исполнить ваш совет. Так чтобы попасть в надлежащее место.

Олеарий. Вы нахал!

Либетраут. А вы хвастун!

Епископ и аббат смеются.

Епископ. Давайте о другом! Не горячитесь, господа! За столом не всякое лыко в строку. Заведи разговор о другом, Либетраут!

Либетраут. Возле Франкфурта есть урочище, зовется Саксенгаузен…

Олеарий (епископу). Что говорят о турецком походе, ваше преосвященство?

Епископ. Для императора сейчас важнее всего умиротворить государство, прекратить раздоры и укрепить уважение к суду. Тогда, говорят, он лично двинется против врагов империи и христианства. Сейчас для него еще много дела с внутренними раздорами, и империя, несмотря на сорок договоров о земском мире, все еще остается вертепом разбойников. Франкония, Швабия, Верхний Рейн и смежные с ними земли разоряются дерзкими и надменными рыцарями. Зикинген, Зельбиц одноногий, Берлихинген с железною рукою издеваются в этих краях над имперскою властью.

Аббат. Да, если его величество за них не примется, эти молодцы и до нас доберутся.

Либетраут. А кто-нибудь из этих молодцов доберется и до фульдской винной бочки.

Епископ. В особенности последний из них — с давних пор мой непримиримый враг и несказанно докучает мне, но я надеюсь, что теперь уже это недолго будет тянуться. Резиденция императора находится сейчас в Аугсбурге. Мы приняли меры, и неудачи быть не может. Вы знаете Адельберта фон Вейслингена, господин доктор?

Олеарий. Нет, ваше преосвященство.

Епископ. Если вы дождетесь его прибытия, то будете иметь удовольствие встретить в одном лице благороднейшего, разумнейшего и любезнейшего из всех рыцарей.

Олеарий. Должно быть, он — человек исключительный, если заслужил подобные похвалы из таких уст.

Либетраут. Он не обучался ни в каком университете.

Епископ. Мы это знаем.

Двое слуг бегут к окну.

Что там?

Слуга. Фербер, рейтар Вейслингена, только что въехал в ворота замка.

Епископ. Узнайте, с какими он вестями, вероятно, он расскажет о Вейслингене.

Либетраут уходит. Все встают и пьют снова. Либетраут возвращается.

Какие новости?

Либетраут. Я хотел бы, чтоб их принес другой. Вейслинген в плену.

Епископ. О!

Либетраут. Берлихинген захватил его с тремя рейтарами при Гослохе. Четвертый ускользнул, чтобы сообщить вам об этом.

Аббат. Прискорбная весть.

Олеарий. Сердечно сожалею.

Епископ. Я хочу видеть рейтара. Позовите его наверх. Я сам хочу с ним поговорить. Проведите его в мой кабинет. (Выходит.)

Аббат (садится). Еще глоток!

Слуги наливают.

Олеарий. Не угодно ли вашему высокопреподобию прогуляться по саду? Post coenam stabis seu passus mille meabis.

Либетраут. Действительно, вам вредно сидеть. Еще паралич разобьет.

Аббат встает.

(Про себя.) Только бы ты вышел в сад, уж я тебя загоняю!

Уходят.

ЯКСТГАУЗЕН

Мария. Вейслинген.

Мария. Вы говорите, что любите меня. Я охотно верю вам и надеюсь быть с вами счастливой и вас сделать счастливым.

Вейслинген. Я чувствую одно — что я весь твой. (Обнимает ее.)

Мария. Прошу вас — пустите меня. Один поцелуй я вам дала в виде задатка, но вы, кажется, хотите вступить во владение тем, что принадлежит вам лишь условно.

Вейслинген. Вы слишком строги, Мария. Невинная любовь радует, а не оскорбляет господа.

Мария. Пусть так! Но меня иначе воспитывали. Меня учили, что любовные ласки вяжут, как цепь, а любящие девушки слабей, чем Самсон, потерявший свои кудри.

Вейслинген. Кто вас этому научил?

Мария. Настоятельница моего монастыря. Я жила у нее до шестнадцати лет, и только с вами я вновь обрела то счастье, которое испытывала при общении с нею. Она познала любовь и могла о ней говорить. У нее было чувствительное сердце. Да, замечательная женщина.

Вейслинген. Значит, она была похожа на тебя. (Берет ее за руку.) Что со мной будет, когда я вас покину!

Мария (отнимает руку). Надеюсь, что вам будет нелегко, — я по себе сужу, но вы должны ехать.

Вейслинген. Да, моя драгоценная, и я хочу ехать. Я предчувствую, какое блаженство принесет мне эта жертва. Да будет благословен твой брат и тот день, когда он выехал, чтобы захватить меня!

Мария. Его сердце было полно надежд и за себя и за тебя. «До свиданья, — сказал он, прощаясь, — быть может, я обрету его вновь!»

Вейслинген. И он обрел его. Как бы я хотел, чтоб и защита моих имений, и управление ими не были бы так запущены, как сейчас, из-за этой пагубной придворной жизни. Тогда ты могла бы тотчас стать моею.

Мария. И в отсрочке есть свои радости.

Вейслинген. Не говори так, Мария, а то я стану бояться, что чувство твое слабее моего. Но я терплю по заслугам, и потом — какие надежды будут сопровождать каждый мой шаг! Быть всецело твоим, жить только тобою и в кругу избранных, удалиться от света, наслаждаться блаженством, которое дают друг другу два сердца! Что значат милость князей и приговор света перед этим простым и единственным счастьем? Я на многое надеялся, я желал многого, это превзошло все мои надежды и желания.

Входит Гец.

Гец. Ваш отрок снова здесь. Он едва мог слово промолвить от голода и усталости. Моя жена кормит его. Насколько я мог понять — епископ не хочет выдать моего слугу, он хочет, чтобы были назначены имперские комиссары, которые в определенный день разберут дело. Будь что будет, Адельберт, вы свободны! Я ничего больше не требую, кроме вашего рукопожатия, как доказательства того, что впредь вы ни тайно, ни явно не будете оказывать помощи моим врагам.

Вейслинген. Вот рука моя. Пусть с этого мгновения дружба и доверие будут между нами нерушимы, подобно вечному закону природы. Позвольте мне здесь же взять и эту руку (берет руку Марии), а с нею и обладание этой благородной девицей.

Гец. Могу я сказать за тебя — да?

Мария. Если вы скажете это вместе со мною.

Гец. Хорошо, что на этот раз нам на руку одно и то же. Ты не красней! Твой взгляд — лучшее доказательство. Значит — да, Вейслинген! Дайте друг другу руки, и я скажу — аминь! Друг и брат мой! Благодарю, сестра! Ты умеешь не только прясть лен. Ты ссучила нить, которой изловила эту райскую птицу. Тебе как будто не по себе, Адельберт? Чего тебе не хватает? Я совершенно счастлив, я только во сне мог мечтать об этом, теперь вижу наяву, а мне все еще кажется что я сплю! Ах, сон мой сбылся! Я видел сегодня ночью, что я даю тебе мою правую, железную руку, а ты так крепко схватил ее, что она, как сломанная, выпала из поручней. Мне стало страшно, на этом я проснулся. Мне б заснуть снова, и я б увидел, как ты приставил мне новую, живую руку. Ты смотри тотчас поезжай и приведи свой замок и поместья в порядок. Ты запустил их из-за проклятого двора. Надо позвать жену мою. Елизавета!

Мария. Как радуется брат мой!

Вейслинген. И все-таки я могу с ним поспорить о том, кто счастливее.

Гец. Ты чудесно заживешь.

Мария. Франкония — благословенная страна.

Вейслинген. И я могу сказать, что замок мой расположен в благословеннейшей и живописнейшей местности.

Гец. Можешь сказать — я подтверждаю! Там течет Майн, над ним полого возвышается гора, одетая пашнями и виноградниками и увенчанная замком. Затем река круто огибает подножие замка. Окна большой залы выходят прямо на воду — вид на многие мили.

Входит Елизавета.

Елизавета. Что тут происходит?

Гец. И ты дай руку и скажи: «Да благословит вас бог!» Они — жених и невеста.

Елизавета. Так скоро!

Гец. Но не совсем неожиданно.

Елизавета. Любите ее всегда так же, как в дни жениховства! И будьте так же счастливы, как крепко вы ее любите.

Вейслинген. Аминь! Другого счастья я и не желаю.

Гец. Жених наш, милая жена моя, совершит маленькое путешествие. Ведь большие перемены всегда ведут за собой много мелких. Он сначала удалится от епископского двора, чтоб эта дружба остыла понемногу. Затем он вырвет свои поместья из рук корыстолюбивых арендаторов. И… Идем сестра, идем, Елизавета! Оставим его одного. Его отрок, наверное, привез ему тайные известия.

Вейслинген. Ничего такого, что вы не могли бы знать.

Гец. Не надо, не надо. Франкония и Швабия! Вы теперь породнились ближе, чем когда-либо. Теперь мы будем держать князей в ежовых рукавицах!

Все трое уходят.

Вейслинген. Отец небесный! За что ты уготовал такое блаженство мне, недостойному? Сердце мое переполнено. Как мог я зависеть от жалких людей, над которыми думал властвовать, от взора князей, от льстивых похвал! Гец, дорогой Гец, ты вернул меня мне самому, а ты, Мария, довершила мое душевное перерождение. Я чувствую, что я свободен, как птица в воздухе. Я не хочу больше видеть Бамберга, я хочу порвать все те постыдные связи, которые унижали меня. Сердце мое ширится. Да, это не мучительное стремление к недоступному величию. Воистину — лишь тот велик и счастлив, кому нет нужды властвовать или повиноваться, чтобы стать кем-нибудь!

Входит Франц.

Франц. Да благословит вас бог, ваша милость. Я привез вам столько приветов, что не знаю, с которого начать. Бамберг и весь край на десять миль кругом шлют вам тысячекратный привет. Да благословит вас бог!

Вейслинген. Добро пожаловать, Франц. Что ты еще привез?

Франц. При дворе и повсюду — все заняты вами так, что и рассказать невозможно.

Вейслинген. Это недолго будет продолжаться.

Франц. До тех пор, пока вы живы, а после смерти — память о вас будет сиять ярче, чем медные буквы на надгробной плите. Как все приняли к сердцу вашу беду!

Вейслинген. Что сказал епископ?

Франц. Он так жаждал все знать, что мешал мне отвечать настойчивой поспешностью своих вопросов. Кое-что он уже знал — Фербер, ускользнувший при Гослохе, привез ему эту весть. Но он хотел знать все. Он опасливо спрашивал, не ранены ли вы. Я сказал: «Он цел и невредим от самой макушки до ногтя мизинца на ноге».

Вейслинген. Что сказал он о предложениях?

Франц. Сначала он все хотел отдать — и отрока, и еще сверх того денег, чтобы только освободить вас. Но когда узнал, что вы освободитесь и без того и что лишь слово ваше будет залогом за отрока, он решил повременить. Он дал мне сотню поручений к вам, но я их все перезабыл. Это была длинная проповедь на тему — я не могу обойтись без Вейслингена.

Вейслинген. Придется привыкнуть.

Франц. Что вы хотите сказать? Он говорил мне: «Пусть поспешит, все ждут его».

Вейслинген. Пусть ждут. Я не еду ко двору.

Франц. Не едете? Господин мой! Да что на вас нашло? Если б вы знали то, что я знаю! Если б вам присниться могло то, что я видел!

Вейслинген. Что с тобой?

Франц. При одном воспоминании — я вне себя. Бамберг — не Бамберг больше, ангел в женском образе превратил его в преддверие рая.

Вейслинген. И только-то?

Франц. Будь я поп, если вы, увидев ее, не перестанете владеть собою.

Вейслинген. Кто же она?

Франц. Адельгейда фон Вальдорф.

Вейслинген. Она! Я много слышал об ее красоте.

Франц. Слышали? Это так же верно, как если б вы сказали, что видели музыку. Разве язык может изобразить хоть одну черточку ее совершенств! Ведь даже глаз теряется в ее присутствии.

Вейслинген. Ты не в своем уме?

Франц. Может быть. Когда я видел ее в последний раз — я был не разумней пьяного. Или, вернее сказать, я ощущал в это мгновение то, что чувствуют святые перед небесным видением. Все чувства стали сильней, возвышенней, совершенней, но были в бездействии.

Вейслинген. Это странно.

Франц. Когда я прощался с епископом, она была у него. Они играли в шахматы. Он был так милостив, что протянул мне руку для поцелуя и сказал мне многое, но я ничего не слышал. Потому что смотрел на его соседку. Она устремила глаза на доску, как бы обдумывая решительный удар. Черточка легкой настороженности змеилась на щеке возле рта. О, если б я был королем из слоновой кости! Благородство и доброта сияли на челе ее! А черные волосы — как оттеняли они ослепительное сияние ее лица и груди!

Вейслинген. Да ты стал настоящим стихотворцем!

Франц. Значит, в это мгновение я ощущаю то, что превращает нас в поэтов, сердце мое полно — полно единым чувством! Когда епископ окончил речь и я поклонился, она взглянула на меня и промолвила: «И от меня привет незнакомки. Скажи ему, чтоб приезжал поскорее. Его ждут новые друзья. Он не должен пренебрегать ими, хоть и богат старыми друзьями». Я хотел что-то ответить, но путь от сердца к языку был прегражден, и я лишь поклонился. Я отдал бы все на свете за то, чтобы посметь поцеловать кончики ее тонких пальцев! Пока я медлил, епископ уронил пешку, я нагнулся за нею и, подымаясь, коснулся края ее платья, огонь пробежал у меня по жилам, и я не знаю, как нашел дверь.

Вейслинген. Муж ее при дворе?

Франц. Уже четыре месяца, как она овдовела. Она приехала в Бамберг, чтобы рассеяться. Вы увидите ее. Когда она взглянет, кажется, будто стоишь на весеннем солнце.

Вейслинген. На меня бы это не подействовало так сильно.

Франц. Я слышал — вы почти что женаты.

Вейслинген. Надеюсь, так оно и будет. Моя нежная Мария составит счастье моей жизни. Ее сладостная душа отражается в ее синих глазах. Светлая, как ангел небесный, сотканная из любви и невинности, она ведет мое сердце к покою и блаженству. Укладывайся и — в мой замок! Я не хочу видеть Бамберга, хотя бы святой Фейт самолично требовал меня. (Уходит.)

Франц. Сохрани нас боже от этого! Будем надеяться на лучшее. Мария нежна и прекрасна. Больному пленнику нельзя ставить в вину то, что он в нее влюбился. В ее глазах — утешение, пленительная томность. Но за тобой, Адельгейда, жизнь, огонь, отвага! Будь я… — нет, я уже дурак! — меня свел с ума один ее взгляд. Господин мой должен ехать туда! Я должен ехать туда! Там, глядя на нее, я или снова приду в себя, или обезумею совсем!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

БАМБЕРГ. ЗАЛА

Епископ, Адельгейда играют в шахматы, Либетраут с цитрой. Придворные дамы и кавалеры вкруг него и у камина.

Либетраут
(играет и поет)
Амур со стрелами
Явился меж нами,
Он факел воздел.
Всех мужеской бранью
И буйственной дланью
Пленить захотел.
Так! Так!
Ах! Ах!
Колчаном он блещет,
Крылами трепещет
И взором зардел.
Увидел он груди,
Увы! — без всего.
Все на руки брали
Охотно его.
И сыпал он стрелы,
И жег, не шутя,
Любили, ласкали,
Качали дитя.
Гей-ей-о! Попейо!
Адельгейда. Вы невнимательны. Шах королю!

Епископ. Еще есть выход.

Адельгейда. Теперь вы долго не протянете. Шах королю!

Либетраут. Я не играл бы в эту игру, будь я высокой особой, и даже запретил бы ее при дворе и во всем государстве.

Адельгейда. Действительно, игра эта — пробный камень для ума.

Либетраут. Не потому! Я предпочел бы слушать вой погребального колокола и зловещих птиц или лай сварливой дворовой собаки — совести; лучше внимать им средь глубокого сна, чем слышать от слонов, коней и прочей твари это вечное — шах королю!

Епископ. Кому подобное взбредет на ум?

Либетраут. Тому, например, кто слаб, но имеет крепкую совесть, а чаще всего одно сопутствует другому. Называют шахматы королевской игрой и говорят, что они были изобретены для короля, который осыпал изобретателя милостями. Если это правда, мне кажется, я его вижу. Он был недорослем — по уму или по годам, находился под опекой матери или жены, легкий пух покрывал его подбородок, льняной локон вился у виска, он был гибок, как ивовый хлыст, в шашках любил проходить в дамки, любил он играть и с дамами, не по страсти, — боже сохрани! — а так, для препровождения времени. Его воспитатель, слишком деятельный, чтобы быть ученым, и слишком негибкий, чтобы быть светским человеком, in usum Delphini изобрел эту игру, столь однородную с его величеством… и так далее.

Адельгейда. Мат! Вы должны восполнить пробелы наших исторических сочинений, Либетраут.

Они встают.

Либетраут. Восполнить пробелы наших родословных книг было бы выгоднее. С тех пор как заслуги наших предков и их портреты употребляются для одинаковых целей, то есть ими заполняется пустота наших комнат и нашего характера, — здесь есть на чем заработать.

Епископ. Так вы говорите, он не хочет приехать?

Адельгейда. Пожалуйста, выкиньте это из головы.

Епископ. Но в чем тут дело?

Либетраут. Причины… Их можно перебрать, как четки. Он впал в некоторого рода угнетенное состояние, от которого я бы легко мог его вылечить.

Епископ. Сделайте это, поезжайте к нему.

Либетраут. Мои полномочия?

Епископ. Они неограниченны. Я ничего не пожалею, если ты привезешь его.

Либетраут. Могу ли я замешать и вас в это дело, госпожа моя?

Адельгейда. С осторожностью.

Либетраут. Затруднительное поручение!

Адельгейда. Разве вы так мало меня знаете или так молоды, что не понимаете, в каком топе надо говорить обо мне с Вейслингеном?

Либетраут. Я думаю, что в тоне дудки для приманивания перепелов.

Адельгейда. Вы никогда не станете умнее!

Либетраут. А разве это возможно, госпожа моя?

Епископ. Ступайте, ступайте! Возьмите лучшего коня в моей конюшне, выберите себе рейтаров и доставьте его мне.

Либетраут. Если я не залучу его сюда — можете сказать, что старая баба, которая сводит веснушки и бородавки, знает больше толку в заклинаниях, чем я.

Епископ. Да разве это поможет? Берлихинген совершенно околдовал его. Если он и приедет, то сейчас же захочет уехать.

Либетраут. Захотеть-то он захочет, а вот сможет ли? Рукопожатье князя и улыбка красавицы! Тут не увернется никакой Вейслинген. Я спешу. Мое почтение.

Епископ. Счастливого пути.

Адельгейда. Прощайте!

Либетраут уходит.

Епископ. Только бы он был здесь, а там — я полагаюсь на вас.

Адельгейда. Я буду силком?

Епископ. О нет!

Адельгейда. Значит, птицей для приманки?

Епископ. Нет, ею будет Либетраут. Я прошу вас — не отказывайте мне в том, чего никто, кроме вас, не может сделать.

Адельгейда. Посмотрим.

ЯКСТГАУЗЕН

Ганс фон Зельбиц. Гец.

Зельбиц. Каждый одобрит вас за то, что вы объявили открытую войну нюрнбергцам.

Гец. Если б я дольше оставался у них в долгу, я бы извелся. Ведь ясно, как день, — это они предали моего оруженосца бамбергцам. Теперь попомнят меня!

Зельбиц. У них давняя злоба на вас.

Гец. А у меня — на них. Мне на руку, что они начали.

Зельбиц. Имперские города вечно заодно с попами.

Гец. У них есть на то основания.

Зельбиц. Мы зададим им жару.

Гец. Я рассчитывал на вас. Если, даст бог, в наши руки попадется бургомистр нюрнбергский с золотою цепью на шее, — он станет в тупик со всей своей премудростью.

Зельбиц. Я слышал, что Вейслинген снова на вашей стороне. Он присоединится к нам?

Гец. Нет еще. Есть причины на то, чтобы он пока не оказывал нам открытой поддержки, на некоторое время достаточно и того, что он не против нас. Поп без него то же, что ряса без попа.

Зельбиц. Когда мы выезжаем?

Гец. Завтра или послезавтра. Скоро на франкфуртскую ярмарку поедут бамбергские и нюрнбергские купцы. У нас будет хороший улов.

Зельбиц. Дай бог! (Уходит.)

БАМБЕРГ. КОМНАТА АДЕЛЬГЕЙДЫ

Адельгейда. Прислужница.

Адельгейда. Он здесь, говоришь ты? Я едва этому верю.

Прислужница. Если бы я его не видела, я бы сама сомневалась.

Адельгейда. Епископ должен озолотить Либетраута, он сделал дело мастерски.

Прислужница. Я видела его, когда он въезжал в замок. Он сидел на белом коне. У моста лошадь заартачилась и не хотела двинуться с места. Со всех улиц бежал народ, чтобы взглянуть на него. Они были довольны, что лошадь заупрямилась. Его приветствовали со всех сторон, и он благодарил всех. Так он сидел в седле спокойно и величаво, пока угрозой и лаской не заставил коня въехать в ворота; за ним последовал Либетраут с несколькими рейтарами.

Адельгейда. Как он тебе нравится?

Прислужница. Как ни один мужчина до сих пор. Он похож на императора здесь (указывает на портрет Максимилиана), как сын родной. Нос только немножко поменьше. Такие же ласковые светло-карие глаза, такие же чудные белокурые волосы, а сложен — как куколка. Полупечальная черточка на лице его — не знаю отчего — ужасно мне понравилась!

Адельгейда. Любопытно взглянуть на него.

Прислужница. Вот был бы муж для вас!

Адельгейда. Дурочка!

Прислужница. Дети и дураки…

Входит Либетраут.

Либетраут. Ну, госпожа моя, чего я заслуживаю?

Адельгейда. Рогов от жены твоей! Ведь если судить по этому случаю, вы должны были своей болтовней совратить с пути истинного не одну жену ближнего своего.

Либетраут. Да нет же, госпожа моя! Возвратить на путь истинный, хотите вы сказать. Ведь если что и случалось, — то на ее же брачном ложе.

Адельгейда. Что вы сделали, чтобы привести его?

Либетраут. Вы слишком хорошо знаете сами, как ловят куликов, — разве надо вас учить еще и моим штукам? Сначала я прикинулся, что ничего не знаю и ничего не понимаю в его поведении. Тут-то и пришлось ему, к невыгоде своей, рассказать мне всю историю. На нее я тотчас же посмотрел с совсем другой точки, чем он: не мог понять, не мог постичь и т. д. Затем я стал рассказывать разные разности о Бамберге — дело и вздор, пробудил некоторые старые воспоминания, и как только я овладел его воображением, я прочно связал снова целую массу нитей, которые уже были разорваны. Он не знал, что с ним происходит, его вновь повлекло в Бамберг, почему — он и сам не знал. Когда же он углубился в себя, пробуя все это распутать, и был слишком занят собою, чтобы быть настороже, я опутал его сетью из трех могучих петель — княжеской милости, женской благосклонности и лести. Так я и притащил его.

Адельгейда. Что вы сказали ему обо мне?

Либетраут. Чистую правду. У вас неприятности с имениями, и вы надеетесь, что он благодаря своему влиянию на императора легко с ними покончит.

Адельгейда. Прекрасно!

Либетраут. Епископ приведет его к вам. (Уходит.)

Адельгейда. Я жду их с такими чувствами, с какими редко жду гостей.

В ШПЕССАРТЕ

Берлихинген. Зельбиц. Георг в одежде рейтара.

Гец. Ты не застал его, Георг?

Георг. За день перед этим он уехал в Бамберг с Либетраутом и двумя рейтарами.

Гец. Не могу понять, что это значит.

Зельбиц. А я понимаю. Ваше примирение было слишком поспешным для того, чтобы быть прочным. Либетраут — малый продувной, он обошел его.

Гец. Ты думаешь, что он способен на вероломство?

Зельбиц. Первый шаг сделан.

Гец. Я этого не думаю. Кто знает, зачем ему понадобилось ехать ко двору. Там еще перед ним в долгу. Будем надеяться на лучшее.

Зельбиц. Дай бог, чтобы он заслуживал благих надежд!

Гец. Я придумал хитрость. Мы наденем на Георга захваченный у бамбергцев камзол рейтара и дадим ему пропуск, — пусть скачет в Бамберг и узнает, как обстоит дело.

Георг. Я давно этого хочу.

Гец. Это — твой первый набег. Будь осторожен, мальчик. Мне будет больно, если с тобою случится несчастие.

Георг. Полно! Пусть их копошатся вокруг меня сколько угодно, это меня не смутит, — они для меня все равно, что крысы или мыши. (Уходит.)

БАМБЕРГ

Епископ. Вейслинген.

Епископ. Ты не хочешь здесь дольше оставаться?

Вейслинген. Ведь вы не потребуете, чтобы я нарушил свою клятву.

Епископ. Я мог бы потребовать, чтобы ты не давал ее. Что за дух тебя обуял? Разве я не мог тебя освободить и без этого? Разве я так мало значу при императорском дворе?

Вейслинген. Так случилось. Простите мне, если можете.

Епископ. Понять не могу, что тебя побудило к такому шагу! Отступиться от меня? Разве нельзя было найти сотни других возможностей, чтобы освободиться? Разве нет у нас его оруженосца? Разве у меня мало денег, чтобы удовлетворить Геца? А мы тем временем продолжали бы действовать против него и его помощников. — Ах, я и забыл, что говорю с его другом, который теперь сам действует против меня и спокойно может взорвать те подкопы, которые некогда вырыл сам!

Вейслинген. Ваше преосвященство!

Епископ. И все-таки, когда я снова вижу твое лицо и слышу твой голос, — это невозможно, невозможно!

Вейслинген. Прощайте, ваше преосвященство!

Епископ. Да будет с тобою мое благословение! Раньше, когда ты уходил, я говорил до свиданья, теперь скажу — дай бог, чтобы мы больше никогда не увиделись.

Вейслинген. Многое может измениться.

Епископ. И так уже изменилось слишком многое. Быть может, я еще увижу тебя с оружием в руках перед моими стенами, опустошающим те поля, которые теперь обязаны тебе своим цветущим состоянием.

Вейслинген. Нет, господин мой!

Епископ. Ты не можешь сказать — нет! Светские владыки — мои соседи — все точат на меня зубы. Покамест ты был у меня… Ступайте, Вейслинген! Мне больше нечего сказать вам. Вы многое превратили в ничто. Ступайте!

Вейслинген. Я не знаю, что мне сказать.

Епископ уходит.

Входит Франц.

Франц. Адельгейда ждет вас. Она нездорова. И все-таки она не хочет отпустить вас, не простившись.

Вейслинген. Идем.

Франц. Мы в самом деле едем?

Вейслинген. Сегодня же вечером.

Франц. Я чувствую себя так, будто расстаюсь с белым светом.

Вейслинген. Я тоже, и притом еще не знаю, куда после этого попаду.

КОМНАТА АДЕЛЬГЕЙДЫ

Адельгейда. Прислужница.

Прислужница. Вы бледны, госпожа моя.

Адельгейда. Я не люблю его и все-таки хотела бы, чтобы он остался. Видишь ли, я могла бы жить с ним, хотя сейчас и не хочу за него замуж.

Прислужница. Вы думаете, он уедет?

Адельгейда. Он пошел проститься с епископом.

Прислужница. После этого он очутится в тяжелом положении.

Адельгейда. Что это значит?

Прислужница. Что вы спрашиваете, госпожа моя? Вы подцепили на крючок его сердце, — если он захочет сорваться с него, он сам истечет кровью.

Адельгейда. Вейслинген.

Вейслинген. Вы нездоровы, сударыня?

Адельгейда. Что вам до того? Вы покидаете нас, покидаете навсегда. Зачем же спрашивать, живы ли мы или умираем?

Вейслинген. Вы ошибаетесь во мне.

Адельгейда. Я принимаю вас за то, за что вы себя выдаете.

Вейслинген. Наружность обманчива.

Адельгейда. Значит, вы хамелеон?

Вейслинген. Если бы вы могли заглянуть в мое сердце!

Адельгейда. Прекрасные вещи открылись бы моим глазам!

Вейслинген. Конечно! Вы увидели бы там ваш образ.

Адельгейда. В каком-нибудь углу, рядом с портретами умерших родственников. Прошу вас не забывать, Вейслинген, что вы говорите со мной. Лживые слова ценны только тогда, когда они служат личиною для наших дел. Замаскированный, которого можно узнать, играет жалкую роль. Вы не отрицаете ваших поступков, но говорите противоположное им. Что же мне думать о вас?

Вейслинген. Что хотите! Я слишком измучен тем, что я есть, и мне все равно, за что меня можно принять.

Адельгейда. Вы пришли проститься?

Вейслинген. Позвольте мне поцеловать вашу руку, и я скажу вам: «Счастливо оставаться». Вы напоминаете мне! Я не сообразил… я в тягость вам!

Адельгейда. Вы ложно истолковали мои слова: я хотела помочь вам уйти. Ведь вы хотите уйти?

Вейслинген. Скажите лучше, что я должен. Если бы меня не увлекали рыцарский долг и честное слово…

Адельгейда. Подите! Подите! Рассказывайте это девочкам, которые читают о рыцаре Тейерданке и мечтают о таком муже. Рыцарский долг! Детская игра!

Вейслинген. Вы этого не думаете.

Адельгейда. По чести, вы притворяетесь! Что вы обещали? И кому? Человеку, который не признает своего долга перед императором и государством, и притом в то мгновение, когда он взял вас в плен и тем самым поставил себя вне закона. Говорить о долге, когда долг этот есть не что иное, как насильственно вынужденное обещание! Разве законы наши не освобождают от таких клятв? Рассказывайте это детям, которые верят в Рюбецаля. За этим скрывается другое. Стать врагом государства, врагом покоя и счастья граждан! Враг императора! Помощник разбойника! Ты, Вейслинген, с твоей нежной душою…

Вейслинген. Если б вы его знали…

Адельгейда. Я отдаю ему должное. У него высокая, неукротимая душа. Именно поэтому — горе тебе, Вейслинген! Иди и готовься стать его рабом. Ты приветлив, мягок…

Вейслинген. И он также.

Адельгейда. Но ты уступчив, а он — нет. Он увлечет тебя незаметно, ты станешь рабом дворянина, ты, который мог бы быть владыкою князей. Впрочем, бесчеловечно внушать тебе отвращение к будущему твоему состоянию.

Вейслинген. Если б ты могла почувствовать, с какой любовью он меня встретил!

Адельгейда. С любовью! Ты это ему ставишь в заслугу! Но ведь это был его долг. Да и что бы ты потерял, если бы он был суров? Мне это было бы даже приятнее. Человек столь высокомерный, как он…

Вейслинген. Вы говорите о враге вашем.

Адельгейда. Я говорила о вашей свободе. И вообще не знаю, зачем вмешалась в это дело. Прощайте!

Вейслинген. Еще одно мгновение. (Берет ее руку и молчит.)

Адельгейда. Вы имеете сказать еще что-нибудь?

Вейслинген. Я должен удалиться.

Адельгейда. Так идите.

Вейслинген. Я не могу.

Адельгейда. Вы должны.

Вейслинген. И это ваше последнее слово?

Адельгейда. Ступайте, я больна и очень не кстати.

Вейслинген. Не смотрите на меня так.

Адельгейда. Ты хочешь быть нашим врагом, а мы должны тебе улыбаться? Уходи!

Вейслинген. Адельгейда!

Адельгейда. Я ненавижу вас.

Входит Франц.

Франц. Господин мой! Епископ зовет вас.

Адельгейда. Идите! Идите!

Франц. Он просит вас прийти поскорее.

Адельгейда. Идите! Идите!

Вейслинген. Я не прощаюсь, я еще увижу вас.

Уходят.

Адельгейда. Еще увидит меня? Ну, это мы посмотрим! Маргарита, когда он придет, откажи ему. Я нездорова, у меня голова болит, я сплю. Откажи ему. Если можно еще завоевать его, то только этим путем.

ПРИХОЖАЯ

Вейслинген. Франц.

Вейслинген. Она не хочет меня видеть?

Франц. Надвигается ночь. Седлать ли коней?

Вейслинген. Она не хочет меня видеть?

Франц. Когда вы прикажете подать коней, ваша милость?

Вейслинген. Уж слишком поздно. Мы остаемся здесь.

Франц. Слава тебе, господи! (Уходит.)

Вейслинген. Ты остаешься? Будь настороже — искушение слишком велико. Конь мой заартачился, когда я хотел въехать в ворота замка. Мой добрый гений преградил ему путь — он знал опасности, которые меня здесь ждали. Но все-таки было бы несправедливо бросить дела епископа, которые я оставил неоконченными, — их надо привести хотя бы в такой порядок, чтобы преемник мой мог начать там, где я кончил. Все это я могу сделать, не изменяя Берлихингену и нашему союзу. Потому что они не должны меня здесь задержать. Все-таки было бы лучше, если бы я сюда вовсе не приезжал. Но я уеду — завтра или послезавтра.

В ШПЕССАРТЕ

Гец. Зельбиц. Георг.

Зельбиц. Вы видите, сбылось все, что я предсказывал.

Гец. Нет! Нет! Нет!

Георг. Поверьте — я говорю вам чистую правду. Я выполнил ваше приказание, надел камзол бамбергца, захватил его пропуск и, чтоб заработать на еду, взялся проводить рейнекских крестьян до Бамберга.

Зельбиц. Переряженным? Это могло бы худо обернуться.

Георг. Я и сам так думаю, когда уже это позади. Рейтар, который загадывает вперед, далеко не уедет. Я прибыл в Бамберг и уже в гостинице услышал рассказ о том, что Вейслинген помирился с епископом. Много говорят и о его женитьбе на вдове фон Вальдорфа.

Гец. Сплетни!

Георг. Я видел, как он вел ее к столу. Она хороша, по чести, она очень хороша. Мы все ей поклонились, и она поблагодарила нас, он кивнул головою и, казалось, был очень доволен. Они прошли мимо, и народ шептал: «Прекрасная чета!»

Гец. Это возможно.

Георг. Слушайте дальше. Когда он на другой день пошел к обедне — я улучил мгновение. С ним был лишь один отрок. Я стоял внизу у лестницы и тихо сказал ему: «Два слова от вашего Берлихингена». Он был поражен, на лице его я прочел признание вины, у него едва хватило духу взглянуть на меня, — на жалкого юношу-рейтара.

Зельбиц. Значит, совесть его была еще ниже, чем твое звание.

Георг. «Ты бамбергский?» — спросил он. «Я привез привет от рыцаря Берлихингена, — сказал я, — и должен узнать…» — «Приходи завтра поутру в мои покои, — сказал он, — мы продолжим беседу».

Гец. Ты пошел?

Георг. Да, я пошел и долго-долго ждал в прихожей. Толпы шелковых пажей оглядывали меня спереди и сзади. Я думал — смотрите себе. Наконец меня ввели к нему, он казался рассерженным. Мне это было безразлично. Я подошел к нему и изложил то, что мне было поручено. Он представился страшно разгневанным — как человек, который испугался и не хочет, чтобы это заметили. Он удивился, что вы передаете поручения с мальчиком-рейтаром. Это рассердило меня, и я сказал, что есть лишь две породы людей — честные и негодяи, а я служу Гецу фон Берлихингену. Тогда он начал болтать всякий вздор, из которого следовало, что вы напали на него врасплох, что у него нет обязательств по отношению к вам и что он не желает иметь с вами никакого дела.

Гец. Ты это слышал из его уст?

Георг. И это, и многое другое. Он угрожал мне.

Гец. Довольно! Неужели и этот потерян? Верность и вера, вы обманули меня снова! Бедная Мария! Как я скажу ей об этом?

Зельбиц. Я б лучше согласился потерять другую ногу, чем быть таким подлецом.

БАМБЕРГ

Адельгейда. Вейслинген.

Адельгейда. Время тянется невыносимо, я не в состоянии говорить, и мне стыдно играть с вами. Скука, ты несносней лихорадки!

Вейслинген. Я уже надоел вам.

Адельгейда. Не столько вы, сколько ваше обращение. Я бы желала, чтобы вы были там, где хотели быть, и чтобы мы не удержали вас.

Вейслинген. Такова благосклонность женщин! Сначала они с материнской теплотою пригревают заветнейшие ваши надежды, затем, подобно ветреной наседке, покидают гнездо и предают свое нарождающееся потомство смерти и тлению.

Адельгейда. Да, браните женщин! Безрассудный игрок кусает и топчет неповинные карты, которые его сгубили. Дайте-ка я расскажу вам о мужчинах. Вам ли говорить о непостоянстве? Вам, которые редко бывают тем, чем хотят быть, и никогда тем, чем должны? Короли в праздничном убранстве, которым завидует чернь! Много бы дала какая-нибудь швейка, чтобы обвить вокруг шеи ту нить жемчуга с полы вашей одежды, которую небрежно отбрасывает ваш каблук.

Вейслинген. Вы язвительны.

Адельгейда. Это антистрофа вашей песни. До того, как я вас встретила, Вейслинген, со мною было то же, что с этой швейкой. Стоустая — говоря без метафор — молва так неумеренно восхваляла вас, что я дала себя убедить и пожелала увидеть в лицо эту квинтэссенцию мужского пола, этого Феникса — Вейслингена! Мое желание сбылось.

Вейслинген. И вместо Феникса явился обыкновенный петух.

Адельгейда. Нет, Вейслинген, я приняла в вас участие.

Вейслинген. Так казалось.

Адельгейда. Так и было. Ведь в действительности вы превзошли свою славу. Толпа ценит лишь отблеск истинных заслуг. Я такова, что не умею судить о людях, к которым расположена. И вот мы жили рядом некоторое время, мне чего-то не хватало, но я не могла понять, чего в вас недостает. Наконец глаза мои открылись. Вместо деятеля, который вносит жизнь во все дела государства, не забывая при этом себя и своей славы, вместо человека, который, нагромождая друг на друга сотни великих предприятий, возносится по ним до облаков, я увидела вдруг человека, который ноет, как больной поэт, предается меланхолии, как здоровая девушка, и более склонен к праздности, чем старый холостяк. Сначала я приписывала это вашей неудаче, которая была еще свежа в вашей памяти, и извиняла вас, насколько могла. Но теперь, когда дело с вами день ото дня становится хуже, вы должны меня извинить, если я отниму у вас мое расположение. Вы владеете им не по праву: я на всю жизнь отдала его другому, и он не может вам его передоверить.

Вейслинген. Так отпустите меня!

Адельгейда. Нет, пока последняя надежда еще не потеряна. Уединение при таких обстоятельствах опасно. Несчастный! Вы так расстроены, будто вам изменила первая возлюбленная! Именно потому я не оставлю вас. Дайте руку и простите мне все, что я наговорила только из любви к вам.

Вейслинген. Если б ты могла полюбить меня! Если б ты могла дать хоть каплю облегчения моей жгучей страсти! Адельгейда! Упреки твои совершенно несправедливы! Если б ты могла почувствовать хотя бы сотую долю того, что со мной творится все это время, ты не терзала бы меня так безжалостно своей любезностью, равнодушием и презрением. Ты улыбаешься? Снова стать самим собою после опрометчивого шага — на это нужен не один день. Действовать против человека, память о котором свежа в моем сердце!

Адельгейда. Странный ты человек, если можешь любить того, кому завидуешь! Это все одно, что подвозить провиант врагу.

Вейслинген. Я чувствую сам, что колебания невозможны. Он предупрежден о том, что я снова Вейслинген, и постарается воспользоваться своими преимуществами над нами. Но и мы, Адельгейда, не так беспечны, как ты думаешь. Наши рейтары удвоены в числе, и они бдительны, наши переговоры продолжаются, и надо надеяться, что имперский сейм в Аугсбурге приведет в исполнение все наши планы.

Адельгейда. Вы туда отправляетесь?

Вейслинген. Если б мог увезти с собою хоть надежду! (Целует ее руку.)

Адельгейда. О вы, неверные! Вечно знамения и чудеса. Поезжай, Вейслинген, и заверши дело. Выгоды епископа так тесно сплелись с твоими и моими, что если б даже дело шло только об одной политике…

Вейслинген. И ты можешь шутить?

Адельгейда. Я не шучу. Мои поместья захватил гордый герцог, твои — Гец недолго оставит в покое. И если мы не будем поддерживать друг друга, как это делают враги наши, и не склоним императора на нашу сторону — мы погибли.

Вейслинген. Этого я не боюсь. Большинство князей на нашей стороне. Император требует помощи против турок, за это, естественно, он должен поддержать нас. Каким блаженством будет для меня освободить твои поместья от надменного врага, усмирить беспокойные головы в Швабии и дать покой епископству и всем нам! И тогда…

Адельгейда. Дни сменяются днями, а будущее в руках судьбы.

Вейслинген. Но мы должны желать.

Адельгейда. Мы и желаем.

Вейслинген. В самом деле?

Адельгейда. Ну да! Поезжайте же!

Вейслинген. Волшебница!

ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. КРЕСТЬЯНСКАЯ СВАДЬБА

За стеной музыка и танцы. Гец, Зельбиц, тесть сидят за столом. Входит жених.

Гец. Благоразумнее всего было покончить эти дрязги счастливо и весело — свадьбой.

Тесть. Лучшего мне и присниться не могло. С соседом в мире и ладу, и дочка хорошо пристроена.

Жених. А я владею спорным участком и самой красивой девицей на селе в придачу. Эх, если б вы раньше до этого додумались.

Зельбиц. А долго вы судились?

Тесть. Без малого восемь лет. Теперь я скорее согласился бы столько же времени трястись в лихорадке, чем начать все сначала. Вы не поверите, сколько намаешься, пока вытянешь у судейских париков решение. Да и какой в нем прок? Черт бы побрал асессора Сапупи! Вот проклятый черномазый итальянец!

Жених. Да, бедовый парень. Я там два раза был.

Тесть. А я три. И вот, господа мои хорошие, получили мы наконец приговор, по которому я так же прав, как он, а он, как я, и стояли мы, разинув рот, до тех пор, пока господь бог наш не надоумил меня отдать ему дочку, да и участок в придачу.

Гец (пьет). За мир и согласие в будущем!

Тесть. Дай-то бог! Будь как будет, а уж судиться я никогда в жизни не стану. Что за уйму денег это стоило! Прокуратору за каждую справку плати.

Зельбиц. Но ведь там бывают имперские ревизии!

Тесть. Их мы и не нюхивали. А вот светлые талеры у меня повыскакивали из кармана. Чистый грабеж!

Гец. Как это?

Тесть. Ах, у всех там руки загребущие! Один асессор, бог ему прости, обобрал меня на восемнадцать гульденов.

Жених. Кто?

Тесть. Ну кто же, как не Сапупи.

Гец. Это бессовестно!

Тесть. Собственно, я должен был ему выложить двадцать, но когда я их отсчитал у него на даче — роскошная дача! — в большой зале, у меня от тоски чуть сердце не разорвалось. Хозяйство-то хоть и в порядке, а наличным откуда быть? Так я и стоял, и один бог знает, каково мне было. Гроша медного на дорогу не оставалось. Тут я собрался с духом и выложил ему все это. Как он увидал, что я стоял, как в воду опущенный, так бросил мне два гульдена обратно и выгнал меня вон.

Жених. Быть того не может! Неужто Сапупи?

Тесть. А ты что думал? Конечно! Он самый!

Жених. Так пусть черт его возьмет — ведь он и у меня забрал пятнадцать золотых гульденов!

Тесть. Проклятый!

Зельбиц. Гец! Нас зовут разбойниками!

Тесть. Оттого-то и приговор вышел такой хитрый. Ах ты, пес!

Гец. Вы не должны это оставить безнаказанным.

Тесть. Что же нам делать?

Гец. Ступайте в Шпейер: там теперь ревизия, объявите об этом — они должны расследовать дело и помочь вам.

Тесть. Вы думаете — мы этого добьемся?

Гец. Если б я мог дать им по уху — я бы обещал вам.

Зельбиц. Деньги такие, что попробовать стоит.

Гец. Я делал наезды и за четверть того.

Тесть. Как ты думаешь?

Жених. Попробуем — будь что будет!

Входит Георг.

Георг. Нюрнбергцы приближаются.

Гец. Где они?

Георг. Если мы двинемся потихоньку, то захватим их в лесу между Бергеймом и Мюльбахом.

Зельбиц. Отлично!

Гец. В путь, дети! Бог да благословит вас! И да поможет он нам в делах наших!

Крестьянин. Премного благодарны! Не останетесь ли вы на ужин?

Гец. Нам нельзя. Прощайте!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

АУГСБУРГ. САД

Два нюрнбергских купца.

Первый купец. Станем здесь. Император должен пройти мимо. Вот он идет по большой аллее.

Второй купец. Кто с ним?

Первый. Адельберт фон Вейслинген.

Второй. Друг Бамберга! Это хорошо!

Первый. Мы бросимся на колени, и я буду держать речь.

Второй. Ладно, вот они идут.

Император. Вейслинген.

Первый купец. У него расстроенный вид.

Император. Мне тяжко, Вейслинген, а когда я оглянусь на мое прошлое — я готов прийти в отчаяние: сколько незавершенных, сколько неудачных предприятий! И все это оттого, что в империи для самого малого из князей его прихоти важнее моих замыслов.

Купцы бросаются к его ногам.

Купец. Всесветлейший! Всемогущий!

Император. Кто вы? Что случилось?

Купец. Бедные купцы из Нюрнберга, слуги вашего величества, и молим о помощи. Гец фон Берлихинген и Ганс фон Зельбиц напали на тридцать людей наших, которые через бамбергские владения возвращались с франкфуртской ярмарки, и ограбили их. Мы просим ваше императорское величество о помощи и поддержке, иначе все мы пропали и пойдем по миру!

Император. Господи! Господи! Что же это такое? У одного лишь одна рука, у другого — лишь одна нога, ну, а если б у них было по две руки и по две ноги, что бы вы тогда делали?

Купец. Мы всеподданнейше просим ваше величество обратить милостивое око на стесненные наши обстоятельства.

Император. Вот так всегда! Когда у купца пропадает мешок перцу, надо поднять на ноги всю империю, а если предстоит дело, важное для императора и империи, касающееся королевств, княжеств, герцогств или прочих владений, тогда вас никто не соберет.

Вейслинген. Вы пришли не вовремя. Ступайте и подождите несколько дней.

Купцы. Поручаем себя вашей милости. (Уходят.)

Император. Новые распри! Они вырастают, как головы гидры.

Вейслинген. И их не искоренить ничем, кроме огня, меча и решительных мер.

Император. Вы думаете?

Вейслинген. Мне кажется, что это было бы благоразумнее всего, если б, конечно, ваше величество предварительно поладили с князьями в незначительных спорах. Ведь почти вся Германия молит об успокоении. Лишь во Франконии и Швабии тлеют еще искры гибельного междоусобия. Но и там есть много благородных и свободных рыцарей, которые жаждут покоя. Как только мы избавимся от Зикингена, Зельбица, Берлихингена, остальное быстро распадется само собой. Ибо их дух оживляет мятежные толпы.

Император. Я бы очень хотел пощадить этих людей — они смелы и благородны. Когда я буду воевать, они будут со мною на поле сражения.

Вейслинген. Было бы желательно, чтобы они сначала научились исполнять долг свой! И, кроме того, было бы очень опасно награждать их почетными должностями за мятежные дела. Ведь до сих пор они чудовищно злоупотребляли именно этой императорской кротостью и милостью; а их приверженцы, которые на это же возлагают все свои упования и надежды, не будут укрощены до тех пор, пока мы не сотрем с лица земли их главарей и не уничтожим до конца всякую надежду их на будущее.

Император. Итак, вы советуете прибегнуть к строгости?

Вейслинген. Я не вижу других средств изгнать тот дух безумия, который охватил целые области. Разве кое-где мы уже не слышим горьких жалоб дворянства на то, что их подданные, их крепостные возмущаются против них, спорят, грозят ограничить их верховные права, данные правом рождения, так что надо ожидать опаснейших последствий.

Император. Сейчас представится прекрасный случай привести к повиновению Берлихингена и Зельбица, но я не хочу, чтоб им причинили зло. Я бы хотел только взять их в плен, и чтобы они поклялись отказаться от наездов, жить спокойно в своих замках и не выходить из пределов своих полномочий. Я предложу это на собрании ближайшей сессии.

Вейслинген. И радостные, единодушные клики одобрения будут ответом на речи вашего величества, прежде чем она будет окончена.

Уходят.

ЯКСТГАУЗЕН

Зикинген. Берлихинген.

Зикинген. Да, я пришел просить руки и сердца благородной сестры вашей.

Гец. О, если бы вы пришли раньше! Должен вам сказать, что Вейслинген во время плена снискал ее любовь, — посватался, и я дал ему согласие. Я выпустил его из рук — эту птицу, и он пренебрегает теперь той благостной рукою, которая кормила его в беде. Он порхает и ищет себе корма бог весть в каком птичнике.

Зикинген. И это правда?

Гец. До последнего слова.

Зикинген. Он порвал двойную цепь. Ваше счастье, что вы не породнились с предателем.

Гец. Она сидит, бедная девушка, и собирается проплакать и промолиться всю жизнь.

Зикинген. С нами она скоро запоет опять.

Гец. Как? Вы решаетесь жениться на покинутой?

Зикинген. Вам обоим только делает честь то, что вы были им обмануты. Разве бедная девушка должна идти в монастырь из-за того, что первый мужчина, которого она узнала, оказался негодяем? Так нет же! Я стою на своем — она должна стать царицей моих замков.

Гец. Но ведь я говорю вам, что она была к нему неравнодушна.

Зикинген. Так ты не надеешься на то, что я смогу прогнать тень этого несчастного? Идем к ней!

Уходят.

ЛАГЕРЬ ИМПЕРСКОГО ОТРЯДА

Капитан. Мы должны действовать осмотрительно и щадить наших людей, насколько возможно. Кроме того, нам строго приказано окружить его со всех сторон и взять в плен живьем. Это будет нелегко — ведь кто посмеет к нему подступиться?

Первый офицер. Действительно! Ведь он будет защищаться, как дикий вепрь! И вообще — он за всю жизнь не причинил нам никакого зла, и всякий постарается увильнуть от того, чтоб жертвовать из-за императора и империи собственными руками и ногами.

Второй офицер. Вот будет стыд, если мы его упустим! Ну, уж если я ухвачу его за полу — ему не вывернуться!

Первый офицер. Только зубами не хватайтесь, а то он выломает вам челюсть. Милый юноша! Такие люди не дают себя забрать, как беглого вора.

Второй офицер. Посмотрим!

Капитан. Наше письмо он, верно, уже получил. Не будем медлить и пошлем отряд для наблюдения за ним.

Второй офицер. Позвольте мне вести его.

Капитан. Вы не знаете местности.

Второй офицер. В моем отряде есть человек, который здесь родился и вырос.

Капитан. Пусть будет так.

Уходят.

ЯКСТГАУЗЕН

Зикинген. Все идет на славу! Она была немножко смущена моим предложением и оглядела меня с ног до головы. Бьюсь об заклад — она меня сравнивала со своим молодцом. Слава богу, что я могу за себя постоять. Она отвечала мне скупо и сбивчиво. Тем лучше! Перемелется — мука будет! Девушки, обжегшись на несчастной любви, быстро сдаются на брачные предложения.

Входит Гец.

Что нового, зятек?

Гец. Объявлен вне закона!

Зикинген. Что?

Гец. Вот, прочтите это назидательное письмо. Император приказал послать против меня карательный отряд, который искромсает плоть мою на добычу птицам небесным и полевому зверю.

Зикинген. Не тебе это суждено. Я здесь как раз вовремя.

Гец. Нет, Зикинген, вы должны уехать. Ваши великие замыслы могут погибнуть в зародыше, если вы не вовремя захотите стать врагом государства. И мне вы принесете гораздо больше пользы, если будете казаться нейтральным. Император любит вас. Худшее, что со мной может случиться, это — плен. Тогда вы замолвите за меня слово и вызволите из беды, в которую несвоевременная помощь могла бы ввергнуть нас обоих. Ведь что бы получилось? Сейчас идет поход против меня. Если они узнают, что и ты здесь, они пошлют большой отряд, и нам от этого лучше не будет. Источник всего — император, и я бы уже погиб невозвратно, если б внушить мужество было так же легко, как собрать отряд.

Зикинген. Все-таки я могу тайно прислать вам человек двадцать рейтаров.

Гец. Хорошо. Я уже отправил Георга к Зельбицу и разослал слуг по соседям. Милый зять мой, когда люди мои соберутся, это будет такой отрядец, какой немногие князья видели.

Зикинген. Вас будет мало против множества врагов.

Гец. На стадо овец и одного волка хватит с избытком.

Зикинген. А если у них будет хороший пастух?

Гец. Не беспокойся. Это — сплошь наемники. И потом, лучший рыцарь ничего не может сделать, если он не господин своих поступков. Так и со мною случилось однажды, когда я договорился с пфальцграфом пойти против Конрада Шотта. Тут он и прислал мне бумажку из канцелярии, как я должен выступить и как вести себя; тогда я бросил бумажку советникам обратно и заявил, что не умею по ней действовать; ведь я не знаю, что мне встретится — в бумажке этого не написано, так лучше я сам погляжу во все глаза да и разберусь, что мне делать.

Зикинген. Желаю успеха, брат! Я тотчас еду и пришлю тебе то, что успею собрать наспех.

Гец. Зайди-ка еще к женщинам, я оставил их вместе. Я хотел бы, чтоб ты получил ее согласие до отъезда. Потом пришли мне рейтаров и тайно приезжай за Марией, — боюсь, что замок мой скоро перестанет быть надежным приютом для женщин.

Зикинген. Будем надеяться на лучшее.

БАМБЕРГ. КОМНАТА АДЕЛЬГЕЙДЫ

Адельгейда. Франц.

Адельгейда. Итак, оба отряда уже выступили?

Франц. Да, и господин мой имеет счастье сражаться против врагов ваших. Я хотел отправиться с ним, как ни охотно я ехал к вам. Теперь я снова еду к нему, чтобы поскорей вернуться с радостной вестью. Мой господин разрешил мне это.

Адельгейда. Как он поживает?

Франц. Он бодр. Он приказал мне облобызать вашу руку.

Адельгейда. На!.. Губы твои жарки.

Франц (про себя, указывая на грудь). Здесь еще жарче! (Вслух.) Госпожа моя, слуги ваши — счастливейшие люди под солнцем.

Адельгейда. Кто ведет отряд против Берлихингена?

Франц. Фон Сирау. Прощайте, прекрасная госпожа моя! Я еду снова. Не забывайте меня.

Адельгейда. Ты должен что-нибудь поесть, выпить и отдохнуть.

Франц. Зачем? Ведь я вас видел! Я не устал и не голоден.

Адельгейда. Я знаю твою преданность.

Франц. Ах, госпожа моя!

Адельгейда. Ты не выдержишь, успокойся, скушай что-нибудь.

Франц. Бедного юношу питает ваша заботливость! (Уходит.)

Адельгейда. У него слезы на глазах. Я люблю его всем сердцем. Так искренне и горячо еще никто не был мне предан. (Уходит.)

ЯКСТГАУЗЕН

Гец. Георг.

Георг. Он сам хочет поговорить с вами. Я его не знаю. Он — статный мужчина с черными, огненными глазами.

Гец. Приведи его.

Входит Лерзе.

Здравствуйте! Какие вести вы несете?

Лерзе. Я принес лишь самого себя, это немного, но всего себя целиком я предлагаю вам.

Гец. Добро пожаловать, вдвойне добро пожаловать, храбрый муж, да еще в такое время, когда я не надеялся заполучить новых друзей, а скорей боялся потерять старых. Как ваше имя?

Лерзе. Франц Лерзе.

Гец. Благодарю вас, Франц, что вы познакомили меня с храбрым человеком.

Лерзе. Я уже однажды познакомил вас с собою, но только тогда вы не благодарили меня.

Гец. Я вас не помню.

Лерзе. Это меня огорчает. Но ведь вы помните еще, как по воле пфальцграфа вы сражались против Конрада Шотта и в ночь на масленицу собирались ехать в Гасфурт?

Гец. Ну конечно, помню.

Лерзе. Вы помните, как по дороге в одной деревне вам повстречалось двадцать пять рейтаров?

Гец. Верно. Мне сначала показалось, что их двенадцать, я разделил свой отряд надвое — нас было шестнадцать — и остался у деревни за сараями в надежде, что они проедут мимо. Тогда я бы ударил им в тыл, как было условлено с другим отрядом.

Лерзе. Но мы заметили вас и поднялись на холм возле деревни. Вы проехали мимо и остановились внизу. Когда мы увидели, что вы не хотите подняться, мы ринулись вниз.

Гец. Тут только я увидел, что попал из огня да в полымя. Двадцать пять против восьми! Это не шутки! Эргард Труксес заколол моего латника. За это я сбросил с коня его самого. Если бы все они дрались так, как он и еще один латник, то мне и моей маленькой дружине пришлось бы плохо.

Лерзе. Латник, о котором вы говорите…

Гец. Он был храбрее всех, кого я видел. Он здорово поприжал меня. А когда я думал, что уже совсем от него отделался, он снова очутился передо мной и яростно на меня набросился. Он прорубил мне рукав панциря и слегка поранил руку.

Лерзе. Вы ему простили?

Гец. Он понравился мне — лучше нельзя.

Лерзе. Ну, тогда я надеюсь, что вы будете мною довольны, — образец моей работы я показал на вас самих.

Гец. Так это ты? Добро пожаловать, вдвойне добро пожаловать! Можешь ли ты похвалиться, Максимилиан, хоть одним таким слугою?

Лерзе. Меня удивляет, что вы раньше меня не узнали.

Гец. Да как мне могло прийти в голову, что тот, кто яростнее всех стремился меня одолеть, пришел теперь предложить мне свои услуги?

Лерзе. Вот в том-то и дело, господин мой! Я с юности служил рейтаром и скрестил оружие не с одним рыцарем. Когда мы ударили на вас, я обрадовался. До того я знал лишь ваше имя, тогда я узнал вас лично. Вы знаете, я тогда не устоял. Вы видели, что это было не от страха, — ведь я вернулся. Словом, я узнал вас и с того часа решил вам служить.

Гец. На какое время вы хотите у меня остаться?

Лерзе. На год, но без платы.

Гец. Нет, вам должно платить, как всякому другому, и еще сверх того, как человеку, который задал мне работу при Ремлине.

Входит Георг.

Георг. Ганс фон Зельбиц шлет вам привет. Завтра он будет здесь с пятьюдесятью рейтарами.

Гец. Отлично!

Георг. Возле Кохера спускается имперский отряд, наверное, для наблюдения за вами.

Гец. Сколько их?

Георг. Человек пятьдесят.

Гец. Только-то! Идем, Лерзе, — мы их изрубим! Пусть к приезду Зельбица часть работы уже будет выполнена.

Лерзе. Это будет наш ранний урожай.

Гец. На коней.

Уходят.

ЛЕС ВОЗЛЕ БОЛОТА

Два имперских латника встречаются.

Первый. Ты что здесь делаешь?

Второй. Я уволился по нужде. От вчерашнего переполоха у меня так живот схватило, что каждый миг должен с лошади слезать.

Первый. Разве отряд здесь поблизости?

Второй. В лесу — на добрый час пути отсюда.

Первый. Как же тебя сюда занесло?

Второй. Ты уж, пожалуйста, меня не выдавай. Я хочу пробраться в ближайшую деревню, чтоб посмотреть, не помогут ли моей беде горячие припарки. А ты откуда?

Первый. Из ближней деревни. Ездил за хлебом и вином для нашего офицера.

Второй. Так! Он себя ублажает у нас под носом, а мы — постись! Хороший пример!

Первый. Ступай за мной, негодный!

Второй. Нашел дурака! Многие в отряде охотно попостились бы, чтоб очутиться на моем месте.

Первый. Слышишь — лошади?

Второй. Вот беда!

Первый. Я влезу на дерево.

Второй. Я спрячусь в камыше.

Гец, Лерзе, Георг — на конях.

Гец. Сюда, мимо пруда, затем налево в лес, так мы зайдем им в тыл.

Они проезжают.

Первый (слезает с дерева). Здесь не безопасно. Михель! Не откликается? Михель, они уехали! (Идет к болоту.) Михель! Ой-ой! Он утонул! Михель! Он меня не слышит — утонул! Сдох-таки, баба! Мы разбиты! Враги, всюду враги!

Гец, Георг — верхом.

Гец. Стой, молодец, или ты погиб!

Первый. Пощадите!

Гец. Твой меч! Георг, сведи его к остальным пленным, которые там в лесу у Лерзе. Я должен догнать их удравшего предводителя. (Уезжает.)

Первый. А что случилось с нашим предводителем?

Георг. Мой господин сшиб его с коня так, что он полетел вверх тормашками и султан увяз в грязи. Латники подняли его — и вскачь как бесноватые!

Уходят.

ЛАГЕРЬ

Капитан. Первый рыцарь.

Первый рыцарь. Они издалека бегут к лагерю.

Капитан. Он гонится за нами по пятам. Двиньте полсотни к мельнице, если он слишком далеко заскочит. Вы, может быть, накроете его.

Рыцарь уходит.

Вводят второго рыцаря.

Как дела, молодой человек? Рога свои пообломали?

Рыцарь. Чума его возьми! Тут и самые крепкие оленьи рога разлетелись бы, как стекло. Ах ты, черт! Он налетел на меня так, что мне почудилось, будто меня громом в землю вбило.

Капитан. Благодарите бога, что вообще остались целы.

Рыцарь. Есть за что благодарить — два ребра пополам. Где фельдшер? (Уходит.)

ЯКСТГАУЗЕН

Гец. Зельбиц.

Гец. Что ты скажешь о том, что я объявлен вне закона, Зельбиц?

Зельбиц. Это проделки Вейслингена.

Гец. Ты думаешь?

Зельбиц. Не думаю, а знаю.

Гец. Почему?

Зельбиц. Я говорю тебе, что он был на имперском сейме в свите императора.

Гец. Ладно, так мы опять расстроим его козни.

Зельбиц. Надеюсь.

Гец. Едем — пусть начнется травля зайцев.

ЛАГЕРЬ

Капитан. Рыцари.

Капитан. Так ничего не выйдет, господа. Он бьет у нас отряд за отрядом, а тот, кто не убит и не взят в плен, бежит себе с богом и скорее очутится в Турции, чем вернется обратно в лагерь. Так мы с каждым днем слабеем. Мы должны раз навсегда с ним покончить. Это не шутка! Я сам поведу вас — пусть знает, с кем имеет дело.

Рыцарь. Мы все на это согласны, но он так искусен в полевой войне, так хорошо знает все ходы и выходы в горах, что поймать его не легче, чем мышь в овине.

Капитан. Ничего, поймаем. Сначала — к Якстгаузену. Он волей-неволей должен будет явиться на защиту своего замка.

Рыцарь. Весь наш отряд пойдет?

Капитан. Конечно. Вы знаете, что мы уже растаяли на сто человек?

Рыцарь. Поэтому поспешим, пока не растаяла вся льдина; кругом жарко, и мы здесь как масло на солнце.

ГОРЫ И ЛЕС

Гец. Зельбиц. Отряд.

Гец. Они идут всей кучей. Рейтары подоспели как раз вовремя.

Зельбиц. Мы разделимся. Я обогну холм слева.

Гец. Хорошо. А ты, Франц, возьми пятьдесят человек и ступай направо, лесом. Они идут лугом — я буду держаться против них. Георг, ты останешься при мне. И когда вы увидите, что они на меня напали, — тотчас ударьте на них с флангов. Мы их отшлепаем. Им и в голову не приходит, что мы можем дать отпор.

Уходят.

ПОЛЯНА. С ОДНОЙ СТОРОНЫ ВОЗВЫШЕННОСТЬ, С ДРУГОЙ — ЛЕС

Капитан. Карательный отряд.

Капитан. Он стоит на поляне! Это — дерзость. За это он заплатит! Как? Не бояться потока, который мчится на него?

Рыцарь. Вам не следует ехать во главе отряда, у него такой вид, точно он собирается посадить в землю головой первого, кто его тронет. Поезжайте сзади.

Капитан. Не хочу.

Рыцарь. Прошу вас. Вы один связываете еще этот пучок прутьев; развяжите его, и он их вам переломает поодиночке, как тростинки.

Капитан. Играй, трубач! А его — вывести из игры!

Уходят.

Зельбиц мчится галопом из-за холма.

Зельбиц. За мной! Прикажите рукам вашим удесятериться! (Уезжает.)

Лерзе (из лесу). На помощь Гецу! Он почти окружен! Ты уже расчистил путь, храбрый Зельбиц. Мы засеем и луг их головами вместо чертополоха. (Проезжает.)

Шум битвы.

ХОЛМ СО СТОРОЖЕВОЙ БАШНЕЙ

Зельбиц раненый. Латники.

Зельбиц. Положите меня здесь и возвращайтесь к Гецу.

Первый латник. Позвольте нам остаться, рыцарь, мы нужны вам.

Зельбиц. Пусть кто-нибудь взойдет на башню и взглянет, как идут дела.

Первый латник. Как же я взберусь наверх?

Второй латник. Встань мне на плечи, тогда ты дотянешься до трещины и поднимешься до отверстия.

Первый латник (взбирается наверх). Ах, господин мой!

Зельбиц. Что ты видишь?

Первый латник. Ваши рейтары бегут к возвышенности.

Зельбиц. Проклятые трусы! Лучше мне пулю в лоб — только бы они держались! Пусть один из вас скачет туда! Разругать, вернуть их!

Латник уходит.

Ты видишь Геца?

Латник. Вижу три черных пера в самой гуще боя.

Зельбиц. Плыви, храбрый пловец! А я лежу здесь!

Латник. Белый султан! Кто это?

Зельбиц. Начальник.

Латник. Гец пробивается к нему, — ах! — он падает!

Зельбиц. Начальник?

Латник. Да, господни мой!

Зельбиц. Хорошо, хорошо!

Латник. Горе! Горе! Я больше не вижу Геца!

Зельбиц. Так умри, Зельбиц!

Латник. Страшная схватка кипит там, где он стоял. И голубой султан Георга тоже исчез.

Зельбиц. Спускайся. Лерзе ты не видишь?

Латник. Ничего не вижу. Все смешалось.

Зельбиц. Все кончено. Сойди! Как держатся рейтары Зикингена?

Латник. Хорошо. Вот один бежит к лесу! Еще один… весь отряд! Геца нет!

Зельбиц. Сойди вниз.

Латник. Не могу. — Радость! Радость! Я вижу Геца! Я вижу Георга!

Зельбиц. На конях?

Латник. Высоко, на конях! Победа! Победа! Они бегут!

Зельбиц. Имперские войска?

Латник. Знамя среди них! Гец — за ними! Они рассеиваются. Гец настиг знаменосца. Он отобрал знамя, держит его, вокруг него горстка людей. Мой товарищ пробрался к нему. Они скачут сюда.

Гец. Георг. Лерзе. Отряд.

Зельбиц. С удачей, Гец! Победа! Победа!

Гец (слезает с коня). Дорого досталась. Дорого! Ты ранен, Зельбиц?

Зельбиц. Ты жив, ты победитель! Я мало сделал. А мои псы-рейтары! Как ты выбрался?

Гец. На этот раз жарко было! Я обязан жизнью Георгу. Я обязан жизнью Лерзе. Я сбросил начальника с коня. Он заколол мою лошадь и ринулся на меня, Георг пробился ко мне и спешился, я, как молния, — на коня, он, как гром, — снова в седло. Как ты добыл коня?

Георг. Я пронзил моим кинжалом одного из тех, кто пробивался к вам, когда панцирь его приподнялся. Он рухнул, а я разом и вас избавил от врага, и себе добыл коня.

Гец. Тут мы и застряли, пока Франц к нам не пробился. Тогда мы стали их косить, чтоб выбраться.

Лерзе. Те псы, которых я вел, должны были косить их с другой стороны, пока наши косы не скрестились бы, но они удрали, как имперцы.

Гец. Бежал и друг и враг! Лишь ты, кучка друзей, защищала мой тыл, мне было довольно дела и с теми, кто стоял передо мной. Падение их предводителя помогло мне стряхнуть их — они разбежались. Мне досталось знамя и несколько пленных.

Зельбиц. Начальник ускользнул от вас?

Гец. Они спасли его в суматохе. Идем, дети! Идемте, Зельбиц! Сделайте носилки из ветвей — ты не можешь сесть на коня. Идем в мой замок. Они рассеяны. Но нас мало, и я не знаю, есть ли у них еще войска. Я хочу угостить вас, друзья мои. Стакан вина вдвое вкусней после такой схватки.

ЛАГЕРЬ

Капитан.

Капитан. Я передушил бы вас всех своими руками! Так бежать! У него и горстки людей уже не было. Бежать от одного человека! Да никто этому не поверит, кроме тех, кому придет охота посмеяться над нами. Скачите во все концы — вы, и вы, и вы. Где найдете наших беглых рейтаров — гоните их обратно или колите на месте. Мы должны сквитаться, если б даже все войско при этом погибло.

ЯКСТГАУЗЕН

Гец. Лерзе. Георг.

Гец. Нам нельзя медлить ни минуты! Бедные дети, я не могу вам дать передышки. Мчитесь во все концы — не найдется ли где еще рейтаров. Сбор — в Вейлерне. Там всего надежней. Если мы промедлим — они как раз подступят к замку.

Георг, Лерзе уходят.

Надо послать кого-нибудь на разведку. Становится жарко! Если б еще нашлись храбрецы! А то ведь это — стадо! (Уходит.)

Зикинген. Мария.

Мария. Прошу вас, милый Зикинген, не покидайте моего брата! Его рейтары, рейтары Зельбица и ваши — все рассеяны, он один. Зельбиц ранен и перенесен в свой замок. Я боюсь всего.

Зикинген. Будьте спокойны, я не уйду ни на шаг.

Гец входит.

Гец. Идем в церковь — патер ждет. Чтоб через четверть часа вы были обвенчаны!

Зикинген. Позвольте мне остаться!

Гец. Сейчас идите в церковь!

Зикинген. Охотно. А потом?

Гец. А потом идите своей дорогой.

Зикинген. Гец!

Гец. Вы не желаете идти в церковь?

Зикинген. Идем, идем.

ЛАГЕРЬ

Капитан. Рыцарь.

Капитан. Сколько их всего?

Рыцарь. Полтораста.

Капитан. Из четырехсот! Плохо дело. Теперь — подъем и прямо на Якстгаузен, пока он снова не собрался с силами и не стал у нас на пути.

ЯКСТГАУЗЕН

Гец. Елизавета. Мария. Зикинген.

Гец. Бог да благословит вас, и да ниспошлет он вам счастливые дни, а те, что вам не достанутся, — пусть будут для детей ваших!

Елизавета. И пусть дети ваши будут честны, как вы сами, остальное приложится.

Зикинген. Благодарю вас, благодарю вас, Мария. Я вел вас к алтарю, вы поведете меня к блаженству.

Мария. Мы вместе совершим паломничество в эту чужую, прославленную страну.

Гец. Счастливого пути!

Мария. Ты не так меня понял: мы вас не оставим.

Гец. Вы должны оставить нас, сестра.

Мария. Ты — безжалостен, брат.

Гец. А вы более нежны, чем дальновидны.

Входит Георг.

Георг (тихо). Никого не могу завербовать. Один-единственный согласился, да потом раздумал и не захотел.

Гец. Хорошо, Георг, счастье начинает изменять мне. Впрочем, я это предчувствовал. (Громко.) Я прошу вас, Зикинген, уезжайте сегодня же вечером. Убедите Марию. Она ведь жена ваша. Пусть почувствует это. Если женщины начнут некстати вмешиваться в наши дела, то враг в чистом поле будет безопаснее, чем мы с ними в крепости.

Входит латник.

Латник (тихо). Господин мой, имперский эскадрон идет сюда на рысях.

Гец. Я разбудил их ударом хлыста! Сколько их?

Латник. Около двухсот. Он не дальше, чем в двух часах пути отсюда.

Гец. Они еще за рекой?

Латник. Да, господин мой.

Гец. Если б у меня было хоть пятьдесят человек, они бы не посмели переправиться. Ты Лерзе не видел?

Латник. Нет, господин мой.

Гец. Скажи всем, чтобы они держались наготове. Надо нам расстаться, дорогие мои. Плачь, милая Мария. Еще придут мгновения, когда ты будешь радоваться. Лучше плакать в день свадьбы, чем предаваться безмерной радости, предтече грядущих бед. Прощай, Мария! Прощай, брат!

Мария. Я не могу вас покинуть, сестра! Милый брат, позволь нам остаться. Неужели ты так мало ценишь моего мужа, что пренебрегаешь его помощью в такой крайности?

Гец. Да, я зашел далеко. Быть может, я стою накануне моей гибели. Вы начинаете жить сегодня, и вы должны отделить судьбу вашу от моей. Я приказал седлать ваших коней. Вы должны ехать сейчас же.

Мария. Брат! Брат!

Елизавета (Зикингену). Уступите ему! Уезжайте!

Зикинген. Едем, милая Мария.

Мария. И ты? Сердце мое разорвется.

Гец. Так оставайся! Мой замок будет вскоре окружен.

Мария. Горе! Горе!

Гец. Мы будем защищаться до последней возможности. Мария. Матерь божья, сжалься над нами!

Гец. И кончим тем, что умрем или сдадимся. Ты будешь оплакивать участь благородного мужа твоего — общую с моей участью.

Мария. Ты терзаешь меня!

Гец. Оставайся! Оставайся! Ты упадешь в пропасть вместе со мною, Зикинген! А я надеялся, что ты выручишь меня.

Мария. Мы едем. Сестра! Сестра!

Гец. Когда она будет в безопасности, вспомни обо мне.

Зикинген. Я не взойду к ней на ложе до тех пор, пока не узнаю, что вы вне опасности.

Гец. Сестра, милая сестра! (Целует ее.)

Зикинген. В путь, в путь!

Гец. Еще мгновение. Я вас увижу снова. Утешьтесь! Мы еще увидимся.

Зикинген и Мария уходят.

Я прогнал ее, но вот она ушла, и я бы хотел удержать ее. Лишь ты мне осталась, Елизавета!

Елизавета. До гроба. (Уходит.)

Гец. Кого бог возлюбит, тому он дарует такую жену!

Входит Георг.

Георг. Они близко. Я видел их с башни. Солнце взошло, и я увидел, как блестят их копья. Увидев их, я испугался не больше, чем кот перед мышиным войском. Хотя крыс играем мы.

Гец. Проверьте засовы у ворот. Завалите их изнутри камнями и бревнами.

Георг уходит.

Мы испытали их терпение, пусть бьют в стену лбом.

Трубач за сценой.

Ага! Краснокафтанный мерзавец, который предложит нам вопрос, не желаем ли мы стать мерзавцами. (Идет к окну.) Что там?

Вдалеке слышна речь.

Гец (себе в бороду). Петлю тебе на шею.

Трубач продолжает играть.

«Оскорбитель его величества!» Приказ составил поп.

Трубач смолкает.

(Отвечает.) Мне сдаться? На гнев и милость? Ты с кем говоришь? Что я — разбойник? Скажи твоему начальнику, что к его императорскому величеству я, как всегда, чувствую должное уважение. А он, скажи ему, он может меня… (Захлопывает окно.)

У ОСАЖДЕННЫХ. КУХНЯ

Елизавета. Гец.

Гец. У тебя много работы, бедная жена.

Елизавета. Мне бы хотелось, чтобы ее было больше. Нам трудно будет долго продержаться.

Гец. У нас не было времени, чтобы подумать о запасах.

Елизавета. А сколько народу надо кормить! И вино у нас на исходе.

Гец. Продержаться бы до тех пор, пока они предложат капитуляцию. Мы им даем хороший отпор. Они палят целый день и только ранят нам стены и бьют окна. Лерзе — храбрый малый, он вездесущ со своей пищалью. Чуть кто-нибудь подойдет слишком близко, — паф! — он и лег на месте.

Латник. Углей, госпожа моя!

Гец. На что?

Латник. Пули все вышли — будем лить новые.

Гец. Как с порохом?

Латник. Да ничего себе. Мы выстрелов зря не тратим.

ЗАЛА

Лерзе с формой для отливки пуль, латник — с угольями.

Лерзе. Клади их сюда да пойди посмотри, где бы нам в доме добыть свинца. А я пока займусь этим. (Выламывает раму, выбивает стекла.) Все на пользу. Так мир устроен: ни один человек не знает, что из чего может получиться. Стекольщик, который вставлял рамы, наверное, не думал, что свинец переплета здорово повредит голову одному из его правнуков; также и отец мой, произведя меня на свет, верно, не думал о том, какой птице небесной и какому червю земному я достанусь на обед.

Входит Георг с кровельным желобом.

Георг. Вот тебе свинец. Если ты хоть половиной попадешь в цель, то некому будет сказать его величеству: «Государь, мы скверно дрались».

Лерзе (рубит желоб). Славный кусок!

Георг. А дождь пусть ищет себе другую дорогу! Я о нем не тревожусь — храбрый рейтар и здоровый ливень везде пробьют себе дорогу.

Лерзе (за литьем). Держи ложку. (Идет к окну.) Вот шатается какой-то имперский молодчик с пищалью. Они думают, что мы все заряды расстреляли. Пусть попробует горячей пули — прямо со сковородки. (Заряжает.)

Георг (кладет ложку). Дай мне взглянуть.

Лерзе (стреляет). Конец воробью.

Георг. Этот самый и в меня стрелял (оба льют), когда я вылез из слухового окна за желобами. Он попал в голубя, который сидел рядом, голубь упал в желоб. Я поблагодарил за жаркое и влез обратно с двойной добычей.

Лерзе. Ну, теперь зарядим и обойдем весь замок, чтоб заслужить наш обед.

Входит Гец.

Гец. Останься, Лерзе! Мне надо с тобой поговорить! Я не хочу мешать твоей охоте, Георг.

Георг уходит.

Они хотят мне что-то предложить.

Лерзе. Я к ним схожу и узнаю, что именно.

Гец. Думаю, это будет рыцарское заточение на известных условиях.

Лерзе. Это ни к чему. А вот, если бы они предложили нам свободно уехать, раз вы все равно потеряли надежду, что Зикинген снимет осаду. Мы зарыли бы золото и серебро так, что им его не отыскать никаким колдовством, оставили бы им замок и удалились бы подобру-поздорову.

Гец. Они нас не выпустят.

Лерзе. Попробовать стоит. Потребуем верной охраны, и я выйду к ним.

Уходят.

ЗАЛА

Гец, Елизавета, Георг, латники — за столом.

Гец. Так сблизила нас опасность! Кушайте, друзья мои! Не забывайте и о вине. Бутылка пуста. Дай еще одну, милая жена.

Елизавета пожимает плечами.

Больше нет ни одной?

Елизавета. Есть одна — я спрятала ее для тебя.

Гец. Зачем, дорогая? Дай ее! Им надо подкрепиться, а не мне, ведь это мое дело.

Елизавета. Принесите ее — она там, в шкафу!

Гец. Это — последняя. И мне кажется, что нам незачем ее беречь. Давно я не был так весел. (Наливает.) Да здравствует император!

Все. Да здравствует!

Гец. Это должно быть нашим предпоследним словом, когда мы будем умирать! Я люблю его — ведь у нас одинаковая судьба. Я даже счастливее его. Он должен ловить мышей для имперских чинов, а крысы в то время опустошают его владения. Я знаю, что он порою желал бы лучше умереть, чем быть душою такого хилого тела. (Наливает.) Как раз еще обойдет всех! Ну, а когда кровь наша оскудеет в жилах и, как вино из этой фляги, польется тонкою струей и наконец медленными каплями (выливает по капле остаток в свой стакан), что тогда будет нашим последним словом?

Георг. Да здравствует свобода!

Гец. Да здравствует свобода!

Все. Да здравствует свобода!

Гец. И если она переживет нас, то мы можем умереть спокойно. Очами духа мы увидим наших счастливых внуков и их счастливых повелителей. Когда слуги князей будут служить им так же верно и вольно, как вы мне служите, когда князья будут служить императору, так же, как я хотел ему служить…

Георг. Для этого многое должно измениться.

Гец. Не так много, как кажется. Разве я не встречал отличных людей среди князей и разве род их вымер? Эти добрые люди бывали счастливы сами и делали счастливыми своих подданных, они терпели около себя благородного, свободного соседа, они не боялись его и не завидовали ему, у них сердце расцветало, когда они видели у себя за трапезой много себе подобных, они не обращали рыцарей в льстецов, чтобы жить с ними.

Георг. Вы знавали таких князей?

Гец. Конечно! Я всю жизнь буду помнить, как ландграф Ганауский устроил охоту, на которой князья и рыцари пировали под открытым небом, а поселяне сбегались, чтобы взглянуть на них. Это не был маскарад, устроенный им из тщеславия. Нет. Круглолицые парни, розовощекие девушки, домовитые мужи, крепкие старики, кругом радостные лица — все свидетельствовало о том, как искренне любовались они на великолепие своего господина, который пировал среди них на вольном воздухе.

Георг. Он был приветлив, как вы, этот князь.

Гец. Разве мы не должны желать, чтобы побольше таких князей правило одновременно? Чтоб почтение к императору, мир и дружба между соседями, любовь подданных стали драгоценнейшим семейным сокровищем, которое наследуют внуки и правнуки? Каждый сохранил бы свое и умножил, вместо того чтобы, как сейчас, считать приобретением лишь то, что отнято у другого.

Георг. А мы делали бы тогда наезды?

Гец. Дай бог, чтобы в Германии перевелись все беспокойные головы! Дело нам всегда нашлось бы. Мы бы очистили горы от волков, мы привозили бы мирному соседу-землепашцу жаркое из лесу и за это хлебали бы с ним суп. Если бы этого нам было мало — мы вместе с нашими братьями, как херувимы с пламенным мечом, встали бы у границ государства против волков-турок, против лисиц-французов, охраняя отдаленные земли любимого императора и покой всей империи. Вот была бы жизнь, Георг! Рисковать головой за всеобщее благо!

Георг вскакивает.

Куда ты?

Георг. Ах, я и забыл, что мы заперты и запер нас император! И унести отсюда наши головы можно, только рискуя головой.

Гец. Не унывай.

Входит Лерзе.

Лерзе. Свобода! Свобода! Что за мерзкий народ, что за бестолковые, нерешительные ослы! Вы можете выйти из замка с оружием, копями и снаряжением. Провиант вы должны оставить здесь.

Георг. Ну, от него у них зубы не заболят!

Лерзе (тихо). Вы спрятали серебро?

Гец. Нет! Жена, иди с Францем, он хочет тебе что-то сказать.

ДВОР ЗАМКА

Георг
(в конюшне поет)
Поймал пичугу паренек,
Гм! Гм!
Смеялся, глядя ей в домок,
Гм! Гм!
Так! Так!
Гм! Гм!
Он радовался дюже,
Гм! Гм!
И хвать, — да неуклюже,
Гм! Гм!
Так! Так!
Гм! Гм!
Синичка выпорхнула вон,
Гм! Гм!
И в дураках остался он.
Гм! Гм!
Так! Так!
Гм! Гм!
Гец. Как дела?

Георг (выводит его коня). Конь оседлан.

Гец. Ты торопишься?

Георг. Как птица из клетки.

Входят осажденные.

Гец. Пищали с вами? Да нет же! Пойдите наверх и возьмите лучшие из оружейной, — не пропадать же им. Мы поедем вперед.

Георг
Гм! Гм!
Да! Да!
Гм! Гм!
Уезжают.

ЗАЛА

Два латника возле шкафа с оружием.

Первый. Я возьму это.

Второй. А я — это. А вон там есть еще одно — получше.

Первый. Да брось! Кончай — надо уходить.

Второй. Стой — слышишь?

Первый (бросается к окну). Господи помилуй! Они убивают нашего господина! Он сброшен с коня. Георг падает.

Второй. Как нам спастись? Со стены по орешнику и — в поле! (Убегает.)

Первый. Франц еще держится, иду к нему. К чему мне жить, если они умрут. (Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ГОСТИНИЦА В ГЕЙЛЬБРОНЕ

Гец. Мне кажется, что я — тот злой дух, которого капуцин загнал заклятиями в мешок. Я мучаю себя — и безо всякой пользы. Клятвопреступники!

Входит Елизавета.

Какие вести, Елизавета, о моих милых верных товарищах?

Елизавета. Ничего достоверного. Одни убиты, другие брошены в темницу. Никто не мог или не хотел мне сказать определеннее.

Гец. Так вот она награда за верность! За сыновнее послушание! За это — благо ти будет и долголетен будеши на земли!

Елизавета. Милый муж мой, не хулите отца нашего небесного! Свою награду они получили — она родилась вместе с ними, это — свободное, благородное сердце. Пусть они в плену — они свободны! Подумай о присланных комиссарах. Толстые золотые цепи идут им.

Гец. Как корове седло. Хотел бы я видеть Георга и Франца в заточении.

Елизавета. От этого зрелища и ангелы бы заплакали.

Гец. Я бы не заплакал. Я заскрежетал бы зубами и сломал бы их от гнева. Зеница моего ока — в цепях! Милые дети мои — зачем вы так любили меня? Я б не мог на них досыта насмотреться. Не держать слова, данного именем императора!

Елизавета. Отгоните эти мысли. Подумайте о том, что вы должны предстать перед советниками. Вы не расположены встретить их приветливо, и я опасаюсь за вас.

Гец. Что могут они со мной сделать?

Елизавета. Посланный суда!

Гец. Осел правосудия! Таскает мешки его на мельницу и навоз на поле. Что случилось?

Входит судебный служитель.

Судебный служитель. Господа комиссары собрались в ратуше и посылают за вами.

Гец. Я иду.

Судебный служитель. Я буду сопровождать вас.

Гец. Много чести.

Елизавета. Будьте сдержанней.

Гец. Не беспокойся.

Уходят.

РАТУША

Имперские советники, капитан, ратсгеры Гейльброна.

Ратсгер. По вашему повелению мы собрали самых сильных и храбрых граждан. Они здесь поблизости и ждут вашего знака, чтобы управиться с Берлихингеном.

Первый советник. Мы сумеем в самом лестном виде представить его императорскому величеству вашу готовность повиноваться его приказаниям. Это — ремесленники?

Ратсгеры. Кузнецы, кладовщики, плотники — все люди с крепкими кулаками и здесь ладно скроенные. (Указывает на грудь.)

Советник. Отлично!

Входит судебный служитель.

Судебный служитель. Гец фон Берлихинген ждет у дверей.

Советник. Пусть войдет.

Входит Гец.

Гец. Здравствуйте, господа! Что вам от меня надо?

Советник. Во-первых, чтобы вы поняли, где вы и перед кем находитесь.

Гец. Клянусь честью, я вас ценю по заслугам, господа.

Советник. Вы исполняете долг свой.

Гец. От всего сердца.

Советник. Садитесь.

Гец. Там внизу? Я лучше постою. Стульчик провонял приговоренными, как и вся комната, впрочем.

Советник. Так стойте!

Гец. К делу, если вам угодно.

Советник. Мы будем действовать по закону.

Гец. Очень рад. Давно бы так.

Советник. Вы помните, что вы сдались нам на гнев и милость?

Гец. А что вы мне дадите, если я забуду?

Советник. Если б я мог дать вам немного скромности, я б этим очень помог вам.

Гец. Помог бы! Да разве вы это можете? Ведь это труднее, чем губить.

Писец. Надо ли все это заносить в протокол?

Советник. Только то, что относится к делу!

Гец. А по мне — хоть печатайте!

Советник. Вы были во власти императора, но царственное правосудие уступило место отеческому милосердию, и сие последнее вместо темницы назначило вашим местопребыванием Гейльброн, один из любимейших городов его. Вы поклялись честно держать себя, как подобает рыцарю, и смиренно ждать дальнейшего.

Гец. Верно, и вот я здесь и жду.

Советник. И вот мы здесь объявляем вам милость и прощение его императорского величества. Он прощает вам все ваши преступления и освобождает вас от всякого заслуженного вами наказания, что вы и должны принять со всеподданнейшей благодарностью и поклясться выполнить договор о мире, который вам сейчас будет прочтен.

Гец. Я, как всегда, — верный слуга его величества. Еще вопрос, до того как вы продолжите свою речь. Где мои люди? Что с ними будет?

Советник. Это вас не касается.

Гец. Да отвратит император свое лицо от вас, когда вы будете в беде! Они были моими товарищами, они ими остались. Куда вы их дели?

Советник. Мы не обязаны давать вам отчет об этом.

Гец. Ага! Не думал я, что вы не связаны тем, что обещали, не говоря уж о том…

Советник. Нам поручено предложить вам договор о мире. Покоритесь императору, и вы найдете средства вымолить жизнь и свободу вашим товарищам.

Гец. Где бумага?

Советник. Писец, читайте!

Писец. Я, Гец Берлихинген, торжественно признаю сим письмом, что так как я недавно поднял знамя бунта против императора и империи…

Гец. Это неправда. Я не мятежник. Я ни в чем не повинен перед его императорским величеством, а до империи мне дела нет.

Советник. Будьте осторожней и слушайте дальше.

Гец. Не хочу слушать дальше! Пусть выступят и докажут! Сделал ли я хоть шаг против императора или против царствующего дома Австрии? Разве я не доказывал всегда всеми своими поступками, что я лучше, чем кто-либо, чувствую, чем обязана Германия своему правителю и особенно чем обязаны своему императору малые — рыцари и свободные люди. Я был бы негодяем, если б меня можно было уговорить подписать эту бумагу.

Советник. И все-таки нам дан определенный приказ или уговорить вас добром, или в случае сопротивления бросить вас в темницу!

Гец. В темницу? Меня?

Советник. Там ждите решения участи своей от правосудия, раз вы не желаете принять его из рук милосердия.

Гец. В темницу? Вы злоупотребляете императорской властью. В темницу? Это не его приказ. Как! Сначала устроить мне — предатели! — западню и повесить в нее для приманки вашу честь, ваше слово рыцаря! Затем обещать мне рыцарское заточение и тотчас снова нарушить свое обещание!

Советник. Мы не обязаны держать слово, данное разбойнику.

Гец. Если б ты не носил изображения императора, которое я чту даже в самой скверной копии, ты бы у меня сожрал «разбойника» или он тебе стал бы поперек горла! Я веду борьбу честно! Ты мог бы благодарить бога и стать славным в глазах всего света, если бы совершил в своей жизни хоть одно такое благородное дело, как то, из-за которого я попал в плен.

Советник подает знак ратсгеру, тот дергает звонок.

Я вышел в поле не из-за низменной корысти, не для того, чтобы отнять земли и людей у беззащитных и слабых; я вышел, чтобы освободить моего отрока и защитить свою шкуру! Что вы в этом видите незаконного? Императору и империи нет дела до наших бед. У меня, слава богу, одна рука еще есть, и я хорошо сделал, что пустил ее в ход.

Граждане входят с рогатинами в руках, с оружием у пояса.

Что это значит?

Советник. Вы не хотите слушать? Возьмите его!

Гец. Это ваше мнение? Кто не венгерский бык — тот пусть не подходит близко! От этой правой железной руки он получит такую затрещину, что навеки излечится от головной, зубной и всякой прочей боли.

Они наступают на него, он сбивает одного с ног, срывает у другого меч с пояса.

Они отступают.

Подойдите! Подойдите! Мне было бы очень приятно познакомиться с самым храбрым из вас.

Советник. Сдавайтесь!

Гец. С мечом в руке? А знаете ли вы, что теперь только от меня зависит пробиться сквозь всю эту свору и вырваться на волю! Но я научу вас, как держать слово. Обещайте мне рыцарское заточение, и я отдам мой меч и снова стану вашим пленником.

Советник. Вы с мечом в руках хотите договориться с императором?

Гец. Боже сохрани! Только с вами и с вашей честной компанией. Вы можете идти домой, добрые люди. За потерю времени вам ничего не дадут, а здесь взять нечего — кроме синяков.

Советник. Схватить его! Разве любовь ваша к императору не дает вам больше мужества?

Гец. Дает столько же, сколько император даст пластыря, чтобы залечить раны, которые причинит им их мужество.

Входит судебный служитель.

Судебный служитель. Дозорный кричит, что к городу приближается отряд более чем в двести человек. Они неожиданно показались из-за виноградников и угрожают нашим стенам.

Ратсгер. Горе нам! Что это значит?

Входит дозорный.

Дозорный. Франц фон Зикинген стоит у городских ворот. Он велел сказать вам: он узнал, что клятва, данная его зятю, недостойно нарушена, чему способствовали гейльбронские власти. Он требует удовлетворения, иначе — по истечении часа — он зажжет город с четырех концов и предаст его разграблению!

Гец. Молодец зять!

Советник. Удалитесь, Гец!

Гец уходит.

Что нам делать?

Ратсгер. Сжальтесь над нами и над нашими согражданами! Зикинген неукротим в своем гневе и способен выполнить угрозу.

Советник. Неужели нам отступиться от наших прав и от прав нашего императора?

Капитан. Если бы у нас были люди, чтоб защитить эти права! А так — мы погибнем, и дело от этого только ухудшится. Уступая — мы выиграем.

Ратсгер. Мы попросим Геца замолвить за нас слово. Мне чудится, что я уже вижу город в пламени.

Советник. Введите Геца!

Гец. В чем дело?

Советник. Ты бы хорошо поступил, если бы отговорил своего зятя от его мятежных намерений. Вместо того чтобы спасти, он толкает тебя к гибели, вмешиваясь в твое дело.

Гец (видит Елизавету в дверях, тихо ей). Иди, скажи ему, чтобы он тотчас же вторгся в город и пришел сюда, но пусть не причиняет никакого вреда населению. Если эти негодяи будут сопротивляться, пусть применит силу. Я согласен даже погибнуть, если и они все будут переколочены со мной вместе.

БОЛЬШАЯ ЗАЛА В РАТУШЕ

Зикинген. Гец.

Вся ратуша занята рейтарами Зикингена.

Гец. Вот уж поистине помощь с неба! Как ты попал сюда, мой желанный и нежданный зять?

Зикинген. Колдовства в том нет. Я выслал двух-трех гонцов, чтобы узнать, как идут твои дела. При вести об их вероломстве я двинулся в путь. Теперь они в наших руках.

Гец. Я желаю только рыцарского заточения.

Зикинген. Ты слишком честен. Не использовать того преимущества, которое честный имеет перед клятвопреступником! Они сидят в неправде, и не нам подкладывать им подушки. Они постыдно злоупотребили велениями императора. И — насколько я знаю его величество — ты смело можешь требовать большего. Это слишком мало.

Гец. Я всегда довольствовался малым.

Зикинген. И всегда был в накладе. Мое мнение таково: они должны освободить из тюрьмы твоих латников и тебя вместе с ними и отпустить вас на честное слово в твой замок. Ты можешь обещать им не покидать своих владений. И все же тебе там будет лучше, чем здесь.

Гец. Они скажут, что мои земли перешли к императору.

Зикинген. Тогда мы скажем, что ты берешь их по найму до тех пор, пока император не даст их тебе снова в лен. Пусть вертятся, как угри в верше, — от нас им не ускользнуть. Они станут говорить об его императорском величестве и о своих полномочиях. Нам это безразлично. Я тоже знаю императора и кое-что для него значу. Он всегда хотел иметь тебя в своем войске. Ты не засидишься — он скоро призовет тебя.

Гец. Дай бог, чтобы поскорее, пока я не разучился биться.

Зикинген. Отваге нельзя разучиться, как нельзя и научиться. Не тревожься ни о чем! Когда дела твои устроятся, я поеду ко двору, потому что замысел мой созрел. Благоприятные предзнаменования велят мне: начни! Мне остается только выяснить, каковы настроения императора. Трир и Пфальц ожидают скорее падения небес, чем того, что я свалюсь им на голову. Я примчусь, как гроза! И если нам удастся устроить нашу судьбу, — то ты скоро будешь зятем курфюрста. Я надеялся на твой кулак, замышляя это.

Гец (смотрит на свою руку). О! Так вот что значил сон, который я видел накануне того дня, в который обещал Марию Вейслингену. Он мне клялся в верности и сжал мою правую руку так крепко, что она вышла из поручней и как бы обломилась. Ах, ныне я беззащитней, чем был в тот миг, когда ее отстрелили. Вейслинген! Вейслинген!

Зикинген. Забудь предателя. Мы разрушим его козни и подорвем его влияние, а совесть и стыд пусть сведут его в могилу. Я вижу, вижу духовными очами, что мои враги и твои враги будут ниспровергнуты. Гец, еще только полгода!

Гец. Полет души твоей высок. Не знаю почему, но с недавних пор моя душа уже не ждет радостей. Я не раз бывал и в горшей беде, был я и в плену, но так, как сейчас, я себя никогда не чувствовал.

Зикинген. Счастье дает отвагу! Идем к парикам! Довольно им толковать, теперь мы потрудимся.

ЗАМОК АДЕЛЬГЕЙДЫ

Адельгейда. Вейслинген.

Адельгейда. Это ужасно!

Вейслинген. Я скрежетал зубами. Такой чудесный замысел, такое удачное выполнение — и в конце концов он отпущен в свой замок! Проклятый Зикинген!

Адельгейда. Они не должны были этого делать.

Вейслинген. Им не было выбора. Что они могли поделать? Зикинген грозил огнем и мечом, надменный, бешеный человек! Ненавижу его! Его влияние растет, как ноток, который если поглотил один-два ручья, то остальные впадают сами собой.

Адельгейда. Разве не было у них императора?

Вейслинген. Милая жена, он — лишь тень императора, он становится стар и слаб. Когда он узнал о том, что случилось и я стал горячиться так же, как и все остальные военачальники, он сказал: «Оставьте их в покое! Ведь могу же я дать местечко старому Гецу, и если он там будет сидеть тихо, на что вам тогда жаловаться?» Мы заговорили о благе государства. «О, — сказал он, — если бы у меня нашлись советники, которые направили бы мой беспокойный дух на счастье отдельных лиц!»

Адельгейда. Он утрачивает дух правителя.

Вейслинген. Мы ополчились на Зикингена. «Он — мой верный слуга, — сказал он. — Если он это сделал и не по моему повелению, то волю мою он все-таки выполнил лучше, чем те, кого я облек властью, не все ли равно, когда я его одобрил — тогда или теперь».

Адельгейда. Можно лопнуть от злобы.

Вейслинген. Поэтому-то я еще и не отказался от всякой надежды. Он отпущен в свой замок на рыцарское слово, чтобы жить там спокойно. Это для него невозможно. Вскоре у нас снова окажется предлог для того, чтобы действовать против него.

Адельгейда. Тем более что есть надежда на близкую кончину императора, а Карл, его прекрасный наследник, обещает проявить более царственный образ мыслей.

Вейслинген. Карл? Он еще не выбран и не коронован.

Адельгейда. Кто не желает этого, кто не надеется на это?

Вейслинген. Ты очень высокого мнения о его достоинствах, можно почти подумать, будто ты глядишь на них другими глазами.

Адельгейда. Ты оскорбляешь меня, Вейслинген. Неужели ты меня считаешь способной на это?

Вейслинген. Я не хотел тебя обидеть. Но я не могу молчать об этом. Необычайное внимание Карла к тебе тревожит меня.

Адельгейда. А мое обращение с ним?

Вейслинген. Ты — женщина. Вам мил всякий, кто за вами волочится.

Адельгейда. А вам?

Вейслинген. Она грызет мне сердце, эта страшная мысль! Адельгейда!

Адельгейда. Как я вылечу твое безумие?

Вейслинген. Если б ты пожелала! Ты могла бы удалиться от двора.

Адельгейда. Укажи средства и способ. Разве ты не при дворе? Почему я должна оставить тебя и моих друзей, чтобы в моем замке беседовать с совами? Нет, Вейслинген, из этого ничего не выйдет. Успокойся, ты знаешь, как я люблю тебя.

Вейслинген. Священный якорь среди этой бури, пока не порвется канат. (Уходит.)

Адельгейда. Ах, вот ты как! Этого еще не хватало! Я ношу в груди моей слишком великие замыслы, чтобы ты мог им стать поперек дороги! Карл! Великий, необычайный муж и вместе с тем император! И неужели он должен быть тем единственным из мужчин, которого не прельстит моя благосклонность? Нет, Вейслинген, не пробуй помешать мне, иначе ты сойдешь в могилу, и я перешагну через нее.

Входит Франц с письмом.

Франц. Вот, госпожа моя.

Адельгейда. Карл сам дал его тебе?

Франц. Да.

Адельгейда. Что с тобой? У тебя такой скорбный вид.

Франц. Вы хотите, чтобы я умер от тоски. Вы заставляете меня в годы надежды приходить в отчаяние.

Адельгейда (про себя). Мне так жаль его — и мне бы так мало стоило сделать его счастливым! (Вслух.) Утешься, мальчик! Я знаю твою любовь и верность и сумею отблагодарить тебя.

Франц (взволнованно). Если б вы мне не верили — я бы умер. Боже мой! Во мне нет ни одной капли крови, которая не была бы вашей, ни одной мысли кроме той, что я люблю вас и сделаю все, что вам угодно!

Адельгейда. Милый мальчик!

Франц. Вы льстите мне. (Разражается рыданиями.) Если преданность эта не заслуживает ничего, кроме предпочтения, оказываемого другим, и сознания, что все помыслы ваши стремятся к Карлу…

Адельгейда. Ты сам не знаешь, чего хочешь, и еще того менее — что говоришь.

Франц (от гнева и негодования топает ногой). Довольно с меня! Не желаю больше быть посредником!

Адельгейда. Франц, ты забываешься!

Франц. Жертвовать мной! Моим милым господином!

Адельгейда. Уйди с глаз моих!

Франц. Госпожа моя!

Адельгейда. Иди, открой мою тайну твоему милому господину! Я была дурой, что приняла тебя не за то, что ты есть.

Франц. Возлюбленная госпожа моя, ведь вы знаете, что я люблю вас.

Адельгейда. И ты был мне другом, столь близким моему сердцу! Иди, предай меня!

Франц. Раньше я вырву сердце из груди моей! Госпожа моя, простите мне! Сердце мое так полно, что я вне себя.

Адельгейда. Милый, пылкий мальчик! (Берет его за руку, притягивает к себе, и их губы встречаются; он, рыдая, бросается ей на шею.)

Адельгейда. Пусти меня!

Франц (задыхаясь от слез на ее груди). Боже! Боже!

Адельгейда. Пусти меня — у стен есть уши. Пусти! (Высвобождается.) Будь непоколебим в своей любви и верности, и высочайшая награда ждет тебя. (Уходит.)

Франц. Высочайшая награда! Лишь дай мне дожить до этого дня! Я б убил отца моего, если бы он стал оспаривать у меня это место!

ЯКСТГАУЗЕН

Гец — у стола. Елизавета — возле него с работой. На столе стоят светильник и письменный прибор.

Гец. Ах, праздность мне не по вкусу! С каждым днем все теснее в заточении. Я хотел бы уснуть или хоть вообразить, что в покое есть что-то приятное.

Елизавета. Так закончи свои записки, которые ты начал. Дай в руки друзей твоих доказательство, при помощи которого они могли бы посрамить врагов твоих, доставь благородному потомству радость узнать тебя.

Гец. Ах! Писание — трудолюбивая праздность, мне противно писать. Пока я пишу о том, что совершил, я досадую на потерю того времени, в которое я мог бы что-нибудь совершить.

Елизавета (берет рукопись). Не надо чудить! Ты как раз остановился на первом плену своем в Гейльброне.

Гец. Он всегда был для меня роковым местом.

Елизавета (читает). «Даже некоторые союзники, находившиеся там, сказали мне, что я поступил неразумно, отдавшись в руки моих злейших врагов, так как я мог предполагать, что они не будут ко мне милостивы. Тут я ответил…» Ну, что же ты ответил? Пиши дальше.

Гец. Я сказал: если я часто подвергал жизнь свою опасности за чужое достояние, не должен ли я подвергать ее опасности, чтобы сдержать свое слово?

Елизавета. Эту славу ты заслужил.

Гец. Ее они у меня не отнимут. Они все у меня отняли: имение, свободу.

Елизавета. Это было в те дни, когда я встретила на постоялом дворе людей из Мильтенберга и Зинглингена, которые не знали меня. Вот радость была мне! Точно я сына родила! Они славили тебя в один голос и говорили: «Он образец рыцаря — смел и благороден на воле, тверд и верен в беде».

Гец. Пусть они мне хоть одного покажут, которому я не сдержал слова! И видит бог, что я больше попотел, служа своему ближнему, нежели себе самому, и зарабатывал себе имя храброго и верного рыцаря, а не богатства и почести. И — благодарение богу — я получил то, чего добивался.

Лерзе, Георг с дичиной.

С удачей, удалые охотники!

Георг. Мы в них превратились из удалых рейтаров. Из сапог не трудно сделать опорки.

Лерзе. Охота все-таки нечто: она — род войны.

Георг. Если б только в наших краях не приходилось все время иметь дело с имперскими латниками. Помните, господин мой, вы нам предсказывали, что, когда мир перевернется, мы станем охотниками. Мы ими стали и без того.

Гец. Одно на одно и выходит: мы выбиты из колеи.

Георг. Наступают трудные времена! Уж восемь дней, как появилась грозная комета, и вся Германия в страхе, — она предвещает смерть императора, который очень болен.

Гец. Очень болен! Путь наш близится к концу!

Лерзе. А здесь по соседству есть и еще более страшные перемены. Крестьяне подняли ужасное восстание.

Гец. Где?

Лерзе. В сердце Швабии. Они грабят, жгут и режут. Боюсь, что они опустошат всю страну.

Георг. Началась страшная война. Они восстали уже в сотне мест, и волнения с каждым днем разрастаются. Недавно буря вырвала целые леса, а вслед за этим в той местности, где началось восстание, в воздухе появились два скрещенных огненных меча.

Гец. Верно, там невинно страдают мои добрые друзья!

Георг. Жаль, что нам нельзя больше делать наездов!

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

КРЕСТЬЯНСКАЯ ВОЙНА. В ДЕРЕВНЕ СУМАТОХА И ГРАБЕЖ

Женщины и старики с детьми и пожитками. Бегство.

Старик. Прочь отсюда! Прочь! Лишь бы спастись от этих живодеров!

Женщина. Боже правый! Небо багрово, как кровь! Багрово заходящее солнце, как кровь!

Мать. Это огонь.

Женщина. Муж мой! Муж мой!

Старик. Прочь! Прочь! В лес!

Проходят.

Линк (входит). Кто станет сопротивляться — коли на месте! Деревня наша! Не оставлять ничего съестного. Грабьте дочиста, да поживей. Сейчас мы подожжем.

Мецлер сбегает с холма.

Мецлер. Как дела, Линк?

Линк. Взгляни кругом, — ты пришел напоследок. Откуда?

Мецлер. Из Вейнсберга. Там был праздник.

Линк. Как там?

Мецлер. Мы так их всех перекололи — одно удовольствие!

Линк. Кого всех?

Мецлер. Открыл бал Дитрих фон Вейлер. Вот рожа! Мы стояли кругом всей разъяренной ватагой, а он вздумал сверху, с колокольни, сговориться с нами по-хорошему. Паф! Один попал ему в голову. Мы вихрем наверх, и малый полетел вниз.

Линк. А!

Мецлер (крестьянам). Эй вы, собаки! Уносите ноги! Чего они валандаются и копаются, ослы!

Линк. Зажигай! Пускай их изжарятся! Прочь! Убирайтесь, простофили!

Мецлер. Затем мы выволокли Гельфенштейна, Эльтерсгофена и еще тринадцать дворян. Всего их было штук восемьдесят. Вывели мы их на равнину близ Гейльброна. И какое тут началось улюлюканье, ликование, когда мы завидели длинную вереницу тоскливо озиравшихся сиятельных грешников! Мы мигом их окружили и всех перекололи до единого.

Линк. И меня там не было!

Мецлер. Я в жизни своей так не веселился.

Линк. Убирайтесь! Вон!

Крестьянин. Все пусто.

Линк. Так зажигай со всех концов!

Мецлер. Славный огонек будет! Если б ты видел, как эти парни кувыркались и квакали, как лягушки! У меня сердце разгоралось, как от стакана водки. Там был такой Риксингер. Этот парень раньше выезжал на охоту с султаном на шлеме, задравши нос, и гнал нас перед собой вместе с собаками и как собак. Я давненько его не встречал, а тут вдруг вижу его харю! Хвать! Пику ему в ребра! Тут он и свалился всеми четырьмя лапами на своих товарищей. Парни корчились в куче, как зайцы после гона.

Линк. Здорово занялось!

Мецлер. И сзади горит. Давай лучше заберем добычу и примкнем к главной ватаге.

Линк. А где она, главная-то ватага?

Мецлер. На дороге в Гейльброн. Они хотят подыскать предводителя, которого бы уважал весь народ. Ведь мы все-таки им ровня. Они это чувствуют, и с ними поладить легко.

Линк. О ком же вы думали?

Мецлер. О Максе Штумпфе или Геце фон Берлихингене.

Линк. Было бы хорошо, если б взялся Гец, — это бы делу дало другой вид. Он всегда слыл за справедливого рыцаря. В путь! В путь! Мы идем в Гейльброн! Сзывай всех!

Мецлер. Огонь еще посветит нам добрую часть пути. Ты видел большую комету?

Линк. Да. Это грозное, страшное знаменье! Если мы будем идти всю ночь, мы как раз ее увидим. Она восходит около часа.

Мецлер. И стоит лишь час с четвертью. И на вид — как согнутая рука с мечом — вся кроваво-желто-багровая.

Линк. А ты заметил три звезды — на острие и у рукоятки?

Мецлер. И широкий дымчатый хвост с тысячью тысяч полос, подобных копьям, а между ними — словно маленькие мечи.

Линк. Меня дрожь пробрала. Все такое бледно-алое, кое-где яркие языки пламени, и среди них свирепые лица с косматыми волосами и бородами.

Мецлер. Так ты их тоже видел? И все это дрожит и сливается, точно погружается в кровавое море, и мерцает так, что голова идет кругом.

Линк. В путь! В путь!

Уходят.

ПОЛЕ. ВДАЛИ ГОРЯТ ДВЕ ДЕРЕВНИ И МОНАСТЫРЬ

Коль. Вильд. Макс Штумпф. Ватага.

Штумпф. Вы не должны требовать, чтобы я стал вашим предводителем. Это было бы бесполезно и для меня и для вас. Я служу пфальцграфу, как же мне идти против моего господина? Вам всегда будет казаться, что я это делаю не от чистого сердца.

Коль. Мы так и знали, что ты найдешь отговорку.

Входят Гец, Лерзе и Георг.

Гец. Что вы хотите от меня?

Коль. Вы должны быть нашим предводителем.

Гец. Значит, я должен нарушить мое рыцарское слово, данное императору, и самовольно выйти из заточения?

Вильд. Это не оправдание.

Гец. Да если б я и был совершенно свободен, а вы бы захотели поступать с дворянами и помещиками так же, как при Вейнсберге, продолжая хозяйничать в стране, которая вся пылает и истекает кровью, и требовали бы, чтобы я принял участие в ваших постыдных и неистовых деяниях, то скорей бы я дал убить себя, как бешеную собаку, чем стал бы во главе такого войска!

Коль. Если б это уже не случилось, оно б, может быть, не случилось никогда.

Штумпф. В том-то и заключалось все несчастье, что у них не было предводителя, которого бы они почитали и который сдерживал бы их ярость. Гец, прошу тебя, прими над ними начальство. Князья и вся Германия сумеют отблагодарить тебя. Все пойдет к лучшему, восторжествует справедливость. Страна и люди будут спасены.

Гец. Почему ты за это не возьмешься?

Штумпф. Я уже отказался.

Коль. Время у нас не покупное, чтобы долго болтать попусту. Короче. Гец, будь нашим начальником или береги замок и шкуру! И вот тебе два часа на размышления. Стерегите его!

Гец. Это ни к чему! Мое решение неизменно. Зачем вы восстали? Чтобы возвратить себе права и вольности? Чего же вы неистовствуете и опустошаете страну? Если вы откажетесь от всех злодеяний и будете вести себя, как честные люди, которые знают, чего хотят, тогда и я буду поддерживать ваши притязания и на восемь дней стану во главе вас.

Вильд. Что случилось, то случилось сгоряча, тебе не придется больше нас удерживать.

Коль. Обещай нам быть с нами, по крайней мере, три месяца.

Штумпф. Пусть будет четыре недели, этим обе стороны должны быть довольны.

Гец. Быть по сему!

Коль. Вашу руку!

Гец. И клянитесь мне разослать по всем отрядам письменное условие, заключенное со мною. Пусть выполняют его строго-настрого — под страхом кары.

Вильд. Ну конечно. Будет сделано.

Гец. Итак, я заключаю с вами союз на четыре недели.

Штумпф. В добрый час! Но что бы ты ни предпринял — щади благородного господина нашего — пфальцграфа.

Коль (тихо). Стерегите его! Чтоб никто с ним не говорил без вас.

Гец. Лерзе! Ступай к жене моей и не оставляй ее. Я скоро пришлю ей вести о себе.

Гец, Штумпф, Георг, Лерзе и некоторые крестьяне уходят.

Входят Мецлер и Линк.

Мецлер. О каких это условиях мы слышали? На что нам эти условия?

Линк. Стыдно заключать такие условия.

Коль. Мы так же хорошо знаем, чего хотим, как и вы, и будем делать, что нам вздумается.

Вильд. Неистовства, поджоги и убийства должны же были рано или поздно прекратиться, теперь мы зато получили славного начальника!

Мецлер. Как прекратиться! Ах ты предатель! Мы здесь зачем? Чтобы отомстить нашим врагам, чтоб добыть свободу! Это вам княжеский блюдолиз присоветовал.

Коль. Идем, Вильд. От них толку, что от скотов.

Уходят.

Мецлер. Идите себе! К вам ни одна ватага не примкнет. Мерзавцы! Линк, подобьем-ка мы остальных поджечь Мильтенберг, а если выйдет грызня из-за условия, так мы всем этим условщикам головы снесем.

Линк. Ведь главная ватага на нашей стороне.

ГОРА И ДОЛИНА. В ГЛУБИНЕ МЕЛЬНИЦА

Отряд рейтаров. Вейслинген в сопровождении Франца и гонца выходит из дверей мельницы.

Вейслинген. Коня! Ты оповестил других владетелей?

Гонец. В лесу за Мильтенбергом к вам присоединятся по меньшей мере семь эскадронов. Крестьяне обходят, понизу. Гонцы разосланы повсюду. Вскоре соберутся все союзники. Неудачи быть не может, говорят, они перессорились.

Вейслинген. Тем лучше! Франц!

Франц. Да, господин мой!

Вейслинген. Исполни все точно. Это на твоей совести. Отдай ей письмо. Пусть покинет двор и едет в мой замок! Немедленно! Ты дождешься ее отъезда и сообщишь мне об этом.

Франц. Ваши приказания будут точно исполнены.

Вейслинген. Скажи ей, что она должна это сделать. (Гонцу.) Теперь веди нас лучшей и кратчайшей дорогой.

Гонец. Мы должны ехать кругом. От проливных дождей все реки вышли из берегов.

ЯКСТГАУЗЕН

Елизавета. Лерзе.

Лерзе. Утешьтесь, госпожа моя!

Елизавета. Ах, Лерзе, слезы стояли у него на глазах, когда он прощался со мной. Это ужасно, ужасно!

Лерзе. Он вернется.

Елизавета. Не в этом дело. Когда он шел в поход за славой и победой, сердце мое не болело. Я радовалась его возвращению, а теперь оно тревожит меня.

Лерзе. Такой благородный муж…

Елизавета. Не зови его так, — это причиняет мне новые страдания! Злодеи! Они грозили убить его и поджечь замок! Если он вернется — я знаю, что он будет мрачен, так мрачен! Враги его будут строчить лживые доносы, а он не сможет отрицать. Нет!

Лерзе. Он сможет и будет!

Елизавета. Он нарушил слово. Разве нет?

Лерзе. Нет. Он был вынужден. Где ж основания, чтобы осуждать его?

Елизавета. Злоба ищет не оснований, но повода. Он присоединился к мятежникам, злодеям, убийцам, он стал во главе их. Разве нет?

Лерзе. Перестаньте мучить себя и меня. Разве они сами не обещали ему торжественно, что не будут больше делать того, что было при Вейнсберге? Разве я не слышал, как они, как бы каясь, говорили: «Не случись это раньше, этого, быть может, никогда бы не случилось». Разве князья и владетели не должны ему быть благодарны за то, что он добровольно стал предводителем разнузданной черни, чтобы остановить ее безумие и спасти людей и достояние их?

Елизавета. Ты — любящий защитник. Если они захватят его и объявят мятежником, то его седая голова… Лерзе! Я с ума сойду!

Лерзе. Отче наш, ниспошли покой телу ее, если не хочешь дать утешения ее душе!

Елизавета. Георг обещал приехать с вестями. И он не сможет этого сделать. Это хуже плена. Я знаю, — их сторожат, как врагов. Милый Георг! Он не захотел оставить своего господина!

Лерзе. Сердце мое истекало кровью, когда он отослал меня. Если б вы не нуждались в моей помощи, то все угрозы позорнейшей смерти не разлучили бы меня с ним.

Елизавета. Я не знаю, где Зикинген. Если б я только могла послать гонца к Марии.

Лерзе. Вы только напишите, а я уж об этом позабочусь. (Уходит.)

ВОЗЛЕ ДЕРЕВНИ

Гец. Георг.

Гец. Скорей на коня, Георг! Я вижу — Мильтенберг горит. Так-то соблюдают они условие! Скачи туда, объяви им мое решение. Убийцы! Я отрекаюсь от них. Пусть берут себе в начальники цыгана, а не меня. Скорей, Георг!

Георг уходит.

Я бы хотел быть за тысячу миль отсюда в глубочайшем подземелье Турции. Если б я мог с честью уйти от них! Я каждый день перечу им и говорю горьчайшие истины, чтобы стать им в тягость и получить свободу.

Неизвестный (входит). Привет вам, благородный рыцарь!

Гец. Благодарю. Что скажете? Как ваше имя?

Неизвестный. Дело не в нем. Я пришел сказать вам, что ваша голова в опасности. Вожакам надоело слушать ваши жесткие слова, и они решили убрать вас с дороги. Будьте умеренны или ищите спасенья в бегстве, и да сохранит вас господь. (Уходит.)

Гец. Так расстаться с жизнью, Гец! Так завершить свое поприще! Пусть будет так! Тогда смерть будет для мира лучшим доказательством того, что я не имел ничего общего с этими псами.

Несколько крестьян.

Первый крестьянин. Господин! Господин! Их разбили, их поймали!

Гец. Кого?

Второй крестьянин. Тех, что сожгли Мильтенберг. Из-за горы вышел союзный отряд и застал их врасплох.

Гец. Поделом! О Георг! Георг! Они захватили его вместе со злодеями! Георг мой! Георг мой!

Входят предводители.

Линк. В путь, рыцарь, в путь! Не время медлить. Враг силен, он близко.

Гец. Кто сжег Мильтенберг?

Мецлер. Если вы будете разводить церемонии, так вас научат, как не церемониться.

Коль. Подумайте о своей и нашей шкуре. В путь! В путь!

Гец (Мецлеру). Так ты мне грозишь? Ты, негодяй? Думаешь, я тебя испугаюсь, потому что кровь графа Гельфенштейна запеклась на твоей одежде?

Мецлер. Берлихинген!

Гец. Имя мое можно назвать, и дети мои не будут его стыдиться.

Мецлер. Трус! Княжий холоп!

Гец наносит ему удар по голове, тот падает, остальные бросаются между ними.

Коль. Вы взбесились! Враг прет со всех сторон, а вы ссоритесь.

Линк. В путь! В путь!

Шум сраженья.

Вейслинген. Рейтары.

Вейслинген. В погоню! В погоню! Они бегут. Пусть не остановят вас ни ночь, ни дождь! Я слышал — Гец среди них. Приложите все усилия, чтобы схватить его! Говорят — он тяжко ранен.

Рейтары уходят.

Только б ты попался мне! Это еще будет милость, если мы тайно в тюрьме казним тебя. Он угаснет в памяти людской, и ты вздохнешь свободно, безумное сердце. (Уходит.)

НОЧЬ В ГЛУХОМ ЛЕСУ. ЦЫГАНСКОЕ КОЧЕВЬЕ

Цыганка-мать у огня.

Мать. Залатай навес над ямой, дочка, сегодня дождь так и льет.

Входит мальчик.

Мальчик. Хомяк, мама! Вот! Две полевых мыши.

Мать. Обдеру их и сжарю тебе, и шапка из шкурок будет. Ты в крови?

Мальчик. Хомяк куснул.

Мать. Тащи сухих дров, чтоб огонь пылал, отец придет насквозь мокрый.

Еще цыганка, за спиной ребенок.

Первая цыганка. Много наклянчила?

Вторая цыганка. Нет, немного. Вся округа полна смуты — тут и за жизнь свою не ответишь. Две деревни огнем горят.

Первая цыганка. Так он от пожара — этот отсвет? Давно я на него смотрю! К огненным знамениям в небе все теперь привыкли.

Входит предводитель цыган с тремя товарищами.

Предводитель. Охотника дикого слышите?

Первый цыган. Сейчас он мчится над нами.

Предводитель. Как собаки лают! Вау! Вау!

Второй цыган. Бичи щелкают.

Третий цыган. Охотники кличут. Хола! хо!

Мать. Давайте чертову поклажу!

Предводитель. В мутной воде рыбки наловили. Крестьяне грабят, так нам и бог велел.

Вторая цыганка. Что у тебя, Вольф?

Вольф. Вот заяц, вот петух. Вертел. Кусок полотна. Три чумички и узда.

Шрикс. У меня шерстяная попона, пара сапог и огниво с трутом.

Мать. Все промокло, как пес, дай — высушу.

Предводитель. Чу, конь! Пойдите взгляните, кто там!

Гец на коне.

Гец. Слава богу, я вижу огонь. Это — цыгане. Мои раны кровоточат. Враги следом за мной. Боже правый! Страшный конец посылаешь ты мне!

Предводитель. Ты приходишь с миром?

Гец. Я молю вас о помощи. Раны истомили меня. Помогите мне сойти с коня.

Предводитель. Помочь ему! Благородный рыцарь по осанке и речи!

Вольф (тихо). Это — Гец фон Берлихинген.

Предводитель. Добро пожаловать! Все, что у нас есть, — ваше.

Гец. Благодарю вас.

Предводитель. Пойдемте в мой шатер.

ШАТЕР ПРЕДВОДИТЕЛЯ

Предводитель и Гец.

Предводитель. Позовите мать, пусть принесет кореньев, чтоб остановить кровь, и мазей.

Гец снимает доспех.

Вот мой праздничный кафтан.

Гец. Да наградит вас господь!

Мать перевязывает его.

Предводитель. Я от всего сердца рад видеть вас у себя.

Гец. Вы меня знаете?

Предводитель. Кто же вас не знает? Гец, мы отдадим за вас жизнь и кровь нашу.

Входит Шрикс.

Шрикс. Лесом идут рейтары. Это — союзники.

Предводитель. Ваши преследователи! Им вас не видать! Вперед, Шрикс! Зови других! Мы знаем все лазейки лучше, чем они, мы перебьем их раньше, чем они нас разыщут.

Гец (один). О император! Император! Разбойники охраняют детей твоих.

Слышна частая стрельба.

Эти дикари — люди верные, хотя на вид и страшны.

Входит цыганка.

Цыганка. Спасайтесь! Враги одолевают!

Гец. Где мой конь?

Цыганка. Здесь рядом.

Гец (опоясывается мечом и садится в седло, не надевая лат). Пусть в последний раз почувствуют тяжесть руки моей. Я еще не совсем ослабел. (Уезжает.)

Цыганка. Он мчится к нашим.

Общее бегство.

Вольф. Прочь! Прочь! Все пропало! Наш предводитель убит, Гец — в плену!

Вопли женщин и общее бегство.

СПАЛЬНЯ АДЕЛЬГЕЙДЫ

Адельгейда с письмом в руке.

Адельгейда. Он или я! Дерзкий! Угрожать мне! Мы предупредим тебя. Кто это крадется по зале?

Стук.

Кто там?

Франц (тихо). Откроите мне, госпожа моя.

Адельгейда. Франц! Он заслуживает того, чтобы я ему открыла. (Впускает его.)

Франц (бросается ей на шею). Милая госпожа моя!

Адельгейда. Бесстыдный! Что, если бы тебя кто-нибудь услышал?

Франц. О, все спит! Все!

Адельгейда. Зачем ты здесь?

Франц. Мне нет покоя. Угрозы моего господина, ваша судьба, мое сердце…

Адельгейда. Он был очень гневен при расставании?

Франц. Таким я его еще никогда не видел. «Она должна ехать в мои поместья, — сказал он, — она должна желать этого».

Адельгейда. И мы его послушаем?

Франц. Я ничего не знаю, госпожа моя!

Адельгейда. Глупый, обманутый мальчик, ты не видишь, к чему это клонится. Он знает, что я здесь в безопасности. Он давно уже замышляет лишить меня свободы. Он хочет заманить меня в свои владения. Там в его власти будет поступать со мной так, как внушит ему ненависть.

Франц. Этому не бывать!

Адельгейда. Тебе ли удержать его?

Франц. Этому не бывать!

Адельгейда. Я предвижу все муки мои. Он силой увезет меня из своего замка, он заточит меня в монастырь.

Франц. Смерть и ад!

Адельгейда. Ты спасешь меня?

Франц. Я пойду на все! На все!

Адельгейда (плача, обнимает его). Ах, Франц, если б мы спаслись!

Франц. Он должен пасть, я растопчу его!

Адельгейда. Бешенства не надо! Ты получишь письмо к нему, полное покорности, о том, что я подчиняюсь. А из этого флакона влей ему в питье.

Франц. Дайте! Вы будете свободны!

Адельгейда. Свободна! Тогда ты не будешь красться ко мне дрожа, и я уже не скажу тебе испуганно: «Пора, Франц, наступает утро».

ГЕЙЛЬБРОН. ВОЗЛЕ ТЕМНИЦЫ

Елизавета. Лерзе.

Лерзе. Да облегчит господь страдания ваши, госпожа моя. Мария здесь.

Елизавета. Слава богу! Лерзе, мы погрузились в пучину ужаснейших бед. Все случилось так, как я предчувствовала! Схвачен, как бунтовщик, как злодей, брошен в глубочайшее подземелье.

Лерзе. Я знаю все.

Елизавета. Ничего, ничего ты не знаешь. Несчастье слишком велико! Его старость, его раны, изнурительная лихорадка и всего более сумрак души — все это убьет его.

Лерзе. Также и то, что этот Вейслинген назначен комиссаром.

Елизавета. Вейслинген?

Лерзе. Начались неслыханные казни. Мецлер сожжен живым, колесуют, колют, обезглавливают, четвертуют сотнями. Вся страна кругом обращена в бойню, где мясо человеческое дешево.

Елизавета. Вейслинген — комиссар! О, боже! Луч надежды! Пусть Мария поедет к нему — ей он ни в чем не сможет отказать. У него все-таки нежное сердце, и когда он увидит ту, которую так любил и которая теперь так из-за него страдает… Где она?

Лерзе. Еще в гостинице.

Елизавета. Веди меня к ней. Она должна ехать сейчас же! Я боюсь самого худшего.

ЗАМОК ВЕЙСЛИНГЕНА

Вейслинген.

Вейслинген. Я так болен, так слаб. Все кости мои иссохли. Изнуряющая лихорадка высосала из них мозг. Ни отдыха, ни покоя — ни днем, ни ночью. И в полузабытьи отравляющие сны. Прошлую ночь я встретил в лесу Геца. Он обнажил меч и бросил мне вызов. Я схватился за оружие — рука не повиновалась мне. Он вложил меч в ножны, презрительно взглянул на меня и прошел мимо. Он в плену, а я дрожу перед ним! Жалкий человек! Словом твоим он осужден на смерть, а ты дрожишь перед сновидением, как злодей! И неужели он должен умереть? Гец! Гец! Мы, люди, действуем не сами, — мы отданы во власть злым духам. Это их адская злоба ведет нас к погибели. (Садится.) Изнемогаю! Изнемогаю! Отчего ногти мои так сини? Ледяной, едкий пот обессиливает все мои члены. Все кружится у меня перед глазами. Если б я мог уснуть! Ах!

Появляется Мария.

Исус! Мария! Оставь меня в покое! Оставь меня в покое! Этого призрака еще недоставало! Она умирает, Мария умирает, и вот она явилась мне! Оставь меня, блаженный дух, я и без того слишком несчастен.

Мария. Вейслинген, я не дух! Я — Мария.

Вейслинген. Это ее голос.

Мария. Я пришла молить тебя о жизни моего брата. Он невинен, каким бы виновным ни казался.

Вейслинген. Молчи, Мария! Ты, ангел небесный, приносишь с собою муки ада. Ни слова больше!

Мария. И брат мой должен умереть? Вейслинген, разве не чудовищно то, что я должна тебя убеждать в его невиновности, что я стенаниями должна удерживать тебя от гнуснейшего убийства? Душа твоя до последних глубин во власти вражьей силы. И это — Адельберт!

Вейслинген. Ты видишь — всепожирающее дыхание смерти коснулось меня, силы мои близятся к концу. Я умираю, злосчастный, а ты приходишь, чтобы повергнуть меня в отчаяние. Если бы я мог говорить, твоя великая ненависть истаяла бы в сострадании и плаче! О Мария! Мария!

Мария. Вейслинген, брат мой страждет больной в темнице. Его тяжкие раны, его старость… И если ты способен… его седую голову… Вейслинген, мы предадимся отчаянию!

Вейслинген. Довольно! (Дергает колокольчик.)

Франц. Милостивый господин мой!

Франц в сильном волнении.

Вейслинген. Дай вон те бумаги, Франц!

Франц подает их.

(Вскрывает пакет и показывает одну из бумаг Марии.) Здесь подписан смертный приговор твоему брату!

Мария. Боже милосердный!

Вейслинген. И вот я разрываю его! Он будет жить! Но как я смогу восстановить то, что сам разрушил? Не плачь так, Франц! Славный мальчик, мои страдания глубоко трогают тебя.

Франц падает перед ним и обнимает его колени.

Мария (про себя). Он очень болен. Вид его надрывает мне сердце. Как я любила его! Теперь близ него я это так живо чувствую.

Вейслинген. Встань, Франц, и брось плакать! Я же могу еще выздороветь. Живые не должны терять надежды.

Франц. Вы не встанете! Вы должны умереть!

Вейслинген. Должен?

Франц (вне себя). Яд! Яд! От жены вашей! Я! Я! (Бросается прочь.)

Вейслинген. Мария, иди за ним. Он в отчаянии.

Мария выходит.

Яд от жены моей! Горе! Горе! Я его чувствую! Мука и смерть!

Мария (за сценой). Помогите! Помогите!

Вейслинген (хочет встать). Боже, я не в силах!

Мария (входит). Он погиб! Из окна залы он бешено ринулся в Майн.

Вейслинген. Счастливец! — Брат твой вне опасности. Остальные комиссары — особенно Зекендорф — его друзья. Они тотчас же отпустят его на честное слово в рыцарское заточение. Будь счастлива, Мария, и ступай!

Мария. Я останусь с тобой, несчастный, покинутый.

Вейслинген. Да, я покинут и несчастен! Страшен суд твой, господи! Жена моя…

Мария. Отгони эти мысли. Склони сердце свое к милосердию.

Вейслинген. Иди, чистая душа, предоставь меня моей скорби. Ужасно! Даже последнее утешение — твое присутствие, Мария, — стало мукой.

Мария (про себя). Боже! Укрепи меня! Душа моя изнемогает вместе с его душою.

Вейслинген. Горе! Горе! Яд от жены моей! Это чудовище совратило моего Франца! Как она ждет, как высматривает гонца, который принесет ей весть о том, что я мертв. И ты, Мария! Зачем пришла ты? Чтоб пробудить все уснувшие воспоминания о грехах моих? Оставь меня! Оставь меня, дай мне умереть.

Мария. Позволь мне остаться! Ты одинок. Представь себе, что я хожу за тобой. Забудь все! Пусть господь простит тебя так же, как я прощаю.

Вейслинген. Ты, душа, полная любви, молись за меня, молись за меня! Сердце мое замкнулось.

Мария. Он смилостивится над тобой. Ты измучен.

Вейслинген. Я умираю, умираю и не могу умереть. Муки ада в этой страшной борьбе между жизнью и смертью.

Мария. Милосердный, смилуйся над ним! Низведи лишь единый луч любви твоей в его сердце, чтобы оно открылось утешению и чтобы дух его перенес надежду, надежду на жизнь в самую смерть!

В ТЕСНОМ И МРАЧНОМ ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Судьи тайного судилища. Все в масках.

Старейший. Судьи тайного судилища, вы клялись на мече и петле жить непорочно, судить сокровенно, карать сокровенно, подобно богу! Если чисты сердца и руки ваши, возденьте длани, возгласите злодеям: «Горе! Горе!»

Все. Горе! Горе!

Старейший. Глашатай! Приступи к суду!

Глашатай. Я, глашатай, призываю обвинять злодеев. Чье сердце чисто, чьи руки чисты, кто может клясться на мече и петле, тот обвиняй мечом и петлей! Обвиняй! Обвиняй!

Обвинитель (выступает вперед). Сердце мое чисто от злодеяний, руки — от неповинной крови. Прости мне, боже, злые помышления, прегради путь злым желаниям! Я воздел длань — и обвиняю! Обвиняю! Обвиняю!

Старейший. Кого обвиняешь ты?

Обвинитель. Обвиняю на мече и петле Адельгейду фон Вейслинген. Она повинна в прелюбодеянии и в отравлении мужа через его отрока. Отрок сам свершил над собой суд, супруг скончался.

Старейший. Клянешься ли ты перед богом правды, что правдивы слова твои?

Обвинитель. Клянусь.

Старейший. Если они окажутся ложью, предашь ли ты вину свою каре за убийство и прелюбодеяние?

Обвинитель. Предаю.

Старейший. Голоса ваши.

Судьи тайно с ним переговариваются.

Обвинитель. Судьи тайного судилища, какой приговор произнесли вы над Адельгейдой фон Вейслинген, повинной в убийстве и прелюбодеянии?

Старейший. Умереть должна она! Умереть двойною и горькою смертью. Пусть дважды искупит — через нож и петлю — двойное злодеяние. Возденьте руки и призовите на нее гибель! Горе! Горе! Предана в руки мстителю!

Все. Горе! Горе! Горе!

Старейший. Мститель! Мститель! Явись!

Мститель выступает вперед.

Возьми меч и петлю — и да исчезнет она с лица земли до истечения восьми дней. Где бы ни нашел ее — повергни ее во прах! Судьи, что судят сокровенно и карают сокровенно, подобно богу, берегите сердца ваши от злодеяний, руки — от неповинной крови!

ДВОР ГОСТИНИЦЫ

Мария. Лерзе.

Мария. Лошади достаточно отдохнули. В путь, Лерзе!

Лерзе. Отдохните до утра. Ночь уж очень неприветлива.

Мария. Лерзе, мне не будет покоя, пока я не увижу брата. Поедем. Погода разгуливается, день будет ясный.

Лерзе. Как прикажете.

ГЕЙЛЬБРОН. ТЕМНИЦА

Гец. Елизавета.

Елизавета. Милый муж мой, прошу тебя, поговори со мной. Твое молчание пугает меня. Оно тебя сжигает. Дай взглянуть на твои раны. Они заживают. Я не узнаю тебя более в этой унылой мрачности.

Гец. Ты ищешь Геца? Его давно уже нет. Они изувечили меня мало-помалу — лишили руки, свободы, имущества и доброго имени. Что мне в моей жизни? Есть вести о Георге? Лерзе поехал за ним?

Елизавета. Да, милый! Ободрись, еще все может измениться.

Гец. Кого ниспроверг господь, тот уже сам не подымется. Я слишком хорошо знаю, что легло мне на плечи. Я привык переносить невзгоды. Но сейчас дело не в одном Вейслингене, не в одних крестьянах, не в смерти императора, не в моих ранах. Все соединилось вместе. Час мой настал. Я надеялся, что он будет таким же, как вся моя жизнь. Но да свершится его святая воля.

Елизавета. Не хочешь ли ты покушать?

Гец. Нет, жена моя. Взгляни, как на дворе солнце сияет!

Елизавета. Чудный весенний день.

Гец. Милая, если б ты могла уговорить тюремщика пустить меня на полчаса в его садик, чтобы я мог насладиться красным солнцем, ясным небом и чистым воздухом.

Елизавета. Сейчас! И он, конечно, позволит.

САДИК ПРИ ТЮРЬМЕ

Мария. Лерзе.

Мария. Сходи туда и взгляни, что там.

Лерзе уходит.

Елизавета. Тюремщик.

Елизавета. Да вознаградит вас господь за любовь и преданность моему господину.

Тюремщик уходит.

Мария, что привезла ты?

Мария. Безопасность брата. Ах, но сердце мое растерзано. Вейслинген умер, отравленный своей женой. Муж мой в опасности. Князья одолевают. Говорят, он осажден и заперт в своем замке.

Елизавета. Не верь слухам. И не давай ничего заметить Гецу.

Мария. Что с ним?

Елизавета. Я боялась, что он не доживет до твоего возвращения. Тяжко легла на него десница господня. А Георг умер.

Мария. Георг! Золотой мой мальчик!

Елизавета. Когда эти негодяи жгли Мильтенберг, господин отправил его, чтоб он остановил их. Вдруг на них ударил отряд союзников. Георг! Для того чтобы все они так дрались, как он, у них должна бы была быть и его чистая совесть. Многие были заколоты, и среди них — Георг. Он умер смертью воина.

Мария. Гец это знает?

Елизавета. Мы скрываем от него. Он десять раз в день спрашивает меня о нем, десять раз посылает меня разузнать, что с ним. Я боюсь нанести этот последний удар его сердцу.

Мария. О, боже! Как тщетны земные упования!

Гец. Лерзе. Тюремщик.

Гец. Боже всемогущий! Как хорошо под небом твоим! Как свободно! На деревьях наливаются почки, все полно надежды. Прощайте, мои любимые, корни мои подрублены, мощь моя клонится к могиле.

Елизавета. Можно послать Лерзе в монастырь за нашим сыном, чтобы ты еще раз взглянул на него и дал ему свое благословение?

Гец. Оставь его, он святей меня, мое благословение ему не нужно. В день нашей свадьбы не думалось мне, Елизавета, что я умру так. Мой старый отец благословил нас, и молитва его была полна надежды на потомство — благородных, смелых сыновей. Ты не внял ему, господи, и я — последний. Лерзе, мне еще радостней видеть тебя в час смерти, чем в жаркой сече. Тогда мой дух вел вас, теперь ты поддерживаешь меня. Ах, если б еще раз увидеть Георга — его вид согрел бы меня. Вы опустили глаза долу и плачете. Он умер… Георг умер… Умри, Гец, ты пережил самого себя, ты пережил благороднейших. Как он умер? Ах, они захватили его вместе с поджигателями и убийцами и он казнен?

Елизавета. Нет, он был заколот при Мильтенберге. Он дрался, как лев, за свою свободу.

Гец. Слава богу! Он был лучшим юношей на земле и храбрейшим. Отпусти ныне душу мою… Бедная жена! Я оставляю тебя в развращенном мире. Лерзе, не покидай ее… Замыкайте сердца ваши заботливее, чем ворота дома. Приходит время обмана, ему дана полная свобода. Негодяи будут править хитростью, и честный попадется в их сети. Мария, да возвратит тебе господь мужа твоего. Дай бог, чтобы он не пал столь же низко, сколь высоко был вознесен! Зельбиц умер, и добрый император, и Георг мой… Дайте мне воды… Небесный воздух… Свобода! Свобода! (Умирает.)

Елизавета. Она лишь там, в вышине, с тобою. Мир — темница.

Мария. Благородный муж! Благородный муж! Горе веку, отвергнувшему тебя!

Елизавета. Горе потомству, если оно тебя не оценит!

БОГИ, ГЕРОИ И ВИЛАНД

ФАРС
Меркурий на берегу Коцита в сопровождении двух теней.

Меркурий. Харон! Гей! Харон! Переправь-ка нас на тот берег! Да побыстрее! Эти людишки проняли меня своими жалобами. Плачутся, что трава им промочила ноги и что они схватят насморк.

Харон. Славный народец? Откуда? А! опять той же достойной породы! Им бы еще пожить.

Меркурий. Там, наверху, судят иначе. И все же эта пара пользовалась немалым почетом на земле. Вот — господин литератор, ему недостает только парика и книг, а той мегере — ее румян и дукатов. Что нового на вашем берегу?

Харон. Остерегайся! Они поклялись хорошенько взяться за тебя, если ты им повстречаешься.

Меркурий. Как так?

Харон. Адмет и Алкеста возмущены тобою. Еврипид и того пуще. А Геркулес в порыве гнева обозвал тебя глупым мальчишкой, который никогда не поумнеет.

Меркурий. Я ни слова не понимаю.

Харон. Я тоже. Ты, говорят, снюхался в Германии с каким-то Виландом.

Меркурий. И не знаю такого.

Харон. Мне — что? Но они чертовски взбеленились.

Меркурий. Пусти-ка меня в свою лодку. Хочу переправиться. Должен же я узнать, в чем тут дело?

Переправляются через Коцит.

Еврипид. Неблагородно так подшучивать над нами. Мы твои старые, испытанные друзья, твои братья и дети, а ты связался с парнями, не имеющими и капли греческой крови в жилах, и теперь глумишься и издеваешься над нами, как будто не всё, что нам осталось, это те крохи славы и уваженья, которые продолжают там, на земле, внушать мальчишкам наши седые бороды.

Меркурий. Клянусь Юпитером, я вас не понимаю.

Литератор. Может быть, здесь речь идет о «Немецком Меркурии»?

Еврипид. Вы оттуда? Вы подтверждаете, стало быть?

Литератор. О да. Они составляют ныне надежду и отраду всей Германии, эти золотые листочки наших Аристархов и Аэдов, которые разносит посланник богов.

Еврипид. Слыхали? А со мной сыграли прескверную штуку эти золотые листочки.

Литератор. Это не совсем так. Господин Виланд только объяснил, что он был вправе написать и после вас свою «Алкесту» и что, если ему и удалось избежать ваших ошибок и сообщить пьесе — по сравнению с вами — больше красот, то виною тому — ваш век и его образ мыслей.

Еврипид. Ошибки! Вина! Век! О ты, высокий и величавый свод беспредельного неба! Что с нами сталось? Меркурий, и ты с ними заодно?

Меркурий. Так можно и до столбняка довести!

Алкеста (входит). Ты в дурном обществе, Меркурий! И я не займусь его улучшением. Фу!

Адмет (входит). Меркурий! Этого я от тебя не ожидал.

Меркурий. Говорите понятнее, иначе я уйду. Что мне делать с бесноватыми?

Алкеста. Ты как будто поражен? Так слушай же! Мы шли недавно, мой супруг и я, рощей, по ту сторону Коцита, где, как ты знаешь, образы сновидений движутся и говорят, как живые. Некоторое время мы стояли, дивясь этим призракам, как вдруг я услышала свое имя, произнесенное пренеприятным голосом. Мы обернулись, и нашему взору открылись две нудные, жеманные, тощие, бледные куклы; они называли друг друга «Алкеста», «Адмет», были готовы умереть друг за друга, звенели голосочками, словно птички, и под конец с жалобным писком исчезли.

Адмет. Смешно было смотреть. Но мы ничего не понимали, покуда недавно не спустился сюда молодой студиозус и не сообщил нам великую новость: некий Виланд, не спросясь, оказал нам честь, подобно Еврипиду: выставил на позор перед народом наши маски. И студиозус прочел на память всю трагедию, с начала до конца. Этого, однако, никто не выдержал, кроме Еврипида, которого на то подвигло его любопытство и то, что он все же был в достаточной мере автором.

Еврипид. Да, и что всего хуже, говорят, будто он в тех самых листочках, которые ты разносишь по домам, вдобавок превозносит свою «Алкесту», мою же хулит и осмеивает.

Меркурий. Кто этот Виланд?

Литератор. Надворный советник и воспитатель принцев веймарских.

Меркурий. Да будь он воспитателем самого Ганимеда, мы и тогда притянули б его к ответу. Теперь как раз ночь, и моему жезлу будет нетрудно вызвать его душу из ее телесного вместилища.

Литератор. Мне будет очень приятно познакомиться со столь великим мужем.

Тень Виланда появляется в ночном колпаке.

Виланд. Оставьте нас, милый Якоби.

Алкеста. Он говорит во сне.

Еврипид. Но все же видно, с какими он знается людишками.

Меркурий. Опомнитесь-ка! При чем здесь Якоби. Скажите, как обстоит дело с Меркурием, вашим Меркурием, «Немецким Меркурием»?

Виланд (жалобно). Они его перепечатали у меня.

Меркурий. Нам-то что до того? Итак, дарую вам слух и зрение.

Виланд. Где я? Куда увлекло меня сновиденье?

Алкеста. Я Алкеста.

Адмет. А я Адмет.

Еврипид. Меня вы, может быть, узнали?

Меркурий. Откуда бы? Это — Еврипид, а я Меркурий. Что вас так удивляет?

Виланд. Что это — сон? Я все так ясно вижу? А между тем воображение никогда не порождало подобных образов. Вы — Алкеста? С такой талией? Извините! Не знаю, что и сказать.

Меркурий. Вопрос, собственно, вот в чем: почему вы отдали на поругание мое имя и так дурно обошлись со всеми этими честными людьми?

Виланд. Я не знаю за собой никакой вины. Что касается до вас, то вы, казалось бы, могли и знать, что мы, христиане, не обязаны чтить вашего имени. Наша религия запрещает нам признавать и почитать правду, величие, добро, красоту — поскольку они не явлены ею. Поэтому ваши имена и изваяния преданы глумлению и разбиты. И, уверяю вас, греческий Гермес, каким изображают его мифологи, даже и не возникал в моем воображении. Когда произносишь ваше имя, так ровно ни о чем не думаешь. Это все равно, как если бы кто сказала: «Recueil», «portfeuil»[2].

Меркурий. Но это как-никак мое имя.

Виланд. А не случалось ли вам мимоходом видеть на табакерках ваш образ с крыльями на челе и ногах, посаженный на тюк или бочку, с жезлом, увитым змеями, в руке?

Меркурий. Он прав. Я отказываюсь от тяжбы с вами. Вы же, остальные, впредь оставьте меня в покое. На последнем маскараде, как мне известно, присутствовал один знатный дворянин который, напялив поверх своих штанов и жилетки телесного цвета трико, возомнил, что сможет при помощи крыльев на челе и подошвах выдать свое тело, жирное, как у саламандры, за стан Меркурия.

Виланд. Совершенно верно. Я так же мало думал о вас, как мой изготовитель виньеток — о вашей статуе, хранящейся во Флоренции.

Меркурий. Так пребывайте же в здравии. Вы же, надеюсь, убедились, что сын Юпитера еще не настолько обанкротился, чтобы связываться со всякими людишками. (Уходит.)

Виланд. Итак, я откланиваюсь.

Еврипид. Нет, позвольте. Нам еще предстоит осушить с вами стаканчик.

Виланд. Вы — Еврипид, и в своем уважении к вам я расписался публично.

Еврипид. Много чести! Но, спрашивается, в какой мере ваши творения дали вам право отзываться дурно о моих? Написать пять писем, чтобы не только заверить ваших кавалеров и дам в преимуществах вашей драмы, столь посредственной, что даже я, опороченный вами соперник, чуть не уснул за ее чтением (о, это было бы еще простительным!), но и изобразить к тому же доброго Еврипида неудачливым соискателем славы, у которого вы во всех отношениях оттягали первенство?

Адмет. Скажу вам правду: Еврипид — тоже поэт, а я во всю свою жизнь не ставил поэтов выше, чем они того заслуживают. Но он — достойный человек и наш соотечественник. И вы все же должны были бы смекнуть: не лучше ли, чем вам, удастся вызвать тени Адмета и Алкесты мужу, родившемуся в год, когда Греция осилила Ксеркса, слывшему другом Сократа, мужу, чьи драмы так сильно воздействовали на весь его век, как едва ли это удастся вашим? Это заслуживало бы более благоговейного уважения, на которое, впрочем, ваш мудрствующий век литераторов даже и не способен.

Еврипид. Только тогда, когда окажется, что ваши драмы сохранили жизнь такому же множеству людей, как мои, только тогда вы имели бы право говорить подобным образом.

Виланд. Моя публика, Еврипид, — не ваша.

Еврипид. Не в этом дело! Я говорю о моих ошибках и промахах, которых вы будто бы избегли.

Алкеста. Я скажу вам как женщина, которая не скажет ни одного лишнего слова. Ваша «Алкеста», может быть, и хороша, и способна позабавить ваших мужчин и бабенок, а то и пощекотать их или «растрогать», как называется это у вас. Но я от нее сбежала, как шарахаешься от расстроенной цитры. Еврипидову же «Алкесту» я прослушала до конца и местами ей радовалась, а иногда и улыбалась.

Виланд. Государыня!

Алкеста. Вы могли бы знать, что государыни здесь ничего не значат. Мне хотелось бы, чтобы вы почувствовали, сколь счастливее вашего был Еврипид в изображении нашей судьбы. Я умерла за мужа. Где и как? — не в этом дело. Дело в вашей «Алкесте» и в «Алкесте» Еврипида.

Виланд. Можете ли вы отрицать, что я изобразил все куда деликатнее?

Алкеста. Что это значит? Хватит и того, что Еврипид знал, почему он ставит «Алкесту» на театре. А вы — нет. К тому же вы не сумели передать всего величия жертвы, которую я принесла супругу.

Виланд. Что вы хотите сказать?

Еврипид. Дайте я ему все растолкую, Алкеста. Смотрите, вот мои ошибки. Молодой царь, во цвете сил, умирает посреди всех благ счастья. Двор, народ — в отчаянии потерять его, добросердного, доблестного; Аполлон, тронутый общим горем, предлагает паркам принять взамен его смерти добровольную смерть другого. И вот — все притихло: и отец, и мать, и друзья, и народ — все. А он, уже томясь смертельной тоской, озирается кругом в надежде прочесть готовность в чьих-либо глазах, и повсюду молчанье, пока не вызвалась она, единственная, готовая пожертвовать своей красотой и силой и сойти за него в безнадежную обитель смерти.

Виланд. Все это имеется и у меня.

Еврипид. Не совсем. Ваши люди все — словно члены одной большой семьи, которой вы дали унаследовать «человеческое достоинство» — абстрактное понятие, изобретенное вами, поэтами, копошащимися в нашем мусоре. Все они друг на друга похожи, как куриные яйца. И вы из них состряпали самую незатейливую болтушку. У вас имеется жена, готовая умереть за мужа, муж, готовый умереть за жену, герой, готовый умереть за них обоих. Не остается ничего другого, как вывести скучнейшую Парфению, которую всем было приятно извлечь, как барана за рога из кустарника, чтобы покончить с этой канителью.

Виланд. Вы глядите на все по-другому, чем я.

Алкеста. О, в этом я не сомневаюсь! Но скажите мне: чем был бы подвиг Алкесты, если бы муж любил ее больше жизни? Человека, все счастье которого заключается в его супруге (а таков ваш Адмет), поступок Алкесты вверг бы в дважды горчайшую смерть. Филимон и Бавкида испросили себе одновременную кончину. Клопшток (а он у вас все же более всех остальных похож на человека) заставляет своих любящих соперничать — «Дафнис, я умру последней!» Стало быть, Адмету хотелось жить, очень хотелось, или я — не так ли? — была лицедейкой, ребенком? Довольно! Делайте из меня, что хотите.

Адмет. И Адмет, который вам так противен, потому что он не хочет умереть… Пробовали ли вы умирать? Или когда-нибудь были вполне счастливы? Вы рассуждаете, как щедрый нищий.

Виланд. Только трус страшится смерти!

Адмет. Геройской смерти — да, но смерти обыденной страшится каждый, даже герой. Таков закон естества. Или вы думаете, я дрожал бы за свою жизнь, отбивая от врагов супругу или защищая свои владения? И все же…

Виланд. Вы говорите, как люди другого мира, — на языке, слова которого я слышу, смысла же их не понимаю.

Адмет. Мы говорим по-гречески. Или этот язык вам так непонятен? Адмет…

Еврипид. Вы позабыли, что он принадлежит к секте, которая желает уверить всех страдающих водянкой, прокаженных, увечных, будто по смерти их сердца станут тверже, дух — отважнее, костяк — тяжелее. Он в это верит.

Адмет. Ах, только притворяется! Нет, вы еще в достаточной мере человек, чтобы перенестись в Еврипидова Адмета.

Алкеста. Подумайте и расспросите вашу жену.

Адмет. Молодой, счастливый, благодушный государь, принявший от отца державу и казну, стада и угодья; он жил среди изобилия, наслаждался им, был полн своим счастьем, но желал, чтобы и другие наслаждались вместе с ним благами жизни, и, конечно, находил на то много охотников. Не устававший дарить, всех любивший и всеми любимый, обретший друзей в богах и людях, за чьим столом и Аполлон забывал о небе, как мог он не хотеть жить вечно? И у него была жена.

Алкеста. И у вас она есть, и вы этого не понимаете? Мне хотелось бы объяснить это той черноглазой девочке. Прелестная крошка, ты готова меня выслушать?

Девочка. Конечно.

Алкеста. У тебя был любовник?

Девочка. Ах, да!

Алкеста. И ты любила его всем сердцем? Так что в иной час чувствовала желание умереть за него?

Девочка. Ах, из-за него я и умерла! Нас разлучил враждебный рок, и я не надолго пережила разлуку.

Алкеста. Вот вам — ваша Алкеста. Теперь скажи мне, милая крошка, были ли у тебя родители, сердечно любившие друг друга?

Девочка. По сравнению с пашей их любовь была только тенью. Но они от всего сердца друг друга уважали.

Алкеста. Как ты думаешь, если твоей матери грозила бы смертельная опасность, а твой отец спас бы ее ценою жизни, она приняла бы это с благодарностью?

Девочка. О, несомненно!

Алкеста. И наоборот, конечно! Виланд! Вот вам — Алкеста Еврипида.

Адмет. Ваша Алкеста годится для ребят, Еврипидова — для честных людей, уже схоронивших одну, а то и двух жен. Впрочем, то, что вы потворствуете вкусам аудитории, неизбежно и основательно.

Виланд. Оставьте меня! Вы — грубые люди с извращенными понятиями. У меня не может быть с вами ничего общего.

Еврипид. Нет. Выслушайте еще несколько слов.

Виланд. Но — покороче.

Еврипид. Пяти писем не будет, но материалу на них, пожалуй бы, и хватило. Знайте: то, чем вы так гордитесь — построением и удачным закруглением драмы (благодаря чему становится возможным ее дослушать до конца), — несомненно, требует таланта, но таланта весьма ничтожного.

Виланд. Вы не знаете, какого труда это стоит!

Еврипид. Ну, этим ты достаточно похвалялся. Но если вглядеться попристальнее, то все это не более, как умение сглаживать и укорачивать природу и жизненную правду с помощью театральных навыков и рутины по не раз подновлявшимся трафаретам.

Виланд. Вы меня не переубедите.

Еврипид. Так наслаждайтесь же своею славой среди своих, а нас оставьте в покое.

Адмет. Успокойся, Еврипид! Те места в его сочинениях, где он глумится над тобою, — только лишние пятна, посаженные им на собственную одежду. Если бы он был умен и смог ценою крови искупить их (равно как и свои комментарии к Шекспиру), он так бы и поступил. Но он притворяется и твердит: «Я ничего не почувствовал…»

Еврипид. Не почувствовал? При чтении моего пролога? А он ли не произведение великого мастера? О, я имею право так отзываться о моих творениях, раз ты похваляешься своими! Ты не чувствуешь ничего, когда входишь в гостеприимный дворец Адмета…

Алкеста. Он ничего не понимает в гостеприимстве! Разве ты не видишь?

Еврипид. …и на пороге встречает тебя Аполлон, доброе божество дома, Аполлон, полный любви к Адмету, оттягавший его у смерти и теперь — о, горе! — видящий, как умирает лучшая из жен. Бессильный, он уже хочет уйти, чтобы не запятнать своей чистоты соприкосновеньем с мертвыми. И вот вступает в дом, вся в черном, с коварным своим мечом в руке, владычица мертвых, извечная сопутница в Орк, неумолимая судьба. Злобно поносит она задержавшегося из сострадания бога и уже грозит Алкесте. И Аполлон покидает дворец и нас. Мы же, вместе с осиротевшим хором, взываем: «О, жил бы еще Эскулап, сын Аполлона, знавший травы и все снадобья! Она была бы спасена — ведь воскрешал же он мертвых!» Но Эскулап сражен перуном Юпитера, не стерпевшего, чтобы кто-либо пробуждал от вечного сна повергнутых во прах его неумолимым приговором.

Алкеста. И ты не сумел перенестись в душевный мир людей, слыхавших еще из уст отцов о чудодее, властном над всемогущей смертью? И в тебе не зашевелились желание, надежда, вера, что придет кто-нибудь из его родичей, что явится полубог помочь своим братьям?

Еврипид. И вот он пришел: Геркулес выступает вперед и восклицает: «Мертва! Мертва! Ты увлекла ее, безобразная, черная сопутница, в Орк, ты срезала ее кудри своим мертвящим мечом! Я сын Юпитера и верю в свою власть над тобою! Я подстерегу тебя у могилы, где ты пьешь кровь закланных жертв. Я настигну тебя, владычица смерти, охвачу своими руками, разнять которые не может никто из смертных и бессмертных. И ты отдашь мне жену, Адмета жену дорогую! — или я не сын Юпитера».

Появляется Геркулес.

Геркулес. Что вы тут толкуете о сыне Юпитера? Я — сын Юпитера!

Адмет. Мы, верно, помешали тебе соснуть после выпивки?

Геркулес. А шум из-за чего?

Алкеста. Виланд сюда наведался.

Геркулес. Где он?

Адмет. Вот он стоит.

Геркулес. Этот? Ну, он достаточно мал. Таким я себе и представлял его. Так вот тот человек, с языка которого не сходит имя Геркулеса!

Виланд (отступая). Нам не о чем с вами говорить, колосс.

Геркулес. Или я тебе казался карликом?

Виланд. Мой Геркулес выступает статным мужчиной среднего роста.

Геркулес. Среднего роста? Я?

Виланд. Если вы — Геркулес, так я имел в виду не вас.

Геркулес. Это мое имя, и я им горжусь. О, я знаю: если какому-нибудь шуту не понравится подпирать свой щит медведем, грифом или свиньей, он останавливает свой выбор на Геркулесе. Мой божественный облик не посещал тебя даже во сне?

Виланд. Признаюсь, я впервые вижу подобный сон.

Геркулес. Так покайся и испроси у богов прощенье за свои комментарии к Гомеру, где мы тебе показались слишком великими! О, разумеется, слишком великими!

Виланд. Воистину, вы чудовищно громадны. Таким я вас никогда себе не представлял.

Геркулес. Чем я виноват, что у него такое узкогрудое воображение. Так кто же он — его Геркулес, которым он так похваляется? И что ему надо? «За добродетель». Что значит этот девиз? Ты видел ее, эту добродетель? Виланд! Я тоже бродил по земле и ничего подобного не видывал.

Виланд. Вы не знаете добродетели, ради которой мой Геркулес всем рискует, совершая свои великие подвиги?

Геркулес. Добродетель? Я это слово услыхал здесь, в преисподней, от двух-трех дурашливых парней, которые мне даже не могли истолковать его значения.

Виланд. Этого и я бы не сумел. Но не будем спорить. Мне хотелось бы, чтобы вы прочитали мои стихи. Вы нашли бы тогда, что и я не слишком чту эту добродетель. Добродетель — вещь двусмысленная.

Геркулес. Она — чудовищна, как всякое порождение фантазии, не способное ужиться с естественным ходом вещей. Ваша добродетель мне напоминает кентавра. Покуда он пробегает рысцой по вашему воображению, как он прекрасен! Как статен! И когда изображает его ваятель — что за сверхчеловеческая мощь! Но проанатомируйтс его, и вы обнаружите четыре легких, два сердца, два желудка. Он должен был бы умереть в час своего рождения, как всякий урод, или, вернее, он нигде не мог бы родиться, или разве что только в вашей голове.

Виланд. Но добродетель — должна же чем-нибудь быть? Должна же где-нибудь быть?

Геркулес. Клянусь вечной бородою моего отца! Кто ж в этом усомнится? Мне сдается — у нас она обитала в полубогах и героях. Или ты думаешь, мы жили, как скот, потому только, что ваши бюргеры в испуге открещиваются теперь от времен кулачного права? Среди нас были достойные молодцы.

Виланд. Кого вы зовете достойными молодцами?

Геркулес. Того, кто дает, что имеет. Кто всех богаче, тот и достойнейший. У кого избыток сил, пусть поколотит другого. Но, разумеется, настоящий мужчина не свяжется со слабейшим. Он будет биться с равным или сильнейшим противником. У кого избыток жизненного сока, пусть сделает бабам столько ребят, сколько они пожелают, а то и вовсе не спросившись их. Так я, например, в одну ночь настряпавший пятьдесят мальчишек. А кто не этим богат или кому небо взамен, а то и в придачу, даровало столько добра и скарба, что хватило бы на тысячу душ, пусть откроет двери своего дома, впустит тысячу гостей и пирует с ними. Вот стоит Адмет — он был достойнейшим по этой части.

Виланд. Большая часть перечисленных вами добродетелей в наши дни зовется пороком.

Геркулес. Пороком? Вот тоже хорошенькое словечко! Потому-то у вас все так половинчато, что вы порок и добродетель рассматриваете как две противоположные крайности и мечетесь от одной к другой, вместо того чтобы считать свое срединное положение разумнейшим и лучшим, как то делают еще ваши крестьяне, слуги и служанки.

Виланд. Обнаружь вы подобный образ мыслей в наш век, вас побили бы каменьями. Ведь объявлен же и я мерзким еретиком за мои невинные выпады против добродетели и религии.

Геркулес. Какие тут еще выпады? С конями, людоедами и драконами — с ними я вступал в бой, но с облаками — никогда, какие бы очертания они ни принимали. Облака разумный человек предоставляет развеять ветру, согнавшему их в кучу.

Виланд. Вы — изверг, вы — богохульник!

Геркулес. Что? Это не лезет тебе в башку? Вот Геркулес Продика — это человек по твоему вкусу, Геркулес школьного учителя, безбородый Сильвио на распутии? Нет, повстречай я этих баб, я, уж поверь мне, одной рукой подхватил бы одну, другою — другую и обеих увлек бы за собой. В этом отношении твой Амадис — не дурак, отдаю тебе справедливость.

Виланд. Знай вы мой образ мыслей, вы бы еще и не то обо мне сказали.

Геркулес. С меня довольно. Если бы ты не кряхтел так долго под ярмом вашей религии и учения о нравственности, из тебя могло бы еще что-нибудь получиться. Но — увы! — перед тобою и теперь носятся пустые идеалы. Не можешь переварить, что и полубог способен напиться и быть озорником, не пороча тем самым своей божественности? Ты думаешь, что, — бог мой! — как опозорили парня, уложив его под стол или на солому к девчонке? Все это потому, что ваше преподобие страшится кое в чем сознаться.

Виланд. Я откланиваюсь.

Геркулес. Хочешь проснуться? Погоди — еще словечко. Что прикажешь думать об уме человека, который сорока лет от роду смог наделать шумиху и исписать пять-шесть книг о том, как девчонка с холодной кровью спала с тремя или четырьмя парнями, даря любовью каждого по очереди, и как эти парни на это разобиделись, а немного погодя опять пошли на ту же приманку? Я не вижу вовсе…

Плутон (за сценой). Го! Го! Что за проклятый шум у вас за воротами? Геркулес, повсюду только тебя и слышно! Разве нельзя спокойно полежать со своей женой, если это тебе и ей приятно.

Геркулес. Пребывайте в здравии, господин гофрат.

Виланд (просыпаясь). Пусть говорят, что хотят, пусть рассуждают, — что мне до этого.

КЛАВИГО

Трагедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Клавиго, архивариус короля.

Карлос, его друг.

Бомарше.

Мари Бомарше.

Софи Жильбер, урожденная Бомарше.

Жильбер, ее муж.

Буэнко.

Сен-Жорж.


Место действия — Мадрид.

АКТ ПЕРВЫЙ

ДОМ КЛАВИГО

Клавигоо, Карлос.

Клавиго (поднимаясь от письменного стола). Этот журнал будет пользоваться доброй славой, все женщины придут от него в восторг. Скажи мне, Карлос, ты не считаешь, что мой еженедельник — из первых в Европе?

Карлос. Во всяком случае, у нас в Испании никто из новых писателей столь счастливо не сочетает в себе такую силу мысли и богатство выдумки с блестящим и легким стилем.

Клавиго. Оставь! Мне еще предстоит привить народу хороший вкус. Люди охочи до любых впечатлений. Я снискал славу, снискал доверие моих сограждан, и должен сказать тебе, что знания мои с каждым днем полнятся, богаче становятся чувства, и стиль мой делается все уверенней и правдивей.

Карлос. Ты прав, Клавиго! Не пойми меня превратно, но мне более по душе те твои творения, что ты слагал к ногам Мари, когда еще был во власти этого прелестного, веселого создания. Не знаю, но все, написанное тобою в ту пору, кажется более юным и цветущим.

Клавиго. То было доброе время, Карлос, но оно позади. С радостью сознаюсь, тогда я писал от чистого сердца, и, что правда то правда, ей я обязан значительной долей успеха, который я сразу завоевал у публики. Но за долгий срок любая женщина может прискучить, Карлос, и не ты ли первый приветствовал мое решение оставить ее?

Карлос. А иначе ты бы неминуемо скис. Ведь все они скроены на один манер. Только мне кажется, пора уж тебе поискать нового смысла жизни, — куда ж это годится — сидеть на мели!

Клавиго. Для меня смысл жизни — это двор, а праздность тут неуместна. Где теперь тот чужеземец, без положения, без имени, без средств, которым я пришел сюда? Разве малого я достиг? Здесь, при дворе, в этой людской толпе, где так трудно обратить на себя внимание? Как радостно мне оглянуться на путь, пройденный мною! Я любим первыми людьми королевства, за мои знания я удостоился чести занять высокий пост. Архивариус короля! Все это подхлестывает меня, Карлос! Если я останусь тем, что я есть, значит, я ничтожество! Выше! Выше! Но на это надобны усилия и хитроумие! Тут нельзя терять голову. А женщины! Женщины! Они отнимают слишком много времени!

Карлос. Глупец, ты сам в этом виноват! Я жить не могу без женщин, но мне они никогда не мешают. Я, правда, не говорю им столько прекрасных слов, не поджариваюсь месяцами на медленном огне сантиментов и прочей ерунды, и потому предпочитаю не иметь дела с порядочными девушками. С ними не знаешь, о чем и говорить, а стоит за ними какое-то время приволокнуться и пробудить в них интерес к своей особе, как черт уже внушает им мысли о браке, о предложении руки и сердца, а этого я бегу как чумы. О чем ты задумался, Клавиго?

Клавиго. Я не могу избавиться от мысли, что бросил Мари, обманул ее, называй это как угодно.

Карлос. Чудак! А я думаю, ведь жизнь дается нам только раз, только раз даются нам эти силы, эти надежды, и тот, кто не использует их себе во благо, кто постоянно не добивается большего — тот дурак. Жениться! Жениться именно тогда, когда жизнь только-только достигает размаха! Осесть, запереться в четырех стенах, когда не пройдена и половина пути, не завоевано и половины того, что должно! Ты любил ее — это было естественно, ты обещал на ней жениться — это была глупость, но если бы ты сдержал слово — это было бы безумие!

Клавиго. Знаешь ли, человек для меня — загадка. Я в самом деле любил ее, она влекла меня к себе, она владела моими помыслами, и я, припав к ее стопам, клялся ей, клялся себе, что так будет вечно, что я мечтаю принадлежать ей безраздельно, как только добьюсь места и положения в обществе… А теперь, Карлос!

Карлос. У тебя еще есть время! Когда ты преуспеешь в жизни, достигнешь желанной цели, ты сможешь увенчать и увековечить свое счастье, вступив в разумный брак и породнившись с богатым, и знатным родом.

Клавиго. Ее нет больше! Ее нет больше в моем сердце, и если бы иногда я не вспоминал о постигшем ее несчастье… Как же непостоянен человек!

Карлос. Удивляться надо бы постоянству! Приглядись, разве не все в мире меняется? Почему же страсть должна быть постоянной? Не мучь себя, она — не первая покинутая девушка и не первая, нашедшая потом утешение. Если хочешь моего совета — вон там, напротив, живет молодая вдовушка…

Клавиго. Ты же знаешь, я не охотник до таких предложений. Роман, не подсказанный сердцем, меня не привлекает.

Карлос. Ох, уж эта тонкость чувств!

Клавиго. Довольно! Не забывай, сейчас самое главное — сделать так, чтобы новый министр не мог без нас обойтись. То, что Уолл оставляет пост губернатора Индии, только усложнит нашу задачу. Хотя меня это не слишком пугает — влиятелен он будет по-прежнему, они с Гримальди друзья, а мы умеем кланяться и пустословить…

Карлос. А думать и поступать, как нам заблагорассудится.

Клавиго. Это в жизни самое главное. (Звонит слуге.) Вот, возьмите лист и отнесите в книгопечатню!

Карлос. Мы свидимся сегодня вечером?

Клавиго. Вряд ли. Но вы все же зайдите узнать.

Карлос. Хорошо бы нынче как следует поразвлечься, а до вечера я должен опять писать, писаньям конца не видно.

Клавиго. Полно! Не гнули бы мы спину для стольких людей, нам не удалось бы стольких оставить позади.

ДОМ ЖИЛЬБЕРА

Софи Жильбер, Мари Бомарше, дон Буэнко.

Буэнко. Вы плохо спали этой ночью?

Софи. Я еще вечером предостерегала ее. Она так бурно веселилась и болтала до одиннадцати, что не могла заснуть от возбуждения, а теперь снова задыхается и плачет все утро напролет.

Мари. Что ж это брат наш не едет! Он опаздывает уже на два дня.

Софи. Наберись терпения, скоро он будет здесь.

Мари (встает). Я сгораю от желания увидеть брата, моего судью, моего спасителя. Я ведь едва помню его.

Софи. А у меня он так и стоит перед глазами, пылкий, искренний, добрый мальчуган лет тринадцати, таким он был, когда отец отослал нас сюда.

Мари. Он человек благородной, большой души! Вы ведь читали письмо, которое он написал, узнав о моем горе! Каждая буква его письма запала мне в сердце. «Если ты виновата, — пишет он, — не жди прощения; горе твое лишь усугубится презрением брата и проклятием отца. Если же ты невинна… о, тогда отмщение, яростное отмщение настигнет изменника!» Я в трепете! Он приезжает! Но я не за себя трепещу, бог свидетель, я неповинна. Вы, мои друзья, должны… Ах, мне самой не ведомо, чего я хочу! О, Клавиго!

Софи. Послушай, сестра! Ты погубишь себя!

Мари. Я буду молчать. И не буду больше плакать. Кажется, у меня и слез больше нет. Что проку в слезах? Мне только жаль, что я отравляю вам жизнь. Ведь на что мне, собственно, жаловаться? Я видела много радости, покуда жив был наш старый друг. Любовь Клавиго тоже радовала меня, наверное, больше, чем его — моя любовь. А как же дальше? Что значу я, что людям в девушке, чье сердце разбито, в девушке, которая чахнет и губит свою молодую жизнь?

Буэнко. Мадемуазель, я вас умоляю!

Мари. А ему, ему разве не безразлично, что он разлюбил меня? Ах, отчего я более не достойна любви? Но хоть пожалеть-то меня он должен! Бедняжку, которую он сумел так привязать к себе, что без него ей остается влачить жизнь в тоске! Пожалеть! Не нужно мне его жалости!

Софи. Если бы я могла внушить тебе презрение к этому ничтожеству, достойному лишь ненависти!

Мари. Нет, сестрица, он не ничтожество; и разве непременно надо презирать того, кого ненавидишь? Да, иной раз я ненавижу его, иной раз, когда испанский дух вдруг овладеет мною. Недавно, совсем недавно мы встретились с ним, и при виде его я вновь ощутила всю пылкую мою любовь, а когда мы вернулись домой и я вспомнила, как он вел себя, вспомнила его спокойный, холодный взгляд, который он бросил на меня, идя рядом с ослепительно прекрасной дамой… о, тут в душе своей я стала испанкой, схватила кинжал, взяла яд и надела маску. Вы поражены, Буэнко? Но это, разумеется, была лишь игра воображения.

Софи. Глупая девчонка!

Мари. Фантазия повлекла меня за ним, я видела его у ног новой возлюбленной, видела его нежность и покорство, которыми он отравил меня, и метила прямо в сердце изменника! Ах, Буэнко! Но вдруг я вновь стала мягкосердечной французской девушкой, которой неведомы ни мстительный кинжал, ни любовное зелье. Плохи наши дела! К нашим услугам лишь песенки, чтоб развлекать возлюбленных, веера, чтоб их наказывать, а если они неверны нам?.. Скажи, сестрица, как поступают во Франции, когда изменит возлюбленный?

Софи. Проклинают его.

Мари. А еще?

Софи. Отпускают на все четыре стороны.

Мари. Отпускают! Может быть, и мне отпустить Клавиго? Если так делается во Франции, почему бы нам в Испании не перенять эту моду? Почему француженке не остаться француженкой и в Испании? Так отпустим же его и найдем себе другого, по-моему, и здесь женщины поступают не иначе.

Буэнко. Он нарушил торжественное обещание, а не покончил с легким романом, светской интрижкой. Мадемуазель, вы оскорблены, задеты за живое. Никогда еще мне не было так тягостно мое положение ничтожного мирного гражданина Мадрида, никогда еще я не робел так, как теперь, когда чувствую, что бессилен добиться справедливой кары для этого лукавого царедворца.

Мари. Когда он был просто Клавиго, а не архивариусом короля, пришлым провинциалом, которого ввели к нам в дом, он был так добр, так любезен! Его честолюбие, все его высокие устремления, казалось, были порождены его любовью. Для меня хотел он завоевать имя, положение, состояние — ему это удалось, а я!..

Входит Жильбер.

Жильбер (жене, шепотом). Брат приехал.

Мари. Брат! (Она дрожит, ее усаживают в кресло.) Где он, где? Приведите его сюда! Отведите меня к нему!

Входит Бомарше.

Бомарше. Сестра! (Отходя от старшей, бросается к младшей.) Сестра моя! Друзья! О, сестра моя!

Мари. Ты здесь? Благодарение богу, ты здесь!

Бомарше. Дай мне опомниться!

Мари. Мое сердце, бедное мое сердце!

Софи. Успокойтесь! Любезный братец, я надеялась увидеть тебя более невозмутимым.

Бомарше. Невозмутимым! А разве вы невозмутимы? Разве по тому, как растерянна эта бедняжка, по твоим заплаканным глазам, по горестной бледности твоего лица, по мертвому молчанию вашего друга я не вижу, что вы так несчастны, как я и представлял себе во все время моего долгого пути! И даже еще несчастнее, — ведь я вижу вас, заключаю вас в свои объятия, действительность лишь удваивает мои чувства! О, сестра!

Софи. А что отец?

Бомарше. Он благословляет вас и меня, если я вас спасу.

Буэнко. Сударь, позвольте незнакомцу, с первого взгляда увидевшему в вас благородного, смелого человека, обнаружить перед вами то глубокое сочувствие, с которым он относится ко всей этой истории. Сударь мой! Вы проделали неслыханно долгий путь во имя спасения своей сестры, во имя мести! Милости просим! Вы явились, точно ангел с неба, пусть даже устыдив всех нас!

Бомарше. Я питал надежду, сударь, встретить в Испании людей с сердцем, подобным вашему. Это и подвигло меня на такой шаг. Везде, во всем мире можно найти понимающие, сочувствующие души, стоит лишь появиться человеку, чье положение допускает решительные действия. И посему, друзья мои, я исполнен надежд: повсюду среди самых могущественных, самых великих есть прекрасные люди, да и монархи редко бывают глухи, только голос наш обычно слишком слаб, чтобы достигнуть их ушей.

Софи. Идем, сестрица, идем! Тебе надо прилечь хоть ненадолго! Она сама не своя.

Мари уводят.

Мари. Брат!

Бомарше. Бог даст, ты ни в чем не повинна, и тогда изменнику не уйти, не уйти от возмездия.

Мари и Софи уходят.

Брат мой! Друзья мои! Я по вашим глазам вижу, что вы друзья мне. Дайте мне опомниться. И тогда! Поведайте мне честно и беспристрастно всю историю. Пусть ваш рассказ определит мои поступки. Уверенность в том, что я совершаю доброе дело, лишь укрепит мою решимость. Верьте мне, если мы правы — справедливость восторжествует!

АКТ ВТОРОЙ

ДОМ КЛАВИГО

Клавиго. Кто эти французы, что предуведомили меня о своем визите? Французы! Обычно я радовался встрече с людьми этой национальности. Отчего же теперь я не рад им? Удивительно, человек, одолевший столько преград, вдруг не в состоянии разорвать тонкую нить, связавшую его. Прочь, прочь! Разве я более виноват перед Мари, нежели перед самим собой, разве я обязан быть несчастным лишь потому, что какая-то девушка любит меня?

Слуга. Иностранцы уже здесь, сударь.

Клавиго. Проси. Ты сказал их слуге, что я ожидаю его господ к завтраку?

Слуга. Как изволили приказать.

Клавиго. Я сейчас вернусь. (Уходит.)

Бомарше, Сен-Жорж.

Слуга пододвигает им стулья и уходит.

Бомарше. Мне сейчас так легко, так радостно, друг мой, что я здесь, наконец, что он в моей власти; теперь ему от меня не уйти! Не теряйте спокойствия или хотя бы не выказывайте своего волнения! Ах, сестра, сестра! Кто бы мог подумать, что ты, невинная, так несчастна? Но все выйдет на свет божий, и ты будешь жестоко отомщена. Господи, сохрани тот мир в душе моей, который ты ниспослал мне в эти мгновения, дабы я, несмотря на все свои страдания, мог действовать мудро и хладнокровно.

Сен-Жорж. Этой мудрости, друг мой, всего того, к чему вы пришли по зрелом размышлении, я только и жду от вас. Обещайте же мне еще раз не забывать, где вы находитесь. В чужом королевстве все ваши покровители, все ваши деньги не смогут уберечь вас от тайных интриг нечестивых врагов.

Бомарше. Не тревожьтесь. Сыграйте как должно свою роль, пусть он не знает, с кем из нас двоих ему предстоит иметь дело. Я хочу помучить его. У меня сейчас самое подходящее расположение духа, чтобы поджаривать этого малого на медленном огне.

Возвращается Клавиго.

Клавиго. Господа, я счастлив видеть у себя представителей столь высоко ценимой мною нации.

Бомарше. Я желал бы, сударь, чтоб и мы были достойны чести, которую вам угодно оказывать нашим соотечественникам.

Сен-Жорж. Удовольствие познакомиться с вами заставило нас отбросить опасения, что мы будем вам в тягость.

Клавиго. Люди, один вид которых уже сам по себе достаточная рекомендация, не должны столь далеко заходить в своей скромности.

Бомарше. Вам, разумеется, не в новинку визиты незнакомцев, ибо ваши превосходные произведения снискали вам известность в чужих краях, так же как в вашем отечестве — почетные должности, коп доверены вам его величеством.

Клавиго. Король благосклонно относится к скромным моим заслугам, а публика проявляет немалое снисхождение к ничтожным пробам моего пера. Мне хотелось в какой-то мере споспешествовать улучшению вкуса в моей стране и более широкому распространению наук. Ибо только науки связывают нас с другими нациями, только они сближают людей чуждых по духу, более того — помогают сохранить приятнейшее единство между теми, кого, увы, частенько разъединяют политические преграды.

Бомарше. Я восхищаюсь, слыша эти слова от человека, равно влиятельного в вопросах государственных и научных. И должен заметить, что вы опередили меня, заговорив именно о том, ради чего я позволил себе посетить вас. Ряд достойных и ученых мужей поручил мне повсюду, где я буду проезжать и поелику это будет возможно, наладить переписку между ними и крупнейшими умами вашего королевства. А кто же из испанцев владеет пером лучше издателя журнала, получившего известность под названием «Мыслитель», то есть человека, с коим я имею честь беседовать…

Клавиго отвешивает благодарный поклон.

…Этот человек является красой и гордостью ученого мира, ибо со своими талантами он сочетает удивительную житейскую мудрость; он наверняка достигнет тех блистательных высот, кои сулят ему его знания и достоинства. Мне думается, связав моих друзей с таким человеком, я не смог бы сослужить им лучшей службы.

Клавиго. Господа, ни одно предложение на свете не могло бы быть желаннее для меня, в нем я усматриваю воплощение лучших чаяний, коими я, как мне иной раз казалось — напрасно, тешил свое сердце. Не потому, чтобы я верил, будто своими письмами могу удовлетворить желания ваших ученых друзей, — я все же не столь самонадеян. Но коль скоро я имею счастье быть связанным с лучшими умами Испании, коль скоро мне ведомо все, что свершается в нашем обширном королевстве на благо искусства и науки часто даже отдельными людьми, втайне, то я доселе числил себя всего лишь разносчиком, чья скромная задача состоит в том, чтобы делать общеизвестными открытия других. Но теперь, благодаря вашему посредничеству, я стану купцом, которому посчастливилось, пустив в оборот отечественные товары, увеличить славу отечества и к тому же обогатить его сокровищами другого народа. Так дозвольте же мне, милостивый государь, не считать чужестранцем человека, который от чистого сердца принес мне приятнейшую весть; дозвольте спросить, какое дело, какое стремление заставило вас пуститься в столь дальний путь? Нет, не пустое любопытство подсказало мне сей нескромный вопрос, поверьте, мною движут самые чистые побуждения — я хотел бы в ваших интересах использовать все свои силы, все влияние, которое могу иметь: ибо, я должен сказать это наперед, вы прибыли в страну, где чужеземцу чинится множество препятствий, особенно при дворе.

Бомарше. С превеликой благодарностью принимаю ваше любезное предложение. У меня нет секретов от вас, сударь, и мой друг тоже вправе присутствовать во время моего рассказа, ибо он достаточно осведомлен обо всем, что я имею вам сказать.

Клавиго внимательно смотрит на Сен-Жоржа.

У одного французского купца, человека многосемейного, но малосостоятельного, имелось множество торговых корреспондентов в Испании. Один из них, очень богатый человек, пятнадцать лет назад приехал в Париж и предложил ему: «Отдайте мне двух ваших дочерей, я возьму их с собой в Мадрид и обеспечу. Я одинок, стар, родственников у меня нет, ваши дочери скрасят остаток моих дней, а после моей смерти унаследуют одно из крупнейших торговых дел Испании». Отец доверил ему старшую дочь и одну из младших и взялся поставлять его торговому дому все, какие понадобятся, французские товары. Все шло как нельзя лучше, покуда старый испанец не скончался, так ничего и не завещав француженкам. Оказавшись в весьма затруднительном положении, они решили сами открыть новое торговое дело.

Старшая между тем вышла замуж и, хотя средства сестер были более чем скромными, им удалось, благодаря хорошему поведению и приятной живости ума, сохранить множество друзей, которые прилагали все старания, чтобы расширить их дело и кредит.

Клавиго слушает все с большим вниманием.

Примерно в это же время к ним в дом был введен молодой человек, уроженец Канарских островов.

Веселость сходит с лица Клавиго, серьезное выражение мало-помалу сменяется замешательством, которое становится все заметнее.

Несмотря на незначительность его положения и состояния, он был принят весьма радушно. Дамы, заметив, что он горит желанием изучать французский язык, всеми средствами облегчали его старания в наикратчайший срок узнать как можно больше.

Стремясь завоевать себе имя, он напал на мысль доставить жителям Мадрида удовольствие, доселе в Испании не ведомое, — выпустить в свет еженедельный журнал во вкусе английского «Зрителя». Новые приятельницы не преминули всемерно поддержать его, никто не сомневался, что сие начинание будет пользоваться большим успехом; короче говоря, воодушевленный надеждой вскоре занять видное положение, он предложил младшей сестре руку и сердце.

Ему ответили, что он может надеяться. «Попытайте счастья, — сказала ему старшая сестра, — и ежели какая-либо должность, благоволение двора или что-нибудь еще дадут вам право помышлять о моей сестре и ежели она предпочтет вас другим искателям ее руки, то я обещаю вам свое согласие».

Смущенный Клавиго ерзает в кресле.

Младшая сестра отказывает самым достойным женихам, ее склонность к этому человеку растет день ото дня, помогая ей переносить все тревоги ожидания. Его счастье волнует ее не меньше, чем ее собственное, она побуждает его поспешить с выпуском в свет первого номера еженедельника, который появляется под весьма многообещающим названием.

Клавиго в крайнем смятении.

(Невозмутимо.) Еженедельник имеет ошеломляющий успех. Сам король, восхищенный им, оказывает издателю явные знаки расположения. Ему обещают видную должность, как только откроется подходящая вакансия. С этой минуты, начав открыто ухаживать за своею возлюбленной, он тем самым избавляется от всех соперников. Свадьба откладывается лишь до его вступления в обещанную должность. Наконец, после шести лет ожидания, дружбы, поддержки и любви со стороны девушки, после шести лет преданности, благодарности, ухаживаний, торжественных клятв со стороны молодого человека, должность получена и… он исчезает.

Клавиго старается подавить невольный тяжкий вздох, он вне себя.

История эта была слишком широко известна, чтобы люди могли равнодушно отнестись к ее развязке. Уже нанят дом для обоих семейств. Весь город только об этом и говорит. Друзья дома крайне возмущены и жаждут мести. Они взывают к могущественным покровителям, но этот негодяй, уже освоивший все придворные козни, умудрился сделать бесплодными попытки друзей и в своей наглости дошел до того, что осмелился угрожать несчастной девушке и ее сестре, осмелился сказать в лицо их друзьям, явившимся к нему: пусть де француженки поостерегутся, пусть не вздумают вредить ему, а ежели они что-либо против него предпримут, то он в мгновение ока разделается с ними здесь, в чужой для них стране, где им неоткуда ждать помощи и защиты.

У бедной девушки, когда ей передали его слова, начались конвульсии, угрожавшие ее жизни. Движимая глубоким горем, старшая сестра пишет во Францию, откровенно рассказывая о том, какому надругательству они подверглись. Эта весть до глубины души потрясла их брата, он подает прошение об отставке и спешит из Парижа в Мадрид, дабы словом и делом помочь в этой запутанной истории, и этот брат — я! Я бросил все — отечество, семью, долг, положение в обществе, радости жизни, чтобы отомстить в Испании за мою невинную, несчастную сестру.

Я пришел сюда в сознании своей правоты, исполненный решимости обличить изменника и кровью вывести на его лице всю суть его низкой души, и этот изменник — ты!

Клавиго. Послушайте, сударь, я… у меня… я не сомневаюсь…

Бомарше. Не перебивайте меня. Вам нечего мне сказать, а выслушать придется многое. Теперь, для начала, будьте любезны перед лицом этого господина, вместе со мною примчавшегося из Парижа, дать объяснения: какой неверностью, легкомыслием, слабостью, озорной выходкой заслужила моя сестра столь откровенное надругательство?

Клавиго. Сударь, ваша сестра, донна Мария, прелестная девушка, исполненная ума и добродетели.

Бомарше. С того дня, как вы познакомились с нею, дала ли она вам хоть малейшее основание жаловаться на нее или ее не уважать?

Клавиго. Нет, никогда!

Бомарше (поднимаясь). Так почему же, изверг, ты был так жестокосерд, что до смерти замучил бедняжку? Лишь потому, что ее сердце выбрало тебя из десятка других, которые все были и честнее и богаче тебя?

Клавиго. О милостивый государь! Ежели бы вы знали, как я был затравлен, какие обстоятельства, сколько всяких советчиков меня…

Бомарше. Довольно! (К Сен-Жоржу.) Вы слышали оправдание, вынесенное моей сестре, так идите же и рассказывайте об этом повсюду. Для того, что я еще имею сказать этому господину, свидетели не нужны.

Клавиго встает. Сен-Жорж направляется к двери.

Нет, останьтесь, останьтесь!

Оба опять садятся.

Раз уж мы так далеко зашли, я хочу сделать вам одно предложение, которое, я надеюсь, вы примете.

Ваш брак с Мари не в моих и не в ваших интересах; вы отлично понимаете, что я приехал не для того, чтобы изображать здесь брата из комедии, желающего ускорить развязку романа и выдать сестру замуж. Вы, не дрогнув, оскорбили честную девушку, ибо полагали, что в чужой стране некому будет помочь ей, некому отомстить за нее. Это поступок негодяя, ничтожного человека. Итак, прежде всего вы сами, по доброй воле, в присутствии ваших слуг во всеуслышание заявите, что вы гнусный человек, обманувший мою сестру, предавший и унизивший ее без малейших на то оснований. С этим я поеду в Аранхуэс, где квартирует наш посланник, я покажу ему ваше объяснение, велю его отпечатать, и послезавтра двор и весь город узнает о нем. Здесь у меня есть могущественные друзья, есть время и деньги — все это я обращу на то, чтобы подвергнуть вас самым жестоким гонениям, покуда не уляжется гнев моей сестры, покуда она не сочтет себя удовлетворенной и не остановит меня.

Клавиго. Я этого объяснения давать не стану.

Бомарше. Так я и думал, вероятно, потому, что и сам на вашем месте поступил бы не иначе. Но теперь все будет по-другому — я останусь здесь, я ни на минуту не покину вас, буду неотступно следовать за вами, покуда вы, пресытившись моим обществом, не попытаетесь избавиться от меня где-нибудь за Буэнретиро. Коль скоро счастье будет на моей стороне, я, не повидавшись с посланником, возьму на руки мою умирающую сестру, посажу ее в карету и вместе с нею вернусь во Францию. Если же судьба улыбнется вам, то я свой долг выполнил, и вы сможете вдоволь посмеяться над нами. Между прочим, пора завтракать!

Бомарше звонит. Слуга приносит шоколад. Бомарше с чашкой в руках прогуливается по расположенной рядом галерее, рассматривая картины.

Клавиго. Задыхаюсь, задыхаюсь! Ты поражен, ты застигнут врасплох, как мальчишка! Что случилось с тобою, Клавиго? Как намерен ты покончить с этой историей? Как можешь ты с нею покончить? Твоя собственная глупость, твое вероломство ввергли тебя в это ужасающее положение! (Хватается за шпагу, лежащую на столе.) Вот! Легко и просто! (Кладет шпагу на стол.) Ужели нет иного пути, иного средства, кроме смерти… или убийства, отвратительного убийства! Лишить бедную девушку брата, ее последнего утешения, единственной опоры! Пролить кровь благородного, храброго человека! Взвалить на себя непосильное бремя — быть дважды проклятым этой злосчастной семьею! Ежели бы ты мог все предвидеть, когда это прелестное создание в первые же часы знакомства очаровало тебя? И даже оставив ее, ты не полагал, что твоя подлость возымеет столь тяжкие последствия. Какое наслаждение сулили тебе ее объятия! И дружба такого брата! Мари! Мари! О, ежели бы ты могла простить, ежели бы я смел у ног твоих слезами смыть с себя вину! А почему бы и нет? Сердце мое переполнено, в душе загорается надежда! Сударь!

Бомарше. Что вы решили?

Клавиго. Выслушайте меня! Мой поступок с вашей сестрой не простителен. Меня совратило тщеславие. Я боялся этой женитьбой погубить свои планы, свои виды на будущую славную жизнь. Если бы я знал, что у нее есть такой брат, я не счел бы ее безвестной чужестранкой, мог бы надеяться на немалую пользу от этого брака. Сударь! Вы внушили мне величайшее почтение, заставили понять, как дурно я поступил, влили в меня силу, и теперь я жажду все исправить. Я паду к ее ногам! Помогите, помогите мне, поелику это возможно, искупить мою вину и покончить с этой бедою! Возвратите мне вашу сестру, возвратите меня ей! Как счастлив был бы я получить от вас, сударь, руку вашей сестры и прощение всех моих ошибок!

Бомарше. Слишком поздно! Моя сестра более не любит вас, и мне вы омерзительны. Напишите то, что я сказал, ничего другого я от вас не требую, и уж поверьте, месть моя достаточно продумана!

Клавиго. Ваше упрямство несправедливо и неразумно. Я согласен, что уже не в моей власти исправить столь запутанное положение. Но смогу ли я что-то исправить, зависит от сердца вашей достойной сестры, от того, захочет ли она вновь свидеться с презренным человеком, который даже не вправе смотреть на свет божий. Ваш долг единственно в том, сударь, чтобы выяснить это и повести себя так, как должно вести себя, не руководствуясь юношеским безрассудным пылом. Ежели донна Мария непреклонна… О, я знаю это сердце! Я словно воочию вижу ее доброту, ее ангельскую душу! Если же она будет неумолима, тогда все в ваших руках!

Бомарше. Я настаиваю на письменном объяснении.

Клавиго (направляясь к столу). А если я возьмусь за шпагу?

Бомарше (прохаживаясь по комнате). Отлично, сударь! Великолепно!

Клавиго (останавливая его). Еще одно слово. Ваше дело правое, так дозвольте же мне призвать вас к благоразумию. Одумайтесь, что вы делаете! В любом случае нам не избегнуть гибели. Если шпага моя обагрится вашей кровью, если я в довершение всех бед еще убью брата Мари, то не смогу жить от боли и отчаяния, а если повезет вам… убийце Клавиго не перейти через Пиренеи.

Бомарше. Объяснение, сударь, письменное объяснение!

Клавиго. Будь по-вашему. Я хочу сделать все, дабы убедить вас в подлинности чувств, которые вы мне внушили. Я напишу объяснение, я хочу написать его под вашу диктовку. Только обещайте не пускать в ход эту бумагу, пока мне не представится случай убедить донну Марию в своем искреннем сердечном раскаянии, пока я не поговорю со старшей сестрою, пока та не замолвит за меня словечко перед моею возлюбленной! Не раньше, сударь!

Бомарше. Я еду в Аранхуэс.

Клавиго. Что ж, но пусть до вашего возвращения бумага останется у вас в портфеле. Если я до той поры не буду прощен, вы вольны мстить мне как угодно. Мое предложение справедливо, порядочно и разумно, но ежели вы его не принимаете, дело пойдет уже не на жизнь, а на смерть. И жертвами этой опрометчивости так или иначе падете вы сами и ваша несчастная сестра.

Бомарше. Как это на вас похоже — пожалеть ту, кого вы сами сделали несчастной!

Клавиго (садясь). Согласны вы принять мое предложение?

Бомарше. Хорошо, я согласен. Но запомните: я вернусь из Аранхуэса, спрошу, выслушаю ответ. И ежели вы не будете прощены, — о, как я на это надеюсь, как алчу этого! — я немедленно отошлю записку в книгопечатню.

Клавиго (берет бумагу). Что я должен писать?

Бомарше. Сударь, я настаиваю на присутствии ваших слуг.

Клавиго. Зачем это?

Бомарше. Прикажите им просто находиться в этой галерее. Чтобы потом не было разговоров, будто я принуждал вас.

Клавиго. Какая предусмотрительность!

Бомарше. Я — в Испании и вынужден иметь дело с вами.

Клавиго. Пусть будет так! (Звонит.)

Входит слуга.

Созовите всех слуг и побудьте в галерее.

Слуга уходит и возвращается с другими, все стоят в галерее.

Предоставьте мне самому написать это объяснение.

Бомарше. Нет, сударь. Пишите! Пишите, прошу вас, то, что я вам скажу.

Клавиго пишет.

«Я, нижеподписавшийся, Иосиф Клавиго, архивариус короля…»

Клавиго. «…короля…»

Бомарше. «Признаю, что был весьма радушно принят в доме мадам Жильбер…»

Клавиго. «…мадам Жильбер…»

Бомарше. «И, стократ давая обещания жениться на ее сестре, обманул мадемуазель де Бомарше». Готово?

Клавиго. Сударь!

Бомарше. Вы можете назвать это иначе?

Клавиго. Я думал…

Бомарше. «Обманул мадемуазель де Бомарше». То, что вы могли сделать, вам нетрудно и написать… «Я оставил ее, хотя ни единым проступком, никакою слабостью не дала она мне повода, которым можно было бы извинить мое клятвопреступление».

Клавиго. Дальше!

Бомарше. «Напротив, поведение упомянутой девицы всегда отличалось безупречностью, чистотою и заслуживало всемерного уважения».

Клавиго. «…всемерного уважения…»

Бомарше. «Сознаюсь, что своими поступками, легкомыслием своих речей и вследствие сего возникшими толками я унизил достоинство добродетельной девушки, и посему я прошу ее о прощении, хотя и понимаю, что не заслуживаю оного».

Клавиго перестает писать.

Пишите! Пишите! «Сие признание сделано мною по доброй воле, без всякого принуждения. Считаю необходимым присовокупить: коль скоро эта сатисфакция не покажется достаточной оскорбленному семейству, то я готов удовлетворить их любым образом, каким они потребуют. Мадрид».

Клавиго (поднимается, знаком велит слугам удалиться и протягивает Бомарше написанное). Я имею дело с оскорбленным, но благородным человеком. Сдержите свое слово и не спешите с местью. Лишь с этим упованием, с этой единственной надеждой я подписал бумагу себе в поношение, чего иначе ни за что бы не сделал. Но прежде чем я осмелюсь предстать пред донной Марией, я хочу кого-нибудь просить замолвить за меня слово, и выбор мой пал на вас!

Бомарше. И не подумаю!

Клавиго. Хотя бы расскажите ей, что видели меня в искреннем горьком раскаянии. Это все, все, о чем я прошу вас, не откажите мне. Я должен был бы выбрать другого, не столь сильного духом заступника, но ваш долг честно рассказать ей все. Так расскажите ей, каким вы нашли меня.

Бомарше. Хорошо, это я могу, более того, хочу сделать. Итак, до свидания.

Клавиго. Прощайте. (Хочет пожать руку Бомарше, но тот ее отдергивает.)

Клавиго один.

Как неожиданно все переменилось! Я едва держусь на ногах, я как во сне! Не надо мне было давать ему эту бумагу. Но все произошло так внезапно, с такой молниеносной быстротой!

Входит Карлос.

Карлос. В чем дело? Весь дом взбудоражен. Что за гость был у тебя?

Клавиго. Брат Мари.

Карлос. Так я и думал. Мне только что повстречался этот старый пес, бывший слуга Жильбера, и он сболтнул, будто ему еще со вчерашнего дня известно, что у Жильбера ожидают приезда этого братца. Это был он?

Клавиго. Замечательный юноша!

Карлос. С ним мы живо разделаемся! По дороге сюда я уже все обдумал. Чем же дело обернулось? Вызовом? Объяснением? Этот малый очень горячился?

Клавиго. Он потребовал от меня письменного признания, что его сестра ничем не подала мне повода к измене.

Карлос. И ты написал?

Клавиго. Даже почел за благо.

Карлос. Хорошо, очень хорошо! Этим все и ограничилось?

Клавиго. Он требовал или поединка, или письма.

Карлос. Последнее было разумнее. Кому охота ставить жизнь на карту из-за какого-то романтического дуралея. Он что, с ножом к горлу требовал этой бумаги?

Клавиго. Он диктовал мне ее, и я должен был еще созвать в галерею всех слуг.

Карлос. Понятно! Ну, погоди у меня, любезный братец, ты еще сломишь себе шею! Назови меня книжным червем, ежели я в два дня не упеку этого юнца в тюрьму и не отправлю с первым же транспортом в Индию.

Клавиго. Нет, Карлос, все обстоит совсем иначе, чем ты думаешь.

Карлос. Как же?

Клавиго. Я надеюсь через его посредничество своими настойчивыми просьбами добиться прощения несчастной девушки.

Карлос. Клавиго!

Клавиго. Надеюсь загладить прошлое, восстановить все, что сам разрушил, и вновь стать честным человеком в глазах света и своих собственных.

Карлос. Черт возьми, что за ребячество! Впрочем, я всегда знал, что ты человек не от мира сего. Позволить так себя одурачить! Неужто ты не видишь, этот план явно рассчитан на то, чтобы завлечь тебя в ловушку?

Клавиго. Нет, Карлос, он не хочет этого брака. Они все против. Мари обо мне и слышать не желает.

Карлос. Ну, знаешь!.. Нет, милый друг, не сочти за обиду, но я такое разве что в комедиях видел — так дурачат деревенских простаков.

Клавиго. Ты оскорбляешь меня. Прошу тебя, отложи свои шутки до моей свадьбы. Я решил жениться на Мари. По доброй воле, по велению сердца. Все мои надежды, все мое счастье связаны с мыслью добиться ее прощения. А значит — гордость побоку! Вновь, как и прежде, небесное блаженство для меня — объятия моей любимой. Слава, коей я добьюсь, высокое положение, коего я достигну, только удвоят мое чувство, ибо моя возлюбленная разделит их со мною, та, которая дважды сделала меня человеком. Прощай! Я должен пойти туда. Мне необходимо поговорить хотя бы с мадам Жильбер.

Карлос. Погоди, пообедай сперва!

Клавиго. Ни минуты промедленья!

Карлос (некоторое время молча глядит ему вслед). Вот и опять человек совершает глупость. (Уходит.)

АКТ ТРЕТИЙ

ДОМ ЖИЛЬБЕРА

Софи Жильбер. Мари Бомарше.

Мари. Ты его видела? Меня бьет дрожь. Ты видела его? Я была близка к обмороку, когда услыхала, что он пришел, а ты его видела? Нет, я не могу, я… я не могу с ним встретиться…

Софи. Я вконец растерялась, когда он вошел. Ах, разве я не любила его так же, как и ты, — всем сердцем, чистой сестринской любовью? Разве его исчезновенье не ранило, не измучило меня? И вдруг он возвращается, исполненный раскаяния бросается к моим ногам! Сестра! В лице его, в звуках его голоса таится какое-то необъяснимое очарование. Он…

Мари. Нет, никогда, никогда в жизни!

Софи. Он совсем не изменился — то же доброе, нежное сердце, та же пылкость чувств. Он, как и прежде, жаждет быть любимым, как и прежде, мучительно боится, что ему откажут в этой любви. Все, все как прежде! А о тебе, Мари, он говорит, совсем как в былые счастливые дни пламенной страсти. Точно твой ангел-хранитель сам побудил его к этой неверности, к отчуждению, дабы нарушить вялое однообразие длительного знакомства и вновь оживить ваши чувства.

Мари. Ты просишь за него?

Софи. Нет, сестрица, этого я ему и не обещала. Но, моя милая, я вижу вещи в подлинном свете. А ты и наш брат видите все в свете романтическом. Ты не первая и не последняя девушка, которую обманул и бросил возлюбленный. А то, что он вернулся в раскаянии исправить свою ошибку, воскресить былые надежды, — счастье, и другая на твоем месте не стала бы им пренебрегать.

Мари. Сердце мое разорвется на части!

Софи. Я верю тебе. В первый миг при виде его ты взволнуешься до глубины души, но потом, моя милая, прошу тебя, не сочти тот испуг и растерянность, что, видимо, овладели тобой, за ненависть, за отвращение. Сердце твое тянется к нему сильнее, чем ты думаешь, именно поэтому ты боишься увидеться с ним — ты слишком жаждешь его возвращения.

Мари. Помилосердствуй!

Софи. Ты будешь счастлива. Если бы чувство подсказывало мне, что ты презираешь его, что он тебе безразличен, я бы и словечка более не проронила, и никогда бы ему не видать меня. Но, дорогая моя… ты еще станешь благодарить меня, за то, что я помогла тебе справиться с этой мучительной нерешительностью, она — верный признак настоящей любви.

Те же. Жильбер. Буэнко.

Буэнко, Жильбер, идите сюда! Помогите мне вдохнуть мужество в эту малютку! Придать ей силы, в которых она так нуждается.

Буэнко. Если мне дозволено будет сказать — не принимайте его вновь!

Софи. Буэнко!

Буэнко. У меня сердце замирает в груди от мысли, что ему достанется этот ангел, та, которую он подло оскорбил, чуть не довел до могилы. Она достанется ему! Отчего? Чем склеит он разбитое? Ужели своим приходом? Тем, что ему вдруг вздумалось вернуться и заявить: «Теперь она мне по сердцу, теперь я хочу, чтобы она была моею!» Так, словно эта прекрасная девушка — какой-то сомнительный товар, который наконец уступают покупателю, торговавшемуся за каждый грош, как последний жид. Нет, я за Клавиго просить не стану, пусть даже сердце Мари рвется к нему. Вернулся… Но отчего как раз теперь? Или он ждал приезда вашего храброго брата, мести которого боится, чтобы прийти и просить прощения, как провинившийся школяр? Да, он столь же труслив, сколь и подл.

Жильбер. Вы рассуждаете, как настоящий испанец, но кажется, будто сами вы не знаете испанцев. В эти мгновения нам грозит опасность, которой вы и вообразить себе не можете.

Мари. Жильбер, дорогой!

Жильбер. Я воздаю должное предприимчивости нашего брата, я втайне наблюдал его геройство и теперь желаю, чтобы все кончилось хорошо, чтобы Мари решилась отдать свою руку Клавиго, ибо… (улыбаясь) сердце ее уже принадлежит ему.

Мари. Как вы жестоки!

Софи. Выслушай его, прошу тебя, выслушай!

Жильбер. Твой брат вынудил Клавиго написать объяснение, оправдывающее тебя в глазах света, но это-то нас и погубит.

Буэнко. Почему?

Мари. О, боже!

Жильбер. Клавиго написал объяснение в надежде растрогать тебя. Если это не удастся, он пойдет на все, чтобы уничтожить бумагу, он может это сделать — и сделает. Твой брат собирается, вернувшись из Аранхуэса, немедленно напечатать и распространить сей документ. Боюсь, если ты станешь упорствовать, он никогда оттуда не вернется.

Софи. Жильбер, милый!

Мари. Я умираю!

Жильбер. Клавиго не допустит распространения этой бумаги. Ежели ты отклонишь его предложение, он, как человек чести, будет драться с твоим братом, и лишь один из них останется в живых. Умрет твой брат или выйдет победителем, он все равно погиб. Чужеземец в Испании! Убийца предпочтенного царедворца! Сестра! Весьма похвально чувствовать и мыслить столь благородно, но губить из-за этого себя и своих близких…

Мари. Софи, посоветуй, как мне быть, помоги мне!

Жильбер. Буэнко, что вы можете возразить мне?

Буэнко. Он не посмеет, он слишком дорожит своей жизнью, иначе он не написал бы этой бумаги, иначе не просил бы руки Мари.

Жильбер. Тем хуже. Он сыщет сотни наемников, готовых по его коварному наущению убить нашего брата. Буэнко, ведь ты уже не ребенок. Разве каждый придворный не держит про запас наемного убийцу?

Буэнко. Король всемогущ и великодушен!

Жильбер. Что ж, в добрый час! Попробуйте проникнуть сквозь все стены, что окружают короля, сквозь стражу, сквозь все, чем эти придворные льстецы отгородили монарха от его народа, и спасите нас! Кто там пришел?

Входит Клавиго.

Клавиго. Пустите! Пустите меня к ней!

Мари вскрикивает и падает в объятия Софи.

Софи. Ужасный человек! В какое положение вы нас поставили?

Жильбер и Буэнко подходят к ней.

Клавиго. Да, это она, она! А я — Клавиго! Дорогая, если вы не хотите и глаз на меня поднять, то хоть выслушайте меня! В то время, когда Жильбер радушно принял меня в свой дом, я был бедным, безвестным юношей, сердце мое разгорелось неодолимой страстью к вам, но разве была в том моя заслуга? Не объяснялось ли это скорее сродством душ, тайной склонностью сердец, ведь и вы не остались безразличны ко мне, и вскорости я льстил себя надеждой целиком завладеть вашим сердцем. А теперь — ужели я не прежний Клавиго? Отчего я не смею надеяться, отчего не смею просить? А если бы друг или возлюбленный, которого долго считали погибшим во время опасного и неудачного морского плавания, внезапно возвратился и, спасенный, упал к вашим ногам, неужто вы не открыли бы ему объятий? Разве море, по которому носило меня все это время, было менее бурным? Разве наши страсти, с которыми мы всю жизнь принуждены бороться, не страшнее, не безжалостнее волн, уносящих несчастного вдаль от родных берегов? Мари! Мари! Неужто вы ненавидите меня, ведь я никогда не переставал любить вас! Даже в вихре жизни, внимая обольстительным напевам тщеславия и гордости, я вспоминал те блаженные дни, что я, счастливый своей скромной долей, проводил у ваших ног, дни, когда мы видели перед собою путь, усыпанный розами! Почему же вы не хотите быть со мною теперь, когда могут осуществиться наши надежды? Неужто вы не пожелаете наслаждаться жизнью лишь потому, что в нашей любви был этот перерыв, краткий и мрачный? Нет, дорогая, поверьте, самые светлые радости в этом мире не бывают безоблачны. Даже наивысшее блаженство нарушают удары судьбы или собственные наши страсти. Стоит ли сокрушаться о том, что у нас все было как у других, стоит ли самим карать себя, отвергая возможность вернуть былое, покончить с семейным разладом, вознаградить мужественный поступок благородного брата и на веки вечные составить счастье друг друга? Друзья мои, коих я не достоин, друзья мои, вы должны быть мне друзьями, ибо вы в дружбе с добродетелью, к которой я отныне возвращаюсь, поддержите же мои мольбы! Мари! (Падает к ее ногам.) Мари! Ты не узнаешь моего голоса? Не слышишь, как бьется мое сердце? Мари! Мари!

Мари. О Клавиго!

Клавиго (вскакивает и в восторге покрывает ее руку поцелуями). Она простила! Она любит меня! (Обнимает Жильбера и Буэнко.) Она еще любит меня! О Мари, сердце мое говорит мне об этом! Если бы я у твоих ног молча выплакал свою боль, свое раскаяние, ты и без слов поняла бы меня, как я понял, что прощен, хоть ты и слова не проронила. Нет, сродство наших душ не распалось, они внимают друг другу, как и прежде, когда ни слова, ни звука не нужно было, чтобы понять самые тайные порывы. Мари… Мари… Мари…

Входит Бомарше.

Бомарше. А!

Клавиго (бросаясь к нему). Брат мой!

Бомарше. Ты простила его?

Мари. Оставьте, оставьте меня! Я теряю сознание!

Ее уводят.

Бомарше. Она его простила?

Буэнко. Похоже, что так.

Бомарше. Ты не заслужил своего счастья.

Клавиго. Поверь, я это сознаю.

Софи (возвращается). Она простила его. Слезы хлынули из ее глаз. «Пусть он уйдет! — проговорила она сквозь рыдания. — Я хочу отдохнуть, я прощаю его… Ах, Софи! — воскликнула она и бросилась мне на шею. — Откуда он знает, что я так его люблю?»

Клавиго (целуя ее руку). Счастливее меня нет никого в целом мире! Брат мой!

Бомарше (обнимает его). От чистого сердца. Хотя должен сказать: я еще не могу любить вас. И все-таки вы — наш, забудем прошлое! Вот бумага, которую вы дали мне! (Достает бумагу из портфеля, рвет и клочки протягивает Клавиго.)

Клавиго. Я — ваш отныне и навеки.

Софи. Я прошу вас на время удалиться, чтобы она могла прийти в себя, не слыша вашего голоса.

Клавиго (обнимая каждого из них). До свидания, до свидания, тысячу поцелуев моему ангелу! (Уходит.)

Бомарше. Может, оно и к лучшему, но я хотел другого исхода. (С улыбкой.) Какое доброе сердце у этой девочки! Должен сказать вам, друзья мои, что наш посланник желал только одного — чтобы Мари простила Клавиго и эта досадная история кончилась счастливым браком.

Жильбер. Что до меня, то я доволен!

Буэнко. Стало быть, он ваш зять, а посему — прощайте! Больше ноги моей не будет в вашем доме.

Бомарше. Сударь!

Жильбер. Буэнко!

Буэнко. Я ненавижу его и готов заявить об этом хоть на Страшном суде. А вы помните, с каким человеком имеете дело! (Уходит.)

Жильбер. Он меланхолик и вечно пророчит беды! Со временем он сменит гнев на милость, когда увидит, что все у нас хорошо.

Бомарше. Однако я слишком поторопился отдать ему бумагу.

Жильбер. Полно, полно вам! Не надо мрачных мыслей! (Уходит.)

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

ДОМ КЛАВИГО

Карлос один.

Карлос. Я весьма одобрительно отношусь к тому, что за расточительство и прочие сумасбродства, доказывающие, что человек несколько свихнулся, над ним учреждают официальную опеку. Поскольку так поступает правительство, которое обычно не слишком-то о нас печется, можем ли мы не позаботиться о близком друге? Плохи твои дела, Клавиго! Но у меня еще есть надежда. И если ты хоть вполовину так податлив, как некогда, я еще успею спасти тебя от сумасбродного шага, который при твоей живой и впечатлительной натуре станет для тебя величайшим несчастьем и раньше времени сведет тебя в могилу. А, вот и он.

Клавиго входит в задумчивости.

Клавиго. Добрый день, Карлос.

Карлос. Как горестно и вымученно ты приветствуешь меня. Уж не от невесты ли ты возвращаешься в таком расположении духа?

Клавиго. Она — ангел! И все они — превосходные люди!

Карлос. Надеюсь, вы не очень спешите со свадьбой и я еще успею заказать себе расшитый камзол?

Клавиго. Не пойму, шутишь ты или говоришь серьезно, но наши гости не будут щеголять в расшитых камзолах.

Карлос. Охотно верю.

Клавиго. Радость и дружеская гармония — вот что станет лучшим украшением этого торжества.

Карлос. Вы собираетесь устроить тихую и скромную свадьбу?

Клавиго. Как и подобает людям, уверенным, что счастье заложено в них самих.

Карлос. В данных обстоятельствах это похвально.

Клавиго. Что ты понимаешь под «данными обстоятельствами»?

Карлос. То, как это дело делается и что из него вытекает.

Клавиго. Послушай, Карлос, мне претит сдержанно-таинственный тон между друзьями. Я знаю, ты против этого брака, посему выскажи прямо, что у тебя на душе, какие у тебя возражения и что значит твое «как это дело делается и что из него вытекает»?

Карлос. В жизни мы нередко сталкиваемся с неожиданным и странным, да и что хорошего, если бы все катилось по наезженной дороге? Нечему было бы удивляться, не о чем судачить, да и позлословить в обществе не пришлось бы.

Клавиго. Шуму, конечно, будет немало.

Карлос. Бракосочетание Клавиго! Еще бы! Сколько девушек в Мадриде тебя подстерегают, надеются тебя изловить, а ты преподнесешь им такой сюрприз.

Клавиго. Да, это уже неизбежно.

Карлос. Но странновато. Я мало знал мужчин, которые нравились бы женщинам больше, чем ты. Девушки разных сословий с утра до вечера только и думают, как бы тебя окрутить. Одна делает ставку на свою красоту, другая — на богатство, на знатность, на живость своего ума, а не то и на родственные связи. Каких только я не наслушался комплиментов в твой адрес! Ведь, по правде сказать, ни мой курносый нос, ни курчавые волосы, ни тем более мое общеизвестное презрение к женщинам не могли бы снискать мне подобных комплиментов.

Клавиго. Ты смеешься надо мной.

Карлос. Я бы молчал, если бы у меня в руках не перебывали всевозможные поручения и предложения, написанные и нацарапанные их собственными нежными лапками и такие безграмотные, какими только и могут быть любовные записки девушек. А сколько хорошеньких дуэний доставалось на мою долю при этих оказиях!

Клавиго. И ты ни слова мне не говорил!

Карлос. Не хотел занимать тебя такими пустяками и не мог тебе посоветовать серьезно заняться хоть одной из этих девиц. О Клавиго, твоя судьба волновала меня не меньше, чем моя собственная! Ты мой единственный друг, все люди мне противны, но похоже, что скоро и ты мне опротивеешь.

Клавиго. Успокойся, пожалуйста.

Карлос. Если у человека сгорел дом, который он строил добрый десяток лет, стоит ли посылать к нему духовника с проповедью христианского смирения? Собственно говоря, интересоваться надо только самим собой, люди не стоят того, чтобы…

Клавиго. Тебя опять одолевают мрачные мысли!

Карлос. И кто же в этом виноват, как не ты? Сколько раз я говорил себе: на что ему сейчас даже самый выгодный брак? Для обыкновенного человека он уже достиг всего, что можно, но с его умом, с его талантами было бы безответственно, даже преступно остановиться на достигнутом. И я начал строить планы. Мало на свете людей, думалось мне, столь предприимчивых и гибких, столь умных и трудолюбивых. Ему любое дело по плечу. Как архивариус он быстро приобретет важнейшие знания, сумеет сделаться необходимым при дворе, а в случае каких-либо перемен — и министром.

Клавиго. Признаюсь, и меня нередко посещали такие мечты.

Карлос. Мечты! Ежели я подхожу к башне с твердым намерением на нее взобраться, то и уйду не раньше, чем осуществлю это намерение, вот так же и ты сумеешь преодолеть любые трудности. А в дальнейшем все уже не страшно. У тебя нет наследственного состояния, но так оно, пожалуй, и лучше. Ты больше будешь стараться его приобрести и заботливее его хранить. Тот, кто взимает пошлину, а сам сидит без гроша — простофиля. К тому же я не понимаю, почему страна платит дань королю, а не министрам. Король дает ей свое имя, а те — все свои силы. Обдумав это, я мысленно стал подыскивать для тебя хорошую партию. Многие знатные семьи закроют глаза на твое происхождение, а богачи рады будут тряхнуть мошной для поддержки твоего высокого сана и, таким образом, разделить блеск и великолепие, я бы сказал, второго короля… а теперь…

Клавиго. Ты неправильно судишь и не в меру принижаешь мое нынешнее положение. Почему ты думаешь, что я не могу и сейчас продвигаться вперед, не могу шагнуть еще выше?

Карлос. Друг мой, попробуй вырви сердцевину из растения — оно будет давать все новые и новые боковые побеги, возможно, разрастется в пышный куст, но гордый, царственный рост ствола приостановится. Кстати, не воображай, что при дворе безразлично отнесутся к такому браку. Вспомни, какие люди тебе советовали не встречаться более с Мари, порвать с нею. Вспомни, кто подал тебе весьма неглупую мысль ее покинуть? Хочешь, я всех их пересчитаю по пальцам?

Клавиго. Меня уже мучила мысль, что мало кто одобрительно отнесется к моей женитьбе.

Карлос. Никто! А разве могли твои знатные друзья не возмутиться, что ты, не поговорив, не посоветовавшись с ними, поступил как глупый мальчишка, отдавший на рынке все свои деньги за кулек червивых орехов?

Клавиго. Это некрасиво, Карлос, и преувеличено.

Карлос. Ничуть. Я вполне понимаю, что объятый страстью человек может натворить глупостей. К примеру, жениться на служанке, потому что она красива, как ангел! Ладно, люди будут его порицать, но будут и завидовать.

Клавиго. У тебя вечно — люди, люди.

Карлос. Ты знаешь, я не робкого десятка и не ищу всеобщего одобрения, но вечная истина остается в силе: кто ничего не делает для других — ничего не делает и для себя, и, если люди тобой не восхищаются или не завидуют тебе, то и счастья у тебя не будет.

Клавиго. Свет судит поверхностно. О, право же, нельзя не позавидовать тому, кто владеет сердцем Мари.

Карлос. Какова поверхность, таков и предмет. Но я, разумеется, полагал, что должны в ней быть какие-то скрытые качества, которые заставили бы нас всех позавидовать твоему счастью. Однако по тому, что мы видим своими глазами, по тому, что постигает наш разум…

Клавиго. Ты меня убиваешь, Карлос.

Карлос. Как это могло произойти? — будут спрашивать друг у друга мадридцы. Как это могло произойти? — станут удивляться при дворе. Скажите, ради бога, как это могло произойти? Она бедна, без всякого положения в обществе. Если бы не ее интрижка с Клавиго, никто бы о ней и слыхом не слыхал. Возможно, она мила, приятна в обхождении, неглупа, но разве из-за этого женятся? Такие свойства перестают замечать в первые же месяцы брака. Ах, что вы, говорит кто-то, я слышал, что она необыкновенно хороша собой, очаровательна… В таком случае все понятно, ответят ему…

Клавиго (в смятении, глубокий вздох вырывается у него). О, боже мой!

Карлос. Хороша собой? Ну, в таком случае — дело другое! — скажет какая-нибудь дама. Я шесть лет ее не видела, заметит другая, за это время она могла измениться. Надо будет внимательно к ней присмотреться. Клавиго, вероятно, вскоре представит ее ко двору, произнесет третья. Начинаются расспросы, переглядыванье, все нетерпеливо ждут, вспоминая горделивого Клавиго, которого постоянно видели в свете подле красавицы испанки; он с торжествующим видом вел под руку свою пышногрудую даму, чьи румяные щеки и огненные глаза, казалось, надменно спрашивали всех и каждого: «Разве я не достойна своего спутника?» — а шелковый шлейф, далеко волочась за ней, развевался, как парус на ветру, придавая ей вид еще более величавый и царственный. И вдруг этот господин появляется — у окружающих слова замирают на языке — с маленькой француженкой. У нее семенящая походка, ввалившиеся глаза, чахотка вконец ее иссушила, хотя она и пытается скрыть свою мертвенную бледность под слоем белил и румян. О брат мой, я с ума сойду и брошусь бежать без оглядки, когда меня начнут хватать за рукав, расспрашивать, выпытывать в полнейшем недоумении.

Клавиго (дотрагиваясь до его руки). Друг мой, брат мой, я попал в ужасающее положение. Не буду скрывать от тебя и притворяться — я испугался, снова увидев Мари! Как она изменилась, как исхудала, какой у нее изможденный вид. И виной тому я, моя измена!

Карлос. Пустое! Еще в разгаре вашего романа у нее была чахотка. Я тебе тысячу раз это твердил, но влюбленные слепы и глухи. Это позор, Клавиго! Все, все забыть для больной женщины, которая испортит твое потомство, так что и дети твои и внуки будут угасать, как светильники, в которых недостало масла. А ты ведь мог стать родоначальником семейства, в будущем, возможно… Нет, лучше я буду молчать, у меня голова идет кругом.

Клавиго. Что мне сказать тебе, Карлос! Когда я увидел ее после долгой разлуки, в первый миг волнение охватило меня и наполнило мое сердце счастьем… Но — увы, — едва этот миг прошел — осталось лишь состраданье, глубокая искренняя жалость, но любви… знаешь, мне почудилось, что в горячем вихре житейских радостей хладная рука смерти коснулась меня. Я тщился быть веселым, казаться счастливым этим людям, вновь окружавшим меня, — но все было уже позади, я словно окоченел, и страх закрался мне в душу. Не будь они так взбудоражены, они, конечно бы, это заметили.

Карлос. Проклятие! Ад и смерть! И ты все-таки хочешь на ней жениться?

Клавиго молча стоит, погруженный в раздумье.

Ты погиб! Погиб навеки. Прощай, брат, и дай мне все забыть, я буду влачить одинокую жизнь, скорбя о твоем ослепленье. Подумать только! Так уронить себя в глазах света, даже не испытывая при этом страсти, вожделения! Накликать на себя болезнь, которая подточит твои душевные силы и к тому же заставит окружающих с отвращением смотреть на тебя.

Клавиго. Карлос! Карлос!

Карлос. Лучше бы тебе никогда не подниматься, чтобы потом не пасть так низко. Какими глазами будут смотреть на тебя люди! Ее братец, скажут они, малый не промах, умудрился скрутить Клавиго в бараний рог, а тот и пикнуть не посмел. Ха-ха, будут похваляться наши придворные шаркуны, сразу видно, что он из простых. Жаль, скажет кто-нибудь еще, поглубже надвигая свою шляпу и самодовольно похлопывая себя по животу, что этот французишка не на меня нарвался! А все они не достойны и конюхами у тебя служить!

Клавиго (в страхе, обливаясь слезами, бросается в объятия Карлоса). Спаси меня! Друг! Любимый друг мой, спаси меня! Спаси от двойного клятвопреступления, от безграничного позора, от меня самого — я гибну!

Карлос. Бедняга ты! Несчастный человек! А я-то надеялся, что с юношескими неистовствами, с рыданиями, с тоской и унынием давно покончено, надеялся, что ты, уже зрелый муж, не будешь так бурно предаваться горести, которую некогда изливал на моей груди. Опомнись, Клавиго, приди в себя!

Клавиго. Дай мне выплакаться! (Опускается в кресло.)

Карлос. Беда, что ты вступил на путь, дойти до конца которого у тебя не хватает сил! С таким сердцем, с такими убеждениями быть бы тебе мирным, счастливым обывателем, но ты одержим манией величия! А что, собственно, такое — величие, Клавиго? По своему положению, по почету, который тебе оказывают, возвыситься над другими? Оставь! Если в твоем сердце величия не больше, чем в других сердцах, если тебе недостает сил подняться над теми обстоятельствами, которые пугают самого заурядного человека, значит, ты, со всеми своими орденскими лентами и звездами, даже с короной на голове — и сам так же зауряден. Возьми себя в руки, успокойся.

Клавиго подымается, смотрит на Карлоса и протягивает ему руку. Карлос порывисто схватывает ее.

Выше голову, друг мой! Решайся. Отбросим все! Я говорю тебе: на чашах весов две возможности. Либо ты женишься на Мари и обретешь свое счастье в тихой семейной жизни, в мирных радостях, либо ты пойдешь дальше по почетной стезе к уже близкой цели. Итак, повторяю: отбросим все: стрелка весов стоит посередине. Ты один можешь решить — какая из двух чаш перевесит! Решайся же! На свете нет ничего более жалкого, чем нерешительный человек, — он мечется между двумя чувствами, жаждет связать их воедино и не может взять в толк, что лишь сомнения и тревоги, его терзающие, связывают их. Иди к Мари, протяни ей руку, поступи как порядочный человек, который приносит в жертву слову, некогда данному им, все счастье своей жизни, который считает священным долгом исправить то, что он натворил, и никогда не расширяет круг своих действий и страстей, ибо главное для него — исправление ошибок. Итак, наслаждайся счастьем спокойного самоограничения и доброй совести, словом, блаженством, что даруется людям, умеющим созидать свое счастье и счастье близких, — решайся же, и я назову тебя настоящим человеком…

Клавиго. О Карлос, если бы я имел хоть искорку твоей силы и твоего мужества.

Карлос. Она тлеет в тебе, и я раздую ее в пламя. Взгляни — на другой чаше весов счастье и величие, которые тебя ожидают. Я не собираюсь расписывать твое будущее пестрыми поэтическими красками, вспомни, сколь живо ты его себе представлял, покуда этот французский вертопрах не сбил тебя с толку. Но все равно, Клавиго, будь настоящим человеком, иди своей дорогой, не оглядываясь по сторонам. Я уповаю, что ты опамятуешься и уразумеешь наконец, что незаурядные люди незаурядны еще и потому, что долг их отличен от долга человека заурядного. Тот, кто обязан обозревать великое целое, управлять им и его сохранять, также обязан пренебречь мелкими житейскими обстоятельствами, во имя блага великого целого. Так вседержитель поступает в природе, король в своем государстве, — почему же и нам не уподобится им?

Клавиго. Я маленький человек, Карлос.

Карлос. Маленьким человеком может себя назвать лишь тот, кого обстоятельства заводят в тупик и берут верх над ним. Еще мгновенье, и ты опять станешь самим собою. Отринь остатки этой жалкой страсти, она теперь тебе так же не к лицу, как смиренный вид и серая курточка, в которой ты явился в столицу Испании. За то, что сделала для тебя эта девочка, ты уже давно с лихвою заплатил ей. А хороший прием, который она тебе оказала, — о, любая другая, ради удовольствия общаться с тобою, сделала бы то же самое или даже больше без всяких на тебя притязаний. Скажи, разве придет тебе на ум отдать школьному учителю половину твоего состояния за то, что тридцать лет тому назад он обучил тебя азбуке? Ну, Клавиго…

Клавиго. Все это так, в общем, ты, наверно, прав — будь по-твоему. Но как выпутаться из сетей, в которые я угодил? Помоги мне, дай добрый совет, а потом уж говори.

Карлос. Хорошо! Значит, ты этого хочешь?

Клавиго. Сделай так, чтобы это было возможно, тогда я захочу. Я ничего не в состоянии придумать, придумай ты за меня.

Карлос. Идет. Сначала ты встретишься с этим господином не у него и не у себя дома. Затем со шпагой в руке потребуешь обратно свое признание, подписанное тобой необдуманно и по принуждению.

Клавиго. Оно у меня. Он его разорвал, а клочки вручил мне.

Карлос. Превосходно! Просто превосходно! Первый шаг, следовательно, уже сделан, а ты заставляешь меня понапрасну тратить слова. Но короче! Ты спокойно пишешь ему, что жениться на его сестре тебе нежелательно; причину ты ему откроешь, если он сегодня ночью, в сопровождении одного из своих друзей и при оружии — выбор такового целиком предоставляется ему — прибудет в указанное тобою место. И подпись. Садись, Клавиго, пиши. Я буду твоим секундантом, и если он не дьявол во плоти…

Клавиго идет к столу.

Постой! Еще одно словечко! По зрелом размышлении такой вариант кажется мне наивным. Кто мы, чтобы связываться с оголтелым авантюристом? Его поведение и сословная принадлежность не дают нам оснований считать его ровней. Итак, слушай! Я хочу возбудить против него уголовное преследование за то, что он, тайно пробравшись в Мадрид, явился к тебе под чужим именем вместе со своим клевретом, втерся в доверие дружелюбной беседой, засим внезапно на тебя набросился, вынудил у тебя письменное признание, каковое и унес с собой, чтобы его распространить. Поверь, на этом он сломит себе шею и узнает, что значит среди бела дня напасть на испанца.

Клавиго. Ты прав.

Карлос. Может быть, нам, покуда не начнется процесс, обезопасить себя от выходок этого господина и, без долгих разговоров, упрятать его за решетку?

Клавиго. Я понял и знаю, что ты сумеешь выполнить задуманное.

Карлос. Разумеется! Вот уже двадцать пять лет я принимаю живейшее участие в подобных историях и своими глазами видел, как у одного из первых наших сановников от страха проступил на лице холодный пот, так неужто же мне не разыграть такую комедию! Ты только предоставь мне полную свободу действий, а сам ничего не пиши и не предпринимай. Тот, кто позволяет посадить за решетку брата, и без слов доказывает сестре, что он ее не любит!

Клавиго. Нет, Карлос, будь что будет, но на это я пойти не могу. Бомарше достойный человек, и я не допущу, чтобы ее брата, за правое дело, опозорили и сгноили в тюрьме. Придумай что-нибудь другое, совсем другое!

Карлос. Ну, это же просто ребячество! Мы его не съедим, он будет получать хорошее содержание, к тому же долго это не продлится. Будь спокоен, когда он сообразит, что с ним не шутят, весь наигранный пыл с него слетит, он совсем ошалеет, вернется во Францию и будет учтиво благодарить за то, что его сестре назначена годовая рента, о чем он, надо думать, только и хлопочет.

Клавиго. Будь по-твоему, но вы должны хорошо с ним обращаться.

Карлос. Не беспокойся. — Да, еще одна необходимая мера предосторожности! Кто знает, не распространится ли молва о нашем замысле, а если он обо всем пронюхает и тебя обгонит, тогда — пиши пропало! Посему уезжай из дому, так, чтобы слуги не знали куда. Вели уложить только необходимейшие вещи. Я пришлю за ними одного малого, который, кстати сказать, отвезет тебя в такое местечко, где и святой Германдаде тебя не сыскать. У меня всегда наготове несколько надежных убежищ. Прощай!

Клавиго. Всего доброго!

Карлос. Не вешай носа! Когда дело будет сделано, мы с тобою, братец, хорошенько повеселимся. (Уходит.)

ДОМ ЖИЛЬБЕРА

Софи Жильбер, Мари Бомарше с рукоделием.

Мари. Ты говоришь, Буэнко ушел в ярости?

Софи. Это вполне естественно, он любит тебя, и видеть человека, вдвойне ему ненавистного, было для него нестерпимо.

Мари. Он самый лучший, самый добропорядочный из всех, кого я знаю. (Показывает Софи рукоделие.) По-моему, надо сделать так. Вот тут я втяну, а вот тут выпущу конец наружу. Так будет неплохо.

Софи. Очень хорошо. А я хочу украсить свой чепчик палевой лентой. Палевый цвет мне больше всего к лицу. Тебе смешно?

Мари. Я над собой смеюсь. Мы, девушки, странный народ: стоит нам хоть немного воспрянуть духом, и мы уже думаем о нарядах и лентах.

Софи. Тебе этого в упрек не поставишь, с тех пор как Клавиго исчез, тебе ничто не доставляло радости.

Мари, вздрогнув, оглядывается на дверь.

Что с тобою?

Мари (удрученно). Мне показалось, кто-то пришел. Бедное мое сердце! Оно еще погубит меня. Слышишь, как бьется, и это из-за пустячного испуга!

Софи. Успокойся, ты так побледнела, прошу тебя, милая моя!

Мари (указывая на грудь). Вот здесь так теснит! Так колет! Я на краю гибели!

Софи. Пощади себя!

Мари. Я глупая, несчастная девушка! Горе и радость в равной мере подорвали мою бедную жизнь. Знаешь, я не полно радуюсь его возвращению. Недолго суждено мне наслаждаться счастьем, которое сулят его объятия, а может быть, и вовсе не суждено.

Софи. Сестра моя, милая, единственная! Ты сама себя терзаешь этими мрачными мыслями.

Мари. К чему себя обманывать?

Софи. Ты молода, счастлива и можешь надеяться на все, что угодно.

Мари. Надежда! Этот единственный сладостный бальзам в жизни часто завораживает мою душу. Смелые юные мечты и видения проходят перед моим взором, повсюду сопровождая образ возлюбленного, который опять принадлежит мне. О Софи, как он прекрасен! За то время, что я не видела его, — не знаю, как это выразить, — он… проявились все лучшие его свойства, прежде не видные миру из-за его скромности. Он стал зрелым мужчиной; осознав это, отбросил гордость и тщеславие, и ныне все сердца влекутся к нему. И он будет моим? Нет, сестра, я никогда не стоила его, а теперь — и подавно!

Софи. Выходи за него и будь счастлива! Мне кажется, брат пришел.

Входит Бомарше.

Бомарше. Где Жильбер?

Софи. Еще не вернулся, но думаю, долго ждать себя не заставит.

Мари. Что с тобою, братец? (Вскакивает и бросается ему на шею.) Милый братец, что с тобою?

Бомарше. Ничего. Оставь меня, моя Мари.

Мари. Коли я твоя Мари, так поведай мне, что у тебя на сердце?

Софи. Оставь его, у мужчин часто бывает такое лицо даже без всякой причины.

Мари. Нет, нет. Я совсем мало знаю твое лицо, но уже читаю на нем все твои чувства, каждое движение твоей искренней, непорочной души. Тебя что-то гнетет! Скажи мне, что?

Бомарше. Ничего, мои дорогие. Я надеюсь, что, в сущности, ничего не случилось. Клавиго…

Мари. Что?

Бомарше. Я был у Клавиго. Его нет дома.

Софи. И это тебя смутило?

Бомарше. Его привратник говорит, что он уехал, но куда — не известно, и никто не знает, надолго ли. Если он сам велел говорить, что его нет дома!.. А если он и вправду уехал? Куда? Зачем?

Мари. Надо подождать.

Бомарше. К чему притворство? Ты побледнела, тебя бьет дрожь, все это доказывает, что ты ждать не можешь. Милая моя сестрица! (Сжимает ее в объятиях.) У твоего тревожно бьющегося, трепещущего сердца я клянусь тебе! Боже праведный, услышь меня! И все твои святые пусть услышат меня! Сестра, ты будешь отомщена, если он… при этой мысли у меня мутится разум… если он опять… если он, второй раз совершив клятвопреступление, посмеется над нашей бедой… Нет, нет, этого не может быть. Но ты будешь отомщена!

Софи. Все это слишком рано, слишком поспешно! Прошу тебя, брат, пощади ее!

Мари садится.

Что с тобою? Тебе дурно?

Мари. Нет, нет, ничего. Ты напрасно волнуешься.

Софи (подает ей стакан). Отпей воды!

Мари. Полно! Зачем? Ну, хорошо, я выпью.

Бомарше. Где Жильбер? Где Буэнко? Пошли кого-нибудь за ними, умоляю тебя!

Софи уходит.

Как ты себя чувствуешь, Мари?

Мари. Хорошо, очень хорошо. Ты, значит, думаешь…

Бомарше. О чем, дорогая?

Мари. Ах!

Бомарше. Ты задыхаешься?

Мари. Сердце так сильно бьется, что мне нечем дышать.

Бомарше. Разве нет какого-нибудь средства? Может быть, тебе нужно успокоительное?

Мари. Я знаю одно средство и уже давно молю господа о нем.

Бомарше. Ты получишь это средство, и, надеюсь, из моих рук.

Мари. Благодарю тебя.

Возвращается Софи.

Софи. Курьер только что доставил это письмо из Аранхуэса.

Бомарше. Я узнаю печать и руку нашего посланника.

Софи. Я просила курьера спешиться, отдохнуть немного и перекусить, но он отказался, он должен развезти еще много депеш.

Мари. Дорогая, не послать ли служанку за доктором?

Софи. Тебе дурно? О, господи, что с тобой?

Мари. Ты так меня запугаешь, что я в конце концов даже не посмею попросить стакана воды… Софи! Брат! Что в этом письме? Смотри, как он дрожит! Силы оставляют его!

Софи. Брат! Брат!

Бомарше молча падает в кресло, роняет письмо.

Брат! (Поднимает письмо и читает.)

Мари. Дай мне взглянуть! Я должна… (Порывается встать.) О, горе! Я чувствую, это конец. Сестра, хотя бы из милосердия, ускорь этот последний, смертельный удар! Он предал нас!..

Бомарше (вскакивая). Он предал нас! (Бьет себя в грудь.) Вот! Вот! Все омертвело, все глухо в душе моей, точно удар грома поразил меня. Мари! Мари! Он предал тебя! А я стою здесь! Куда? Что?.. Я ничего не вижу, ничего! Ни выхода, ни спасения! (Падает в кресло.)

Входит Жильбер.

Софи. Жильбер! Помоги, посоветуй, что делать! Мы погибли!

Жильбер. Софи!

Софи. Читай! Читай! Посланник сообщает брату, что Клавиго возбудил против него уголовное дело, обвиняя его в том, что якобы он под вымышленным именем проник в дом Клавиго, когда тот был еще в постели, и, угрожая пистолетом, вынудил подписать порочащее его признание, и, ежели брат не поторопится покинуть пределы королевства, они упрячут его в тюрьму, откуда даже посланнику вряд ли удастся освободить его.

Бомарше (вскакивая). Да, пускай, пускай, пускай меня упрячут в тюрьму! Но сперва им придется оттащить меня от его трупа, от того места, где я искупаюсь в его крови! Ах, страшная, отвратительная жажда крови терзает меня! Благодарю тебя, господи, что ты среди невыносимых, жгучих страданий ниспосылаешь людям хотя бы такое утешение, такую усладу! Жажда мести огнем пылает в моей груди, это прекрасное чувство не даст мне зачахнуть под тяжким гнетом тупой нерешительности! Оно поднимет меня надо мною! Я алчу его крови! Возмездие! О, как радостно мне! Как я хочу его настигнуть, схватить, уничтожить!

Софи. Ты страшен сейчас!

Бомарше. Тем лучше. Нет! К дьяволу шпагу! Не надо оружия! Вот этими руками я задушу его, и пусть единственным моим блаженством будет сознание, что я уничтожил его!

Мари. Боже, мое сердце, мое сердце!

Бомарше. Мне не удалось спасти тебя, но ты будешь отомщена! Я пойду по его следу, зубами вопьюсь в его тело, узнаю вкус его крови! Я превратился в бешеного зверя! Жажда встречи с ним огнем разливается по моим жилам, заставляет трепетать каждый нерв! Я возненавидел бы того, кто с помощью отравы или шпаги наемного убийцы убрал бы его с моей дороги! Жильбер, помоги мне сыскать его! А где Буэнко? Помогите же мне найти его!

Жильбер. Ты обезумел! Спасайся! Спасайся!

Мари. Беги, брат!

Софи. Уведи его, он погубит ее.

Входит Буэнко.

Буэнко. Сударь, скорее бегите отсюда! Я это предвидел. Я наблюдал за всем происходящим. Поторопитесь, вас ищут, если вы сей же час не покинете город, вы погибли!

Бомарше. Никогда! Где Клавиго?

Буэнко. Не знаю.

Бомарше. Знаешь! Я на коленях умоляю, скажи, где он?

Софи. Бога ради, Буэнко!

Мари. Ах! Мне нечем дышать, дышать! (Падает навзничь.) Клавиго!..

Буэнко. На помощь! Она умирает!

Софи. Господи, не оставь нас милосердием твоим! Беги, брат, беги!

Бомарше (падает на колени перед Мари, которая, несмотря на все старания близких, не приходит в сознание). Как мне покинуть тебя, тебя!

Софи. Оставайся! И ты погубишь нас всех, как уже погубил Мари. Ты умерла, сестра моя, из-за безрассудства твоего брата.

Бомарше. Замолчи, сестра!

Софи (насмешливо). Он приехал, чтобы спасти ее! Мститель! Позаботься лучше о себе!

Бомарше. Чем я заслужил такое?

Софи. Верни мне ее! А там ступай хоть в тюрьму, хоть на дыбу, ступай, пролей свою кровь, но верни ее мне!

Бомарше. Софи!

Софи. Да, ее нет больше, она умерла — так сбереги же себя ради нас! (Бросается ему на шею.) Брат мой, ради нас, ради нашего отца! Спеши! Спеши! Так ей было суждено. Всему конец. Отмщение предоставь господу!

Буэнко. Скорей, скорей! Пойдемте со мною, я спрячу вас, пока мы не сыщем возможности вывезти вас за пределы Испании.

Бомарше (склоняется над Мари и целует ее). Сестра!

Его отрывают от нее, он хватает в объятия Софи, та вырывается. Тело Мари уносят. Буэнко и Бомарше уходят.

Жильбер. Врач.

Софи (вернувшись из комнаты, в которую унесли Мири). Поздно. Все кончено. Она умерла!

Жильбер (врачу). Пойдемте туда, сударь, вы должны сами взглянуть на нее, этого не может быть.

Уходят.

АКТ ПЯТЫЙ

УЛИЦА ПЕРЕД ДОМОМ ЖИЛЬБЕРА. НОЧЬ

Двери дома открыты настежь. У дверей с факелами стоят трое, закутанные в черные плащи. Появляется Клавиго, в плаще со шпагой. Впереди идет слуга с факелом.

Клавиго. Я говорил тебе, чтобы ты миновал эту улицу.

Слуга. Тогда нам пришлось бы сделать слишком большой крюк, а вы ведь торопитесь. Отсюда недалеко до того дома, где живет дон Карлос.

Клавиго. А что это за факелы?

Слуга. Похороны. Идемте, сударь.

Клавиго. Дом Мари! Похороны! Смертный ужас объемлет меня. Поди, узнай, кого они хоронят.

Слуга (подходит к людям в черном). Кого вы хороните?

Факельщики. Мари Бомарше.

Клавиго опускается на камень и закрывает лицо плащом.

Слуга (возвращается). Они хоронят Мари Бомарше.

Клавиго (вскакивает). Зачем ты повторяешь это, предатель? Зачем повторяешь слова, точно громом поразившие меня, потрясшие меня до глубины души!

Слуга. Тише, сударь, пойдемте! Подумайте, какая опасность вам грозит!

Клавиго. Убирайся к черту! Я остаюсь!

Слуга. Карлос! Только бы мне найти тебя, Карлос! Он сам не свой! (Уходит.)

Клавиго. В отдалении — факельщики.

Клавиго. Мертва, Мари мертва! Факелы — скорбные спутники ее! Нет, это всего лишь морок, ночное видение, что, точно в зеркале, показывает мне, чем кончатся мои измены! Еще не поздно! Еще есть время! Я весь дрожу, сердце замирает от ужаса! Нет! Нет! Ты не можешь умереть! Я иду к тебе! Иду! Сгиньте, ночные духи, прочь с моей дороги, страшные призраки! (Идет прямо на факельщиков.) Сгиньте! Они стоят! Смотрят на меня! О, горе мне, о, горе! Они — люди, такие же, как я! Значит, это правда? Правда! Можешь ты это понять? Она мертва! Эта мысль ужасом ночи пронизывает меня! Она мертва! Вот она лежит, дивная роза, у ног твоих… а ты… Господи, сжалься надо мной!.. Я не убил ее! Скройтесь, звезды, не смотрите на меня, вы, не раз видевшие, как злодей, упоенный счастьем, покидал этот дом, шел по этим улицам, влекомый золотыми мечтами, под сладостные звуки музыки и песен, а сердце девушки, что провожала его взглядом из-за потайной решетки, замирало в предчувствии грядущего блаженства! Ныне по твоей вине дом этот наполнился рыданиями! В стенах, что были свидетелями твоего счастья, звучит погребальное пение! Мари! Мари! Возьми меня с собою! Возьми меня с собою!

Из дома доносится траурная музыка.

Они провожают ее в последний путь! Стойте! Стойте! Не закрывайте гроба! Дайте мне еще раз взглянуть на нее! (Идет к дому.) Кому, кому осмелюсь я посмотреть в лицо? С кем из удрученных великим горем дерзну встретиться? С ее друзьями? С братом, в груди которого пылает горестный гнев?

Снова слышится музыка.

Она зовет меня! Зовет! Иду! Страх сковал меня! Что не дает мне сдвинуться с места?

В третий раз слышится музыка и уже не прерывается. К трем факельщикам перед дверьми присоединяются еще трое, они выстраиваются, дабы сопровождать погребальное шествие. Шесть человек выносят из дому одр, на котором стоит гроб под парчовым покровом. Жильбер и Буэнко в глубоком трауре.

Клавиго (выступая вперед). Стойте!

Жильбер. Чей это голос?

Клавиго. Стойте!

Носильщики останавливаются.

Буэнко. Кто посмел кощунственно нарушить святость похоронной процессии?

Клавиго. Опустите гроб!

Жильбер. А!

Буэнко. Презренный! Будет ли конец твоим позорным деяниям? Ужели и в гробу твоей жертве нет от тебя покоя?

Клавиго. Полно! Не доводите меня до безумия! Человек в несчастии опасен! Я должен ее увидеть! (Сбрасывает покров с гроба.)

В гробу со сложенными на груди руками, вся в белом, лежит Мари. Клавиго в смятении отступает.

Буэнко. Уж не хочешь ли ты воскресить Мари, чтобы вновь убить ее?

Клавиго. Жалкий зубоскал!.. Мари! (Падает на колени перед гробом.)

Появляется Бомарше.

Бомарше. Буэнко покинул меня. Они сказали, она не умерла! Я должен сам в этом убедиться, хоть вопреки всем силам ада! Я должен ее видеть! Факельщики! Похороны! (Бросается к факельщикам, видит гроб и в безмолвии падает на него.)

Бомарше поднимают, он словно в обмороке. Жильбер поддерживает его.

Клавиго (встает с другой стороны гроба). Мари! Мари!

Бомарше (вскидываясь). Его голос! Кто зовет Мари? При звуках этого голоса жгучая ярость разливается в моих жилах!

Клавиго. Я!

Бомарше с обезумевшим взглядом хватается за шпагу. Жильбер удерживает его.

Меня не страшит ни пламя в твоих очах, ни острие твоей шпаги! Взгляни сюда, на ее смеженные вежды, на ее скрещенные руки!

Бомарше. Ты мне указываешь на это! (Вырывается, и подбегает к Клавиго.)


Тот выхватывает шпагу. Они бьются, Бомарше вонзает шпагу в грудь Клавиго.


Клавиго (пошатнувшись). Благодарю тебя, брат мой! Ты скрепил наш союз! (Падает на гроб.)

Бомарше (оттаскивает его от гроба). Преступник! Прочь от святой!

Клавиго. О, горе!

Носильщики поддерживают его.

Бомарше. Кровь! Мари, взгляни, взгляни на свой подвенечный убор и навеки закрой глаза! Смотри, твое последнее пристанище я оросил кровью твоего убийцы! Как хорошо! Как прекрасно!

Появляется Софи.

Софи. Брат! О, господи, что произошло?

Бомарше. Подойди, дорогая, подойди, полюбуйся! Я надеялся усыпать розами ее брачное ложе! Взгляни же, какими розами украсил я ее последний путь!

Софи. Мы погибли!

Клавиго. Спасайся, безумец! Спасайся, пока не забрезжил день! Господь, пославший тебя отмстить за нее, да не оставит тебя! Софи… прости меня!.. Брат… и вы, друзья, простите…

Бомарше. Потоки его крови гасят пламень мести в моем сердце! Его иссякающая жизнь уносит с собою мой гнев! (Подходит к Клавиго.) Умри, я прощаю тебя!

Клавиго. Твою руку! И твою, Софи! И вашу!

Буэнко медлит.

Софи. Дай ему руку, Буэнко!

Клавиго. Благодарю тебя! Ты все та же! Благодарю вас всех! И коли ты, дух моей возлюбленной, еще витаешь над нами, опусти глаза долу, взгляни на эту небесную доброту, благослови ее и прости меня! Я иду, иду за тобою! Брат, спасайся! Скажите, она меня простила? Как она скончалась?

Софи. Последним с ее уст сорвалось твое злосчастное имя! Она отошла, не простившись с нами.

Клавиго. Я иду за нею и передам ваше последнее прости.

Появляются Карлос и слуга.

Карлос. Клавиго? Убийца!

Клавиго. Послушай, Карлос! Ты видишь перед собою жертвы твоего хитроумия! Заклинаю тебя кровью, что неудержимо уносит мою жизнь, спаси мне брата!

Карлос. Друг мой! Что ж вы стоите! Бегите за хирургом!

Слуга уходит.

Клавиго. Тщетно! Спаси, спаси несчастного брата! Дай руку мне! Они простили меня, и так же я прощаю тебя! Ты проводишь его до границы и… ах!

Карлос (топнув ногой). Клавиго! Клавиго!

Клавиго (приближается к гробу, на который его опускают). Мари, твою руку. (Берет ее правую руку.)

Софи (к Бомарше). Беги же, несчастный, спасайся!

Клавиго. Я добился ее руки! Ее холодной, мертвой руки! Ты — моя! И еще последний поцелуй, поцелуй жениха! Ах!

Софи. Он умирает! Беги, брат!

Бомарше бросается к Софи. Софи обнимает его и тут же отталкивает, чтобы он поспешал.

СТЕЛЛА

Драма для любящих

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Стелла.

Цецилия (вначале под именем мадам Зоммер).

Фернандо.

Люция.

Управляющий.

Станционная смотрительница.

Анхен.

Карл.

Почтальон.

Слуги.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

В ПОЧТОВОМ ДОМЕ

Слышен рожок почтальона.

Станционная смотрительница. Карл! Карл!

Входит мальчик.

Мальчик. Чего вам?

Станционная смотрительница. Пропасти на тебя нету, где ты опять застрял? Ступай на улицу! Почтовая карета едет. Проводи сюда пассажиров, возьми их багаж! Да быстрее поворачивайся! Опять надулся?

Мальчик уходит. Станционная смотрительница кричит ему вслед.

Погоди, я еще выбью из тебя лень! Мальчик при почтовой гостинице должен быть шустрым, расторопным. Станет потом такой бездельник хозяином, толку от него никакого. Ежели я и выйду замуж, так только потому, что женщине одной с таким народом не управиться.

Мадам Зоммер. Люция в дорожном платье. Карл.

Люция (с саквояжем в руках, к Карлу). Оставь, мне не тяжело, возьми картонку у моей матушки.

Станционная смотрительница. Ваша слуга, сударыня! Вы рано приехали. Обычно карета прибывает позже.

Люция. Уж очень нам веселый почтарь попался, молодой, красивый, я бы с ним охотно весь свет объездила. А пассажиров было всего нас двое и багажа немного.

Станционная смотрительница. Ежели вам угодно покушать, будьте добры обождать. Обед еще не готов.

Мадам Зоммер. Можно мне попросить немного супа?

Люция. Я-то не спешу! Но, может быть, вы накормите сперва мою матушку?

Станционная смотрительница. Сию минуту.

Люция. Только очень крепким бульоном!

Станционная смотрительница. Самым что ни на есть крепким! (Уходит.)

Мадам Зоммер. Неужели нельзя без приказаний? Кажется, могла бы за путешествие поумнеть! Мы каждый раз платим больше, чем съедаем. И это при наших-то обстоятельствах!

Люция. Мы еще никогда не терпели недостатка.

Мадам Зоммер. Но были очень близки к этому.

Входит почтальон.

Люция. Ну, что скажешь, славный почтарь? За чаевыми пришел, да?

Почтальон. Я же вас, как со спешной почтой, мчал.

Люция. И потому поспешил за чаевыми? Так ведь? Были бы у меня лошади, я бы тебя своим лейб-кучером сделала.

Почтальон. Я и без лошадей к вашим услугам.

Люция. Вот, получи!

Почтальон. Премного благодарен, мамзель! Вы дальше не едете?

Люция. На этот раз нет.

Почтальон. Счастливо оставаться. (Уходит.)

Мадам Зоммер. Я по его лицу видела, что ты слишком много дала.

Люция. Ведь не хотели же вы, маменька, чтобы он остался недоволен. Он всю дорогу был так услужлив! Ежели я, как вы всегда говорите, своевольна, то хоть не своекорыстна.

Мадам Зоммер. Прошу тебя, Люция, пойми меня правильно. Я ценю в тебе прямоту не менее, чем веселый нрав и щедрость; но эти добродетели хороши только там, где они уместны.

Люция. Маменька, здесь мне очень нравится. А дом там, напротив, принадлежит, должно быть, той даме, у которой я буду жить в камеристках?

Мадам Зоммер. Меня радует, что место, где ты будешь жить, тебе по душе.

Люция. Верно, здесь очень тихо, это я уже заметила. Прямо как в воскресный день на главной площади! Но у хозяйки дома прекрасный сад, и сама она, говорят, хорошая женщина. Посмотрим, как мы с ней поладим. Что вы все вокруг оглядываете, маменька?

Мадам Зоммер. Ах, оставь меня. Счастливая ты девочка, ничто не наводит тебя на воспоминания! Тогда все было не так, как сейчас. Что может быть для меня тягостнее почтовой станции.

Люция. И всегда-то вы найдете, чем растравить себе душу.

Мадам Зоммер. А разве не всегда есть для этого повод? Милая, ведь все было совсем не так, как сейчас, когда мы с твоим отцом ездили еще вместе, когда мы в лучшую пору нашей жизни, в первые годы брака, наслаждались путешествиями! Для меня тогда все имело очарование новизны. В его объятиях глядеть из экипажа на все время сменяющиеся картины! Тогда каждая мелочь оживлялась для меня его умом, его любовью!..

Люция. Я тоже очень люблю путешествовать.

Мадам Зоммер. И когда после утомительного дня, после непредвиденных случайностей, после тяжелой зимней дороги мы останавливались на ночлег в еще более захудалой почтовой гостинице, чем здешняя, мы вместе наслаждались самыми простыми удобствами, вместе сидели на деревянной скамье, вместе ели дрочену и вареную картошку… Да, тогда было не так, как сейчас.

Люция. Пора уже забыть его.

Мадам Зоммер. Ты понимаешь, что значит: забыть! Милая моя девочка, ты, слава богу, еще не теряла ничего такого, потерю чего нельзя возместить. С той самой минуты, когда я убедилась что он меня бросил, жизнь перестала меня радовать. Меня охватило отчаяние. Я потеряла веру в себя, я потеряла веру в бога. Уж и не помню, как все это было.

Люция. И я ничего не помню, помню только, что сидела у вас на кровати и плакала, потому, что плакали вы. Это было в зеленой комнате на маленькой кровати. Больше всего мне было жаль эту комнату, когда нам пришлось продать дом.

Мадам Зоммер. Тебе было семь лет, ты не могла чувствовать, что ты потеряла.

Входят Анхен с супом, станционная смотрительница, Карл.

Анхен. Вот суп, мадам.

Мадам Зоммер. Спасибо, голубушка! Это ваша дочурка?

Станционная смотрительница. Моя падчерица, сударыня, но она такая хорошая, что заменяет мне родную дочь.

Мадам Зоммер. Вы в трауре?

Станционная смотрительница. Три месяца, как я овдовела. А мы и трех лет не прожили вместе.

Мадам Зоммер. Но вы как будто уже немного утешились?

Станционная смотрительница. Ах, сударыня, нашей сестре некогда плакать, некогда, к сожалению, и молиться. Вертишься и в воскресные и в будние дни. Разве только поплачешь, когда пастор скажет проповедь на евангельские слова о смерти или услышишь заупокойное пение. Карл, принеси салфетки! Накрой на этом конце стола!

Люция. Чей это дом напротив?

Станционная смотрительница. Нашей баронессы. Добрейшей женщины.

Мадам Зоммер. Меня радует услышать от соседки подтверждение тому, в чем меня уверяли очень далеко отсюда. Моя дочь поступает к ней в услужение.

Станционная смотрительница. Вы, мамзель?

Люция. Ну да!

Станционная смотрительница. Я слышала, что она ждет камеристку. Но как вы решились?

Люция. А почему нет, если она приятная особа и мне поправится? Конечно, раз уж приходится идти в услужение, так я хочу к такой, что была бы мне по вкусу.

Станционная смотрительница. Странный был бы у вас вкус, ежели бы она вам не понравилась. Нельзя ее не полюбить с первого же взгляда. Будь моя девочка постарше, я бы такого места не упустила.

Люция. Тем лучше! Когда мне приходится приноравливаться к человеку, надо, чтобы я делала это охотно, от всего сердца, иначе ничего не выйдет.

Станционная смотрительница. Вот вернетесь от нее и скажете, права я была или нет. Жить у баронессы всякий почитает за счастье. Как подрастет моя дочка — пусть хоть несколько лет проживет у нее в прислугах; девочке от этого на всю жизнь польза будет.

Анхен. Вы бы ее только видели! Она такая, такая милая. Вы не поверите, как она вас ждет. И меня она тоже любит. Не хотите пойти к ней? Я бы вас проводила.

Люция. Мне надо сперва переодеться, и поесть хочется.

Анхен. А мне, мамаша, можно пойти? Я скажу баронессе, что мамзель приехала.

Станционная смотрительница. Ступай, ступай!

Мадам Зоммер. И скажи, голубушка, что сразу же, как отобедаем, мы придем засвидетельствовать ей свое почтение.

Анхен уходит.

Станционная смотрительница. Моя дочка очень к ней привязана. И то сказать, лучше нее на свете не сыщешь; вся ее радость в детях. Она учит их рукодельничать, учит петь. Берет в услужение деревенских девушек, обучает их, как ходить за господами; потом подыскивает им хорошее место; вот так и проводит время с тех пор, как ее муж уехал. Просто не понять, как она при всем своем горе такая ласковая, такая хорошая.

Мадам Зоммер. Разве она не вдова?

Станционная смотрительница. Это одному богу известно. Ее супруг три года, как уехал, и о нем ни слуху ни духу. А она его безумно любит. Мой муж как начнет, бывало, о них рассказывать, никак кончить не может. Еще бы! Я и сама говорю, такого сердца на всем свете не сыщешь. Каждый год в тот день, когда она его в последний раз видела, она никого до себя не допускает, сидит запершись, а когда о нем говорит, просто за душу берет.

Мадам Зоммер. Бедная, бедная!

Станционная смотрительница. Толков всяких много ходит.

Мадам Зоммер. О чем?

Станционная смотрительница. Да говорить-то не хочется.

Мадам Зоммер. Я вас очень прошу.

Станционная смотрительница. Вам я скажу, только вы не выдавайте меня. Тому уже больше восьми лет, как они сюда приехали. Они купили здесь поместье; никто их не знал, называли просто господами, его считали офицером, который разбогател на военной службе в чужой стране и желает пожить спокойно. Она была тогда совсем юная, лет шестнадцати, не старше, и прекрасна, как ангел.

Люция. Так теперь ей должно быть не больше двадцати четырех?

Станционная смотрительница. Для своего возраста она пережила много горя. Была у нее девочка, да рано умерла. Похоронили ее в саду, просто зеленый холмик, а с тех пор, как уехал супруг, она построила около усыпальницу и наказала себя там похоронить. Мой покойный муж был не очень чувствительный и уже в летах, но ни о чем не рассказывал он так охотно, как об их счастье в ту пору, что они жили здесь вместе. «Сам другим человеком становишься только от того, что видишь, как они друг друга любят», — говаривал он.

Мадам Зоммер. И в моем сердце отзывается ее горе.

Станционная смотрительница. Что поделаешь! Толковали, будто у него чудны́е какие-то взгляды. Во всяком случае, в церковь он не ходил, а ежели кто к религии не привержен, в том и бога нет и никаких законов он не соблюдает. Потом стали говорить: «Муж от нее уехал». Уехал и не вернулся.

Мадам Зоммер (про себя). Та же картина, что и у меня!

Станционная смотрительница. Все только об этом и судачили. Я как раз тогда вышла замуж и приехала сюда; в Михайлов день три года будет. И всякий свое болтал, шептались даже, будто они не венчаны. Только не выдавайте меня! Вроде бы — он знатный барин, вроде бы она сбежала с ним. И чего только не говорили. Да, ежели молодая девица решится на такой шаг, ей всю жизнь придется искупать свой грех.

Входит Анхен.

Анхен. Они очень просят вас пожаловать, не откладывая; им желательно только посмотреть на вас, только минутку побеседовать.

Люция. Неприлично являться в дорожном платье.

Станционная смотрительница. Идите, идите! Честное слово, она на это и не посмотрит.

Люция. Ты меня проводишь, девочка?

Анхен. С радостью!

Мадам Зоммер. Люция, на два слова!

Станционная смотрительница отходит в сторону.

Только не проговорись ни о нашем звании, ни о нашей судьбе! Держи себя почтительно.

Люция (тихо). Будьте покойны! Отец был купцом, уехал в Америку, там умер, и потому наши обстоятельства… Будьте покойны; мне уже не впервой повторять эту сказку. (Громко.) Вы, кажется, хотели немного отдохнуть? Вам это необходимо. Хозяюшка отведет вам комнатку с постелью.

Станционная смотрительница. У меня в саду есть как раз уютная, тихая комнатка. (К Люции.) Желаю, чтобы наша баронесса вам понравилась.

Люция и Анхен уходят.

Мадам Зоммер. Моя дочь еще немного самоуверенна.

Станционная смотрительница. Это по молодости лет. С годами наступит предел надменным волнам.

Мадам Зоммер. Тем хуже.

Станционная смотрительница. Если угодно, я провожу вас, мадам.

Обе уходят.

Слышен рожок почтальона.

Фернандо в офицерской форме. Слуга.

Слуга. Прикажете сразу же запрягать и укладывать вещи?

Фернандо. Принеси вещи сюда, я же сказал — сюда. Мы дальше не поедем, слышишь?

Слуга. Не поедем? Вы же изволили говорить…

Фернандо. Я говорю, скажи, чтобы тебе отвели комнату, и отнеси туда мои вещи.

Слуга уходит.

(Подходя к окну.) И вот я снова гляжу на тебя? Упоительная картина! И вот я снова гляжу на тебя! Место моего блаженства! Какая тишина в доме! На террасе, где мы так часто сидели вместе, никого! Видишь, Фернандо, ее дом кажется монастырем, ты можешь ласкать себя надеждой! Неужели она предается воспоминаниям о тебе, коротает время в одиночестве думами о своем Фернандо? Заслужил ли ты это? О, мне кажется, будто я снова пробудился к жизни после долгого, холодного, могильного сна; таким новым, таким значительным представляется мне все. Деревья, фонтан, все, все, как было тогда. Вот так же из этих труб струилась вода, когда я — ох, сколько раз! — стоял в задумчивости рядом с ней у окна и мы оба, погрузившись в свои мысли, молча глядели на бегущую воду! Ее журчание звучит для меня мелодией, мелодией, вызывающей воспоминания. А она? Она, конечно, та же, что и была. Да, Стелла, сердце говорит мне, что ты не изменилась. Как оно бьется в ожидании встречи с тобой! Но я не хочу, я не смею! Я должен сперва прийти в себя, должен сперва убедиться, что я действительно здесь, что это не грезы, так часто и во сне и наяву переносившие меня сюда из самых дальних краев. Стелла! Стелла! Я иду! Чувствуешь ты, что я здесь, рядом? Иду позабыть обо всем в твоих объятиях! И если ты, дорогая тень моей несчастной жены, витаешь тут, возле, прости, покинь меня! Ты ушла в прошлое, дай мне забыть тебя в объятиях моего ангела, забыть все превратности судьбы, твою утрату, мою боль и раскаяние… Я так близко от нее и так от нее далеко!.. И через минуту… Я не могу, не могу! Я должен прийти в себя, не то я у ног ее задохнусь от волнения.

Входит станционная смотрительница.

Станционная смотрительница. Не угодно ли, сударь, откушать?

Фернандо. У вас есть, чем меня накормить?

Станционная смотрительница. Конечно! Мы ждем одну молодую особу. Она пошла напротив, к баронессе.

Фернандо. Как здоровье баронессы?

Станционная смотрительница. Вы ее знаете?

Фернандо. Несколько лет тому назад я бывал здесь. Что делает ее супруг?

Станционная смотрительница. Одному богу известно. Странствует по свету.

Фернандо. Уехал?

Станционная смотрительница. Ну да! Покинул бедняжку! Да простит ему бог!

Фернандо. Ничего, утешится.

Станционная смотрительница. Вы так думаете? Видно, мало вы ее знаете. Все то время, что я с ней знакома, она живет как монахиня, в полном уединении. Ни посторонние, ни соседи у нее, можно сказать, не бывают. Живет одна со своей прислугой, зовет к себе здешних детей и, невзирая на душевную боль, всегда со всеми обходительна.

Фернандо. Надо ее навестить.

Станционная смотрительница. Обязательно навестите! Иногда она изволит нас приглашать — супругу судьи, пасторшу и меня, и обо всем с нами беседует. Мы, конечно, остерегаемся упоминать о ее супруге. Один-единственный раз обмолвились, только господу богу известно, что с нами было, когда она начала говорить о нем, хвалить его, плакать. Мы все, сударь, как дети, плакали и никак не могли успокоиться.

Фернандо (про себя). Ты это заслужил за нее! (Громко.) Вы указали моему лакею комнату?

Станционная смотрительница. Этажом выше, второй номер. Карл, покажи господину комнату!

Фернандо и Карл уходят.

Входят Люция и Анхен.

Ну как?

Люция. Очаровательная особа. Мы с ней поладим. Вы не преувеличили. Она не отпускала меня. Я должна была ей твердо обещать, что сразу же после обеда мы с маменькой и со всем нашим багажом придем к ней.

Станционная смотрительница. Я так и думала! А теперь не угодно ли откушать? Сейчас приехал красивый высокий офицер, ежели он вас не стеснит…

Люция. Нисколько. С военными я больше, чем со всеми прочими, люблю иметь дело. Они, по крайней мере, не притворяются, так что с первого взгляда знаешь, кто хороший, а кто плохой. Маменька спит?

Станционная смотрительница. Не знаю.

Люция. Пойду взгляну. (Уходит.)

Станционная смотрительница. Карл! Опять позабыл поставить солонку! Посмотри на стаканы! Это называется вымыты? Надо бы их разбить о твою голову, да ты не стоишь того, что стоит стакан.

Входит Фернандо.

Та особа вернулась. Она сейчас сядет за стол.

Фернандо. Кто она?

Станционная смотрительница. Не знаю. На вид из хорошей, но несостоятельной семьи. Она будет жить в камеристках у баронессы.

Фернандо. Вы говорите, молодая?

Станционная смотрительница. Совсем молоденькая и бедовая. Ее матушка тоже здесь.

Входит Люция.

Люция. К вашим услугам!

Фернандо. Я счастлив сидеть за столом в таком приятном обществе.

Люция кланяется.

Станционная смотрительница. Сюда, мамзель! А вы, будьте любезны, сюда!

Фернандо. А вы, хозяюшка, не окажете нам честь?

Станционная смотрительница. Где мне сидеть сложа руки, — тогда и все в доме сложат руки. (Уходит.)

Фернандо. Значит — tête-à-tête!

Люция. И между нами стол, — одобряю.

Фернандо. Вы решили поступить в камеристки к баронессе?

Люция. Приходится!

Фернандо. А ведь вам нетрудно было бы найти компаньона более увлекательного, чем баронесса.

Люция. Мне он не нужен.

Фернандо. Совершенно честно?

Люция. Сударь, я замечаю, вы такой же, как и все мужчины.

Фернандо. То есть?

Люция. То есть вы очень самоуверенны. Все вы, мужчины, считаете, что без вас не обойтись. Уж не знаю, я-то ведь выросла без мужчин.

Фернандо. У вас уже нет отца?

Люция. Я, можно сказать, почти не помню, что у меня был отец. Я была маленькой, когда он нас оставил, поехал в Америку, и, как мы слышали, его корабль потонул.

Фернандо. И вы так равнодушно об этом говорите?

Люция. А как еще я могу говорить о нем? Он ничем не поступился из любви ко мне; и хотя сейчас я и простила ему, что он нас бросил, — ведь ничего не может быть для человека дороже свободы, — но все же я бы не хотела быть на месте моей матушки, она убита горем.

Фернандо. И вам не на кого опереться, не у кого искать помощи?

Люция. А зачем? Наше состояние с каждым днем становится все меньше, зато я с каждым днем становлюсь все больше. Я не боюсь, что не смогу прокормить свою мать.

Фернандо. Меня поражает ваше мужество!

Люция. Ах, сударь, мужество приобретается. Когда часто чувствуешь себя на краю гибели и всякий раз удается спастись, начинаешь верить в свои силы!

Фернандо. А поделиться этой уверенностью со своей матушкой вы не можете?

Люция. К сожалению, она его потеряла, а не я. Я благодарна отцу уже за то, что родилась, я люблю жизнь и радуюсь ей. Но матушка… ведь ему она отдала все надежды, ему в жертву принесла цвет своей юности и теперь покинута, покинута так внезапно… Чувствовать себя покинутой — это, должно быть, ужасно!.. Я еще ничего не теряла, судить об этом я не могу… Вы как будто задумались?

Фернандо. Да, дорогая, кто живет, тот теряет (вставая), но он и приобретает. Дай вам бог сохранить мужество! (Берет ее руку.) Вы удивили меня. О, дитя мое, какое счастье!.. Мне тоже пришлось так много, так часто терять… и надежды… и радости… Ведь всегда… И…

Люция. Что вы хотите сказать?

Фернандо. Всего хорошего! Самые лучшие, самые теплые пожелания вам счастья! (Уходит.)

Люция. Что за странный человек! Но, кажется, хороший!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Стелла. Слуга.

Стелла. Ступай, ступай туда поскорее. Скажи, я жду ее.

Слуга. Они обещались сейчас же прийти.

Стелла. Ты же видишь, она не пришла. Девушка очень мне полюбилась. Ступай!.. И ее матушку тоже проси!

Слуга уходит.

Кажется, я просто не дождусь ее. Сколько желаний, сколько надежд связано с появлением нового человека столь приятного облика! Стелла! Ты ребенок. А разве мне запрещено любить?.. Чтобы заполнить пустоту сердца, мне надо так много! Так много? Бедняжка Стелла! Так много? Прежде, когда он еще любил тебя, когда еще лежал в твоих объятиях, его взглядом была полна твоя душа и… о, отец наш небесный! Пути твои неисповедимы. Когда я, оторвавшись от его поцелуев, обращала взоры к тебе, когда сердце мое пылало у его сердца, когда я трепетными устами впивала его большую душу, а затем со слезами блаженства устремляла взор в небеса и от полноты сердца молила тебя: «Отче, оставь нам наше счастье! Ты дал нам столько счастья!» Но на то не было твоей воли. (Впадает в минутную задумчивость, затем быстро поднимается и прижимает обе руки к сердцу.) Нет, Фернандо, нет, это не упрек!

Входят мадам Зоммер и Люция.

Наконец-то вы тут! Милая девочка, теперь ты моя… Мадам, благодарю вас за доверие, с которым вы отдаете в мои руки ваше сокровище. Милая моя упрямица, добрая своевольная душа. О, я уже узнала тебя, Люция.

Мадам Зоммер. Вы чувствуете, что я отдаю, что я оставляю вам.

Стелла (после паузы, во время которой она вглядывается в мадам Зоммер). Простите! Мне рассказали вашу историю; я знаю, что передо мной особа из хорошей семьи; но с первого же взгляда вы поразили меня. Я чувствую к вам доверие и глубокое уважение.

Мадам Зоммер. Сударыня…

Стелла. Не возражайте! Что у меня на сердце, то и на устах. Я слышала, вы нездоровы. Как вы себя чувствуете? Прошу вас, садитесь!

Мадам Зоммер. Ах, сударыня, путешествие весной, перемена обстановки и чистый благодатный воздух, и раньше так часто дававший мне силы, — все это оказало такое хорошее, такое отрадное действие, что даже воспоминание об ушедших радостях было мне приятно, в моей душе забрезжили отблески золотой поры юности и любви.

Стелла. Ах, эти дни, эти первые дни любви!.. Нет, золотая пора, ты не отлетела на небеса! Ты еще витаешь у каждого сердца в те минуты, когда в нем раскрывается цветок любви.

Мадам Зоммер (беря ее руки). Какие возвышенные, какие прекрасные слова!

Стелла. Ваше лицо сияет, как лик ангела. Ваши щеки порозовели!

Мадам Зоммер. А сердце! Как оно переполнено, как раскрывается перед вами!

Стелла. Вы любили! О, слава богу! Вы понимающая меня душа. Вы можете мне сочувствовать! Не взираете холодно на мои горести!.. Мы же не виноваты, раз мы такие!.. Чего только я не делала, за что только не бралась! Разве это помогло! Сердце жаждало только этого… одного этого… не суетного света и вообще ничего другого на всем свете… Ах, любимый всегда и везде с тобой, и все помыслы только о любимом.

Мадам Зоммер. Само небо говорит вашими устами.

Стелла. Не успею опомниться, как его образ опять передо мной!.. Вот так, будучи где-либо в гостях, он оглянулся и посмотрел на меня… вот так он скакал на коне по полю и у калитки бросался мне в объятия… Я видела, как он уезжал отсюда, уезжал… и вновь возвращался, возвращался к той, что ждала его!.. Обращусь ли я мысленно к шумному свету — и там опять он! Сидя в ложе, я знала, что, вижу ли я его или нет, все равно, где бы он ни сидел, он с любовью следит за каждым моим движением — как я встаю, как сажусь! Я чувствовала, что покачивание моего эгрета привлекает его сильнее, чем сверкающие вокруг глаза, и что музыка для него только повторяет мелодию его сердца, печную его песню: «Стелла, Стелла! Как я люблю тебя!»

Люция. Любить так друг друга — разве это возможно?

Стелла. Ты спрашиваешь, девочка? Ответить тебе я не могу… Но чем я вас занимаю!.. Пустяками… Значительными пустяками… Поистине мы взрослые дети, и как это отрадно… Совсем как дети — закроют лицо фартучком и кричат: «Ку-ку!» — чтобы их искали!.. И как переполняется сердце, когда ты, обидевшись, решаешься сгоряча покинуть предмет своей любви. С какими терзаниями, в каком изнеможении встречаешься ты с ним снова, как вздымается у тебя грудь и как все проходит от одного взгляда, от одного прикосновения его руки!

Мадам Зоммер. Счастливая! В ваших чувствах столько молодости, чистоты, столько человеколюбия!

Стелла. Тысячелетия слез и скорби не могут перевесить блаженства первых взглядов, трепета, робкого шепота, близости, покорности… самозабвения… первого быстрого, обжигающего поцелуя и успокоенных вздохов первого объятия… Сударыня, дорогая моя, вы задумались! Где сейчас ваши мысли?

Мадам Зоммер. Ах, мужчины, мужчины!

Стелла. Они дают нам счастье и муки! Каким предвкушением блаженства переполняют они наше сердце! Какие новые незнакомые чувства и надежды зарождаются в душе, когда их бурная страсть передается каждому нашему нерву! Как часто все во мне трепетало, отзывалось на те потоки слез, что он проливал у меня на груди, оплакивая страждущее человечество! Я молила его ради всего святого пощадить себя… пощадить меня!.. Напрасно! До мозга костей проникал в меня тот пламень, что сжигал его. Вот так я еще совсем юным созданием вся целиком превратилась в сочувствующее сердце. Где, в какой стране могу я ныне жить и дышать, где могу найти пищу для сердца!

Мадам Зоммер. Мы верим мужчинам! В минуты страсти они обманывают сами себя; как же можем не быть обманутыми мы?

Стелла. Мадам! Мне в голову пришла счастливая мысль. Будем друг для друга тем, чем должны были стать для нас они! Будем жить вместе!.. Дайте вашу руку!.. С этой минуты я вас не отпущу!

Люция. Нет, это не годится!

Стелла. Почему, Люция?

Мадам Зоммер. Моя дочь чувствует…

Стелла. Надеюсь, не желание облагодетельствовать? Разве вам непонятно, что, оставшись здесь, вы окажете благодеяние мне! О, я не могу жить одна! Дорогая, я делала все, обзавелась птицей, купила ланей, собак; я учу девочек вязать, плести бахрому, только бы не быть одной, только бы видеть около себя кого-то, кто живет и растет. Но иногда мне улыбается счастье, и радостным весенним утром мне кажется, будто какое-то доброе божество сняло с моей души горе; я просыпаюсь умиротворенная, и когда солнышко освещает цветущие деревья, чувствую себя бодрой, готовой деятельно приняться за дневные заботы, и на душе у меня хорошо; какое-то время я хлопочу, убираю, навожу порядок, даю распоряжения прислуге и, позабыв горести, от всего сердца благодарю небо за дарованные мне счастливые часы.

Мадам Зоммер. Да, да, сударыня, я это знаю! Деятельность и добрые дела — дары неба, замена несчастной любви.

Стелла. Замена? Нет, не замена, скорее — возмещение, вот с этим я согласна… Что-то вместо утраченного, но не сама утрата… Утраченная любовь! Где найти для нее замену? Когда я, погруженная в думы, брожу иногда по саду при свете луны, вызываю в памяти любезные сердцу картины прошлого и мечтаю о будущем, исполненном надежд, мною вдруг овладевает мысль, что я одна, что я напрасно простираю руки, напрасно от избытка чувств со всей силой души призываю очарование любви, словно думаю, будто могу принудить луну сойти с неба… Но я одна, и ничей голос не отзывается из кустов, и ясные звезды холодно взирают с высоты на мои муки! И тут вдруг я вижу у своих ног могилу моего ребенка!..

Мадам Зоммер. У вас был ребенок?

Стелла. Да, моя дорогая! О, боже, ты на всю жизнь уготовал мне чашу страданий, дав только вкусить от блаженства материнства… Когда какой-нибудь босоногий крестьянский малыш бежит мне навстречу, широко открыв невинные глазки, и посылает воздушные поцелуи, боль пронзает меня до мозга костей. Такой большой была бы теперь моя Мина! И, трепеща от любви, я беру ребенка на руки, целую его еще и еще; сердце у меня разрывается, слезы текут из глаз, и я спасаюсь бегством!

Люция. Но насколько же меньше у вас хлопот.

Стелла (улыбается и похлопывает ее по плечу). Как я могу еще что-нибудь чувствовать!.. Как не убили меня эти ужасные минуты!.. Она лежала передо мной! Сорванный нераспустившийся бутон! А я стояла, окаменев… ничего не чувствуя… ничего не сознавая… Я стояла!.. Тут няня взяла девочку на руки, прижала к сердцу и вдруг крикнула: «Она жива!» Я бросилась к ней на шею, схватила ребенка, обливаясь слезами, и упала к ее ногам… Она обманулась! Девочка лежала мертвая, и я лежала рядом в безумном отчаянии. (Бросается в кресло.)

Мадам Зоммер. Гоните воспоминания о таких горестных минутах!

Стелла. Нет, нет, мне легче, мне гораздо легче, сердце мое опять открылось, я могу высказать все, что так тяготит меня!.. Да, когда я вдруг начинаю говорить о нем, о том, кто был для меня всем… кто… Я должна показать вам его портрет!.. Его портрет!.. Мне думается, что облик человека сам лучше всего расскажет о нем, лучше всего поможет его понять.

Люция. Меня разбирает любопытство.

Стелла (открывает дверь в будуар и вводит их туда). Сюда, сюда, мои дорогие!

Мадам Зоммер. О, боже!

Стелла. Вот он!.. Вот он!.. И все же в жизни он в тысячу раз лучше, чем тут. Это его лоб, его черные глаза, его каштановые кудри, его серьезный взгляд!.. Но, ах, на портрете не выразить всю любовь, всю нежность его душевных излияний!.. Только ты, мое сердце, только ты это чувствуешь!

Люция. Мадам, я поражена!

Стелла. Он настоящий мужчина!

Люция. Я хочу вам сказать, что сегодня в почтовом доме обедала за одним столом с офицером, похожим на этого господина… О, это он! Клянусь жизнью, он!

Стелла. Сегодня? Ты обманываешь и себя и меня!

Люция. Да, сегодня! Только тот был старше, смуглее, загорел на солнце. Это он! Это он!

Стелла (дергает звоночек). Люция, у меня разрывается сердце. Я побегу туда!

Люция. Это неприлично!

Стелла. Неприлично? О, сердце, сердце мое!

Входит слуга.

Вильгельм, скорее туда, на почтовую станцию, да, туда! Там офицер… Это, может быть… это должен быть… Люция, объясни ему… Вильгельм, пусть он придет сюда.

Люция. Ты знал здешнего помещика?

Слуга. Как себя самого.

Люция. Так вот, иди в почтовый дом. Там приезжий офицер, разительно похожий на здешнего хозяина. Посмотри, ошибаюсь я или нет. Ручаюсь, что это он.

Стелла. Скажи ему, пусть придет, пусть придет. Поскорей, поскорей! Только бы пережить эти минуты… Ах, был бы он уже у меня… в этих… в этих… Ты сама себя обманываешь, это немыслимо!.. Оставьте меня, дорогие мои! Оставьте меня одну!

Она затворяет за собой дверь будуара.

Люция. Что с вами, маменька? Вы так бледны!

Мадам Зоммер. Это последний день моей жизни. Сердце не выдержит! Все, все сразу!

Люция. Боже праведный!

Мадам Зоммер. Муж… портрет… он тот, кого она ждет… кого любит! Это мой муж!.. Это твой отец!

Люция. Маменька! Родная моя маменька!

Мадам Зоммер. И он здесь! Еще несколько минут, и… он упадет в ее объятия… А мы… Люция, нам надо уехать!

Люция. Уедем, куда вам угодно!

Мадам Зоммер. Тотчас же!

Люция. Идите в сад! А я побегу на почтовую станцию. Ежели карета еще там, мы можем, не прощаясь, потихоньку… пока она, опьяненная счастьем…

Мадам Зоммер. В блаженстве оттого, что они свиделись, обнимает его… его! А я в ту минуту… когда вновь обрела его… навеки… навеки!..

Входят Фернандо и слуга.

Слуга. Пожалуйте сюда! Вы позабыли, где ваш кабинет? Баронесса не помнит себя от радости! Какое счастье, что вы опять здесь!

Фернандо проходит, не замечая их.

Мадам Зоммер. Это он, он!.. Я пропала.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Радостная Стелла входит вместе с Фернандо.

Стелла (обращаясь к стенам). Он снова здесь! Вы видите его? Он снова здесь! (Подходя к картине, на которой изображена Венера.) А ты, богиня, ты видишь его? Он снова здесь! Как часто я, глупая, металась, плакала, жаловалась тебе! Он снова здесь! Я не верю себе! Как часто, богиня, я видела тебя, а его здесь не было… Теперь ты здесь, и он тоже здесь!.. Любимый! Любимый! Тебя долго не было… но теперь ты здесь! (Бросаясь ему на шею.) Ты здесь! Я хочу чувствовать, слышать, знать только одно, только то, что ты снова здесь!

Фернандо. Стелла, моя Стелла! (Обнимая ее.) Господи, ты снова даровал мне слезы.

Стелла. О, мой любимый!

Фернандо. Стелла! Дай мне снова упиться твоим милым сердцу дыханием, твоим дыханием, более отрадным, более живительным для меня, чем небесный эфир!

Стелла. Милый!

Фернандо. Вдохни от полноты сердца в эту иссохшую, опустошенную, разбитую грудь новую любовь, новые восторги! (Впивается поцелуем в ее уста.)

Стелла. Ненаглядный!

Фернандо. Какая отрада! Какая отрада! Воздух, которым ты дышишь, напоен радостной, молодой жизнью. Любовь и верность — вот те цепи, что удержат здесь закоснелого бродягу.

Стелла. Мечтатель!

Фернандо. Ты не чувствуешь, что значит небесная роса для жаждущего, который из безводных сыпучих песков светской пустыни вернулся в твои объятия.

Стелла. Не чувствую, Фернандо, блаженства несчастного, который снова прижимает к сердцу свою заблудшую, потерянную, единственную овечку?

Фернандо (у ее ног). Стелла!

Стелла. Встань! Встань, дорогой! Я не могу видеть тебя на коленях.

Фернандо. Оставь! Я же всегда на коленях пред тобой, мое сердце всегда преклоняется перед твоей беспредельной любовью и добротой!

Стелла. Ты снова со мной!.. Я не узнаю, не понимаю себя! А, в сущности, не все ли равно?

Фернандо. Все снова, как в первые блаженные минуты. Ты в моих объятиях, с твоими поцелуями я впиваю уверенность в твоей любви, я пьянею, не знаю, явь это или сон.

Стелла. Ах, Фернандо, мне кажется, ты не стал благоразумнее.

Фернандо. Упаси боже!.. Но от блаженных минут в твоих объятиях я добрею, становлюсь кротким… и могу молиться, потому что счастлив.

Стелла. Да простит тебе господь, что ты такой грешник… и такой хороший. Да простит тебе господь, сотворивший тебя… таким непостоянным и таким верным! Когда я слышу твой голос, я сейчас же опять думаю — ведь это тот Фернандо, который любил только меня одну!

Фернандо. А я, когда я испытующим оком впиваюсь в твои голубые ласковые глаза, я думаю, что за время моего отсутствия они хранили мой, только мой образ.

Стелла. И ты не ошибаешься.

Фернандо. Не ошибаюсь?

Стелла. Я бы призналась!.. Разве в первые же дни моей страстной любви к тебе я не призналась во всех увлечениях, когда-либо затронувших мое сердце? И разве от этого я не стала тебе еще милей?

Фернандо. Ты ангел!

Стелла. Что ты так смотришь на меня? Я постарела, да? Горе стерло цвет с моих щек, да?

Фернандо. Моя роза! Мой нежный цветок! Моя Стелла!.. Что ты качаешь головой?

Стелла. И за что только вас так любят! И за что только прощают вам то горе, которое вы нам причиняете?!

Фернандо (гладя ее локоны). Ты поседела от этого?.. Твое счастье, что волосы у тебя белокурые! И они как будто не поредели. (Он вытаскивает гребень у нее из прически, и волосы рассыпаются по спине.)

Стелла. Шалун!

Фернандо (накручивая ее волосы себе на руки). Ринальдо снова в прежних оковах!

Входит слуга.

Слуга. Сударыня!

Стелла. В чем дело? Чем ты недоволен, почему хмуришься? Ты же знаешь, когда я счастлива, недовольный вид для меня смерть.

Слуга. Простите, сударыня, — обе приезжие дамы собираются в дорогу.

Стелла. Собираются в дорогу? Ах!

Слуга. Так точно. Я видел, как дочь пошла на почтовую станцию, вернулась сюда, говорила с мамашей. Я спросил на станции в чем дело и услышал, что они спешно заказали почтовых лошадей, потому как почтовая карета уже уехала. Я говорил с ними. Мамаша вся в слезах, попросила меня тайком отнести их одежу на почтовую станцию и передать вам тысячу добрых пожеланий; им никак нельзя остаться.

Фернандо. Это та дама, что приехала сегодня вместе с дочерью?

Стелла. Я хотела взять дочь в камеристки и мать тоже оставить у себя. И надо же, Фернандо, чтобы именно сейчас на меня свалились эти неполадки!

Фернандо. С чего это они так?

Стелла. Кто знает! Я не могу, не хочу ничего знать. Лишиться их мне бы не хотелось… Ведь ты теперь со мной, Фернандо!.. В такие минуты мне этого не выдержать! Фернандо, поговори с ними ты!.. И надо же, чтобы именно сейчас, сейчас!.. Генрих, попроси сюда мать.

Слуга уходит.

Поговори ты с ней, Фернандо! Пусть чувствует себя свободно. А я пойду в боскет. Ты тоже приходи туда, да, приходи туда! Соловушки мои, вы опять увидите его!

Фернандо. Любовь моя!

Стелла (обнимая его). Ты ведь скоро придешь?

Фернандо. Сейчас же, следом за тобой.

Стелла уходит.

Ангел небесный! Как радостно, как свободно дышится в ее присутствии! Фернандо, узнаешь ли ты себя? Все, что стесняло тебе грудь, исчезло; все опасения, все тревожные мысли о прошлом, о том, что было — и что будет! Неужели вы опять тут? И все же, Стелла, когда я гляжу на тебя, когда держу твою руку, тогда исчезает все, меркнут в моей душе все остальные образы.

Входит управляющий.

Управляющий (целуя ему руку). Вы вернулись?

Фернандо (отнимая руку). Да, вернулся.

Управляющий. Дозвольте, дозвольте мне… Ах, сударь!..

Фернандо. Ты счастлив?

Управляющий. Жена моя здорова, у меня двое детей, и вы вернулись!

Фернандо. Как вы хозяйничали?

Управляющий. Так, что готов хоть сейчас дать отчет… Вы удивитесь, как улучшилось хозяйство. Дозвольте спросить, как вам жилось?

Фернандо. Тс!.. Сказать тебе все? Ты это заслужил, давний соучастник моих сумасбродств.

Управляющий. Еще слава богу, что вы не были атаманом цыганской шайки; одно ваше слово — и я все спалил бы, сжег дотла. А теперь-то вы не уедете? Положете конец бродячей жизни? Я, как обзавелся женой и детьми, чувствую себя очень даже приятно в этом уголке земли, а ведь прежде мне всюду было тесно. Правда, вы…

Фернандо. Пожалуйста, без упреков!

Управляющий. Я хотел сказать, что после такой долгой разлуки наша милая женушка, надо надеяться, снова…

Фернандо. Ах, Мина, Мина, девочка моя!

Управляющий. Ну, ну! Господь подарит вам еще ребенка. И вы его не потеряете, никуда не уедете, станете вместе с нами усердствовать в сельском хозяйстве. Ведь в конце концов что толку постоянно что-то искать, куда-то стремиться, чем-то бахвалиться?

Фернандо. Ты не разучился еще наставлять?

Управляющий. А почему, государь мой, мне нельзя высказать то, что у меня на сердце? Простите, но я помню, что прошло всего два-три года, как хорошая, милая наша Цецилия стала вашей супругой, а вас уже словно червь точил, все было не по вас, вы чувствовали себя скованным, связанным, хватались за свободу.

Фернандо. Вот это я охотно слушаю.

Управляющий. Разве это неправда?

Фернандо. Хорошо, хорошо!

Управляющий. Помню, что вы доверились мне и в припадке раздражения сказали: «Франц, я должен уехать! Надо быть дураком, чтобы позволить себя связать! Такое состояние лишает меня сил, такое состояние подавляет свободу духа, стесняет меня. Во мне столько всего заложено! Столько еще не развернувшихся задатков! Мне надо прочь отсюда… помотаться по белу свету!»

Фернандо. Верно!

Управляющий. Я не понимал, что вам было нужно, а теперь понимаю; мы объездили белый свет, порхали там и тут, туда и сюда, и под конец не знали, что делать с этой свободой духа, куда деваться от скуки, и, чтоб не пустить себе пулю в лоб, пришлось нам опять связать себя по рукам и ногам.

Фернандо. Чудак человек!

Управляющий. Теперь нашим силам была предоставлена полная свобода.

Фернандо. Трус!

Управляющий. Вот тут-то задатки и развернулись.

Фернандо. Ты понимаешь, над чем ты издеваешься?

Управляющий. Над тем, что вы так часто говорили, но никогда не выполняли, над тем, о чем вы мечтали и никогда не находили, а часто даже и не искали. (Уходит.)

Входит слуга.

Слуга. Мадам Зоммер!

Фернандо. Проси!

Слуга уходит.

(Один.) Эта женщина наводит меня на грустные мысли. Значит, на свете нет ничего совершенного, ничего чистого! Несчастная женщина! Мужество ее дочери расстроило меня, как же отзовется в моем сердце горе матери!

Входит мадам Зоммер.

(Про себя.) Боже мой! Надо же, чтобы всем своим обликом она напомнила мне о моем проступке. Ах, сердце, сердце! Ежели тебе дано так чувствовать и в то же время так поступать, почему же тебе не дано простить себе то, что случилось?.. Тень моей жены!.. О, где только не мерещится мне она! (Громко.) Мадам!

Мадам Зоммер. Что вам угодно, сударь?

Фернандо. Мне бы хотелось, чтобы вы составили компанию моей Стелле и мне. Прошу вас, садитесь!

Мадам Зоммер. Видеть того, кто в горести, тому, кто счастлив, тягостно, но — ах! — насколько же тягостнее видеть счастливого тому, кто в горести.

Фернандо. Я вас не понимаю. Неужели вы могли не оценить Стеллу! Ведь она — сама любовь, она ангел!

Мадам Зоммер. Сударь, я хотела уехать тайно! Не удерживайте меня!.. Я должна уехать. Поверьте, у меня есть на то причины! Прошу вас, не удерживайте меня!

Фернандо (про себя). И голос и облик! (Громко.) Мадам! (Отворачивается.) Боже, это моя жена! (Громко.) Простите! (Быстро уходит.)

Мадам Зоммер (одна). Он узнал меня!.. Боже, благодарю тебя, что в такие минуты ты укрепил мое сердце!.. Неужели я, чье сердце разбито, растерзано, могу держаться так спокойно, так мужественно в этот столь значительный для меня час? Благостный, вечный о нас печальник, ты ничего не отнимаешь у нашего сердца, не сохранив ему до нужной минуты того, что ему всего нужнее.

Фернандо возвращается.

Фернандо (про себя). Неужели она меня узнала? (Громко.) Прошу вас, мадам, заклинаю, откройте мне ваше сердце!

Мадам Зоммер. Мне пришлось бы рассказать, какая постигла меня судьба. Разве можете вы быть расположены выслушивать жалобы и сетования несчастной в день, когда вам вновь даны все радости жизни, когда вы вновь дали все радости жизни достойнейшей из женщин! Нет, сударь, не удерживайте меня!

Фернандо. Молю вас!

Мадам Зоммер. Как охотно избавила бы я от этого и вас и себя! Воспоминания о первой счастливой поре моей жизни причиняют мне смертельную боль.

Фернандо. Вы не всегда были несчастны?

Мадам Зоммер. Тогда я не была бы до такой степени несчастна сейчас. (После недолгого молчания, облегченно вздохнув.) Юность у меня была легкая и радостная. Не знаю, что влекло ко мне мужчин: очень многие старались завоевать мое расположение. К очень немногим я чувствовала дружбу, симпатию, но не было ни одного, с кем бы мне хотелось связать свою судьбу. Так весело дружной чредой текли счастливые розовые дни. И все же чего-то мне недоставало. Когда я глубже вглядывалась в жизнь, когда догадывалась, что нам суждены и радость и горе, — тогда я мечтала о муже, спутнике жизни, который за ту любовь, что я подарю ему от всего своего юного сердца, и в старости будет мне другом, заступником, заменит родителей, с которыми я расстанусь ради него.

Фернандо. И что же?

Мадам Зоммер. Ах, я встретила такого человека! Встретила человека, на которого в первые же дни знакомства возложила все свое упование! Казалось, его живой ум так тесно связан с верностью сердца, что очень скоро я открыла ему свою душу и подарила его дружбой, а затем — ах, как скоро затем — и любовью. Когда его голова покоилась у меня на груди, казалось, он возносит благодарение господу богу за уготованное ему прибежище в моих объятиях! Как спасался он у меня от водоворота дел и суетных развлечений и какое утешение в тяжелые минуты находила я в его объятиях!

Фернандо. Что же могло нарушить столь любящий союз?

Мадам Зоммер. Ничто не вечно!.. Ах, он любил меня, любил, это так же несомненно, как то, что я любила его. Было время, когда все его думы, все помыслы были только об одном: видеть, что я счастлива, дать мне счастье. Ах, это было самое легкое время нашей жизни, первые годы брака. Тогда нас угнетало, словно подлинное несчастье, если, случится, мы вдруг повздорим или соскучимся. Ах, он был моим спутником на скромной жизненной стезе, а потом бросил одну в унылой, страшной пустыне.

Фернандо (все в большем смущении). Как же так? При его взглядах, при его сердце?

Мадам Зоммер. Разве мы знаем, что бьется в груди у мужчины?.. Я не замечала, что мало-помалу все становилось ему… как бы это выразить… Нет, не безразличней… этого я не могу сказать. Он все время, все время любил меня! Но ему мало было моей любви. Я должна была делить его с его желаниями, возможно, с соперницей; я упрекала его, и под конец…

Фернандо. Неужели он мог?..

Мадам Зоммер. Он покинул меня. Для моего горя нет слов. В ту минуту всем моим надеждам пришел конец. В ту минуту, когда я думала пожать плоды отданной ему юности… я покинута!.. покинута!.. Все, что дает силы сердцу человека, — любовь, доверие, почет, положение, с каждым днем растущее благосостояние, мечты о многочисленном, хорошо обеспеченном потомстве, все, все рухнуло, а я… и оставшийся горестный залог нашей любви… Неистовое отчаяние сменила смертельная тоска, во всем изверившееся сердце уже не обливалось слезами, оно дошло до полного изнеможения. На неудачи, разорившие меня, несчастную, покинутую женщину, я не обращала внимания, не чувствовала их, пока наконец…

Фернандо. Как он виноват!

Мадам Зоммер (со сдержанной печалью). Он не виноват… Я жалею мужчину, всем сердцем привязавшегося к девушке.

Фернандо. Мадам!

Мадам Зоммер (стараясь скрыть свое волнение под легкой насмешкой). Нет, это так. Я смотрю на него, как на пленника. Они и сами говорят, что это так. Из своего мира он вовлекается в наш, с которым, по существу, у него нет ничего общего. В течение какого-то времени он сам себя обманывает, и горе нам, когда у него откроются глаза!.. Под конец я стала для него просто добросовестной, рачительной хозяйкой, правда, всей душой к нему привязанной, угождающей, заботливой, все свое время отдающей дому, ребенку и, разумеется, занятой кучей мелочей, которыми у меня часто бывали забиты и сердце и голова; и я уже не могла быть занимательной собеседницей, а при живости его ума он неминуемо должен был скучать в моем обществе. Он не виноват!

Фернандо (у ее ног). Я виноват!

Мадам Зоммер (обнимает его, проливая потоки слез). Ты мой!..

Фернандо. Цецилия!.. Жена моя!..

Цецилия (отвернувшись от него). Нет, не мой. Ты покинешь меня, сердечный друг!.. (Снова обнимая его.) Фернандо! Чей бы ты ни был, дай мне выплакать горе у тебя на груди! Поддержи меня в это мгновение, а потом оставь навсегда!.. Я не твоя жена!.. Не отталкивай меня!..

Фернандо. Боже мой!.. У меня на щеках твои слезы… У моего сердца бьется твое сердце!.. Пощади! Пощади меня!

Цецилия. Мне ничего не надо, Фернандо!.. Только это мгновение!.. Дай моему сердцу излиться в слезах! Оно почувствует силу, свободу. Ты не должен себя связывать.

Фернандо. Я скорее лишу себя жизни, чем расстанусь с тобой!

Цецилия. Мы снова свидимся, но не тут, не на земле! Ты принадлежишь другой. Похитить тебя у нее я не могу!.. Открой, открой мне небо. Дай заглянуть в эту блаженную даль, в обитель вечного нашего бытия… Только в этом, только в этом одном мое утешение в такие ужасные минуты.

Фернандо (обнимает ее и, глядя на нее, берет ее руку). Ничто, ничто на свете не разлучит нас. Я снова нашел тебя.

Цецилия. Нашел то, чего не искал!

Фернандо. Не говори, не говори так!.. Я искал тебя, тебя, мою покинутую, мою дорогую! Даже здесь, в объятиях этого ангела, я не знал покоя, не знал радости. Все напоминало мне о тебе, о твоей дочери, о моей Люции. Боже мой! Какая радость! Неужели это милое существо — моя дочь?.. Я искал тебя повсюду. Я езжу уже три года. Я был в том месте, где мы жили с тобой, был в нашем доме, но — увы! — он уже совсем не тот, им владеют чужие люди, — я узнал печальную историю о потере тобой всего состояния. Твое исчезновение разбило мне сердце. Ты исчезла бесследно. Я сам себе опостылел, жизнь опостылела мне, и я облачился в этот мундир, стал служить в чужих войсках, помогал подавлять умирающую свободу благородных корсиканцев; и вот теперь, после долгого и непонятного заблуждения мы свиделись, я опять обнимаю тебя, моя дорогая, моя хорошая, моя жена!

Входит Люция.

О, моя дочь!

Люция. Милый, любимый отец! Если вы опять стали мне отцом!

Фернандо. Навсегда и навеки!

Цецилия. А Стелла?

Фернандо. Медлить нельзя. Бедняжка! Почему, почему, Люция, мы не узнали друг друга сегодня утром! Сердце что-то говорило мне, ты же видела, как я был растроган, когда прощался с тобой?! Почему же, почему? Мы были бы избавлены от многого! А Стелла? Мы бы избавили ее от тягостных переживаний!.. Нам надо уехать. Я скажу ей, что вы настаиваете на отъезде, не хотите затруднить ее прощанием, хотите уехать. Люция, отправляйся, не медля, туда, на почтовую станцию! Вели заложить трехместную карету. Мой багаж пусть лакей присоединит к вашему… А ты, моя дорогая, моя любимая жена, останься здесь. И ты, дочка, когда обо всем распорядишься, тоже приходи сюда! Ждите меня в садовом павильоне. Я освобожусь от нее, скажу, что хочу вас проводить, поудобней устроить, обо всем позаботиться, заплатить за проезд. Бедняжка, опираясь на твою доброту, я тебя же обманываю!.. Мы уедем!..

Цецилия. Уедем?.. Дай сказать разумное слово!

Фернандо. Уедем! Не надо ничего говорить!.. Да, мои милые, уедем!

Цецилия и Люция уходят.

(Один.) Уедем?.. Но куда, куда? Удар кинжала — вот исход, он положил бы конец всем страданиям, вверг бы меня в бесчувствие туманного небытия, а за это я отдал бы сейчас все!.. Ты снова несчастен, Фернандо. Вспомни те счастливые дни, когда ты, всем удовлетворенный, противостоял несчастному, желавшему сбросить с себя бремя жизни! Как ты себя чувствовал в те счастливые дни, а сейчас?.. Да, есть счастливые, есть счастливые люди!.. Найди я ее часом раньше, я был бы спасен. Я не свиделся бы со Стеллой, она не свиделась бы со мной; я мог бы убедить себя: «За эти четыре года она позабыла тебя, притерпелась к своему горю». А теперь как я предстану перед ней, что скажу? О, вина, вина моя, каким тяжким бременем ложишься ты на меня в эту минуту. Покинуть обеих милых сердцу! А я в ту минуту, как снова обрел их, сам себе не мил, сам себе жалок. Сердце разрывается!..

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

УСЫПАЛЬНИЦА В САДУ СТЕЛЛЫ

Стелла (одна). Здесь все в цвету, в еще более роскошном цвету, чем обычно, здесь, в дорогом сердцу месте, где я лелеяла надежду обрести вечный покой!.. Но теперь ты уже не влечешь меня, холодная, рыхлая земля — я содрогаюсь при мысли о тебе. Содрогаюсь!.. Ах, не раз в часы мечтаний в своем воображении я уже рисовала себя облаченной в саван, равнодушно стоящей у глубокого склепа, сходящей в могилу, где под твоим вечно живым покровом дано будет успокоиться моему страждущему сердцу. Там тление, подобно ласковому дитяти, высосет мою переполненную горем грудь, и мое существование разрешится отрадным сном небытия… А сейчас… Солнце, ты светишь с небес на усыпальницу!.. Вокруг меня так светло, так просторно, и я этому рада! Он вернулся! И, как по мановению чьей-то руки, весь мир вокруг меня преисполнился любовью… и я — сама жизнь… С его поцелуями я буду впивать новую, теплую, пламенную жизнь! Жить у него… при нем… с ним… жить с неослабной силой!.. Фернандо!.. Он идет! Тише… Нет, мне почудилось! Здесь, здесь мы встретимся, здесь, у моего увенчанного розами алтаря, среди кустов роз! Эти бутончики я сорву для него… Здесь! Здесь!.. А потом введу его сюда, в мою обитель. Как хорошо, что, несмотря на тесноту, я устроила ее на двоих. Там обычно лежала моя книга, стояла чернильница… Ни книг, ни чернильницы теперь не надо!.. Только бы он пришел!.. Уже опять одна! Ведь он же снова мой? Ведь он же здесь?

Входит Фернандо.

Где ты задержался, любимый мой? Где ты был? Я так долго, так долго одна! (Испуганно.) Что с тобой?

Фернандо. Меня расстроили обе приезжие… Старшая — славная женщина, но она не хочет остаться, не хочет сказать почему, хочет уехать, и все! Пусть уезжает, Стелла.

Стелла. Если ее нельзя уговорить, я не хочу удерживать их насильно. Понимаешь, Фернандо, мне нужно было общество… а теперь (обнимая его), теперь со мной ты, Фернандо!

Фернандо. Успокойся!

Стелла. Дай мне поплакать. Скорей бы прошел этот день. Во мне еще все дрожит!.. Такая радость!.. Все сразу, неожиданно!.. Ты, ты, Фернандо… И едва, едва ты… Фернандо, столько всего я не вынесу.

Фернандо (про себя). Я сам себе жалок! Покинуть ее? (Громко.) Пусти меня, Стелла!

Стелла. Я слышу твой голос, твой любящий голос!.. Стелла, Стелла!.. Ты знаешь, как радостно мне было слышать, когда ты произносил мое имя: «Стелла!» Никто не произносит его так, как ты. Вся сила любви в его звуке. Как живо помню я тот день, когда ты произнес его впервые, когда я почувствовала, что все мое счастье в тебе!

Фернандо. Счастье?

Стелла. Ты как будто подсчитываешь те унылые часы, что я грустила по тебе. Не надо, Фернандо, не надо!.. О, с той минуты, когда я впервые увидела тебя, я все ощутила по-новому. Помнишь тот день в саду у моего дядюшки, когда ты пришел к нам? Мы сидели под большими каштанами за бельведером…

Фернандо (про себя). Она терзает мне сердце! (Громко.) Помню, помню, Стелла!

Стелла. Помнишь, как ты подошел? Не знаю, заметил ли ты, что с первого же мгновения ты завладел моим вниманием? Я, по крайней мере, вскоре заметила, что твои взгляды искали меня. Ах, Фернандо! Дядя принес ноты, ты взял скрипку; и пока ты играл, я беззаботно следила за тобой взглядом, всматривалась в каждую черту твоего лица, и вдруг… во время неожиданной паузы, ты взглянул… на меня! Наши глаза встретились! Как я покраснела, как отвела свой взор! Фернандо, ты это заметил, ведь я же чувствовала, что с той минуты ты часто глядел поверх нотного листа, часто сбивался с такта, что вслед за тобой ошибался и мой дядя. Каждый неверный удар смычка трогал меня до глубины души. Ни разу еще не была мне так сладостна чья-то рассеянность. За сокровища всей земли я не решилась бы взглянуть тебе в лицо. Я вздохнула и ушла.

Фернандо. Ты помнишь все до мельчайших подробностей! (Про себя.) Какая злополучная память!

Стелла. Иногда я себе удивляюсь, отчего так люблю тебя, что сама себя не помню, когда я с тобой; но все у меня перед глазами так живо, словно это было сегодня! Как часто я сама себе все рассказывала, да, Фернандо, очень часто! Как ты и моя подруга, с которой ты познакомился раньше, искали меня, как вы бродили по боскету, как она звала меня: «Стелла», — и ты звал: «Стелла, Стелла!» В то время я еще почти не слышала твоего голоса, и все же сразу узнала, что зовешь меня ты. И как вы меня нашли и как ты взял мою руку! Кто был больше смущен, ты или я? Смущение одного передавалось другому… И та минута положила всему начало; хорошая моя Сара тогда же, в тот самый вечер, так и сказала… Какое блаженство быть в твоих объятиях! Ах, если бы Сара могла поглядеть на мое счастье! Она такая добрая душа. Она пролила много слез, когда я заболела, заболела любовью к тебе. С какой радостью я взяла бы ее с собой, когда ради тебя оставила все!

Фернандо. Оставила все!

Стелла. Тебя это удивляет? Разве это не так? Оставила все! Неужели в моих устах ты можешь истолковать это как упрек? Я еще слишком малым пожертвовала ради тебя.

Фернандо. Еще бы! Оставила дядю, который любил тебя, как родной отец, носил на руках, исполнял все твои прихоти, — этого, по-твоему, мало? Состояние, поместья, которые все были твоими, все стали бы твоими, — это, по-твоему, ничто? Место, где ты выросла, где знала столько радости… подруг?..

Стелла. И все это без тебя, Фернандо? Много ли это стоило по сравнению с твоей любовью? Только когда в моей душе расцвела любовь, да, только тогда я почувствовала, что живу. Правда, должна признаться, что иногда, грустя в одиночестве, я думала: «Почему я не могла вместе с ним наслаждаться всем, что оставила? Почему нам надо было бежать? Почему не пользоваться тем, что принадлежало мне? Неужели дядя отказал бы ему в моей руке?.. Нет, не отказал бы!.. Так почему же тогда бежать?» О, я всегда находила для тебя оправдания! Для тебя недостатка в них у меня не было! Пусть это просто каприз, думала я, — ведь у вас, у мужчин, столько капризов, — пусть это просто каприз: тайно, как свою добычу, похитить девушку… пусть это просто гордость — только она мне нужна, приданого мне не надо! Ты, конечно, понимаешь, что и моя гордость была в этом заинтересована: убедить себя в самых хороших побуждениях с твоей стороны; вот так я и находила тебе оправдания.

Фернандо. Я сокрушен!

Входит Анхен.

Анхен. Простите, сударыня! Где же вы, господин капитан? Все уложено, а теперь вас ждут! Мамзель совсем избегалась, захлопоталась, просто замучила всех, а теперь вас ждут!

Стелла. Пойди, Фернандо, проводи их! Заплати за проезд, только скорей возвращайся!

Анхен. А вы разве не едете? Мамзель заказала трехместную карету; ваш слуга уложил уже вещи.

Стелла. Фернандо, здесь какое-то недоразумение…

Фернандо. Девочка что-то путает.

Анхен. Это я-то путаю? Конечно, сударыня, странно, что, познакомившись с мамзель за столом, господин капитан собрались с ней уехать. Должно быть, это на прощанье вы, откушавши, так нежно пожали ей ручку?

Стелла (смущенно). Фернандо!

Фернандо. Что ты слушаешь эту девочку!

Анхен. Не верьте, сударыня! Все упаковано, господин капитан тоже уезжают!

Фернандо. Куда, куда я уезжаю?

Стелла. Оставь нас, Анхен.

Анхен уходит.

Разреши мои страшные сомнения! Я ничего не боюсь; и все же болтовня девочки пугает меня. Ты взволнован, Фернандо! Ведь я твоя Стелла!..

Фернандо (повернувшись к ней и беря ее руку). Ты — моя Стелла!

Стелла. Ты пугаешь меня, Фернандо! У тебя безумный взгляд!

Фернандо. Стелла! Я негодяй и трус, я бессилен перед тобой! Бежать!.. У меня не хватает мужества вонзить тебе в грудь кинжал! Я хочу тайком отравить, убить тебя, Стелла!

Стелла. Боже мой, боже мой!

Фернандо (дрожа, в неистовстве). Только бы не видеть ее страданий, не слышать ее отчаяния! Бежать!..

Стелла. Я не выдержу! (Она падает и хватается за него.)

Фернандо. Стелла, ты в моих объятиях! Стелла, ты для меня все! Стелла!.. (Холодно.) Я покидаю тебя.

Стелла (смущенно улыбаясь). Меня?

Фернандо (с зубовным скрежетом). Тебя! С той женщиной, что ты видела! С той девушкой!

Стелла. У меня темнеет в глазах.

Фернандо. Эта женщина — моя жена!

Стелла смотрит на него остановившимся взглядом и опускает руки.

А девушка — моя дочь! Стелла! (Только сейчас он замечает, что она потеряла сознание.) Стелла! (Он относит ее на скамейку.) Стелла! Помогите! Помогите!

Входит Цецилия и Люция.

Глядите, глядите на нее, на ангела! Глядите! Она мертва! Помогите!

Они хлопочут около нее.

Люция. Она приходит в себя.

Фернандо (молча смотрит на Стеллу). И все из-за меня! Из-за меня! (Уходит.)

Стелла. Кто? Кто?.. (Подымаясь.) Где он? (Падает обратно, смотрит на хлопочущих около нее женщин.) Спасибо! Спасибо!.. Кто вы?

Цецилия. Успокойтесь! Это мы.

Стелла. Вы!.. Вы не уехали? Вы… Боже мой, кто это мне сказал?.. Кто ты?.. Ты? (Хватая Цецилию за руки.) Нет, я этого не перенесу!

Цецилия. Милая, хорошая моя! Ты ангел! Дай мне прижать тебя к сердцу!

Стелла. Скажи мне… это запало мне в душу… скажи мне — ты?..

Цецилия. Я… я его жена!..

Стелла (вскочив и закрывая глаза руками). А я? (В смятении ходит взад и вперед.)

Цецилия. Пойдемте в вашу спальню!

Стелла. О чем ты мне напоминаешь? Что здесь мое? Ужасно! Ужасно!.. Разве это мои деревья, те деревья, что я сажала, что растила? Почему мне все сразу стало таким чужим?.. Отвергнута!.. Потерян! Потерян навеки! Фернандо! Фернандо!

Цецилия. Пойди отыщи отца, Люция!

Стелла. Ради всего святого, не ходи! Ушел! Не зови его! Пусть уходит… Отец!.. Муж!..

Цецилия. Милая, дорогая!

Стелла. Ты любишь меня? Ты прижимаешь меня к сердцу? Нет, нет!.. Оставь меня!.. Оттолкни! (Обнимает ее.) Еще минуту! Меня скоро не станет. Сердце, сердце мое!..

Люция. Вам нужен покой!

Стелла. Я не могу смотреть на вас! Я отравила вам жизнь! Похитила у вас все! Вы в горе, а я… блаженствую в его объятиях! (Бросается на колени.) Можете вы мне простить?

Цецилия. Не надо, не надо!

Стараются ее поднять.

Стелла. Я буду лежать у ваших ног, стенать, молить бога и вас простить, простить меня! (Вскакивает.) Простить?.. Нет, утешить! Утешить меня! Я не виновата! Ты дал мне его, отец небесный! Я приняла его из твоих рук, как сладостный дар… Оставь меня! У меня разрывается сердце!..

Цецилия. Ты не виновата! Милая, дорогая!

Стелла (обнимая ее). В твоих глазах, на твоих устах начертаны небесные слова. Обними меня! Поддержи! Я изнемогаю! Она простила меня! Она сочувствует моему горю!

Цецилия. Сестра! Сестра моя! Успокойся! Успокойся хоть на мгновение! Верь — тот, кто вложил в наши сердца те чувства, что так часто приносят нам страдания, может уготовать нам также утешение и помощь.

Стелла. Я хочу умереть на твоей груди!

Цецилия. Идемте!

Стелла (после паузы, в неистовстве отпрянув). Оставьте меня! Все оставьте! Видишь, моя душа разрывается от смятения и боли, она изнемогает в несказанных муках… Нет, это невозможно… невозможно! Так вдруг!.. Этого нельзя понять, нельзя перенести…(Некоторое время стоит тихо, глядя в землю, задумавшись, потом подымает глаза, видит обеих женщин, судорожно вздрагивает, вскрикивает и убегает.)

Цецилия. Ступай за ней, Люция. Не спускай с нее глаз.

Люция уходит.

Взгляни, господи, на чад твоих, на их смятение, их горе!.. Страдания многому научили меня. Укрепи мое сердце!.. И если этот узел можно развязать, не разрывай его, господи!

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

БУДУАР СТЕЛЛЫ, ОСВЕЩЕННЫЙ ЛУНОЙ

Стелла (держит портрет Фернандо и пробует снять его с подрамника). Ночь, обними, укрой меня своим покровом, укажи мне путь! Я не знаю, куда я иду… Я должна, я хочу уйти далеко-далеко! Но куда? Ах, куда?.. Я изгнана из мною же созданного мира! Неужели мне не бродить больше там, где твоим светом, чистая луна, омыты верхушки моих деревьев, где, осиянные тобой, витают у могилы моей ненаглядной Мины безумно любимые мною тени? Изгнана отсюда, где хранятся все сокровища моей жизни, все счастливые воспоминания?.. Где ты, место, избранное мною для упокоения, место, где я так часто проводила время в слезах и молитве? Изгнана и отсюда, где мне вспоминаются все горести, все радости моей жизни, где я надеялась реять уже усопшей и, тоскуя и томясь, вкушать прошлое?.. Изгнана!.. Стелла, ты молчишь! Слава богу! Твой разум спит, ты не можешь понять, что значит: изгнана! Иначе ты сошла бы с ума!.. Итак… О, как кружится голова!.. Прощай!.. Прощайте!.. Никогда больше не свидимся? В этом слове мне мерещится безучастный взгляд мертвеца! Не свидимся?.. Уезжай, уезжай, Стелла! (Хватает портрет.) И тебя я хотела оставить здесь? (Берет нож и принимается вытаскивать гвозди.) О, хоть бы обеспамятствовать! Хоть бы умереть в смятении чувств, в слезах и стенаниях!.. Так есть, и так будет: ты покинута!.. (Обращая портрет к луне.) Ах, Фернандо, когда ты подошел и я всем сердцем устремилась к тебе, разве ты не почувствовал, как я полагаюсь на твою верность, на твою доброту?.. Не почувствовал, какая святыня пред тобой, когда мое сердце открылось навстречу тебе? И ты не затрепетал, не отшатнулся?.. Не упал? Не спасся бегством? Ты мог просто так, ради развлечения, не задумываясь, сорвать, разорвать и бросить на дороге цвет моей невинности, моего счастья, моей любви… Какое благородство!.. Хорошо благородство!.. Мою юность!.. Золотые дни моей жизни!.. А в глубине души ты затаил коварство… У тебя есть жена! Есть дочь!.. А у меня душа была свободная, чистая, как весеннее утро!.. Жила одной-единственной надеждой!.. Где ты, Стелла? (Смотрит на портрет.) Такой великодушный, такой ласковый! Да, этот взгляд погубил меня!.. Я ненавижу тебя!.. Не гляди! Отвернись… Такой мечтательный, такой милый!.. Нет!.. Нет!.. Ты погубитель!.. Меня?.. Меня?.. Ты?.. Меня?.. (Судорожным движением замахивается ножом на портрет.) Фернандо! (Отворачивается, нож падает у нее из рук, она, рыдая, опускается на пол перед стулом.) Любимый, любимый!.. Все напрасно! Напрасно!

Входит слуга.

Слуга. Как вы изволили приказать, милостивая государыня, лошади поданы к задней калитке. Белье ваше уложено. Не забудьте взять деньги!

Стелла. Портрет!

Слуга подымает нож, вырезает портрет из рамки и свертывает его трубочкой.

Вот деньги.

Слуга. Но зачем?..

Стелла (минутку стоит тихо, обводя взглядом комнату). Идем!

Уходят.

ЗАЛА

Фернандо (один). Оставь, оставь меня! Вот опять ты овладело мною, ужасное смятение!.. Таким холодным, таким омерзительным кажется мне все на свете… словно все ничтожно… словно моя вина ничтожна… А они! Разве я не несчастнее вас? Что можете вы требовать от меня?.. Где конец колебаниям? Тут или там! От начала до конца все продумано! Продумано и передумано! И все мучительнее, все невыносимее! (Хватается за голову.) От чего я в конце концов оттолкнусь! Нигде ничего, ни впереди, ни позади! Нигде ничего, ни совета, ни помощи!.. А они, эти две, эти три прекраснейших создания… Несчастны из-за меня… несчастны без меня… Ах, еще несчастней со мной… Если бы я мог сетовать на судьбу, отчаиваться, молить о прощении… если бы мог провести хоть час в смутной надежде… и, лежа у их ног, вкушать отраду сочувствия моим горестям!.. Где они? Стелла! Ты повержена, ты в смертельной тоске, стеная, взываешь к небесам: «Чем согрешила я, сорванный цветок, что ты так караешь меня своим гневом? Чем согрешила я, бедная, что ты послал мне этого злодея?..» Цецилия, жена моя, о жена!.. Горе! Горе мне, тяжкое горе! Сколько радостей — муж, отец, возлюбленный — объединились, чтобы принести мне горе! Прекраснейшие, благороднейшие создания!.. Твой! Твой? Как осознать это тройное несказанное упоение счастьем… И именно оно, овладев тобою, разрывает тебе сердце!.. Каждая требует меня всего… А я? У меня все замкнуто глубоко, глубоко в душе!.. Каждая будет страдать. Стелла! Ты уже страдаешь! Что я похитил у тебя? Веру в себя, твою молодую жизнь!.. Стелла! И я так холоден? (Берет со стола пистолет.) Все-таки на всякий случай! (Заряжает пистолет.)

Входит Цецилия.

Цецилия. Мой дорогой! Так как же ты? (Видит пистолет.) Я вижу, ты уже собрался в дорогу? (Фернандо кладет пистолет обратно.) Друг мой! Ты как будто успокоился. Можно поговорить с тобой?

Фернандо. О чем, Цецилия? О чем, жена?

Цецилия. Не называй меня так, пока я не выскажу тебе все. Мы, правда, в полном смятении, неужели нельзя все уладить? Я много выстрадала, и поэтому не надо никаких насильственных решений. Ты слышишь меня, Фернандо?

Фернандо. Я слушаю.

Цецилия. Отнесись к моим словам серьезно! Я только женщина, озабоченная, скорбная женщина, но я приняла решение… Фернандо… я решилась… я оставляю тебя!

Фернандо (насмешливо). Только и всего?

Цецилия. По-твоему, достаточно уйти тайком, чтобы покинуть того, кого любишь?

Фернандо. Цецилия!

Цецилия. Я тебя ни в чем не упрекаю; и не думай, что это большая жертва с моей стороны. До сего дня я скорбела о том, что потеряла тебя, я горевала о том, что не в силах была изменить. Я снова нашла тебя, твое присутствие вдохнуло в меня новую жизнь, новые силы. Фернандо, я чувствую, что моя любовь к тебе не своекорыстна, это не страсть любовницы, готовой все отдать, только бы предмет ее любви был с ней. Фернандо! Мое сердце полно теплым чувством к тебе; это чувство жены, которая из любви к мужу может пожертвовать даже своей любовью.

Фернандо. Нет, нет!

Цецилия. Ты вздрогнул?

Фернандо. Ты мучаешь меня.

Цецилия. Будь счастлив! У меня есть дочь… и друг в твоем лице. Мы разойдемся, но не расстанемся. Я буду жить вдали от тебя и буду свидетельницей твоего счастья. Я хочу быть твоим близким другом, хочу, чтобы ты поверял моему сердцу свои радости и свои горести. В твоих письмах будет вся моя жизнь, и мои пусть будут для тебя желанными гостями… Так ты останешься моим, и вы со Стеллой не будете изгнаны отсюда куда-то на край света, нас с ней связывают любовь, сочувствие! Итак, Фернандо, дай мне на том твою руку.

Фернандо. Для шутки это жестоко, для серьезного разговора непостижимо!.. Будь что будет, дорогая! Холодным разумом этот узел не распутать. Твои слова звучат прекрасно, слушать их сладостно. Если бы только не чувствовать, что под ними кроется куда больше, что ты сама себя обманываешь, что ты ослеплена, полагая, будто придуманные утешения могут унять твои душевные муки. Нет, Цецилия! Нет, жена!.. Ты — моя… я останусь твоим. К чему слова? К чему приводить тебе всякие «потому»? Все «потому» равносильны лжи. Я останусь твоим или…

Цецилия. Ну, хорошо! А Стелла?..

Фернандо вскакивает и, как безумный, мечется по комнате.

Кто себя обманывает? Кто усыпляет свои муки холодным, не прочувствованным, непродуманным, преходящим утешением? Да, вы мужчины, верны себе.

Фернандо. Не гордись своим спокойствием… Стелла! Стелла страдает! Вдали от меня и тебя она выплачет свое горе. Оставь ее в покое! Оставь в покое меня!

Цецилия. Я думаю, одиночество и сознание того, что мы вместе, принесло бы утешение ее нежной душе. Сейчас она казнит себя упреками. Если я покину тебя, она вечно будет считать меня несчастнее, чем это есть. Она судит по себе. У нее ангельская душа, она не могла бы жить спокойно, не могла бы любить, если бы чувствовала, что ее счастье — краденое. Для нее лучше…

Фернандо. Пусть уезжает! Пусть идет в монастырь!

Цецилия. А потом я опять думаю: чего ради ей заключать себя в монастырские стены? Чем она согрешила, чтобы отчаиваться и скорбеть, чтобы оплакивать свои лучшие годы, годы расцвета, избытка чувств, манящих надежд? Проститься с любезным ее сердцу окружающим миром… с тем, кого она так пламенно любит!.. С тем, кто ее… Фернандо, ведь ты же любишь ее?

Фернандо. К чему эти речи? Кто ты, — злой гений во образе моей жены? Зачем бередишь ты мои раны? Зачем рвешь то, что уже порвано? Разве я и без того не потрясен, не повержен? Оставь меня! Предоставь меня моей судьбе!.. И да смилуется над вами господь! (Опускается в кресло.)

Цецилия (подходит к нему и берет его руку). Жил некогда в Германии граф…

Фернандо хочет вскочить, она удерживает его.

Он чувствовал потребность выполнить долг благочестия и, покинув супругу и владения, отправился на освобождение Святой земли.

Фернандо. Вот как!

Цецилия. Он был человек достойный, простился с любимой женой, доверил ей дом и хозяйство, обнял ее и уехал. Он проехал много стран, воевал и был взят в плен. Дочь того, чьим невольником он стал, пожалела его, она сняла с него оковы, и они спаслись бегством. Она — его милый оруженосец — была ему верным спутником в опасной военной жизни. Увенчанный славой победы, отправился он в обратный путь… к своей благородной супруге! А как же его спасительница?.. Он был человеколюбив!.. Он верил в человеколюбие и взял ее с собой… И вот уже рачительная хозяйка спешит навстречу супругу, видит, что ее верность, доверие, все ее надежды вознаграждены, он снова в ее объятиях. И рядом с ним его рыцари, сойдя с коней, с заслуженной гордостью ступают по родной земле; его слуги сгружают трофейную добычу и кладут к ее ногам, а она уже мысленно убирает все в шкафы, украшает трофеями замок, одаряет друзей. «Благородная, дорогая супруга, самое ценное сокровище еще не предстало пред тобой!» Кто это, опустив на лицо покрывало, приближается вместе со свитой? Тихо сходит она с коня… «Вот, — воскликнул граф, беря ее за руку и подводя к жене, — вот, посмотри на все это… и на нее! Прими все из ее рук, прими меня из ее рук! Она сняла с моей шеи оковы, она повелевала ветрам, она услуживала мне, ходила за мной, она заработала меня!.. Чем я обязан ей? Вот она!.. Награди ее!»

Фернандо положил руки на стол и, рыдая, опустил на них голову.

Верная жена обняла ее и воскликнула, воскликнула, обливаясь слезами: «Возьми все, что я могу тебе дать! Возьми половину того, кто безраздельно твой… Возьми его безраздельно! Оставь его безраздельно мне! Пусть он принадлежит каждой из нас и ни одна ничего не отнимает у другой… И мы обе — твои!» — воскликнула она, обнимая его, припадая к его ногам. Обе они взяли его руки, обе обняли его. И на небесах господь бог возрадовался, увидя такую любовь; его святой наместник на земле благословил ее. А их любовь и согласие принесли счастье их единому дому, их единому ложу и их единой гробнице.

Фернандо. Боже праведный, в тягостные минуты ты ниспосылаешь нам своих ангелов, даруй же нам силу быть достойными твоих небесных посланцев!.. Моя жена!..

Снова опускает голову на стол.

Цецилия (открывает дверь в будуар и зовет). Стелла!

Стелла (бросаясь ей на шею). Боже мой, боже мой!

Фернандо вскакивает, собираясь бежать.

Цецилия (удерживает его). Стелла! Возьми половину того, кто безраздельно твой, — ты спасла его, спасла от себя самого, ты вернула его мне!

Фернандо. Стелла! (Склоняется к ней.)

Стелла. Я не могу постичь!

Цецилия. Зато ты чувствуешь!

Стелла (обнимая его). Мне можно?..

Цецилия. Ты благодарна мне, беглянка, что я верну тебя?

Стелла (обнимая ее). О, ты!.. Ты…

Фернандо (обнимая обеих). Мои, мои!

Стелла (прильнув к нему, берет его руку). Я твоя!

Цецилия (обнимая его, берет его руку). Мы твои!

КЛАУДИНА ДЕ ВИЛЛА БЕЛЛА

Пьеса с пением

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Дон Гонсало де Вилла Белла.

Донья Клаудина — его дочь.

Сибилла и Камилла — его племянницы.

Дон Себастиан де Роверо — друг семьи.

Дон Педро де Кастельвеккио — приезжий.

Кругантино.

Баско.

Бродяги.

Музыка возвещает суматоху, стечение народа на великолепном празднестве.

На сцене разукрашенный сад. Шествие приближается под бравурный марш.

Впереди идут маленькие дети с венками и корзинами цветов; за ними следуют девушки и юноши с плодами; затем старики с разными подношениями. Сибилла и Камилла несут драгоценности и роскошные наряды. Затем идут оба старика — дон Гонсало и дон Себастиан. Немедленно вслед за ними появляется донья Клаудина, которую четверо юношей несут на кресле, украшенном цветами. Четверо других юношей, из которых первый справа — дон Педро, поддерживают свисающие венки.

Во время шествия все поют.

Хор
Сладостный,
Радостный,
День золотой!
Клаудина с нами!
Ты нас ласкаешь
Своими лучами.
Сладостный,
Радостный,
День золотой.
Шествие разделяется на две части. Носильщики в середине. Участники процессии приносят подарки.

Ребенок
Глянь на детишек,
Славных мальчишек!
Дружно пришли мы
К нашей любимой,
Будем венками
Тебя украшать.
Хор
Ты соизволишь ли,
Дар наш принять?
Девушка
Стары и млады
Веселы, рады,
Каждый хлопочет,
Каждый здесь хочет
Дар принести свой,
Хоть самый простой.
Хор
Сладостный,
Радостный,
День золотой!
Педро
(подавая ей букет)
Вот о привете
Молят и эти
Дольние розы.
Долго их слезы,
Росные слезы
Будут блистать.
Хор
Дар соизволишь ли,
Дар ты принять?
Гонсало
(указывая на наряды и драгоценности)
Пышны и ярки
Эти подарки.
(К остальным.)
Все подойдите,
Все разделите
Пир наш веселый,
Хоть и простои!
Хор
Сладостный,
Радостный,
День золотой!
Носильщики ставят кресло на землю. Клаудина встает.

Клаудина
Слов я не трачу.
Видите — плачу.
Сердце безмолвной
Радости полно.
Щедро почтили
Меня вы опять!
Хор
Дар наш должна ныне,
Дар ты принять.
Клаудина
(обнимая отца)
Жизнь тебе я
Дам, не робея!
(К остальным.)
Всех без изъятья
Рада б обнять я!
(Смущенно обращается к Педро.)
Рада б…
Она умолкает. Музыка делает паузу. Она хочет скрыть свое замешательство, садится в кресло, которое поднимают носильщики.

Хор вступает.

Хор
Сладостный,
Радостный,
День золотой!
Клаудина с нами!
Ты нас ласкаешь
Своими лучами.
Сладостный,
Радостный,
День золотой!
Остаются Гонсало и Себастиан.

Гонсало
Бастиан, милый Бастиан, не сетуй на меня! Взгляни на девушку, и ты не будешь сетовать на меня за то, что я превратил ее в предмет преклонения. Всякие празднества по всякому поводу кажутся мне недостаточными, чтоб проявить мои сокровенные чувства к ней. Как горячо благодарю я судьбу, которая, лишив меня мужского потомства, пресекши древний славный род де Вилла Белла, все же дала мне такую дочь. Да, ее достоинства радуют меня больше, нежели надежда на бесконечное потомство!

Себастиан
Нет, говорю тебе, Гонсало, меня сердечно радует это маленькое торжество. Ибо хоть я и не любитель церемоний, но я и не враг празднеств. Торжественное шествие разряженных людей, стечение народа; ликуют, звонят в колокола; ликуют и стреляют вперемежку: сердце при этом всегда умиляется, и я не сетую на людей за то, что они думают этим почтить святых и даже возвеличить господа.

Гонсало
А мне все мнится, что я не довольно делаю для Клаудины. Как могу я в достаточной мере выразить, что она царица над всеми моими владениями, над всеми моими людьми, надо мной самим… Разве я не должен дать ей почувствовать те качества, которые отличают ее от прочих людей, раз она этого сама не чувствует и как будто не имеет ни малейшего понятия, что ей нет равных в мире? Это спокойствие духа, это внутреннее достоинство, это участие к судьбам других, эта чувствительность ко всему прекрасному и доброму… Не говори, что я отец: я только гляжусь в нее, как в зеркало… Знаешь! Все мои домочадцы, все, что ее окружает, даже завистливые племянницы, и те перед ней склоняются.

Себастиан
Разве у меня нет глаз и сердца? Правда, я смотрю на все не как отец, не как любовник, и все же я понимаю, какая это благодать — быть отцом или поклонником такой девушки. Заметил ли ты, что все торжество, все сегодняшнее великолепие больше смущали ее, нежели радовали? Во всю свою жизнь не видал я более трогательной картины смирения, чем она, во всех своих украшениях. Но и еще был при этом кой-кто, кому уединенная дубрава была бы более по сердцу, чьим чувствам журчание вод и шелест листьев, говорили бы больше, чем трубы и веселое пенье.

Гонсало
Кого ты имеешь в виду?

Себастиан
Педро!

Гонсало
Педро?

Себастиан
Разве это тебя удивляет? Педро, который с тех пор, как впервые увидел Клаудину, отбился от рук, Педро, которого ты, вероятно, раз сто ловил на том, как он озирается по сторонам, потирает руки, мнет шляпу…

Гонсало
Ну, и что же…

Себастиан
Итак, ты должен считать, как и я, что это — партия для твоей дочери… Чему ты улыбаешься?

Гонсало
Всегда-то мы, старики, кого-нибудь сватаем!

Себастиан
Я ношусь с этой мыслью и наяву и во сне. Впрочем, всему свое время. Ты прав, что закрываешь один глаз, а другим смотришь.

Гонсало
Когда я так поглядываю на них, я вспоминаю цветущие дни моей юности, и мне становится хорошо на душе.

Себастиан
Я тоже думаю, что они себя недурно чувствуют за этим занятием. Лишь бы только Педро не забывал при этом о нашем главном деле!

Гонсало
Ему еще не удалось ничего разведать о брате?

Себастиан
Ему-то? Тоже нашелся разведчик! Он так влюблен, что если ты спросишь его, который час, то он не знает, в каком кармане у него часы. Ей-богу, не выбивайся я из сил и не хлопочи, мы бы с места не сдвинулись.

Гонсало
Между нами, Бастиан. Ты что-нибудь разузнал?

Себастиан
Только не говори никому. Если приметы не лгут, то я изловил птичку, за которой мы так страстно гоняемся. Здесь неподалеку он живет весело и припеваючи. Сегодня утром я намекнул об этом Педро, так, полусловами. «Но не будем портить праздника», — сказал я. «Ах, Клаудина!» — вздохнул бедняга из глубины сердца, точно хотел вымолвить: «К черту брата, приди в мои объятья!»

Гонсало
Я наблюдал за девочкой, я заметил зарождающуюся страсть в ее душе: это — такое прелестное зрелище, от которого просто молодеешь!

Себастиан
Ах, если бы мы уже осуществили свой замысел, который имеет такое значение для всего дома Кастельвеккио и от которого зависит отчасти и судьба Педро! Я так часто говорю ему: сеньор, будьте влюблены. Кто вам мешает? Будьте подле Клаудины. Кто вам препятствует? Только не забывайте совсем вашего долга перед самим собой, перед вашим семейством и перед светом. Ты думаешь, помогает?

Гонсало
Как лекарство, не правда ли? Успокойся, Бастиан, не так же ли поступали и мы со своими наставниками?

Себастиан
Нет, друг мой, я не то имел в виду. Неужели мы понапрасну совершили столь далекий путь из Мадрида сюда? Неужели мы вернемся домой посрамленные? И кто, как не я, должен нести вину за это? Я увещеваю его как порядочный человек. Как! Допустить, чтоб его брат одичал в распутстве, таскался по всей стране с игроками и бездельниками, обманывал больше девушек, чем иному на глаза попадалось, и затевал ссору чаще, чем пьяница облегчает пузырь!

Гонсало
Безрассудный, непостижимый малый!

Себастиан
Ты бы на него посмотрел, как он подрастал: это было прелестно! Дня не проходило, чтоб он не смешил нас своими веселыми проказами; а мы, старые дураки, смеялись над тем, что впоследствии должно было послужить нам к величайшему огорчению. Отец не уставал слушать рассказы о его шалостях, о его ребяческих геройствах. Вечно он возился с собаками; ни одно окошко соседа, ни один голубь не были от него в безопасности; как кошка, лазал он по деревьям и по крышам. Однажды он свалился. Ему было восемь лет. Этого я никогда не забуду: он прошиб себе здоровую дырку в голове, но спокойно направился к утиному прудку во дворе, обмылся и вернулся в дом, держась рукой за лоб. Тут он заявил с весело смеющимся лицом: «Папа! Папа! Я пробил себе дырку в голове!» — точно хотел отрапортовать о какой-то удаче, выпавшей ему на долю.

Гонсало
Мне обидно за благородную смелость, за веселый характер этого мальчика!

Себастиан
Так оно пошло и в дальнейшем: чем старше, тем необузданнее. Вместо того чтобы бросить глупости, вместо того чтобы утихомириться, вместо того чтобы приложить свои силы для славы своего рода и себе на пользу, он стал выкидывать бессмысленные проказы одну за другой, обманывал и обольщал всех девушек и, наконец, совсем сбежал из дому; по слухам, он связался с самым дурным обществом, и я не понимаю, как он только это выносит, так как все еще сохранил в основе благородство и величие души.

Гонсало
Желаю тебе успеха, Бастиан! Верни его семье.

Себастиан
Этого недостаточно! Мы не позволим, чтоб он безнаказанно нас дурачил. Поймай я его только за шиворот, я уже сыщу для него местечко в монастыре или в какой-нибудь крепости, и пусть Педро пользуется всеми правами первенца. Король уже дал понять свою точку зрения на это. Если только правда, что мой красавец находится в этой местности, то будь я не я, если не изловлю его еще сегодня в честь празднества. Мы не можем взять на себя вины за это перед богом и людьми: старик отец перевернулся бы в гробу!

Гонсало
Отлично сказано, Бастиан! Ты все тот же старый, верный Бастиан.

Себастиан
И именно поэтому… Между нами… присмотри-ка слегка за дочкой!

Гонсало
Что ты хочешь этим сказать?

Себастиан
Дьявол — шельма, а Педро и любовь тоже не дремлют.

Гонсало
Все тот же старый Бастиан! Прости мне: ты не умеешь делать различий. Ведь эта девушка, забота моей души, цель восемнадцатилетнего воспитания, самое чуткое, деликатное женское существо, дрожит перед малейшей мыслью, — да что там перед мыслью! — перед малейшим намеком на чувство, которое было бы ее недостойно.

Себастиан
Именно поэтому!

Гонсало
Отвечаю всем своим достоянием, своей головой!

Себастиан
А вот она сама идет вверх по аллее. Она ускользнула от толпы, она одна. Взгляни на ее поступь, взгляни, как она повесила головку! Уйдем, уйдем с ее пути, было бы грехом вспугнуть нашим холодным присутствием приятные мечты, которые сопутствуют ей на прогулке!

Клаудина
(с букетом, поднесенным ей Педро)
Всех даров и приношений,
Всех веселых поздравлений
Вы, цветы, дороже мне.
Поцелуи и приветы,
Платья, ткани, самоцветы
Сердце радуют вполне.
Но даров и приношений
Вы, цветы, дороже мне!
Милое сердце, я бы вдвое тебя любила, если б ты не билось все время так сильно. Успокойся, прошу тебя, успокойся!

Издали показывается Педро.

Педро? И он тоже? Ах, а я еще должна скрывать, что волнуюсь!

Педро
(входит)
Сударыня!

Клаудина
Сударь!

Короткое молчание.

Педро
(быстро направляясь к ней)
Я счастливейший человек под солнцем!

Клаудина
(отступая)
Что с вами?

Педро
Ах, как хорошо, как хорошо! Я точно на небе среди ангелов! Вы почтили мои бедные цветы, вы дали им приют у своего сердца.

Клаудина
Меньшего и сделать было нельзя. Они увянут до вечера, а каждый подарок сегодня доставил мне сердечную радость.

Педро
Каждый?

Клаудина
Когда вы уезжаете?

Педро
Лошади уже оседланы. Себастиан хочет во что бы то ни стало, чтоб я его сопровождал, он думает, что мой брат здесь поблизости, и надеется поймать его еще сегодня.

Клаудина
Брат причиняет вам много огорчений.

Педро
Он составил счастье моей жизни. Без него я бы вас никогда не увидал. Без него…

Клаудина
А как вас встретят, Педро, с какою радостью, когда вы его поймаете, когда вы любовью и примером наставите его на истинный путь, когда вы вернете его семье!

Педро
Ни слова об этом, ради бога! Я сам себя не понимаю, я не знаю, где я, я едва вижу, куда ступаю. Обратно домой, обратно! Прочь от вас, сударыня!

Клаудина
Король, который вас любит и который, как говорят, отличный государь, двор, который готовит вам пышный прием…

Педро
Разве это жизнь? Правда, прежде было мне не так уж противно посвящать свои дни делам отечества, я мог проводить вечера и ночи в толпе, которая жужжит вокруг монарха, как комары вокруг огня. Теперь это было бы для меня адом! Не знаю, куда девалось мое трудолюбие, мое усердие! Мне противно написать письмо, мне, который один мог завалить работой двух-трех секретарей. Я брожу туда и сюда в снах и мечтах, а сердце так счастливо, так счастливо!

Клаудина
Да, Педро, чем ближе мы к природе, тем ближе мы чувствуем себя к божеству, и сердце наше через край переполнено невыразимой радостью.

Педро
Ах, этим утром, когда я срывал цветы вдоль ручья, который струится за лесом, и утренние туманы благоухали вокруг меня, и вершина гор там, напротив, предвещала появление солнца, я воскликнул ему навстречу: «Вот день! Это ее день!..» Клаудина! Я безумец, коли осмеливаюсь высказывать то, что чувствую!

Клаудина
Ах, Педро, я не знаю ничего лучшего для своей души, полнее этой теплой полноты, чем великолепие природы вокруг нас!

Педро
О, чья душа могла бы не почувствовать, как благодаря этой светлой благодати, этим небесным очарованиям все, все становится прекрасней, великолепней! Кто не предпочел бы укрыться здесь в тихой хижине, чтоб только быть свидетелем всего этого!

Клаудина
Полная противоположность вашему брату, которого я все-таки хотела бы увидеть. Что за удивительный человек, который бросает положение, богатство, друзей и губит свои лучшие дни в безумных выходках, в фантастических приключениях!

Педро
Несчастный! Я ужасаюсь его закоснелости! Как он не понимает, что бродячая, легкомысленная жизнь ложится проклятием на грешника, и сам изгоняет себя из человеческого общества. Это непостижимо! И боже, — с дрожью говорю я об этом! — сколько я видел плачущих девушек, соблазненных им и брошенных! Это особенно побудило нас посягнуть на его свободу. Мне хотелось погибнуть вместе с этими бедными созданьями! Каково-то ему будет, когда он, со временем исцелившись от своего ослепления, с дрожью увидит, что он осквернил святая святых в человеке, что он так постыдно попрал любовь и верность?

Клаудина
Любовь и верность! Вы верите в это, Педро?

Педро
А вы можете шутить, можете спрашивать об этом?

Клаудина
Кто же верен?
Лицемерен
Каждый ныне человек!
Педро
Лицемерен
И неверен
Лишь порочный человек.
Клаудина
Но скажи, как можно верных
От дурных и лицемерных
Отличить? По взгляду лишь?
Педро
Смотрит, стонет лицемерный,
Правда, так же, как и верный,
Все ж их скоро различишь.
Клаудина
Увы, обман силен,
Играет с нами он.
Педро
Но только тот блажен,
Кто не знавал измен.
Клаудина
Любовь для вас
Игра подчас!
Педро
Не знай измен
И будь блажен!
При окончании дуэта раздаются голоса Камиллы и Сибиллы; они поют, приближаясь.

Обе
От звезд, сияющих вдали,
До самых глубоких недр земли
Милей не сыщешь никого
Любимого моего.
(Входят.)
Камилла
У нас в краю он всех стройней,
Он всех храбрей, он всех честней,
Просить умеет он, в ответ
Ему никак не скажешь: нет!
Сибилла
Добрый вечер! Какая встреча! Allons — хором!

Все четверо
От звезд, сияющих вдали,
До самых глубоких недр земли
Милей не сыщешь никого
Любимого моего.
Сибилла
Да, для меня он всех милей
И герцогов и королей.
Я не отдам его!
Все четверо
От звезд, сияющих вдали,
До самых глубоких недр земли
Милей не сыщешь никого
Любимого моего!
Клаудина
Вы не видели моего отца? Ах, я должна пойти к нему. Как началось празднество, так мы с ним наедине и поговорить не успели. Благодарю и вас, милочки, за то, что вы помогли прославить день, когда увидело свет существо, которое… Одним словом, вы меня знаете! Прощайте, Педро!

Педро
Разрешите мне проводить вас?

Клаудина
Останьтесь, прошу вас, останьтесь!

Педро
Нам по пути. Себастиан ждет меня. Лошади оседланы.

Сибилла
Идите же. Он давно о вас спрашивает.

Уходят.

Сибилла и Кимилла.

Сибилла
Так и лопнула бы от злости! «Останьтесь! Останьтесь!» Думаю — она сказала это нам в насмешку. Она возгордилась, потому что он бегает за ней, как собачонка. «Останьтесь! Останьтесь!» Просто из себя выхожу. А он! Губы распустил, точно школьник! Обезьяна!

Камилла
Она бог знает что о себе воображает, потому что у нее кругленькое личико и вздернутый носик и потому что она может расплакаться над всякой травкой и муравкой.

Сибилла
И потому что нас сегодня опять впрягли в триумфальную колесницу. Я была в такой ярости…

Камилла
Мы тоже не лыком шиты, а этот Педро мне даже и не нравится. Скучный, мечтательный малый. Правда он недурно сложен.

Сибилла
И был даже очень учтив, пока эта дура не сбила его с толку! По-моему, он вообще хотел познакомиться с этим домом и настропалил Себастиана, чтоб тот его представил. Когда я повстречалась с ним впервые в Саланке у губернатора, он был галантен, любезен, учтив. Помню еще, как Себастиан дразнил меня им. Теперь Педро стал невыносим.

Камилла
Просто невозможен! Но я сегодня подцепила рыбку! Только ты меня не выдашь?

Сибилла
Я думала, ты знаешь, что на меня можно положиться, и я наверняка знаю, что ты поможешь мне отомстить Педро и его нежной Дульцинее.

Камилла
Послушай: по соседству остановился один кавалер. Просто сказать не могу, но это цвет всех кавалеров! Должно быть, богат и знатен: весь его вид говорит за это. Мальчик — оближи пальчик.

Сибилла
Как его зовут? Где он?

Камилла
Он скрывает свое звание и имя. Люди зовут его доном Кругантино. Пусть зовется как хочет, но подобного ему нет на свете.

Сибилла
Ты его, наверно, позавчера на ярмарке подцепила?

Камилла
Тс!..

Сибилла
Еще кой-что, Камилла! Ты знаешь, сегодня вечером должен уехать дон Педро, и они будут желать друг другу покойной ночи долгими вздохами и взглядами, точно им предстоит расстаться навеки, за столом будет тихо, и ужин быстро кончится, а как только отец начнет клевать носом в кресле, так моя Клаудиночка упорхнет и прокрадется в сад, чтоб спеть свою песенку луне. Только клянусь, Камилла, это не луне: за этим что-то скрывается!

Камилла
Ты думаешь?

Сибилла
Дурочка! Знаешь ты там позади террасу с железной решеткой? Плох был бы тот любовник, что не захотел бы стрелой перелететь через нее, чтобы осушить слезы своей прелестнице, которые исторгла у нее целомудренная луна.

Камилла
И то сказать, она терпеть не может, чтобы ее туда сопровождали.

Сибилла
А я в таких случаях всегда притворяюсь сонной, чтоб вселить в нее уверенность. Но теперь дело должно выйти наружу. Педро скоро уезжает. Тут что-то скрывается. И ужин велено подать очень рано! Нет, это неспроста!

Камилла
А что, если б нам выследить их?

Сибилла
Нет, это не дело. И показалось бы неблаговидным. Нет, мы расскажем это старику, ну, а тот взбесится, очень уж он дорожит дочкой и своей честью. Пусть сам их и выслеживает.

Камилла
Только примемся за дело умно, чтоб не выглядело, точно…

Сибилла
Впервые, что ли, мы натравливаем людей друг на друга? Пойдем, прежде чем все сели за стол! Пойдем!

Обе уходят.

КОМНАТА В ПЛОХОЙ СЕЛЬСКОЙ КОРЧМЕ

Трое бродяг стоят вокруг стола и играют в кости. Кругантино со шпагой на боку; в руках лютня с голубым бантом. Он настраивает лютню, расхаживая взад и вперед, и затем поет.

Кругантино
С девчонками смеяться,
С мужчинами сражаться!
Нет денег, есть кредит!
Весь мир у ног лежит!
Мои вечерние напевы
Не раз пленяли сердце девы.
Прижавшись яростно к стене,
Грозил ревнивец шпагой мне.
Блеск, пламя вдруг,
Двух лезвий стук.
Клинг! Клинг! Кланг! Кланг!
Дик! Дик! Дак! Дак!
Крик! Крак!
С девчонками смеяться,
С мужчинами сражаться!
Нет денег, есть кредит!
Весь мир у ног лежит!
Первый бродяга
Иди же сюда, Кругантино. Промечи разок!

Кругантино
Не до этого.

Второй бродяга
Он опять сегодня ни на что не пригоден.

Кругантино
Слуга покорный! Если б я хотел быть на что-нибудь пригоден, я отправился бы в порядочное общество, а не возился бы с таким сбродом, как вы.

Первый бродяга
Оставь его в покое — он сегодня не в своей тарелке.

Третий бродяга
Бьюсь об заклад, что он выжидает часа свидания. Куда сегодня? К Альмерии?

Кругантино
Ты угадал.

Второй бродяга
Нет, этот роман, наверно, кончился. Он длится уже три недели.

Первый бродяга
Пари, что угадал! К Камилле, которая на последней ярмарке насквозь прострелила ему печенку своими черными глазами.

Кругантино
Я бы тебе посоветовал пойти со мной и посмотреть, ты бы тогда знал наверняка.

Первый бродяга
Много чести! Нос бы ей поменьше. А так она недурна, если бы не… Боюсь только…

Кругантино
Сдается мне, что ты начинаешь привередничать.

Второй бродяга
Не хочу больше играть.

Третий бродяга
И я тоже.

Второй бродяга
Не стоит играть со своими. Только деньги из кармана в карман перекачиваешь, и больше ни черта.

Кругантино
В особенности когда и денег-то нет.

Второй бродяга
Если бы ты остался, ты бы тоже потешился с нами.

Кругантино
Что вы затеваете?

Второй бродяга
Пастор получил сегодня молодого оленя в подарок. Он висит там сзади в кухонной кладовке. Его-то мы и стибрим.

Третий бродяга
А рога посадим на болванку для парика; болванка с парадным париком стоит в углу. Положитесь на меня! Я чуть не свалил ее намедни, когда мы с кухаркою удалились на консультацию в каморку.

Второй бродяга
Ты влезешь внутрь и подашь мне оттуда оленя. Мы отхватим рога и вернем их тебе.

Третий бродяга
Остальное — моя забота! Рога великолепно подойдут к парику. И тут же записочка: «Новоявленный Моисей».

Все
Браво! Браво!

Первый бродяга
Не видал ли кто Баско?

Кругантино
Минуточку терпения! Он скоро будет здесь.

Второй бродяга
Не думаю. Он зол на меня: я вчера немножко над ним подтрунил.

Кругантино
Зол на тебя? И не воображай! Баско не такой парень, чтобы злопамятствовать. Он бы дал тебе в рожу и протянул бы тебе шрам поперек носа, тем бы все и кончилось.

Снаружи раздаются трели соловья.

Первый бродяга
Это он! Слышите? Это он!

Баско
Добрый вечер.

Кругантино
Ты пришел как раз вовремя. Сильвио думает, что ты зол на него.

Баско
Чего только этот человек себе не вообразит! Кругантино, на два слова…

Первый бродяга
Не стесняйтесь. Мы очищаем место.

Баско
Учишься хорошим манерам, старый козел? Держу пари, — ты уже чувствуешь во всем теле, что тебя черт скоро схапает, вот и присмирел!

Бродяги
Желаем успеха в экспедиции! Разопьем бутылочку на счастье.

Есть деньги — мы живем,
Нет денег — не помрем!
Хейза! Хейза! Нам все нипочем!
Кругантино
За которую, конечно, опять придется платить мне… Ах, Баско, жизнь среди этих парий становится невыносима! Скука. Вечно одно и то же. Не будь наших проделок… Какие вести ты принес, Баско? Какие вести из Вилла Беллы?

Баско
Много, очень много вестей.

Кругантино
Есть ли для меня надежда приблизиться к Клаудине? Ангел, сущий ангел!

Баско
Камиллочка, милая Камиллочка сделала мне знак. Она шепнула: «Поклон благородному Кругантино».

Кругантино
Пошли ее к черту! Рассказывай про Клаудину.

Баско
Сударь! Мы или наш гений, или все мы вместе — совершеннейшие ослы.

Кругантино
Что случилось?

Баско
Я обычно шатаюсь по целым дням и рею, как хищная птица, а теперь должен полдня валяться здесь без всякого толку.

Кругантино
В чем дело?

Баско
Представьте, в Вилла Белле… Я бы охотно глаза себе выцарапал… В Вилла Белле… Во дворе у Гонсало я очутился рядом с Клаудиной, ну, как отсюда до стола… И кто бы это предвидел…

Кругантино
Проклятье! Как это произошло?

Баско
Сегодня день рождения Клаудины. Ее отец, который любит ее до безумья, затеял празднество. Было устроено шествие, ее носили с триумфом…

Кругантино
Ты это видел?

Баско
Я опоздал. Но во дворе под большими липами были накрыты столы для всего села. Стар и млад. Все разряжены! Пир горой: бочки с пивом, огромные горшки с кашей. И гул и толкотня! Тут и я подоспел.

Кругантино
И не сбегал за мной?

Баско
Не успел я оглянуться, как господа исчезли.

Кругантино
Ее ты видел?

Баско
Глупец, я даже рассказать тебе не могу, как она была хороша. И притом в некотором смущении.

Кругантино
К чему ты все это плетешь?

Баско
Терпение! Терпение! Я кое-что разведал. Она имеет обыкновение прогуливаться одна по саду каждую ночь, в особенности при чудном лунном свете. Ты знаешь каштаны, что растут перед садом по дороге в Саланку?

Кругантино
Учи ученого! Туда выходит терраса и железная калитка. Иду туда, иду сейчас же, чтобы быть там прежде, чем взойдет луна. За мной, Баско!

Баско
Еще кой-что! Берегись! Сбир Серпилло, который приходится мне другом, сказал по секрету: о тебе расспрашивают, тебя выслеживают.

Кругантино
Ерунда! За мной ничего нет.

Баско
Если только дело не идет о чем-нибудь таком, что ты считаешь давно поконченным.

Кругантино
Слишком глупо!

Баско
Наши земляки не скоро прощают.

Кругантино
Не боюсь. А в Вилла Беллу я должен пойти. Ну же, разработаем план баталии: я прячусь в аллее, как ее заслышу — так сейчас же туда, через решетку и в сад. А ты взберись на каштановое дерево. Если кто идет, свисти соловьем.

Баско
Хорошо, хорошо, хотя совсем не по сезону…

Кругантино
И не забудь маски. А затем, как я тебе сказал: свисти, заливайся и не заботься ни о чем, пока я тебя не позову. Я сам вывернусь. Из двоих один всегда лишний в таком деле. Идем! Надеюсь, Баско, я тебя сегодня ночью ни от чего не отвлекаю?

Баско
Отыграюсь днем.

Кругантино
Ты тоже имеешь кого-нибудь на примете?

Баско
(удаляясь)
У блондинки и брюнетки
Вызвал я ревнивый бой.
Ах, у брюнетки слезы редки,
Редки улыбки у другой.

ТЕРРАСА В САДУ ВИЛЛА БЕЛЛЫ

Лунный свет.

Перед террасой решетчатая калитка, к которой ведут две лестницы. Внизу ряд каштановых деревьев. Клаудина наверху. Кругантино внизу под деревьями.

Клаудина
При луне в тиши глубокой
Ночь святая! Одиноко
Бьется сердце, ласки ждет,
Ах, кто зов его поймет?
Кругантино
При луне в тиши глубокой
Бродишь ты не одиноко.
Иль не слышишь ты в тиши
Вздохов любящей души?
Клаудина
(приближаясь к двери)
Что за голос? Я теряюсь.
Кругантино
(надевает маску и медленно поднимается по лестнице)
Я к тебе прийти решаюсь.
Клаудина
(у садовой калитки)
Кто, кто, кто пришел?
Кругантино
(поднимаясь)
Я, я, я пришел!
Клаудина
Кто?
Кругантино
Я!
Клаудина
(за калиткой)
Имя как тебе?
Кругантино
Я знаком тебе!
Клаудина
Но открой мне свой лик!
Кругантино
Подскажет сердце вмиг!
Клаудина
Прочь! Я в тревоге!
Кругантино
Жду на пороге!
Оба
Небо! Долго ль мне страдать?
Дай хоть раз тебя обнять!
Клаудина удаляется.

Кругантино
Решетка! Ничего не значит! Клаудина слушала меня так долго. Поймать бы ее только! (Влезает на решетку; когда он уже почти наверху, раздается трель соловья.) Черт бы побрал соловья! (Спрыгивает.) Действительно, кто-то идет! Чтоб тебе в пекло! (Спускается вниз и прячется за деревья; соловей изредка посвистывает.)

Педро
Сердце неудержимо влечет меня сюда. Там, наверху, она нередко прогуливается, погруженная в безмятежное ощущение собственного бытия. Божественное место! Все вокруг тебя напоено любовным чувством! Соловьи все еще поют, точно здесь царит вечная весна. А кругом во всех кустах лето уже заставило их умолкнуть. Милый соловей! Друг моего сердца!

Соловьи, вы все не спите
Песни-жалобы твердите,
Как и грудь моя в ночи.
Для меня теперь настали
Дни любви, но их печали,
Словно радость, горячи!
Кругантино
(все время обнаруживая нетерпение; говорит в сторону)
Надо его убрать, он никогда не кончит.

Педро
Стой!.. Кто здесь?

Кругантино медленно выходит вперед.

(Громким голосом.) Кто здесь?

Кругантино
(обнажает шпагу)
Острие шпаги!

Педро
(обнажает шпагу)
Только-то?

Дерутся, Педро ранен в правую руку, которая у него опускается; он хватает шпагу левой рукой.

Кругантино
Довольно! Вы ранены.

Педро
(подставляя шпагу)
Вам нужна моя жизнь или кошелек? Говорите! Кошелек можете взять, но за жизнь мою вы еще дорого заплатите.

Кругантино
Ни то, ни другое. (В сторону.) Его голос меня растрогал. (Громко.) Я не разбойник и не убийца.

Педро
Зачем же вы на меня напали?

Кругантино
Не будем говорить об этом! Вы истекаете кровью! Примите наши услуги. (Вынимает носовой платок.) Соловей! Соловей!

Педро
Что это значит?

Кругантино
Не бойтесь. Ничего!

Баско
В чем дело?

Кругантино
Позаботься о раненом.

Педро
Взор мой туманится!

Баско
(оказывая ему помощь)
Чертовски хлещет для такой царапины!

Кругантино
(шагая взад и вперед)
Осел! Тысячекратный осел! (Ударяет себя по лбу.)

Баско
Вы не дон Педро ли будете?

Педро
Отведи меня куда-нибудь, где бы я мог прилечь и где бы мне перевязали рану.

Кругантино
Педро! Возлюбленный Клаудины! Отведи его в Сароссу, Баско, в нашу харчевню! Положи его ко мне на постель, Баско!

Баско
Ну, ну, мужайтесь, сударь! Идемте!

Уходят.

Кругантино
Ну-с, что же это такое? Черт бы побрал этакие шутки! Бедный Педро! Послушай, шпага! Ты у меня будешь лежать смирно! Я оставлю тебя дома, я брошу тебя в воду!.. И надо же было ему как раз крикнуть: «Кто здесь?» Да еще таким повелительным тоном: «Кто здесь?» Терпеть не могу повелительного тона… И благодаря этому все провалилось, упущен отличнейший случай! Что бы мне раньше перескочить через решетку и оставить этого amoroso и соловья распевать дуэты вдвоем! Вечно человек теряет находчивость, когда она ему больше всего нужна! А ну-ка, авось?.. (Направляется к лестнице.) Дурацкое «авось»! Она давно вернулась в дом и по уши зарылась в постель. Что это? Прислушаемся-ка!

Наверху появляется Гонсало с двумя слугами.

Гонсало
Куда она девалась? Пусть один останется со мной. А вы там обыщите сад! Да глядите в оба, как бы это в конце концов не оказалось просто враками сплетников!

Кругантино
(прислушиваясь)
Опять что-то новенькое!

Гонсало
Как будто кто-то прячется внизу за каштаном?

Слуга
И мне так кажется.

Гонсало
Поймали птичку? Подожди, Педро, подожди! (Отпирает решетку и выходит на лестницу.) Кто там внизу? Эй, кто там?

Кругантино
(надевая маску)
Из огня да в полымя!

Гонсало
Кто там?

Кругантино
Друг!

Гонсало
Черт бы побрал такого друга, который шатается по ночам вокруг дома, дает повод к сплетням и благодарит таким образом за нашу любовь и дружбу.

Кругантино
(хватается за шпагу и сейчас же отнимает руку)
Нет, лежи смирно! Что все это значит? Наверно, это отец.

Гонсало
Нет, сударь, это низко с вашей стороны, низко, говорю я вам!

Кругантино
Это уж слишком! (Сбрасывает маску.) Хозяин ли вы замка Вилла Белла или нет, ваше поведение непристойно!

Гонсало
Так вы не Педро?

Кругантино
Кто бы я ни был, вы меня оскорбили, и я требую удовлетворения.

Гонсало
(обнажает шпагу)
Охотно! Сколь ни досадно мне это приключение.

Кругантино
(обнажает шпагу наполовину, но сейчас же вкладывает ее обратно в ножны)
Довольно, сударь, довольно! Я уже удовлетворен тем, что человек вашего возраста, известный своей храбростью, положением и достоинством, обратил на меня острие своей шпаги. Этим можно было бы загладить и более тяжкие оскорбления.

Гонсало
Вы меня устыдили.

Кругантино
По-видимому, вы приняли меня за другого.

Гонсало
И оскорбил вас, а может быть, своей подозрительностью неповинно оскорбил и того, другого.

Кругантино
Вы назвали его Педро. Это не тот ли приятный молодой приезжий?

Гонсало
Который прибыл сюда из Кастильи.

Кругантино
Именно! Вы думали, что он бродит здесь вокруг?

Гонсало
Я думал… Впрочем, довольно, сударь! Вы никого не видели?

Кругантино
Никого. Любя одиночество, я гулял здесь взад и вперед и предавался тихим размышлениям, когда вам угодно было меня прервать.

Гонсало
Ни слова больше об этом! Я благодарю случай и свою горячность за то, что они доставили мне знакомство с таким храбрым человеком. Разрешите узнать, где вы изволили остановиться?

Кругантино
Недалеко отсюда, в Сароссе.

Гонсало
Еще не поздно, чтобы зайти в дом и чокнуться за продолжение знакомства.

Кругантино
Будь даже полночь, но раз вы разрешаете… Такое угощение достойно паломничества.

Гонсало
Вы очень любезны. Во всяком случае, лошадь, чтоб вернуться домой, к вашим услугам.

Кругантино
Вы слишком милостивы.

Гонсало
Прошу вас, войдите.

Кругантино
Следую за вами. (Поднимается по лестнице.)

Гонсало запирает калитку. Оба удаляются.

КОМНАТА В ЗАМКЕ

Сибилла, Камилла.

Сибилла
Что там могло произойти?

Камилла
Не понимаю.

Сибилла
Клаудина только что вернулась, когда старик со слугами выскользнул через боковую дверь.

Камилла
Теперь нам достанется.

Сибилла
Не мы же рассказали.

Клаудина
(входит)
Где отец?

Сибилла
Добрый вечер, кузиночка! Вы сегодня рано вернулись, а ночь такая чудная.

Клаудина
Мне нездоровится, ко сну клонит. Где отец? Я хотела пожелать ему покойной ночи.

Камилла
Я слышу его в саду.

Гонсало. Кругантино.

Гонсало
Еще гость, деточки, несмотря на позднюю пору.

Кругантино
Я надеюсь, что мое неожиданное счастье не будет вам в тягость.

Камилла
(по секрету Сибилле)
Милочка, это — Кругантино! Он сам!

Сибилла
Молодчик хоть куда!

Гонсало
Моя дочь.

Кругантино почтительно кланяется.

А это мои племянницы. Милые племянницы, стакан вина и ломтик хлеба! Дайте ломтик хлеба, а то мне вино не по вкусу.

Сибилла и Камилла уходят; последняя украдкой обменивается взглядом с Кругантино.

Клаудиночка, ты сегодня рано вернулась из сада?

Клаудина
Ночь сегодня прохладная, и что-то нездоровится. Разрешите мне удалиться?

Гонсало
Побудь немножко, еще немножко! Я же говорил, что это лгуны и сплетники.

Клаудина
Что вы хотите этим сказать, отец?

Гонсало
Ничего, дитя мое, разве только, что ты — мое милое, мое единственное дитя, была им и всегда будешь.

До сих пор Кругантино стоял без движения, то глядя на Клаудину глубоким, выразительным взглядом, то опуская глаза, когда она на него смотрела. Смущение Клаудины растет.

Вы с лютней?

Кругантино
Подруга моего одиночества и моих чувствований.

Клаудина
(в сторону)
Его голос, его лютня! Не он ли это был? Сердце подсказало мне, что то не был Педро, нет, не он!

Гонсало
Любимый строй Клаудины.

Кругантино
Вы позволите? (Ударяет по струнам.)

Клаудина
Приятный строй!

Кругантино
(украдкой)
Неужели вы не узнали этого строя и этого сердца?

Клаудина
Сударь!

Сибилла и Камилла, слуги с вином и стаканами. Гонсало хлопочет вокруг стола.

Кругантино
(украдкой)
Неужели вы не узнаете, что перед вами… что перед вами — о, боги! — тот счастливый смертный, который за несколько мгновений до этого…

Клаудина
Прошу вас!

Кругантино
Для меня есть только одно на свете: или ваша любовь, или смерть!

Сибилла и Камилла следят за ней.

Гонсало
Стаканчик! О чем вы беседуете?

Кругантино
О песнях. Сударыня весьма сведуща в поэзии.

Гонсало
А теперь спойте нам что-нибудь под лютню. Молодой человек, у которого есть голос и лютня, повсюду пробьет себе дорогу.

Кругантино
Если только сумею угодить…

Гонсало
Пожалуйста, без церемоний.

Кругантино
(обращаясь главным образом к Клаудине)
Скажешь ли мне,
О дорогая,
Скажешь, зачем
Нежный душою
Грустен и нем,
Полон тоскою,
Вечно мечтает
И ожидает
Счастья лишь в дальней,
Чуждой стране?
О дорогая,
Скажешь ли мне?
Гонсало
(шутя Клаудине)
«Скажешь ли мне?» Это в твой огород, Клаудиночка. Песни всегда были ее слабым местом. В этом она разделяет мои чувства: чем свободнее, чем правдивей, чем искренней рвется такая песенка из души, тем она мне милее. Садитесь, сударь, садитесь!.. Еще стаканчик!.. Да, в мое время все еще было иначе. Тогда крестьянину жилось хорошо, песня у него сама из нутра вырывалась и людям сердце радовала, и господин не стеснялся и тоже подпевал, если она ему нравилась. Самое близкое к природе — самое лучшее!

Кругантино
Отлично сказано!

Гонсало
А где же природа, если не в нашем крестьянине? Он ест, пьет, работает, спит и любит в простоте, и наплевать ему на все финтифлюшки, которыми все это маскируют в городе и при дворе.

Кругантино
Продолжайте, ради бога! Я не устану слушать такие речи из уст человека вашего звания.

Гонсало
А песни? Тут были старинные песни, любовные песни, баллады об убийствах, баллады о привидениях, каждая на свой лад, и такие задушевные, в особенности те, что о привидениях. Я еще помню кой-какие. Но в наше время за них только на смех поднимут.

Кругантино
Не в такой мере, как вы думаете. Теперь опять в моде петь и сочинять такие песни.

Гонсало
Не может быть!

Кругантино
Всякие романсы, баллады, уличные песенки сейчас старательно разыскивают, даже со всех языков переводят. Наши прекраснодумы усердствуют в этом друг перед другом.

Гонсало
Хоть раз они затеяли нечто разумное: даже не верится, чтоб они опять вернулись к природе. Сначала они все гребешочком причешут, затем прическу локонами завьют, а после все локоны спутают и думают, что они чудес натворили.

Кругантино
Ну, а сейчас наоборот!

Гонсало
До чего только ни доживешь! Вы, вероятно, знаете наизусть много красивых песен?

Кругантино
Без числа.

Гонсало
Хотя бы еще одну, прошу вас! Я хорошо настроен. Все мы, я думаю, хорошо настроены. Мы отлично провели время, и дух наш приподнят.

Кругантино
Сейчас. (Настраивает.)

Гонсало
Садитесь, дети мои!

Они располагаются вокруг стола. Кругантино сбоку, Клаудина позади стола, Гонсало против Кругантино, Камилла становится между Клаудиной и Кругантино, а Сибилла позади Гонсало.

Кругантино
Потушите свечу, а другую отставьте подальше!

Гонсало
Отлично! Отлично! Так будет таинственнее.

Кругантино
Раз жил да был юнец лихой,
С французами сражался,
Вернувшись, с девушкой одной
Он часто обнимался.
Ласкал ее, был нежен с ней,
Ее невестой звал своей
И наконец покинул!
Когда к бедняжке весть пришла,
Она ума лишилась,
Она кляла, звала, ждала
И с жизнью распростилась.
Когда ж настал ее конец,
Был страхом вдруг объят юнец,
В седло скорей вскочил он…
Гонсало
Кто идет? Черт возьми, кто идет? Испортить человеку такое жуткое, приятное ощущение! Лучше пощечину стерпеть. А, Себастиан!

Себастиан, слуга с канделябрами.

Себастиан
Добрый вечер!

Гонсало
Откуда?

Себастиан
Я только пожелаю вам покойной ночи. Ищу повсюду дона Педро и не могу найти.

Кругантино
(в сторону)
Еще бы!

Клаудина
Давно ли он вас покинул?

Себастиан
Давно. Вообще сегодня ночью все у меня преподло складывается.

Гонсало
Ничего не удалось? Запей неудачу. У нас сегодня новый гость, несмотря на позднее время.

Себастиан
(глядя на Кругантино и принимая стакан, говорит в сторону)
Точь-в-точь, как тот, кого я ищу. Строен, жгучие глаза и лютня…

Гонсало
Где ты ночуешь сегодня? Останься здесь!

Себастиан
Нет, я должен найти Педро, хотя бы мне пришлось искать его до утра. Откуда, сударь, изволили прибыть?

Кругантино
Из Сароссы.

Себастиан
(любезно)
Ваше имя?

Кругантино
Меня зовут Кругантино. (В сторону.) Старый осел!

Себастиан
(равнодушно бормочет в стакан)
Так? (Отворачивается, говорит в сторону с довольным видом.) Попался, птенчик, попался! Ну, Педро, будь теперь, где хочешь, сначала я этого должен прибрать в надежное место. (Громко.) Прощайте!

Гонсало
Еще стаканчик!

Себастиан
Благодарю. Сеньоры и сеньориты, ваш покорный слуга.

Гонсало
Сибилла, проводи его.

Себастиан
Оставьте церемонии. (Уходит.)

Кругантино
Старый друг дома?

Гонсало
Который опять навестил нас после долгого отсутствия. Немножко прямолинеен, но славный человек. Ну, а теперь продолжайте вашу песенку, продолжайте! Я уже вижу, как его злобный дух дрожит перед господом, как он, клятвопреступник, неистовствует и мечется на коне по свету.

Кругантино
Именно, именно.

Когда ж настал ее конец,
Был страхом вдруг объят юнец,
В седло скорей вскочил он.
Коню вонзил он шпоры в бок
И мчался без дороги.
Вперед и вдоль и поперек!
Но всюду был в тревоге.
Скакал семь дней и семь ночей.
Гремели громы все грозней,
Бурля, неслись потоки!
При вспышке молний видит дом
Он странный и суровый.
И вот укрыться вздумал в нем
Он от дождя ночного.
Пока бродил, впотьмах искал,
Разверзся пол, и он упал
На сто аршин под землю.
Придя в себя, он увидал
Три огонька средь мрака.
К ним тотчас же ползти он стал,
Блуждали те, однако,
Являлись здесь, являлись там.
Он полз им вслед по ступеням
Из погреба пустого.
Слуга появляется у входа. Сибилла оглядывается; слуга ей делает знак; она, чтобы не мешать, подходит к нему на цыпочках. Гонсало, который все же это заметил, сердится и топает ногой. Кругантино продолжает.

И вот пред ним высокий зал,
Гостей толпа большая.
Кивать вдруг каждый череп стал,
На праздник приглашая.
Сибилла тихо подходит сзади к сидящей Клаудине и шепчет ей на ухо. Гонсало — в ярости, Кругантино поет.

Его невеста там была
Вся в белом. Молча отвела
Она свой взор…
Клаудина
(с криком)
Педро! (Падает навзничь и лишается чувств. Все вскакивают.)

Гонсало
На помощь! Что случилось? На помощь!

Ее поят вином.

В чем дело? В чем дело?

Сибилла
Педро ранен, опасно ранен!

Гонсало
Педро? Помогите ей! Дитя мое, мой ангел! Педро! Кто сказал?

Сибилла
Сюда примчался слуга Себастиана, он ищет своего господина.

Гонсало
Где Бастиан? Она не шевелится!

Сибилла
Почем я знаю!

Гонсало
Вина! Вина, Сибилла! Вина, Камилла! Дочка, дочка!

Кругантино
(растроганно, в сторону)
А ты, несчастный! Это — твоя работа, твое безрассудство! Какой ангел!

Гонсало
Вина!

Сибилла
(на ней лица нет)
Сударь!

Гонсало
Вина!

Сибилла
Сударь!

Гонсало
Ты с ума спятила?

Себастиан. Стража.

Себастиан
Сюда! Схватить его!

Кругантино
Меня?

Себастиан
Тебя! Сдавайся!

Гонсало
Что это значит?

Кругантино
(опрокидывает стул и забегает за стол и за кресло, в котором сидит Клаудина, вынимает из кармана два пистолета)
Прочь от меня! Я не хотел бы никому причинить вреда!

Себастиан направляется к нему.

Чтоб вы не думали, что они не заряжены! (Стреляет в потолок.)

Себастиан отступает.

(Одной рукой обнажает шпагу, в другой держит пистолет.) Это тому, кто последует за мной! (Перескакивает через стул и, размахивая шпагой, пробивается сквозь стражу.)

Себастиан
(к стоящим снаружи)
Держите! Держите! За ним! Allons! За ним! (Убегает.)

Клаудина
(которая пришла в себя от выстрела, дико озирается)
Умер! Умер! Ты слышал? Они его застрелили. (Вскакивая.) Застрелили! (Плача.) Отец! И вы это позволили? Куда они его дели? Куда они ушли? Где я? Педро! (Снова падает в кресло.)

Гонсало
Дитя мое, дитя мое! (К Камилле и Сибилле.) Чего вы стоите? Чего смотрите? Сибилла, вот тебе ключ, принеси сверху бальзам. Камилла, скорее в погреб за крепким вином. Клаудина, дитя мое!

Клаудина с трудом приподнимается, протягивает безмолвно руку отцу и снова опускается в кресло. Гонсало в замешательстве то подходит к ней, то отходит.

Себастиан
(возвращаясь)
Он прорвался, как бешеный дьявол! Но ты нас не отвадишь! Гонсало, прошу тебя…

Гонсало
О, дочь моя!

Себастиан
Это испуг. Она придет в себя. Позволь мне взять твоих слуг, твоих лошадей. Я хочу погнаться за ним.

Гонсало
Делай, что хочешь.

Клаудина
Себастиан!

Себастиан
До свиданья, сударыня.

Клаудина
Что Педро? Он умер?

Себастиан
Она взволнована. Ухаживайте за ней, я должен уйти. (Уходит.)

Гонсало
(подходя к ее креслу)
Успокойся, ангел.

Клаудина
Он ушел. И не сказал: умер ли он, жив ли? Ах, колени, мои бедные колени! У меня разорвется сердце.

Входит Сибилла.

Сибилла
Вот бальзам.

Клаудина
Ты сказала: опасно ранен? В Сароссе?

Гонсало
Кто?

Сибилла
Педро.

Гонсало
Как?

Сибилла
В себя не могу прийти от шума и суматохи. Святый боже! Тут врывается слуга Бастиана, ищет своего господина и, не найдя его, кидает мимоходом: «Педро опасно ранен, в Сароссе, в харчевне!» И был таков! Сейчас же после него — Себастиан со стражей, чтоб схватить нашего гостя, который отстреливается и пробивает себе дорогу. И кузиночка в обмороке. У меня в глазах темнеет. (Садится.) Мне дурно.

Входит Камилла с вином.

Гонсало
Дай сюда! Выпей глоток, Клаудина. Дай стакан Сибилле. Ты тоже выглядишь, как привидение.

Камилла
У меня зубы стучат, как в лихорадке. Всю жизнь я буду чувствовать этот страх в своем теле.

Гонсало
Выпей стаканчик! Натри себе виски бальзамом. Натри и Сибилле.

Камилла
(садится)
Я не выдержу.

Клаудина
Отец! Педро опасно ранен! Себастиан не хотел меня выслушать!

Гонсало
Никто не сообщил ему об этом.

Камилла
В этом шуме, в этом страхе!

Клаудина
Быть может, без всякой помощи.

Гонсало
Все это не так страшно, как ты себе представляешь. Укол в руку, царапинка. Что это значит для мужчины? Успокойся, милое дитя! Я пошлю кого-нибудь в Сароссу.

Камилла
Все ваши люди и лошади ушли с Себастианом.

Гонсало
Проклятье!

Клаудина
Кого-нибудь из соседнего села.

Камилла
Кто же ночью отправится через реку? Паром стоит на том берегу. Вы же слышите, что никого нет.

Гонсало
Потерпи до утра, милочка! А теперь иди спать.

Клаудина
Позвольте мне побыть здесь еще несколько минут, пока кровь не успокоится. Я не смогу сейчас заснуть. Но у вас глаза слипаются! Позаботьтесь о своем здоровье.

Гонсало
Не думай обо мне.

Клаудина
Этим вы бы меня успокоили!

Гонсало
Ладно! Но вы, племянницы, побудьте с ней. Прошу вас, не покидайте ее. Завтра спозаранку ты получишь вести о Педро. Разбудите меня, племянницы, поутру. Покойной ночи. Милая девочка, ложись поскорее. Камилла, посвети мне. Покойной ночи. (Уходит с Камиллой.)

Клаудина, Сибилла.

Сибилла
(после некоторого молчания)
У меня голова разрывается. Ноги точно на дыбе растянули. После такого дня — такая ночь!

Клаудина
Я не могу допустить, чтобы вы бодрствовали, кузиночка.

Сибилла
А ваш отец?

Клаудина
Ничего! Он не узнает. Ступайте наверх, хоть на постель прилягте, хоть не раздеваясь, и то отдых. Вы обе проснетесь раньше отца, а затем… обо мне не беспокойтесь!

Входит Камилла.

Сибилла
Кузиночка говорит, чтобы мы шли спать.

Камилла
Милая кузиночка! Да вознаградит тебя господь! У меня нет больше сил.

Сибилла
Сперва мы проводим тебя в спальню.

Клаудина
Не надо. Ведь это рядом. Я хочу сначала успокоиться.

Сибилла и Камилла
В таком случае покойной ночи!

Клаудина
Покойной ночи.

Сибилла и Камилла уходят.

Избавилась ли я от вас наконец? Могу ли дать выход буре моего сердца? Педро! Педро! Как я чувствую сейчас, что люблю тебя! О, как она душит, как клокочет, эта скрытая, эта мне самой до сих пор неизвестная страсть!.. Где ты? И что ты для меня?.. Умер Педро!.. Нет, ранен!.. Без помощи!.. Ранен? К тебе… К тебе!.. Мой белый конь! Ты, который верно носил меня на соколиной охоте, что бы я дала за тебя сейчас! Ах, голова! Ах, сердце!.. Тут нет никакой смелости… это очень просто!.. (Находит на столе ключи от сада.) Ключи? Некое божество посылает мне их!.. В маленькую калитку, по террасе вниз, через полчаса я в Сароссе! Харчевня?.. Я найду ее! А это платье? Ночь?.. А разве у нас не остался гардероб кузена? Разве его синий камзол не сидит на мне, как литой? Ха-ха! И его шпага! Любовь поведет меня, с любовью не страшно. А на дороге?.. Нет, не решусь! Совсем одна! А если проснутся кузины и отец?.. А ты, Педро, лежишь в крови! Твое последнее дыхание призывает Клаудину!.. Иду… иду. Чувствуешь, как моя душа долетела до тебя? Хочу припасть к твоему ложу, Педро, оплакивать тебя, кручиниться! Только бы увидеть тебя, почувствовать, что пульс еще бьется в твоей руке, и чтобы слабое пожатие сказало мне: «Он еще жив, он еще любит тебя!..» Неужели нет никого, кто бы его перевязал? Кто бы остановил кровь?

Сердце, — ах! —
Довольно биться!
Иль томиться?
Иль бежать?
Иль решиться
Зову внять?
Сердце, — ах!
Хочу решиться
Не томиться,
Зову внять.

ПОД УТРО, ПЕРЕД ХАРЧЕВНЕЙ В САРОССЕ

Кругантино
(со шпагой под мышкой)
Неужели Баско был прав? Неужели за мной гонятся? Куда он только мог деваться? Они скакали и бежали мимо меня. Ха-ха, я знаю кусты получше вас, и хороших ищеек у вас нет, да и самые лучшие нас не укусят! (Стучит в дверь харчевни.)

Входит мальчик.

Мальчик
Ваша милость!

Кругантино
Баско вернулся домой?

Мальчик
Да, ваша милость, с каким-то раненым, он лежит в вашей комнате. Сам он сейчас же ушел и приказал мне прислушиваться, если гость позвонит. А вам он велел сказать, что пошел в Мирмоло. Такого места я что-то не знаю, думаю, он пошутил,

Кругантино
Хорошо! Ступай в дом и не зевай.

Мальчик уходит.

Мирмоло! Наш пароль для Вилла Беллы! Баско! В Вилла Беллу! А, понимаю! Себастиан! Кто этот Себастиан? Что он имеет против меня? Ну, это все разъяснится, это все придется расхлебывать. Вот если бы только лютню свою там не оставил! За такую подлую штуку ты стоишь, чтоб любой мерзавец надавал тебе пощечин! Свою лютню! Я готов взбеситься. Что сказать о человеке, который попал вместе с другом в потасовку, сам пробился, а друга бросил? Фу, срам такому человеку, срам! Такая лютня стоила десяти друзей. Твоя подруга, твоя спутница, твоя любовница! Которая к тому же пережила всех твоих возлюбленных! Что, если б я вернулся назад? Ведь ищейки ушли оттуда! Отлично! Никто не заподозрит, что я там! Отлично! Я знаю лазейку! Вот это была бы штука! В том смятении, в котором находится дом… Ах, бедная Клаудина! Похоже на то, что приключение рискованное. Все же, allons! Сначала выручим лютню, а там видно будет. (Направляется по одной стороне улицы.)

Клаудина появляется в мужском костюме на другой стороне.

Клаудина
Пришла! Боги, это — Саросса! А вот харчевня! У меня ноги подкашиваются, больше не могу. (Садится на скамью против харчевни.)

Кругантино
Вот так явление! Что нужно здесь ночью этому расфранченному мальчику? Приключение за приключением! Посмотрим, в чем дело.

Клаудина
Горе! Здесь кто-то есть!

Кругантино
Сударь!

Клаудина
Я погибла!

Кругантино
Не бойтесь! Вы имеете дело с честным, порядочным человеком. Чем могу служить?

Клаудина
Прошу вас! Охотно верю вам, но, пожалуйста, оставьте меня!

Кругантино
Что за голос? (Берет ее за руку.) Небо, что за рука?

Клаудина
Оставьте меня!

Кругантино
Клаудина!

Клаудина
(вскакивая)
А, сеньор! Гостеприимством моего отца… заклинаю вас! Силы небесные!

Кругантино
Милая, снова
Тебя нахожу я!
Клаудина
Небо! О, небо!
От страха дрожу я!
Кругантино
Ты ли не в силах
Свой страх унять?
Клаудина
Боги, мне помощь
Молю послать!
Кругантино
(обнимая ее)
Так мила! В ночи! Одна!
Клаудина
(отталкивая его)
Нет, уйти я должна!
Кругантино
Ты ль посмела?
Ты ль решила
Дом покинуть
И явила
Предо мной свой милый взор?
Я надеюсь!
Клаудина
О, позор!
Оба
Я надеюсь!
О, позор!
Педро
(в окне, прислушивается)
Голос Клаудины!
Не мог я ошибиться!
Кругантино
(преклоняя колена)
Сжалься, богиня!
Клаудина
(отталкивая его)
Как смел ты решиться?
Кругантино
О, внемли ты мне хоть раз,
Здесь никто не слышит нас.
Клаудина
Прочь, не знаешь ты, злодей,
Силу верности моей!
Кругантино
(набрасываясь на нее)
Не добиться
Любви твоей!
Клаудина
(обнажая шпагу)
Будем биться!
Ну, скорей!
Кругантино
(хватая и увлекая ее)
О, дивный пыл!
О, будь моею!
Клаудина
(вырываясь от него)
Нет больше сил!
Ко мне! Скорее!
Педро
(исчезает в окне и выбегает)
Она! Она!
Клаудина
(которую Кругантино хочет внести в харчевню)
Скорей! Скорей!
Педро
(появляется в дверях со шпагою в руке)
Стой! Стой!
Клаудина
Педро!
Педро
Клаудина!
Оба
Счастье нам!
Кругантино
(опускает Клаудину, но продолжает придерживать ее за руку, вынимает шпагу и, отступая, держит острие шпаги против ее груди)
Не спешите!
Назад! Эй, ты там!
Оба
Боги!
Кругантино
Умерь отвагу!
Не то покончу с ней!
Педро
Ты свою шпагу
Скрести с моей!
Кругантино
Назад! Назад!
Оба
Боги!
Кругантино
Иль зря грозил
Я шпагою своею?
Педро
Жестокий пыл!
О, сжалься ты над нею!
Кругантино
Умерь отвагу!
Педро
Спрячь свою шпагу!
Кругантино
Сейчас покопчу с ней.
Педро
Внемли мольбе моей.
Кругантино
Назад! Назад!
Оба
Боги!
Баско
(в отдалении)
Что там за танец,
Что за веселье?
Иль сотня пьяниц
Орет с похмелья?
Кругантино
(услыхав его голос)
Баско!
Баско
(отвечает, передразнивая его, и восполняет ритм соловьиной трелью)
Тараско!
Таррарарарам!
Кругантино
Раненый этот
Мешает нам!
Педро
(угрожая Баско)
Прочь! Эй, ни шагу!
Кругантино
(увлекая Клаудину)
В бреду бедняга!
Баско
(выбивая шпагу из рук Педро)
Allons, поспите!
Клаудина
(насильно увлекаемая Кругантино)
Люди, спасите!
Вступает оркестр. Во время игры оркестра Кругантино уже почти успел утащить Клаудину, но Педро неожиданно кидается на Баско, опрокидывает его наземь и, перепрыгнув через него, бросается на Кругантино, который вновь приставляет шпагу к груди Клаудины. Они стоят. Музыка делает паузу.

Стража
(в отдалении)
Сюда! Сюда!
Что-то случилось.
Другой
Сволочь ночная!
Ишь расходилась!
Кругантино
(оставляет Клаудину и вместе с Баско устремляется на стражу)
Баско! За шпагу!
Стража
(нападая)
Стой и ни шагу!
Педро
(хватая Клаудину)
Бежим скорее!
Клаудина
(падая ему на руки)
Ах, я слабею…
Стража
(удерживая Педро и Клаудину)
Стойте!
Педро и Клаудина
Увы!
Стража
(обезоруживает Кругантино и Баско)
Сдайся!
Кругантино и Баско
Позор!
Вступает оркестр.

Стража
(уводит всех)
Все вслед за мной!
Педро и Клаудина
Ах! Ах!
Стража
Ты пойман, вор!
Кругантино и Баско
Позор! Позор!

ТЕСНАЯ ТЮРЬМА

Педро и Клаудина. Она стоит коленопреклоненная, в отчаянии опираясь головою и руками о выступ стены.

Педро
Напрасно,
О, не мучь напрасно,
Милая, не мучь себя.
Клаудина
(оборачиваясь)
Какою
Полна тоскою,
Полна тоскою грудь моя!
Педро
Напрасно,
О, не мучь напрасно,
Милая, не мучь себя.
Клаудина
(выпрямляясь, но все еще стоя на коленях)
Боги, вам хочу молиться.
Тяжко так мне здесь томиться,
Что не мил мне мир и день!
Педро
Близ тебя могу ль томиться?
Стала мне дворцом темница!
Ясным днем ночная тень.
Он хочет ее поднять, но она вскакивает и вырывается от него.

Клаудина
Враг мой ужасный!
Смерти я жажду!
Педро
О, я несчастный!
Небо, я стражду!
Клаудина
Ты б в огорченье
Умер, отец!
Педро
Скоро ль мученью
Будет конец?
Себастиан. Тюремщик.

Тюремщик
Посмотрите, не тот ли это, который вам нужен? А то у меня напротив еще есть парочка!

Себастиан
Педро!

Педро
(обнимая его)
Милый друг!

Себастиан
Что это значит? А кто твой товарищ?

Клаудина
Земля, поглоти меня!

Себастиан
Это наваждение! Клаудина?

Клаудина
Горе мне!

Педро
Чистейший из ангелов!

Себастиан
Ты так бледна! Клаудина, ты ли это? Клаудина…

Клаудина
Предоставьте меня моему несчастью! Я не хочу больше видеть дневного света, я не хочу видеть никого из вас.

Себастиан
Одно только слово, Педро, одно разумное слово! Как вы сюда попали? У меня в голове мутится.

Педро
У меня был маленький поединок, я был ранен в руку, и меня отвели в Сароссу. Дело шло под утро. Я лежал в харчевне на постели и дремал, тут я услышал голос Клаудины, услышал, что она зовет на помощь, бросился вниз и застал ее отбивающейся от какого-то головореза, я хотел ее освободить, и тут нас обоих заперли.

Себастиан
Ну, а ты, милочка?

Клаудина
Не спрашивайте меня!

Себастиан
Ты узнала про несчастье с Педро, и твое доброе сердечко…

Педро
Пощади ее! Ее сердце в ужасном смятении.

Себастиан
Я не тебя искал, я искал твоего брата, которого преследовал всю ночь, а теперь мне сказали, что его заперли здесь.

Педро
Здесь? Какая мысль пронзила мою душу!

Себастиан
Наверно, это ошибка.

Педро
Тот, кто меня ранил, кто покушался на Клаудину, это тот же человек.

Себастиан
Посмотрим. (Зовет.) Тюремщик!

Тюремщик
Ваша милость!

Себастиан
Ты говорил еще о двух других. Веди их сюда!

Тюремщик
Сейчас, сеньор!

Педро
Ах, если б это был он!

Себастиан
Он ранил тебя, ты говоришь?

Педро
Ранил и напугал этого ангела! Ах, если б это был мой брат!

Клаудина
Мы простим его. Ах, Педро, если б не… если б я могла чувствовать что-нибудь, кроме своего горя!..

Себастиан
Успокойся, франтик! Дело сильно запуталось! Немножко терпения!

Прежние. Тюремщик. Кругантино. Баско. Приносят стул для Клаудины.

Тюремщик
Сеньор, вот достойная пара.

Себастиан
Сеньор Кругантино, вот где мы с вами опять встречаемся. Недавно я видел вас в другом месте.

Кругантино
Без издевательства! Не вашей храбрости я обязан тому, что я здесь.

Себастиан
Так? Тем не менее считаю за большую честь, что вижу здесь сеньора Кругантино. Позвольте узнать, это ваше единственное имя?

Кругантино
На это я вам отвечу, когда вы будете моим судьей, и то, если мне это заблагорассудится.

Себастиан
Ладно! А вас, говорят, зовут Баско?

Баско
На сей раз так к услугам вашей милости.

Себастиан
Товарищ сего благородного рыцаря?

Кругантино
А! Старый болтун!

Себастиан
Это вы мне говорите?

Кругантино
Я — узник. Суньте вашу щепетильность в карман. (К Педро.) Перед вами, сударь, я виноват. Сначала я ранил вас ни с того ни с сего, затем я стал причиной вашего ареста. Простите меня!

Педро
Охотно, охотно! Я готов тысячу раз простить тебя, раз тебя прощает этот ангел, которого ты напугал. Прощаю тебя, так как искупить этого ты никогда не сможешь.

Кругантино
Не увеличивайте моей вины, мне придется нести ее, как бы тяжела она ни была. Но признайтесь: разве человек, который не привык пасовать перед приключениями, должен выпустить так дешево из рук красавицу, желанную, любимую красавицу, если она одна-одинешенька доверилась ночью защите небес?

Клаудина
Как он меня унизил! Он прав. О, любовь, любовь!

Педро
Я счастливейший смертный под солнцем!

Себастиан
А вы думаете, что от всего этого можно так легко отделаться, точно мужик нос рукавом утер! У вас же должна быть совесть.

Кругантино
Сперва судья, теперь духовник.

Себастиан
А если б от меня зависело, то не прочь сделаться и врачом, чтоб слегка вскрыть вам жилу, так только, любопытства ради, чтоб взглянуть, как выглядит благородная кровь.

Кругантино
Благородная кровь, сударь? Благородная кровь? Ваш ястребиный нос, правда, говорит о древнем роде, но и моя кровь не устыдится вашей. Благородная кровь?

Себастиан
Язык бы вырвать тому, кто оскорбит род Кастельвеккио!

Кругантино
Кастельвеккио! Меня предали!

Себастиан
Как надо поступить с тобой? С тобой, который так обесчестил этот благородный дом?

Кругантино
Ко всем чертям!

Себастиан
Или ты не узнаешь Себастиана де Роверо? Или ты больше не Алонсо, который сидел у меня на коленях, который был надеждой отца, надеждой рода, или ты меня не узнаешь?

Кругантино
Себастиан?

Себастиан
Он самый! Тебе бы лучше прежде сквозь землю провалиться, чем услышать, что ты за чудовище!

Кругантино
Будьте великодушны! Я ведь человек.

Себастиан
Оставим прошлое, несчастный! Смотри, что перед тобой! Разве ты не ранил этого благородного юношу, не увлек его возлюбленной, его невесты, из рук отца, который никогда не простит ей этого шага? А теперь ты вверг их в эту темницу как соучастников твоего злодеяния! Его, самого лучшего, самого смелого, самого доброго… твоего брата!

Кругантино
Брата?

Педро
(бросаясь ему на шею)
Брат! Мой брат!

Себастиан
Педро де Кастельвеккио!

Кругантино
Оставьте меня, прошу вас! Оставьте меня! Сердце мое умеет чувствовать, и то, что волнует вас, трогает и меня. Мой брат! Ужасная мысль, прочь от меня! Я хочу только думать о том, что ты у меня есть, что ты мой брат. Ты здесь, Педро? Мой брат здесь?

Себастиан
Отчасти и ради тебя! Когда мы приблизительно набрели на твой след и он узнал, что я принимаю меры к твоей поимке, он покинул со мной Мадрид!

Педро
Я боялся его суровости. Себастиан добр, пока его не выведут из себя.

Кругантино
Значит, вы отправились ловить меня? Что вам было нужно от меня? И зачем я вам теперь понадобился? Вы хотите запереть меня в башню, чтоб уберечь мир от незначительной неприятности, а мою семью от воображаемого стыда? Берите меня! Но что вы наделали? Разве вы мне ничем не обязаны?

Себастиан
Ведите себя лучше!

Кругантино
С вашего разрешения, сударь, в этом вы ничего не смыслите! Что значит вести себя? Понимаете ли вы потребности такого юного сердца, как мое? Молодой, беспутной головы? Где у вас подходящая для меня арена жизни? Ваше мещанское общество мне невыносимо! Захоти я трудиться, я буду рабом, захоти веселиться, я буду рабом. Разве тому, кто хоть чего-нибудь стоит, не лучше уйти на все четыре стороны? Простите! Я неохотно выслушиваю чужие мнения, простите поэтому, что я сообщаю вам свои. Зато я готов с вами согласиться, что кто однажды пустился в блуждания, тот не знает больше ни цели, ни грани. Наше сердце… ах! наше сердце не знает границ, пока у него хватает сил!

Педро
Милый, брат, разве тебе тесно в кругу нашей любви?

Кругантино
Прошу, оставь меня! Впервые слышу от тебя такие слова и…

Педро
Будем братьями!

Кругантино
Я твой пленник.

Педро
Я этого не допущу!

Кругантино
Хорошо. Но предоставьте меня самому себе. Если я когда-либо смогу жить вам на радость, то только если вы будете обязаны мне этой радостью.

Педро
Не узнаю больше в этих благородных, нежных чувствах того чудовища, которое грозило пролить кровь Клаудины.

Кругантино
(улыбаясь)
Пролить кровь Клаудины? Ты мог бы проткнуть меня шпагой, прежде чем я посмел бы тронуть хоть один волос на голове этого ангела.

Себастиан
Обними меня, благородный юноша! Узнаю теперь в головорезе кровь Кастельвеккио.

Педро
И все же ты ее пугал?..

Кругантино
Да, потому, что я знаю, что вас, влюбленных, можно связать и простой ниткой.

Себастиан
Милый мальчик!

Кругантино
А разве вы не знаете, что все достойные мужи были в молодости милыми мальчиками и даже кой-чем похуже.

Себастиан
Верно!

Кругантино
И даже вы сами.

Прошлое забыто!
Я вам ныне брат!
Клаудина
(слабым голосом)
Жизнь измени ты,
Будешь нам как брат.
Педро
Прошлое забыто!
Ты мне ныне брат!
Кругантино
Я вам ныне брат!
Клаудина
Будешь нам как брат!
Педро
Ты мне ныне брат!
Себастиан
Ну, а теперь allons, вон из этой прокопченой дыры. Клаудина, девочка, где ты? Бедное дитя! Сколько радостей и горя ты испытала! Ты должна отдохнуть, должна обрести покой, должна… обрести все. Идем! Мы, наверно, раздобудем здесь портшез. Вперед! В Вилла Беллу!

Клаудина
Никогда, ни за что! В монастырь, Бастиан, или я умру здесь! Предстать перед взором отца! Увидеть дневной свет! (Хочет встать и падает.)

Себастиан
Успокойся, девочка! Ты совсем расстроена. Вперед, господа! Позаботьтесь о портшезе. Мы должны идти.

Входит Гонсало.

Гонсало
Где вы?.. Где Бастиан?.. Бастиан!..

Клаудина
Отец! (Падает в обморок.)

Гонсало
Голос дочери?.. Педро! Бастиан! Как? Где? (Бросаясь к дочери.) Клаудина! Дочь!

Себастиан
Эй, врача! Уйдем скорее!
Кругантино
Боги, я умру сейчас!
Педро
Сил не чувствую в себе я!
Гонсало
Не во сне ль я вижу вас?
Себастиан и Кругантино
(оттаскивая Гонсало от Педро и Клаудины)
Прочь скорей!
Педро и Гонсало
(отталкивая Себастиана и Кругантино)
Прочь! Не смей!
Себастиан
Вы же ранены, смотрите!
Педро
Смерть, рази! Она мертва!
Гонсало
О, пощады вы не ждите!
Кругантино
Боги, я дышу едва!
Себастиан и Кругантино
(как прежде)
Прочь скорей!
Педро и Гонсало
(как прежде)
Прочь, не смей!
Педро
Небо, как ты муки множишь,
Горе, я дышу едва!
Гонсало
Нет, ты умереть не можешь.
Нет, о дочь, ты не мертва!
Себастиан
Горе! Я дышу едва!
Кругантино
Горе! Я дышу едва!
Педро
Смерть, рази! Она мертва!
Гонсало
Нет, о дочь, ты не мертва!
Себастиан
Она приподнимается.

Кругантино
Она жива.

Педро и Гонсало
Клаудина!

Клаудина
(в оцепенении смотрит на отца и на Педро)
Отец! Педро!

Гонсало
Дочь моя!

Себастиан
Пощади ее!

Клаудина
Педро! Отец!

Гонсало
О, не покидай нас! Живи! Живи! Ради меня! Ради этого благородного юноши!

Педро бросается к ее ногам.

Себастиан
Пощади ее! Пощади ее! Она твоя.

Педро
Отец!

Гонсало
Она твоя!

Хор
Гром, в небе не греми!
Море, волну уйми!
Вместо ненастья
Свет в высоте!
Вечное счастье
Юной чете!

ЭГМОНТ

Трагедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Маргарита Пармская, дочь Карла Пятого, правительница Нидерландов.

Граф Эгмонт, принц Гаврский.

Вильгельм Оранский.

Герцог Альба.

Фердинанд, его внебрачный сын.

Макиавелли, секретарь правительницы.

Рихард, личный секретарь Эгмонта.

Сильва, Гомес — военные на службе Альбы.

Клэрхен, возлюбленная Эгмонта.

Ее мать.

Бракенбург, молодой бюргер.


Брюссельские граждане:

Зоост, лавочник

Иеттер, портной

Плотник

Мыловар


Бойк, солдат из войска Эгмонта.

Ройсюм, инвалид, тугой на ухо.

Фансен, писец.

Народ, свита, стража и т. п.


Место действия — Брюссель.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Состязание в стрельбе. Солдаты и бюргеры с арбалетами. Иеттер, брюссельский бюргер, портной, выступает вперед и натягивает тетиву. Зоост, брюссельский бюргер, лавочник.

Зоост. А ну стреляй, пора уж кончать! Три черных круга, куда вам до меня! В нынешнем году я буду мастером.

Иеттер. Мастером, да еще и королем вдобавок. Никто у вас этой чести не оспаривает. Только что за выпивку придется вам заплатить вдвойне, как положено, а значит, и за свое уменье.

Бойк, голландец, солдат из войска Эгмонта.

Бойк. Иеттер, я хочу перекупить у вас этот выстрел, выигрыш, конечно, пополам, угощенье за мой счет: я здесь уже давно и обязан расплатиться за гостеприимство. Ежели я промахнусь, все будет, как если бы стреляли вы.

Зоост. Не стоило бы мне соглашаться. Пожалуй, я в накладе останусь, ну да ладно, будь что будет.

Бойк (стреляет). Итак, ваше шутейшество! Раз, два, три, четыре!

Зоост. Четыре мишени? Вот это да!

Все. Ура, королю! Ура! И еще раз ура!

Бойк. Благодарю, господа. Я и на мастера-то не надеялся! Благодарю за честь.

Иеттер. Вам себя благодарить надо.

Ройсюм, фрисландец, инвалид, тугой на ухо.

Ройсюм. Да, доложу я вам!

Зоост. Что? Что, старик?

Ройсюм. Да, доложу я вам! Стреляет не хуже своего начальника, Эгмонта.

Бойк. Куда мне до него, я так — мелкая сошка. Никто на свете метче Эгмонта не стреляет. И не только когда ему везет или уж очень охота припала, нет. Прицелится и — прямо в черный кружок. Я его выученик. Грош цена парню, который у такого стрелка служил и ничему не научился. Однако, господа, не забывайте! Король кормит своих людей. Вина! Выпьем за королевский счет!

Иеттер. У нас заведено, что каждый…

Бойк. Я человек пришлый, да вдобавок король, что мне ваши законы и обычаи!

Иеттер. Ты, значит, хуже испанца, он и то их до поры до времени соблюдает.

Ройсюм. Что?

Зоост (громко). Бойк сам собирается нас потчевать, а складчины не хочет, не хочет, чтобы король всего лишь вдвойне платил.

Ройсюм. Ну и пусть. К черту все эти правила. Его начальник тоже любит угощать от своих щедрот — пусть, мол, пьют сколько влезет.

Они приносят вино.

Все хором. За здоровье вашего величества!

Иеттер (Бойку). Именно вашего…

Бойк. Ну что ж, благодарю вас, коль так положено.

Зоост. Ваше здоровье! Ни один нидерландец от чистого сердца не провозгласит здравицу за испанского короля!

Ройсюм. За кого?

Зоост (громко). За Филиппа Второго, короля Испании.

Ройсюм. Да дарует господь долгую жизнь нашему всемилостивейшему королю и повелителю.

Зоост. А его августейшего родителя, Карла Пятого, разве меньше почитали?

Ройсюм. Упокой, господи, его душу! Вот был король так король! Его десница простерлась над божьим миром из конца в конец, всем он был и всем ведал, а встретит тебя и приветствует, как сосед соседа, если же ты испугался, он этак ласково с тобой… Ну да поймите меня правильно. Он гулять ходил или верхом ездил, когда ему вздумается, а свиты с ним было всего ничего. Мы себе глаза выплакали, когда он уступил сыну власть над нами, вот я и говорю, поймите меня правильно. Сыну до его простоты далеко сын-то поспесивее будет.

Иеттер. Он здесь являлся народу не иначе как в торжественном облачении и при всех королевских регалиях. И, говорят, все больше помалкивал.

Зоост. Такой властитель нам, нидерландцам, не по нраву. Нам нужен государь свободный и веселый, как мы сами, пусть бы сам жил и другим жить давал. Какие мы ни есть добродушные дурни, а гнет и презрение — не про нас.

Иеттер. Король, думается мне, был бы помилостивее, будь у него добрые советчики.

Зоост. Нет, нет! Не по душе ему нидерландцы и не по вкусу, он нас не любит, так как же, спрашивается, нам его любить? Почему все у нас привержены графу Эгмонту? Почему его мы чуть ли не на руках носим? Да потому, что он желает нам добра, потому, что веселость, широта и благожелательство у него на лице написаны, потому, что нет у Эгмонта ничего, чем бы он не поделился с тем, у кого в этом нужда, да и без особой нужды тоже. Да здравствует граф Эгмонт! Бойк, тебе положено первому выпить за его здоровье! Так давайте же сдвинем кубки.

Бойк. За графа Эгмонта!

Ройсюм. Победителя при Сен-Кентене!

Бойк. Героя Гравелингена!

Все (хором). Да здравствует Эгмонт!

Ройсюм. Сен-Кентен — это была моя последняя битва. Я насилу выбрался, едва тащил свое оружие. А все-таки еще разок пальнул по французу, а он напоследок подшиб мне правую ногу.

Бойк. Гравелинген! Други. То-то было дело! Однако победа досталась нам и только нам! Эти чужеземные псы огнем и мечом опустошали Фландрию, но мы им поддали жару. Старые, закаленные они были вояки и стояли до последнего, а мы рубили, кололи, жгли, покуда рожи у них не перекосило и ряды наконец не разомкнулись. Под Эгмонтом в бою пала лошадь, мы же все бились и врукопашную, и всадник против всадника, и отряд против отряда у самого моря, на широкой песчаной полосе. И вдруг точно с неба — бах! бах! От устья реки пушечные ядра так и посыпались на французов. Оказалось, английский флот под флагом адмирала Малина проходил здесь откуда-то из-под Дюнкиркена. Конечно, толку от англичан было не больно-то много, подойти они могли разве что на маленьких суденышках, да и то не очень близко, а их ядра попадали и в нас — и все-таки нам это было на руку! Сломили они наших врагов, а мы воспряли духом. Каша тут заварилась отчаянная, что и говорить! Огонь, грохот. Все сметено с лица земли, все сброшено в воду! Француз — не успеет воды хлебнуть и мигом на дно, а мы, голландцы, за ним ныряем. Мы ведь земноводные и в воде что твои лягушки, вот мы и добивали их в реке, стреляли по ним, как по уткам. Кому все-таки удалось выбраться на сушу, тех деревенские бабы топорами да вилами добивали. Куда уж тут деться французскому величеству — запросил пардона. Вот этим-то миром вы обязаны нам, вернее, великому Эгмонту!

Все (хором). Да здравствует, да здравствует великий Эгмонт! Ура!

Иеттер. Эх, посадили бы его у нас правителем вместо Маргариты Пармской.

Зоост. Ну, потише! Прошу прощения! Не позволю я сам хулить Маргариту. Теперь я скажу: да здравствует наша всемилостивейшая государыня!

Все (хором). Да здравствует!

Зоост. Честное слово, достойнейшими женщинами дарит нас этот дом. Да здравствует правительница!

Иеттер. Она умна и во всем знает меру, — одно плохо — очень уж льнет к попам. Не без ее старанья у нас прибавилось четырнадцать штук новых епископских шапок. На что они нам сдались? Конечно, так удобнее пристраивать на теплое местечко то одного, то другого чужеземца. Прежде настоятелей выбирали наши капитулы. И нам прикажете верить, что это делается во имя религии? Как бы не так! С нас и трех епископов было предостаточно. При них все шло честь по чести. А нынче всякий норовит доказать, будто он невесть как необходим, и тут уж свары не оберешься. А чем больше взбалтывать да встряхивать, тем больше мути.

Пьют.

Зоост. На то воля короля, правительница тут не вольна ни убавить, ни прибавить.

Иеттер. Нынче уж и новые псалмы петь не смей. А стишки до того складные, и мотив прямо за душу хватает. Похабные песенки — это пожалуйста, сколько угодно. А почему, спрашивается? В псалмах, мол, ереси дополна, толкуют они, и еще бог знает что говорят. Я тоже их пел и ничего такого не заметил — все враки.

Бойк. А почему же, спрашивается, в нашей провинции мы что хотим, то и поем? Да потому, что у нас наместником граф Эгмонт, он в такие дела не суется. В Генте, в Иперне, во всей Фландрии люди что хотят, то поют. (Громко.) Да и что может быть невиннее псалмов? Верно я говорю, отец?

Ройсюм. Еще бы! Это ведь богослужение, душеполезная песнь.

Иеттер. А они твердят: не по-ихнему де эти псалмы написаны, вот и выходит, что их лучше не петь. Слуги инквизиции повсюду снуют, выслеживают да вынюхивают; сколько уж честных людей из-за них голову сложило. Не хватает только, чтобы над нашей совестью измывались. Коли уж нельзя мне делать, что я хочу, дали бы, по крайней мере, думать и петь, что на ум взбредет.

Зоост. Ничего инквизиция не добьется. Мы не испанцы и совесть свою тиранить не позволим. Дворянству тоже пора подумать, как инквизиции крылышки подрезать.

Иеттер. Легко сказать. Если эти голубчики вздумают нагрянуть ко мне в дом, а я спокойно сижу за работой, мурлычу себе под нос французский псалом и ровнешенько ничего не думаю, ни худого, ни хорошего, просто напеваю то, что у меня на языке вертится, — все равно меня объявят еретиком и сволокут в тюрьму. Или иду я, скажем, по деревне и останавливаюсь возле кучки людей, которые слушают нового проповедника, знаешь, одного из тех, что из неметчины прибыли. Меня тут же, на месте, объявят мятежником, а там уж, пожалуй, и голова с плеч долой. Доводилось вам слышать кого-нибудь из этих приезжих?

Зоост. Бравый они народ. Намедни, я слышал, один в поле речь держал перед тысячами и тысячами людей. Скажу прямо — это вам не та латинская бурда, которой нас потчуют с кафедры. Этот без обиняков говорил, как нас до сих пор морочили и в темноте держали и как нам правдою просветиться. И все по Библии, слово в слово.

Иеттер. Да ведь так оно, верно, и есть. Я уж сам немало об этом думал.

Бойк. Потому и народ за ними по пятам ходит.

Зоост. А как же, кому неохота услышать новое да еще доброе слово.

Иеттер. Ну и что? Почему нельзя каждому проповедовать на свой лад?

Бойк. Поживей, ребята! Вы так усердно языки чешете, что забыли о вине и об Оранском.

Иеттер. Об Оранском забывать не след. Он для нас — каменная стена. Стоит только о нем подумать, и кажется — вот за кем ты укроешься, так что сам черт тебя не достанет. За здоровье Вильгельма Оранского! Ура!

Все (хором). Ура! Ура!

Зоост. Ну, старик, вымолви и ты словечко!

Ройсюм. За бывалых солдат. За всех солдат! Да здравствует война!

Бойк. Браво, старче! За всех солдат! Да здравствует война!

Иеттер. Война! Война! Вы сами не понимаете, что кричите! Слово это у вас само собой с языка срывается. И не диво, но нашему брату от него, ей-богу, так тошно становится, что и не скажешь. Весь год слушать грохот барабанов да разговоры, что этот-де отряд наступает оттуда, а тот отсюда, один взял высоту и остановился у мельницы, сколько там народу полегло, а сколько здесь, кто деру дает, а кто вперед продвигается, да еще, хоть тресни, не поймешь, кто же все-таки внакладе, а кто в выигрыше. Или и того лучше: взяли какой-то город, перебили всех мужчин и замучили несчастных женщин и невинных младенцев. От тоски и страха сердце замирает. Только и думаешь: «Вот придут и с нами то же сделают!»

Зоост. Потому-то каждый бюргер обязан владеть оружием.

Иеттер. В первую очередь семейный. И все-таки я предпочитаю слушать о солдатах, нежели смотреть на них собственными глазами.

Бойк. Это уж, кажется, в мой огород.

Иеттер. Я не об вас говорю, земляк. Мы только и вздохнули, как разделались с испанцами.

Зоост. Видать, тебе с ними туго пришлось.

Иеттер. Придержи язык.

Зоост. Много, что ли, они навольничали, когда у тебя стояли?

Иеттер. Молчать, говорят тебе.

Зоост. Прогнали тебя из кухни, из погреба, из дому, а главное, из постели.

Смеются.

Иеттер. Ох, дурья твоя башка!

Бойк. Мир, господа! Неужто солдату пить за мир? Ну, а если вы об нас и слышать не хотите, пейте за собственное свое здоровье, за здоровье мирных бюргеров.

Иеттер. Что ж, охотно! За безопасность и покой!

Зоост. За свободу и порядок!

Бойк. Идет! С удовольствием присоединяемся.

Чокаются и весело повторяют последние слова, но каждый говорит другое и на свой лад, отчего получается нечто вроде канона. Старик прислушивается и наконец вступает в общий хор.

Все. За безопасность и покой! За свободу и порядок!

ДВОРЕЦ ПРАВИТЕЛЬНИЦЫ

Маргарита Пармская в охотничьем платье. Придворные. Пажи. Слуги.

Правительница. Отставить охоту, сегодня я на коня не сяду. И позовите ко мне Макиавелли.

Все уходят.

Мысль об этих страшных событиях не дает мне покоя! Ничто меня не радует, ничто не веселит. Никуда мне не деться от этих образов, не уйти от забот. Король скажет — вот они, плоды твоего мягкосердечия, твоей снисходительности. И все же совесть говорит мне, что в каждое из роковых мгновений я поступала разумно и правильно. Неужто надо было мне порывом гнева раздуть огонь так, чтобы он вспыхнул повсеместно? Я надеялась, что не дам ему распространиться, что он заглохнет сам собою. Да, все, что я говорю себе, все, что я знаю, служит мне оправданием, но как на это посмотрит мой брат? Я не вправе отрицать — наглость чужеземных проповедников росла день ото дня; они глумились над нашей святыней, они пробудили темные чувства черни, заразили ее духом лжи и сумасбродства. Грязные люди затесались в толпу смутьянов, и свершились ужасные деяния, о которых и подумать-то страшно, а я теперь должна сообщать о них испанскому двору подробно и незамедлительно, дабы молва меня не опередила, дабы король не подумал, что от него таят еще более страшное. Как мне одолеть это зло, не знаю, то ли жестокой расправой, то ли милосердием. Мало значим мы, сильные мира сего, в волнах житейского моря. Нам кажется, что мы властвуем над ними, а они возносят и низвергают нас, подхватывают и несут то в одну, то в другую сторону.

Входит Макиавелли.

Письма королю уже заготовлены?

Макиавелли. Через час вы сможете скрепить их своей подписью.

Правительница. Отчет изложен достаточно подробно?

Макиавелли. Подробно и обстоятельно, во вкусе короля. Я говорю в нем, что все началось с иконоборческого неистовства, вспыхнувшего в окрестностях Сент-Омера. Далее рассказываю: как обезумевшая толпа с дубинками, ломами и топорами, с веревками и веревочными лестницами, под охраной небольшого отряда своих вооруженных приспешников, ворвалась в часовни, в церкви и монастыри, изгнала верующих, взломала монастырские ворота, все перевернула вверх дном, сорвала алтари, разбила статуи святых, попортила иконы — словом, смела, перебила, разнесла в щепы, растоптала все священное и освященное, что встретилось на ее пути. И еще, как постепенно множилось число этого сброда, и когда жители Иперна распахнули перед ними городские ворота, они с невероятной быстротой разграбили собор и сожгли библиотеку епископа. И дальше: как эта толпа, объятая безумием, двинулась на Менин, Комин, Фервик, Лилль, нигде не встречая сопротивления, и в единый миг чуть ли не вся Фландрия была охвачена небывалым мятежом.

Правительница. Ах, какая боль пронзает мне сердце, когда все вновь встает передо мной. И вдобавок страх, — ведь зло может расти и расти. Что вы думаете об этом, Макиавелли?

Макиавелли. Прошу прощенья, ваше высочество, но думы мои безотрадны. Вы всегда были довольны тем, как я служу вам, но редко внимали моим советам. И в шутку частенько говаривали: «Уж очень далеко заходят твои мысли, Макиавелли! Тебе бы историю писать: тот, кто действует, обязан печься о ближайшем будущем». И тем не менее разве я не предсказывал того, что случилось? Не предвидел этого наперед?

Правительница. Я тоже многое предвижу, но ничего не могу предотвратить.

Макиавелли. Скажу кратко: новое вероучение подавить невозможно. Так не трогайте его, отделите прозелитов от исповедующих истинную веру, пусть строят свои церкви, пусть вольются в общегосударственный строй, это их свяжет по рукам и ногам, и вы умиротворите смутьянов. Все иные средства бесполезны, и страна окажется вконец разоренной.

Правительница. Ты разве позабыл, с каким возмущением мой брат отверг даже самый вопрос, можно ли терпимо отнестись к новому вероучению? Разве ты не знаешь, что в каждом письме он настойчиво требует от меня всемерной поддержки истинной веры? И даже слышать не желает о том, чтобы спокойствие и единение были восстановлены ценою религиозных уступок? Разве ты забыл, что даже в провинциях он держит шпионов — нам с тобой они неведомы, — дабы знать, кто склоняется к новой вере. Разве, к вящему нашему удивлению, не назвал он имена тех из наших приближенных, что втайне придерживаются ереси? Разве не требует он от нас беспощадной суровости? А ты говоришь мне о мягкости? Советуешь просить его о снисхождении, о терпимости? Он ведь лишит меня своего доверия и благосклонности.

Макиавелли. Я знаю, король шлет сюда приказы, дабы поставить вас в известность о своих намерениях. Вам надлежит восстановить спокойствие и мир путем, который только пуще озлобит умы и повсюду неизбежно раздует пламя гражданской войны. Обдумайте свои поступки. Крупнейшие купцы, дворянство, народ, солдаты — все заражены ересью. Что толку упорствовать, ежели все изменяется вокруг нас? О, если бы добрый гений внушил Филиппу, что королю больше пристало править подданными двух вероисповеданий, чем понуждать их к истреблению друг друга.

Правительница. Ни слова больше. Я знаю, что политика лишь редко дозволяет нам быть верными не за страх, а за совесть, что она искореняет в наших сердцах доброту, искренность, сговорчивость. В делах мирских, увы, иначе не бывает. Но неужто нам и с господом лукавить, как мы лукавим между собой? Неужто пребывать равнодушными к исконной нашей вере, за которую многие, очень многие сложили головы? Неужто принести ее в жертву неведомо как возникшим сомнительным, противоречивым новшествам?

Макиавелли. Надеюсь, мои слова не заставят вас плохо думать обо мне.

Правительница. Я знаю тебя, знаю твою верность и понимаю, что можно, будучи честным и разумным человеком, не найти кратчайшего пути к спасению своей души. Есть и другие мужи, Макиавелли, которых я и ценю и порицаю.

Макиавелли. Кто же это?

Правительница. Должна признаться, что сегодня Эгмонт расстроил меня до глубины души.

Макиавелли. Эгмонт? Чем?

Правительница. Обычным своим легкомыслием и беспечностью. Страшная весть настигла меня, когда я со всей свитой, Эгмонт тоже сопровождал меня, возвращалась из церкви. Я не сумела скрыть свою боль и стала громко сетовать, а потом, оборотясь к нему, воскликнула: «Что же это творится в вашей провинции! И как вы можете терпеть такое, граф? Король ведь всем сердцем вам верил».

Макиавелли. И что же он ответил?

Правительница. Ответил так, словно речь шла о пустяках, о досадной случайности. «Прежде всего нидерландцы должны быть уверены в незыблемости старых порядков! Остальное приложится».

Макиавелли. Возможно, в его словах правда возобладала над разумом и благочестием. Да и как может возникнуть и упрочиться доверие, если нидерландцы поняли, что испанцы не столько пекутся об их благе и спасении души, сколько посягают на их имущество? Для них очевидно, что новые епископы спасли меньше душ, чем захватили богатых приходов, не говоря уж о том, что почти все они чужеземцы. Наместничества пока еще в руках нидерландцев, но испанцы уже точат зубы на этот лакомый кусочек. А ведь любой народ хочет, чтобы им правили его одноплеменники, по его обычаям, а не пришлые люди, которым важно одно — обогатиться, которые все меряют своей мерой, правят не дружественно и безучастно?

Правительница. Ты становишься на сторону наших врагов.

Макиавелли. Сердцем, конечно, нет. Но как бы я хотел и разумом быть на нашей стороне.

Правительница. Если таково твое желанье, то я должна уступить им свои права, ибо Эгмонт и Оранский только и мечтают заполучить их. Некогда они были врагами, теперь, объединившись против меня, они неразлучные друзья!

Макиавелли. Опасный союз!

Правительница. Говоря откровенно — я страшусь Оранского и боюсь за Эгмонта. Оранский замышляет недоброе, мысль его заходит слишком далеко, лукавый человек, он словно бы со всем соглашается, никогда не спорит, благоговейно меня выслушивает и с величайшей осмотрительностью преследует собственные цели.

Макиавелли. Эгмонт же, наоборот, ни на что не оглядываясь, как хозяин, шагает по жизни.

Правительница. И высоко держит голову, не помня о том, что и над ним простерта длань его величества.

Макиавелли. Взоры всего народа устремлены на него, все сердца ему преданы.

Правительница. Никогда он не подал вида, что с него могут потребовать отчета. Вдобавок он носит имя Эгмонт. Ему приятно, когда к нему обращаются «граф Эгмонт», словно он боится позабыть, что его предки были владетельными князьями в Гельдерне. Почему он не называет себя принцем Гаврским, как то ему подобает? Почему? Ужель он хочет вернуть к жизни былые свои права?

Макиавелли. Я считаю его верным слугою короля.

Правительница. Стоит ему захотеть, и сколько пользы он мог бы принести правительству, вместо того чтобы даже во вред себе доставлять нам так много огорчений. Его пиры, празднества, попойки теснее и надежней сплотили дворянство, чем самые опасные и тайные сборища. От его здравиц у гостей голова идет кругом и хмель так никогда и не выветривается. А как он умеет будоражить народ шуточными своими речами и повергать в изумление чернь глупейшими эмблемами на ливреях своей свиты!

Макиавелли. Я уверен, что тут никакого умысла нет.

Правительница. Допустим. Но я уже сказала: он вредит нам без пользы для себя. Серьезное он обращает в шутку, а мы, боясь прослыть ленивыми и неповоротливыми, вынуждены шутки принимать всерьез. Одно ведет за собою другое, и то, от чего стараешься убежать, всего быстрее тебя настигает. Эгмонт опаснее любого главаря заговорщиков, и я вряд ли ошибусь, сказав, что при дворе его считают способным на все. Не скрою, он часто, увы, слишком часто, ранит мои чувства.

Макиавелли. По-моему, он всегда действует согласно велениям своей совести.

Правительница. У его совести льстивое зеркало. Поведенье же Эгмонта зачастую оскорбительно. Иной раз кажется, что он живет в полнейшем убеждении — он-де господин и только любезно не дает нам этого почувствовать, из учтивости не изгоняет нас из страны, впрочем, рано или поздно и это случится.

Макиавелли. Молю вас, не толкуйте так превратно его прямодушие, его способность ко всему относиться с завидной легкостью. Этим вы только повредите ему и себе.

Правительница. Ничего я не толкую, а говорю лишь о неизбежных последствиях, к тому же я знаю Эгмонта. Исконное нидерландское дворянство. «Золотое руно» на груди лишь увеличивает его веру в себя, его отвагу. То и другое может, конечно, его защитить от самодержавного гнева Филиппа. Но вдумайся поглубже — и ты поймешь, что в несчастьях Фландрии виновен не он один. Он первый выказал снисхождение к пришлым проповедникам, возможно, не придал им большого значения, а возможно, в душе порадовался, что нам с ними хлопот будет не обобраться. Нет, дай сказать! Сейчас мне представился случай сбросить камень с сердца. Я не стану попусту тратить стрелы; я знаю его слабое место, — да, оно есть и у Эгмонта.

Макиавелли. Вы повелели созвать совет? Оранский тоже прибудет на него?

Правительница. Я послала за ним в Антверпен. Хочу перевалить на них хоть толику ответственности, пусть вместе со мной противостоят злу или, не скрываясь, объявят себя мятежниками. Поспеши с письмами и представь их мне на подпись. И сразу же пошли в Мадрид нашего испытанного Васка, он неутомим и предан, пусть же первый принесет эту весть моему брату, лишь бы молва его не опередила. Я сама скажу ему несколько слов, прежде чем он отправится в путь.

Макиавелли. Ваши приказания будут исполнены точно и незамедлительно.

БЮРГЕРСКИЙ ДОМ

Клара. Мать Клары. Бракенбург.

Клара. Подержите мне, пожалуйста, пряжу, Бракенбург.

Бракенбург. Прошу вас, увольте, Клэрхен.

Клара. Что с вами опять? Почему вы не хотите оказать мне маленькую услугу?

Бракенбург. Этими нитками вы накрепко привяжете меня к себе, и я уже не вырвусь.

Клара. Пустое! Подойдите поближе!

Мать (вяжет, сидя в кресле). Лучше спойте что-нибудь! Бракенбург так хорошо тебе вторит. Бывало, вы веселые песни пели, а я на вас радовалась.

Бракенбург. Бывало!

Клара. Хорошо, мы споем.

Бракенбург. Как вам угодно.

Клара. Только, чур, петь бойко и живо! Это солдатская песенка, моя любимая. (Она мотает пряжу и поет вместе с Бракенбургом.)

И флейта играет!
И трубы гремят!
Ведет мой любимый
На битву отряд.
Копье поднимает,
Бойцов созывает.
Как сердце тревожно
Стучит у меня!
О, если б мне саблю,
Ружье и коня!
Скакала б я с милым
Средь голых полей,
По дымным дорогам
Отчизны моей.
Враги отступают,
Мы гоним их вспять.
Нет большего счастья,
Чем воином стать!
Покуда они поют, Бракенбург то и дело взглядывает на Клэрхен. Под конец голос у него срывается, на глазах выступают слезы, он роняет моток и идет к окну. Клэрхен одна заканчивает песню, мать кивает в такт и смотрит на нее укоризненно, потом встает, хочет подойти к Бракенбургу, но не решается и снова садится в кресло.

Мать. Что там такое на улице, Бракенбург? Похоже, солдаты идут.

Бракенбург. Да, телохранители правительницы.

Клара. В этот час? С чего бы? (Встает и тоже подходит к окну.) Это не обычный караул, а чуть ли не вся окольная рать. О, Бракенбург, подите узнайте, что там такое. Наверно, какая-нибудь беда стряслась. Подите, мой милый, я вас очень прошу.

Бракенбург. Иду! Иду! И сейчас же ворочусь. (Уходя, протягивает ей руку, она пожимает ее.)

Мать. Ты опять его отослала!

Клара. Меня разбирает любопытство. Не осуждайте меня, матушка, его присутствие причиняет мне боль. Я не знаю, как вести себя с ним. Я перед ним виновата, и совесть гложет меня, он все так близко принимает к сердцу. Но что я могу поделать?

Мать. Такой славный, такой преданный юноша.

Клара. Вот почему я не в силах оттолкнуть его и неизменно с ним приветлива. Но я поневоле отдергиваю руку, когда его рука бережно и любовно ее касается. Поверьте, я жестоко упрекаю себя за то, что обманываю его, даю ему напрасно надежду. Мне это невыносимо. Хотя, видит бог, моей вины тут нет. Не хочу я, чтобы он питал надежды, но и не могу ввергнуть его в отчаяние.

Мать. Плохо ты поступаешь.

Клара. Он был мне дорог, в душе я и сейчас хорошо к нему отношусь. Я могла стать его женой, но никогда не была в него влюблена.

Мать. Ты всегда была бы с ним счастлива.

Клара. Жила бы в достатке, мирком да ладком.

Мать. И все ты сама разрушила.

Клара. В странное я попала положение. Начну думать, как же это случилось, и ничего в толк не возьму. Но едва завижу Эгмонта, и все мне становится понятно, понятно до последней мелочи. Что он за человек! Все провинции его боготворят, так ужели мне, в его объятиях, не быть счастливейшей на свете?

Мать. А дальше-то что будет?

Клара. Я задаюсь лишь одним вопросом: любит ли он меня? Любит ли? Да что тут спрашивать!

Мать. Матери только и знают, что дрожать за детей. Беда, ох, беда! Чует мое сердце, до добра это нас не доведет. Ты себя сделала несчастной и меня заодно.

Клара (сухо). Первое время вы ни в чем меня не упрекали.

Мать. Я была слишком добра, увы, я всегда слишком добра.

Клара. Когда Эгмонт верхом проезжал мимо нас и я бежала к окну, разве вы меня бранили? Вы и сами торопились взглянуть на него. Когда он поднимал глаза, улыбался, кивал мне в знак приветствия, разве вас это огорчало? Разве вы не чувствовали себя польщенной его вниманием к вашей дочери?

Мать. Я же еще и виновата.

Клара (взволнованно). А когда он стал часто ездить по нашей улице и мы поняли, что он ездит ради меня, разве вы втайне не радовались? Разве хоть раз приказали мне отойти, когда я, прильнув к окну, поджидала его?

Мать. Не думала я, что все зайдет так далеко.

Клара (прерывистым голосом, с трудом сдерживая слезы). А когда однажды вечером, закутанный в плащ, он нежданно-негаданно зашел к нам на огонек — вы хлопотали, чтобы получше его принять, а я, обомлев от изумления, как прикованная сидела на месте.

Мать. Могла ли я подумать, что эта злосчастная любовь так скоро завладеет моей разумницей Клэрхен? А теперь я должна терпеть, что моя дочь…

Клара (разражаясь слезами). Матушка! Вы этого хотели. Теперь вам угодно стращать меня.

Мать (плача). Ну, плачь, плачь. Пусть твое горе сделает меня еще несчастнее! Мало мне того, что моя дочь — погибшее создание!

Клара (встает, холодно). Погибшее создание? Возлюбленная Эгмонта погибшее создание? Любая принцесса позавидует бедной Клэрхен, занявшей место в его сердце! О матушка, раньше вы не так говорили. Милая моя матушка, не все ли равно, что думают люди, о чем шепчутся соседки… Эта комната, этот домик — рай с тех пор, как здесь живет любовь Эгмонта.

Мать. Да, Эгмонт редкий человек, радостный, приветливый, открытый.

Клара. В нем и капли фальши нет. Подумай, мать, ведь он — великий Эгмонт. А когда приходит ко мне, до чего же он добрый, ласковый! Он не помнит ни о своей доблести, ни о своем сане! А как он обо мне печется! Подле меня он только человек, только возлюбленный и друг.

Мать. Ты сегодня ждешь его?

Клара. Разве вы не заметили, что я то и дело подбегаю к окну? Не заметили, что прислушиваюсь к любому шороху у двери? Знаю, ведь до вечера он не придет, а все равно жду его каждое мгновение. С самого утра жду. О, будь я мальчиком, я всегда была бы при нем — и ко двору бы его сопровождала, и повсюду! А в битве несла бы за ним знамя.

Мать. Ты с малолетства была взбалмошной: то носишься как полоумная, то вдруг задумаешься. Хоть пошла бы приоделась.

Клара. Хорошо, матушка. Если скука меня одолеет. А знаешь, вчера кучка его солдат проходила мимо нас, они пели песни про него, хвалу ему пели. Я, правда, только его имя расслышала, не слова. Я думала, сердце у меня сейчас выскочит… Хотела их окликнуть, да постеснялась.

Мать. Остереглась бы немножко! Смотри, все напортишь своей горячностью; ты ведь выдаешь себя с головой. Намедни у двоюродного брата увидала гравюру и что на ней написано, да как закричишь: «Граф Эгмонт!» — я со стыда сгорела.

Клара. Попробуй тут не вскрикни! Вижу: битва при Гравелингене, а на картине, наверху, буква «А», смотрю, что внизу написано, а там стоит: «Граф Эгмонт в тот миг, когда под ним убило коня». У меня мороз по коже пробежал, а потом стал смех разбирать. Эгмонт-то на картинке ростом с гравелингенскую башню, что за ним высится, и с английские корабли, они сбоку. Вспомнила я, как девочкой представляла себе битву и графа Эгмонта, когда вы мне рассказывали о нем и еще об разных графах и принцах, — а нынче…

Входит Бракенбург.

Ну, что там такое?

Бракенбург. Толком никто ничего не знает. Говорят, во Фландрии беспорядки. Правительница делает все возможное, чтобы они не перекинулись сюда. В замок стянуты войска, горожане охраняют ворота, народ на улицах так и гудит. Мне надобно скорее идти к старику отцу. (Делает шаг к двери.)

Клара. Надеюсь, завтра мы вас увидим. Сейчас я должна немножко приодеться. Придет двоюродный брат, а я уж совсем по-домашнему. Помогите мне, пожалуйста, матушка. А вы, Бракенбург, возьмите книгу и завтра принесите такую же интересную.

Мать. Всего вам хорошего.

Бракенбург (протягивая руку). Дайте мне руку на прощанье.

Клара (не давая руки). Мы же завтра увидимся.

Уходит вместе с матерью.

Бракенбург (один). Я уж совсем было решился уйти навсегда, но она, глазом не моргнув, меня отпустила, и я схожу с ума. Несчастный! Или тебя не трогают судьбы отечества, не трогает возрастающая смута? Испанец или соотечественник — тебе все равно, кто властвует над твоим народом, кто прав и кто виноват! Не таков я был школьником! Задали нам как-то раз сочинение: «Речь Брута о свободе, как образец ораторского искусства» — ты и тогда оказался первым, Фриц, а учитель заметил: «Если бы ты еще излагал упорядоченно, а не рубил сплеча…» В то время все во мне кипело, все гнало меня вперед!.. Теперь я готов ползать в ногах у этой девушки! Нет, не могу я ее оставить! А она не может меня полюбить!.. Ах… нет… она… но и бросить… совсем бросить не может… Так и получается — середка наполовинку! Больше я не выдержу! Ужели правда то, что мне намедни шепнул один мой друг? Будто по ночам она украдкой впускает мужчину в свой дом. Меня-то она, чуть стемнеет, стыдливо выставляет за дверь. Нет, неправда, это ложь, клевета, позорные наветы! Клэрхен так же невинна и чиста, как я несчастен. Она отвергла меня, изгнала из своего сердца! И мне — жить дальше? Нет, у меня недостанет сил… Мое отечество истерзано распрей, а я угасаю среди всей этой сумятицы! Нет больше сил. Звук трубы, гром выстрела пронзают меня до мозга костей. Но не зовет схватиться с врагом, рискнуть жизнью за спасение родины! Ужасное, постыдное состояние! Лучше мне разом покончить с собой. Вчера я бросился в воду, пошел ко дну, но страх, заложенный в человеке природой, возобладал надо мной; я вдруг почувствовал, что плыву, и остался жить — против воли… Если бы я мог забыть пору, когда она любила меня или когда мне казалось, что любит! Зачем счастье насквозь пронзало меня? Как случилось, что надежда, посулив мне рай, отняла у меня всякую радость жизни? А тот первый поцелуй! Единственный! Вот здесь (кладет руку на стол) мы сидели вдвоем — она всегда обходилась со мной дружелюбно, по-доброму, а тут словно растаяла — взглянула на меня… все мысли мои спутались… и я ощутил прикосновенье ее губ на своих губах… И… и… что же нынче? Умри, злосчастный! Чего ты медлишь? (Вынимает флакончик из кармана.) Недаром же я выкрал тебя из аптечки моего брата, целебный яд! Ты мгновенно избавишь меня от пустых мечтаний, от смертной тоски, от холодного пота.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ПЛОЩАДЬ В БРЮССЕЛЕ

Иеттер и плотник встречаются.

Плотник. Разве я все не сказал наперед? Еще на прошлой неделе, когда цех собрался, я говорил: смута теперь начнется несусветная.

Иеттер. А правда, что во Фландрии они все церкви разграбили?

Плотник. Дочиста. И церкви и часовни. Одни голые стены оставили. Босячня проклятая! Нашему правому делу как напортили! Надо было нам раньше, честь честью, настаивать перед правительницей на своих правах, и точка. Ежели мы сейчас об них заговорим, ежели сейчас соберемся, сразу пойдут разговоры, что мы-де к бунтовщикам примкнули.

Иеттер. Да, теперь каждый думает: чего тебе первому нос совать? От носа и до шеи недалеко.

Плотник. Страх берет, когда сброд бушевать начинает, им ведь терять нечего. Мы за свои права стоим, а для них наши права — пустая отговорка; они всю страну загубят.

Подходит Зоост.

Зоост. Добрый день, судари мои. Что новенького? Правду ли говорят, будто иконоборцы на нашу столицу пошли?

Плотник. Тут им поживиться не дадут.

Зоост. Ко мне солдат зашел, табаку купить, я его и повыспросил. Правительница уж какая бравая, умная женщина, а и та растерялась. Плохо, видно, дело, если она за своих стражников прячется. Замок ими битком набит. Поговаривают, будто она собралась бежать из города.

Плотник. Ну уж это напрасно! Ее присутствие — наша защита, да и мы ее сумеем защитить получше, чем эти усачи. А коли она сохранит нам наши права и вольности, так мы ее на руках носить будем.

К ним подходит мыловар.

Мыловар. Худо дело! Хуже не бывает! Все летит вверх тормашками! Да, теперь надо тихо сидеть, а то, глядишь, бунтовщиками объявят.

Зоост. Скажите на милость, еще предсказатель сыскался.

Мыловар. Я знаю, тут многие сторону кальвинистов держат, епископов честят и королю спуска не дают. Но верноподданный, настоящий католик, тот…

Мало-помалу вокруг них собирается разношерстная публика и прислушивается.

Подходит Фансен.

Фансен. Доброго здоровья, господа! Что нового?

Плотник. Не связывайтесь с ним, дрянь он, а не человек.

Иеттер. Он, кажется, писец у доктора Витца?

Плотник. Этот уж много господ переменил. Сначала был писцом, а как хозяева, один за другим, его повыгоняли за мошеннические проделки, стал то ли подпольным адвокатом, то ли нотариусом. Ко всему он еще и пьяница.

Подходит еще народ. Стоят, разбившись на кучки.

Фансен. Вот и вы сюда пришли, видать, пошушукаться. Да, разговор-то интересный.

Зоост. И я так полагаю.

Фансен. Будь у кого-нибудь из вас сердце, а у другого еще и голова в придачу, мы бы вмиг разорвали испанские цепи.

Зоост. Хозяин, так говорить не положено. Мы королю присягали.

Фансен. А король нам. Не забудьте.

Иеттер. Его правда. Вы как думаете?

Голоса из толпы. Давайте-ка еще послушаем. Этот человек понимающий! У него котелок здорово варит.

Фансен. Был у меня когда-то старик хозяин. Каких только он не имел пергаментов, грамот прадедовских времен, контрактов и судебных документов, я уж не говорю о самых редкостных книгах. В одной все наше государственное устройство было изложено: как сначала нами, нидерландцами, правили разные князьки и все-то по стародавним обычаям, как наши предки чтили своего князя, если он ими правил по-хорошему, и умели его окоротить, когда он лишнее себе позволит. Тут и сословное собрание сразу же за них вступалось, потому что в каждой провинции, самой мелкой, было свое сословное и земское собрание.

Плотник. Придержи язык! Всем это давно известно. Любой добропорядочный бюргер знает про свое государство, что ему знать положено.

Иеттер. Не мешайте ему говорить, всё что-нибудь да узнаем.

Зоост. Правильно.

Многие. Говорите, говорите, не каждый день это услышишь.

Фансен. Вот ведь вы, бюргеры, каковы! Живете — только небо коптите; ремесло к вам перешло от родителей, а значит, и власть пусть вами вертит, как хочет и как умеет. Ни традиция, ни история, ни права власть имущих — все это вас не касается; потому-то испанцы и поймали вас в сети.

Зоост. Такие мысли и на ум не идут, если у тебя, кроме хлеба насущного, ничего нету.

Иеттер. Проклятье! Почему же нам вовремя никто ничего такого не сказал?

Фансен. Я вам сейчас говорю. Испанскому королю счастье привалило, завладел он всеми нашими провинциями, да только нечего ему в них на свой лад хозяйничать, пусть правит, как прежде мелкие князья правили, каждый своей провинцией. Понятно вам?

Иеттер. Объясни получше!

Фансен. И без того ясно как день. Разве не должны нас судить по законам нашей провинции? А нынче что получается?

Один из бюргеров. Твоя правда!

Фансен. У брюссельца один закон, у жителя Антверпена или Гента другой. А нынче-то что? Откуда же это, спрашивается, пошло?

Другой бюргер. Ей-богу, так.

Фансен. Если сейчас не спохватитесь, покажут вам, где раки зимуют. Тьфу! Что не сумел ни Карл Смелый, ни Фридрих Воитель, ни Карл Пятый, с тем Филипп управился, да еще бабьими руками.

Зоост. Верно, верно! Прежние князья ведь тоже пытались…

Фансен. А как же! Да только отцы наши не зевали: досадит им князь, они уведут его сына и наследника и спрячут куда-нибудь, а уж если отдадут, то с превеликой для себя выгодой. Вот это люди были! Знали, чего им надо. И знали, как дело делается! Настоящие люди! Потому-то наши права так отчетливо изложены, наши вольности так надежны.

Мыловар. Что вы там толкуете про вольности?

Народ. Про наши вольности, про наши права! Еще об них расскажите.

Фансен. Нам, брабантцам, дано всего больше преимущественных прав, хотя у других провинций они тоже имеются. Я про это в книге читал…

Зоост. Ну валяйте, рассказывайте!

Иеттер. А мы послушаем.

Один из бюргеров. Очень вас прошу!

Фансен. Во-первых, там сказано, что герцог Брабантский должен быть нам добрым и верным государем.

Зоост. Добрым? Так и сказано?

Иеттер. Верным? Ужели правда?

Фансен. Слушайте, что я говорю. Он нам присягал, как и мы ему. Во-вторых, ему не дозволено над нами самодержавствовать ни делом, ни помыслом, ни случаем — никогда.

Иеттер. Здорово! Здорово! Ни делом, ни помыслом.

Зоост. И ни случаем.

Другой. Никогда! Вот самое главное. Не дозволено никому и никогда.

Фансен. Так черным по белому стоит.

Иеттер. Принесите нам эту книгу!

Один из бюргеров. Она нам позарез нужна.

Другие. Книгу! Книгу!

Один из бюргеров. Мы с ней к правительнице пойдем.

Еще один. А вы, господин доктор, станете там речь держать!

Мыловар. Ну и дурачье!

Несколько голосов из толпы. Еще что-нибудь из книги!

Мыловар. Да я ему башку сворочу, если он еще хоть слово вымолвит!

Народ. Только попробуй! Расскажите подробнее о наших правах! Какие у нас еще права имеются?

Фансен. Разные, среди них самые дельные и полезные. А еще в книге стоит: правитель не должен ни улучшать положение духовенства, ни увеличивать его численность без согласия дворянства и сословий. Зарубите это себе на носу! И государственный строй изменять ему тоже не дозволено.

Зоост. Это верно?

Фансен. Я вам указ покажу, он уже лет двести, а то и триста как вышел.

Бюргер. А мы терпим новых епископов? Дворянство обязано за нас вступиться, не то мы им покажем!

Другие бюргеры. И не позволим инквизиции гнуть нас в бараний рог!

Фансен. Сами виноваты!

Народ. У нас есть еще Эгмонт! Есть Оранский! Они нас в обиду не дадут.

Фансен. Ваши братья во Фландрии встали за доброе дело.

Мыловар. Ах ты, собака! (Бьет его.)

Другие бюргеры (возмущенно кричат). Ты, верно, испанец?

Один из бюргеров. Как ты смеешь, честного человека…

Другой. Ученого мужа…

Набрасываются на мыловара.

Плотник. Да опомнитесь вы, ради бога!

В драку вмешиваются люди из толпы.

Что ж это такое, друзья!

Мальчишки свистят, бросаются камнями, науськивают собак, зеваки стоят не двигаясь, народ стремительно прибывает, одни спокойно прохаживаются взад и вперед, другие озоруют, орут, кричат «Свобода и наши права! Права и свобода!»

Появляется Эгмонт со свитой.

Эгмонт. Спокойней! Спокойней! Что здесь происходит? Да угомонитесь же наконец! Разнять их!

Плотник. Ваша светлость, вы сюда явились, словно ангел небесный! Тише! Вы что, ослепли? Сам граф Эгмонт! Хвала графу Эгмонту!

Эгмонт. И здесь распря! Что вы затеяли? Брат на брата! Рядом августейшая наша правительница, а на вас удержу нету! Разойдитесь! Возвращайтесь к своим делам! Безделье в будни до добра не доведет! Что здесь случилось?

Волнение мало-помалу стихает, все уже толпятся вокруг Эгмонта.

Плотник. Они из-за своих прав передрались.

Эгмонт. Которые сами же и порушат своим озорством. А кто вы есть? Как будто все люди честные.

Плотник. Стараемся по мере сил.

Эгмонт. К какому цеху вы принадлежите?

Плотник. Плотник и цеховой старшина.

Эгмонт. А вы?

Зоост. Мелочный торговец.

Эгмонт. Вы?

Иеттер. Портной.

Эгмонт. Припоминаю, вы шили ливреи для моих слуг. Вас звать Иеттер.

Иеттер. Благодарствуйте, что запомнили мое имя.

Эгмонт. Я не скоро забываю тех, кого видел и с кем говорил хоть однажды. Вам же всем мой совет — старайтесь сохранять спокойствие, вы и так на плохом счету. Не гневите больше короля, власть как-никак в его руках. Любой добропорядочный бюргер, который честно и усердно зарабатывает свой хлеб, повсюду имеет столько свободы, сколько ему надобно.

Плотник. Так-то оно так, беда только, что, с позволения сказать, разные там лодыри, пьянчуги и лентяи от нечего делать склоки затевают, с голодухи насчет своих прав шуруют, врут с три короба доверчивым и любопытным дурачкам да за кружку пива мутят народ, на его же беду. Это их сердцам всего любезнее. Да и то сказать, мы так бережем наши дома да сундуки, что им, конечно, охота подпустить нам красного петуха.

Эгмонт. Вы вправе рассчитывать на поддержку, меры уже приняты, с этим злом надо покончить раз и навсегда. Твердо стойте против иноземной веры и не думайте, будто мятежом можно укрепить свои права. Не выходите из домов и не позволяйте этим горлопанам толпиться на улицах. Разумному человеку многое под силу.

Толпа между тем редеет.

Плотник. Благодарствую, ваша милость, благодарствую на добром слове! Все сделаем, что сумеем.

Эгмонт уходит.

Благородный господин! Истинный нидерландец! Ни чуточки нет в нем испанского.

Иеттер. Был бы он у нас правителем, все бы за ним пошли.

Зоост. Как бы не так! На это место король только своих сажает.

Иеттер. Заметил ты его наряд? По последней моде — испанский покрой.

Плотник. Он и собой красавец!

Иеттер. А шея-то лакомый кусочек для палача.

Зоост. Да ты рехнулся! Надо же эдакую чушь пороть!

Иеттер. Глупо, конечно, что такие мысли в голову лезут. У меня всегда так. Увижу красивую, стройную шею и невольно думаю: с такой хорошо голову рубить. Все эти казни треклятые! День и ночь стоят перед глазами. Плавают, к примеру, парни в реке, смотрю я на их голые спины, и тут же мне вспоминаются десятки таких спин, при мне в клочья изодранных розгами. А встречу какого-нибудь пузана, и мне уж мерещится, как его на кол сажают. Во сне я весь дергаюсь; ни часу покоя не знаешь. Веселье да шутки уж и на ум не идут; одни страшные картины перед глазами.

ДВОРЕЦ ЭГМОНТА

Секретарь за столом, заваленным бумагами. Встает в тревоге.

Секретарь. Его все нет и нет, я уже битых два часа дожидаюсь с пером в руке и бумагами наготове. А я-то надеялся хоть сегодня уйти не замешкавшись. Очень уж мне сейчас время дорого! Такое нетерпенье разбирает, что не дай бог! «Приходи точно в назначенный час!» — крикнул он, уходя, а сам куда-то запропастился. Дел-то у меня столько, что я и до полуночи не управлюсь. Он, конечно, на многое смотрит сквозь пальцы. Ей-богу, лучше бы был построже, да отпускал в положенное время. Тогда бы уж я как-нибудь приспособился. Два часа, как он ушел от правительницы, но поди знай, кто ему на пути повстречался.

Входит Эгмонт.

Эгмонт. Ну, что там у тебя?

Секретарь. Все готово, и три гонца дожидаются вас.

Эгмонт. Ты, видно, считаешь, что я слишком долго отсутствовал: физиономия у тебя недовольная.

Секретарь. Я давно жду ваших приказов. Вот бумаги!

Эгмонт. Донна Эльвира рассердится на меня, узнав, что это я тебя задержал.

Секретарь. Шутить изволите.

Эгмонт. И не думал! Не конфузься. У тебя хороший вкус, к тому же я доволен, что ты обзавелся подругой в замке. Что там в письмах?

Секретарь. Всякое, но радостных вестей маловато.

Эгмонт. Хорошо уж и то, что радость мы находим дома и нет у нас надобности дожидаться ее со стороны. Много пришло писем?

Секретарь. Предостаточно. И три гонца ждут вас.

Эгмонт. Начни с самого важного.

Секретарь. Все важное.

Эгмонт. Тогда по порядку, но живо!

Секретарь. Капитан Бреда прислал реляцию о дальнейших событиях в Генте и его окрестностях. Мятеж, в общем-то, утих.

Эгмонт. Он, надо думать, пишет об отдельных бесчинствах и вспышках ярости?

Секретарь. Да, они еще имеют место.

Эгмонт. Избавь меня от подробностей.

Секретарь. Взяты под стражу еще шестеро — в Фервите они повалили статую Пресвятой девы. Капитан запрашивает, должен ли он их повесить, как вешал других богохульников?

Эгмонт. Устал я от этих казней. Высечь и отпустить восвояси.

Секретарь. Среди них две женщины; их тоже прикажете высечь?

Эгмонт. Пусть сделает им внушение и скажет, чтобы убирались поскорей.

Секретарь. Бринк из роты Бреды собрался жениться. Капитан надеется, что вы ему запретите. Он пишет, у них-де и без того столько женщин, что в случае приказа о выступлении его отряд будет больше смахивать на цыганский табор.

Эгмонт. Ну, Бринк еще куда ни шло! Он парень молодой, ладный и так уж меня просил перед моим отъездом. Но больше я никому разрешения не дам, хоть мне и жаль лишать этих бедолаг главной радости — им немало терпеть приходится.

Секретарь. Двое из ваших людей, Зетер и Харт, дурно обошлись с девушкой, дочерью трактирщика. Они подстерегли ее, когда она была одна, и конечно, не могла с ними справиться.

Эгмонт. Если она честная девушка, а они совершили насилие, их надо сечь три дня кряду, а если есть у них какое-то имущество, следует часть его отдать девушке на приданое.

Секретарь. Один из чужеземных проповедников тайком пробирался через Комин и был задержан. Он клянется, что шел во Францию. Согласно приказу его следует обезглавить.

Эгмонт. Пусть они, не поднимая шума, доведут его до границы и заверят, что в следующий раз ему это уже с рук не сойдет.

Секретарь. Вот письмо от вашего мытаря. Он пишет, что подати поступают неисправно, на этой неделе он вряд ли сумеет выслать затребованные деньги, мятеж внес путаницу во все дела.

Эгмонт. Деньги должны быть здесь! Как он их добудет — его забота.

Секретарь. Он обещает сделать все возможное и хочет добиться, чтобы Раймонда, который так давно вам должен, взяли под стражу и судом взыскали с него долг.

Эгмонт. Но он ведь обещал расплатиться.

Секретарь. В последний раз он ходатайствовал об отсрочке на две недели.

Эгмонт. Надо дать ему еще две недели, а тогда уж обратиться в суд.

Секретарь. Вы ему мирволите: дело здесь не в отсутствии денег, а в отсутствии охоты. Он образумится, только когда увидит, что с вами шутки плохи. Далее, сборщик податей предлагает не выплатить за полмесяца пособия, милостиво назначенного вами старым солдатам и вдовам; за это время мы что-нибудь сообразим, а они перебьются.

Эгмонт. Что значит «перебьются»? Им деньги нужнее, чем мне. Пиши, чтобы он об этом и думать забыл.

Секретарь. А откуда прикажете ему взять деньги?

Эгмонт. Пусть поломает голову. Я уже в прошлом письме предупреждал его.

Секретарь. Вот он и вносит свои предложения.

Эгмонт. Этим предложениям — грош цена. Надо ему еще подумать и предложить мне что-нибудь более приемлемое. А главное — раздобыть деньги.

Секретарь. Письмо графа Оливы я опять положил на виду. Простите, что напоминаю вам о нем. Но достойный старец прежде других заслуживает подробного ответа. Вы хотели собственноручно написать ему. Он ведь и вправду любит вас как отец.

Эгмонт. Все времени не выберу. Многое есть, что я ненавижу, но всего ненавистнее мне — писать письма. Ты ведь отлично подделываешь мой почерк, напиши ему вместо меня. Я жду Оранского. И уж конечно, писать не соберусь, а мне хотелось бы его успокоить касательно всех его сомнений.

Секретарь. Скажите мне в общих чертах, что вы хотели бы ему написать, я сочиню ответ и принесу его вам на подпись. И напишу так, что даже суд удостоверит — это ваша рука.

Эгмонт. Дай мне письмо! (Пробежав его глазами.) Добрый, славный старик! Но разве ты и в юности отличался такой осмотрительностью? Разве ты никогда не брал штурмом стены? А в битве держался позади, потому что тебе это подсказывало благоразумие? Преданный, заботливый друг! Он желает мне долгой жизни и счастья и не понимает, что тот уже мертв, кто живет лишь затем, чтобы оберегать себя. Напиши ему: пусть не тревожится, я поступаю как должно, но буду начеку. Пусть он употребит мне на пользу уважение, которое снискал себе при дворе, и примет мои заверения в величайшей благодарности.

Секретарь. И это все? Он ждет большего.

Эгмонт. Что еще мне сказать? Хочешь, чтобы было побольше слов позаботься об этом сам. Все ведь вращается вокруг одной оси: я должен жить не так, как только и могу жить. Я жизнерадостен, ко всему отношусь легко, живу, что называется, во весь опор — это мое счастье, и я не променяю его на безопасность склепа. Вся кровь во мне восстает против испанского образа жизни, не могу я и не хочу равнять свой шаг по новой торжественной мерке испанского двора. Разве я живу затем, чтобы опасливо думать о своей жизни? Неужели мне сегодня отказываться от наслаждения минутой из желания быть уверенным, что наступит завтра, омраченное той же тревогой, теми же страшными мыслями?

Секретарь. Прошу вас, господин мой, не будьте так резки, так суровы с этим прекрасным человеком. Вы же всегда привечаете людей. Скажите мне доброе слово для успокоения вашего благородного друга. Подумайте, как деликатно он печется о вас, как старается ничем вас не задеть.

Эгмонт. И все же он вечно касается одной только струны. Ему с давних пор ведомо, как ненавистны мне эти увещания, они смущают мою душу, а толку от них чуть. Скажи, если бы я был лунатик и разгуливал по верхушке отвесной крыши, возможно ли, чтобы друг, желая меня предостеречь, окликнул меня и тем самым убил? Пусть лучше каждый идет своим путем и остерегается как умеет.

Секретарь. Конечно, страшиться вам не пристало, но тот, кто вас знает и любит.

Эгмонт (берет письмо). Опять он припоминает старые сказки, как однажды в веселой компании и под хмельком мы немало накуролесили и наговорили, а потом слухи о нашем поведении и его последствиях распространились по всему королевству. А всего-то и было, что мы велели вышить шутовские колпаки и погремушки на ливреях наших слуг, но вскоре заменили эти дурацкие украшения колчанами со стрелами, что показалось еще более опасным символом тем, кому угодно толковать обо всем, что не поддается истолкованию. То или иное дурачество приходило нам на ум в веселую минуту, и мы тотчас же его осуществляли; наша вина, что целая компания дворян, каждый с нищенской сумой и с придуманным для себя прозванием, насмешливо и смиренно напоминали королю о его долге, — да, это наша вина, но что с того? Разве карнавальная потеха равнозначна государственной измене? Можно ли обессудить нас за пестрое тряпье, в которое юношеский задор и хмельная фантазия обрядили постылую наготу нашей жизни? Мне думается, не стоит жизнь принимать так уж всерьез. Если утро не будит нас для новых радостей, а вечер не сулит нам новых наслаждений, стоит ли труда одеваться и раздеваться? Разве солнце сегодня светит нам для того, чтобы мы размышляли о вчерашнем дне или угадывали и связывали воедино то, что нельзя ни связать, ни угадать, — судьбы грядущего дня? Нет, не будем предаваться подобным размышлениям, оставим их школярам и царедворцам: им подобает думать и додумываться, притворяться и ползать на брюхе, сколько хватит сил, извлекая из своего притворства хоть малую выгоду. Если что-нибудь из этого сгодится для твоего письма, но так, чтобы оно не разрослось в целую книгу, я буду рад. Славный старец всему придает слишком большое значение. Так друг, долго державший нашу руку, сильнее сжимает ее, прежде чем выпустить из своей.

Секретарь. Простите меня, но у пешехода кружится голова, когда мимо, громыхая по мостовой, стремительно проносится экипаж.

Эгмонт. Дитя, дитя! Довольно! Словно бичуемые незримыми духами времени, мчат солнечные кони легкую колесницу судьбы, и нам остается лишь твердо и мужественно управлять ими, сворачивая то вправо, то влево, чтобы не дать колесам там натолкнуться на камень, здесь сорваться в пропасть. Куда мы несемся, кто знает? Ведь даже мало кто помнит, откуда он пришел.

Секретарь. О господин граф! Господин граф!

Эгмонт. Я вознесен высоко, но могу и должен вознестись еще выше, я преисполнен надежды, отваги, силы. Вершины своего пути я пока не достиг, а достигнув, буду стоять на ней твердо и без боязни. Но коли суждено мне пасть, то разве что удар грома, буря или собственный неосторожный шаг низринут меня в бездну — и там я буду лежать среди тысяч других. Я всегда был готов пролить свою кровь вместе со славными моими соратниками и ради малого военного успеха. Так неужели мне скупиться, когда речь идет о бесценнейшем достоянии всей жизни — о свободе?

Секретарь. Господин граф! Вы не отдаете себе отчета, какие слова вы произносите! Да хранит вас бог!

Эгмонт. Собери свои бумаги. Принц Оранский уже здесь. Приготовь самые важные письма, чтобы гонцы успели выехать до того, как закроют ворота. С остальным — время терпит. Письмо графу отложи до завтра. Поспеши к Эльвире и передай ей мой поклон. Постарайся разузнать, как чувствует себя правительница; говорят, ей нездоровится, но она это скрывает.

Секретарь уходит.

Входит принц Оранский.

Добро пожаловать, принц. Вы чем-то встревожены?

Оранский. Что вы скажете по поводу нашей беседы с правительницей?

Эгмонт. В том, как она приняла нас, я ничего странного не усмотрел. Мне уже не раз доводилось видеть ее такой. По-моему, она не совсем здорова.

Оранский. Разве вы не обратили внимания, что она была более замкнута, чем обычно? Поначалу она, видно, хотела сдержанно одобрить наше поведенье во время последнего буйства черни, но затем спохватилась, что ее слова могут быть превратно истолкованы, и перевела разговор на привычную ей тему мы, нидерландцы, никогда-де не понимали ее мягкости и дружелюбия, не умели ценить ее, отчего все ее старанья ни к чему не приводили; в конце концов она устанет, и король должен будет решиться на другие меры. Разве вы этого не слышали?

Эгмонт. Кое-что я пропустил мимо ушей, так как думал о другом. Она женщина, дорогой мой принц, а женщины хотят, чтобы все и вся покорно несли их легкое ярмо, хотят, чтобы Геркулес, сбросив с себя львиную шкуру, сел за прялку, воображают, что если они миролюбивы, то брожение, возникшее в народе, бури, поднятые могущественными соперниками, должны улечься от одного их доброго слова и непримиримые стихии в кротком единодушии склониться к их ногам. То же самое и с правительницей, а так как добиться этого ей невозможно, то она чудит и сердится, сетует на неразумие и неблагодарность и грозит нам страшным будущим — то есть своим отъездом.

Оранский. Вы не верите, что она исполнит эту угрозу?

Эгмонт. Никогда! Сколько раз я уже видел, как она собиралась в путь! Куда ей ехать? Здесь она правительница, королева, неужто она станет влачить убогую жизнь при дворе своего брата или отправится в Италию, чтобы погрязнуть в старых семейных распрях?

Оранский. Вы считаете такое решение невозможным, ибо уже не раз были свидетелем ее колебаний и отступлений. И все же эта мысль стала ей привычной, новый оборот событий может подтолкнуть ее наконец-то осуществить свое давнее намерение. Что, если она уедет и король пришлет нам кого-нибудь другого?

Эгмонт. Ну что ж, этот другой приедет и найдет для себя достаточно дела. Приедет с широкими замыслами, проектами, идеями, как навести порядок, все подчинить себе и удержать в подчинении, а столкнется сегодня с одной досадной мелочью, завтра с другой, послезавтра с препятствием уже более серьезным, месяц он потратит на новые проекты, другой — на печальные мысли о неудавшихся затеях, полгода провозится с какой-то одной провинцией. У него тоже время протечет между пальцев, голова закружится, а жизнь, как и раньше, будет идти своим чередом, проплыть по морям курсом, ему указанным, ему, конечно, не удастся, и он возблагодарит господа уже за то, что среди этой бури сумел провести свой корабль в стороне от подводных рифов.

Оранский. А что, если мы посоветуем королю произвести опыт?

Эгмонт. Какой именно?

Оранский. Попробовать, каково будет туловищу без головы.

Эгмонт. Что?

Оранский. Эгмонт, вот уже долгие годы я денно и нощно думаю о том, что здесь происходит; я словно бы склоняюсь над шахматной доской, и каждый ход противника представляется мне важным. Как досужие люди всеми своими помыслами тщатся проникнуть в тайны природы, так я считаю долгом, призванием властелина, вникнуть в убеждения, в намерения всех партий. У меня есть причина опасаться взрыва. Король долго правил согласно определенным принципам, теперь он видит, что толку от них мало. Что ж удивительного, если он попытается идти другим путем?

Эгмонт. Не думаю. Когда ты становишься стар и так много уже испробовано, а в мире порядка все нет, пыл неизбежно остывает.

Оранский. Одного он еще не испробовал.

Эгмонт. Чего же?

Оранский. Сохранить народ, а знать уничтожить.

Эгмонт. Многие издавна боятся такого оборота событий. Напрасные страхи!

Оранский. Когда-то это были страхи, мало-помалу они переросли в подозрения, а ныне — в уверенность.

Эгмонт. Да разве есть у короля слуги преданнее нас?

Оранский. По-своему мы служим ему, но друг другу можем признаться, что умеем разделять его права и наши.

Эгмонт. Кто ж поступает иначе? Мы его вассалы и покорствуем его воле.

Оранский. А если он потребует большего и назовет вероломством то, что мы называем «стоять за свои права»?

Эгмонт. Защитить себя мы сумеем. Пусть созовет рыцарей «Золотого руна», они нас рассудят.

Оранский. А что, если приговор будет вынесен до следствия и кара опередит приговор?

Эгмонт. Филипп не захочет взвалить на себя обвинение в такой несправедливости и совершить поступок, столь опрометчивый даже в глазах его советников.

Оранский. Не исключено, что и они несправедливы и опрометчивы.

Эгмонт. Нет, принц, этого быть не может. Кто осмелится поднять руку на нас? Бросить нас в темницу — попытка безнадежная и бесплодная. Никогда они не отважатся так высоко взметнуть знамя тирании. Даже легчайший ветерок разнесет подобную весть по всей нашей стране и раздует неслыханный пожар. Да и к чему это приведет? В одиночестве король не может ни судить, ни выносить приговоры; на убийство из-за угла они не решатся. Не посмеют решиться. Грозное единение вмиг сплотило бы народ. Ненависть к самому слову «Испания» вылилась бы в навечное отпадение от нее.

Оранский. Да, но пламя будет бушевать уже над нашими могилами, а кровь врагов станет лишь никому не нужной искупительной жертвой. Все это нам надо обдумать, Эгмонт.

Эгмонт. Что же они предпримут?

Оранский. Альба уже на пути в Нидерланды.

Эгмонт. Не думаю.

Оранский. Я это знаю.

Эгмонт. Правительница ни о чем слушать не хотела.

Оранский. Тем более я убеждаюсь в своей правоте. Она уступит ему место. Его кровожадность мне известна, и войско следует за ним.

Эгмонт. Новые тяготы для провинций, народу круто придется.

Оранский. Сначала они обезвредят главарей.

Эгмонт. Нет, нет!

Оранский. Нам надо уехать каждому в свою провинцию. И там укрепиться. К откровенному насилью он сразу не прибегнет.

Эгмонт. Но ведь нам, вероятно, надлежит приветствовать его, когда он прибудет?

Оранский. Не будем спешить.

Эгмонт. А если он именем короля потребует нашего присутствия?

Оранский. Найдем отговорку.

Эгмонт. Но если он будет настаивать?

Оранский. Принесем свои извинения.

Эгмонт. А если заупрямится?

Оранский. Тем паче — не явимся.

Эгмонт. Это будет значить: война объявлена и мы бунтовщики. Принц, не поддавайся соблазнам своего ума; я знаю, страха ты не ведаешь. Но обдумай этот шаг.

Оранский. Я его обдумал.

Эгмонт. Пойми, если ты ошибешься, ты станешь виновником самой кровопролитной войны, бушевавшей в какой-либо стране. Твой отказ — это сигнал для всех провинций разом взяться за оружие; он станет оправданием любой жестокости — станет вожделенным и долгожданным предлогом для Испании. Каких больших, каких долгих усилий стоило нам умиротворить народ, а теперь ты одним мановением руки хочешь ввергнуть его в небывалую смуту. Подумай о городах, о дворянстве, о народе, о торговле и земледелии, о ремеслах! Подумай об опустошении страны, о кровопролитии! Солдат остается спокойным, когда на поле боя падает тот, кто был с ним рядом. Но когда река понесет вниз по течению тела горожан, детей, девушек, а ты, объятый ужасом, будешь стоять на берегу, уже не понимая, за чье дело ты вступился, ибо гибнут те, кого ты хотел защитить, достанет ли у тебя сил тихо промолвить: я защищал себя?

Оранский. Мы не простые люди, Эгмонт. И если нам подобает жертвовать собой ради тысяч, то, значит, подобает и щадить себя ради них.

Эгмонт. Тот, кто себя щадит, сам себе подозрителен.

Оранский. Но тот, кто знает себя, маневрирует увереннее.

Эгмонт. Твои поступки делают неизбежным зло, которого ты страшишься.

Оранский. Идти навстречу неотвратимому злу разумнее и смелее.

Эгмонт. Когда опасность так велика, надо принимать в расчет даже самую малую надежду.

Оранский. Нам уже и ступить некуда, пред нами — бездна.

Эгмонт. Разве милость короля — такая малая полоска земли?

Оранский. Не такая уж малая, но скользкая.

Эгмонт. Клянусь богом, это несправедливо. Я не терплю, когда о нем думают неподобающим образом! Он сын императора Карла и не способен на низкий поступок.

Оранский. Короли низких поступков не совершают.

Эгмонт. Его надо узнать получше.

Оранский. Наше знание и говорит нам — не дожидайтесь опасной пробы.

Эгмонт. Никакая проба не опасна, если ты ее не страшишься.

Оранский. Ты рассержен, Эгмонт.

Эгмонт. Я все должен видеть собственными глазами.

Оранский. О, если бы на сей раз ты захотел посмотреть моими. Друг мой, твои глаза открыты, и ты уверен, что видишь все. Я ухожу! Жди прибытия Альбы, и господь да хранит тебя! Может быть, мой отказ послужит тебе во спасенье. Может быть, дракон и отвернется от добычи, если ему не удастся сразу проглотить нас обоих. Может быть, он помедлит, чтобы вернее ударить, а ты, прозрев, увидишь все в правильном свете. Но скорее, скорее! Спасайся, Эгмонт! Спасайся! Прощай! Будь зорок, Эгмонт, пусть ничего не ускользнет от твоего вниманья: сколько войска он приведет с собой? Как разместит его в городе, какая власть еще останется правительнице? Будут ли начеку твои друзья? Подай мне весть о себе… Эгмонт!..

Эгмонт. Чего ты хочешь от меня?

Оранский (дотрагивается до его руки). Подумай еще раз! Уйдем вместе!

Эгмонт. Как? Ты плачешь, принц Оранский?

Оранский. И мужчине подобает плакать о погибшем.

Эгмонт. Ты считаешь меня погибшим?

Оранский. Да. Пойми, тебе остался недолгий срок. Прощай. (Уходит.)

Эгмонт (один). Как странно, что мысли другого человека так воздействуют на нас! Мне бы все это и в голову не пришло, а он заразил меня своими опасениями. Прочь! В моей крови это чужеродная капля. Приди мне на помощь, природа, извергни ее! А на то, чтобы разгладить морщины раздумья, у меня есть прекрасное средство!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДВОРЕЦ ПРАВИТЕЛЬНИЦЫ

Правительница. Этого надо было ждать. Когда денно и нощно живешь в трудах и заботах, кажется, что делаешь невозможное, а тот, кто издали смотрит на тебя и повелевает, уверен, что требует лишь возможного. О, эти самодержцы! Никогда я не думала, что столь великое волнение охватит меня. Власть прекрасна! И вдруг отречься от нее. Не знаю, как решился на это мой отец; но я последую его примеру.

В глубине сцены появляется Макиавелли.

Подойдите ближе, Макиавелли. Письмо брата повергло меня в раздумье.

Макиавелли. Смею ли я спросить, о чем он пишет?

Правительница. Король высказывает столько же братского внимания ко мне, сколько и заботливости о своем государстве. Он превозносит стойкость, усердие и преданность, проявленные мною в попечении о правах его величества в этих землях. Сожалеет, что буйный нрав здешнего народа причиняет мне столько хлопот и огорчений. До глубины души убежденный в моей проницательности, равно как и в разумной последовательности моего поведения, он так мною доволен, что я могла бы сказать: для короля это письмо слишком учтиво, для брата — тем более.

Макиавелли. Его величество не впервые выражает вам свое справедливое удовлетворение.

Правительница. Но впервые так риторично.

Макиавелли. Я не понимаю.

Правительница. Сейчас поймете. Вслед за этим вступлением он говорит, что совсем без войска, без хотя бы небольшой армии, я всегда буду пребывать здесь в жалком положении. Мы поступили неосмотрительно, продолжает он, когда, вняв жалобам населения, отозвали свои войска из провинций, ибо армия, тяжелым бременем ложась на плечи бюргеров, не позволяет им слишком расходиться.

Макиавелли. Эта мера вызвала бы опасное брожение в умах.

Правительница. Но король полагает — ты слушаешь меня? — что бравый генерал, который знать не знает никаких резонов, живо справится с народом и дворянством, с бюргерами и крестьянами, посему он и шлет сюда во главе немалого войска герцога Альбу.

Макиавелли. Альбу?

Правительница. Ты удивлен?

Макиавелли. Вы сказали: шлет. Он, верно, спрашивает, не послать ли?

Правительница. Король не спрашивает. Он посылает.

Макиавелли. Ну что ж, вам будет служить опытнейший полководец.

Правительница. Служить мне? Говори прямее, Макиавелли.

Макиавелли. Я не хочу высказываться прежде вас.

Правительница. А я, ты думаешь, хочу притворяться? Мне больно, очень больно. Лучше бы уж мой брат высказал все, что у него на уме, а не подписал бы казенное послание, состряпанное его статс-секретарем.

Макиавелли. Может быть, следовало бы вникнуть…

Правительница. Я их всех знаю вдоль и поперек. Они любят, чтобы все было вычищено и выметено, а так как сами к этому рук приложить не хотят, то радуются каждому, у кого метла в руке. О, мне чудится, что я вижу короля и его совет вытканными вот на этих шпалерах.

Макиавелли. Так живо вам все представляется?

Правительница. До мельчайшей черточки. Среди них есть и хорошие люди. Честный Родригес, многоопытный и разумный, он не рвется к почестям, но и ничем не поступается, прямодушный Алонсо, усердный Френеда, неколебимый Лас Варгас и еще несколько, которые примыкают к разумной партии, когда она входит в силу. Но в совете есть еще и меднолобый толедец, у него впалые глаза и пронзительный, огненный взгляд, сквозь зубы он бормочет что-то о доброте женщин, об их торопливой податливости, о том, что женщины, мол, могут усидеть на хорошо объезженном коне, но сами его объездить не умеют, и отпускает прочие шуточки, которые мне в свое время не раз приходилось слышать от господ политиков.

Макиавелли. Неплохую вы выбрали палитру для своей картины.

Правительница. Признайтесь, Макиавелли, среди всех оттенков, которые я для нее подбирала, мне так и не удалось подобрать изжелта-бурого и желчно-черного для цвета лица Альбы, цвета, которым он малюет все вокруг себя. Любого он готов обвинить в богохульстве, в оскорблении величества, ибо тут, на основании закона, можно колесовать, сажать на кол, четвертовать и предавать сожжению. Того доброго, что я здесь сделала, издали не видно, именно потому, что оно доброе. Альба готов придраться к любой озорной выходке, давно всеми забытой, вспомнить о любой вспышке, давно усмиренной, оттого-то у короля перед глазами одни мятежи, восстания, безрассудства. По его мнению, здешние люди только и знают, что пожирать друг друга, тогда как краткие вспышки бесчинств простого народа давно уже позабыты нами. Вот король и проникся жгучей ненавистью к этим несчастным, они внушают ему отвращение, словно звери, чудовища, он думает лишь об огне и мече, вообразив, что только так укрощают людей.

Макиавелли. Вы слишком горячо все это принимаете к сердцу. Как-никак вы — правительница.

Правительница. Да. Альба привезет предписание короля. Я состарилась на государственных делах, а потому знаю, что человека можно оттеснить, словно бы и не отнимая у него власти. Он привезет предписание, неопределенное и каверзное, во все начнет соваться, ибо сила в его руках, если же я стану выказывать недовольство — сошлется на секретное предписание, пожелаю я с ним ознакомиться — начнет вилять, буде я на этом настою покажет мне бумагу совсем иного содержания, не успокоюсь — сделает вид, что такого разговора между нами и не было. А тем временем совершит то, чего я так боюсь, а о том, чего я желаю, постарается забыть.

Макиавелли. Я рад был бы поспорить с вами.

Правительница. Все, что я с несказанным терпеньем успокоила, он вновь взбудоражит своей твердокаменностью и жестокостью. Дело, которому я служила, развалится у меня на глазах, и я же еще буду отвечать за его вину.

Макиавелли. Надо выждать, ваше высочество.

Правительница. Я достаточно владею собой, чтобы молчать. Пусть приезжает. Я любезно уступлю ему свое место, прежде чем он сгонит меня с него.

Макиавелли. Вы так торопитесь с этим важнейшим шагом?

Правительница. Он мне труднее, чем ты предполагаешь. Для того, кто привык повелевать, кто добился власти и каждый день держит в своих руках тысячи людских судеб, — сойти с престола все равно что сойти в могилу. Но лучше так, чем уподобиться призраку среди живущих и лишь видом своим отстаивать место, которое уже алчно захвачено другим.

ДОМИК КЛЭРХЕН

Клэрхен, мать.

Мать. Отродясь я не видала, чтобы человек любил так, как Бракенбург; думала, о такой любви только в рыцарских романах пишут.

Клэрхен
(ходит из угла в угол по комнате и едва слышно напевает)
Счастлив лишь тот,
Кем владеет любовь.
Мать. Он догадывается о твоих отношениях с Эгмонтом, но если ты захочешь быть с ним хоть чуть-чуть поласковее, он на тебе женится, вот посмотришь.

Клэрхен
(поет)
Плача,
Ликуя,
Мечтательной быть.
Чашу
Печали
Блаженной испить;
К небу лететь
И низвергнуться вновь…
Счастлив лишь тот,
Кем владеет любовь!
Мать. Брось ты свое баюшки-баю.

Клэрхен. Не браните меня, матушка, это лучшая из песен. Не раз я убаюкивала ею одно взрослое дитя.

Мать. Только любовь на уме. Да можно ли все позабывать из-за одного. Ты Бракенбурга не отталкивай, запомни мои слова: он еще сделает тебя счастливой.

Клэрхен. Он?

Мать. Да, он! Погоди, настанет время! Вы, дети, вперед смотреть не умеете, а нас, опытных людей, слушать не хотите. Помни, что молодости и самой распрекрасной любви приходит конец. Будет время, когда ты станешь бога благодарить, что хоть кров есть над головой.

Клэрхен (вздрагивает, молчит, потом, словно проснувшись). Матушка, пусть время придет, как приходит смерть. Но думать об этом страшно! Ежели надо — что ж, будем вести себя как сумеем! Эгмонт — тебя потерять? (Плачет.) Нет, это невозможно, нет, нет!

Входит Эгмонт. На нем плащ рейтара и низко надвинутая шляпа.

Эгмонт. Клэрхен!

Клэрхен (вскрикнув, отшатывается от него). Эгмонт! (Обнимает его.) О, мой дорогой, ненаглядный, любимый! Ты пришел. Ты здесь!

Эгмонт. Добрый вечер, матушка.

Мать. Благослови вас бог, благородный господин! Моя девочка уж тоской изошла, больно долго вас не было, с утра до вечера все только об вас толковала да пела.

Эгмонт. Ужином меня попотчуете?

Мать. Благодарствуйте за честь. Не знаю только, найдется ли что у нас.

Клэрхен. Ну конечно, найдется! Не тревожьтесь, матушка, я кое-что припасла и приготовила. Только вы меня не выдавайте.

Мать. Не очень-то богато.

Клэрхен. Не спешите! К тому же я думаю: когда он со мной, я и голода не чувствую, наверно, и у него аппетит пропадает, когда я рядом.

Эгмонт. Ну, это как сказать.

Клэрхен топает ножкой и сердито от него отворачивается.

Что это ты?

Клэрхен. Вы так холодны сегодня! Ни разу меня не поцеловали. И руки у вас спеленаты плащом, как у младенца. Не подобает воину и возлюбленному ходить со спеленатыми руками.

Эгмонт. Всему свое время, голубка, всему свое время. Когда солдат стоит в засаде, подстерегая врага, он старается не дышать и крепко держит себя в руках, покуда не придет пора взвести курок. А любящий…

Мать. Что ж это вы не садитесь? Прошу вас, устраивайтесь поудобнее. Я побегу на кухню. Клэрхен, как вас увидит, ни о чем уже не думает. И еще прошу, не взыщите за скромный ужин.

Эгмонт. Ваше радушие — лучшее угощенье.

Мать уходит.

Клэрхен. А что же тогда моя любовь?

Эгмонт. Все, что хочешь.

Клэрхен. Сами подыщите для нее сравнение.

Эгмонт. Итак, прежде всего… (Сбрасывает плащ, становится виден его ослепительный наряд.)

Клэрхен. О боже!

Эгмонт. Теперь у меня руки свободны. (Ласкает ее.)

Клэрхен. Не надо! Вы сомнете свой наряд! (Отстраняется от него.) Какая роскошь! Я и дотронуться-то до вас боюсь.

Эгмонт. Ты довольна? Я ведь обещал когда-нибудь прийти к тебе в испанском обличье.

Клэрхен. Я уже давно вас об этом не прошу, думала, вы не хотите. Ах, и «Золотое руно»!

Эгмонт. Вот ты его и увидела.

Клэрхен. Тебе его сам император надел на шею?

Эгмонт. Да, дитя мое! Эта цепь и этот орден дают тому, кто их носит, наивысшие права. Нет на земле судьи надо мной, кроме гроссмейстера ордена вместе со всем капитулом рыцарей.

Клэрхен. Да, если бы даже весь мир судил тебя… Какой бархат — загляденье, а позументы! А шитье! Глаза разбегаются.

Эгмонт. Гляди, пока не наглядишься.

Клэрхен. И Золотое руно! Вы столько мне про него рассказывали, оно ведь дается в знак великих трудов и подвигов, усердия и отваги. Ему цены нет — как твоей любви, которую я ношу в своем сердце, хотя…

Эгмонт. Что ты хочешь сказать?

Клэрхен. Хотя сравнения тут быть не может.

Эгмонт. Почему же?

Клэрхен. Мне она досталась не за усердие и отвагу. Я ничем ее не заслужила.

Эгмонт. В любви все по-другому. Ты заслужила ее тем, что ее не домогалась, — любят обычно тех, кто не гонится за любовью.

Клэрхен. Ты по себе судишь? И про себя такие гордые речи ведешь, — тебя ведь весь народ любит.

Эгмонт. Если бы я хоть что-то сделал для него, сумел бы хоть что-то сделать! А так — это их добрая воля меня любить!

Клэрхен. Ты, наверно, был сегодня у правительницы?

Эгмонт. Был.

Клэрхен. Вы с нею добрые друзья?

Эгмонт. Похоже на то. Мы друг с другом любезны и предупредительны.

Клэрхен. А в душе?

Эгмонт. Дурного я ей не желаю. У каждого свои воззрения. Но не в этом дело. Она достойнейшая женщина, знает своих приближенных и могла бы вникнуть в самую суть вещей, если бы не ее подозрительность. Я доставляю ей много забот, в моих поступках она усматривает какие-то тайны, которых и в помине нет.

Клэрхен. Так уж и нет?

Эгмонт. Ну, что тебе сказать? Иной раз задние мысли бывают и у меня. Любое вино со временем оставляет осадок в бочках. С принцем Оранским у нее хлопот еще больше, он, что ни день, задает ей новые загадки. О нем идет молва, будто он вечно что-то замышляет, вот она и смотрит на его лоб — о чем, мол, он думает, на его шаги — куда он собирается их направить.

Клэрхен. Скажи, она притворщица?

Эгмонт. Она правительница, что ж тут спрашивать!

Клэрхен. Простите, я хотела спросить: искренна ли она.

Эгмонт. Точь-в-точь как всякий, кто преследует свои цели.

Клэрхен. Я бы в таком мире пропала. А у нее мужской ум, она совсем другая, чем мы, швейки да стряпухи. Она всех выше — смелая, решительная.

Эгмонт. Когда в стране порядок, а не кутерьма. Сейчас и она малость не в себе.

Клэрхен. Как это?

Эгмонт. У нее усики над губой, и приступы подагры случаются. Словом — амазонка!

Клэрхен. Величественная дама! Я бы побоялась явиться ей на глаза.

Эгмонт. А ты ведь не робкого десятка. И не страх бы удержал тебя, а разве что девичий стыд.

Клэрхен, потупив взор, берет его руку и приникает к нему.

Я понимаю тебя, милая моя девочка! Ты вправе смотреть людям в глаза! (Целует ее веки.)

Клэрхен. Позволь мне помолчать! Позволь обнять тебя! Позволь посмотреть тебе прямо в глаза! В них я все прочту — надежду и утешение, радость и горе. (Вперив в него взор, обнимает его.) Скажи мне! Скажи! Я никак в толк не возьму! Правда, что ты Эгмонт? Граф Эгмонт? Великий Эгмонт! Это о тебе шумит молва? О тебе пишут газеты? Тебе так преданы наши провинции?

Эгмонт. Нет, Клэрхен, это не я.

Клэрхен. Что ты хочешь сказать?

Эгмонт. Видишь ли, Клэрхен! Погоди, я сяду. (Садится, она устраивается у его ног на скамеечке, кладет руки ему на колени, не сводя с него глаз.) Тот Эгмонт угрюмый, чопорный, холодный. Он обязан всегда держать себя в руках, надевать то одну, то другую личину; он запутался в тенетах, измученный, непонятый, хотя люди считают его веселым и жизнерадостным. Эгмонт любим народом, который сам не знает, чего хочет; его чтит и превозносит толпа, которую нельзя обуздать, он окружен друзьями, советам которых не вправе следовать. За ним неотступно наблюдают многие; они стремятся во всем подражать ему, иной раз бесцельно, чаще безуспешно, — о, я не хочу говорить, как тяжко ему приходится и что у него на сердце. Но есть и другой Эгмонт, Клэрхен, спокойный, прямодушный, счастливый, его любит и знает самое доброе в мире сердце; оно ему открыто, и он с великой любовью и доверием прижимает его к своему. (Обнимает ее.) Это твой Эгмонт!

Клэрхен. О, я хочу умереть в этот миг! Большего счастья мне уже не знать на земле.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

УЛИЦА

Иеттер. Плотник.

Иеттер. Эй! Постой! На одно слово, сосед!

Плотник. Иди своей дорогой и не ори.

Иеттер. Одно словечко! Что нового?

Плотник. Ничего, разве только, что нам запрещено говорить о новом.

Иеттер. Как?

Плотник. Подойдите поближе к дому и будьте осторожны. Герцог Альба не успел приехать, как уже издал приказ: если двое или трое встретились на улице и затеяли разговор, объявлять их, без суда и следствия, государственными преступниками.

Иеттер. Беда! Беда!

Плотник. Под страхом пожизненной каторги запрещается обсуждать государственные дела.

Иеттер. А куда подевалась наша свобода?

Плотник. За поношение правительства — смертная казнь.

Иеттер. Злосчастные наши головы!

Плотник. Отцы, матери, дети, родня, друзья и слуги, все без исключения, обязаны доносить, за донос положена награда, — ныне учрежденному чрезвычайному суду о том, что творится в доме.

Иеттер. Пойдем-ка отсюда.

Плотник. Послушные-де не потерпят урона ни в чести своей, ни в животе, ни в имуществе.

Иеттер. Вот милостивцы нашлись! Недаром у меня сердце ныло, когда герцог держал свой въезд в город. И с той минуты все небо для меня словно траурным флером затянуто и нависло так низко, что я хожу согнувшись, боюсь башку расшибить.

Плотник. А каковы тебе его солдаты показались? Я таких вояк отродясь не видывал!

Иеттер. Тьфу! Сердце замирает, когда они маршируют по нашим улицам. Прямые, точно свечи, взгляд неподвижный, шагают как на шарнирах. Ежели один такой на часах стоит, а ты мимо идешь, он на тебя уставится, словно глазами просверлить хочет, а вид у этого малого до того мрачный и суровый, что тебе волей-неволей на каждом углу палач мерещится. Не по душе они мне. Вот наша милиция — веселые были ребята, что им заблагорассудится, то и делают, на посту стоят — шляпа набекрень, ноги растопырены, сами жили и другим жить давали, а эти — машины, в которых черта засадили.

Плотник. Когда такой крикнет «стой!» и прицелится, пожалуй, на ногах не устоишь.

Иеттер. Я бы на месте умер.

Плотник. Пойдем-ка домой.

Иеттер. Плохо наше дело. Прощай!

Подходит Зоост.

Зоост. Друзья! Товарищи!

Плотник. Тихо! Нам пора по домам!

Зоост. Слыхали?

Иеттер. Много чего слыхали.

Зоост. Правительница уехала.

Иеттер. Господи, смилуйся над нами!

Плотник. Она-то еще за нас стояла.

Зоост. Взяла да вдруг и уехала втихомолку. Не сумела с герцогом поладить. Дворянству, правда, велела передать, что воротится. Да никто не верит.

Плотник. Господи, прости дворянам, что они и от этого кнута нас не избавили. А могли бы. Пропали теперь наши вольности.

Иеттер. Ради бога, молчи ты о вольностях. Я носом чую, что наутро будут казни: солнце не выходит из-за туч, туман смердит.

Зоост. Оранского тоже как ветром сдуло!

Плотник. Все, значит, нас оставили!

Зоост. Граф Эгмонт еще здесь.

Иеттер. Слава богу! Святители да сподобят его постоять за нас. Он один еще может что-то сделать.

Появляется Фансен.

Фансен. Наконец-то хоть двоих нашел, которые еще не забились в свои норы.

Иеттер. Сделай одолжение, проваливай!

Фансен. Ты не больно-то вежлив.

Плотник. Нынче об вежливости думать некогда. Опять, что ли, спина зачесалась? Наверно, зажить успела?

Фансен. Солдата об ранах не спрашивают. Коли бы я побоев боялся, из меня бы толку не вышло.

Иеттер. Смотри, как бы хуже не было.

Фансен. Сдается мне, что у вас от надвигающейся грозы руки и ноги ослабли.

Плотник. А твои руки и ноги еще наболтаются в воздухе, если ты не угомонишься.

Фансен. Бедные мышки, они мечутся в отчаянии, стоит только хозяину завести нового кота! Ну, кое-что переменится, а мы-то все равно будем жить, как жили, это уж будьте спокойны.

Плотник. Ну и наглый ты пустобрех!

Фансен. Эх ты, заячья душа! Дай уж герцогу порезвиться. У старого кота вид такой, словно он вместо мышек чертей нажрался и никак их не переварит. Оставьте его в покое, пусть ест, пьет и спит, как все люди. Ничего нам не страшно, если правильно смотреть на нынешнее время. Сначала он спешит, туда-сюда бросается, а потом сообразит, что в кладовке, где сало висит, жить-то получше и ночью спать куда приятнее, чем в амбаре мышей подкарауливать. Бросьте вы, я этих наместников знаю!

Плотник. Везет же человеку! Случись мне хоть раз столько всего наболтать, я бы каждую минуту за свою жизнь трясся.

Фансен. Успокойтесь, пожалуйста. О вас, ничтожных червях, сам господь на небе слыхом не слыхал, а уж правитель и подавно.

Иеттер. Вот греховодник!

Фансен. Я знаю таких, кому бы лучше пришлось, если бы у них в жилах текла не геройская, а портновская кровь!

Плотник. Про кого это вы говорить изволите?

Фансен. Хм! Про графа.

Иеттер. Эгмонта? Да ему-то чего бояться?

Фансен. Я голодранец и мог бы целый год жить на то, что он за один вечер проматывает. А ему, между прочим, выгодно было бы уступить мне свой годовой доход, чтобы хоть на четверть часа заполучить мою смекалку.

Иеттер. Вот это придумал! Да у Эгмонта в волосах больше ума, чем у тебя в башке.

Фансен. А ну еще почеши язык! Больше, да не тоньше! Знатные господа всех легче в обман даются! Больно уж он доверчив!

Иеттер. Ох, болтун! Знатный такой господин…

Фансен. В том-то и беда, что не портняжка!

Иеттер. Неумытое рыло!

Фансен. Ему бы хоть на часок вашего куражу набраться, да так, чтобы у него все тело свербило да зудило, покуда он из города не удерет.

Иеттер. Что за несуразные речи. До него, как до звезды небесной, никто не дотянется.

Фансен. А ты падающих звезд не видел, что ли? Раз — и нет ее.

Плотник. Да кто ж на него руку поднимет?

Фансен. Тот, кого вам не остановить. Или вы думаете народ взбунтовать, когда его схватят?

Иеттер. Ох!

Фансен. Может, свои бока за него подставите?

Зоост. Эх!

Фансен (передразнивает их). Ох! Эх! Ах! Хоть всю азбуку переберите от удивления! А что есть, то есть! Помоги ему бог!

Иеттер. Вы бесстыдник такой, что страх берет! Ну что может угрожать этому благороднейшему, честнейшему человеку?

Фансен. В выигрыше всегда остается прохвост. На скамье подсудимых он судью одурачит, в судейском кресле — судью сумеет сделать подсудимым. Мне раз довелось переписывать протокол, из которого ясно было, что некий комиссар получил чистоганом весьма высокую благодарность от двора за то, что одного горемыку засудил как мошенника.

Плотник. Опять вранье. Разве можно на суде так дело повернуть, чтобы безвинный виновным оказался?

Фансен. Дурья твоя башка! Если из судебного допроса никакой вины не вытащишь, так можно ее в этот самый допрос втащить. Сначала судья очень мягко обходится с обвиняемым, а тот, на радостях, что никакой вины за ним не числят, выбалтывает все, о чем разумный человек бы промолчал. Судья его ответы вновь превращает в вопросы и высматривает: не обнаружится ли где маленькое противоречие. Тут он и начинает плести веревку, а если бедолага, смешавшись, признается, что, пожалуй, сказанул лишнее, а там чего-то не договорил или, одному богу известно почему, вдруг утаил какую-то подробность или с перепугу что-то напутал, тогда — пиши пропало! И смею вас заверить: нищенки не так усердно обшаривают помойки в поисках завалявшегося лоскута, как такой умелый изготовитель плутов и жуликов мастерит из мелких, косвенных, перепутанных, перевранных, бог знает откуда выжатых, потайных, явных признанных и отрицаемых улик и обстоятельств соломенное чучело, чтобы в результате своих хитросплетений повесить его хотя бы in effigie. А тому несчастному остается только бога благодарить, если он сможет со стороны посмотреть, как его вешают.

Иеттер. Да, язык у тебя здорово мелет.

Плотник. Муха, пожалуй, запутается в эдакой паутине, а оса только посмеется над ней.

Фансен. Смотря какие пауки ее плели. Долговязый герцог ни дать ни взять паук-крестовик. Толстобрюхий паук не такая вредина, а длиннолапый, с узким тельцем, которое не жиреет, сколько бы он ни жрал, — плетет нити тоненькие, да зато куда какие прочные.

Иеттер. Эгмонт — рыцарь «Золотого руна»; кто посмеет его тронуть? Его и судить могут только равные, только орденский капитул в целом. У тебя язык без костей и совесть нечиста, оттого и несешь такую околесицу.

Фансен. Я разве ему зла желаю? По мне-то, он хорош. Достойнейший наместник! Двоих моих приятелей, которых другой наверняка бы велел повесить, он отпустил, хотя и приказал вздуть хорошенько. Ну, расходитесь, да поживее. Теперь уж мой черед вам это советовать. Вон патруль идет, и не похоже, чтобы им охота припала так сразу и выпить с нами на брудершафт. Погодим-ка маленько, посмотрим, что будет. У меня есть две племянницы и кум-кабатчик. Если уж они этих молодцов попотчуют да не приручат, значит, те и впрямь лютые волки.

КУЛЕНБУРГСКИЙ ДВОРЕЦ. АПАРТАМЕНТЫ ГЕРЦОГА АЛЬБЫ

Сильва и Гомец встречаются.

Сильва. Приказания герцога выполнены?

Гомец. В точности. Всем дневным патрулям велено в определенное время явиться в назначенные мною пункты; до того часа они, как обычно, патрулируют город для поддержания порядка. Ни один не знает о другом и полагает, что приказ касается только его. Таким образом караулы могут быть расставлены мгновенно и перекроют все подступы к дворцу. Понятно тебе, почему отдан такой приказ?

Сильва. Я привык к слепому повиновенью. А кому же и повиноваться, как не герцогу, ведь исход дела всегда доказывает, что приказ был отдан правильно.

Гомец. Хорошо! Хорошо! Не диво, что ты стал замкнут и односложен, как герцог, ты ведь всегда находишься при нем. Мне это чуждо, я привык к менее чопорной итальянской службе. Верность и послушанье — неизменно присущи мне, да только я люблю почесать язык и порассуждать вслух. Вы вечно молчите и не радуетесь жизни. Герцог для меня точно железная башня без дверей, — для того чтобы в нее проникнуть, нужны крылья. На днях я слышал, как он за столом сказал об одном веселом и компанейском человеке: он точно дешевый шинок с вывешенной над дверью бутылкой водки для прельщения бездельников, побирушек и воров.

Сильва. Он и сюда-то привел нас молча.

Гомец. Тут ничего не скажешь. Здорово! Кто своими глазами видел, как он из Италии вел армию сюда, может только диву даваться. Сумел ведь проскользнуть меж друзей и врагов, меж французов, тех, что за короля и гугенотов, меж швейцарцев и союзников, при этом поддерживая строжайшую дисциплину и легко и гладко справляясь с войском, которое считалось столь опасным. Да, там было на что посмотреть и чему поучиться.

Сильва. А здесь! Все тихо, мирно, восстания как не бывало.

Гомец. Ну, здесь поуспокоились еще до нас.

Сильва. И в провинциях много тише стало, — если кто о чем еще и хлопочет, то лишь для того, чтобы удрать. Но герцог, думаю, вскоре и этим все дороги перегородит.

Гомец. Король уж его своей милостью не обойдет.

Сильва. А нам надо позаботиться, чтобы герцог не обошел нас своею. Если король прибудет, он сумеет отблагодарить и герцога, и тех, за кого тот слово замолвит.

Гомец. Ты думаешь, король сюда пожалует?

Сильва. Судя по хлопотам и приготовлениям — это так.

Гомец. Меня они не убеждают.

Сильва. Ты лучше помолчи о своих убеждениях. Если король и не намерен приехать, то он, несомненно, хочет, чтобы здесь верили в его приезд.

Те же и Фердинанд, внебрачный сын Альбы.

Фердинанд. Отец не выходил?

Сильва. Мы ждем его.

Фердинанд. Скоро прибудут наместники.

Гомец. Еще сегодня?

Фердинанд. Оранский и Эгмонт.

Гомец (шепотом, Сильве). Я что-то смекаю.

Сильва. Ну и держи про себя.

Те же и герцог Альба.

Когда входит, другие отступают в глубь сцены.

Альба. Гомец.

Гомец (выходит вперед). Ваша светлость!

Альба. Ты расставил караулы и отдал им приказ?

Гомец. Так точно. Дневные патрули…

Альба. Достаточно. Ты будешь ждать на галерее. Сильва известит тебя, когда придет пора стянуть их и занять все входы во дворец. Остальное ты знаешь.

Гомец. Да, ваша светлость! (Уходит.)

Альба. Сильва!

Сильва. Слушаю, ваша светлость!

Альба. Сегодня ты должен проявить все, что я издавна ценю в тебе, отвагу, решительность и точное выполнение приказов.

Сильва. Премного благодарен. Вы даете мне возможность доказать, что я все тот же.

Альба. Как только наместники войдут ко мне, поспеши взять под стражу личного секретаря Эгмонта. Надеюсь, ты принял должные меры, чтобы изловить всех, на кого я указал?

Сильва. Доверься нам. Судьба настигнет их неотвратимо, беспощадно, как солнечное затмение, в точно высчитанный час.

Альба. Ты приказал неотступно следить за ними?

Сильва. Да. И прежде всего за Эгмонтом. Он единственный, кто с тех пор, как ты прибыл сюда, не изменил своего образа жизни. Целый день — с коня на коня, гости толпятся у него в доме, за столом он радушен и весел, играет в кости, стреляет в цель, а ночью пробирается к своей милой. Другие, наоборот, словно дыханье затаили, сидят в четырех стенах, а когда проходишь мимо, кажется, будто в доме тяжелобольной.

Альба. Так спеши же, покуда они не выздоровеют против нашей воли.

Сильва. Я обложил их со всех сторон. По твоему велению мы воздаем им почести и выказываем готовность в любую минуту им служить. Ужас сковал их: они политично и робко нас благодарят, чувствуя, что им остался один выход — бежать, но никто не отваживается и шага сделать, они мешкают, не знают, как действовать заодно, а в одиночку бессильны решиться на смелый поступок, тому мешает дух общности. Они так хотят ускользнуть от подозрений и тем самым навлекают их на себя. Я с радостью предвижу осуществление твоего замысла.

Альба. Я радуюсь только свершившемуся, да и то с неохотой, — всегда ведь остаются поводы для тревог и раздумий. Счастье своенравно, ему случается вознести низкое, ничтожное, а хорошо продуманные действия обесчестить пошлым исходом. Оставайся здесь, покуда не прибудут наместники, и тут же отдай приказ Гомецу занять улицы, а сам поспеши арестовать Эгмонтова секретаря и прочих, указанных в списке. Когда дело будет сделано, придешь сюда и доложишь моему сыну, он передаст мне эту весть на заседании совета.

Сильва. Надеюсь, мне нынче вечером суждено будет предстать перед тобой.

Альба идет к сыну, все время стоявшему на галерее.

Я сам не смею себе признаться, но надежды мои угасают: боюсь, все будет не так, как он задумал. Мне видятся духи; в тихой задумчивости взвешивают они на черных весах судьбы наместников и многих тысяч людей. Медленно колеблется стрелка весов — вверх, вниз; глубоко задумались судьи, вот опускается одна чаша, вверх пошла другая — своенравная судьба дохнула на нее, и все решилось. (Уходит.)

Альба (выходит с Фердинандом). Как тебе понравился город?

Фердинанд. Я многого навидался. Проехал на коне, словно от нечего делать, улицу за улицей. Ваши караулы умело расставлены и держат людей в таком страхе, что те и шепотом слова сказать не решаются. Город как поле, когда вдали уже вспыхивают молнии: ни птицы не видно, ни зверя, разве тех, что в испуге ищут, куда бы спрятаться.

Альба. И ничего больше тебе не встретилось?

Фердинанд. Эгмонт с несколькими всадниками проскакал по Рыночной площади, мы с ним поздоровались. Под ним был еще не объезженный конь, прекрасный, я так ему и сказал. «Надо поскорее объезжать лошадей, того и гляди, они нам понадобятся!» — крикнул он и добавил, что сегодня мы еще встретимся, по вашему требованию он прибудет на совет.

Альба. Да, он увидит тебя.

Фердинанд. Из рыцарей, которых я здесь узнал, он мне всего более по душе. Мне кажется, мы будем друзьями.

Альба. Ты все еще скор и неосмотрителен, я узнаю в тебе легкомыслие твоей матери, так быстро толкнувшее ее в мои объятия. Сколько раз, прельстившись внешностью, ты поспешно вступал в опасные связи.

Фердинанд. Я стараюсь покорствовать вашей воле.

Альба. В жилах у тебя течет молодая кровь, и я прощаю тебе пылкое доброжелательство, опрометчивую жизнерадостность. Не забывай только, зачем я послан сюда, и помни, какую роль я тебе предназначаю.

Фердинанд. Не щадите меня своими напоминаниями, когда это будет нужно.

Альба (после паузы). Сын мой!

Фердинанд. Отец!

Альба. Вскоре прибудут наместники, прибудут Оранский и Эгмонт. Не сочти за недоверие, что я лишь сейчас говорю тебе о том, что должно произойти. Отсюда они уже не выйдут.

Фердинанд. Что ты замыслил?

Альба. Принято решение взять их под стражу. Ты удивлен? Послушай же, что возложено на тебя; причины ты узнаешь, когда все свершится, — сейчас говорить о них уже нет времени. С тобой одним я хочу обсудить самое главное, самое сокровенное. Нерушимые узы связывают нас, ты мне дорог, я люблю тебя и всему, всему хочу тебя научить. Не только привычке повиноваться, но и уменью вникать в самую суть полученного приказа, уменью повелевать и выполнять. Я хочу оставить тебе это великое наследство, а королю — надежнейшего слугу, отдать тебе лучшее из того, что есть у меня, дабы не стыдно тебе было стать вровень с твоими братьями.

Фердинанд. В каком же я долгу перед тобой за любовь, которою ты даришь одного меня, тогда как вся страна перед тобой трепещет.

Альба. Теперь слушай, что надо делать. Как только наместники войдут во дворец, все входы и выходы будут заняты войсками. Гомецу уже отдан приказ. Сильва поспешит захватить секретаря и наиболее подозрительных из Эгмонтовой свиты. Ты расставишь караулы у ворот и во внутренних дворах. Но прежде всего размести верных людей здесь и в соседних покоях, а сам жди на галерее, покуда не вернется Сильва, и принеси мне какую-нибудь ничего не значащую бумагу в знак того, что он справился с возложенным на него поручением. Потом оставайся в сенях, жди, когда Оранский соберется уходить, и следуй за ним, я задержу Эгмонта под предлогом, что мне надо еще поговорить с ним. В конце галереи потребуй у Оранского его шпагу, зови караульных и быстро захвати этого опаснейшего из опасных, а я захвачу Эгмонта.

Фердинанд. Я повинуюсь, отец, — не скрою, с горестью в сердце.

Альба. Прощаю тебя: это твой первый великий день.

Входит Сильва.

Сильва. Гонец из Антверпена. Вот письмо от Оранского! Он не приедет.

Альба. Так сказал гонец?

Сильва. Нет, мое сердце.

Альба. Твоими устами говорит мой злой гений. (Прочитав письмо, подает знак обоим, те удаляются на галерею; Альба — один на авансцене.) Не приедет! До последней минуты увиливает от объяснений. Он посмел не явиться! Значит, и на сей раз, против ожиданья, умный был достаточно умен, чтобы совершить неразумный поступок. Часы идут! Совсем мало осталось пройти стрелке, и великое дело свершится или будет упущено, безвозвратно упущено, ибо ни скрыть его, ни воротить нельзя. Давно я все взвесил, даже этот случай представил себе и решил, что́ мне надо будет делать. А теперь, когда пришла пора действовать, меня одолевают все «за» и «против». Есть ли смысл брать остальных, если этот уйдет от меня? Помешкав, я дам ускользнуть и Эгмонту с его приверженцами, которым несть числа, а сегодня, может быть, еще только сегодня, они в моих руках. Так судьба принуждает покориться и тебя, непокоримого! Сколько раздумий! Как тщательно я готовился! Какой грандиозный, прекрасный план! Надежда была так близка к осуществлению. И вдруг в решающий миг я столкнулся с двояким злом. Будущее темно, я словно хочу вытащить свой жребий из урны, но билет еще свернут, и мне неведомо, что это — выигрыш или пустышка. (Он напряженно вслушивается, потом подходит к окну.) Это он! Эгмонт! Легко принес тебя твой конь, не прянул, почуяв запах крови, не шарахнулся при виде духа с обнаженным мечом, что стоит у ворот! Спешивайся, Эгмонт! Вот ты одной ногой в могиле, а теперь — уже и обеими. Погладь коня, похлопай его последний раз по холке. Мне выбора не осталось: в ослепленье явился Эгмонт сюда, второй раз так просто он мне в руки не дастся! Эй! Вы!

Быстро входят Фердинанд и Сильва.

Поступайте согласно моему приказу, он остается в силе. Я уж как-нибудь задержу здесь Эгмонта, покуда ты не принесешь мне вести от Сильвы. Потом будь поблизости, чтобы судьба не отняла у тебя великой заслуги собственными руками схватить заклятого врага его величества. (Сильве.) Поспеши! (Фердинанду.) А ты иди ему навстречу.

Несколько мгновений остается один и молча шагает из угла в угол.

Входит Эгмонт.

Эгмонт. Я явился услышать повеления короля, узнать, какую службу может сослужить ему моя преданность, вечная и неизменная.

Альба. Прежде всего король хочет вашего совета.

Эгмонт. Какого? Оранский тоже прибудет? Я думал застать его здесь.

Альба. Я очень сожалею, что его нет с нами в этот трудный час. Король желает услышать ваш совет, узнать, что вы думаете касательно умиротворения провинций. Он надеется, что вы будете деятельно способствовать восстановлению спокойствия и прочного порядка.

Эгмонт. Вы не хуже меня знаете, что волнения в провинциях почти утихли, и утихли бы совсем, если бы вновь прибывшие войска не посеяли тревогу и страх в сердцах жителей.

Альба. Вы, видимо, намекаете, что лучше бы король не посылал меня сюда на переговоры с вами?

Эгмонт. Прошу прощения! Не мне судить, следовало королю посылать сюда войска или нет. Я полагаю, что мощное впечатление от присутствия его величества воздействовало бы сильнее. Но войско здесь, а короля нет. Мы, однако, не так неблагодарны и забывчивы, чтобы не помнить, сколь многим мы обязаны правительнице. Да и можно ли не признать, что своими умными и смелыми действиями — когда силой, а когда и осмотрительностью, когда уговорами, а когда и хитростью — она утихомирила взбунтовавшийся народ и, всему свету на удивленье, за какие-то несколько месяцев принудила его осознать свой долг.

Альба. Не спорю. Страсти улеглись, и каждый, по-видимому, вновь водворен в границы покорства. Но разве не может он по собственному произволу их нарушить? Кто помешает народу вновь затеять смуту? Где та власть, что сумеет его удержать? Кто нам поручится, что они и впредь будут верноподданными? Добрая воля народа — другим залогом мы не располагаем.

Эгмонт. А разве добрая воля народа не самый лучший, не самый надежный залог? Клянусь богом, королевский престол всего надежнее там, где все стоят за одного и один за всех. Тогда не страшны ни внешние, ни внутренние враги.

Альба. Вы не уговорите меня, что здесь именно так обстоит дело.

Эгмонт. Если король объявит всеобщую амнистию, он успокоит взволнованные умы, и вскоре мы убедимся, что вместе с доверием возвратились и любовь и преданность.

Альба. И каждый, кто виновен в поношении его величества короля и в богохульстве, будет беззаботно разгуливать на свободе, служа живым примером того, что наитягчайшие преступления остаются безнаказанными.

Эгмонт. А разве преступления, совершенные по глупости или под пьяную руку, заслуживают не прощенья, а беспощадной кары? Да еще там, где есть надежда, уверенность даже, что зло более не повторится? Разве не спокойнее правят короли, зная, что современники и потомки будут прославлять их за то, что они сумели презреть, простить, более того, пожалеть тех, кто осмелился оскорбить их сан? Разве не потому королей считают благонравными, что до высоты престола не доходят ни хула, ни кощунство?

Альба. Вот потому-то король и призван вступаться за бога и религию, а мы — за короля. Мы должны мстить за то, что высшая власть отвергает с презрением. Я смотрю на это по-другому — ни один виновный не должен остаться безнаказанным.

Эгмонт. Ты полагаешь, что всех сумеешь захватить? Мы каждый день слышим, что страх гонит людей с места на место и даже вон из страны. Богачи увезут с собою свое имущество, своих детей и друзей, бедняк отдаст соседнему государству труды своих рук.

Альба. Да, если мы не сумеем этому воспрепятствовать. Потому-то король и требует совета и действий от каждого облеченного властью, суровости от каждого наместника, а не россказней о том, что имеет и что имело бы место, если все пойдет своим чередом. Смотреть на великое зло, тешить себя надеждой, доверяться времени, нет-нет да и вмешаться в потасовку, как на карнавале, с треском дать кому-нибудь оплеуху, чтобы казалось, будто ты что-то делаешь, тогда как ничего делать тебе не хочется, — разве это не значит навлечь на себя подозрения, не значит, что ты с удовольствием наблюдаешь за мятежом и хоть и не был его зачинщиком, но все же его выпестовал.

Эгмонт (готов вспыхнуть, но берет себя в руки и после небольшой паузы твердо говорит). Не всякое намерение видно с первого взгляда, многие толкуют намерения превратно. Вот слышим же мы со всех сторон: в намерения короля, мол, входит не столько управлять провинциями согласно единым и всем ясным законам, не столько укреплять величие религии и даровать своему народу доподлинный мир, сколько согнуть его в бараний рог, силой отнять у него исконные права, завладеть его богатствами и далее — ограничить достославные дворянские вольности, которые и заставляют дворян верой и правдой служить государю, не щадя живота своего. Религия, говорят нынче, это только роскошный ковер, укрывшись за которым удобнее измышлять любые злодеяния. Народ коленопреклоненно возносит молитвы вытканным на ковре сакральным символам, а за ним притаился птицелов, выслеживающий добычу.

Альба. И такое я слышу от тебя?

Эгмонт. Не мои это убеждения, а слова, которые слышишь теперь повсюду, от великих и малых, от умных и дураков. Нидерландцы страшатся двойного ярма, ибо кто поручится за целостность их свобод?

Альба. Свобода! Прекрасное слово для того, кто правильно его понимает. Какой свободы они хотят? И что значит свобода свободнейшего? Поступать как должно — в этом король никому не помеха. Нет! Нет! Они не считают себя свободными, если не могут вредить себе и другим. Лучше, по-моему, отречься от престола, нежели править таким народом. Когда нас теснят внешние враги, о которых ни один обыватель и не вспоминает, ибо он всецело поглощен ежедневными хлопотами, и королю потребуется содействие и защита, у нидерландцев немедленно начнется междоусобица, а тем самым они сыграют на руку врагу. Потому-то и надо их теснить, надо воспитывать, как детей, как детей, направлять к благим целям. Поверь мне, народ не стареет, не набирается ума, он навеки остается ребенком.

Эгмонт. А как редко становится разумным король! И не лучше ли для многих и вверять себя многим, нежели одному, и даже не одному, а нескольким избранным, этим одним, то есть народцу, который старится на глазах у своего повелителя. Видно, только этому народцу и даровано право набираться ума.

Альба. Может быть, именно потому, что он не предоставлен самому себе.

Эгмонт. И потому никто не хочет быть предоставленным себе. Поступайте как знаете — я на твой вопрос ответил и повторяю: ничего не выйдет, не может выйти! Я знаю своих соотечественников. Это люди, достойные ступать по земле господней, каждый сам себе маленький король, твердый, предприимчивый, способный, верный и всей душою преданный обычаям старины. Заслужить доверие этих людей трудно, но сохранить легко! Они упорные и стойкие! Гнуть их можно, согнуть нельзя.

Альба (за это время он несколько раз оглядывался). Ты взялся бы повторить все это перед лицом короля?

Эгмонт. Худо, если бы я струсил перед ним! И тем лучше было бы для короля, для его народа, если бы он внушил мне смелость и доверие высказаться еще куда полнее.

Альба. Все, что полезно, я могу выслушать вместо него.

Эгмонт. Я бы сказал ему: пастух легко справляется с целым стадом овец, вол покорно тащит за собою плуг, но если тебе предстоит объезжать благородного коня, то сначала изучи его норов и помни: неразумно требовать от него неразумного. Вот нидерландцы и хотят сохранить свои старые порядки, хотят, чтобы ими правили соотечественники, ибо заранее знают, чего от них ждать, и верят в их бескорыстие и попечение о судьбах народа.

Альба. А разве правителю не дано изменять стародавние порядки и разве это не лучшая из его привилегий? Что неизменно в земной юдоли? Неужели государственный строй? Разве с течением времени не изменяются все условия и обстоятельства, и не потому ли устаревший государственный порядок и порождает тысячи зол, что он уже более не соответствует положению вещей? Мне думается, многие ратуют за старинные привилегии потому, что они становятся прибежищем, пробравшись в каковое, умный и сильный может действовать во вред народу, во вред целому.

Эгмонт. Эти произвольные изменения, это неограниченное вмешательство верховной власти уже предвещает, что один будет делать все, что запрещается тысячам. Он лишь для себя хочет свободы, хочет удовлетворять любое свое желанье, без помехи осуществлять любой свой замысел. И даже если мы полностью ему доверимся, доброму, мудрому королю, разве может он поручиться за своих преемников? Поручиться, что ни один из них не станет самоуправствовать? Кто же спасет нас от произвола, когда король пришлет сюда своих слуг, своих приближенных, которые, ничего не зная о нашей стране и ее нуждах, начнут бесцеремонно хозяйничать в ней и, не встретив сопротивления, решат, что избавлены от всякой ответственности?

Альба (снова оглядывается). Ничего нет удивительного, что король хочет править по собственному усмотрению и предпочитает отдавать приказы тем, кто лучше других понимает, стремится понять и во что бы то ни стало выполнить его волю.

Эгмонт. И столь же не удивительно желание граждан, чтобы в их стране правил тот, кто родился и вырос вместе с ними, кто усвоил те же понятия о праве и бесправии — словом, тот, в ком они видят брата.

Альба. Тем не менее дворянство в свое время произвело не слишком справедливый раздел с этими пресловутыми братьями.

Эгмонт. С тех пор прошли века, и ни малейшей зависти это уже ни в ком не вызывает. Но если, безо всякой нужды, сюда будут присланы новые люди, которые пожелают вторично обогатиться за счет народа и народ окажется отданным на произвол беспощадной, наглой, неудержимой корысти — начнется брожение, которое вряд ли уляжется само собой.

Альба. Ты говоришь мне то, чего я не должен был бы слушать. Я тоже чужой здесь.

Эгмонт. Раз я это тебе говорю, значит, разумею не тебя.

Альба. Все равно такое слушать мне не пристало. Король послал меня в надежде, что здешнее дворянство окажет мне поддержку. Король волен настаивать на исполнении своей воли. Он долго размышлял и, наконец, ему открылось, что пойдет на пользу народу. Так дальше продолжаться не может. Намерение его величества: кое в чем ограничить вас для вашей же пользы, а если потребуется, то и навязать вам ваше же собственное благо, пожертвовать, наконец, смутьянами, дабы остальные граждане обрели покой и могли наслаждаться радостью мудрого правления. Таково решение короля, и мне приказано сообщить его дворянству. Именем короля я требую совета, как это сделать, что́ делать он уже решил.

Эгмонт. Увы, твои слова подтверждают, что страх народа обоснован, всеобщий страх! Итак, король решился на то, на что не следовало бы решаться ни од