КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Ночь Стилета (fb2)


Настройки текста:



Роман Канушкин Ночь Стилета
(Стилет-1)

Пролог КРУГ РАЗМЫКАЕТСЯ

— Вот я и говорю — музыка одна и та же крутится, а за дверью никто не отвечает.

Подполковник милиции Прима извлек из бокового кармана кителя белый скомканный платок, промокнул им лоб и спрятал обратно влажную ткань. Какое-то время пристально смотрел на дверь, затем снова достал платок. Соседка права, что-то не то с этой дверью, запах действительно какой-то нехороший. О черт, ему ли привыкать к подобным запахам?!

— Сколько, говорите, не открывает? — поинтересовался Прима у соседки, буравя ее своими маленькими глазками.

— Да уже, поди, трое суток. Думали — может, уехала куда. Я вам скажу, товарищ подполковник, учитывая ее образ жизни… Шалавая ж она…

Соседка продолжала что-то тараторить, но ни ее ответ, ни ее мнение совершенно не интересовали Приму — хватало и запаха. Этот запах весьма красноречиво говорил сам за себя. И Прима вовсе не нуждался в мнении болтливой мегеры в атласном халатике с красными маками, накрутившей свои жиденькие волосенки на пожелтевшие пластмассовые бигуди. Да, в ее мнении Прима совершенно не нуждался. Он еще раз нажал кнопку дверного звонка, понимая, что ни к чему все это — необходимые формальности и так соблюдены и уже никто эту дверь изнутри не откроет.

— Ладно, будем ломать, — промолвил Прима, отступая на шаг от двери и пропуская вперед своих более молодых подчиненных.

Старший следователь по особо важным делам Прима Валентин Михайлович был крупным мужчиной с покатыми, словно усталыми плечами и рыхлым лицом, несущим отпечатки всех заполученных Примой болезненных недугов. До пенсии Приме оставалась еще пара лет, но он не собирался ждать до пенсии — в отпуск Прима возьмет жену, Валентину Павловну (их так и звали — Валя и Валентин, уже почти четверть века, с того самого солнечного осеннего дня, когда они отгуляли свою свадьбу — именно «отгуляли», свадьба была что надо, в родной станице Примы, с соблюдением всех казачьих традиций), и махнет с ней в Кисловодск поправлять здоровье. Валентин Михайлович еще раз посмотрел на дверь, а потом, кивнув, коротко бросил:

— Ломаем!

Да, в прежние времена нескольких ударов кувалдой было достаточно, чтобы быстро справиться с замком, но теперь все понаставили металлические двери. Только не всегда это помогает. И похоже, гражданку Яковлеву Александру Афанасьевну ее металлическая дверь не выручила, вовсе не выручила.

Прима извлек пачку сигарет «Ява». Этим сигаретам он оставался верен почти четверть века, да только теперь подозревал, что именно эта верность — полторы пачки сигарет ежедневно — и лежала в основе большинства его болячек. Да уж, Кисловодск просто необходим, пока еще осталось что лечить. Если, конечно, осталось.

Валентин Михайлович размял сигарету пальцами и закурил, наблюдая, как его подчиненные устанавливают домкраты, чтобы «выжать» входную дверь, — хорошо, что та открывается внутрь, иначе пришлось бы разворотить полстены.

Прима выпустил струю дыма и поглядел в окно: сколько близится круглых дат — и серебряная свадьба, а там уже четверть века, как он служит здесь, в небольшом городке Батайске, затерявшемся меж рукавов полноводного Дона.

Практически в городе-спутнике огромного, шумного и шального Ростова-на-Дону.

Как говорится, «Одесса-мама, Ростов-папа»! Это уж точно, берегите свои чемоданы, граждане приезжающие.

— Ну вы ж знаете, ну того, род ее занятий… — продолжала тараторить соседка. — Шлюшка ж она, гулящая, проституцией зарабатывает.

Прима ничего на это не ответил, однако смерил соседку строгим взглядом, и та замолкла. Он уже сожалел, что взял ее в понятые.

— Еще минуточку, товарищ подполковник, — проговорил молоденький сержант, руководящий этой мощной спецоперацией по вышибанию двери в квартире молоденькой шлюшки, которую так не любит мегера в атласном халатике с красными маками.

— Хорошо, — кивнул Прима и подумал: «Чертов запах, совсем паршивое дело».

Потом, когда с дверью наконец было покончено, запах стал значительно острее, и Прима понял, что не ошибся, вызвав двадцать минут назад врача.

Необходима судмедэкспертиза, хрен бы их всех побрал. Потому что лечить-то здесь уж явно некого, уже давно некого… Этот чертов запах, к которому за столько лет службы Прима так и не смог привыкнуть. И если это хозяйка, то, наверное, не стоило ее теперь называть шлюшкой.

— Входим, — отрывисто приказал он и добавил для понятых:

— Ни к чему не прикасаться, ничего не трогать. Пошли.

Прима быстро двинулся по полутемному коридору, чувствуя, что с каждым шагом запах становится все более непереносимым, проникает в каждую пору его кожи, вызывая тошноту и легкое головокружение. Валентин Михайлович давно уже мог различать запахи смерти, с того самого далекого теперь дня, когда отец взял его на скотобойню, — в тот день Валя плакал, наверное, в последний раз в жизни, в тот день он ненавидел своего отца, и в тот день он стал взрослым. А потом за четвертьвековую службу Валентин Михайлович привык ко многому. Но сейчас к этому запаху примешивалось что-то еще, что Валентин Михайлович не сумел различить. К этому чуть сладковатому запаху примешивалось что-то еще…

Прима распахнул дверь в ванную и сразу же почувствовал усилившуюся тошноту, подступившую к горлу. Все, прибыли, нам сюда.

— Так, здесь, — услышал Прима голос сержанта и одновременно упавшее «Матерь Божья…» соседки в атласном халатике.

Прима взялся рукой за дверной косяк; теперь он понял, что еще примешивалось к этому запаху. То, что он увидел, напомнило Приме… Она была здесь, и это не было просто убийством. На какое-то мгновение Приме показалось, что он вошел в логово зверя, свирепого и безумного. Стены, пол, ванна и даже зеркало — все было в темных пятнах засохшей крови. Она лежала в ванне совершенно голая, смотрела куда-то в потолок остекленевшими глазами… У нее было перерезано горло от уха и до уха. И в эту страшную пасть под подбородком был вставлен засохший цветок. Самое удивительное, что цветок хоть и засохший, но совершенно чистый — видимо, убийца хладнокровно дождался выхода крови, прежде чем вставил в разрез свое жуткое украшение.

— Что это значит? — услышал Прима за спиной. — Не там раскрыла рот?

— Вряд ли, — это был голос врача, — скорее не там раздвинула ноги.

Мафия, с ней шутки плохи. Хотя… может, ее сутенер был цыганом? Похоже на ритуальное убийство.

Прима обернулся.

— Все, выведите посторонних, — распорядился он. — Приступайте к исполнению своих обязанностей. И кто-нибудь наконец выключит эту чертову музыку?!

Он вдруг почувствовал странную сосущую боль чуть ниже желудка и с грустью подумал: «Ну вот, еще одна болячка».

— Жаль, — равнодушно произнес врач, глядя на ванну.

— Что? — откликнулся Прима.

— Жаль… Мне было бы жаль резать такое тело, чего бы она ни натворила. Прямо красавица.

— Теперь она уже не очень хороша, — произнес Прима, чувствуя, что эта странная боль понемногу отпускает его.

— Теперь уже не очень, — согласился врач. — Вот что происходит, когда приходится платить по счетам.

Прима понял, что имел в виду врач, ему хватило беглого взгляда, чтобы убедиться — ограблением здесь и не пахнет. В открытом раздвижном шкафу в коридоре висела совершенно новая норковая шуба, в связи с чем Прима почему-то вспомнил о шоп-турах — скорее всего шуба приобретена недавно. Убийца не тронул дорогую аппаратуру, напротив, оставил включенной аудиосистему, и теперь магнитофон гонял туда-сюда одну и ту же кассету. А чуть позже в металлической коробке из-под леденцов они обнаружат четыре тысячи долларов — сумму более чем приличную для девчонки из провинциального и мало кому известного за пределами Ростовской области городка Батайска.

— Да, — кивнул Прима, — теперь она заплатила по всем счетам. Более чем…

— Может, даже чуть переплатила, — равнодушно и даже с каким-то профессиональным цинизмом произнес врач.

Прима хотел ему на это ответить, но… чего уж тут языком чесать? Все уже…

И он лишь отдал подчиненным последние распоряжения. Те приступили к исполнению своих обязанностей, к необходимым в подобных случаях процедурам.

Привычная работа на месте преступления. Убийство с особой жестокостью…

Прима наблюдал за действиями подчиненных, борясь со все усиливающимся желанием закурить очередную сигарету и пытаясь понять, что же за дикая казнь здесь свершилась. Да, ей пришлось заплатить по счетам, но на кой черт сдалась вся эта петрушка с музыкой и засохшим цветком? Что здесь произошло?

Прима вряд ли предполагал, что все лишь начиналось и счет только был открыт. Валентин Михайлович Прима не мог этого знать, хотя круг уже разомкнулся.

Часть первая СВАДЬБА

1. Сообщения прессы

В июньском номере журнала «Плейбой», появившемся, однако, на прилавках Москвы в самом конце мая, было много любопытного. Обложку украшало изображение аппетитной провинциальной поп-звездочки, весьма умело штурмующей столичный музыкальный Олимп и теперь решившей в качестве девушки месяца выставить на всеобщее обозрение свои соблазнительные округлости. Эти самые округлости в самых невероятных ракурсах демонстрировались на шести полосах журнала вместе с рассуждениями обнаженной певицы о беспардонности «Акул пера», о «Старых песнях о главном» и — почему-то — о философии Кастанеды. Имелись также рассказ модного писателя, явно примеряющего на себя одежды тайного гуру; интервью из тюрьмы с компьютерным взломщиком, которому светило пятнадцать лет либо Нобелевская премия. Были репортаж о художнике татуировок, предпочитающем творить исключительно на женских ягодицах, и целый разворот роскошных попок с шедеврами мастера; автомобильные новости от «Порше», «Астона-Мартина» и «Ломбаргини», об аквалангах и дайвинге, подвесных моторах «меркури». А также о серфинге, серферах и предстоящей модной тусовке на мысе Казантип, где соберутся старые, новые и иные русские и нерусские, объединенные идеей серфинга, дискотеки на атомном реакторе, преимуществ гетеросексуальной любви над гомосексуальной и алкогольного отрыва. Еще в журнале нашлось место для жуткой истории о сексуальном маньяке — серийном убийце, для материалов о председателе благотворительного фонда, проколовшемся на детском порно, об оккультной секте, возрождающей древние верования монголо-татар — в своей религиозной практике секта прибегала к помощи галлюциногенных грибов и делала на всем этом неплохой бизнес; имелись новости подиума, полное юмора интервью с ведущим хоккейным легионером Павлом Буре, интересные обзоры видео и книг и, конечно же, светские новости. Пожалуй, эта последняя рубрика была наиболее любопытной, потому что очень многие люди немедленно прореагировали на информацию, содержащуюся в ней.

В этой рубрике сообщалось о новом, но уже нашумевшем фильме «Держись, братан!», о режиссере, названном отечественной кинокритикой «российским Тарантино», но в основном о молодых исполнителях двух главных ролей — киллера Ивана и юной жены старого вора в законе Марии, приобретенной последним скорее в качестве игрушки. В финале фильма резвая влюбленная парочка — Иван да Марья, наколов и ментов, и воров, срывается с кучей денег в теплые страны. Так вот, киллера Ванюшу сыграл молодой актер, тележурналист и известный в столичных кругах плейбой Андрей Рыжий, а несчастную Марию — начинающая модель и певичка, взявшая себе сценическое имя Таис. Но дальше начинались пикантные 10 подробности и светские сплетни. Оказывается, под именем Таис, заимствованным у древнегреческой распутницы, скрывалась молоденькая дочка одного из самых влиятельных в стране банкиров. И ни для кого не было секретом, что Андрей Рыжий приходился младшим братом известнейшему в прошлом криминальному авторитету Владимиру Ильичу Лютому, впрочем, с некоторых пор успешно легализовавшему свою криминально-финансовую империю. «Держись, братан!» оказался весьма нашумевшим проектом, полностьюпрофинансированным могущественными ближайшими родственниками Ванюши-Андрюши и Марии-Таис. Но самой сногсшибательной была новость о предстоящей свадьбе исполнителей главных ролей. Автор статьи с едким сарказмом замечал, что стильная молодая парочка, за чьим бурным полугодовым романом следил весь столичный бомонд, уверена, что очень отличается от среды, из которой вышла. Конечно, килограммовым золотым цепям да норковым шубам до пят они предпочитают украшения от Картье и одежду из лондонских ателье, интересуются творчеством Бессона и Джармуша и развлекаются на сноубордах где-нибудь в швейцарских Альпах. Они скрываются под псевдонимами и делают вид, что самостоятельно пробиваются сквозь тернии к звездному Олимпу, но далеко ли им удалось бы пройти в этом направлении без постоянного финансового донорства?

А может, так оно и должно быть? Может, так и должен создаваться российский Голливуд? Поэтому статью о фильме «Держись, братан!», больше посвященную предстоящей свадьбе, автор сопроводил подзаголовком-вопросом «Бракосочетание банковского капитала с… криминальным: новые Ромео и Джульетта?».

Да, новость заставила поволноваться столичную тусовку: один из самых перспективных женихов и одна из самых очаровательных и богатых невест порывали со своими старыми связями, чтобы вопреки всем сплетням соединиться в законном браке. Что ж, поезд ушел. Многие девушки будут обливаться в этот вечер горькими слезами, и многие жиголо — охотники за состоянием — вычеркнут из своих списков самую заветную цель. Все так.

Но нашлось в Москве несколько человек, чья реакция будет более холодной и взвешенной. Они также станут готовиться к предстоящему событию, может, даже тщательнее остальных, потому что продумать им придется все до мелочей. Только цели их окажутся вовсе не праздничными. Совсем.

Новость была отражена во многих столичных журналах и газетах. Писали, что свадьба скорее всего состоится в загородном особняке Лютого, расположившемся по Рублевскому шоссе, где находилась чуть ли не самая дорогая земля в России; писали о самом доме, которому более сгодилось бы определение «дворец» и который, по слухам, оценивался цифрой с семью нулями; писали о приглашенных, перечисляя «звезд» и сильных мира сего; беспокойный «Московский комсомолец», напротив, указывал, что ожидается едва ли не сходка мафии и что создаваемый клан может оказаться самым могущественным в стране; сплетничали о подарках и былых любовных связях молодых; некоторые издания тонко намекали, что «красавчик Андрюша», вполне возможно, является геем, а брак носит чисто прагматический характер, другие милостиво соглашались, что молодая парочка, возможно, действительно влюблена, но только теперь им придется на собственной шкуре испытать, что значит быть персонами безжалостного российского шоу-бизнеса. И что за возможность постоянно мелькать на обложках модных журналов приходится платить. Вопрос лишь в цене…

Но никто из оживившихся писак, включая и незатейливого автора статьи о «новых Ромео и Джульетте», вовсе не ожидал, каким зловещим образом сбудутся их в общем-то безобидные сплетни и едкие прогнозы. Никто из них, уверенных, что профессионально и грамотно делают свое дело, не предполагал, сколь непомерно высокой окажется цена.

2. Гости, которых не ждали (I)

Игнат Воронов открыл глаза, потому что нечто мокрое, толкнувшее его в нос, не прекращало своих попыток. Секунду или две Игнат непонимающе смотрел перед собой, слушая, как низко гудящий, почти оглушающий его во сне звук отступает, превращаясь в урчание. Довольное, наглое и знакомое.

— Брынза, черт бы тебя побрал!

Кот, пригревшийся у него на груди, снова толкнул его влажным носом, а потом сладко потянулся, явно намереваясь выпустить когти.

— Ну уж нет! — Игнат схватил тяжеленного белого кота — черным у того были лишь одно ухо и самый кончик наглого носа, за что Игнат и прозвал его Брынзой, — резко приподнялся на локте, собираясь вышвырнуть кота из постели, и… замер. И не только потому, что ему сейчас были противопоказаны резкие движения — все выпитое несколько часов назад чуть не взорвало голову изнутри, — его ожидал еще больший сюрприз. Кот не имел ничего против манипуляций хозяина.

Возвышаясь в руке Игната над постелью, он продолжал урчать, заодно наблюдая, как оторопевший Игнат разглядывает лежащее с ним рядом еще одно человеческое существо. Старый развратник Брынза безошибочно узнал в нем самку. Брынзе очень нравился запах самок, и он никогда бы и ни с чем его не спутал. Брынза был молодым огромным котом, отвоевавшим целый квартал территории, прилегающей к дому Игната, и вряд ли его двуногий хозяин предполагал, сколько у Брынзы было поклонниц. Да чего там, Игнат этого даже и не мог представить.

Игнат разжал пальцы — Брынза полетел на пол. Сон девушки был достаточно глубоким, рот слегка приоткрытым, простыня несколько сползла, обнажая голую грудь. Даже при большом количестве косметики девица явно недотягивала до Мэрилин Монро, хотя была довольно мила; сейчас же выступающие прожилки под глазами указывали, что юное создание вело далеко не здоровый образ жизни; однако грудь, надо признать, была действительно хороша. Игнат увидел, что Брынза развлекается на полу с черными женскими трусиками — в его двухкомнатном холостяцком жилище до сегодняшнего утра подобных предметов не водилось.

«Ни хрена себе заплыв на короткую дистанцию!» — мелькнуло в голове Игната. Он все еще не мог ничего вспомнить — вчера они здорово перебрали.

Осторожно, пытаясь не разбудить барышню, он выбрался из постели и понял, что тоже голый. Так-так, неплохо: СПИД нынче не опасен, как легкая простуда, — лечится амбулаторно, переносится на ногах… Игнат, бесшумно ступая, прошел в ванную и закрыл за собой дверь. Пустив холодную воду, подставил под струю голову. Тут же ему стало значительно легче — он застонал, причем, завершаясь, стон его чуть было не переродился в радостный крик.

— О, нормалды… Хорошо!

Вода бежала по затылку, по ушам, снова по лбу. Игнат поднял голову и уставился в зеркало.

— А чего хорошего-то?! — негромко проговорил он. — Допился. Уже просыпаюсь неизвестно с кем.

Из зеркала на него смотрела небритая и весьма потрепанная физиономия с торчащей мокрой щеткой волос — Игнат Воронов подстригся практически на лыску, оставив сверху лишь небольшой ежик. Почти Брюс Уиллис — правда, в тех фильмах, где тот играет спившихся забулдыг.

— Ладно, не страшно, — произнес Игнат чуть громче, чем хотел бы. — Лучший способ борьбы с похмельем — это контрастный душ. — Он обернулся, посмотрел в унитаз, потом усмехнулся и подумал, что, наверное, не все так отвратительно. — Что ж, иногда с утра поступают и хорошие новости.

В унитазе плавал презерватив. Видимо, он действовал на автопилоте, но все-таки позаботился о презервативе. Один из лучших сотрудников (правда, теперь забыл добавить слово «бывший») самого элитного и уж наверняка самого секретного спецподразделения, ныне превращающийся в спивающегося забулдыгу, проявил себя вчера большим умничкой и позаботился о мерах предосторожности. Хотя скорее всего о презервативе позаботилась она, и теперь остается решить задачу — кто такая?

Дверь открылась. Девушка стояла на пороге. Игнат, не поворачивая головы, посмотрел на нее через зеркало. Видимо, о застенчивости она ничего не слышала. Стояла голая и довольно соблазнительная. Совсем еще юная. Улыбнулась:

— Ты всегда разговариваешь сам с собой?

— И тебя с добрым утром! — Игнат попробовал улыбнуться, но получилось так себе.

— Слышала, что ты говорил про похмелье… Один человек учил меня, что лучший способ борьбы с похмельем — это утренний перетрах.

— Видать, мудрый был малый.

— Да, ты абсолютно прав, — серьезно сказала девушка, — он действительно был мудрый. Он дал мне эту работу.

Игнат все же рассмеялся и проговорил:

— Пилот малой авиации трясущимися руками берется утром за штурвал, обнаруживает, что одет в разные ботинки, одного носка нет вообще… Появляется стюардесса, он смотрит на нее, силясь вспомнить, что надо говорить, потом произносит: "Раздевайся… Тьфу ты, нет… Наливай… Тьфу, черт! Не… Это…

От винта!"

Девушка улыбнулась:

— Это анекдот или намек?

— Ну, если честно — и то и другое, — признался Игнат.

— Сладкий мой, память отшибло?.. Ты вчера меня путал, как только не называл. Катерина я. Очень просто — Катя. Но больше напоминать не буду. Катя! А подруга моя — две Кати, если тебе так проще запомнить.

— Понятно. — Игнат кивнул, вытер голову полотенцем.

— Жениться ты на мне вчера не обещал. Ничего непоправимого еще не совершено.

— Ладно, не обижайся. Перебрали вчера.

— Что еще? Я здесь по собственной воле, потому что ты мне понравился.

По-моему, у тебя вчера был день рождения, если это правда.

— Вроде бы правда…

— Что еще? Да, я проститутка.

— Да? Но… вроде… — Игнат пожал плечами. — Ну… вроде вы это по-другому называете.

— Точно. Мы — по-другому. — Она кивнула. — Только я необычная девушка и называю вещи своими именами. Днем учусь, а ночами работаю. Я тебе вчера и это говорила.

— Припоминаю… Черт побери! — Игнат вдруг обнаружил, что только что все вспомнил. — Ты учишься в юридической академии… Ты студентка, если я ничего не путаю. Студентка! Правильно?

— Точно. Тебя вчера это очень удивляло. Юриспруденция и проституция — ты нашел это весьма сексуальным.

— Да. Ты… — Игнат улыбнулся и несколько растерянно спросил:

— Ты — подарок?

— Вчера ты называл меня «Подарочек». И даже повязал бантик. Было очень весело — гусары гуляли.

— Извини.

— Почему? Нормально. Учитывая обстоятельства. Это твое слово, очень милое в своем татарском идиотизме, нормал?..

— Нормалды?

— Да, верно. Так что все нормалды!

— Слушай, как же ты такая умная и…

— Не начинай. Договорились же вчера.

— Да? Ладно.

— Все же ты милый…

— Всегда считал юристов извращенцами.

— Я будущий юрист. Но против извращенки ничего не имею.

Игнат глядел в зеркало и поглаживал щетину — придется все сбривать, сегодня он должен выглядеть как огурчик.

Этого будущего юриста преподнесли вчера Игнату новые сослуживцы в качестве подарка ко дню рождения. Как и весьма неплохую гладкоствольную «беретту», помповое ружье. Игнат вообще-то хотел «зажать» свой день рождения — невелик праздник, — так бы оно и вышло, вряд ли бы кто вспомнил, если бы не происшествие в казино «Шале-Рояль». Шефиня (нелепо: баба возглавляет частное охранное агентство, да только последние полгода в жизни Игната было много всего нелепого) очень дорожила этим договором с казино, но контракт был заключен с испытательным сроком. И вот в тот вечер казино охраняли самые проверенные сотрудники. Игната — новичка — попросили подменить кого-то. Когда шефиня об этом узнала, то явно встревожилась, и в общем-то ее можно было понять. Обычно заведения, подобные «Шале-Рояль», создают собственные службы охраны, но брат шефини имел свою долю — вроде бы небольшую, процентов семь среди учредителей, и вот, нажимая на родственные чувства, но в основном прибегая к своему несравненному красноречию, ей удалось заставить «Шале-Рояль» пойти на заключение этого контракта. И было ради чего суетиться: «Шале-Рояль» был не просто казино, а скорее респектабельным клубом, в который входило все — от боулинга до сауны, помимо того, велось строительство гольф-клуба. Кусочек лакомый, и двухмесячный испытательный срок необходимо было выдержать с честью.

Когда же шефине рекомендовали Игната, его представили как офицера запаса, пограничника, имеющего некоторый, не очень значительный, опыт боевых операций в Чечне, неплохого спортсмена и т. д. Ни о каких спецподразделениях, тем более сверхсекретных, разумеется, не было и речи, и по компьютерному досье выходило, что самым опасным предметом, который Игнат держал когда-либо в руках, являлась баранка автомобиля.

— Ну что, пойдешь водилой? — спросила шефиня, удостоив Игната беглым взглядом.

Игнат долгое время сидел без работы, поэтому проговорил:

— Хоть тушкой, хоть чучелом…

Теперь шефиня посмотрела на него с интересом, улыбнулась:

— Ну что ж, Воронов, значит, договорились.

* * *

В казино «Шале-Рояль» было несколько залов, в том числе небольшой, уютный, для особых гостей. Там разговаривали вполголоса, там лилась тихая музыка, там делались крупные ставки. Этот VIP-зал и должен был охранять Игнат.

В дальней глухой стене, рядом с изящной стойкой совсем небольшого бара, прямо в зеркале, находилась дверь в офис управляющего. Охранников зала за эту дверь не пропускали, но, по слухам, там, в сейфе, находилась чуть ли не основная касса на случай неожиданного крупного выигрыша.

Игнат работал в агентстве уже почти месяц и до этого вечера проявил себя как тихий, скромный, исполнительный малый. «Страшные истории» из боевой жизни сотрудников агентства слушал с легкой улыбкой, но вроде так выходило, что самому ему про «героизьм» рассказать нечего. Особой дружбы он ни с кем не водил, поддерживая со всеми ровные отношения; может, чуть больше остальных его интересовал забавный паренек из компьютерного отдела по фамилии Соболев (шефиня, конечно, знала свое дело и одной из первых поняла, что именуемый сейчас общим штампом «компьютерный шпионаж» — будущая золотая жила, поэтому в компьютерный отдел вкладывались деньги). И может, чуть меньше остальных ему нравился здоровенный, пришедший из ОМОНа детина, претендующий на лидерство, и не только из-за своих физических данных, но и за счет лихо подвешенного языка.

В агентстве его прозвали Афоней, и народ в общем-то его уважал, а Игнат крестить с ним детей не собирался.

Работа была нелегкой, часто без выходных, но и платила шефиня по справедливости, и поэтому в отличие от сотрудников многих других охранных агентств народ здесь не промышлял постоянно подворачивающейся халтурой типа молниеносных рейдов по перевозке крупного нала из Москвы в Петербург. И условия в агентстве были приличными, имелись тир, спортивный и тренажерный залы, банька. И в спаррингах, и в тире Игнат также особенно не выделялся, показывая результаты чуть выше средних, и никто, кроме него, не знал, что на самом деле он ни разу не промазал, укладывая пули не в «яблочко», а туда, куда хотел, а в спаррингах не пропускал ни одного случайного удара. Он даже как-то поразил здоровяка Афоню — тот вел себя на татами весьма агрессивно и, приложив Игната, на его взгляд, красивым и сокрушительным ударом, был крайне удивлен тем обстоятельством, что соперник лишь слегка потряс головой и предложил продолжить поединок. Иногда Игнат себя спрашивал: какого хрена он так замаскировался, есть ли в этом дерьме хоть какой-то смысл? Может, привычка? Действовать согласно привычке легче? Так же как и исполнять долг?! Легче, чем задавать себе лишние вопросы и оставаться один на один с болью, которая, оказывается, все еще не прошла, которая возвращается по ночам, в снах, где все в жизни Игната еще было хорошо. Была жива женщина, которую он любил, и он был по-прежнему сотрудником сверхсекретного спецподразделения, и еще ничего непоправимого не произошло.

Женщина, которую он любил, и работа, в которую он верил когда-то… А потом, в один момент, все кончилось. Поэтому какого хрена спрашивать себя, зачем он так замаскировался?

И до того вечера в казино «Шале-Рояль» все так и оставалось. Тихий, ничем не выделяющийся водила из охранного агентства, каких в огромной, бурлящей, сумасшедшей и равнодушной к людям Москве развелось множество. Так все и оставалось. Но только до того вечера.

* * *

Охранникам зала «Шале-Рояль» полагались черный смокинг и галстук-бабочка. Этот наряд преобразил Игната.

— Черт тебя дери, Воронов, — произнесла шефиня своим хриплым голосом, — да ты прямо голливудская звезда!

— Йесс, мэм, — неожиданно ответил Игнат.

— Чего? — Шефиня пристально посмотрела на Игната, потом рассмеялась.

— А ты парень веселый. Сколько у тебя еще сюрпризов?

Игнат пожал плечами. Шефиня посмотрела на него с каким-то новым интересом. Она была деловая, успешная и красивая сорокалетняя женщина.

Может быть, не красавица, но ухоженная и поэтому очень привлекательная. Она осмотрела своих сотрудников, вздохнула:

— Вы у меня джентльмены. — Потом улыбнулась, покачала головой. — Сколько красивых мужиков пропадает… Может, пока не поздно, переориентируемся в модельное агентство? Мужскую версию «Ред Старз»[1]?

Какое-нибудь…

— «Ред Булз»[2], — подсказал Игнат.

Шефиня снова рассмеялась, потом положила руку на какой-то документ.

Это был контракт с казино — шутки окончены.

— Ладно, Игнат, не подведи, мне нужно, чтобы все было нормально. Мне нужен этот контракт.

— Постараюсь, — пообещал Игнат.

— Остальные знают, что делать. С Вороновым проведите инструктаж. Ну, мальчики, удачного дежурства.

В тот вечер шефиня впервые назвала Игната по имени. Она не терпела фамильярности. Конечно, в приватных беседах к старым сотрудникам она обращалась по именам, но на службе были заведены другие порядки. И это было нормально, это помогало поддерживать жесткую дисциплину. В тот вечер впервые было сделано исключение. Но в тот вечер произошло много исключительного.

* * *

Директора казино все называли Борисычем. Это был уравновешенный человек с благородной сединой, безупречным вкусом и безукоризненными манерами.

Он был одет в великолепный костюм со светлым пиджаком-френчем и кожаные мокасины от «Гуччи». На его запястье болтался золотой швейцарский хронограф «Ролекс», а пальцы украшал всего один тяжелый перстень с изумрудом. Кольцо скорее всего было старинной работы.

Он доброжелательно поздоровался с охранниками, познакомился с новеньким — Игнатом.

— Борисыча народ уважает, — шепнул на ухо Игнату Афоня, — а бабы, дилерши, так просто обожают. Он, по-моему, тут всех перетрахал.

Игнат кивнул. Он знал этот тип людей: такой благородный мафиози, которого очень любят окружающие. Любят за порядочность и за щедрость. Борисыч ему понравился. Как и казино «Шале-Рояль», отделанное со вкусом и без бестолковой навороченности. А потом началась игра.

* * *

Было десять минут одиннадцатого, когда Игнат услышал характерное клацанье передергиваемых затворов. Потом какой-то шум в других залах, приглушенный стенами возглас, но Игнат все же разобрал его: «Плановая проверка!» Двери перед VIP-залом были закрыты, и перед этими дверьми должны были быть еще охранники. Вечер только начинался, и здесь, в VIP-зале, находилась симпатичная пара, близкие друзья Борисыча. Они сидели вместе с хозяином за столом, где шла игра в рулетку, о чем-то негромко болтали, смеялись и время от времени делали ставки. За столом в блэк-джек играли несколько почетных гостей Борисыча, и Игнат обратил внимание, что один из них (Афоня сказал Игнату, что это Мели, крупнейший производитель осетинской водки, «а если еще учесть, что девяносто процентов нелегальной водки производится в Осетии, то сам понимаешь…») играет стодолларовыми фишками. Мели играл на четырех боксах, в том числе и «на последней руке», и за те пару минут, что Игнат задержался у стола, умудрился поставить и спустить месячную зарплату охранника агентства.

Мели выложил новую пачку стодолларовых банкнот, попросил обменять их на фишки, поднял голову, улыбнулся Игнату и глубокомысленно изрек:

— Мы играем — мы выигрываем. Мы играем — мы проигрываем. Мы — играем.

— Очень метко замечено.

Борисыч смотрел на них. Этот новенький элегантный охранник, который говорил тихо, но как раз то, что надо, ему явно нравился. Борисыч вообще уважал людей, которые о важных вещах могут говорить тихо. А этот новенький парень наверняка был из таких. Борисыч поднялся со своего места, подошел к Игнату и взял его за локоть.

— Там в столовой накрыт стол для персонала, пойди перекуси. У меня очень хорошая кухня. А плов — по моему рецепту. Иногда я его готовлю сам. Люблю я это дело, — и он вдруг улыбнулся хорошей, открытой, но чуть смущенной улыбкой, — знаешь, хобби… Но люблю! Ко мне приезжают не только поиграть, — добавил он не без гордости, — правда. Поди попробуй.

Игнат собирался поблагодарить Борисыча, но раздался громкий радостный голос Мели:

— Ваув, вау-в, вау-у-у-в!!! — Эдакий американизм с кавказским акцентом. Или наоборот.

Ставка Мели сыграла, сейчас он получил тысячу долларов. Борисыч с Игнатом переглянулись и заговорщицки рассмеялись, и в это мгновение на какое-то, пусть даже короткое, время они стали друзьями.

Мели получил тысячедолларовую фишку, она была значительно тяжелее и крупнее обычных фишек, ее украшала голограмма, но главное, она была квадратной.

С довольно острыми углами.

— Мели, дела пошли в гору? — добродушно произнес Борисыч.

— Мы — играем, — царственно ответил Мели. А потом рассмеялся и, указав на Игната, добавил:

— Вот молодой человек знает. Пусть постоит здесь, он приносит удачу.

— Если он будет стоять здесь, Мели, то кто принесет удачу мне?

— Когда-то, до перестройки, я преподавал экономику, — сказал Мели. Он был лысый, с чуть выпуклыми глазами и походил на пожилого Пикассо, который притворялся Ганди. — Такое называется «конфликт целей». Действительно, кто же тогда будет приносить удачу тебе? Ты прав, Борисыч!

Вот тогда за дверьми и послышался этот шум. Передергивание затворов, возгласы…

— Что там такое творится? — начал было Борисыч, но не договорил.

Двери в VIP-зал открылись. Нет, даже не открылись, они распахнулись, словно по ним ударили ногой. Потом прозвучала отрывистая фраза:

— Плановая проверка. Всем встать! Лицом к стене! Ноги расставить!

Руки — на стену!

Охранники были уже разоружены. Угрожающе защелкали затворы. Помещение моментально заполнилось людьми в масках, камуфляже и бронежилетах. Нашивки «ОМОН», надписи на бронежилетах уведомляли: «Милиция».

— В чем дело? — произнес Борисыч.

— К стене! — бросил омоновец в маске, затем почему-то повернулся, выбил ногой табурет из-под Мели и направил на него укороченный милицейский автомат. — Тебе что, непонятно?! Вскочил к стене!

Грузный Мели, чтобы не упасть, ухватился руками за край стола, чашка с недопитым кофе полетела на пол. Разбилась. Игнат смотрел на опрокинутый табурет и на то, что осталось от чашки. Омоновец толкнул Мели в спину.

— К стене!

— Это что такое? — произнес Борисыч. Он был искренне удивлен, причем настолько, что удивление вытеснило возникшее было негодование. — Я директор казино, здесь солидные люди… Я вас…

— К стене! — Дуло автомата переместилось. Остановилось на Борисыче — тускло отливающая сталь, черная, холодная бездна.

— Они делают свою работу, — негромко произнес Игнат. — Успокойтесь.

Поворачиваемся.

Он не спеша повернулся, наклонился к стене, опершись широко расставленными руками, — сама законопослушность. Чуть повернув голову, подбадривающе кивнул Борисычу, как бы приглашая его поступить таким же образом.

Табельное оружие — тяжелый, в принципе бесполезный «Макаров» — имелось только у старшего. В этом зале им был Афоня. Возражать что-либо вооруженным автоматами омоновцам, даже при наличии «Макарова», было бы не просто безрассудством и не просто идиотизмом; в каком-то смысле это являлось недостойным поведением, и профессионалу такое вряд ли пришло бы в голову.

— Ноги шире!

Игнат почувствовал несильный удар по внутренней стороне ботинка. Удар оказался точным, прямо по косточке.

"Вот собака! — с каким-то странным весельем подумал Игнат. — Тренируется. А вот насчет ног — это ты напрасно, шире не надо. В этом я могу тебя уверить, приятель. — И с какой-то внезапной жестокостью мысленно добавил:

— Молокосос!" Это слово, как и сопроводившая его короткая внезапная эмоция, еще больше развеселило Игната. Он улыбнулся, но лишь краешками губ. В этой улыбке совсем не было прежнего тепла. «Вот в чем дело — наши охотничьи инстинкты возвращаются после полугодовой спячки? Молокосос в бронежилете ударил нас по ножке, и мы уже готовы к маленькой войне?!»

Нет, все не так просто, подумал Игнат. И охотничьи инстинкты здесь ни при чем. Как и полугодовая спячка. В работе даже самой отлаженной машины может произойти сбой. И в жизни любого человека может случиться то же самое. Он немало пережил за последнее время, и теперь хватит юродствовать и хватит себя жалеть. Дело не в охотничьих инстинктах и не в обиде на молокососа в бронежилете. Он здесь для того, чтобы выполнять свою работу, и его чутье профессионала подсказывает ему, что с этим визитом ОМОНа что-то не так. Это не совсем плановая проверка, ребята ведут себя вызывающе, явно рассчитывая на провокацию. Держать ситуацию под контролем будет непросто. Поэтому, уж коли подрядился, будь любезен, выполняй свою работу. Взялся за гуж…

Все эти размышления заняли не больше секунды — внутреннее время вообще умеет течь быстрее, — и улыбка все еще играла на губах Игната.

— Тебе что, очень весело?! — услышал он голос омоновца.

Игнат чуть повернул голову. Молокосос был в маске, видны лишь глаза.

Черт, а ведь они и вправду пришли сюда потренироваться. В глаза смотреть нельзя — признак агрессии, даже если смотришь с улыбкой. Особенно если с улыбкой. И Игнат проговорил:

— Ты просто сбил мне мозоль. — И тут же мягко добавил:

— Извини, но это так.

— Еще раз повернешь башку, я тебе мозоль на лоб натяну.

Игнат молча повернулся к стене. Тут же из большого зала послышался шум и звон разбиваемого стекла.

— Что там? — спросил омоновец, которого Игнат окрестил Молокососом.

— Охрана, — ответили ему. — Попытка оказать сопротивление.

— Да у меня тут тоже смешливый попался.

Бойцы ОМОНа были аккуратными, в чистеньком, отутюженном камуфляже, в начищенных до блеска ботинках. Они следили за своим внешним видом. Боковым зрением в зеркальной стене Игнат видел отражение всего зала. Сотрудники казино и гости, все, кроме женщин, поставлены лицом к стене. Помимо Молокососа, в зале находились еще два омоновца.

— Ментовский беспредел, — проворчал Мели. Видно, посетители этого зала не привыкли к подобному обращению. — Чем лучше тридцать седьмого года?

— Что ты сказал?! — Омоновец сделал шаг к Мели. — Ты, борзота, что ты сказал?

Мели повернулся:

— Что это наглый произвол. Я с вами еще разберусь, обещаю.

Тут же к Мели шагнул второй омоновец:

— Я как сказал стоять?! Я разве говорил поворачиваться?

Он эффектно подпрыгнул и обрушил ботинок на ребра Мели. Удар был несильным, пока они просто развлекались. Но крупная фигура Мели осела; он странно выгнулся, схватился руками за ребра и, пытаясь поймать ртом воздух, начал клониться вперед, не переставая хрипеть. У Мели перехватило дыхание, и второй омоновец его бить не стал.

Борисыч беспомощно посмотрел на Игната, его взгляд говорил: «Я понимаю, сынок, что ты сделать ничего не можешь. Но все же, мать вашу, охрана вы или кто?!» Вслух он проворчал:

— И это называется «делают свою работу»?

И тогда Афоня начал действовать: табельный «Макаров» покоился у него на поясе, в кобуре. Рука Афони быстро легла на кобуру, щелчком пальца расстегнула ее и была уже на рукояти пистолета.

«Неудачная мысль, — мелькнуло у Игната, — совсем неудачная».

Омоновцы, казалось, только этого и ждали. Чуть позже, анализируя ситуацию, Игнат отметил, что их даже не обыскали. Может, они и собирались их обыскать, но не обыскали, потому что действовали наверняка.

Афоня даже не успел извлечь пистолет. Он сразу получил удар автоматом в солнечное сплетение, начал сгибаться, и автомат Калашникова, его укороченная милицейская версия, возвращаясь назад, встретился с лицом Афони, превращая его в кровавое месиво. Второй омоновец обрушил свой автомат на Афонин затылок.

О черт! Игнат поморщился.

Крики, избиение… Теперь они уже не просто развлекались.

Все же Афоня оказался крепким малым: он не упал, а стоял наклонившись и, уперевшись руками в стену, как бык мотал головой. Кровавая слюна потекла на пол. Его пистолет был уже в руках одного из омоновцев.

— Что, сука, шустрый? — произнес тот и снова обрушил автомат на спину Афони, теперь уже в область почек.

Афоня покачнулся и чуть слышно застонал.

— Убьют они парня, — тихо проговорил Борисыч. — Я догадываюсь, кто их мог прислать.

— Так-так-так, что здесь происходит? — В дверях возникла еще одна фигура.

Штатский. Джинсы, кожаная куртка, внимательные, заботливые глаза, тонкие усики. Вот и старший пожаловал. Быстро взглянул на Афоню, на Мели, чуть заметно улыбнулся.

— Оказывал сопротивление. — Омоновец кивнул на Афоню и, держа «Макаров» за ствол, протянул его старшему.

Тот уселся за стол для игры в рулетку, посмотрел на протянутый пистолет, выложил какие-то документы. Омоновец положил «Макаров» рядом с документами.

— Это нехорошо, — промолвил старший, — неподчинение властям.

Документы у всех есть? Проверили?

Их начали обыскивать. Игната снова несильно ударили по внутренней части ботинка, именно по тому месту, где у него якобы была мозоль.

— Ноги шире!

Игнат молча подчинился — это был Молокосос. Игнат подумал, что не стоит доставлять ему удовольствие и провоцировать. Парень явно радостно поработал бы автоматом и по его почкам.

— Второй тоже смешливый, — произнес Молокосос. — Шире ноги!

На мгновение над ними сгустилась тишина. Губы Борисыча пересохли — этот неожиданный произвол, казалось, на время парализовал его волю. Игнат ждал и думал, что все это какая-то иррациональность: не могут же они просто так «мочить» людей, даже не провоцирующих их? Только за то, что они находятся в этом помещении. Или могут? Все-таки Игнат максимально расслабил тело и слушал эту тишину, слушал…

— Мозоль больше не болит? — поинтересовался Молокосос.

— Нет, — ответил Игнат.

— Что за мозоль? — с каким-то нездоровым любопытством спросил старший, но потом, словно он случайно отвлекся, заговорил совсем на другую тему:

— Так. Кто директор или управляющий казино?

— Я, — не поворачиваясь, произнес Борисыч.

Старший кивнул одному из бойцов, и тот вышел в общий зал, закрыв за собой двери. Рядом с Игнатом остался Молокосос и у противоположной стены тот, кто бил Афоню автоматом по затылку.

— Мне нужна вся документация, откройте сейфы.

— С какой стати? — произнес Борисыч.

Старший что-то, не отрываясь, писал, как будто был занят очень важным делом. Не поднимая головы, бросил:

— Плановая проверка.

Мели все продолжал тихо хрипеть. Старший посмотрел на него и вдруг сказал:

— А ну заткнись! — Потом перевел взгляд на Борисыча, улыбнулся. — Вы же понимаете, что мы можем все взять сами! Не тратьте ни свое, ни наше время.

— Послушайте, — негодующе, но сдерживаясь, произнес Борисыч, — врываются люди в масках и начинают избивать моих клиентов и персонал… Откуда я знаю, кто вы — милиция или террористы?! Бандиты? Ни документов не предъявили, ничего…

Старший усмехнулся, продолжая писать, покачал головой:

— Я знаю, что ключи от сейфа всегда находятся у тебя. Сам отдашь или мне ребят попросить? Я ведь могу много чего там найти. И черную кассу, и кое-что посерьезней. А вот насколько посерьезней — зависит от тебя.

Борисыч попытался повернуться к старшему, и тут же Молокосос отрывисто произнес:

— Лицом к стене!

Игнат наблюдал за всем происходящим через зеркальное отражение. Его взгляд остановился на столе для игры в блэк-джек. На тысячедолларовой фишке, которую выиграл Мели.

— Ты что мне за туфту гонишь? — четко произнес Борисыч. — Один звонок в управление…

— А ну закрой пасть! — рявкнул Молокосос, делая шаг к Борисычу.

Давить на психику — это у них оказалось отработанным приемом.

Старший отрицательно покачал головой, и Молокосос остановился.

Старший участливо вздохнул:

— Знаю я про твоих покровителей. А теперь слушай сюда: я у тебя найду здесь девяносто девять нарушений, ты знаешь это не хуже меня. А потом звони куда хочешь. Ты понял меня? Хоть Господу Богу…

— Это уже не просто превышение власти, — негромко произнес Борисыч. — Ввалились без предъявления…

— Скажем так, — перебил его старший, — я действую согласно оперативной информации. Поступил сигнал, и если я в ходе плановой проверки кое-что обнаружил… Вопросы? Все дело в этом «кое-что». Хочешь по-хорошему — ключи. — Он протянул руку. — Я жду. Пока еще жду.

Борисыч стоял не поворачиваясь и молчал.

— Ты что, оглох? — произнес Молокосос и несильно ткнул Борисыча в спину.

— Никакая оперативная информация не позволяет избивать клиентов. — Борисыч кивнул на Мели. — Солидный человек, в возрасте, он не оказывал никакого сопротивления. У меня здесь полно свидетелей.

— Хочешь подать жалобу? Пожалуйста. Пиши заявление. Кто тебя бил? — Теперь он обратился к Мели.

Тот все же успел продышаться и ответил:

— Он вышел… тот, третий.

— Вот незадача, — старший пожал плечами, — как же мы его узнаем? Он, наверное, был в маске? Понимаю. — Старший повернулся к Борисычу. — Ключи! А то у меня ребята тут такой интерьер наведут… В том, что я кое-что найду, можешь не сомневаться. Ты этого хочешь? Ключи.

Он кивнул Молокососу, тот начал обыскивать Борисыча на предмет ключей. Пусто.

— Такая мелочь, как черная касса, она есть всегда. — Старший усмехаясь смотрел на Борисыча. — Пока еще не поздно по-хорошему. Давай. Я засекаю ровно минуту и жду. А там — считай, сам напросился.

Секундная стрелка на золотом хронографе «Ролекс» начала свой отсчет — левая рука Борисыча опиралась о стену рядом с правой рукой Игната. Игнат чуть переместил по стене мизинец, коснулся Борисыча.

— Скажи, что согласен, — промолвил он одними губами.

— Что?

Игнат чуть повернул голову.

— Когда будет «шестьдесят», скажи, что согласен. И все.

В зеркальном отражении их взгляды встретились. Борисыч медлил: этот новенький паренек предложил сейчас понадеяться на него. Но Борисыч видел его первый раз в жизни. Да, он ему понравился, но что он может в этой ситуации?

Охранники или разоружены, или избиты…

Секундная стрелка перешла отметку «30».

И тогда Борисыч увидел в холодном взгляде серо-голубых глаз что-то, чего не увидели ни старший, ни омоновцы и никто из тех, кто находился сейчас в зале. Борисыч не знал, как это называется, но если правы те, кто утверждает, что взгляд может показывать силу души, то… Борисыч увидел, что этот новенький элегантный паренек, который ему понравился, обладает взглядом, ставшим вдруг холодным как лед. И этот паренек может быть… опасен.

Секундная стрелка приблизилась к отметке «45», перепрыгнула ее…

Взгляд совершенно спокоен и… и он, наверное, действительно отражает какую-то неведомую силу. Борисыч чуть заметно кивнул, что должно было означать согласие.

— Что, очень скучно? — спросил Молокосос. — Чего пялитесь?

Секундная стрелка была на отметке «50».

— Вы… вы предлагаете договориться? — негромко произнес Борисыч.

Отметка «55».

Старший в ответ лишь усмехнулся. Игнат Воронов, прозванный в команде Стилетом, а также Вороном, смотрел сейчас на тысячедолларовую фишку выигрыша Мели. Вороном его называли понятно почему и обращались к нему так всегда.

Стилетом — лишь в момент боевых операций. Стилетом его прозвали потому, что он лучше всех в команде обращался с холодным оружием. Его коньком являлись собственноручно изготовляемые метательные пластины с отточенными краями и с противовесом в ручке. Пластины были небольшими, в ладони их могло уместиться пять. И для того чтобы все их послать в цель, Стилету требовалось не более трех с половиной секунд. В лучшие дни он показывал результат три секунды. Сейчас у него таких пластин не было. Зато была тяжелая тысячедолларовая фишка, квадратная, с острыми углами.

Стрелка хронографа «Ролекс» приближалась к отметке «60». Но к тому времени Игнат Воронов, тихий водитель охранного агентства, судя по всему, в последнее время прилично выпивающий, уже превратился в Стилета.

Секундная стрелка подходила к отметке «60».

— Хорошо, согласен, — произнес Борисыч. — Давайте договариваться.

Внутренняя сторона глазного яблока человека соединена со множеством нервных окончаний. В принципе, если верно нажать на глаза, то человека можно «вырубить». Не на долгое, но вполне достаточное время. Если давить дальше или протыкать глазное яблоко, то человека можно убить. Убивать Стилет никого не собирался. Просто за время, пока секундная стрелка бежала с отметки "О" до отметки «60», VIP-зал в голове Игната превратился в некое подобие голографического снимка местности. Снимок был с размытыми краями, где таяли несущественные детали, в центре выделялись фигуры омоновцев, один — вдалеке, у дверей, второй — рядом, с Борисычем. Еще сидящий за столом старший и отливающий тусклой сталью пистолет, покоящийся на стопке каких-то бумаг. Все остальное — пустота. Еще в команде почитаемый ими всеми Учитель Цой, преподавший им мастерство восточных единоборств, учил, что настоящий, «истинный удар всегда исходит из пустоты». Тяжелая тысячедолларовая фишка лежала на столе для игры в блэк-джек, ее края горели ярким светом. Силовые линии были намечены.

Секундная стрелка перевалила через отметку «60» и двинулась дальше.

— Давайте, согласен, — повторил Борисыч.

— Ну, совсем другой коленкор, — произнес старший.

Это был тот самый пиковый момент, после которого напряжение в зале начало быстро падать. Старший расслабленно повернулся на стуле к Борисычу — клиент созрел, клиент готов платить, а дальше — дело техники. Однако привычно намеченный сценарий неожиданно изменился; старший даже не успел осознать, когда это произошло, потому что все произошло очень быстро. Всего лишь одно мгновение, на которое они позволили себе расслабиться…

Со свистящим шепотом что-то пронеслось в воздухе. Омоновец, стоявший у дальней стены, внезапно вскрикнул и, дернув головой, схватился за левый глаз — что-то жалящее коснулось его, что-то мгновенное и горячее словно проникло в мозг, чуть не разорвав его голову изнутри. Второй омоновец, Молокосос, уже заметил сбоку какое-то движение и уже готов был повернуться к этому «смешливому» охраннику.

На его лице под маской, наверное, еще даже не успел запечатлеться гнев, лишь удивленное недоумение… Нога Стилета с поразительной, нечеловеческой быстротой взметнулась вверх и прошла по дуге. И еще было какое-то слово, которое Молокосос вспомнит, лишь придя в себя. Слово «мозоль».

Потому что за мгновение до того, как его мозг получит и переработает эту информацию, лицо Молокососа встретится с ударом страшной, сокрушительной силы.

Но ему будет не суждено испытать боли, потому что сразу же придет спасительное беспамятство и он провалится в темноту.

Старший никогда в своей жизни, кроме как в американских боевиках, не видел, чтобы человек действовал так быстро. Только ему было плевать на кино. В жизни все происходило по-другому. И герои, косящие врагов пачками, вызывали лишь усмешку, потому что человека убить очень сложно. Под левым плечом старшего, в кобуре на кожаных ремнях, покоился массивный «стечкин». Быть может, ему и не полагалось такое мощное оружие, но на это закрывали глаза. Однако сейчас его рука потянулась не к кобуре под черной кожаной курткой. С некоторым опозданием она двинулась к лежавшему на столе «Макарову». А потом эта правая рука, подчиняясь чужой воле, ушла за спину; старший почувствовал острую боль и понял, что если рука поднимется вверх еще хотя бы на сантиметр, то он, человек далеко не слабого десятка, может просто не выдержать этой боли. Его подняли и встряхнули, как тряпичную куклу. И в следующее мгновение у левого виска он почувствовал холодное присутствие смерти — стальное дуло злополучного «Макарова» с силой вжалось в его голову.

Мозоль… Что за хренотень? Они говорили о какой-то мозоли, теперь один его боец вырублен, второй только приходит в себя и с опозданием направляет на них оружие. А старший готов на что угодно, лишь бы тот, за его спиной, ослабил хватку. Как во время спарринга, когда тебя захватывают на «болевой» и ты вынужден стучать рукой по татами, признавая свое поражение.

Омоновец, стоявший у дальней стены, уже пришел в себя. У его ног лежала тысячедолларовая фишка, левый глаз был закрыт и теперь, судя по всему, откроется не скоро. Этот «смешливый» паренек вырубил его обычной игральной фишкой. Гнев не лучший союзник, но омоновец оттолкнул фишку ногой и поднял автомат.

…Этот паренек был прикрыт старшим, Макарычем, и только ослепший на оба глаза мог прозвать его смешливым. К виску Макарыча он приставил ствол и сейчас, спокойно кивнув на автомат в руках омоновца, холодно произнес:

— Давай я отстрелю ему башку. Обещаю.

Капли пота выступили на лбу Макарыча, одна побежала по щеке. Как быстро все изменилось…

Омоновец молчал. Сгустившаяся тишина показалась вечной. Палец омоновца медленно лег на спусковой крючок.

— Не советую, — произнес Стилет. — Я буду быстрее. Не стоит.

Холодный блеск серо-голубых глаз; черт, он ведь вырубил его обычной игральной фишкой. Омоновец вовсе не был трусливым человеком, но сейчас скорее звериным чутьем, чем разумом, осознал, что действительно «не стоит». Все уже изменилось, этот человек их переиграл. И дальше все может быть только так, как он говорит.

— Не стоит, если хочешь жить, — повторил Стилет.

— Парень, спокойно, — хрипло произнес старший. Еще одна капля пробежала по его щеке. Омоновец никогда не видел Макарыча таким бледным.

— Прикажи ему положить оружие. — Стилет прижал пистолет к виску старшего. — На пол. Ну!

Тишина. Густая, почти липкая. Тревожное дыхание людей.

Очень легко совершить ошибку. Один не правильный жест может оказаться роковым.

— Парень, с огнем играешь, — тихо проговорил старший.

В следующее мгновение рука Стилета пошла вверх.

— Прекрати! — вскрикнул старший. — Хорошо. Ладно. — Он кивнул своему подчиненному:

— Выполняй.

Омоновец какое-то время медлил, хотя уже знал, что придется подчиниться. Этот человек их переиграл.

— Делай, что он говорит! — Голос старшего чуть не сорвался на визг.

Омоновец не спеша положил автомат на пол.

— Теперь два шага назад. Ну?! Хорошо. Афоня, забери оружие. Спокойно.

Все все делают спокойно. И тогда все сегодня вернутся домой.

Афоня поднял автомат. Теперь они уже полностью контролировали ситуацию.

— Борисыч, — попросил Стилет, — вызовите наряд милиции.

— Уже вызываю. — Борисыч взял со стола мобильный телефон, быстро раскрыл трубку.

— Прикажи своей шантрапе валить отсюда! — сказал Стилет. — Пусть ждут на улице.

— Парень, нарываешься. — Старший уже смог взять себя в руки — теперь стрелять никто не начнет. — Ох нарываешься! Я же тебя на лоскуты порву.

Стилет опустил пистолет ниже, на уровень скулы, чуть склонил голову.

— Заткнись, мусор, — негромко, почти на ухо старшему, сказал он. — Я ведь могу тебя сдать. Мне перечислять статьи или не надо? Могу. Но… Это на усмотрение Борисыча.

Мели, с восторгом глядя на Стилета, немедленно произнес:

— Полный зал свидетелей! Я — первый.

Борисыч сложил трубку мобильного телефона.

— Уже едут. Через три минуты будут здесь.

Стилет снова склонился к уху старшего:

— А если еще раз сюда заявишься таким образом, то я выполню свое обещание. — Стилет перешел почти на шепот; по выражению его лица создавалось впечатление, что он сообщает человеку что-то буднично приятное. — Я отстрелю тебе башку. И это уже на мое усмотрение.

Мели все еще глядел на Стилета с выражением восторга на лице. Затем он потер ребра и неожиданно весело заявил, обращаясь к старшему:

— Маски масками, а парочку-то твоих ребят мы точно узнаем! И никогда больше не говори «заткнись». Понял, мусор поганый?!

Через пятнадцать минут инцидент полностью себя исчерпал, и оба наряда милиции разъехались в разных направлениях. Борисыч подвел черту, ему не нужны были конфликты:

— Недоразумение. Теперь все в порядке. Все в полном порядке.

А еще через пять минут Борисыч позвонил шефине и сказал ей, что снимает испытательный срок. Контракт может считаться подписанным с сегодняшнего вечера.

Шефиня отнеслась к происшедшему внешне спокойно. Вся дежурившая в тот вечер смена получила крупную премию.

— Да, Игнат, за баранкой ты времени не терял, — произнесла шефиня, протягивая ему конверт с деньгами. — Что происходит?

Игнат лишь пожал плечами.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Нечего рассказывать:

— Сомневаюсь. — Шефиня смотрела на него изучающим взглядом. — Хотела бы я знать, в каком казино ты научился использовать игральные фишки таким неожиданным способом? Причем, полагаю, ты еще не играл по-крупному.

Игнат изобразил на лице невинное простодушие.

— Вы… немного не правильно все поняли. Мне просто повезло. А ведь мог и промазать.

— Конечно. Знаешь, люди, которые за пару секунд справляются с тремя вооруженными омоновцами, они обычно всегда мажут.

— С двумя, — поправил шефиню Игнат.

— Да плюс еще тот, которому ты обещал отстрелить башку. Твой незабываемый монолог мне передали слово в слово.

Игнат покачал головой:

— Чешут люди языками…

— Чтоб ты не сомневался.

— Афоня?

— Нет. Борисыч. Он теперь твой восхищенный поклонник. Вот я и спрашиваю: что происходит? У меня в агентстве на должности водилы работает суперпрофессионал и заливает мне байки про везение. Кстати, Борисыч просил откомандировать тебя к нему, на должность начальника по безопасности.

Чувствуешь взлет своей карьеры?

— Что вы ему ответили?

— Отказала.

— Понятно.

— Конечно, понятно! Для простого водилы это слишком много, а вот для тихони, развлекающегося тысячедолларовыми фишками, полагаю, недостаточно…

Игнат, выбирайся из раковины. Я ведь не первый раз замужем, понимаю, что тебе, наверное, есть что скрывать. Полагаю даже, что есть от чего бежать. Жизнь — не самое комфортное место для житья… Прости за неуклюжий каламбур.

Игнат слушал ее молча, ни один мускул не дернулся на его лице.

— Я не собираюсь лезть тебе в душу. И больше никогда с тобой об этом не заговорю. Просто прими это как совет. Совет женщины, которая лет на десять тебя старше… Видишь, ты заставляешь меня вспомнить о моем возрасте — не очень вежливо с твоей стороны.

Игнат чуть заметно улыбнулся, но шефиня не дала ему возразить.

— Выбирайся из раковины. Это не поможет, можно задохнуться. Я тоже когда-то прошла через такое. Понимаешь, многие вещи нельзя вернуть, а то, что внутри, оно отравляет. Возможно удушье… Выбирайся из раковины, а то не заметишь, как задохнешься. И виноват будешь сам.

— Вы можете назвать, в чем человек виноват не сам? — невесело усмехнулся Игнат.

— Конечно, во всем, что с нами происходит, виноваты мы сами… — Она кивнула. — В том числе и в неиспользованных шансах, и в несделанных тысячедолларовых ставках. — Шефиня улыбнулась. — У меня есть несколько серьезных предложений, Игнат. И как ты понимаешь, я собираюсь их сделать вовсе не водителю моего агентства. Но прежде нам надо серьезно поговорить. Я готова и подождать, но недолго.

В этот момент включилась селекторная связь — пришел брус, машина во дворе, водитель шумит, требует, чтоб разгружали быстрее, а там какая-то путаница с документами.

— Ну вот, видишь как, — улыбнулась шефиня, — водитель шумит.

— Давайте я разберусь, — предложил Игнат. — У меня сейчас свободное время.

— Что?! Ну уж нет! — Голос шефини теперь стал привычно хриплым. — Ты ведь забросаешь его гранатами, а мне нужен груз. Да и водителя жалко.

Какое-то время они смотрели друг на друга, а потом оба расхохотались.

— Давай, парень, — произнесла шефиня. — Я готова подождать, но особо с этим не затягивай.

— Хорошо. — Игнат чуть помедлил. — И знаете что…

— Что еще?

— Ну… в общем — спасибо.

— За что?

— За то, что нашли слова, как об этом поговорить.

— Слова — это лишь слова, Игнат.

— Не всегда.

— Верно, парень. Поэтому я и жду продолжения нашего разговора.

— Хорошо, я подумаю обо всем, что услышал.

— Думай. Только не очень долго. Кстати, у тебя через неделю день рождения?

— Ну, в общем…

— Теперь не отвертишься. Ты ж теперь звезда! Народ уже скидывается…

Игнат, я на тебя не давлю, но… в течение этого месяца мы должны все решить.

Пойми меня верно.

— Хорошо. Я вас понял. Могу идти?

— Конечно. Счастливо тебе.

— И вам.

Игнат убрал конверт с деньгами во внутренний карман и вышел из кабинета.

"Что ж, месяц так месяц, — подумал он. — Что-то они все как сговорились: Лютый Владимир Ильич, старый черт, тоже предложил подумать месяц.

Ну, месяц так месяц… Через месяц все решим".

Однако все решить им придется значительно раньше. И условия будут заметно отличаться от предполагаемых. Потому что кого-то к тому времени уже не будет в живых, а кто-то окажется прикованным к больничной койке, кто-то превратится в главного подозреваемого, а кто-то — в беглеца.

3. Гости, которых ждали

Черный лимузин с белым кожаным салоном и эмблемой «линкольна» под радиатором свернул с дорожки, уводящей от шоссе в глубь новостройки, и подкатил к подъезду двадцатидвухэтажного панельного дома.

— Смотри, какой красавец, аж горит на солнце, — сказал подросток, восхищенно указывая на автомобиль своему приятелю.

— Наверное, только после мойки, — откликнулся тот.

— Нет, Леха, — мальчик покачал головой, — это совсем другое, так может выглядеть только новая тачка.

Они подошли ближе к остановившемуся автомобилю.

— Ну, чуешь запах?

— Да, — подтвердил тот, кого назвали Лехой, — новенький. Запах… нового. Да?

— Не-а, — мальчик усмехнулся, — это запах больших денег.

— К кому-то приехали в нашем доме. Интересно, к кому?

— Не важно… Кто бы он ни был, у него все в порядке! Уж поверь мне, Леха. В полном порядке!

Автомобиль стоял, и дверцы его не открывались. Несмотря на затемненные стекла, в салоне автомобиля можно было увидеть двух человек. На голове водителя возвышался картуз типа кепки Жириновского, а одет он был во френч, что делало его похожим на кондуктора спального вагона из детской книжки, хотя, возможно, именно так и должен был выглядеть водитель лимузина. Второй был в белой рубашке с чуть ослабленным галстуком, и, судя по всему, где-то внутри этой роскошной тачки должен был висеть его пиджак. Стекло водителя с тихим шепчущим звуком опустилось.

— Эй, пацаны, это дом восемнадцать, корпус два?

— Да, второй подъезд. Первый с той стороны.

— Хорошо.

Теперь ребята увидели, что водитель оказался рыжим. У него даже имелась жиденькая рыжая бороденка, придающая ему сходство с солистом группы «U-2», когда тот пытался походить на Ленина.

— А вы к кому, дяденька? — спросил Леха.

Но приятель тут же оборвал его:

— Тебе ж сказали — дом восемнадцать, корпус два!

Водитель усмехнулся:

— Смышленый мальчик.

Он извлек десятирублевую купюру, протянул ее:

— Сгоняй, возьми пару банок колы. Сдачу оставь себе.

Мальчик посмотрел на деньги:

— Леха, сгоняешь? Сдача — тебе…

Губы водителя расплылись в широкой улыбке.

— Правда, смышленый… — Он добавил еще десятку. — Сгоняй ты, но только чтоб вода была холодной.

Ребята обрадованно взяли деньги и понеслись в ближайший магазин.

— Пытаешься косить под Лютого? — спросил человек в белой рубашке.

Это был молодой крепкий мужчина с короткой стрижкой, живыми глазами и трехдневной щетиной, не придающей, однако, его облику небрежности, — скорее всего он тщательно следил за своей внешностью.

— В смысле? — поинтересовался водитель.

— Ну, я имею в виду, что это его манеры. Лютый так ведет себя. Ну, не знаю, как объяснить.

— Это он для меня Лютый, а для тебя — Владимир Ильич. Мы с Лютым вместе еще с Рижского рынка, а ты сколько работаешь? Без году неделя?!

— Ну вот, — молодой человек улыбнулся и примиряюще поднял руки, — наехал… Я ничего такого не имел в виду.

— Лютый — он золотой человек, — произнес водитель. — Умница. Где сейчас многие? Кого завалили, кто в бегах, а кто растерял все. Под жопой последний «шестисотый», а на бензин уже денег нету.

— Я тоже таких знал.

— Лютый — голова! И душа у него… — Водитель прищелкнул и кивнул. — Понял? Но для тебя он — Владимир Ильич. Пока… А там поглядим.

Этот новый улыбчивый парень в принципе водителю нравился, но иногда человека не вредно приструнить.

Много лет назад они с Лютым начинали с наперстков, крутили стаканы на Рижском рынке и «обували» лохов. Поролоновый шарик, спрятанный в руке, его вовсе и нет в стаканах — кручу-верчу, обмануть хочу… Водитель всегда работал «наверху», в «группе поддержки», Лютый поначалу вертел стаканы, потом стал организатором этого бизнеса. Как говорится, «связи с общественностью» — менты, администрация и так далее. Конечно, честно признаться, водитель всегда был на третьих ролях, и, может, сближало их прежде всего то, что оба, и водитель, и Лютый, были рыжими. Примерно в ту пору водитель впервые услышал об Игнате — Вороне, «лепшем корешке» Лютого (его формулировка). Друзья детства, чуть ли не из одной школы. И позже его имя не раз всплывало. В баньке да под водочку Лютый любил рассказывать истории о том, как они с Игнатом по молодости чудили, но самое удивительное, что живьем этого человека никто не видел. Поговаривали, что после армии пути-дорожки старых друзей разошлись; с Лютым все понятно, а тот вроде бы подался чуть ли не в спецназ. Толком никто ничего не знал — Лютый, если хотел, мог прекрасно хранить свои секреты. В застолье шумный, душа общества, но кто-то о нем очень метко сказал — Лютый, мол, говорун-молчун, никогда не скажет ничего лишнего, словно у него в голове компьютер. Такие дела.

Скоро вольготная жизнь на Рижском рынке начала меняться. Наступило время кооперации, и Лютый очень быстро сориентировался. Все эти наперстки, ежевечерние кабаки — вовсе не его масштаб. Кооперация, громадное количество появившихся в стране торговцев и иные вольные каменщики и хлебопашцы нуждаются в его защите, а он, балда, крутит наперстки! Как-то изрядно подвыпивший Лютый нечто подобное и заявил водителю:

— Поезд уже трогается, понимаешь меня? Это особый поезд. Он бывает раз в жизни, понимаешь? Всего лишь раз. — И Лютый вскинул кулак с поднятым указательным пальцем.

Водитель ничего не понимал. Он только знал, что за серию сегодняшних наперсточных «ударов» они распили по месячной зарплате среднестатистической советской семьи, и счастливо улыбался.

Он был тогда еще совсем молодым, только после армии, и ему нравилась подобная жизнь. Лютый его обнял за плечи. Лютый был пьян, он смотрел куда-то в черную высь ночных небес.

— Слушай, слушай внимательно.

И водитель увидел, что взгляд у Лютого не просто очень пьяный и не просто мечтательный, хотя было и это. Взгляд у Лютого стал прозрачным и каким-то отстраненным, словно он видел что-то за темной толщей сегодняшнего неба и за темной толщей сегодняшнего времени.

— Этот поезд отправляется в чудесное место, и он уже трогается.

Тяжелые стальные колеса пока еще медленно, но уже двинулись по рельсам. Этот поезд никому не остановить, и другого такого не будет, потому что конечная станция называется «Большие деньги»! «Бабки», «Бляди» и «Вся эта жизнь, находящаяся у тебя в кулаке», понимаешь? Нет, все это говно — лишь одно название: «Большие деньги».

Водитель молчал. Потому что, во-первых, ему нравилось слушать Лютого и, во-вторых, самое глупое было бы сейчас его перебивать — Лютый не очень жаловал тех, кто его перебивает.

— Машинисты не мы. Не ты и не я. Это очень крутые люди, а может, даже и не люди… — Лютый замолчал и как-то странно, недобро усмехнулся. — И главные пассажиры — тоже не мы. Но почетное место для нас всегда найдется. Поезд тронулся, но еще не поздно вскочить на подножку. Сейчас. А вот завтра этот поезд уже не догнать. Тю-тю, уехал! И другого не будет. Прыгаем? На подножку?

— Про что ты, Володь? — произнес водитель. — То есть я понимаю тебя, конечно, но…

— Т-с-с, — оборвал его Лютый, — ничего ты не понимаешь. Тебе не дали расписание… Не обижайся, у меня оно есть. Не поздно прыгнуть на подножку.

Прыгаем!

И Лютый увлек его вниз, через семь ступенек загородного ресторана, где они так прилично набрались. Лютый был пьян, но удержался на ногах. Водитель повалился, скорее от неожиданности, но быстро поднялся. Лютый ему одобрительно кивнул:

— Почувствовал? Да? Лишь совсем чуть-чуть, но было. Точно?!

— Точно, — согласился водитель, не очень представляя, о чем идет речь.

Лютый снова одобрительно кивнул:

— Ты в общем-то молодец. Пойдем обратно. Пойдем еще выпьем.

Но перед самым входом в ресторан Лютый проговорил ему на ухо:

— Не забывай, понял?

— Чего?

— Как прыгнули. — Он перешел на шепот:

— И тогда я поделюсь с тобой расписанием. Т-с-с…

В тот вечер водитель дал себе слово держаться за Лютого.

А чуть позже Лютый сколотил бригаду, состоявшую сначала из двенадцати «семей», и предложил «крышу» Рижскому рынку. В те годы промышлял там некий азербайджанец по имени Фарид, который пытался заняться тем же. Лютый, Владимир Ильич, высказался в том духе, что не мешало бы Фариду ехать на родину, где имеются инжир и гранатовый соус. Фарид заявил, что рынок его. Вечером того же дня закололи одного из приближенных Владимира Ильича. Разборка с азербайджанцами была молниеносной и кровавой. Фарида обнаружили в собственном «БМВ» с простреленной головой. Примерно в ту же пору Владимир Ильич получил кличку Лютый.

Затем он попытался договориться с чеченцами, одной из самых мощных на ту пору группировок, чтобы не мешать друг другу.

— Чехи — нормальная братва, с ними можно добазариться, — заявил он в своей бригаде. — Но ребята они дерзкие и держатся друг за друга, поэтому такие крутые. Против них только национализм может попереть.

Его бригада разрасталась, он пытался подмять под себя автомобильный рынок — Южный порт. Заключая временные перемирия с другими бригадами, но обязательства нарушались; бесконечные «стрелки», встречи, где пробовали утрясти возникающие проблемы, чаще всего заканчивались стрельбой. Лютый оставался верен своей кличке, был дерзок и беспощаден, но начинал уставать.

— Беспредельщики, пора с ними заканчивать… Никаких понятий. Если хочешь выжить, пора вводить бизнес в цивилизованное русло.

И это был новый поворот, который Лютый начал, подчиняясь своей безошибочной интуиции. Он договорился с двумя мощнейшими московскими группировками о совместных действиях против беспредела «гостей», и на улицах Москвы началась настоящая война. Лютый ее выиграл и всерьез попытался придать криминальному бизнесу более респектабельное лицо. Тем более пришло время торговли металлами, а позже — время банков и большой нефти. Он объявил всю свою бригаду своей семьей и создал что-то вроде финансово-криминальной империи, где на последней характеристике акцент делался все реже и реже. Вокруг него гибли люди, партнеры и конкуренты, но ему удалось избежать двух покушений и несколько предотвратить, иногда физически уничтожая и исполнителей, и заказчиков. Он стал «покровителем искусств», вел модную клубную жизнь, открыл собственный клуб и казино и даже прослыл меценатом. Называть его по кличке разрешалось теперь лишь избранному кругу приближенных, для всех остальных в своем немалом хозяйстве он — Владимир Ильич, причем имя это произносилось с благоговейным придыханием.

Правда, досужие до перемывания чужих косточек журналисты и хранители архивов правоохранительных органов все же упоминали имя Лютый. Лютый с плохо скрываемой гордостью следил за успехами своего младшего брата. В детстве он ему завязывал шнурки и защищал от дворовых хулиганов. Лютый умел дружить и умел быть верным.

В нем парадоксальным образом совмещались бесшабашная удаль, часто граничащая с жестокостью, и заботливая верность, чаще граничащая с нежностью.

Беспощадно-нежный зверь, как промурлыкала ему на ухо одна из его женщин. И долгое время, наверное, до рождения первенца — дочери Кристины, вся его нежность была сконцентрирована на младшем брате. Кстати, из всех близких Лютому людей младший брат был единственным, кто действительно знал Игната Воронова. И не только потому, что Лютый прожужжал ему все уши. Ворон и Лютый, правда, все реже и реже (слишком уж разные они избрали профессии), виделись. И младший братишка — Андрей — просился на эти встречи, а Лютый не мог ему отказать: он до сих пор иногда завязывал братишке шнурки. Это была шутка, их игра, доставшаяся обоим от детства. Андрей восторгался Вороном. Он с жадностью слушал все, что тот говорил, ловил его мимику, жесты, манеры. Может быть, сам того не сознавая, но в столь успешном и нашумевшем фильме «Держись, братан!», профинансированном Лютым, Андрей сыграл именно Ворона. Игнат был на пышной премьере этого фильма.

На экране блистательный киллер часто приговаривал «нормалды» и весьма живописно расправлялся со своими врагами при помощи летающих пластин-лезвий. Стилет… На премьере Игнат занял кресло в задних рядах и чуть заметно улыбался. Потом тихонько удалился. Уже прошло некоторое время с тех пор, как Ворон не имел никакого отношения к секретным спецподразделениям. Некоторое время с тех пор, как его жизнь пошла кувырком, завертелась волчком в руке сумасшедшего Бога. С тех пор, как из этой жизни забрали все, что он любил, и все, что имело смысл.

Рука жестокого Бога…

В тот вечер Игнат купил большую бутылку «холодненькой» (так он называл кристалловскую водку, он все еще не позволял себе пить всякое дерьмо) и отпраздновал премьеру не на модной презентации в «Планете Голливуд», а в забегаловке напротив своего дома в обществе каких-то забулдыг.

* * *

О том, что Игнат «ушел» со службы, Лютый даже не догадывался. Он узнал об этом за неделю до свадьбы своего младшего братишки от самого Игната — да так, мол, работаю сейчас в частном охранном агентстве…

— Ну-ну, — произнес Лютый, — ладно, на свадьбе поговорим. Я вышлю за тобой машину… Черт, Ворон, все мои предложения остаются в силе, не забывай. — Лютый сложил трубку своего мобильного телефона. — Вот сукин сын, — пробормотал он, — в частном охранном агентстве… Я ему устрою агентство!

Уже много раз Лютый пытался переманить Игната, прекрасно понимая, что на своей службе тот не получает никаких особых материальных благ. Он сулил Ворону большие деньги, просил возглавить службу безопасности всей своей корпорации, пытался объяснить, что ему действительно необходим по-настоящему свой человек, на которого можно положиться. Игнат отказывался. То ли из-за фанатичной влюбленности в свою работу, то ли из гордости, то ли по каким-то вовсе не ведомым Лютому мотивам. И вот теперь какое-то гребаное охранное агентство…

— Я ему устрою, — снова проговорил Лютый, — совсем сошел с ума!

Лютый посмотрел на свой мобильный телефон, и вдруг какое-то странное, тревожное предчувствие кольнуло его. Интуиция, которая редко подводила… Он провел рукой по лбу, потом взялся за переносицу. "Наверное, я просто устал, — подумал он, и вслед за этим неизвестно откуда вторглась внезапная мысль:

— Как было бы хорошо, если б все свадебные мероприятия взял на себя Игнат. Охраны будет немало, и со стороны невесты тоже, но все-таки…"

Лютый попытался отогнать от себя дурные мысли: "Ну что за бред?..

Что, звонить Игнату за неделю до свадьбы, мол, братан, нужна твоя помощь? А с какого хрена? Потому что мне в башку всякая дурь прет?" Лютый подумал: он столько раз уже звал Игната, что недельку можно и подождать. Игнат у нас гордый, ну что ж, Лютый тоже гордый. Подождет недельку.

Но это темное, тревожное ощущение не отпускало. Беспокойство? Нервы?

Черт, может, надо что-то сделать, пока еще не поздно? Но вот что?

Позвонить?

Что значит — «пока еще не поздно»?

Лютый снова посмотрел на мобильный телефон. Может быть, он действительно за последнее время прилично устал. Потому что отверстия микрофонной трубки, обычной, знакомой и вовсе не угрожающей телефонной трубки компании «Би-Лайн» — отверстия, в которые надо говорить, — показались ему огромными черными пустотами. Зловещими провалами.

Что значит «пока еще не поздно»?

* * *

Автомобиль с эмблемой «линкольна» над радиатором подкатил к дому Ворона за десять минут до двенадцати, и сейчас рыжий водитель и его молодой напарник с удовольствием пили холодную колу — дни стояли жаркие.

— Говоришь, он его друг детства?

— Ну да, вроде того. — Водитель посмотрел на свои часы «Омега», подарок Лютого. Как-то водитель похвалил их, и Лютый просто снял хронограф со своей руки — бери. Часы стоили не меньше пяти тысяч баксов. Водитель отказывался, но Лютый настоял, а потом пошутил — только не вздумай хвалить мою жену, не отдам. Водитель его хорошо понял — ему сделали подарок, но и преподали урок.

— По-моему, школьный еще. Двенадцать, надо звонить. Договорились — с двенадцати до половины первого.

— Надо же, собственную машину выслал, да и тебя за руль… Какой, говоришь, у него телефон?

— Я ничего не говорю. Вон там записан.

— Да… Так, Воронов Игнат, чего-то начирикано…

— Это Лютый писал.

— Я и говорю. У них чего — общие дела?

— Не знаю. Знаю только, что друг детства.

— А чего человек в такой мунькиной жопе живет?

— Чужая душа — потемки.

— Верно.

— Ты не слишком много вопросов задаешь?

— Я?..

— Как то, как се… Ты, часом, не мент? — Водитель беззлобно усмехнулся.

— Ты чего, сегодня не с той ноги встал? Просто Лютый… очень необычный человек.

— Верно. Золотой человек. А у тебя есть слово-паразит.

— Какое?

— Слово «чего». И знаешь… это не самое лучшее слово для паразита.

Когда-нибудь можешь нарваться на серьезные неприятности. Поверь мне, я не со зла говорю.

— Ладно. О, дозвонился.

* * *

Игнат надел светло-серые джинсы, мягкие кожаные туфли и хлопчатобумажный фиолетовый свитер. В агентстве у шефини он взял напрокат безумно дорогой светлый блузон-пиджак, который сразу же окрестил «сутенерским», и очки «Рей-Банн». Игнату было не привыкать менять внешность. Лицо он протер солью, и теперь оно выглядело свежим, как после поста, а воспаленные от вчерашней пьянки глаза закапал «визином» и спрятал под солнцезащитными очками.

Вот вроде бы и все.

— Боже мой! — восторженно произнесла его ночная гостья. — Да тебе можно отправляться в Голливуд!

— Что я и делаю, — сказал Игнат в некотором смущении. Потом посмотрел на девушку. Теперь она выглядела явно лучше, чем с утра. Да нет, она была просто хороша, похмелье помешало вовремя это понять.

— Совсем другой человек — великолепно выглядишь, — она весело присвистнула, — так изменился.

— Спасибо. А ты просто великолепно выглядишь, тебе не надо меняться.

Тебе в жизни повезло больше.

— Зря смеешься. С утра твое лицо было похоже на… на дыню! — Она улыбнулась.

Игнат протянул руку и почти дотронулся до ее груди. Но не коснулся ее.

— У тебя здесь две превосходные дыни.

— И на том спасибо. — Она теперь рассмеялась, потом пристально посмотрела на Игната. — Ты хоть что-нибудь помнишь?

— Когда вспомню — скажу.

— Ладно, не мучайся. Просто… мне было хорошо.

— После этого мы должны поцеловаться, а потом пожениться.

— Почему?

— Так бывает в кино. И еще детей нарожать. Ты, кстати, любишь кино?

— Почему утром ты не захотел меня?

— Это не ответ.

— А если ответ?

— Тогда я хочу тебя сейчас.

Игнат понял, что делает, когда уже прижал девушку к себе. Он с какой-то шальной веселостью подумал, что, наверное, до сих пор пьян или просто сходит с ума: внизу его ждет автомобиль и незнакомые люди, он одет в костюм, который стоит две его зарплаты, и теперь, словно действительно герой какой-нибудь дешевой эротической киношки, он за пару минут собирается трахнуть свою юную гостью (подарок от новых сослуживцев). Великолепно! Прямо плейбой. Но в последнюю минуту он почувствовал бешеный прилив желания, почувствовал, как ее рука расстегивает пуговицы на джинсах и с силой сжимает его тело; он услышал ее стон и, не снимая очков, впился губами ей в шею. Ее кожа оказалась бархатной и чуть смугловатой. Девушка была в широкой юбке, и Игнат быстро стянул с нее черные трусики, провел пальцем по внутренней части бедра. Поднял ее ногу, снова прижимая девушку к себе, и опять же с каким-то веселым удивлением обнаружил, что она давно готова к любви.

— Сладкий, — прошептала девушка, и Игнат почувствовал, что по ее телу прошла волна легкой дрожи. Теперь он уже нежно коснулся ее груди.

— Две чудные дыни…

Игнат приподнял девушку; она была легкой, ее волосы пахли какими-то удивительными, неведомыми растениями, которые всегда распускались в конце мая на юге, — воспоминание, оставшееся от детства. Мышцы налились сталью, Игнат еще чуть приподнял девушку, они радостно улыбнулись друг другу.

— Развратница, — хрипло и низко произнес Игнат, понимая, что сладостный ком подкатил к горлу и теперь будет мешать говорить.

— Повтори это еще раз.

— У тебя не только две превосходные дыни, у тебя еще… — И он вошел в нее, вошел в ее горячее зовущее лоно. Потом отпустил руки, перестал ее поддерживать…

— О, маммаа… — простонала девушка, обнимая Игната за шею и пропуская его все глубже и глубже.

«Черт, я не мама», — подумал Игнат. Сладостный ком растаял. Вернулась прежняя, чуть циничная веселость.

…Она кричала довольно громко, и Игнату пришлось зажать ей рот, и она поймала губами его пальцы, а на полу, в ногах, путался и урчал Брынза.

— Мама миа! — стонала она. — Сладкий…

«Кто такая „мама миа“?» — подумал Игнат и снова почувствовал, что в любой момент может расхохотаться. С каким-то неожиданным холодным резоном он решил, что вряд ли все это — профессиональный писк, положенные на работе стоны; ведь она ему ничего не должна, и, возможно, ей действительно хорошо. Что ж, тоже пойдет, по крайней мере известен минимум один человек, для которого этот день начался хорошо. Потом, уже в предвосхищении наступающего оргазма, он предположил, что, возможно, таких людей все же окажется двое, а потом он услышал, как зазвонил телефон, и подумал, что, конечно же, Брынза должен быть здесь — ведь в коридоре снова пахло самкой.

* * *

— Он сказал, что сейчас спускается… Он говорил каким-то странным голосом. — Молодой человек улыбнулся и пожал плечами.

— Что ты все выдумываешь? — Водитель взял у него телефон, посмотрел на дисплей. — Надо подзарядить. — Потом усмехнулся. — Все люди странные, и если кто-то не похож на тебя, то это вовсе не значит, что ты тоже не странный.

Водитель довольно откинулся в кресле, потом поморщился — нечто подобное говорил Лютый, но как-то не так, у Лютого получалось чуть лучше, и все-таки он что-то перепутал.

— Ты знаешь, — молодой человек подмигнул водителю, — он сказал, что спускается с крыши мира. Чего бы это могло значить?

— Значит, так оно и есть. А ты опять взялся за свои «чего»?

* * *

Они вышли из подъезда, и Ворон увидел ожидавший его черный «линкольн»

Лютого. В подъезде пахло кошками и было грязно, все стены разрисованы какими-то каракулями — названия групп, от которых фанатели окрестные подростки. На улице стоял великолепный день самого начала лета. И в солнечной глубине этого дня Игната ждал черный «линкольн» — возможно, день действительно начинался не так уж плохо. И возможно, она права: лучший способ борьбы с похмельем — это легкий утренний перетрах. Игнат вдруг с удивлением обнаружил, что в общем-то благодарен ей.

— Ну, куда тебя подбросить?

— Ты имеешь в виду «куда тебя подбросить на метро»?

— Не совсем. Просто так сегодня вышло, что у меня в кустах вместо рояля спрятан черный лимузин.

— Трепи дальше…

Игнат подвел девушку к «линкольну» и вежливо поздоровался с водителем. Им немедленно открыли дверцы, это сделал сам водитель. Игнат приглашающим жестом указал девушке на салон:

— Ну я же тебе говорил. Прошу!

Она усмехнулась, покачала головой и, усаживаясь на задние кресла, произнесла:

— Слушай, это ты так развлекаешься или ты и правда замаскированная звезда?

* * *

Ровно через час лимузин, покинув раскаленную каменную столицу и пробежав какое-то расстояние по трассе, чаще всего именуемой «правительственной», подкатил к загородным владениям Лютого. Собирались гости, собирались самые влиятельные люди Москвы: банкиры и правительственные чиновники, криминальные авторитеты, кино-и шоу-звезды, торговцы антиквариатом, депутаты и сногсшибательно дорогие шлюхи; собирались молодые журналисты, которые обязательно напишут об этом грандиозном событии, о мелькающем каскаде знаменитых лиц, об изысканной кухне и великолепных шутках, о дорогих подарках, о новых русских, которые будут рассказывать анекдоты о самих себе, о столах, накрытых на стриженой лужайке перед домом («И газону, чтобы стать идеальным, вовсе не понадобилось семи веков» — кто-то заготовит подобную строчку для своего репортажа), о великолепном струнном квинтете — знаменитых музыкантах, играющих тут же, на свежем воздухе, о немногословных официантах в белых куртках и в белых же перчатках, о роскошных дорогих машинах, о вине лучших урожайных лет, о гостеприимном и остроумном хозяине, оказавшемся совершенно непохожим на сложившийся стереотип бандюги, о молодых — чудесной, ослепительной звездной паре, о нарядах от самых модных кутюрье, о драгоценностях, об ожидаемом произведении кулинарного искусства — тридцатипятикилограммовом торте со скульптурными портретами венчающихся в шоколадной глазури — и о грандиозном фейерверке, который устраивает какой-то самый известный в мире мастер, специально прибывший по этому поводу китаец с труднозапоминаемым именем.

Собирались гости, которых ждали. Собирался весь цвет столицы, то, что когда-то начнет величать себя высшим обществом, а потом просто — обществом. Быть может, на свадьбе и не было «самых-самых», все же фраза о «слиянии банковского капитала с криминальным» оказалась оброненной, и людям необходимо было выждать паузу и приглядеться к тому, что же из всего этого выйдет, но «самые-самые» не забыли прислать своих эмиссаров и свои поздравления.

И может быть, среди всего этого звездного великолепия как-то потерялось несколько действительно настоящих друзей и хозяина, и молодых, и вряд ли это было хорошо — подлинно близким людям стоит быть вместе и в самую счастливую, и в самую тяжелую минуту.

Собирались гости, которых ждали. Но в нескольких километрах отсюда совсем другие люди, которых никто не ждал, уже начали действовать, и расстояние между ними и такой веселой свадьбой, свадьбой, покой которой был призван охранять не один десяток вооруженных людей, уже начало сокращаться.

4. Действия ОМОНа

Командир отряда милиции особого назначения Павел Лихачев был не в настроении, а когда он бывал не в настроении, то на всем протяжении рублевской «правительственной» трассы находился минимум один крепко сжатый кулак, с которым вам не стоило искать встречи. Павел Лихачев строго следил за собой и своими подчиненными. Ежедневная физическая подготовка, так сказать, упорные занятия по боевой и политической, стрельбы… Отряд Павла считался элитным — никакой Чечни, никаких «горячих» точек, может, пару человек и выделяли в сводный отряд Московского ОМОНа, но это еще до той поры, как Павел вступил в должность командира. Хотя сам Паша прошел Чечню: он находился там чуть больше месяца на блокпосту. Внутренние войска, и в особенности ОМОН, резко выделялись своим видом из всей военной группировки «федералов». Они всегда выглядели чистенькими, подтянутыми и накормленными. Армия же разлагалась. Генерал Лебедь прав — глядишь на солдата, а перед тобой какое-то оборванное чудо… Армия и эмвэдэшники недолюбливали друг друга, и порой доходило до вооруженных стычек.

Армейцы считали, что все боевые операции, участие в сражениях, вся тяжесть войны лежала на их плечах, а МВД, дескать, охраняли на блокпостах самих себя.

Может, так оно и было, за исключением спецопераций, но на то она и армия. Зато и чеченцы к внутренним войскам относились совсем по-другому (это к вопросу о тяготах войны): ОМОН и контрактников они ненавидели и не желали попасть к ним, лучше самому себе пустить пулю, а вот к армии «чехи» были гораздо терпимее.

Бабы, ополоумевшие и почерневшие от горя, так даже умудрялись их жалеть — ненавидеть и жалеть одновременно. Вообще война — полное говно. Она совсем не похожа на то, что о ней пишут и думают цивильные, — здесь наши, там ваши, четкие боевые операции, логика, героизм… Война — бессмысленный бардак, где все друг друга ненавидят и всем друг на друга наплевать. Авиация работает по своим, бронированные танки в городе жгут босоногие мальчишки с бутылками «коктейля Молотова» в руках, приказы, проходя вертикаль, видоизменяются до неузнаваемости, никто ни за что не отвечает, все воруют и хотят выжить. И есть люди, которым война нравится. Не то что они ее любят или они уж прямо такие людоеды, но им на войне удобно. Во всем этом бардаке много чего липнет к рукам, и вроде ты при деле. Паша встречал таких людей, говорят, их и среди чеченцев полно: играют себе в войнушку, и все. А кто поумней, варит на войне бабки. А самые умные ее и затеяли. Где-то Паша прочитал, что тот, кто развязывает войну, в любом случае свинья. Это сказал Хемингуэй. Паша за свою жизнь прочитал много крутых боевиков; эта книга не была боевиком, а Паша не любил других жанров, но все равно эту книгу он запомнил. Сейчас его элитный отряд охранял участок, где явно жила та самая свинья. И Паша будет ее охранять, потому что бороться со свиньями — то же самое, что бороться с ветряными мельницами, а он этого делать не собирался. Вовсе не собирался. Вот только сегодняшний день несколько попахивал дерьмецом, поэтому Паша и пребывал не в настроении.

Отряд был снят с физической подготовки — не привыкать, на то она и служба. Но вот снят был очень странно — все подразделение, вместе с Пашей, передавалось под командование каких-то «бобров» из Москвы. С ними еще прибыло несколько человек спецназа — получался вот такой сводный отряд, но и это еще нормально. А вот то, что отряд должен будет присматривать за свадьбой какой-то братвы, — это уже совсем другая служба. Паша был, понятно, наслышан о предстоящем событии, а о существовании Лютого знала каждая собака, но все равно — это уже совсем другая служба.

Приказ есть приказ — в 12.00 по Москве отряд был у особняка Лютого.

«Бобры» из Москвы находились уже там. Оба в штатском. Один представился майором Гриневым, и Паша подумал, что если это так, то сам он — Петр Первый. Второй вообще назвал лишь свою фамилию, и Паша решил, что так будет лучше, потому что по их рожам было видно, что за контору они представляли. Паша подумал, что, если б им не надо было иметь дело с одетым в камуфляж подразделением, они вообще вырядились бы под каких-нибудь дачников. Вопреки устоявшемуся мнению о том, что агенты этой конторы умеют быть незаметными в толпе, Паша был убежден, что они всегда перегибают палку и их видно за версту. Сейчас дела обстояли именно так. Еще бы — соберутся все сливки криминального мира, вот они и вынюхивают. По мнению Паши, это будет не свадьба, а сходка мафии. Паша их ненавидел. На генетическом уровне. И его отец, и даже дед были сотрудниками органов внутренних дел. Кстати, «бобров» из Москвы и их контору в семье Павла Лихачева также особо не жаловали.

Отряд на трех машинах окружил усадьбу Лютого, а «бобры» из Москвы, прибывшие с ними бойцы спецназа — четыре человека в масках — и Паша направились к дому. Однако прием их ждал более чем холодный. Встречать непрошеных гостей вышел сам хозяин.

— Чему обязан такой чести? — сухо спросил Лютый.

— Конечно же, Владимир Ильич, празднику, — ответил тот, что назвался майором Гриневым, лукаво улыбаясь. — Бракосочетание вашего брата ведь большой праздник?

— Почему набитые ОМОНом машины толкутся вокруг моего дома?

— Вы же понимаете, что мероприятие ожидается не вполне обычное.

Имеется в виду…

— И что? — оборвал его Лютый.

— Во имя вашей же безопасности. Некоторые из ваших гостей люди, скажем так, небезынтересные для криминального мира.

— Я вас не вызывал. В ваших услугах не нуждаюсь. Не надо меня грузить.

— А если мы собираемся оградить от ваших гостей остальных жителей поселка? — вмешался второй «бобер» из Москвы. Он говорил спокойно, с тихой улыбкой, но это был явный вызов. — Если у вас, не дай Бог, что, при чем здесь законопослушные граждане?

— У меня уже находятся несколько депутатов, только что прибыла эстрадная звезда… Мне передать им ваши намерения? — холодно произнес Лютый. — И ваши замечания насчет законопослушности?

— Ладно, не будем кипятиться, — снова заговорил майор Гринев, — здесь никто крутостью не мерится. Просто поступил некий сигнал…

— Повторяю: я не нуждаюсь в ваших услугах.

За все это время удивленный Павел Лихачев не проронил ни звука: стоит наглая криминальная рожа и хамит, того гляди — про ордер спросит…

Нагляделись, насмотрелись кино, прямо как в Америке: у нас адвокаты, с нами надо на вы, а у самого здесь бандитская сходка. Собаки, уже во власть лезут, где хоромы-то себе отгрохал, рядом с правительством, хватило наглости. И эти два «бобра» ведут себя странно, шуры-муры с ним разводят. Нет, на следующих президентских выборах надо голосовать за генерала Лебедя и давить всех этих козлов. Давно пора. Однако эти два «бобра» из Москвы действительно ведут себя странно. Как будто они тянут время. Как будто… Паша вдруг подумал, что им надо просто осмотреться, они болтают о всякой ерунде, а сами внимательно осматривают двор и приготовления к свадьбе… Зачем? Что они хотят увидеть? Что они могут увидеть? Столы накрыты, оркестрик бренчит на скрипках, снуют официанты в белых перчатках… И что?

— Что ж, дело ваше, но наружное наблюдение…

— Послушайте, — четко произнес Лютый, — мне позвонить или сами уберетесь?

— Не глупите…

— Если через пять минут вы не уберете свои ментовозы, я звоню. Причем трубку передам вам, чтобы вас натянули прямо здесь, на моих глазах. Так вам понятно?

Паша крепко сжал скулы. Однако тот, кто назвал себя майором Гриневым, проговорил:

— Хорошо, Лютый, звони. Будет приказ — мы уйдем. Будет приказ разогнать вашу гулянку — сделаем и это. Понял? И пасть свою разевать не надо.

Теперь Лютый казался удивленным — видать, не ожидал такого поворота разговора. Майор Гринев Паше уже почти нравился. По крайней мере урезал скота неплохо. Однако после звонка Лютого им пришлось уехать. Так всегда: правая нога не знает, что делает левая. То приказали туда, теперь обратно…

Но так оно даже лучше. Чем охранять сходку братвы (а в том, что там соберется именно братва, Пашу даже не стоит переубеждать), лучше продолжить занятия. Боевая, политическая и физ-подготовка, как говорится…

Однако через два часа опять поступил сигнал, что надо ехать. И теперь оба «бобра» из Москвы тоже были в камуфляже. Теперь они выглядели гораздо серьезнее, чем утром.

— Послушай, Лихачев, — произнес майор Гринев, — поступила новая оперативная информация. Сейчас получишь все инструкции. И вне этих инструкций ты не имеешь права даже пальцем пошевелить. Все ясно? Хорошо.

А потом Паша получил эти инструкции. Это все попахивало дерьмецом.

— Почему вы не сообщаете об этом Лютому? Все же там… действительно свадьба…

— Потому что это все предположительно, — ответил ему майор Гринев. — И потом, ты же слышал; он не нуждается в нашей помощи. А, Лихачев?!

Все это было непонятно. Все это сильно попахивало дерьмецом. Поэтому командир отряда милиции особого назначения Павел Лихачев и был не в настроении.

5. Гости, которых не ждали (II)

Примерно в тот же час, когда «бобры» из Москвы и командир ОМОНа Паша Лихачев еще только в первый раз беседовали с Лютым, грузовой фургон фирмы «Сладкий мир» был остановлен на повороте с Рублевского шоссе нарядом милиции.

Менеджер «Сладкого мира» Савелий Башметов торопился: продукт скоропортящийся, доставить его надо пораньше, определить на месте, как будет проходить процедура торжественного выхода, сколько ему для этого понадобится человек и так далее. В общем-то все как обычно. Это шедевр, которым Савелий как менеджер заслуженно гордился, потому что не только все пожелания клиента были учтены, а более того… И не беда, что этот шедевр стоит пару новых «Жигулей», на то он и шедевр. А если есть люди, которые в состоянии позволить себе такое, значит, дела у фирмы, а следовательно, у Савелия будут идти лучше и лучше. Однако как все странно может обернуться в жизни — люди умеют находить деньги в самых неожиданных местах. Когда Савелий только устраивался в «Сладкий мир», он думал просто о том, чтобы там пересидеть, пока не подвернется что-нибудь более стоящее. Ну какие, казалось, могут быть перспективы на рынке, заваленном сладостями? И «Фазер», и «Кэдбери», и другие монстры, не говоря уже о нашем «Красном Октябре» и «марсах» со «сникерсами». Карл Маркс и Фридрих Сникерс…

Да, казалось бы, перспектив никаких. Однако теперь Савелий так не считал.

Потому что наряду с прочим «Сладкий мир» специализировался на эксклюзивных заказах. И дело шло. Казалось бы, это так же нелепо, как привозить в Россию эксклюзивно тюльпаны из Голландии, кому только такое может в голову прийти?

Однако и то дело шло, превращалось в огромный бизнес. И люди, которые начали первыми, давно уже чувствуют себя очень хорошо — знать бы, где найти… Так и со «Сладким миром». И теперь Савелий постучит три раза по дереву, чтобы не сглазить, потому что дела в последнее время двинулись. Поперли в гору. Но все равно такого заказа еще не было. Савелий оказался в нужное время в нужном месте. И этот заказ, вполне возможно, станет центральным событием дня, по крайней мере его кулинарной части, потому что такого действительно еще никогда и никто не видел. А учитывая количество приглашенных звезд и просто очень крутых людей, которые там соберутся… Конечно же, будет полно прессы, и «Сладкий мир» получит громадную бесплатную рекламу. А принимая во внимание процедуру торжественного выхода, которую с учетом лучших мировых традиций Савелий разработал лично, добавив изюминку артистизма, чуть повернув все в сторону красочного шоу, то… Он мечтательно прикрыл глаза, его воображение рисовало блистательные картины. Но воображение здесь вовсе ни при чем. Потому что Савелий наконец-то ухватил свою удачу за хвост. И держать ее теперь будет очень крепко. И никогда не отпустит. Никогда. По той простой причине, что лошадь удачи проходит мимо каждого, но не каждый, увы, успевает вскочить в ее седло.

И все-таки успешный менеджер «Сладкого мира» Савелий Башметов ошибался. Потому что в тот момент, когда наряд милиции остановил его на повороте с Рублевского шоссе, его лошадь удачи была уже далеко, а он явно оказался в ненужное время и в очень ненужном месте.

* * *

Когда подкатил длиннющий белый лимузин-стрейч, струнный квартет поднялся и заиграл марш Мендельсона — свадьбе был дан сигнал к началу. А получасом раньше Лютый показывал Ворону свои владения и, как бы заодно, своих гостей, давая каждому весьма меткие характеристики.

Если бы командир ОМОНа Павел Лихачев оказался в числе приглашенных, он бы увидел, что его опасения по поводу сходки братвы подтверждались лишь частично. И вполне возможно, что его отношение к мероприятию некоторым образом переменилось бы — уж слишком много вокруг, как уже было отмечено, наблюдалось «звездных» лиц, лиц «с обложки». И они вполне мирно сосуществовали с самыми влиятельными персонами криминального мира, которых тоже было более чем достаточно. И те и другие мило беседовали, улыбались, приветствовали друг друга как давно знакомые люди; в одном из так любимых и почитаемых Пашей романов-боевиков подобная вечеринка была названа криминально-богемным коктейлем. Конечно, в таком определении была изрядная доля дурного вкуса, но качественный состав гостей оно определяло довольно точно, если бы учитывало присутствие еще одного ингредиента — нового истеблишмента, новой политическо-финансовой элиты. И поэтому вполне возможно, что шустрый, злой и проницательный «Московский комсомолец» все-таки оказался прав: на этой свадьбе создавалась одна из самых влиятельных и могущественных групп в стране. И вполне возможно, что будущее вечно молодого Государства Российского закладывалось сейчас не в душных и пыльных думских коридорах, а здесь, на свежем воздухе, в атмосфере милого и непринужденного общения.

— Ну, Воронидзе, как тебе моя фазенда? — спросил Лютый, пригубив ледяное шампанское.

Игнат пока пил минеральную со льдом. Он был по-прежнему в темных очках и уже с иронией отметил, что многие из гостей Лютого, с которыми его знакомили, упорно пытались определить, виделись ли они раньше. Одна молодая известная актрисочка пялила на него глаза, а потом прямо спросила:

— Мы ведь знакомы, да?

— Насколько я могу судить, к сожалению, нет, — ответил Игнат.

— Ну я ведь вас точно где-то видела раньше? — Завлекающая, многообещающая улыбка, приглашающая к столу, где обещания не выполняются.

Игнат подумал: «Ну конечно, милая, ты меня видела. Конечно, видела, на страницах какого-нибудь модного журнала, где подобные плейбои в эротичных очках рекламируют дорогую одежду как стиль жизни, только эта картинка из твоей собственной головы, а я просто ей соответствую». Однако на ее вопрос он мягко ответил:

— Я бы это знал, Я бы этого не забыл. — Его губы растянулись в такой же завлекающей и опасной улыбке охотника светских party[3], и он добавил:

— Одно ваше слово, и я готов считать, что мы знакомы всю жизнь. Ну как?

— Что «как»?

— Говорите это слово?

— У-а-а-у, а вы занятный… Я подумаю.

И она грациозно удалилась, пошла дальше. Обычное тусовочное «бла-бла-бла»…

— Смешная… — Игнат проводил ее взглядом.

— Забудь, — сказал Лютый, — это Миши Монгольца пассия…

— Уже забыл.

— Тут полно бесхозных слоняется… Слышь, Игнат, любят тебя бабы…

Вот, блин, как со школы повелось. — Лютый вдруг весело расхохотался, а потом залпом допил шампанское и обратился к официанту, разносившему напитки:

— Эй, белоперчаточник, хер-р обер-р, давай еще. — Лютый указал на свой пустой бокал.

— Хер-р обер? — удивился Игнат.

— В Австрии так обращаются к официантам.

— В Австрии… Понятно. Тогда мне еще воды. Значит, вы теперь с Монгольцем друзья?

— Плохой мир лучше доброй ссоры.

— Возразить нечего. Но будь с ним осторожен.

— Знаю… Я б не стал Андрюхе голову морочить с этой свадьбой, уж слишком все пафосно. Но… ты ведь меня понимаешь?

— Понимаю.

— Хорошо, что у них так вышло, я имею в виду молодых, но, Игнат, сегодня большой день, поворотный день. Это больше, чем просто свадьба моего брата.

— Вижу.

— Не одобряешь всего этого шума?

— Не мне судить.

— Мы с ее папашей давно ходили друг вокруг друга и теперь решили показать людям, что…

— С Щедриным?

— Крупнейшая банковская группа, не хухры-мухры. Сегодня станем официальными родственниками. А мы ведь тоже не лыком шиты. Я бы не устраивал всей этой показухи, но это стратегическое решение. Мы так вместе решили, с Щедриным. И видишь, сколько народу пришло засвидетельствовать уважение! В том числе и Монголец… Это дорогого стоит.

— Я тебя понимаю, Рыжий. — Игнат оглядел старого друга и спросил:

— Ты что, оправдываешься?

Лютый посмотрел на него в упор, на мгновение в нем появилось что-то бычье, потом вздохнул.

— Наверное, да, — сказал Лютый неожиданно, и в следующую минуту они оба рассмеялись.

— Чучело, — проговорил Игнат дружелюбно.

— Но только перед тобой и перед Андрюхой… Ну а с другой стороны, что здесь такого? — Лютый усмехнулся. — Сейчас отгуляем, а с завтрашнего дня я им такое свадебное путешествие закатил. Андрюха еще не знает! Багама-мама…

Яхты, гольф-клубы!.. Молодежь живет своей жизнью. Им это тоже не повредит — больше будут уважать.

— Да они, по-моему, и сами по себе ребята толковые.

— Тут ты прав, брат, они и без Щедрина, и без Лютого кое-чего стоят.

А теперь будут стоить больше.

— Выпить, что ли? — вдруг сказал Игнат.

— А то! Хочешь — айда, водки махнем.

— Ладно, подожду. Вчера нагрузился. Вот молодые приедут — поздравим.

Лютый посмотрел на часы:

— Вот-вот должны быть… Видишь? Твои, «командирские».

— Носишь иногда? Часики из военторга?

— Теперь я могу себе это позволить. Теперь уже — да! А где мои?

— Здесь. — Игнат протянул руку. — Золотой браслет…

Лютый кивнул. Он испытывал к часам прямо-таки патологическую страсть и почти мистическое уважение, считал материальным воплощением времени и мог говорить о них бесконечно.

Лучшим подарком для Лютого были редкие часы, и сам он обожал дарить наручные часы и, как мальчишка, гордился своей коллекцией.

— Лучшие механические часы, Игнат, — это, конечно, швейцарские «Бланкпайн», — говаривал Лютый. — Кстати, самая старая часовая фирма, существует с 1735 года. А самые точные в мире наручные часы выпущены осенью 1976 года, это уже «Omega Constellation», калибр 1021, номер, как сейчас помню, 39'050'076'. Испытания на точность хода — нулевые отклонения! Ты можешь это себе представить?! Даже знаменитый кварцевый «Лонжин» с годовым допустимым отклонением в десять секунд по сравнению с ними — фуфло! Стоят целое состояние!

Кстати, владелец — испанец — пожелал остаться неизвестным. Надо думать — у людей руки длинные! Есть часы-кинозвезды — «Омега» в последнем «Джеймсе Бонде».

Или известные на весь мир «Ролекс Дэйтона» Пола Ньюмена — кино «Афера» помнишь?

Вот. Но это все ерунда по сравнению с той «Омегой» испанца. И знаешь почему?

Потому что они единственные в мире и других таких уже никогда не будет. Это все можно, наверное, повторить, но только не такие часы. Интересно, да, единственные в мире!

Обычно в такие моменты, моменты разговоров о часах, Лютый преображался. Иногда его зашкаливало, и он пускался в рассуждения о природе времени, в философствования о концепциях и спорах, которым уже не одна сотня веков… Однажды — с тех пор прошло уже почти лет десять — они махнулись часами. У Игната были «командирские» и стоили пятьдесят рублей. У Лютого — великолепный золотой хронограф «Longines». Игнат тогда оказал Лютому одну неоценимую услугу. Ни о каком выражении благодарности он слышать не хотел, и Лютый предложил махнуться часами. Лютый пристроил часы в свою коллекцию, но носил «командирские» крайне редко, мотивируя тем, что люди не так поймут. Ему для крутости было положено что-нибудь золотое и швейцарское. Когда вы только вырываетесь из нищеты, все эти игрушки многого стоят. Тракторные цепи на шее, малиновые пиджаки, мобильные телефоны на столе в ресторане и малиновые «шестисотые» под вашей задницей… Теперь Лютый понимал, что все это было с голодухи. Теперь это стало мишурой, и Лютый мог себе позволить появиться на самом дорогом и престижном сборище Москвы, на свадьбе своего младшего брата, на мероприятии, которое станет поворотным и возвестит и врагам, и друзьям о рождении, наверное, самого могущественного объединения, на мероприятии, собравшем и криминальных авторитетов, с которыми раньше не клеилось, и элиту страны, которая раньше могла и побрезговать, и где наряды, драгоценности, автомобили и наручные часы уже являлись информационными поводами для колонок газет и журналов, — теперь Лютый мог позволить себе появиться здесь в стареньких «командирских» часах, купленных в военторге за пятьдесят рублей.

— Да, Игнат, теперь я могу себе это позволить. Еще год назад не мог, а теперь — могу. — Лютый перешел на шепот и состроил комичную гримасу:

— Вся эта рафинированная публика, из тех, кто раньше даже руки бы не подал, — они все очень любят деньги и по большому счету уважают лишь силу…

— Знаю! — так же шепотом ответил Игнат. — Так говорят в кино…

— Разденься я сейчас догола, они и не подумают, что Лютый псих, они скажут, что он — эксцентричный… Потому что у него есть очень много того, что они любят, а у психов этого нет.

— Мудреешь, Рыжий, — усмехнулся Игнат. — Это уже лучше.

— Не. Я все это и раньше знал. Только я в это не верил, думал, что все это из книжек. А вот теперь прошел сам. Такая школа жизни.

— Что ж, довольно неплохо для мальчика с заводских окраин, — сказал Ворон.

— Для мальчиков, Игнат, для мальчиков… Потому-то я и предлагаю тебе быть со мной. Ты мне нужен. Ты же видишь, что сегодня создается нечто… Но я прекрасно понимаю, что лезу прямо в стаю акул. — Лютый сделал еще один большой глоток шампанского. — И когда мне пустят первую кровь — а без этого невозможно — и вся стая будет готова разорвать меня — ты же знаешь, они чувствуют кровь, — мне будет очень нужно, чтобы кто-нибудь меня прикрыл. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ну тогда в чем дело, если понимаешь?

— Понимаю, Лютый. Но пока это невозможно. И это вовсе не мой личный каприз.

— Ну вот что ты заладил? И что это за херня?! Сколько ваших уже давно работают…

— Не совсем. Там, откуда я ушел… Просто так оттуда не уходят. Мне дали такую возможность, и это дорого стоило.

— И что?

— Ты был одним из главных клиентов, Лютый, — тихо произнес Игнат. — Мы оба были очень близко к черте… стояли на грани.

— Что это значит? Похоже на рок-н-ролльную песенку.

— Тебя вели, Рыжий. Пристально следили за всеми твоими подвигами. И знаешь, что я тебе скажу?

— Ну, говори. Только не надо меня разводить.

— Ты бродил очень недалеко от фокуса оптического прицела. Возможно, сейчас кое-что начнет меняться — ты вовремя начал выруливать из криминала.

Очень вовремя.

— Сукин ты сын. И контора ваша сучья.

— Я здесь ни при чем. И в первом, и во втором случае.

— Но теперь, когда ты ушел…

— Все верно. Но должно пройти время. Если я открыто буду на тебя работать — это не только повредит, это может быть опасным. И для меня, и для тебя.

— Во как все разложил. Прошлое так и будет держать нас за… за…

— За яйца, — усмехнулся Игнат.

Лютый тоже улыбнулся.

— Ладно, предположим, — произнес он. — А что ты говорил про время?

Сколько ждать? Год?

— Не думаю. Я же говорю — сейчас многое начало меняться.

— Значит, меньше.

— Скорее всего так.

— Ты говоришь «открыто на тебя работать», но ведь возможно по-другому?

— Конечно.

— И чем будешь заниматься?

— Самое лучшее — собственное охранное агентство, сам себе голова.

— Скажи сразу — «наемник», — усмехнулся Лютый.

— Говорю. — Игнат дружелюбно смотрел на него.

— И что?

— Но пока не тяну. Финансы, романсы… и все остальное. Поэтому и устроился тут в одну контору.

— Собственное агентство — твоя мечта? Рок-н-ролл никогда не умрет?

— О нет! — Теперь уже Игнат рассмеялся. — Моя мечта — плескаться в коралловых рифах с пятнадцатью голыми телками. Да… Но пока надо работать. Это все, что я умею делать.

— Если я куплю тебе агентство?

— Не сейчас. В любом случае спасибо.

— Игнат, мне действительно может понадобиться твоя помощь. Братан, как это уже бывало, но…

— В любое время, Лютый. Но пока лучше считать, что я работаю там, где работал. Пока.

— Я хочу сказать, что мы… Эта жизнь… Мы начали с задворков, пацаны… Ты прошел по секретным коридорам, я — по черным дворам, но мы выбрались. Мы оба выбрались из всего этого дерьма. Я хочу сказать, что теперь-то мы, наверное, свободны?.. И никаким козлам ничего не должны.

— Очень бы хотелось, чтоб было так.

— Так оно и есть. Я готов подождать, но не тяни уже с этим. Как тогда, в школе, со склянкой кислоты, помнишь?

— Как ты Филе плеснул в рожу… Еще бы! Как ты говоришь — развели всех, кто нас грузил?

— Сделали мы козла, Игнат, сделали. И сразу все переменилось, как стали вместе. И сейчас такое время.

Наверное, Лютый был прав — это время приближалось с неумолимой быстротой. И наверное, каждый из них подумал, что так можно дружить только в детстве, а потом многое меняется. Но что-то остается. И Лютый думал, что чем больше этого «что-то» останется, тем ты менее одинок в этом мире. Все, наверное, так.

— Ладно, Игнат, пойду обходить гостей. Но как только появятся молодые, хряпнем водки.

— А то! С криком «горько»!

— Во-во… Давай, брат, расслабляться.

И Лютый направился изображать из себя гостеприимного хозяина. Игнат посмотрел на часы, на золотой хронограф «Longines» — была одна минута третьего.

Стая акул, о которой говорил Лютый… Игнат вдруг подумал, что иногда ты можешь и не почувствовать ранки — своего слабого места — и не знать, что стая акул уже очень близко. Не знать до тех пор, пока она не появится.

В два часа двадцать минут струнный квартет поднялся и заиграл «Свадебный марш» Мендельсона — свадьба началась. Огромный белый лимузин-стрейч остановился у главных ворот — от них через вереницу гостей прямо к дому вела ковровая дорожка, расстеленная специально для молодых.

В это время рыжий водитель, привезший сюда Игната, а теперь осуществляющий общее руководство ходом мероприятия, отчитывал водителя грузового фургона «Сладкий мир». Происходило это у вторых ворот, с задней стороны дома, и рыжий водитель мог в полный голос выражать свое недовольство, не опасаясь быть услышанным:

— Что, мать вашу через так, творится?! Что такое? Должны были быть до часу, сейчас половина третьего. Что за херня?!

— Нас остановил наряд милиции, — извиняющимся тоном отвечал водитель.

— Какой на хрен наряд? Я же сказал, если что — звонить сюда. Хорошо, молодые задержались… Давайте… — Рыжий кивнул охраннику, и они начали тщательно обыскивать всех прибывших с фургоном фирмы «Сладкий мир». Официанты не официанты — так полагалось, служба безопасности свое дело знала. Все, конечно, были чисты.

— Почему семеро? Что такой толпой завалились?

— По три с каждой стороны, и впереди церемониймейстер. Господи, чего ж обувь-то обыскиваете?

— Церемони… что-что? — Рыжий водитель усмехнулся.

— Церемониймейстер.

— Это что — по высшему классу?

— Увидите. Церемония разрабатывалась очень долго.

— По стилю, качеству исполнения не имеет равных, — не без гордости заявил один из официантов.

— Лучше бы вы приезжали вовремя, — отрезал водитель. — Ладно, поглядим, как все выйдет, но половину чаевых вы уже потеряли. А обувь… — Рыжий водитель надул щеки. — Профессионал в ботинке много чего спрячет. Так-то.

А потом двери грузового фургона раскрылись, и рыжий водитель ахнул — это было там, и это действительно было шедевром. Шедевром кулинарного искусства! Рыжий с удовлетворением отметил, что хоть не зря заплатили столько денег.

— Ну, аккуратней, давайте его сюда. Да, красавец.

— Не бойсь, — ответили ему, — мы свою работу знаем.

«Но половину чаевых я все равно с них удержу», — подумал рыжий водитель, пытаясь быстро вычислить, сколько денег в твердой валюте он сможет сэкономить на чаевых. Хотя высчитывать ему стоило кое-что совсем другое. Уже много позже дежуривший на повороте с Рублевского шоссе в бело-синем «форд краун виктория» инспектор ГАИ подтвердит, что грузовой фургон фирмы «Сладкий мир» действительно был остановлен нарядом милиции около часа пополудни. Через несколько минут фургон в сопровождении наряда двинулся к дому Лютого. Владимира Ильича инспектор уважал. Пару раз он останавливал его в легком подпитии за рулем то спортивного кабриолета, то огромного джипа. Иногда Лютый любил развеяться в одиночестве, без охраны. Откупные Владимира Ильича были более чем щедрыми, и делалось все с шутками-прибаутками. Словом, хороший малый. И сейчас, наблюдая, как грузовой фургон в сопровождении милицейского кортежа движется в сторону дома Лютого, инспектор лишь порадовался за Владимира Ильича — вот как подготовился к свадьбе брата! И может, с тихой белой завистью еще подумал: «Вон что такое деньги! Заставляют людей бегать по твоей указке!»

От поворота с Рублевского шоссе до дома Лютого было не более трех километров. И вот что рыжему водителю, бывшему с Лютым еще с времен Рижского рынка, стоило действительно вычислить: с какой скоростью грузовой фургон в сопровождении наряда милиции должен был двигаться, чтобы покрыть это расстояние почти за один час пятнадцать минут?

* * *

— Как зовут невесту-то?

Игнат обернулся. Рядом с ним стоял человек с мощным загривком, с лицом плоским и широким, что придавало ему сходство с черепахой, в расшитом и безумно дорогом летнем костюме — явно от Версаче. Состоятельная братва уважала этого модельера.

— Мариной, — ответил Игнат.

— Как в кино, — ухмыльнулся сосед, бросив на Игната быстрый взгляд.

— В кино?

— «Держись, братан!» Ее так и звали.

— Да, только, по-моему, ее звали Марией.

— Тоже из киношников? — Человек переступил с ноги на ногу.

— Не совсем, — уклончиво ответил Игнат.

Человека с мощным загривком звали Александром Николаевичем Салимовым.

Однако гораздо больше он был известен под именем Шура-Сулейман. Игнат узнал его — Шура-Сулейман являлся одним из самых авторитетных криминальных лидеров.

Пожалуй, человек не менее могущественный, чем Монголец или Лютый, он был выходцем из солнцевской группировки, только в последнее время все так перемешалось. Да, видать, удалось многих убедить, что даже плохой мир лучше доброй ссоры. А сегодня Лютый скорее всего многим из них предлагал мир хороший.

Только насчет стаи Владимир Ильич тоже был прав, и малейшей струйки крови, малейшего сигнала слабости было бы достаточно, чтобы его разорвали.

— Это как? — спросил Шура-Сулейман.

— Ну, если честно, совсем не из киношников. — Игнат улыбнулся.

Сулейман оглядел его оценивающе — вроде бы какой-то примодненный типчик из этой киношно-музыкальной братвы; Шура знал многих из них, попадались и душевные ребята, которые могли задеть за живое, вроде Гарика Сукачева. Этот, похоже, оттуда, чего же он тогда юлит? «Не совсем то, совсем не это…» Честно говоря, девяносто процентов своих сограждан Шура-Сулейман считал грязным быдлом. И еще девять процентов — просто быдлом. Самое удивительное, что он был в этом искренне убежден.

Шура-Сулейман относился к тому уходящему типу братвы, умирающим динозаврам, для которых распальцовка так и осталась единственно приемлемой формой общения. Распальцовка для Шуры-Сулеймана была что боевой танец для папуаса. О его зверских шутках были наслышаны многие. О том, что проституток он возил только в багажнике своего «мерседеса», считая их недостойными находиться с ним в одном салоне, и о том, что как-то под кайфом он забыл об одной из них, и ее, бледную, задыхающуюся, извлекли из багажника почти через сутки; о постепенно нагревающихся электрических утюгах; о старинной истории с парикмахером: тот плохо постриг его, и Шура-Сулейман заставил обнулить десяток следующих за ним и ни о чем не догадывающихся клиентов. Сам Шура поглядывал за происходящим из соседней комнатки и покатывался со смеху — люди заказывали себе стрижки, а парикмахер пускал их под машинку. Какой-то старенький дед потребовал для жалобы директора; один из клиентов психанул, разбив об пол машинку; после обнуления четвертого клиента — с такими, как с восторгом рассказывал Шура-Сулейман, кулаками-кувалдами — бледное и перепуганное лицо парикмахера превратилось в подобие морды сенбернара…

Шура-Сулейман был по-прежнему увешан немыслимым количеством тяжеленных золотых цепей и по-прежнему оставался до карикатурности невоспитанным человеком. Он все еще жил где-то в начале девяностых годов и, несмотря на свою крутость, по мнению многих, явно задержался на этом свете.

Только эти «многие» по-прежнему боялись Шуру-Сулеймана как огня. Дела с ним вести становилось все сложнее — он не поддавался никакому психологическому давлению и не признавал почти никаких компромиссов.

— Знаешь меня? — Голос прозвучал с привычной и уже, наверное, неосознаваемой интонацией угрозы.

Игнат кивнул:

— Да. Ты — Шура-Сулейман. Тебя многие знают.

Шура-Сулейман был удивлен, но не подал виду. Он привык ко всем обращаться на ты, но с ним, за редким исключением, все были на вы, тем более те, кто о нем слышал.

— А ты кто?

«Ну, еще скажи: „Объявись, брат“», — с усмешкой подумал Ворон.

— Мое имя — Игнат Воронов, только оно вряд ли тебе что-то скажет.

Сулейман ждал продолжения, но его не последовало. А к ним уже подошел Лютый.

— Что, Шура, вы уже познакомились? — Он указал Сулейману на Игната. — Это мой очень старый друг. Наверное, самый близкий друг — друг детства.

Шура-Сулейман посмотрел на Игната ничего не выражающим взглядом.

— Что-то он у тебя неразговорчивый, Лютый.

— Это точно. — Лютый пребывал в прекрасном расположении духа. — У него много достоинств.

Сулейман какое-то время размышлял, потом таким же бесцветным тоном произнес:

— Тебе, брат, виднее. Действительно, чего пустые базары разводить? — И он неожиданно протянул Игнату руку. Игнат пожал ее. Рука у Шуры была огромная и словно стальная; он задержал руку Игната в своей, но тот вежливо улыбнулся:

— Очень рад. — Поздоровался и высвободил руку. Рукопожатие Игната Сулейману понравилось — оно было не слабым, но и не вызывающим.

— Я тоже рад. — И он продемонстрировал то, что ему заменяло улыбку.

Игнат с Лютым отошли от Шуры-Сулеймана — сейчас молодые пройдут по ковровой дорожке, и шумное застолье начнется. К ним присоединился рыжий водитель.

— Торт наконец прибыл, — сообщил он Лютому.

— Хорошо.

— А вот… Вики нет. Директора своего прислала, а самой нет.

— Черт… сумасшедшая баба!

— Что меж вами случилось, Лютый? — спросил рыжий водитель.

— Ничего. Поверишь — ничего! Я сам понять не могу.

— Ну ладно, вроде все нормально, — произнес рыжий водитель. — Остальные все здесь. Слетелись как мухи на мед.

— Оружия ни у кого нет?

— Обижаешь, — проговорил рыжий. — Только у охраны. Все уговор держат.

Даже Сулейман.

— Ладно, Это я так спросил. Вот дура баба…

— Вика?

Лютый кивнул. Игнат улыбнулся:

— Что, нежные чувства? Дела сердечные?

— Да какие нежные чувства! Баба крутая, кремень, умница, вот только в последнее время… Словно ей кто про меня какого-то дерьма наплел. Неожиданно переменилась, и все тут.

— Я думал, — произнес рыжий водитель, — ее мужик-то, покойный, вроде с Монгольцем дела имел. Не то что вел чего-то, а вроде как собирался. А Миша Монголец такой паренек… Может, оттуда ноги растут?

— Ой, рыжий, — усмехнулся Лютый, — да Вика совсем не по этим гайкам.

Прекрати.

— Доверяй — но проверяй.

— Ладно, рыжий.

Лютый обнял водителя за плечи — они действительно были с ним давно, но… тот многого не догонял. Многого. Хотя завхоз из него получился прекрасный. К рыжему водителю Лютый относился с какой-то особенной теплотой. И не только потому, что никогда не бросал своих людей. И сентиментальные воспоминания о прошлом здесь тоже ни при чем. Просто было в нем что-то бесхитростное и чистое, чего в Лютом, увы, не было и уже никогда не будет.

Так думал Лютый, вовсе не догадываясь, что рыжий водитель просто восхищался им, как сейчас его младший брат Андрей восхищается Вороном.

— Ладно. Не будем о делах в такой день. Игнат, сейчас я тебя познакомлю с Щедриным. Мы с ним будем за глав двух семейств. О! Молодые. Идут!

Андрей и Марина показались в конце ковровой дорожки — молодые, красивые, успешные и, наверное, влюбленные. Жених и невеста, тили-тили-тесто…

Как две фотомодели на каком-нибудь знаменитом подиуме. Невеста в красном облегающем платье, делающем ее до невероятности сексуальной; Андрей в каком-то странном наряде — кителе и в спортивных туфлях. Эксцентричные модники, оба со странички глянцевого журнала. Оба в солнцезащитных очках долларов по пятьсот.

Игнат подумал, что в их время все было по-другому — строгий темный костюм и невеста в белых кружевах и с фатой.

— Вот балбес он у меня! — усмехнулся Лютый, с нежностью глядя на брата. — Опять — шнурок… Слухай, Воронидзе, какие же они оба красивые! А, братан?!

Молодые шли к Лютому и Щедрину, здесь же были обе матери и члены обоих семейств.

«Свадебный марш» Мендельсона. Лютый выходит к ним навстречу — это уже явно не по сценарию. Подходит к брату, опускается на одно колено… Все немножко озадачены. Лютый завязывает брату шнурок. Щелкают затворы фотоаппаратов. Лютый поднимает взгляд, улыбается.

— Держись, братан!

Андрей несколько смущен. Смотрит на Марину.

— Мы держимся.

Лютый поднимается.

— Ну, краснокожий, поздравляю. — Старший брат всегда завязывал младшему шнурки. И всегда звал его краснокожим. — Сегодня ты похитил самую красивую женщину с их корабля.

Щедрин улыбается. Матери улыбаются со слезами на глазах. Щелкают затворы фотоаппаратов. Игнат подумал, что это могли бы быть лучшие фотографии со свадьбы. Прямо картинка к новой серии «Крестного отца» — заботливая рука, завязанный шнурок, блистательный клан…

— Будьте счастливы, — говорит Лютый и отходит к Щедрину.

Начинаются поздравления. Объятия. Всем-всем много-много счастья.

* * *

Лучшие фотографии со свадьбы будут совсем другими. И за них дадут много денег.

* * *

— Горько! — кричит Лютый. Он дарит молодым джип — роскошный «мерседес» М-класса. Это еще не все. Он финансирует их следующий фильм. Он готов вкладывать деньги в интересные проекты. Неплохая новость для прессы.

— Горько! — произносит Щедрин. Он дарит молодым пятикомнатную квартиру в элитном доме, полностью обставленную. — Дальше выкручивайтесь сами, — шутит банкир.

— Горько! — говорит Миша Монголец и кладет ключи от двухместного кабриолета «порше». Лютый понимает, что скорее всего это знак окончательного примирения.

— Горько! — кричат все гости, явно соревнуясь в блистательности своих подарков, в остроумии своих тостов.

— Горько! Горько!

* * *

В нескольких сотнях метров от накрытых столов бойцы ОМОНа в камуфляже двигаются вдоль рощи, расположенной напротив особняка Лютого. До них доносятся звуки веселой свадьбы, музыка, смех. Они занимают позиции.

— Действовать только по моему сигналу, — говорит тот, кто называл себя майором Гриневым.

Командир отряда Павел Лихачев кивает. Потом все же задает вопрос:

— А если опять будет команда «домой»? У Лютого многое замазано.

— Значит — домой. Мы здесь на всякий случай. На всякий пожарный…

— Я к тому, что там полный дом охраны.

Майор Гринев смотрит ему в глаза с холодным любопытством. Бойцы спецназа, прибывшие с Гриневым, — это снайперы. Сейчас они готовят свое оружие.

Паше глубоко наплевать на Лютого. Он будет не против, если эти бандиты перебьют друг друга. Совсем не против. Но все равно это дело попахивает дерьмецом.

— Покой мирных граждан, — произносит Гринев, — вот объект твоей заботы. Насильно мил не будешь, так ведь, а, Лихачев?

— Так точно.

— Если у них что начнется, какая заварушка, всех класть на землю!

Чтобы тут вооруженные головорезы по поселку не бегали. По любым стрелкам — огонь на поражение.

— Можете не повторять. В моем отряде так заведено, что достаточно одного инструктажа.

— Думаешь, Лихачев, где-то есть по-другому?

— За других говорить не берусь.

— Все правильно. О, слышишь, «горько» кричат?

— Слышу.

— Кино-то видел?

— С Лютого братом? Хэ, туфта! Пацан. Как в сказке навертели. Баба ничего играет.

— Банкирская дочка.

— Стрельба с двух рук, пистолеты появляются, как у фокусника. Шоу оно и есть. Нежизненно.

— Моей дочке понравилось. В Ваню-киллера так просто влюбилась.

Сидела, ревела, соплячка.

— Сколько ей?

— Четырнадцать.

— Барышня.

— Соплячка!

Паша Лихачев внимательно посмотрел на Гринева и спросил:

— Что вы мне хотели сказать? Вторая часть инструктажа?

Гринев вырвал травинку, погрыз сочную, близкую к корням часть стебля.

Отбросил травинку в сторону.

— Еще не пришло время.

— Когда?

— Успеется. Это быстро. Эй, — Гринев обернулся, — не высовываться!

Паша поглядел на особняк — да, отгрохали себе хоромы. И сосны, и речка, и дом что дворец — коммуняки себе такого не позволяли. Даже лифт по стене ползет. Снова на свадьбе закричали «горько». Теперь уже кричали дольше. А где-то наверху, в кронах деревьев, заливался одинокий соловей — надо же, средь бела дня… Паша вспомнил свою свадьбу, в общежитии, о том, как брали лавки у соседей и посуду напрокат, но все равно — в тесноте, да не в обиде — отгуляли что надо, весело. «Горько» кричать прекратили, значит, сейчас пьют. До того места ограды, что их интересовало, было не больше пятидесяти метров открытого пространства. Они подошли близко. Очень близко к дому Лютого. Паша думал о второй части инструктажа и об ощущении, от которого он никак не мог избавиться: они подошли очень близко к дому Лютого, и это дело все больше и больше пахнет дерьмецом. Да нет, уже не дерьмецом, а просто откровенным дерьмом. К которому его подталкивают и на которое ему, конечно, не укажут до тех пор, пока он не вляпается. Так что Паше лучше быть очень внимательным. Лучше глядеть в оба.

* * *

К фасадной, почти полностью стеклянной стороне дома Лютого примыкал такой же стеклянный колпак, и в нем ползал лифт. Три этажа вверх и два — под землю. Там сауна, тренажерный зал с прекрасной вентиляцией, со вкусом отделанная бильярдная и ниже — подземный гараж, подсобки. Всего пять уровней.

Колпак был темного, почти зеркального стекла, однако изнутри, из лифта, открывался прекрасный обзор на реку и сосновый бор.

Еще до начала свадьбы Лютый показывал Ворону дом, и они поднимались на лифте из бильярдной на третий этаж, где Игнату была отведена спальня. Здесь же, на третьем этаже, Игнат с удивлением обнаружил библиотеку.

— Ты чего, Рыжий, — спросил Ворон, — превращаешься в книжного человека?

— Да, в лютого библиотекаря!

Они рассмеялись, Владимир Ильич произнес:

— Ну, знаешь, для детей, братишка… Нормальное дело. Мы-то так дураками и помрем. Хотя, может, на старости лет… А если серьезно — я дам детям самое лучшее образование, чтобы были не чета нам. В Англии, наверное…

— Ничего, мы свои университеты в другом месте прошли.

— Это да. Но я не хочу им таких университетов. Хватит того, что их папки колотились.

— Потом вернутся и будут нудить — мол, папаша, вы не в той руке нож с вилкой держите.

— А это ерунда. Я этому научился быстро. Бизнес — это как жизнь, заставит.

— Я обратил внимание: там, внизу, официанты накрывают, столько приборов… Даже не знаю, как чем пользоваться?

— Говорю — ерунда, начинай с внешних вилок и ножей. А вообще — не забивай себе голову, ешь хоть руками. Ты же в моем доме…

— Кто тебе книжки-то подбирал?

— Деньги.

— Деньги?

— Конечно. Рыжий, который тебя привез, кому-то забашлял, и у меня здесь полный плезир. Зря смеешься, если честно, я даже кое-что почитывать стал, не мурню всякую, а таких знаменитых папок. И там есть очень даже, как ты говоришь, нормалды. Башковитые ребята.

— Значит — нормалды! — Ворон улыбнулся. На столе лежал томик Ницше.

— Только у меня совсем времени на все это нет. А жаль.

— Наверное, жаль.

Потом они вышли на лужайку перед домом, а потом началась свадьба.

Сейчас солнце покинуло зенит, и темный стеклянный колпак лифта перестал слепить глаза, утратив часть своих зеркальных свойств. Но не совсем. И быстрый солнечный зайчик пару раз блеснул на ровной глади стекла. Вполне возможно, кто-то баловался. Игнат смотрел на колпак лифта, где отражались причудливо изогнутые деревья за домом у реки, и в этом зеркале темно-синее небо, почему-то оранжевый росчерк — след реактивного самолета, снова деревья и еще что-то… Всего лишь мельком, какое-то быстрое, почти неуловимое движение.

Игнат молча покинул застолье и прошел в дом.

Поднялся на третий этаж, в библиотеку, и какое-то время смотрел из окна. Не очень долго. Невзирая на весь бардак, что творился сейчас в жизни Игната, его глаз все еще не утратил профессиональной цепкости и… странного умения разгадывать знаки, символы, которые постоянно посылает нам окружающий мир. Только многие люди слепы, они не видят и не понимают знаков. Может быть, это и хорошо — для каждого существует свое, особенное, зрение. Кто-то видит внутри предметов, кто-то — внутри себя, а кто-то видит знаки.

Игнат поискал в библиотеке телефон и обнаружил причудливый старинный аппарат с дисковым набором. Он молча улыбнулся и подумал, что Лютый, конечно, всегда был забавным. И всегда умудрялся делать так, чтобы вещи соответствовали своему назначению. В каком-то смысле он был словно кудесник или древний царь Мидас, умевший превращать в золото все, к чему прикасался. Только Мидас закончил не очень хорошо, в конце концов эта способность и погубила его. Игнат набрал номер мобильного телефона и попросил Лютого немедленно подняться в библиотеку.

— Что случилось, Ворон?

— Давай срочно. Кто у тебя отвечает за безопасность?

— Охрана?! Глуня…

— Давай сюда своего Глуню.

…Они простояли у окна библиотеки недолго, минуты три. Ворон, Лютый и Коля Глушенко, крепкий и, как Игнат убедился, довольно профессиональный малый, отвечающий за вопросы безопасности. Игнат был уверен, что они не заставят себя ждать и снова покажутся. Так оно и случилось.

— ОМОН, — произнес Глуня.

— Вот мудаки неуемные! — бросил Лютый.

— Ну что, Володь, звонить Севастьянову?

— Звонил уже. Он их убрал, а они вот снова вернулись.

— Что происходит, Лютый? — спросил Игнат.

— Да слышали уже… У меня ж тут полный дом братвы! — Лютый усмехнулся. — Формально — они пекутся о спокойствии в поселке, вот и кружат вокруг дома, как вороны…

— А не формально? — Игнат усмехнулся: сравнение с воронами пришлось как нельзя кстати.

— Не знаю… Денег хотят! Сейчас снова брякну Севастьянову. Нет, сюда они не полезут. Им уже объяснили, что у Лютого вовсе не криминальная сходка.

Севастьянов понимает: если что, у него жопа будет красная, как у мартышки.

— Понятно, Ну давай, звони. Глуня, выходить к ним пока не надо.

Только после того, как Лютый дозвонится. — Игнат даже не заметил, как начал давать распоряжения.

Может быть, и это были знаки. ЗНАКИ… Где-то Ворон прочитал, что наши поступки есть символы нас самих. Сказано точно, ничего не возразишь.

Только вот солнечные зайчики — это мог быть бинокль или… отражение неприкрытого окуляра оптического прицела. Обычно их закрывают, чтобы не было таких вот зайчиков. Если это бинокль, то возникает вполне законный вопрос: зачем кому-то пялиться на стеклянный колпак лифта, да еще на уровне третьего этажа? Если же это случайный блик оптики, то вопрос ставится совсем по-другому: зачем отряду ОМОНа в составе подразделения понадобился снайпер?

* * *

Знаки… В этот солнечный день первые, совсем еще непонятные и малоуловимые знаки стали складываться в картину, и понадобилось некоторое время, чтобы спрятанный рисунок открылся полностью.

* * *

Севастьянова на месте не оказалось. Мобильная связь автоматическим голосом объясняла, что абонент не отвечает или временно недоступен. Меж тем ничего не происходило. Свадьба продолжалась, наряд ОМОНа отдыхал в сосновом бору.

Игнат побеседовал с Глушенко — оказалось, что вся территория: дом и подсобки, бассейн и лужайки — все разбито на сектора. Все охранники имеют радиосвязь — подобный подход к делу не вызывал вопросов. Это было грамотно, и, как понял Игнат, Глуня оказался из профессионалов. А профессионалы знали свою работу. Только и Игнат знал кое-что: если кому-то понадобится вас достать, то никакие профессионалы не помогут. Раньше или позже, так или иначе это произойдет. Было очевидно, что пытаться кого-то достать на свадьбе, где полно народу, охраны с той и другой стороны высоких оград, — это нелепое, если не самоубийственное решение. Но… Однако всегда существовали эти «но». Потому что на самом деле нелепые решения иногда оказываются самыми неожиданными и поэтому самыми действенными. А если вас кто-то захочет достать, он этого добьется.

Лучшие службы безопасности мира не смогли уберечь своих президентов — чего уж тут говорить…

Между тем свадьба шла своим чередом, а наряд ОМОНа прохлаждался в лесу.

Ничего не происходило.

Пока.

А потом все очень быстро начало меняться.

* * *

Миша Багдасарян, по кличке Монголец, прибыл на свадьбу без супруги, потому что Елена Багдасарян, в девичестве Романова, была беременна третьим ребенком. Багдасаряны наконец-то ждали мальчика.

Миша Багдасарян пошел наперекор семейно-клановой традиции жениться только на женщине своей крови. Это был его второй брак, а первый распался быстрее чем за год — Миша женился тогда на Марии Тер-Петросян, дочери влиятельного еще в советские времена вора в законе. Брак распался, оставив Мише кучу проблем и головную боль. Вот тогда он и порвал со своими семейно-клановыми традициями. Приобретая после очередного конкурса красоты Елену в качестве дорогой игрушки, Миша был уверен, что и второй его брак продлится не дольше года-двух. Но неожиданно все вышло по-другому; возможно, мудрая Елена решила, что верхом ее карьеры может быть не победа в очередном конкурсе, а замужество.

Возможно, Елена из небольшого подмосковного городка Коломна имела крепкую, здоровую жилку, что позволило ей стать прекрасной женой, полностью забыв про собственные амбиции. Так или иначе, Миша Монголец не без некоторого удивления обнаружил, что он счастлив в браке, что живет не в огромных, холодных, напичканных златом и шелками стенах, а в чудесном теплом доме и Елена отвечает всем незамысловатым критериям настоящей жены: она заботливая, понимающая и, представьте себе, экономная хозяйка в доме, она все еще суперсексапильная и умная леди в обществе и несравненная, будоражащая, сладкая шлюха в постели. Да, Миша Монголец был счастлив в браке. На его нередкие любовные связи на стороне жена закрывала глаза, и Миша их не афишировал. Елена уже подарила ему двух девочек, и теперь они ждали наследника. Около пяти часов вечера Мише позвонили и сообщили, что госпожа Елена Багдасарян только что разрешилась мальчиком. Рост — пятьдесят один сантиметр, вес — три двести пятьдесят. Это произошло несколько раньше срока, но и мама, и малыш чувствуют себя хорошо, и вскорости счастливый отец сможет переговорить с женой по телефону. Может, именно по этой, а не по какой-то другой причине Монголец решил пропустить торжественную церемонию выезда — именно выезда, потому что все было укреплено на большой четырехколесной тележке, — этого кулинарного шедевра, свадебного торта. Миша Монголец, извинившись перед Лютым и молодыми, взял свой телефон и пошел в дом — он не хотел, чтобы посторонние видели его подлинные чувства, когда он станет говорить с женой. Действительно, причина для того, чтобы удалиться, была у Миши более чем веская.

Когда в конце той же ковровой дорожки, по которой прошли жених и невеста, появилась тележка с огромным тортом, многие гости восхищенно замерли.

Это был не торт даже, это была какая-то фантасмагорическая скульптурная композиция, подлинное произведение искусства. Мысль о том, что оно будет съедено, выглядела кощунственной и в то же время весьма концептуальной. Торт венчала огромная, запряженная в морского конька перламутровая раковина, в которой возвышались две фигурки — морской божок в развевающемся плаще прижимал к себе хрупкую русалку. Голову морского конька украшали два обручальных кольца, большое и поменьше, в сахарно-глазурных лицах божка и русалки проглядывало портретное сходство с молодоженами. Раковина покоилась на подводных рифах, кораллах, меж которых расправляли свои жирные плавники диковинные тропические рыбы. Островки и гроты из живых фруктов и взбитых сливок, морские глубины из разноцветного желе, кокосовые, марципановые и шоколадные водоросли-деревья, затонувшие корабли из превосходного суфле, пиратские бочонки с ромом — и все это окружал пылающий море-океан. Детская сказка под рукой безумного кондитера превратилась во что-то странное, тревожащее, волнующее, словно отпечаток, слепок с какого-то удивительного сновидения.

По три человека с каждой стороны, одетые так же, как и официанты, обслуживающие свадьбу, толкали эту тележку. Безукоризненно белые перчатки, белые куртки, черные бабочки и черные брюки. Впереди процессии шел еще один, тот, кого назвали церемониймейстером. Все были в театральных масках, странно двусмысленных. Пока они просто шли, и огромный торт плыл меж гостей, приближаясь к молодым. А струнный ансамбль играл скрипичные пьесы Вивальди, и, видимо, основное шоу, обещанное менеджером фирмы «Сладкий мир» Савелием Башметовым, было еще впереди.

Процессия с тортом остановилась прямо перед молодоженами. Два официанта разошлись от тележки в разные стороны. Юная Марина, которую всего пять часов назад объявили женой в загсе Российской Федерации, а потом венчали в церкви по православному обычаю, взяла мужа за руку. Она не сводила глаз с торта, не понимая, что ей делать, плакать или смеяться, — ничего более дикого она в жизни не видела. Потом с некоторым изумлением она проговорила мужу на ухо:

— Тебе не кажется, что кондитер был сексуальным маньяком?

Андрей попытался состроить каменное выражение лица, но все-таки не выдержал и прыснул, прикрывая рот рукой.

— Т-с-с… Девять с половиной недель по-русски… Тихо!

— А этих двоих в раковине видишь? — не унималась Марина. — Дельфин и русалка?..

— Тихо! — Андрей с трудом сдерживал себя, чтобы не расхохотаться, — пафос происходящего и торжественность официантов только подливали масла в огонь. — Здесь, наверное, заложен какой-то крутой смысл. Я, видимо, должен съесть тебя, а ты — меня. Это же кулинарный шедевр.

— Да? Спасибо. Буду знать. А я решила, что это культ вуду. При виде этих-то куколок…

Церемониймейстер предложил молодым и их самым близким родственникам сфотографироваться рядом с тортом, пока тот еще цел.

— Уверяю вас, совсем скоро от торта останутся только крошки, — пошутил церемониймейстер. Потом подумал и добавил:

— Я не шучу.

Официанты разошлись в стороны, появились фотографы. Прекрасное фото на память — завтра оно попадет во все уважающие себя периодические издания. И коли так — фотография должна быть содержательной и красноречивой. В центре — кулинарный шедевр. По краям — молодые и их семьи, Щедрин, Лютый… Но фотография должна содержать важную информацию — поэтому за спинами Лютого и Щедрина проглядывают их деловые партнеры. Молодые пытаются держаться за руки.

Их все же просят встать по бокам — в центре композиции должен быть запечатлен торт. Марина и Андрей смотрят друг на друга, улыбаются друг другу и расходятся по своим семьям.

— Стоп! — кричит Лютый. — Маришка, иди ко мне! Андрюх, а ты — туда.

Мы теперь — родня! Иди ко мне, сестренка…

Громадная пятерня Лютого ложится на талию Марины — ей придется полюбить старшего брата своего мужа, ведь они теперь родня. И Марина вдруг понимает, что сделать это ей будет несложно, — «Иди ко мне, сестренка»…

Щедрин обнимает зятя. Фотография на память. А гости аплодируют. Они ждут обещанного шоу. Скрипичная музыка барокко звучит в отдалении. И шоу под названием «Свадебныйторт» начинается. Только удачливый менеджер Савелий Башметов, упустивший, однако, свою лошадь удачи, уже никогда не узнает, насколько серьезные изменения были внесены в его первоначальный сценарий.

Игнат Воронов наблюдает за молодыми: Андрей и Марина смотрят друг на друга, потом Марина берет сахарного божка, венчающего торт, мизинцем под ручку, кокетливо гримасничает. Все смеются. Игнат думает о том, какой у нее сейчас замечательный возраст — юная жена, но что-то в ней остается от шаловливого ребенка. В этом возрасте в глазах девчонок есть что-то… Это потом проходит, через некоторое время… Как проходит первая любовь. Потом приходит любовь настоящая, но вряд ли кто-то скажет, какая из них подлинная.

А потом нечто совсем другое вытеснило из головы Игната прежние мысли.

Игнат Воронов не был близким родственником молодых, и его не пригласили сфотографироваться со свадебным тортом. Игнат наблюдал за всем происходящим, находясь в некотором отдалении, и, может быть, именно этому обстоятельству два человека с такой замечательной фотографии окажутся обязаны жизнью. Потому что стая акул подошла уже очень близко, и для всех остальных эта фотография, растиражированная на следующее утро многими периодическими изданиями, окажется последней. Как интересно наблюдать запечатленные улыбающиеся, счастливые лица и знать, что в их распоряжении осталось всего несколько секунд…

Игнат наблюдал за происходящим с некоторого отдаления. Несмотря на предупреждения Лютого, он весело болтал с пассией Монгольца, оказавшейся его соседкой по столу. Ворон умел говорить ни о чем и все попытки своей симпатичной собеседницы выяснить род его занятий отбивал с джентльменской веселостью. Он не особо вслушивался в ее милое щебетание, время от времени кивая, и понимал, что все происходящее вокруг свадебного торта вдруг перестало ему нравиться. Совсем.

Знаки?..

Что происходит, что не дает ему покоя? Тревожность? Конечно, проще всего было бы предположить, что во всем виновато похмелье, — Игнат все еще пил воду, твердо пообещав себе не прикасаться к спиртному раньше пяти вечера. Он посмотрел на часы, на великолепный золотой хронограф «Longines», часы Лютого, — семнадцать часов одна минута. Еще нет, секундной стрелке предстояло пробежать еще четверть круга.

Официанты разошлись от торта. Все правильно — им нечего делать в кадре. Один из них стоял прямо за спиной Шуры-Сулеймана, решившего отведать мясо «шатобриан», — это была уже энная смена блюд. Еще двое — за кругом накрытых столов, там, где наблюдали за всем происходящим ухмыляющиеся охранники. Церемониймейстер ждет, пока фотограф закончит свою работу. Сейчас должно начаться шоу. Игнат подумал, что это, наверное, и правда тревожное чувство похмелья и что он уже выдержал все сроки. Он снова взглянул на часы — до семнадцати ноль одной оставалось пять секунд, все, можно махнуть водки.

Игнат уже собирался предложить своей соседке поднять рюмку за молодых, но…

ЗНАКИ!

* * *

…потом мгновенно понял, что думает вовсе не об этом. Все официанты, прибывшие с тортом, выстроились очень странным образом. Они стояли за прямой линией, проходящей через обе группы фотографирующихся, совсем рядом, но вне ее.

Это было сделано совершенно незаметно, как бы случайно, и, возможно, было случайным, только… Прямая линия, проходящая через торт и обе группы фотографирующихся, сейчас оставлена официантами. Церемониймейстер стоит рядом, но также вне этой линии. И возможно, все это полная ерунда, но…

Есть такая штука, известная любому профессионалу, — она называется направленный взрыв. Направленный взрыв может иметь очень глубокий эшелон, смертоносный по линии поражения и совершенно безопасный в нескольких метрах от этой линии. Конечно, возможно, все это полный идиотизм и похмелье, но… зачем они установили тележку с тортом таким образом? Края вероятного эшелона поражения захватывают группы охраны или… Игнат просто превращается в маньяка с навязчивыми идеями. Мания преследования?

Игнат поднялся из-за стола. Его соседка удивлена — их диалог прервался на полуслове, она смеется:

— Нет, блин, ну точно забавный…

Игнат автоматически посмотрел на часы — семнадцать часов одна минута.

Вокруг беззаботный смех. Шура-Сулейман обращается к официанту, стоящему за его спиной:

— Ой, Фантомас! — Он комично прикрывается руками. — Ты б снял масочку, братва шугается… Ладно, принеси еще беленькой, «Смирновской»…

— И шампанского, — просит дама с вычурным красным бантом в прическе.

Она сидит напротив Шуры-Сулеймана и с нескрываемым интересом разглядывает обилие золотых украшений на его груди.

— Я уже убрал ноль семь «Смирновской» в одну голову, — сообщает Шура-Сулейман своему соседу, — и не зажужжал! — Шура бросает довольный взгляд на даму с красным бантом. Та смеется, словно только что соприкоснулась с блестящими крупицами остроумия.

Игнат поднимается из-за стола и направляется к группе фотографирующихся. На него пока никто не обращает внимания. Взгляд Игната прикован к церемониймейстеру, но этого никто не видит, глаза Игната спрятаны под солнечными очками, на губах дежурная, возможно, чуть пьяноватая улыбка.

Рука церемониймейстера опускается в карман белоснежного форменного кителя.

Вокруг смех. Веселая музыка — к скрипичному квартету присоединился латиноамериканский ансамбль. Рука задерживается в кармане недолго, покидает карман… Игнат убыстряет шаг, все еще пытаясь не придавать своему перемещению видимой целенаправленности. В ладони церемониймейстера какой-то черный брелок, словно ключи от автомобиля с центральным замком. Черт побери! Какой центральный замок?! Ты и так потерял кучу времени! Рука с брелком делает незаметное движение, брелок направлен на свадебный торт, но ничего не происходит. Игнат уже обошел столы, между ним и группой фотографирующихся свободное пространство.

Спина Лютого, он смеется, поддерживает за талию Марину, что-то говорит брату, до них метров десять… Все звуки отступают, для Игната сейчас существует лишь рука церемониймейстера, и он молит Бога о том, чтобы все, что он уже понял, оказалось ошибкой. И прекрасно понимает, что нет никакой ошибки и теперь он не многое успеет. Рука церемониймейстера чуть приподнята, потом его ладонь раскрывается и большой палец начинает движение по черной, чуть шершавой поверхности брелка. Вслед за пальцем движется черная крышка, под ней открывается красная кнопка, ее осталось лишь утопить…

— Черт побери! — Игнат побежал. С того момента как он поднялся из-за стола, прошло не более пяти секунд. И сейчас он побежал.

…Шура-Сулейман еще продолжал смеяться, подмигивая даме с красным бантом, когда стоящий за ним официант в маске, вместо того чтобы отправиться за водкой и шампанским, извлек из-под куртки пистолет с длинным цилиндром глушителя и приставил его к бритому Сулейманову затылку. Дама с бантом это видела, но только все совершенно не было похоже на правду, скорее на какую-то безвкусную шутку, может быть — продолжение шоу; это было похоже на все, что угодно, но только не на то, чем являлось на самом деле. Дама с красным бантом прореагировала — она недоуменно развела руками, на ее губах запечатлелась совершенно идиотская улыбочка…

В обойме пистолета, приставленного к затылку Шуры-Сулеймана, уже не хватало одного патрона. Гильза от него покоилась в зеленой траве, недалеко от того места, где наряд милиции остановил фургон «Сладкого мира», а пуля прошла через лобовую кость, мозг и засела в верхней части позвоночного столба Савелия Башметова, менеджера, упустившего свою лошадь удачи. Прежде чем упустить это крылатое животное окончательно, Савелий принял участие в странной и незнакомой ему процедуре: из нижней бисквитной части огромного торта был удален значительный объем, и образовалась большая внутренняя полость. В нее было упрятано много чего, и получилось чики-чики, совсем незаметно, никто бы не предположил, что теперь это не торт вовсе, а целый арсенал, прикрытый сладкой глазурью, и Савелий до последнего момента очень надеялся, что его старания оценят и сохранят ему жизнь. Однако последним в эту кондитерскую полость отправился после произведенного выстрела тот самый пистолет с глушителем.

Сейчас это оружие опять сработало, и это стало сигналом для участников шоу «Свадебный торт». Шура-Сулейман дернул головой и обрушился лбом на собственную тарелку. Дама с бантом продолжала непонимающе хлопать глазами. Массивная голова человека с немыслимым количеством золотых украшений лежала на блюде перед ней.

В затылочной части этой головы дымилось входное отверстие. Легкий хлопок, запах отработанных пороховых газов. Дама все еще ничего не понимала, когда услышала собственный пронзительно-безумный визг. Но это случилось чуть позже того момента, как киллеры в масках и белоснежных перчатках официантов открыли огонь по охране. И чуть позже того момента, как палец церемониймейстера начал утапливать красную кнопку…

Игнат побежал. И если что и оказалось неожиданным для церемониймейстера и остальных киллеров в масках, так это неизвестно откуда взявшаяся фигура в солнцезащитных очках и светлом пиджаке. Человек в очках действовал быстро, правда, недостаточно быстро, чтобы чему-то помешать, однако киллеры поняли, что к их шоу присоединяется еще один участник, в тот момент, когда неизвестная фигура, совершив головокружительный прыжок, была в воздухе.

Палец церемониймейстера вдавил красную кнопку до отказа, и огненный смерч оглушительной силы взорвал пространство, разделив лужайку пожирающей полосой дыма и грохота. Некоторых из тех, кто оказался по краям этой полосы, родственникам удалось впоследствии опознать. Однако от группы фотографирующихся со свадебным тортом мало что осталось. Эшелон направленного взрыва оказался глубоким, краями он захватил группы охранников, и к тому моменту, как вызванное взрывом облако мелких частиц начало оседать, большая часть охраны была либо дезорганизована, либо перебита.

Церемониймейстер быстро убрал брелок обратно в карман, и в его руке был уже скорострельный пистолет. Разумеется, после произведенного фейерверка глушитель был ни к чему. Все пока шло по плану. В его секторе контроля находились трое охранников; действия киллеров были настолько слаженными и неожиданными, что церемониймейстеру удалось открыть по охране прицельный огонь прежде, чем охранники оказались готовы к ответным действиям. Лишь один из них — его церемониймейстер окрестил ковбоем — успел извлечь оружие. Серия из нескольких выстрелов снесла ковбою часть лица. Визг, кровь, паника и мечущиеся люди…

— Монголец! Где Монголец? — Голос церемониймейстера срывается на крик.

— В доме! — отвечают ему.

Похоже, в этом кошмаре они единственные люди, которые знают, что делают.

— Быстро достать его! И уходим!

Но вовсе не Монголец сейчас интересовал церемониймейстера. Потому что за мгновение до взрыва кое-что произошло. И вовсе, не все шло по плану. За мгновение до взрыва он увидел мелькнувшую в прыжке фигуру и услышал:

— Лютый, ложись!

Это оказалось неожиданным, и это было очень плохо. Человек в солнцезащитных очках и светлом костюме вытолкнул Лютого, обнимающего невесту, из круга поражения. Все было под контролем, но этот человек взялся неизвестно откуда. Он каким-то образом сумел вычислить, что происходит, успел прыгнуть на Лютого сзади, увлекая его за собой. В это же мгновение произошел взрыв, и их, всех троих, отбросило взрывной волной. Но скорее всего они успели оказаться вне зоны поражения. И все, на что мог рассчитывать церемониймейстер, — это что Лютый и его неожиданный спаситель заполучили по легкой контузии. Быть может, они были ранены, но работа не выполнена до конца. А это вовсе не устраивало церемониймейстера.

— Лютый! Где Лютый? — прокричал киллер, поступивший с головой Шуры-Сулеймана столь необычным образом и открывший это праздничное шоу. — Прежде всего Лютый!

— Там. — Церемониймейстер указал дулом пистолета на накрытые свадебные столы — те из них, что оказались в нескольких метрах от взрыва, по-прежнему стояли в своем первозданном праздничном убранстве, только отведать их кушаний было уже некому. — Я разберусь с этим.

— Давай! И уходим! Но Лютый должен быть добит!

Церемониймейстер ничего не имел против этой симпатичной пары, просто ребятам не повезло. Церемониймейстер мрачно усмехнулся — не мог же он сказать: эй, молодежь, ну-ка отвалите на секунду от тортика, нам надо сделать одно дело?! Однако теперь, если невеста еще и жива, что тоже сомнительно — ее в отличие от Лютого зацепило сильнее, — он ее добьет. Потому что такие дела не бросают. Их нельзя бросать. Их надо заканчивать. Он двинулся вдоль столов.

Охрана уже начала приходить в себя. Те, кто уцелел после учиненного разгрома, начали оказывать сопротивление. Поэтому надо действовать быстро. Заканчивать дело исходить. Их только семеро, а охранников еще осталось намного больше.

…Игнат увлекал Лютого за собой. Тому прилично зацепило ногу, и если не оказать немедленной помощи, то Лютый останется инвалидом. Но сейчас не было времени об этом думать. Даже о возможной потере крови — и то чуть позже. Сейчас надо было уходить. Под столами, мимо мечущихся людей, к ближнему краю дома.

Игнат успел увидеть, как телохранители уводят гостей, самых важных из них, к машинам или под защиту дома. Игнат понимал, что у киллеров почти иссяк запас времени — ОМОН, внешняя охрана… Значит, киллерам пора уходить. Игнат тащил Марину — девушка была без сознания, и он даже не знал, жива ли она. Но и на это сейчас не было времени. Потом Игнат обернулся и понял, что Лютый больше ползти не сможет, еще немного, и он потеряет сознание. Вырубится — болевой шок…

«Черт побери, — мелькнуло в голове у Ворона, — делают они нас, делают. Уже почти сделали!»

В этот момент Игнат и услышал диалог церемониймейстера и киллера, убившего Шуру-Сулеймана:

— Лютый! Где Лютый? Прежде всего Лютый!

— Там. Я разберусь с этим.

— Давай! И уходим! Но Лютый должен быть добит!

Голоса были совсем рядом — значит, Игнату удалось проползти всего несколько метров. И значит, сейчас вся эта сволочь в масках займется персонально ими.

Игнат оставил Марину и, ухватившись за край скатерти, выкатился из-под стола. Со звоном посыпались обеденные приборы. До церемониймейстера оказалось не больше шести метров, он стоял вполоборота и моментально среагировал на звон. Две пули успели лечь рядом с Игнатом. Но и Ворон кое-что успел. Опять время начало растягиваться, опять мгновения уплотнялись, перенасыщались событиями. Стилет продолжал катиться. Он не мог подняться, и у него не было времени для замаха. Значит, как всегда, оставалось играть теми картами, что сегодня сдали…

Все, что ему сдали, что имелось у Игната в распоряжении, — это обеденный столовый нож. Чуть утяжеленный, чуть острее и больше, потому что это нож для нарезки мяса «шатобриан». Тот самый, каким от общего куска, прибывшего на тележке, отрезают порционные ломти. Когда-нибудь надо будет поблагодарить того, кто выбрал на горячее «шатобриан». Надо будет расцеловать этого человека, если тот переживет сегодняшний день. И конечно, если Игнат тоже переживет сегодняшний день.

Две пули взорвали землю рядом со Стилетом. Но столовый нож с еще теплыми каплями мясного сока на лезвии находился у него в руке. Возможно, Стилет мог бы метнуть этот нож мгновением раньше — церемониймейстер был открыт, представляя собой превосходную цель, но… Скорее всего у киллеров под белыми куртками официантов были надеты легкие кевларовые бронежилеты. Поражение открытой части — горла — не спасло бы Игната от следующей пули. Пытаться пробить метательным ножом лобовую кость, причем обеденным ножом и без достаточного замаха, — вовсе бесперспективное занятие. А палец церемониймейстера уже начал свое роковое движение для вызова следующей, третьей, пули. Значит, у Стилета в этих невообразимых условиях движения, ухода от пуль и жесточайшего цейтнота имелась лишь одна возможность выжить. Маленькая цель. Одна из двух симметричных, ближняя к нему… Та единственная возможность выжить.

Вполне вероятно, что все эти размышления почти не заняли у Стилета времени, располагаясь не последовательно, а как бы одномоментно, словно моментальная фотография. По которой все видно, и ты принимаешь единственно возможное решение. Прежде чем палец церемониймейстера в третий раз нажал спусковой крючок скорострельного пистолета, в воздухе с рассекающим свистом промелькнул нож. Холодный ветер, плавные круговые движения, дуновение смерти…

Несколько утяжеленное лезвие для нарезки мяса «шатобриан» коснулось церемониймейстера. И все переменилось. Безжалостный охотник превратился в жертву. Нож с проникающим звуком вошел в лопающееся глазное яблоко, а потом обжигающая сталь двинулась дальше, и последнее, что ощутил церемониймейстер, был страшный взрыв внутри его головы, внутри его мозга, такой же взрыв, какой минутой раньше он учинил на свадьбе совершенно незнакомых ему людей. Третьего выстрела не последовало. Хотя церемониймейстер еще какое-то время стоял на ногах — часть глазного вещества измазала ему щеку, а во втором глазу на мгновение застыло какое-то странное выражение озадаченности, не страха, не ужаса, не изумления даже, а именно озадаченности. А потом этот глаз остекленел, и церемониймейстер повалился на землю. Жизнь покинула его — лихой взрывник, когда-то один из лучших профессионалов страны, превратился в падающую куклу размером в человеческий рост. Стилет услышал сухой, оглушающий треск автоматной очереди — «Калашников», Стилет узнал его по звуку. В этом треске присутствовало что-то лязгающее. Стилет обернулся — охрана начала наконец действовать. Он поднялся на ноги и подхватил пистолет церемониймейстера — нечего оружию валяться в кровавой траве. И тогда Стилет увидел Колю Глущенко, парня, о котором некоторое время назад он думал как о хорошем профессионале. Коле Глущенко не удалось уберечь объект охраны: от тех, кто находился рядом со свадебным тортом, ничего не осталось, но Стилет не хотел сейчас об этом думать.

Коле Глущенко не удалось уберечь никого из тех, за кем сегодня пришли убийцы.

Кроме Лютого и, возможно, Маришки. Хотя, конечно, убийцы приходили вовсе не за парой молодоженов — они оказались просто жертвами совершенно чужих и теперь уже таких ненужных интересов, но и об этом Стилет сейчас думать не хотел. В его руках было оружие, и он смотрел на Колю Глущенко. Тот лежал рядом, недалеко, и ему оторвало ноги. То, что стало теперь для Коли нижней частью тела, представляло собой кровоточащую губку со спекшимися по краям кусками мяса. Его череп был расколот, и рядом на траве можно было увидеть капли мозгового вещества. Только самым ужасным являлось то, что Коля Глущенко был все еще жив.

Он смотрел в одну точку, и его рот судорожно открывался, выпуская очередные струйки густеющей крови. Но в глазах все еще была жизнь, и он видел Игната. Он смотрел на него.

«Черт, ведь это совсем не война, — мелькнуло в голове у Стилета, — совсем не война. Ведь это должна была быть свадьба».

— Я помогу тебе, — нежно проговорил Стилет, и его голос не дрогнул, и, наверное, в нем даже не прозвучало ноток трагизма, лишь чуть больше какого-то еле уловимого тепла и мгновенная светлая улыбка, преобразившая лицо Игната перед тем, как он передернул затвор автоматического пистолета. Но Стилету не пришлось спускать курок браунинга бельгийского производства. Глаза Коли Глущенко закатились, жестокий Бог наконец сжалился над ним и позволил ему умереть.

ГОСПОДУ НРАВИТСЯ, КОГДА МЫ СТРАДАЕМ?

…Убийцы начали уходить через дальнюю часть ограды, ту, что почти примыкала к лесу. Стилет бросился туда. Ему надо было достать хотя бы одного из них. Ему был нужен один живой киллер… Ему необходимо знать, кто устроил эту кровавую бойню.

И тогда случилось нечто странное. От дальней части ограды по нежданным гостям кто-то открыл прицельный огонь. Киллеры, отстреливаясь, бросились назад, пытаясь смешаться с толпой гостей. Эта перестрелка не успела даже завязаться, когда Стилет почувствовал, что по его левой руке словно ударили кувалдой. Следующее мгновение он не ощущал руки — золотой хронограф Лютого оказался расплющенным в том месте, где к часам крепился браслет.

Возможно, пуля прошла вскользь, а возможно, это часы уберегли руку Игната.

Неужели они оказались настолько противоударными? Но на подобные размышления Стилету уже не было сегодня отведено времени. Что-то мгновенное и жалящее прошло сквозь его грудь. Вдруг сразу же стало как-то холодно. И где-то существовал уют, в котором можно укрыться. Игнат слышал оглушающие звуки выстрелов, крики «Лежать, падла!», а потом все начало уходить, пока не стало далеким и чужим. Все осталось где-то снаружи и звучало тише, невыразительнее и вряд ли теперь имело к нему какое-то отношение. Еще какой-то голос: «Игнат, Игнат!» — звал его, но Ворон не мог определить, где звучал этот голос — там, снаружи, в мире, который теперь казался лишь просто выдуманным, или где-то здесь, внутри, в невесомых объятиях уюта, куда он теперь уходил, куда он сейчас падал. А потом тьма обступила его со всех сторон и уже больше не было ничего.

Часть вторая СЧЕТ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1. Вести из Батайска

Подполковник Валентин Михайлович Прима включил электрический чайник корейского производства и снова стал просматривать разделы аналитической справки, подготовленной его сотрудниками. Собственно говоря, это не была итоговая аналитическая справка по отчетному периоду, скорее так, предварительные наброски. И по сравнению с другими отделами у Примы дела обстоялиполучше, статистикараскрываемости выгляделавполне удовлетворительной. Приме наконец удалось призвать свою «молодежь» к порядку, и оперативно-поисковые дела, которые вели его сотрудники, были приведены в надлежащий вид: все в полном ажуре — корочки с приклеенными номерами, внутри подшиты необходимые бумаги; Приме не придется краснеть при ближайшей проверке.

И лишь два дела висели мертвым грузом — серийный маньяк, сначала убивающий, а потом насилующий свои жертвы, и дело по убийству гражданки Александры Афанасьевны Яковлевой в ванной комнате собственной квартиры. И конечно, с первым делом обстояло значительно сложнее. Прима шел за маньяком, он почти «уловил» его, удалось подойти к нему очень близко, но тот, словно почувствовав сжимающееся кольцо, затаился. Он не давал о себе знать больше года, возможно, просто покинул пределы области, и, честно говоря, Прима даже успокоился. А потом он появился снова. Три молодые женщины за три месяца. Действует как часы.

Две — совсем еще девчонки: одна была найдена на запасных путях за железнодорожным вокзалом, вторая выпивала со сверстниками на чердаке девятиэтажного дома, повздорила с ними и ушла. Домой не вернулась. Тело было найдено кинологами с собаками, что удивительно, тоже недалеко от заброшенной железнодорожной ветки. Третьей жертвой оказалась замужняя тридцатилетняя женщина, удушенная и изнасилованная в двух шагах от собственного дома.

Он вернулся и где-то бродит в ночи, совсем недалеко от Примы, и он снова затеял свой кровавый маскарад. Что связывало его с железной дорогой, неизвестно, хотя Примина «молодежь» разрабатывала несколько версий, но факт оставался фактом — семь из двенадцати его жертв были найдены вблизи стальных магистралей. Что позволило той же «молодежи» прозвать его Железнодорожником.

Однако связывать дело Железнодорожника и убийство Александры Афанасьевны Яковлевой Прима бы не торопился, хотя такие мнения и имелись. Аргументы о схожести почерка, чрезмерной жестокости и прочее не выглядели для Примы вполне убедительными. Хотя многим хотелось, чтоб это было именно так. Просто спихнуть дело об убийстве никому не нужной шлюшки, приплюсовав ее к жертвам Железнодорожника — делу, не только нашумевшему по всей области, но и дошедшему до главка и центральных газет, — и одной проблемой меньше. Оно понятно — улучшается статистика, в деле Железнодорожника может раствориться многое. На оперативном совещании в понедельник девяносто процентов времени было отдано именно ему: им занимались территориальные органы, и дело затребовало к себе управление. Все были поставлены по стойке «смирно». Но что-то не давало Приме покоя, что-то не сходилось, и в деле об убийстве гражданки Яковлевой что-то было не так. Прима отпахал на следственной работе не один десяток лет, поседел на этой службе и заработал кучу болячек, которые самое время лечить, но все же чутье еще не подводило старого волка. И он не стал бы дело Железнодорожника и дело гражданки Яковлевой валить в одну кучу. Все-таки не стал бы.

Чайник закипел и через несколько секунд отключился. По молодости Прима любил побаловать себя кофейком, да давно все это было. Сейчас он превратился в чайного человека. Разные травяные сборы — мята, ромашка, зверобой; а кавказский рододендрон — лучший друг мужика, особенно в возрасте, приближающемся к понятию «почтенный». Прима вспомнил своего приятеля Назара из Кисловодского РУВД. Природа там благодатная, что и говорить. Назар был карачаем и не раз высоко отзывался о целебных свойствах рододендрона. Как-то Прима и Назар отдыхали у своих коллег на Домбае. Золотые времена!.. Молодые капитан и майор милиции, принимали их как королей, вокруг множество туристок со всех концов нашей необъятной Родины. Валентин Михайлович нашел себе пышногрудую красавицу из Свердловска, а Назар приударял за барышней из Таллина, которая говорила: «Я-а эт-т-о дел-л-аю т-то-о-л-ль-к-о-о по л-л-юбви-и…»

Действительно, золотые были времена. Так вот, Назар сочинил про рододендрон целое стихотворение. Делали шашлыки в ущелье, над ними возвышалась красавица гора — пик Эне. Назар опять завел разговор о том, как полезен рододендрон для потенции. И прочитал стихотворение. Очень лирическое. Оно заканчивалось восклицательной фразой: «Гылдыр стоял, как пик Эне!»

— Что такое «гылдыр»? — спросил несколько сконфуженный Прима — все же с ними были барышни.

— Гылдыр?! — повторил Назар и вдруг тоже смутился. — Гылдыр — это по-нашему… — А потом громогласно расхохотался и проговорил:

— А я думал, ты спросишь, что такое пик Эне! Гылдыр стоял, как пик Эне.

И может быть, благодаря рододендрону, может, по какой другой причине, но, несмотря на все заполученные болячки, с «пиком Эне» у Примы все до сих пор оставалось в порядке. А те времена были действительно золотые. И не только потому, что были моложе и «гылдыр» в свои ответственные моменты напоминал эту мощную гору, величественный пик, покрытый ледником, горящим на солнце…

Статистика, от нее никуда не денешься. Статистика раскрываемости преступлений, статистика убийств… Люди были лучше. И никогда с такой легкостью, как сейчас, не были готовы проливать чужую кровь.

* * *

Прима заработался допоздна. Валюша, конечно, давно ждет, собрала стол к ужину, а Валентин Михайлович пробавляется здесь чайком и пытается понять, что ему так не нравится в деле об убийстве гражданки Яковлевой. КОГДА ему все это перестало нравиться, он помнит прекрасно — это произошло в момент опознания потерпевшей ее, судя по всему, самой близкой подругой. И так сказать, коллегой.

Но вот ЧТО — это совсем другой вопрос. Казалось бы, что должно волновать Приму в этом обычном, судя по всему, несложном деле, происшествии, которых сейчас случается, увы, очень немало. Тем более с барышнями этой профессии — они, так сказать, группа риска, зона криминального мира со своими законами, разборками и издержками. Прима за столько лет работы узнал этот мир досконально; были в нем свои звезды, свои негодяи и, как ни странно, свои «благородные жулики». Этот мир имел свой кодекс, который с полным основанием, если не лицемерить, можно было бы назвать воровским кодексом чести. Конечно, если не хвататься руками за голову с криком: «Ну что вы мне говорите?! Какая может быть честь у ворья?» Но так было. Теперь этого почти не осталось. Молодая поросль, пришедшая в криминал, не знает никаких законов, кроме законов беспредела, и порой объявляет ворам старой формации настоящую войну. Страдают от этого все, в том числе и работники правоохранительных органов. Иногда появляются среди подопечной публики персонажи с не до конца отъехавшим крышаком, которые пытаются установить в новом криминалитете хоть какие-то законы, да только об особых успехах в этом направлении Прима что-то не слышал. Бывают единичные случаи, но это не показатель. Как известно, исключение лишь подтверждает правило. Кстати, на подобную тему Прима недавно прочитал статью в бюллетене следственного комитета. Так что в деле гражданки Яковлевой вроде не должно быть никаких неожиданностей — когда выходишь на панель, тем более в таких городах, как Ростов-папа или даже наш маленький Батайск, надо быть готовой к подобной развязке. Криминальные разборки, убийство обычной уличной шлюшки… Ну, можно проработать несколько версий, поискать мотивы, но в итоге все сведется к разборкам, и в принципе на ход подобных дел начальство готово закрывать глаза.

Ладно, для осторожности скажем так: закрыть один глаз… Если учесть явно ритуальный характер этого убийства и то, что ее последний сутенер Миша Волшининов по кличке Шандор был наполовину цыган, то вроде бы вообще не должно возникать никаких вопросов. Ну еще немножко покопать, все станет на свои места, и дело можно закрывать. Шандор был человеком горячим, крутого нрава, да вот только эта крутость его и подвела — Шандор был застрелен в одном из ростовских ресторанов через пару дней после того, как кто-то, вполне возможно, что и он сам, разделался с его подопечной. По крайней мере этот отвратительный засохший цветок, вставленный в разрез, был весьма красноречив. Но все же что-то Валентину Михайловичу не давало покоя, да только вот что?

Прима часто видел смерть и человеческое горе и относился ко всему этому с вполне понятной профессиональной сдержанностью. Подругу потерпевшей звали Наталия Смирнова. Судя по всему, они в этой квартире, хозяйкой которой являлась гражданка Яковлева, жили вместе. Жили и работали. Чаще всего в Ростове. В Батайск возвращались передохнуть. Потом, когда несколько пообтерлись, стали девочками «побогаче», клиенты у них изменились — Шандор знал свое дело, а стоит признать, что обе барышни были действительно очень хороши.

Так что Прима прекрасно понимал судмедэксперта, когда тот заявил, что ему было бы жалко резать такое красивое тело. Документы Яковлевой куда-то пропали, что тоже было странно, хотя после предполагаемой ссоры их мог забрать и Шандор. Так или иначе, Наталии Смирновой пришлось опознавать тело Яковлевой. Сначала Прима показал ей эти страшные фотографии потерпевшей, сделанные экспертами на месте преступления. И Наталия совершенно искренне разрыдалась. Всего лишь на недельку она выбралась в Тихорецк, погостить у родственников, и вот по возвращении ее ждал такой жуткий сюрприз. Сашенька, бедная, бедная Сашенька, ну могла она вспылить, ну искала где лучше в этой запутанной жизни, но ведь по большому счету ни разу и мухи не обидела. Появилась в ней какая-то перемена в последнее время, но… Сашенька…

— Бедная, бедная моя, — причитала Наталия. — Зачем это сделали с тобой?..

— Выпейте воды. — Прима протянул ей стакан, налил воды из графина. За долгие годы службы Прима привык к истерикам, обморокам и хорошей актерской игре. И сейчас он знал, что Наталия Смирнова скорее всего не перейдет из разряда свидетелей в разряд подозреваемых. Откуда знал — этого Прима сказать не мог. Интуиция, шестое чувство, профессиональный опыт? Прима редко ошибался.

— Кто мог это с ней сделать?

Наталия качала головой и тоненько подвывала, словно старая бабка на похоронах. Она была действительно подавлена, но вот тут-то причина раздваивалась: она могла так эмоционально переживать гибель подруги из сострадания… или из страха, что нечто подобное может произойти и с ней. И во втором случае можно накопить богатую и полезную фактуру, главное — не нажимать раньше времени.

— Вы считаете, что это мог сделать Шандор? Ведь так?

Наталия взглянула на Приму, зябко поежилась, потом всхлипнула и вытерла глаза платком.

— Я ничего не считаю. Это ваше дело — найти того, кто так поступил с ней.

Прима понял, что дверь человеческого сострадания, куда он постучал, сейчас может захлопнуться перед самым носом.

— Знаете, Наталия… если вы не против, я буду звать вас по имени. У меня ведь тоже девчонки подрастают… Младшая Алеська и Людмила — эта уже барышня. Плохо им здесь, я понимаю. Соблазн рядом — Ростов, дальше — Москва, огни… Как им пройти меж этими огнями, чтоб их не спалило, я не знаю… — Прима бросил взгляд на фотографии потерпевшей, разложенные на столе, и покачал головой. — Не знаю, Наталия. Но того, кто сделал такое с вашей подругой, я найду. Найду. И не только по служебным обязанностям — и для моих девочек тоже.

Потому что это все, что я могу сделать. И для них, и для вас, и для себя… И для Александры, которую уберечь не удалось…

Наталия какое-то время смотрела на Приму, потом горько усмехнулась:

— С ума можно сойти, как вы пытаетесь играть в доброго… следователя.

Хорошо еще, что не сказала «мента».

Прима пропустил это замечание мимо ушей. Он лишь извлек из мятой пачки не менее мятую сигарету «Ява».

— Курите?

— Балуюсь. Да, курю.

— Угощайтесь.

— Нет, спасибо. У меня свои.

Она извлекла из сумочки пачку дорогих сигарет «Парламент», и Прима увидел, что пальцы ее дрожат. Он поднес Наталии зажигалку и, когда девушка побелевшими губами сделала глубокую затяжку, негромко произнес:

— Помогите мне, Наталия.

— Как?!

— Давайте поговорим о вашей подруге. Просто поговорим о Саше. Все, что вам о ней известно. Детство, друзья, родители, увлечения, клиенты, ссоры…

Наталия молча курила, потом подняла взгляд на Приму.

— Но я действительно не знаю, кто мог такое с ней сделать.

— Я верю вам. Но… насколько верны мои сведения, в последнее время вы были для потерпевшей самым близким человеком?

Наталия пожала плечами и горько усмехнулась:

— Теперь уже это не важно.

Взгляд Наталии механически двигался по разложенным на столе фотографиям, потом задержался на одной из них — крупный план, обнаженное тело потерпевшей. Наталия, сама того не замечая, чуть склонилась к фотографии, словно пыталась разглядеть что-то, еле слышно проговорила:

— Здесь… не видно… — покачала головой, — свет и тень, светотень… Какой ужас!

— В чем дело?

— Да нет, — Наталия уже выпрямилась на стуле, — просто тени неразборчивые… Бедная ты моя… Что уж теперь говорить. — Быстрая слеза пробежала по ее щеке.

Прима сложил фотографии в стопку, открыл верхний ящик стола и убрал их.

— Придется еще опознать тело…

— Сашку? Хорошо. Только не пугайтесь, если я снова разревусь. Бедная ты моя…

— Ничего, дочка, поплачь, — вдруг произнес Прима.

Наталия какое-то время смотрела на него. Стареющий, усталый человек.

Растящий девочек на свою скудную зарплату. Все, что она слышала о Приме, — это что хоть он и мент, но вроде мужик порядочный. Наталия затушила сигарету в подставленную пепельницу. Порядочный мент — это как?

— Скажите, — произнесла она, — а правда, что Шандора застрелили?

Прима смерил ее взглядом — во как уличный телеграф работает, мир слухами полнится. Тем лучше, если она уже знает.

— Да, правда. В Ростове. В ресторане.

— С ума можно сойти от количества хороших новостей, — все так же горько усмехнулась Наталия. — Он, конечно, был редкостной сволочью, но не настолько же.

— Что вы имеете в виду? Хотя я вас, конечно, понимаю.

Она кивнула.

— Чего я действительно хочу — чтобы этого подонка наказали, кто сделал с Сашкой такое. Но ведь всем плевать. Мы ведь шлюшки. И если дело велят закрыть, вы его закроете?

— Закрою. — Прима тоже кивнул. — Когда найду убийцу.

— Вот что я вам скажу. — Наталия достала вторую сигарету, выпрямилась на стуле и внимательно посмотрела на Приму. Теперь ее голос звучал гораздо ровнее. — Шандор этого не делал.

Прима чуть заметно качнулся в кресле.

— Почему вы так считаете?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Но он этого не делал.

— Шандор был жестоким человеком?

Она подумала, потом словно согласилась:

— Очень жестоким. Безжалостным.

— Мне неприятно говорить об этом, но вы должны были заметить на одной фотографии, что в рану был вставлен засохший цветок…

— Я видела. — Голос прозвучал глухо и болезненно.

— Что указывает на явно ритуальный характер убийства. Или должно указывать на такой характер. Месть? Расплата за… что?

— Я ничего об этом не знаю.

— Шандор — он ведь наполовину цыган?

— Да, хотя с цыганами не тусовался.

— Наталия, цветок в смертельной ране…

— Валентин Михайлович, — она впервые обратилась к Приме по имени-отчеству, — Шандор был человек со странностями. Редкостная сволочь, хотя теперь уже — царствие ему небесное. Да, вы правы, Шандор был жесток. Мог избить до полусмерти, мог даже порезать лицо, если хотел испортить девчонке жизнь. Но Шандор не был маньяком.

Прима чуть изменился в лице, словно его коснулся холодный ветерок; он все еще крутил пальцами сигарету «Ява», а теперь решил закурить. Почему она говорит об этом? Она тоже хочет навести его на мысль о Железнодорожнике? Знает что-то? Хочет выгородить своего дружка Шандора? Но тому все это теперь не нужно. Тогда зачем?

— Наталия, помогите мне найти этого сукина сына, пока он еще чего-нибудь не выкинул, — попросил Прима. И добавил:

— Пожалуйста.

— Как? Как я могу вам помочь?

— Расскажите мне все, что вам известно о жизни вашей подруги.

Постарайтесь вспомнить все детали, даже мелочи.

— Я могу рассказать лишь о последних трех годах ее жизни. И о том, что рассказывала о себе сама Сашка.

— Это как раз то, что мне нужно.

— Но никаких оговоров кого бы то ни было. Только о Сашке. Никаких наркотиков, дилеров и такого… Этого вы из меня не вытянете.

— Не буду даже пытаться, — пообещал Прима.

— И еще одно условие.

— Какое?

— Могу я попросить крепкий кофе?

— Я сварю сам. Сейчас я стал чайным человеком — здоровье, но всегда любил кофе. Я сварю сам. — Прима вдруг как-то очень хорошо улыбнулся и добавил:

— Ничего, дочка, найдем мы этого подонка.

И Наталия Смирнова заговорила.

В тот день Прима беседовал с Наталией Смирновой долго, и у него сложился довольно объемный образ потерпевшей. Потом он позвонил экспертам.

— Мамлен, — позвал Прима, — Григоренко — есть такой?

— Убежал уже, черт, — ответила Мама Лена, — у него ж футбол, честь мундира отстаивает.

— Да, я забыл. Я по убийству Яковлевой… Кто-нибудь есть из тех, кто выезжал со мной на труп? Коля? Ну и хорошо. Пусть зайдет.

Елена Федоровна Петрова, которую, не без доли уважения, прозвали в управлении Мама Лена, или Мамлен, была старейшим и опытнейшим работником, экспертом суперкласса, что называется, криминалистом от Бога. Григоренко был ее лучшим учеником, когда работал под ее началом. Ну а Коля — Коля был любимый ученик. И Прима всегда думал: интересно все-таки получается, один — лучший, другой — любимый, а вот чтобы все сразу, а? Такого, наверное, не бывает?

После того как Прима закончил взятие свидетельских показаний, надо было провести опознание. Ему не хотелось еще раз беспокоить Наталию этим страшным зрелищем, но ничего не поделаешь, так было положено. Ибо действительно выяснилось, что у Александры никаких близких родственников не осталось и в последние три года Наталия была для нее единственным близким человеком.

Опознание проходило как обычно. Прима уже знал о жизни потерпевшей очень много, и когда он пятнадцать минут назад попросил Наталию не уезжать пока из города, то считал это чистой формальностью. Наталия снова разрыдалась, когда увидела тело Яковлевой, но на этот раз взяла себя в руки значительно быстрее.

Она опознала подругу, и вся процедура подходила к концу, когда случился некоторый неприятный казус: неловкое, неаккуратное движение — и из-под 1простыни свесилась нога. Такое иногда случается — самопроизвольное сокращение мышц при смене температурных режимов. Наталия вздрогнула и, сама того не замечая, прижалась к Приме. Потом отстранилась. Чтобы водрузить ногу на место, пришлось приподнять простыню. Наталия Смирнова смотрела на обнаженное тело своей лучшей подруги… Ее глаза округлились, а губы побелели. Потом тело накрыли. Наталия беспомощно огляделась по сторонам и позволила себя увести. Она поднималась по лестнице, и Прима почувствовал в девушке неожиданную слабость.

Он поддержал ее за локоть, Наталия вздрогнула.

— Ничего, дочка, — проговорил Прима, — зрелище не из приятных. И хорошо, что это осталось позади.

Они вышли на солнце.

— Я могу идти? — проговорила Наталия совершенно отчужденным голосом.

— Конечно, — ответил Прима. Он почувствовал перемену в девушке.

Наталия вдруг замкнулась, словно это не она в течение почти трех часов рассказывала Приме о потерпевшей. — Будет надо, мы с вами свяжемся.

Наталия Смирнова быстро ушла прочь. Только нервно кивнула на Примино «до свидания».

И Прима даже увидел в этой неожиданной перемене что-то несправедливое. Хотя трудно не согласиться с тем, что зрелище лучшей подруги с горлом, перерезанным от уха до уха, на кого угодно может подействовать угнетающе.

А потом с каким-то неприятным ощущением холодка внутри он вдруг понял, что думает вовсе не об этом. Наталия Смирнова вздрогнула, когда свесилась нога; девушка даже прижалась к Приме — реакция понятная и при этих обстоятельствах вполне оправданная. Но вот побледнела она чуть позже, когда пришлось приподнять простыню и когда она несколько мгновений смотрела на обнаженный труп. Все верно, труп — не самая приятная картина, особенно с непривычки. Особенно если это тело близкого человека. Но так же верно и другое.

Между «вздрогнула, когда свесилась нога» и «побледнела» прошло несколько мгновений, в которые уместилось некое событие. Словно за эти несколько мгновений Наталия Смирнова успела увидеть что-то. Что-то еще кошмарнее, чем перерезанное горло.

И теперь, задержавшись допоздна в своем кабинете, Прима думал о том, все ли известные ей факты выложила в тот день Наталия Смирнова. Или она что-то утаила?

Все же на один вопрос Прима мог ответить со стопроцентной уверенностью. На вопрос «когда?». Когда его чутье старого волка вновь забеспокоилось, словно узнавало под легким обманным слоем краски гораздо более зловещую картину.

У Наталии Смирновой был смертельно перепуганный вид, и случилось это после опознания потерпевшей. Все это в обще-то понятно, учитывая обстоятельства. Но именно в этот момент подполковник Прима осознал, что в деле об убийстве гражданки Яковлевой, никому не нужной шлюшки из маленького городка Батайска, есть что-то, что ему не нравится. Очень не нравится.

* * *

История получалась совсем обычная, если только Наталия Смирнова не упустила в своих показаниях некоторых важных подробностей.

* * *

Александра Афанасьевна Яковлева родилась почти двадцать пять лет назад в роддоме города Кропоткин, города, открывающего ворота на Кавказ и известного всем железнодорожникам страны под названием узловой станции Кавказская. Когда маленькой Саше не было еще и пяти, она осталась без матери — вроде бы рак, Наталия наверняка этого не помнила. К тому времени они уже перебрались в Батайск, где вместе с бабой Маней, матерью отца, занимали трехкомнатную секцию. Баба Маня — свекровь — была деспотичной женщиной, очень не любившей свою невестку и не балующей излишним теплом внучку, которая во всем пошла в мать. Во всем, быть может, даже в своей несчастливой судьбе.

Лучшее время, единственное, приносящее маленькой Саше радость, приходилось на школьные каникулы, когда отец и баба Маня с удовольствием спихивали девочку на все лето в Дербент. Там жила другая, «настоящая», бабушка, там была настоящая теплая семья, и возвращение осенью к началу учебных занятий было для Саши трагедией. Отец по-своему любил девочку, но он был слабым, всегда находился под пятой у матери, а после того как потерял жену, его жизнь вообще пошла кувырком. Завертелась волчком, как сказала Наталия Смирнова. А Дербент — чудесный город на берегу Каспийского моря, город, стекающий с горы, где имелась древняя крепость Нарын-Кала, город более чем тридцати языков, но в основном населенный лезгинами, русскими и евреями, хотя и азербайджанцев было достаточно. Город частных домов с побеленными стенами, высокими окнами и тенистыми виноградниками во дворах, и, конечно же, город ни с чем не сравнимого моря, на песчаных пляжах которого дни тянулись бесконечно и пролетали мгновенно. Саша была отличной пловчихой, но как-то раз, отправившись с друзьями вплавь до дальнего бакена, отмечающего судоходный фарватер, она чуть не утонула. Эту часть истории Наталия рассказывала с каким-то странным сомнением в голосе. Саша уверяла подругу, что ее спасла большая белая рыба с человеческими глазами, и с тех пор она всегда искала эту рыбу, но та больше не показывала себя.

— Выдумщица ты, Саша, — смеялась Наталия, — в Каспийском море нет дельфинов.

— Я и не говорю, что это был дельфин. Это была особенная рыба.

— Может, это был тюлень?

— Сама ты тюлень! Я же говорю — это моя рыба. Она плавает где-то там, в голубой бездне, и когда-нибудь принесет мне удачу. Как однажды спасла меня!

Понимаешь? Принесет мне весь мир. Это — моя рыба.

Правда, Наталия Смирнова уточнила, что подобные заявления Александра делала лишь под кайфом.

— Она была наркоманкой? — спросил Прима.

— Э-э, мы так не договаривались, — возразила Наталия. — Я это рассказала, чтоб вы знали — иногда она говорила странности, но только связанные с этой рыбой. Понимаете? Чтобы с этим вопросом не осталось неясностей. Больше ничего. А так — в основном мы с ней болтали, когда оставались одни. Знаете — изливали друг другу душу. Плакались в жилетку.

В принципе, несмотря на деспотичную бабушку и пьющего отца, Сашино детство можно было считать нормальным, даже счастливым. Если бы в двенадцать лет не произошло событие, отравившее это детство. Деспотичной бабы Мани уже полгода как не было, и отец совсем начал сходить с катушек. Меж тем он все еще пытался заботиться о дочери, был с ней ласков и по-прежнему олицетворял для Саши хоть и падшее, но божество.

В тот вечер — предыдущие несколько дней отец пил — он, видимо, впервые понял, что его дочь превратится в будущем в ослепительную красавицу.

Никто не знает, что произошло в его душе, когда он пришел в ванную комнату — они все еще помогали мыть друг другу спину. Пап, потри спинку! Ой, пап, не щекоти! Потри между лопатками, я не достаю. И папа потер. Возможно, его руки дрожали и дыхание было неровным, Саша этого не знала. Очень быстро он перестал мыть дочери спину.

«Сейчас мы помоем нашей девочке попку» — эту фразу Саша запомнила на всю свою такую недлинную жизнь.

Саша сначала ничего не поняла. А потом ей было очень приятно. Когда отец гладил ее там, где она еще сама себя не гладила. Ой, папа, как приятно!

Еще! Хочу еще, папа! А потом что-то обожгло ее, что-то невыносимо огромное вдавилось в ее тело, и девочка испуганно закричала. Видимо, и отец испугался, потому что это прекратилось. Саша вся сжалась, не понимая, что с ней только что сделали, а отец говорил: «Нет-нет, не бойся, дочка, потерпи, больше больно не будет».

С того дня падшее божество начало превращаться в спивающееся ничтожество. И больше не осталось в ее жизни людей, которых бы Саша слушалась, уважала и хотела любить. Быть может, кроме «настоящей бабушки». Но та была далеко, в Дербенте, а Саша жила здесь. И однажды днем Саша привела домой одноклассника и отдалась ему в постели отца. Это была месть отцу. Он глядел на них с фотографии на стене. Саша разбила эту фотографию, и ей действительно стало легче. Это был такой возраст… ненависть… Словом, Саша часто и на полном серьезе задумывалась тогда о самоубийстве. И быть может, нищета, вернее, желание выбраться спасло ее. Дальше в этой мозаике Сашиной жизни, составленной ее лучшей подругой, следовал эпизод с Борисом Красильниковым, в которого Саша влюбилась до беспамятства. У него были легкая походка, дерзкий взгляд, малиновый пиджак и одна из первых в Батайске иномарок. Любовником он был средним, так как баловался наркотой, но к тому моменту Александра еще не знала настоящих любовников, и Боря стал для нее богом, заняв пьедестал, с которого в семейной катастрофе был низвергнут отец. Только почему-то эта белая рыба из голубой бездны все не показывалась: лаской и уговорами Боря Красильников стал первым Сашиным сутенером. Девчонка-соплячка. Вокзал, водители-дальнобойщики с трассы Ростов — Баку.

Следующий эпизод — еще одно гениальное, на сей раз экономическое, решение отца, приведшее к очередной катастрофе. С деньгами становилось все хуже. Саше от ее любовных гонораров перепадали крохи, основные деньги забирал себе Борис, да и она еще не превратилась тогда в суперсексуальную красотку, умеющую продавать свой «товар».

Отец принял решение разменять квартиру на две однокомнатные. В одну перебрались с дочерью, а другую он намеревался продать. К отцу пришел запоздалый стыд — он решил дать Саше хоть какие-то деньги, дать дочери образование и попытаться хотя бы частично искупить свою вину. В то время только-только началась либерализация. Великие строители пирамид, с незабвенным Мавроди во главе, еще только приступали к своей славной деятельности. Сашиного отца кинули: не осталось ни квартиры, ни денег. Лишь задаток, который он пропил, а дочери купил шоколада, словно она все еще пребывала в том возрасте, когда он изнасиловал ее в ванной. У Саши с отцом осталась однокомнатная квартира. В которой, к слову, подполковник Прима и обнаружил ее тело несколько лет спустя. Удивительно, но все самое неприятное и все самое страшное в жизни Саши происходило именно в ванной комнате.

Следующий эпизод — человек по имени Мотыль, ее новый покровитель.

Саша перебралась в Ростов. Мотыль снял ей квартиру. Дал деньги на одежду.

Клиенты все же более приличные, чем всяческое отребье с батайского вокзала.

Ростов-папа — город воров и блудниц, казаков, рыбы, наркоты и веселых гулянок.

Наверное, было в этом городе и еще что-то, да Саша этого не видела. Мотыль обещал Саше Москву, но сам был двустволкой: любил и мальчиков, и девочек, и какой-то гомик из ревности удавил Мотыля капроновой рыболовной нитью. Может, были еще какие причины, но Наталии об этом рассказывали так. Кстати, что любопытно, в ту пору Сашу ростовские приятели называли Кармен. Она действительно превращалась в красотку, и уже тогда нашлось несколько пьяных мужиков, готовых из-за нее порезать друг друга. Примерно в это же время у нее умер отец. Цирроз печени — алкоголь все же сгубил его. Саша его ненавидела и презирала. Когда он умер, Саша вдруг поняла, что все ему простила.

Потом в жизни Саши произошли изменения. Первое называлось Шандор.

Некоторое время ростовские группировки делили разные рынки, в том числе и рынок проституток, но к тому моменту, когда в основном все успокоилось, появился Шандор. И появилась в жизни гражданки Яковлевой Александры Афанасьевны впоследствии ее лучшая подруга Наталия Смирнова. Шандор достаточно быстро оценил обеих девушек и достаточно быстро смекнул, что они — товар особенного класса. Они стали девочками для состоятельных клиентов, благо к этому времени последних развелось в достатке. Работали девушки в Ростове, редко — в Батайске.

В Батайске они в основном отдыхали. Жили в квартире Саши. Подругам было весьма комфортно в однокомнатной квартире: если Шандор и привозил сюда клиентов, то людей солидных. Они угомонялись быстро, и то, что они называли оргиями, для ростовской шантрапы было не больше чем детскими забавами. К тому же в квартире это происходило редко, однако же не осталось незамеченным для соседки гражданки Яковлевой, той самой, в пожелтевших бигуди, которую Прима по ошибке вызвал в понятые. Ничего необычного, что могло бы натолкнуть на мысль о предстоящей страшной развязке, за последнее время не происходило. Может, потому, что дни были похожи, сменялись один другим. Все те же загородные дома, бани, мужики, либо нагло-хамоватые, либо лезущие открыть душу, но всегда пьяные. Интересно, но, наверное, российский мужик не в состоянии по трезвости заплатить женщине деньги и заняться с ней любовью.

— Не знаю, — сказал Прима, — никогда не платил.

— А я — знаю, — произнесла Наталия. — Так не могут. Им надо разогреться, разогнаться, чтобы была эта пьяная крутость, лихость. С иностранцами совсем по-другому.

— Что ж, прямо так все и одинаковы? — спросил Прима.

— За редким исключением. Был один, Лев Сергеевич, солидный такой дяденька… В возрасте, а очень даже ничего. Ладно, извините.

— Но хоть что-нибудь в поведении Александры изменилось в последнее время?

— Нет. Про рыбу только свою стала твердить чаще. Да, бред по пьяни.

Но я не думаю, что она могла выкинуть нечто такое, за что можно было мстить.

— Послушайте, Наталия, в своих показаниях вы написали, что виделись в последний раз за несколько дней до убийства…

— Да, за неделю. Я уезжала к родственникам в Тихорецк. Об этом я тоже написала.

— И вы не заметили в ее поведении ничего странного?

— Нет. С Шандором она повздорила из-за его младшего брата. Он вечно лез к ней на халяву, а она его терпеть не могла. Но это у них постоянно, знаете, так полаются, а потом глядишь, все у них вроде в шутку. Да нет, если вы думаете, что это как-то связано… Нет.

— Хорошо, не с Шандором, а с его братом?

— С братом?! Да что вы, об этом знала бы каждая собака. Он ведь такой жирный, неповоротливый, его видно за версту. И еще он такой знаменитый.

— Знаменитый? Что вы… Послушайте, вы не хотите сказать, что…

— Да, Николай Волшининов, известный русский музыкант. Или цыганский, как хотите.

— По моим сведениям, они с Шандором лишь однофамильцы. — Прима был в замешательстве.

— Не знаю, может, и так. Я их маме свечку не держала. Но так они говорили. Возможно, что и шутили.

Николай Волшининов был знаменитым исполнителем цыганских романсов, ростовским Сличенко. У них с Шандором было разным абсолютно все — начиная с отчества и заканчивая внешностью. Шандор был сухой и крепкий, Николай Николаевич выглядел как человек-гора, огромный, неимоверно толстый, выступал вечно в каких-то накидках, длинных хламидах, делающих его похожим на библейского пророка. Никаких сведений о том, что Николай Волшининов и Шандор были родственниками, у Примы не имелось. Конечно, в ходе оперативной работы не стоит пренебрегать никакими версиями, однако Николай Волшининов был слишком заметной и обеспеченной, в том числе и женским вниманием, фигурой, чтобы пойти на такое нелепое в его положении преступление. Вспылил? Из-за проститутки, которая ему отказала? И никто из возможных свидетелей: соседей, старушек у подъезда, мужиков, с утра до вечера резавшихся в домино в тени акаций напротив дома, — его не видел? А он еще вставил в смертельную рану засохший цветок? Нет, все это попахивало версиями из дешевых любовно-криминальных романов. Все это мрачная поэзия. В жизни все проще, суровее и конкретнее. И наверное, по этому сложнее.

— Хорошо, Наталия, вы виделись с потерпевшей за неделю до… — Прима все же перешел с официального языка, щадя чувства свидетельницы, — до трагедии?

— Я могу точно вспомнить… Это была суббота. Я ее встречала.

Встречала московский поезд. У нее были какие-то дела в городе…

— Какие?

— Она мне не рассказывала. — Наталия пожала плечами. — А потом мы вместе поужинали.

— Где?

— В поплавке… Это мы так называем ресторан…

— Знаю. Как она выглядела?

— Прекрасно. Даже лучше, чем обычно. Шутила. Мы ржали как сумасшедшие. Потом… Знаете, она переменила все — прическу, макияж, стала такая…

— А в ресторане?

— Если вы имеете в виду, работали ли мы там, то я вам сразу скажу — нет. У нас была отдельная кабинка, они прикрыты, знаете, такой свисающей соломкой. Мы ни с кем не общались и уехали не поздно. Сашка меня проводила, я в этот вечер уезжала в Тихорецк.

— Это было… Число не помните?

— Суббота, тридцать первое… Она была такая… как будто все в ее жизни теперь будет хорошо, но… мы больше уже не виделись. Сашка, Сашка… Это все ужасно.

— Но какими-то новостями вы делились?

— Говорю же вам — обычные бабьи пересуды. То-се…

— Вы сказали, что встречали в этот день московский поезд?

— Ну да. Сашка брала у Шандора отпуск. Даже отдала ему какие-то бабки.

— Работала в Москве?

— Не поверите — учиться поступала.

— В смысле?

— Да не бойтесь, не повышала квалификацию у московских путан, нет.

Это она уже второй год подряд. Я ж говорю, Сашка была очень целеустремленной, знаете, не раз она могла и Шандора на место поставить. Даже за меня как-то вступилась. — Наталия улыбнулась той самой светлой улыбкой, с которой действительно говорят хорошее, вспоминая ушедших. — Она в институт поступала.

Учиться вздумала на старости лет. По-моему, в какой-то экономический, что-то вроде… управления, есть такой?

— Есть. В Москве, как в Греции, все есть.

— Один клиент ей подсобить вздумал. Надул, конечно.

— И что?

— На общих основаниях провалилась в прошлом году. Там все замазано.

Потом приехала, рассказывала про студентов на иномарках с мобильными телефонами, смеялась…

— Если не путаю, вступительные экзамены проводятся летом.

— Да. Только в этом году она скопила денег и решила рвануть в какую-то частную школу бизнеса, все книжки по экономике читала. А до этого хотела в художественную школу, вроде рисовала неплохо. Путаная она у меня была.

Все чего-то мечтала.

— В художественную, а потом по бизнесу?

— Она хотела изменить свою жизнь, что здесь такого?

— И когда она брала отпуск?

— В конце апреля.

— Что ж это за школа такая, с экзаменами в апреле?

— А почему вы у меня это спрашиваете? Да еще таким тоном, будто я в чем-то виновата? У вас что, каждый человек в чем-то виноват?! Уже потому, что он просто живет?

— Ну вот, вспылила. — Прима посмотрел на Наталию и снова почувствовал опустошающую ватную слабость в желудке — если еще не язва, то где-то близко. — Я понимаю, что к работникам правоохранительных органов у тебя выработалось отношение то еще: хороший мент — мертвый мент. Так?

Она улыбнулась, но ничего не ответила.

— Только, Наталия, мы расследуем убийство твоей лучшей подруги, давай попытаемся быть на одной стороне.

— Но и вы не давите так на меня. Знаете, я ведь тоже не железная.

— Попытаемся восстановить мир? Так будет лучше.

Она кивнула:

— Ладно. — В глазах ее снова были слезы, и Прима подумал, что нервишки у Наталии Смирновой прилично расшатаны. Весьма прилично.

— Значит, весь май ее не было в городе? — спросил Прима.

— Приезжала пару раз, документы какие-то оформляла и снова в Москву.

Я ей говорю: пустая башка, чего мотаешь туда-сюда, деньги зря тратишь? И все книжки по бизнесу читала, где-то с полгода. Всерьез собиралась поступать.

Интересное получалось дело — выходит, последний месяц гражданка Яковлева изображала из себя прилежную абитуриентку и вроде как была вне зоны криминальных отношений, и вот она приезжает в город, и такая неожиданная развязка. Старые долги?

— А почему она ездила так далеко? Под боком Ростов — учись себе на здоровье, и рядом с домом.

— Ростов?! Вы смеетесь. Да ее там каждая собака знала, аж тошно было.

Нет. Она хотела изменить свою жизнь. Вообще! Понимаете?

— Понимаю. Но на какие средства? Угла своего нет, а жизнь в Москве дорогая.

— Не знаю. — Наталия несколько замялась.

— Может, она просто собиралась работать в Москве? А учеба — это все так, для отвода глаз, чтоб можно было ксиву предъявить? Ведь не жалуют в столице… залетных.

— Зачем так говорить? Кого там жалуют?

— Я просто рассуждаю. Давай попытаемся рассуждать вместе: сбережений у нее, чтоб обустроиться в Москве, судя по всему, не было. Вы ж получаете не ахти какие деньги? Не в пример моим, но не ахти?

— Да так, вроде откладывала понемногу, но в основном только на шмотки и хватало.

— Ну согласитесь, Наталия, вы обе женщины, и вас должны были интересовать эти темы: на что жить будешь? Может, есть у тебя кто? А как то, а как се?

— Хорошо. Для вас шлюшка — это прямо штамп на всю жизнь, так получается?

Прима промолчал. Наталия продолжала:

— Может, она и собиралась по ночам подрабатывать, но вот именно для того, чтобы было на что жить. Но главное — она собиралась учиться. Хотела поставить на прошлом точку. Очень хотела.

— Прямо так сбежать от Шандора и работать на улице в Москве? Наталия, мы же договорились уважать друг друга. Можно, конечно, считать подполковника милиции старым пердуном, но вот лопухом?.. Вряд ли стоит.

— Да ничего я не считаю. Вы лезете прямо в душу. Я у нее то же самое спрашивала — мол, что, работу в дорогих гостиницах нашла? Есть у тебя кто? Она сказала, что есть. Но боится сглазить. Поэтому ничего говорить не будет. Пока все не решится. А потом, мол, и расскажу и все такое. Знаете, обычно она со мной всем делилась, а тут такое… Но по дереву стучала, чтоб не сорвалось:

Наталка, не обижайся, у тебя не дурной глаз, но я решила — пока никому. Вот, собственно, и все. Так что было у нее, на что в первое время обустроиться. Виды какие-то она имела.

— Это действительно все? Подумайте как следует, вспомните, может, чего мельком называла? Это может быть очень важно!

— Да нет. Говорю же вам — нет. Я тоже пыталась разузнать… Знаете женское любопытство? Сильнее его только женское желание выболтать все тайны. Но тут оказался совсем другой случай. Я говорю — Сашку было за что уважать.

Прима тогда подумал, что, возможно, она и права. Только вот как вышло — старые грехи тянут нас в прошлое, и ничего ты с этим поделать не можешь.

Возможно, Александра Афанасьевна Яковлева действительно хотела что-то поменять в своей жизни, но оказалось — не суждено. Прима подумал, что нужно будет поработать со всеми свидетелями, поглядеть, что там нароют в ходе экспертного исследования, что даст работа со следами, с этой музыкой — магнитофон на автореверсе больше суток прокручивал одну и ту же кассету на громкости, весьма близкой к предельной, из-за чего соседи и всполошились. Видать, последний танец для Александры Афанасьевны стал танцем смерти. Кто-то был у нее. Последний клиент?

Именно тогда Прима попросил Наталию Смирнову дать знать, если она соберется уехать из города. Тогда еще не было проведено опознание и дурные предчувствия еще не начали мучить Примую Теперь Прима пил чай из рододендрона и думал о том, что Наталию Смирнову не могут найти уже больше суток. На звонки она не отвечает. Она предупреждала, что ей будет страшно оставаться одной в Сашиной квартире, хотя какие-то Натальины вещи там и остались, поэтому пока, некоторое время, она поживет у родителей. Но старики уже сутки не видели дочери. Может, уехала в Ростов? Но почему не предупредила? Не брать же с нее подписку?

С делом Железнодорожника они тоже увязли надолго, очень надолго.

Никаких общих внешних черт у жертв серийного убийцы нет. Его жертвами не становятся только блондинки или рыжие, только пухленькие или, наоборот, худые, они даже не попадают в одну возрастную категорию, не являются только проститутками, женами судей, или, как говорят психологи, проводящие судебно-психиатрические экспертизы, не являются совокупно-обобщающим портретом, образом, напоминающим убийце, к примеру, его мать или какую-либо женщину, допустим, одноклассницу, глубоко ранившую его в юном возрасте. Он действует внезапно, с холодным расчетом, всегда точно как часы, и исчезает, почти не оставляя следов. И все, что связывает его жертвы, — это близость железной дороги от места их гибели. Если рассматривать дело Александры Афанасьевны в этом контексте, то и тут ничего не сходится. От ее дома до железнодорожного вокзала пара кварталов.

Прима сморщил лоб и взялся пальцами за переносицу — ватная, сосущая вялость в области желудка не отпускала. Скорее всего с потерпевшей гражданкой Яковлевой разделался кто-то из ее криминальных дружков. А может, клиент такой неудачный попался.

Мог быть Железнодорожник ее клиентом?

Прима поставил перед экспертами подобную проблему — должно быть в почерке что-то, свойственное лишь ему. Как отпечатки пальцев, как роговица глаза. Как, собственно говоря, сам почерк.

Перед убийством или сразу после него с гражданкой Яковлевой должен был быть произведен половой акт. Это бы упростило дело — по следам спермы можно идентифицировать убийцу, по крайней мере выяснить, с Железнодорожником ли они имеют дело на сей раз. Этого не случилось. Возможно, кто-то спугнул его. В крови потерпевшей обнаружено пять граммов нарозина, наркотического вещества, — доза не критическая, но достаточная для того, чтобы гражданка Яковлева пребывала в прострации, некоем податливом отрубе. Вот этого Железнодорожник никогда не делал. Однако если Яковлева была наркоманкой, что Наталия Смирнова отрицает, то доза могла бы накапливаться постепенно, в течение дня, и следующий укол был бы смертельным. Но кто-то распорядился по-другому. Ей просто перерезали горло.

Была ли она наркоманкой?

Если нет, то что это за опыты с предкритическими дозами?

При чем здесь Железнодорожник?

Кто-то еще?

Что увидела Наталия Смирнова на теле потерпевшей? Что, не замеченное экспертами, привело ее в такой ужас? Причем не замеченное экспертами высшего класса, а ей хватило лишь одного беглого взгляда.

Что-то, известное лишь проституткам?

Знак мести?

Смешно, нелепо и глупо.

Или что-то, известное лишь близкому человеку? Какая-то опухоль, родимое пятно, внезапно исчезнувшее?

Но это уже вообще какая-то мистика.

И если Прима сегодня вспоминал о любовно-криминальных романах, то теперь в пору было говорить о романе ужасов.

А это уже полный идиотизм.

Да, вопросы, вопросы…

И как сейчас были нужны дополнительные свидетельские показания Наталии Смирновой, просто по той элементарной причине, что теперь Прима находился в полной уверенности, что их такой откровенно-доверительный разговор не был до конца откровенным. И что-то очень немаловажное Наталия Смирнова все же утаила.

В тот момент, когда зазвонил телефон, Прима вдруг понял, что упустил время. Что время потеряно и теперь вряд ли удастся его наверстать. Он посмотрел на белую, потертую, с отполированными временем царапинами телефонную трубку, а потом снял ее:

— Прима слушает.

— Товарищ подполковник, он появился снова.

Связь была внутренней, и Прима знал, кто с ним говорит, — сейчас смена старшего лейтенанта Козленка. Прима сглотнул тяжелый ком, подступивший к горлу.

— Кто? — глухо спросил он, уже зная, что ему ответят, и теша себя слабой надеждой, что, быть может, он ошибается.

— Железнодорожник, — быстро произнес лейтенант Козленок. — Только нашли. Молодая женщина. На вид не старше двадцати пяти. У железнодорожной ветки. Недалеко от главной магистрали.

Что-то в голове Примы задрожало, и сквозь бархатное шуршание в мозгу прозвучал голос: «Наталия. Наталия Смирнова».

Снова тяжело сглотнув и чувствуя, что язва сейчас начнет разъедать его внутренности, Прима произнес:

— Личность установлена?

— Нет.

— Цвет волос?

— Что?

— Цвет волос. Шатенка? Блондинка? Брюнетка?! Меня интересует цвет волос, Козленок.

— Не знаю, товарищ подполковник. Сейчас выясним. Сейчас устанавливают личность. Выясним.

— Так выясняй быстрее, мать твою! — сорвался Прима и с трудом поборол желание расколотить эту белую трубку об стол. Что-то поднялось у него внутри и… отпустило. Эта ватная сосущая вялость в желудке вдруг прошла.

— Есть, товарищ подполковник. Сейчас все выясним. Повисите, пожалуйста, на связи. — Голос Козленка прозвучал не то что испуганно, а как-то ошарашенно.

Наталия Смирнова была шатенкой. Но могла перекраситься в блондинку или брюнетку. Могла сделать с собой все что угодно. И зря он наорал на Козленка.

Прима неожиданно вспомнил то, что ему поможет немного больше, чем цвет ее волос. Одну маленькую деталь.

— Послушай, Козленок, не серчай.

— Я и не серчаю, товарищ подполковник.

— Выясни, есть ли у нее над губой на левой щеке родинка.

— Что?

«Сукин ты сын, дурак дураком, — подумал Прима, — мудила гребаный, а я перед ним извиняюсь. Хотя ладно, напугал парня, старый черт».

— Родинка. Маленькая родинка на левой щеке, примерно в полутора сантиметрах от губы вверх и чуть в сторону, — примирительно сказал Прима и неожиданно добавил:

— Она делала ее очень привлекательной.

— Пара минут, товарищ подполковник, сейчас все выясним. Цвет волос и родинка.

«Почему „делала“, — подумал Прима, — почему я сказал „делала ее очень привлекательной“? Взял ее и похоронил. Может, это совсем не она».

Прима тер переносицу и чувствовал, что впервые за две последние недели сосущая, усталая боль в районе желудка прекратилась. Совсем, совсем все это никуда не годится.

Только бы не она.

Той, которая там лежала мертвой, уже все равно, но только бы она не оказалась Наталией.

А потом Прима услышал то, от чего его спина похолодела и мурашки забегали по коже.

— Товарищ подполковник, слушаете?

— Да!

— Она шатенка. Волосы — стрижка каре. А про родинку пока сказать ничего не могу. Еще парочка минут… Товарищ подполковник, у нее вся левая щека порезана. Множество порезов и колотых ран. Поэтому нужна еще пара минут, чтобы выяснить насчет родинки.

— Хорошо, — отозвался Прима; рука непроизвольно сжала телефонную трубку, потом хватка ослабла. Что ж, Прима умеет ждать. И он будет ждать еще пару минут. Даже несмотря на то что сейчас они покажутся вечностью. Даже несмотря на то что порезанной оказалась именно левая щека.

Чей-то большой ум решил поиграть с ним?

— Кто ты такой, — прошептал Прима, глядя в темноту, в сумеречную зону, сгущающуюся за кругом света от настольной лампы, — что тебе надо? Зачем ты пришел?

2. После бойни

Голоса…

Голосов было множество. Одни дружелюбно смеялись, другие звучали строго, но не враждебно. Потом голоса прекращались и он снова куда-то плыл, а дальше все растворялось и, наверное, не было ничего, а потом голоса возвращались. Они говорили о чем-то хорошем, о чем-то светлом, словно он снова попал в детство и просто спит, пробуждается, и это какой-то праздник, день рождения или Новый год, а родители шепчутся, пряча под его подушку подарки…

Этого человечка давно нет, он куда-то делся, наверное, сбежал с этими дружелюбными голосами, а Игнат остался один. Он взрослел, становился мужчиной и почти не вспоминал того, кого окружающие называли маленьким Игнатом Вороновым.

Потому что Время Мужчин очень сильно отличается от Времени Детей. Как отличается ощущение счастья от отсутствия этого ощущения. Счастье — это слишком большая роскошь, чтобы его можно было позволить себе во Времени Мужчин. Но только эти дружелюбные голоса говорили, казалось, что-то совершенно противоположное. А потом он снова куда-то провалился…

И вдруг один из голосов словно зашуршал, стал звучать гораздо грубее, и какая-то боль в области груди сделала тело весомым и придавила его к земле.

— Сестра, по-моему, он… Сюда скорее! — прозвучал этот голос, знакомый голос. — Он приходит в себя. Скорее!

Боль в груди, знакомый голос, просто боль…

Игнат Воронов открыл глаза. Окружающее еще какое-то время дрожало, а потом картинка настроилась и вещи совместились. И все вокруг оказалось незнакомым.

— Очухался, брат… Привет тебе. Можно сказать — с возвращением.

— Где я? — промолвил Игнат.

— Теперь уже на этом свете.

— Лежите, лежите, все хорошо, не пытайтесь подняться. — Медсестра склонилась к нему.

Игнат перевел взгляд — на соседней койке сидел Лютый.

Игнат смотрел на Лютого, пытаясь понять, почему тот весь в белом, а затем, словно силясь что-то вспомнить, произнес:

— Киллеры! Где они?

— Лежите, лежите…

— Хэ, это было вчера, — голос Лютого прозвучал очень горько, — теперь все уже…

— Почему ты весь в белом? А… бинты…

— Бинты, брат, бинты…

— А… — Игнат чуть повернул голову, — Андрей?

Мгновенная пауза, Лютый опустил взгляд.

— Нет больше Андрюхи. — Голос Лютого быстро задрожал. — Нету. Его даже по-человечески похоронить не удастся. Нету моего братишки, моего младшого.

— Голос Лютого зазвучал очень высоко, а потом сорвался, и Игнат понял, что тот просто беззвучно рыдает.

Игнат вернул голову в прежнее положение, он еще не мог ничего переживать, только начинал понимать, что с ним происходит. Вдруг он как-то странно произнес:

— Я любил его.

Тонкий стонущий всхлип проник в беззвучное рыдание Лютого. Игнат помолчал. Потом Лютый спросил:

— Как ты, братуха?

— Не знаю, — равнодушно сказал Игнат, — нормально.

— Он тоже тебя любил. Ты был ему примером во всем. Не то что я — безмозглая скотина!

— Не говори так. — Перед глазами Игната снова все задрожало.

— Это я во всем виноват! Я устроил эту показушную свадьбу. Понимаешь — я!

— А Марина?

— В реанимации. Но-говорят, теперь выкарабкается… сестренка.

— Кто еще?

— Пальцев не хватит.

— Щедрин?

— Щедрин?! Э-м-м… Марина теперь осталась круглой сиротой. Если выживет. Вот такие дела.

— А кто… — Игнат помедлил, — меня?

— Тебя?! — Лютый горько усмехнулся. — Ты, брат, в рубашке родился.

ОМОН тебя…

— ОМОН?

— Родная милиция нас бережет.

— Там же не было никакого ОМОНа. То есть был…

— Вмешались, когда уже поздно было.

Игнат кивнул. Все происшедшее вчера возвращалось в память.

— Сантиметром ниже — пуля прошла бы в сердце, — сказал Лютый. — Повезло, иначе не объяснишь. Тут врач удивлялся — есть выше сердца одна малюсенькая точка, когда оказывается неповрежденным ни один жизненно важный орган. Почти все остальные ранения в область сердца смертельны. — Лютый тяжело выдохнул. — Одна малюсенькая точка.

— Знаю.

— Вот, — Лютый устало провел пальцами по глазам, — так, брат. Пуля прошла навылет.

— А ты?

— Что?

— Тебя прилично?

— Так, зацепило… Грудь и плечо — ерунда. Ногу вот здорово повредило. Взрывом. Игнат, я тебе жизнью обязан, — произнес Лютый без всякого выражения.

Игнат какое-то время молчал. Свадьба, блестящее мероприятие… И все так переменилось… Он вспомнил Колю Глущенко, почему-то именно его. Это был полный разгром. И для Лютого тоже. Для Лютого — прежде всего. Точка, после которой продолжать жить по-прежнему невозможно. А начинать заново очень сложно.

Игнат вот пробовал. Он поднял руку и только тогда понял, насколько слаб. Во рту — какой-то кислый металлический привкус, возможно, от лекарств — через вены левой руки подается что-то, какой-то раствор — капельница…

— Обязан жизнью, брат, — тихо повторил Лютый.

— Пустяки. Отдашь водкой.

Лютый посмотрел на него, потом отвернулся. Возможно, эта шутка прозвучала кощунственно, но, наверное, по-другому просто не получалось.

— Господи, ну за что, — промолвил Лютый еле слышно, — за что ему-то?.. Братишка мой дорогой…

Игнат повернул голову — потолок был выкрашен в белое, на нем была трещинка, и сейчас показалось, что трещинка начала удаляться. Игнат прикрыл глаза. Он подумал, что тем, кто остается, гораздо больнее. Им теперь предстоит просыпаться долгими ночами и плакать, тоже ночами, потому что Времени Мужчин слезы неведомы.

Его ночь оказалась очень долгой, протяженностью почти в год. А год стал вечностью.

И сейчас ночь заканчивалась.

Игнат не знал почему. Что-то произошло с ним, когда он блуждал между жизнью и смертью. Быть может, это всего лишь действие обезболивающих, успокоительных или чего они там вливают в него, такое можно допустить… Можно также допустить, что киллеры вернутся за ними и закончат свое дело — ведь они так слабы… Возможно, убийцы смогут отнять у него жизнь, но в любом случае его ночь заканчивается… И он еще повоюет.

«Не надо меня из ружья щелкать, — вспомнил Игнат фразу из мультика, вроде бы про Простоквашино, — я, можно сказать, только жить начал — на пенсию выхожу».

Игнат чуть заметно улыбнулся, одними краешками губ, открыл глаза — трещинка на потолке вернулась на прежнее место. Потом он тоже понял, что Андрея больше нет. Этого славного мальчишки с чудесной улыбкой, молодого и талантливого, — его больше нет. Как и многих других людей. Виноватых и безвинных. Вчерашний день оказался урожайным по части смертей.

Ворон повернулся к Лютому:

— Не надо себя винить. И не надо себя ненавидеть. — Он протянул ему слабую руку. Лютый придвинулся к нему ближе.

— Как? Я ведь только хотел, чтоб все было по-человечески. Я всем это предложил. — Лютый крепко сжал протянутую ему руку. — Только теперь ничего не вернуть. Это я виноват, с этой свадьбой, я!

— Ты лишь пытался быть собой. За это нельзя винить. Не казни себя.

— Игнат, но…

— Послушай, я хочу, чтоб ты знал: я очень любил Андрюху и так же страдаю от того, что случилось. Прими мои самые искренние соболезнования. Я рядом… брат.

— Спасибо. Спасибо, Игнат. — Лютый горячо пожал его руку, а потом, с трудом сдерживаясь, произнес:

— Держусь, братан…

Игнат печально улыбнулся:

— Будем держаться.

— Что нам остается? Другого выхода нет, верно?

— Как мама, Настасья Сергеевна?

— Седая стала… Я не могу ей в глаза смотреть, Игнат, не уберег пацана. Он был так далеко от всего этого. Очень боюсь, как бы с матерью чего не случилось.

— Ладно, брат, выкарабкаемся.

— Слава Богу, никогда фотографироваться не любила. Этот ведь паскуда туда всех тянул. А мать говорит — я потом, отдельно с детьми… Вот. Потом уже ничего не вышло.

— Выкарабкаемся, — повторил Игнат.

Появилась медицинская сестра. Лютому пора было на перевязку. А Игнат почувствовал, что за эти несколько минут неимоверно устал. Лютого пересадили на движущееся кресло. Улыбчивая сестра покатила его к выходу из палаты. Игнат провожал его глазами.

— Подожди, — обратился Лютый к сестре, когда они проезжали мимо койки Игната. Лютый чуть наклонился кнему.

— Я их зарою, — произнес он. Очень тихо и очень жестко. — Я их всех зарою! Ты мне поможешь.

Игнат смотрел на него молча. Потом, когда дверь за Лютым закрылась, он снова повернул голову к потолку. Трещина задрожала и начала удаляться. Игнат прикрыл глаза. Он был еще очень слаб. Сон, похожий на забытье, обступил Игната со всех сторон, увлекая его в свою призрачную страну. Но голосов, тех дружелюбных голосов, больше не было.

Беспощадное Время Мужчин не знает жалости. Но наверное, в нем осталось место для сострадания.

* * *

Хуан Мария ла Прада, которого с детства окружающие называли Иваном Александровичем Прадой, а в ведомстве, где он служил столько лет, звали по имени отца — Санчесом, сейчас убегал. Иваном Александровичем Санчеса переиначили на русский манер. Его отец, Санчес Хуан Мария ла Прада, был сыном испанского коммуниста. Когда распустили интербригады и поражение республики стало очевидным, их, детей Испании, вывезли в Советский Союз, ставший им новой родиной. Санчес Хуан Мария ла Прада превратился в Александра Ивановича Праду.

Он вырос и начал служить новой родине верой и правдой. Этому же он научил и своего сына Хуана. Несмотря на то что Александр Иванович происходил из семьи испанского коммуниста, в Высшей школе КГБ СССР, где он преподавал, с него не спускали глаз.

Сын пошел по стопам отца. И хотя иностранное происхождение не особенно способствовало его карьере, Санчес вырос в фанатичного коммуниста, ибо так воспитывался отцом, и в профессионала самой высокой квалификации. А потом все начало разваливаться. Все, во что его научили верить, все, что его научили любить и ненавидеть. И когда многие русские испанцы двинулись в обратный путь, к месту исторической родины, которая встретила их с распростертыми объятиями, крупными пенсиями, семьи обоих Санчесов — старшего и младшего — не утратили веру в основное дело своей жизни. Только жить становилось все труднее. Рухнула Берлинская стена, эти сумасшедшие чуть ли не поверили в наступление всеобщего мира, в братание Запада с Востоком, в ветры перемен, превратившие империализм в невинного ягненка, а коммунизм — в страшного монстра, и все рухнуло окончательно. Последний оплот государства, не тронутый метастазами коррупции и интеллектуальной паранойей, — КГБ, оставленный без внимания правящей элитой, разваливался. И после танковой атаки на Белый дом и очередного разгона спецслужб Александр Иванович Прада, обрусевший настолько, что у него порой спрашивали, не хохляцкую ли он носит фамилию, вспомнил, что на самом деле он — Санчес Хуан Мария ла Прада, к тому же — профессор. Старая родина с восторгом приняла своего блудного сына, в России остался лишь Санчес-младший. Но вовсе не из-за верности идеологии, которая больше не была господствующей, и не из-за любви к русским березкам, которые вполне можно было заменить на апельсиновые деревья Андалусии или пляжи Малаги. Нет, вовсе нет. Просто Санчес понял, что именно на его второй родине появляются неограниченные возможности и бежать от них не просто глупо, а преступно. К тому времени когда он провожал отца в аэропорту Шереметьево-2, Санчес превратился в профессионала высшей пробы.

Здесь, в этой стране, которую он знает насквозь, в России, с ее несметными богатствами и произволом, с ее вечным переделом собственности, здесь его место.

И его деньги. Потому что он суперпрофессионал. Здесь он поднимется на ослепительную крышу мира, прежде чем залечь в тихой гавани. Он всегда служил этой стране верой и правдой, он лез за нее под пули, он был верен своим товарищам, их боевому братству. И эта страна отвергла его. Для Санчеса это стало внутренним крушением. Он переживал его ровно три дня. И потом возродился, словно Феникс из пепла. Он уже знал, что за всеми идеологиями, за новыми религиями и остальным всегда пряталось одно — деньги. Деньги и власть, которые в общем-то являлись близнецами-братьями. Он знал, что многие спецподразделения начали предлагать крышу коммерческим структурам и те с удовольствием пользовались их услугами. Еще бы — крыша, за которой стоит силовое ведомство!

Санчес остался в своей команде. Только его команда пошла гораздо дальше. Потому что тот, кто думает, что настоящего профессионала можно использовать, глубоко заблуждается. Это профессионал использует всех остальных.

Но сейчас что-то пошло не так. Его предали. Поэтому Иван Александрович Прада, по кличке Санчес, убегал.

* * *

«ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ „ВАНИ-КИЛЛЕРА“»

«УБИТ ГЛАВА МФТ-ГРУПП РОСТИСЛАВ ЩЕДРИН»

«ДЕРЖИСЬ, БРАТАН! — И ОН ДЕРЖАЛСЯ…»

«НОВАЯ КРИМИНАЛЬНАЯ ВОЙНА?»

«ГИБЕЛЬ БОГОВ Взрыв немыслимой силы уносит жизни олигархической верхушки».

«ПРЕКРАСНЫЕ И ОБРЕЧЕННЫЕ Одна из самых перспективных актерских пар была взорвана вчера на собственной свадьбе».

«ВЗОРВАННЫЕ УСИЛИЯ Попытка объединения банковского и криминального капиталов закончилась вчера страшным взрывом».

«ЩЕДРИН — ЛЮТЫЙ „Запад есть Запад, Восток есть Восток, И не встретиться им никогда“».

«РОКОВОЕ РОДСТВО Вчера отечественный кинематограф потерял одного из самых ярких представителей нового поколения».

«ГЛАВА МФТ-ГРУПП РОСТИСЛАВ ЩЕДРИН УБИТ ВЧЕРА НА СВАДЬБЕ СОБСТВЕННОЙ ДОЧЕРИ»

«МФТ-ГРУПП — БЕЗ ЩЕДРИНА…»

* * *

«…по имеющейся у нас информации, из всех криминальных авторитетов, приглашенных на свадьбу, в живых остались лишь сам хозяин дома, уже упоминавшийся Лютый, и Михаил Багдасарян, по кличке Миша Монголец. Последнему, видимо, до конца жизни придется благодарить свою жену: буквально за несколько минут до кровавых событий ему сообщили о рождении сына. По счастливой случайности в момент взрыва Михаил Багдасарян находился в доме…»

«…что же касается Лютого, он обязан своей жизнью то ли одному из своих телохранителей, то ли кому-то из гостей, вытолкнувшему его в самый последний момент из зоны поражения».

"…их всех. МФТ-ГРУПП лишилась вчера почти всех своих руководителей.

По масштабности проведенная террористическая акция не имеет себе равных".

«…лишь решительные действия подоспевшего ОМОНа позволили переломить ситуацию. После завершения операции убийцы начали отходить и попали под прицельный огонь. К сожалению, не обошлось без жертв и среди гостей».

«…поэтому наш эксперт полагает, что действовало профессионально подготовленное подразделение. Дом был буквально набит охраной. По внешнему периметру мероприятие охранялось сотрудниками ОМОНа. Поэтому возникает вопрос: как убийцам удалось пронести оружие? Предположительно они воспользовались весьма экзотическим и, как оказалось, эффективным способом. Оружие было спрятано внутри свадебного торта. Таким образом, обещанный кулинарный шедевр оказался чем-то вроде троянского коня. Обнаруженное тело менеджера фирмы „Сладкий мир“, изготовившей свадебный торт, свидетельствует в пользу этой версии».

«…количество погибших еще уточняется, но, по информации, на момент подписания номера в печать это 29 человек».

«…конечно, отмалчиваются. Нашим правоохранительным органам вообще свойственно делать умное лицо и при этом, как всегда, загонять себя в самую нелепую ситуацию. Однако, по сведениям нашего источника, пожелавшего по понятным причинам остаться неизвестным, убийц было семеро, и, если бы не подоспевшее подразделение ОМОНа, жертв было бы намного больше. Убийцы собирались уходить через лес, отделяющий поселок от реки. В пользу этой версии — найденный на берегу „ничейный“ моторный катер и два автомобиля — неприметные „Жигули“, „брошенные“ на противоположной стороне реки. Проверка номеров показала, что…»

«… и если бы киллерам удалось переправиться на другой берег, где их ждали автомобили, это шумное дело стало бы еще одним крупным „висяком“ на следственных органах прокуратуры и МВД. Вмешательство подразделения ОМОНа, открывшего огонь по киллерам в момент их отхода, нарушило запланированный сценарий».

«…и сейчас можно достоверно утверждать, что шестеро киллеров были убиты, однако одному удалось смешаться с толпой гостей и уйти. Видимо, на розыск этого седьмого убийцы и будут направлены основные усилия…»

«… которому Лютый обязан жизнью. По нашим сведениям, этот неизвестный спаситель тоже ранен и находится в одной из больниц Москвы…»

«…менеджера фирмы „Сладкий мир“ Савелия Башметова. Таким образом, число жертв террористического акта перевалило за тридцать».

«…одетые в одежду официантов, с той только разницей, что киллеры были в карнавальных масках. Поэтому, когда сотрудники ОМОНа открыли огонь, один из убийц сорвал с себя маску и смешался с перепуганной и обезумевшей в панике толпой, где были и официанты. Таким образом, идентифицировать его стало сложно, хотя сейчас предпринимаются попытки создать словесный портрет».

«…чем и объясняется стрельба бойцов ОМОНа по несчастным перепуганным людям, официантам, обслуживающим мероприятие. Теперь зададимся вопросом: а что, если бы киллеры переоделись в эстрадных звезд? Или, к примеру, в членов правительства?..»

"…спасителя хозяина дома, бывшего криминального авторитета Лютого.

Этот таинственный спаситель в последний момент словно почувствовал надвигающуюся угрозу. По имеющимся сведениям, сейчас жизнь хозяина дома и Марины Щедриной, даже не успевшей сменить фамилию, вне опасности. Так что если бы этого неизвестного спасителя удалось отыскать, возможно, некоторые детали происшедшего удастся прояснить".

«…этот, седьмой, киллер сорвал с себя маску и смешался с толпой гостей. Разумеется, это был сущий ад, люди в панике выбегали, пытаясь спрятаться от града пуль. Несмотря на предпринятые меры, седьмому террористу все же удалось скрыться».

* * *

Санчес бросил последнюю газету на журнальный столик и оттолкнул его от себя ногой. Столик был на колесах и, отъехав на пару метров, с глухим стуком врезался в стену. Конечно, если всю эту информацию запихнуть в компьютер, то какой-нибудь головастый сукин сын смог бы что-нибудь да наскрести. Но сейчас Санчеса это все не особо волновало. Он уже сутки отсиживался здесь и прекрасно знал, что именно в этом месте его искать никто не будет. Хотя он находился под самым носом у тех, кто его искал.

Глядя на ворох газет, Санчес ухмыльнулся — как все они по-разному пишут об одном и том же событии. Словно притча о человеке, которого никто не смог узнать, так как все его видели по-разному. И это очень хорошо. Потому что у Санчеса была еще одна точка зрения. И на печатных полосах этих умников он ее не встретил.

«Мир совсем не то, чем он кажется», — вспомнил Санчес чью-то довольно удачную мысль. Он усмехнулся и открыл банку пива. Пена выступила на запотевшую металлическую поверхность. Здесь было все необходимое. В этом доме было все, что ему могло понадобился. Самое главное — его здесь никогда не станут искать.

Это никому даже в голову не взбредет. Санчес имел свои маленькие тайны, он видел черную точку, где сходятся похоть, болезненные пороки и то мутное, что живет в глубине сознания и на самом деле управляет каждым человеком. Он видел эту точку и умело ею пользовался. Легкий нажим — экстаз, чуть сильнее — сладостная боль, а проткнешь — гибель, словно оргазм на пороге смерти. Санчес имел свои маленькие тайны. Этот дом был одной из них. Его Санчес подготовил заранее, когда ничто не предвещало бурю. И теперь осталось выяснить наверняка, что произошло: трагическая случайность или… кто-то решил сыграть с ним в свою игру. И очень скоро он это узнает и тогда уже нажмет на все черные точки.

Правда, перед тем как нажать, он сделает паузу. И не только потому, что на его исторической родине говорили: «Месть — это то блюдо, которое следует подавать холодным». Нет, хотя поэтому тоже, но это не главное. По большому счету это не важно. Ибо если Санчес прав, то его очень сильно испугались. И решили закончить ужин без него, а вот такого он никому позволить не мог.

Санчес отхлебнул из банки пива. Потом прошел на кухню. Поставил банку на столик для готовки. Значит, Мише Монгольцу повезло? Что ж, эти умники правы, в каком-то смысле ему действительно повезло. Но кое-кому повезло больше.

Гораздо больше. Санчес снова ухмыльнулся, думая о Монгольце и о неожиданном спасителе Лютого… Ладно, очень скоро все выяснится, а пока… Пока надо отвлечься и приготовить себе еду. Он взял тяжелый кухонный нож и некоторое время любовался, как лучик света бежал по острому лезвию. Самозатачивающаяся шведская сталь — в этом доме всегда было все самое лучшее. Самые лучшие предметы, которыми можно пользоваться, самая лучшая еда, самая сладкая шлюха.

Санчес обмыл нож водой, взял несколько больших луковиц и принялся нарезать их кольцами. На исторической родине Санчеса плов называли паэльей. Там долго, и отдельно варили рис, отдельно — курицу, морепродукты. На новой родине его научили готовить плов по-другому. Либо узбекский мясной — тогда требовались жирные ребрышки молодой баранины и кусок говядины, либо куриный, в который Санчес добавлял морепродукты — смесь мидий, кальмаров, ракушек, осьминогов и креветок, и получалась превосходная паэлья. Ничто так не успокаивало Санчеса, как приготовление плова. И к тому же позволяло ему сосредоточиться. Да, наверное, это было его любимое блюдо, но прежде всего потому, что все самые верные решения приходили к Санчесу, когда он готовил плов. Не важно — мясной или паэлью. Всю свою жизнь Санчес был идеальной машиной уничтожения, ликвидатором, ангелом смерти. Сначала он был уверен, что делал это в угоду идее, он искренне так считал и, может быть; умер бы с этим, если б идея не умерла раньше. И тогда Санчес осознал, что это само по себе самодостаточно, как повторение мантры, молитвы, что разрушение само по себе наполнено магическим смыслом, вдохновением; оно больше любых идей, использующих его, поэтому абсолютно все равно, ради чего действует ангел по имени Санчес — ради высшей идеи или ради больших денег. В последнем случае все выглядело даже лучше, чище.

Невиннее. Деньги грязны лишь для тех, кто их никогда не имел. Может, деньги и являются пометом дьявола — сказано точно, ничего и не возразишь, — только он не знал ни одного человека, который бы ради этого помета не вляпался в обычное человеческое дерьмо. Так стоит ли слушать чужие песни?

Санчес взял казан и налил туда большое количество растительного масла. Санчес не любил рафинированные сорта — они делают еду пресной. Когда масло нагрелось, он бросил в него немного лука — прокипит и впитает в себя все ненужные запахи. Потом этот, первый, лук можно выбросить. И добавить в масло основную массу лука. Потом Санчес начал нарезать тонкими полосками морковку.

Лука и моркови должно быть по весу столько же, сколько и риса, только тогда вы получите идеальный плов — рисинка к рисинке, такой, который заставит ваших гостей, особенно женщин, с благодарным благоговением вспоминать вас.

Санчес всегда был ангелом разрушения. Сейчас он созидал. Но одно не было противопоставлением другому. Разрезая обычные продукты, потом, в общем котле, он получал что-то совсем другое, что-то восхитительное, новое. Так же было и с разрушением.

Когда лук чуть подрумянился, Санчес бросил в казан предварительно нарезанные кусочки курицы. Если бы он готовил не паэлью, а обычный плов, то вслед за луком последовало бы мясо. Во всем остальном технология такая же. Как только курица поджарилась — а лучше использовать бедрышки — части, где имеется жир, — он добавил в казан морепродуктов и, что важно; неочищенных креветок.

Креветки покрыли тонким слоем смесь из курицы, лука, перца, небольшого количества специй и морепродуктов, и Санчес тут же добавил моркови.

Рис, предварительно вымытый, отстаивался в воде. Минут пять морковь должна потушиться. Он извлек из холодильника еще одну банку пива. Открыл ее и одним большим глотком выпил половину. Подошел к окну, увидел машины с ведомственными номерами и усмехнулся.

— Ой какие они все умники, — проговорил Санчес. Потом сделал шаг назад и посмотрел невидящим взором на казан с будущим пловом. — Значит, меня решили сделать? Меня?!

Санчес прошел по кухне — его мозг, эта прекрасно отлаженная машина, продолжал просчитывать всевозможные варианты. В голове мелькнула одна из газетных заметок. Автор возмущался тем, что ОМОН вел стрельбу по официантам.

— Мудаки! — выдавил Санчес.

Он сделал еще один небольшой глоток. Баночное пиво не может долго стоять открытым. Если не выпить сразу, в банке останется бурда.

Санчес смотрел на казан. Его мозг продолжал работать — непросчитанных вариантов оставалось все меньше. Однако нужна будет еще информация. Но не беда.

Санчес ее получит. Он знает, как нажимать на черные точки.

Санчес, все еще словно в каком-то оцепенении, допил пиво и сжал банку в кулаке.

— Ох вы, мои дорогие, — проговорил он.

Потом, улыбнувшись, швырнул скомканную банку в мусорное ведро. Все.

Все прекрасно! Морковка в полуготовности, и можно добавлять рис. Санчес высыпал сверху рис ровным слоем. Потом взял полную столовую ложку соли и начал, держа над казаном, лить на нее кипяток. Вода сначала покрыла слой риса, потом поднялась примерно на палец. Санчес добавил еще немного — на поверхности воды сразу же выступили капли жирного сока. Все в порядке. В полном порядке.

Как только вода впитается и рис набухнет, надо будет сделать минимальный огонь и положить в рис целую неочищенную головку чеснока, а лучше — две. Потом длинным ножом проткнуть плов до дна в нескольких местах. И все. Плов тем и хорош, что следующие тридцать минут он готовится сам. Ну если только раза два придется приподнять крышку, чтобы выпустить пар.

Запах был божественный. Гости Санчеса обожали этот запах. И сегодня кое-кому предстоит отведать Санчесова плова. Разделить с ним трапезу. И это очень хорошо. Ангелу разрушения предстояла работа. Большая, серьезная работа. И теперь поздно выпускать пар. Непросчитанных вариантов осталось всего два. Но нужна будет еще информация. И он ее получит. А потом начнет действовать.

Настоящего профессионала решили использовать?

Но разве Санчес не говорил, что это настоящий профессионал всех использует сам? Не говорил? Тогда он готов извиниться. Потому что ангелу разрушения по имени Санчес предстоит большая работа. А когда такое начинается, там уже не до извинений.

3. Монголец не доживет до утра

— Я ничего сначала не понял. Первое, что в голову пришло, — может, газ взорвался? — Рыжий водитель, который несколько дней назад привез Ворона на свадьбу, держал сигарету между пальцами, покуривал и сплевывал на землю. В каком-то смысле он считал себя героем. Он пережил бурю, катастрофу и не сплоховал, не струсил. Конечно, пользы-то от него никакой не было, но в самую опасную минуту он спешил на помощь.

Лютый и Ворон даже пару раз улыбнулись, слушая его, хотя боль утраты еще не прошла. Совсем не прошла.

— А потом выглянул в окно и как увидел эту полосу огня, так все и понял. Какой на хрен газ? Ну все, думаю, Лютый… И сразу вниз побежал, как палить начали. Как же они нас так? — Он несколько беспомощно оглядел своих собеседников. — Никто это еще не прокумекал, а они уже половину наших завалили.

Лютый тяжело вздохнул.

— Внезапность, — тихо проговорил он.

— Что?

— Внезапность. Именно так они нас сделали…

— Да, Глуня-покойник, Коля Глушенко, он же отвечал за все, — начал было водитель.

— Он за все заплатил сполна, — прервал его Игнат, — и не его вина, что так все вышло. Это были профи. Настоящие профессионалы; стоило бы выяснить, кто мог нанять таких. Ладно, давай не отвлекаться больше.

Игнат полулежал, опираясь на спинку кровати, на коленях он держал папку с листом, бумаги, на котором был начерчен план загородного дома Лютого с участком, свадебные столы, рассадка гостей, точки, где стояли охранники, ограда, стрелками — маршрут убийц, двойными стрелками — встречное движение ОМОНа; жирными крестами он отмечал местонахождение людей, которые потенциально могли нанять таких профессионалов. Если, конечно, те находились среди гостей.

По мнению рыжего водителя — находились. Ворон слушал его внимательно, но с выводами не спешил.

— Так, и что у нас с Монгольцем? — спросил он.

— Вот я и говорю: как палить начали, сразу после взрыва вниз побежал…

— Подожди, где ты стоял?

— Вот здесь, в библиотеке, меня Лютый отправил добазариться с Севастьяновым, чтоб он убрал ОМОН.

Лютый тяжело вздохнул:

— Так и было. В любом случае помешать бы они ничему не смогли.

Игнат сделал еще одну пометку.

— Может быть. А может, они тебе жизнь спасли, — тихо произнес он.

— Я находился в библиотеке, только пробился к Севастьянову, как тут и грохнуло.

— И когда ты увидел Монгольца?

— Когда ехал вниз. Он по телефону говорил в большом зале. И мне еще чего-то вдогонку крикнул. Я обернулся — он уже складывал телефон и вроде как шагнул к окну. Не до него мне было. Думаю, только б Лютый был цел… Как вас под столами увидел, сразу от сердца отлегло…

— Под столами?

— Да. А эти палили вовсю.' — Значит, бежал за меня вступаться, дурень? — Лютый обнял рыжего водителя, прижав его голову к груди. — Без оружия, с голыми руками?

— Так я…

— Подожди, — прервал их Игнат. — Уточним этот момент. Ты выскочил — мы еще находились под столами?

— Да.

— Значит, прошло не больше минуты.

— Да. Выбегаю, гляжу — этот, основной, по тебе палит. А потом — как ты его лежа ножом снял. Я даже понять ничего не успел — не видел такого никогда… А как понял — у меня все похолодело внутри, хотя у дома было очень жарко…

— Верно. Было жарко. Где находился в этот момент Монголец?

— В доме. Совершенно точно. Этот момент я специально уточнил, как вы и просили.

— У кого? С кем разговаривал?

— Ну во-первых, его ОМОН из дома вывел. Потом кой с кем из наших перетер…

— Им тогда было явно не до Монгольца, — сказал Игнат. — Ладно, пока предположим, что он оставался в доме.

— Знаете, — рыжий водитель развел руками, — давайте прикинем…

— Не надо ничего прикидывать, — прервал его Лютый, — я сам Игнату скажу. Рыжий, — он кивнул на водителя, — уверен, что все это организовал Монголец.

— Еще возможно, что Вика, — вставил рыжий водитель.

— Подожди, рыжий. Так, выходит, Игнат, что это могло быть прежде всего надо Монгольцу и Вике. Так по моим делам выходит. Больше никому от этого выгоды нет.

— Вика? Это та — дела сердечные? Та, что не приехала?

Лютый кивнул:

— Да. Она вместо себя прислала своего заместителя, Колю Зайцева.

— Он не пострадал?

— Он стоял рядом с Щедриным. Хуже его досталось только моему Андрюхе.

— Лютый мрачно вздохнул. — Игнат, ты… Вика, она абсолютно нормальная баба, только в последнее время что-то… Но она никогда бы этого не сделала — это моя точка зрения. Ты знаешь, редкая баба. Она могла держать базар. Но ты спросил обо всех возможных вариантах. И если предположить все, то, конечно, объективно в этом больше всего могут быть заинтересованы два человека. Это Вика, ее наше братание с Щедриным здорово грузило, и, конечно, Монголец. Но еще раз повторяю: если это Вика, тогда я ни хрена не понимаю в людях. Вообще — ни хрена!

— Потом ее зам — Коля Зайцев… — вставил рыжий водитель.

— Им могли и пожертвовать, — холодно возразил Ворон.

— Могли, — согласился рыжий.

— Хорошо, давай дальше, — Игнат снова вернулся к схемам, начерченным на бумаге, — с того момента, как…

— Помню. Как ты убрал ножом основного, этого церемонера… церемониймейстера, — произнес рыжий водитель не без почтения в голосе.

— Основной был не он, — сказал Игнат.

— А кто? — удивился рыжий.

— Наверное, тот, кто Шуру-Сулеймана? Так? — предположил Лютый.

— Думаю, что так. — Игнат кивнул, глядя на схемы.

— Почему?

— Пока получается, что вся операция была закручена вокруг него. Но это не важно. Дальше.

— Дальше ОМОН, как я уже говорил. Монголец так из дома носа и не высунул. Я со всеми нашими переговорил, хотя им тогда действительно было не до Монгольца.

— Смотри, Ворон, даже вон в газетах пишут, что из всех криминальных авторитетов, — Лютый невесело усмехнулся, — в живых остались лишь Монголец да я.

— Мы еще вернемся к этому. А сейчас — детали. Часть два — ОМОН.

— Ну вот, — произнес рыжий, — когда киллеры начали уходить через дальнюю ограду, появился ОМОН. Там ведь, в ограде, есть небольшая калиточка, видать, они про нее знали. Там они киллеров и встретили. Огонь открыли без предупреждения, только первая пуля сразу же досталась тебе, — он кивнул на Игната, — ты ведь стоял с огромной волыной в руке.

— Все говорят, что пуля была шальная, — добавил Лютый.

— Две шальные пули подряд? — спросил Игнат. — Одна по руке, вторая…

Вероятность такого ничтожно мала.

— Но по тебе били точно менты, — рыжий водитель сделал еще одну глубокую затяжку, — это сто процентов. Они только появились — сразу же открыли огонь. Ты оказался на линии огня. Это подтвердили многие. Тут уже ошибки быть не может. Знаешь, если с Монгольцем наверняка не ясно, не до того было, то ты прикрывал Лютого. Охрана сразу же бросилась к вам. И все подтвердили, что ты схлопотал ментовскую пулю. И что скорее всего — шальную. Били очередью.

— То есть они появились и сразу же открыли огонь без предупреждения?

— Да, дали очередь. С ними были снайперы — вот они били по киллерам.

Тебя зацепило из обычного «калаша».

— Допустим.

— Игнат, — промолвил Лютый, — я действительно перетер со многими. Ты был как на ладони. Никто из киллеров и никто другой по тебе не стрелял. Это был омоновец в маске. Ты получил первую же пулю, но били они по киллерам.

Шальная…

— Хорошо, выходит, я очень неудачно стоял. — Игнат поставил на своей схеме еще какие-то обозначения. — Значит, потом киллеры бросились обратно?

— Да.

Игнат провел еще одну стрелку.

— Они уничтожили шестерых?

— Да, менты завалили шестерых киллеров. Один ушел. Сорвал с себя маску и кинулся в толпу. Народ, как появился ОМОН, вообще со страху очумел.

Метались под пулями туда-сюда. Киллеры оделись, как ты знаешь, официантами…

— Знаю.

— Вот последний и смешался с толпой. А менты сдуру открыли огонь и по официантам. Двоих или троих завалили, а киллер ушел.

— Что ж, — еле слышно отозвался Игнат, — значит, не все потеряно.

— Что? — не понял рыжий водитель.

— Будет кого искать. Это все?

— Да вроде все.

— Может, еще чего вспомнишь, какие детали? — спросил Лютый.

— Да нет, вроде все. — Рыжий водитель затянулся еще раз, затем стрельнул окурком в пепельницу. Попадание оказалось точным.

— Во как, прямо Стилет, — попытался пошутить Лютый. И тут же тяжело вздохнул. Никто из окружения Лютого не знал этого имени. Никто, кроме младшего брата. Но его больше не было. Ворон никак не прореагировал на эту реплику.

— Прямо чего? — удивленно спросил водитель.

— Ладно, рыжий, спасибо.

— Я всем говорю — это Монголец. Он ушел в дом за минуту до взрыва и потом просидел там. А на свадьбу приехал для отвода глаз.

— Все возможно, — задумчиво произнес Ворон.

Он глядел на свою схему — получающаяся картина нравилась Игнату все меньше.

* * *

Все, что Игнат услышал, лишь прибавило вопросов. Он лежал с закрытыми глазами, и перед его мысленным взором находилась нарисованная им карта, схема того рокового события. Игнат был все еще слаб, он пытался сконцентрироваться, но мысли снова ускользали от него, и дополнительные усилия давали прямо противоположный результат: его тянуло в сон, похожий на забытье. На каком дерьме они его держат, что за лекарства вводят?

ОМОН открыл огонь без предупреждения.

Был взрыв, потом, стрельба — основания более чем достаточные, чтобы ОМОН начал немедленно действовать. Но огонь без предупреждения? Там были высокопоставленные гости — вести огонь на поражение по киллерам, находящимся в толпе людей? Ладно, предположим, такое можно списать на начавшуюся неразбериху — стреляли по тем, кто стрелял. В крайнем случае — на действия неопытного командира… стрелочник всегда найдется…

Почему с ними были снайперы?

Вот этот вопрос гораздо важнее. Они, конечно, могут заявить все, что угодно, и выдать какую-нибудь правдоподобную версию, но снайперы были там с самого начала.

Как они успели так быстро сориентироваться?

ОМОН встретил киллеров именно в момент их отхода и не где-нибудь, а на маршруте их отхода. И немедленно открыл по ним огонь. Возможно, у них имелась какая-то оперативная информация, которой они не захотели делиться?

Ворон вспомнил, что за несколько часов до событий подразделение ОМОНа уже выдвигалось к дому Лютого и несколько человек даже приходили к Лютому для каких-то переговоров, но тот сделал все, чтобы убрать отряд. Как говорится, сам, собственными руками. Лютый отказался от их помощи. Правда, потом они все равно вернулись. И вполне можно предположить, что они все же имели какую-то оперативную информацию. Но после того как все повернулось столь неудачно, от них уже ничего не добиться. Даже если информация была, они попытаются это скрыть. Выйди все по-другому — они были бы героями, теперь же им не простят, что, располагая информацией, они ею не воспользовались. Слишком много жертв.

Но… и здесь не все было ясно. Что-то не давало Ворону покоя. Из-за этих лекарств, из-за слабости и невозможности сконцентрироваться он не мог понять, что же в этой картине так ему не нравилось, какие концы этих ниточек не сходились…

Дальше. Самое простое предположение — и вся братва Лютого в этом убеждена, — что основных претендентов на роль заказчика объективно всего двое — Миша Монголец и эта загадочная Вика, о которой Ворону еще предстоит узнать.

Вики на свадьбе не было. Группа «Континент» — одно из самых респектабельных объединений, не замешанное ни в одном грязном деле, ни в одном скандале, может быть, самая цивилизованная группа, действующая на российском рынке. И возможно, «Континент» не пошел на альянс с Лютым и Щедриным именно из-за боязни испортить свою репутацию. И хотя объективно ему было невыгодно возвышение связки Лютый — Щедрин, тот же Лютый и все его окружение уверены, что «Континент» никогда бы на такое не пошел. Это совершенно не те люди. И хоть Ворон был уверен, что на сто процентов исключать ничего нельзя, все же версия «Континента» скорее всего отпадала.

Оставался Миша Монголец.

Или кто-то совсем другой.

Версия Монгольца была как на ладони. И если уход Миши в дом был сигналом киллерам, то, конечно, он играл по-крупному. Одним ударом он уничтожил несколько глав крупных семей, и, погибни сейчас Лютый, Монголец превратился бы в фигуру номер один. Миша Монголец, резкий и безжалостный, уже имел с Лютым несколько конфликтов, чуть не закончившихся кровью, а однажды даже посягнул на святое — похитил у Лютого дочь, но… И Лютый, и Монголец вроде бы вовремя поняли, что эта война сожрет их обоих, начались постепенные примирения, и сейчас их отношения переходили от нейтралитета к некоторому сближению. Оба чувствовали друг за другом силу и договорились о взаимоуважении. Мог ли Монголец сделать столь резкий ход? Конечно, мог, а почему нет? Но… Если бы не одно «но». Лютый остался жив.

Монгольца боялись и поэтому уважали. Лютого боялись тоже, но он умел договариваться. Лютого уважали еще и за это.

Лютый остался жив. И если все организовал Миша Монголец, то, видя, как он выполняет свои обещания, очень много людей захотят помочь Лютому достать Монгольца. Хотя бы затем, чтобы не стать следующим. Монголец превратился в свесившегося зверя, которого надо уничтожить. Из всех могущественных беспредельщиков оставались лишь Шура-Сулейман и Миша Монголец. Из всех, кто действительно имел вес, но продолжал играть в старые игры. Шуры-Сулеймана больше нет. Следовательно, если вина Монгольца будет доказана, он не доживет даже до утра. Взбесившегося зверя надо загнать и убить, пока он не покусал всех остальных. Уничтожить, избавиться от заразы. Монголец не доживет до утра.

Поэтому и оставалось это «но».

Мог ли Миша не просчитать этот вариант, когда Лютый остается жив?

Монголец уже в годах и вроде бы имеет счастливую семью — как ни странно, но это так. Имеет авторитет. И деньги, очень большие деньги. У старого матерого волка еще очень крепкие зубы, чтобы защитить все это. И может быть, даже посягать на чужое. Но вот посягать на все — лета уже не те. Поставить на столь рискованную игру, когда в случае поражения теряешь все? По молодости такое возможно. Но в годах и положении Миши Монгольца остаться один на один со всем криминальным миром, где по всем понятиям выходило, что Монгольца надо валить… Валить подлеца, растерявшего все понятия, все удачные мысли. Превратить себя в изгоя, затравленного пса? Монголец был дерзким и безжалостным человеком. Но он был и умным человеком. Либо он растерял свои удачные мысли, решив, что он круче всех, и тогда речь сейчас идет об идиоте, либо он этого не делал.

Однако чужая душа — потемки.

Можно предположить, что Монголец заручился чьей-то тайной поддержкой, и тогда все эти рассуждения лишены смысла.

Поэтому версий так и осталось три. Вика. Миша Монголец. Кто-то совершенно другой.

И единственное, что оставалось общим во всех трех версиях, — были наняты профессионалы. Или действовали профессионалы. И это очень хорошо. Потому что Ворон узнал их почерк. Только профессионалы убеждены в собственной непогрешимости. Поэтому иногда в самых нелепых и неожиданных местах могут торчать, как из капусты, заячьи уши. Есть старый анекдот, как ЦРУ десять лет готовило резидента, чтобы заслать его на Украину. Заслали суперпрофессионала.

Знал «Тараса Бульбу» наизусть, по-хохляцки говорил, пил горилку, закусывал цибулей. И вот идет суперпрофессионал мимо белых хат, у одной старый дед сидит, лет сто. Цэрэушник ему говорит:

— Здорово, диду. А тот:

— Здорово, амэриканьский разведчик.

«Ну, — суперпрофессионал думает, — совсем дед из ума выжил».

— Какой же я американский разведчик? — спрашивает. — Я парубок с соседнего хутора.

— Нэ, — отвечает дед, — у нас на сусиднем хуторе негров нэма.

Вот, собственно, и все.

И сейчас Ворон думал о том, что он узнал почерк. И что-то очень сильно не давало ему покоя. Кто бы это ни был, они наняли профессионалов. У которых потом что-то пошло не так. Заячьи уши, торчащие из капусты. У нас на соседнем хуторе негров нэма.

В начерченном им плане, во всех этих версиях что-то было не так.

Что-то, до чего оставался лишь шаг — совсем рядом, протяни руку — и поймешь. Но он не знал, куда протягивать руку.

И, уже засыпая, Ворон вдруг подумал: часы! Он не успел ни понять, ни удивиться этой мысли. Он провалился в сон, похожий на забытье. Но перед этим услышал, как Лютый негромко сказал рыжему водителю:

— Если я пойму, что это Монголец, он не доживет до утра.

4. Пинг-понг

Тигран Багдасарян вошел в сауну и поглядел на градусник — 95 градусов по Цельсию. То, что надо. Хотя стоило нагнать еще с десяток градусов, и плевать на всех этих слабаков. Сауна прогревалась электротэном. Тигран взял полотенце и вышел из парилки. Он открыл кран и пустил холодную воду. Смочил полотенце, отжал его и смочил еще раз. Электротэн включался и отключался тепловым реле.

Нижняя граница была установлена на 85 градусов, верхняя — на 95, следовательно, выше этой температуры прогреть баню было нельзя. Однако, это устройство несложно обмануть — достаточно обмотать термопару мокрым полотенцем, и электротэн будет греть и греть, пока глаза не вылезут из орбит. Тигран Багдасарян подумал, как все складно выходит в этой жизни — чтобы получить нужный результат, приходилось искать банщика, уговаривать его поднять верхнюю границу температуры, давать денег, а можно было просто-напросто обмануть термореле. Складно и нелепо. Все равно все добиваются нужных им результатов, только вместо того, чтобы все было по разумению, приходится просто надувать.

Кошки-мышки, пинг-понг…

«Тигран, никогда не думай, что ты умнее всех, — прозвучал у него в голове голос старшего брата, — но и не позволяй никому быть умнее тебя».

Старший брат Тиграна, Михаил Багдасарян, не позволял такое думать никому. Тигран так и не узнал, почему его брат получил кличку Миша Монголец, тот ему никогда этого не рассказывал, лишь лукаво улыбался, а строить без конца разные догадки было не в характере Тиграна. Зато он знал кое-что другое. Что Миша Багдасарян вырос в нищете захолустья. Что старший брат практически снял его, Тиграна, с иглы. Что он до сих пор очень много работал и часто говорил:

«Если каждый день верно и спокойно делать одно и то же, то в конце концов мир изменится». И мир действительно изменился для всей их семьи. Миша Монголец, радовавшийся, когда его мать покупала песочные коржики по незабвенным советским ценам — семь копеек за штуку, и передававший младшему брату по наследству всю свою одежду, порой штопаную-перештопаную, сумел отобрать или купить куски окружающего пространства, сложить их в конвертик и запихнуть себе в карман.

Миша Багдасарян, по кличке Монголец, любил все черное. «Цвет классического благородства», — говаривал он. И даже потом, когда появились деньги и вся братва вокруг вырядилась в малиновые пиджаки, Михаил Багдасарян остался верен раз сделанному выбору. «Во всем должна присутствовать доля здорового консерватизма» — это была еще одна максима Миши, коих насчитывалось немало, но и не так много, чтобы создавались пестрый бардак и неразбериха. Их число являлось достаточным для существования жесткого каркаса, в пределах которого действовали Миша и его команда.

Миша Монголец, радовавшийся когда-то песочному коржику как лучшей сладости на свете, потому что коржики были лишь по праздникам, исходивший всю эту жизнь вдоль и поперек и встретивший на этих дорогах очень немало дерьма, Миша Монголец, контролировавший когда-то пусть и крупную, но лишь часть палаточной торговли города, да ночных проституток с их сутенерами, — Миша Монголец капля по капле, шаг за шагом прошел путь от коржика до недавней встречи с одним высоким правительственным чиновником, очень высоким, и, когда эта встреча завершилась, он понял, что становится птицей совсем другого полета.

«Лиса всегда идет под крыло дракона», — глубокомысленно изрек Монголец, подводя итог встречи. Тигран слушал его с широко раскрытыми глазами.

Он не просто уважал старшего брата, он его боготворил. И не только потому, что всему, что сейчас имела их семья, они были обязаны Мише. И образованием для младших сестер, и тем, что Тигран сейчас не дурацкий наркоша на игле, мечущийся в поисках дозы, а конкретный человек при деле в огромной империи брата, и обеспеченной жизнью для их стариков. Все это так. Но не только потому. Миша Багдасарян был идеальным старшим братом, примером во всем. Той могущественной и беспрекословной защитой, чья власть не подчинена никаким ревизиям, защитой, которой должен был стать и не стал для Тиграна отец. Тигран уважал и любил отца, это был сыновний долг. Но отец был слабак. Миша, по мнению Тиграна, был воплощением образа великого древнего воина, отряды которых когда-то защищали армянское государство Урарту. Тигран видел в нем следы избранничества, свойственные лучшим представителям их народа. Он был очень умен и беспощаден, отчаянно смел и коварен. К чужим. К своим же — более нежного и до сих пор побаивающегося мать сына, заботливого брата и любящего мужа — вплоть до того, что злые языки задавались вопросом: «А не ходит ли великий и ужасный Монголец под пяткой своей русской жены?» — вряд ли можно было встретить. Тигран боготворил старшего брата.

Когда-то в числе многих других уроков Монголец преподал Тиграну и такой. Он сказал ему: не задавай лишних вопросов. Что надо, и так узнаешь. Мало ли что — это твоя безопасность.

— Меньше знаешь — лучше спишь, — смекнул Тигран.

— Называй это так, если тебе хочется, — согласился Монголец.

Но когда случился весь этот кошмар на свадьбе у Лютого, Тигран не выдержал и все же нарушил старое правило. Он спросил у брата напрямую:

— Ты, Миша, имеешь к этому отношение?

Монголец хмуро поглядел на младшего брата и без видимого нажима в голосе произнес:

— Я похож на человека, окончательно потерявшего рассудок?

Тигран посмотрел в глаза Монгольца, которые сейчас показались ему очень темными: зрачки — два темных провала на фоне покрасневших белков.

— Нет, конечно, — поспешил ответить Тигран, — но…

— Нет никаких «но».

— Я лишь хотел сказать, что некоторые могли так подумать.

— Я никогда так не подставлю ни тебя, ни наших родных. Еще не выжил из ума. Успокойся, я с этим разберусь.

— Миша, Лютый на похоронах смотрел на тебя…

— Знаю. Видел. Говорю же, я с этим разберусь.

Вот в тот момент Тигран и вспомнил старый урок: «Не задавай мне лишних вопросов. Это твоя безопасность».

— Тогда поспеши с этим, — сказал Тигран.

— Я знаю Лютого. Он не станет делать глупостей, пока со всем не разберется. Он живет по понятиям.

— Это был его единственный брат.

— Мне жаль, что так вышло. Но говорю тебе — я ни при чем.

— Я знаю. Я-то тебе верю, хотел бы поверить…

— Тигран! Ты что?

— Навести Лютого в больнице.

— Мне правда очень жаль. Но Монголец ни перед кем юлить не будет.

— Просто он смотрел на тебя…

— Тигран, — уже немного мягче сказал Монголец, — успокойся. Я разберусь с этим.

На похороны Лютого привезли в инвалидной коляске. Его спасителя и, по слухам, дружка на кладбище не было. Говорят, что тот еще совсем слаб, хотя лежали они вдвоем с Лютым в отдельной палате в одной из лучших клиник страны.

Не в «кремлевке» — после всего случившегося общественный резонанс не позволил бы Лютому находиться в больнице, где в это время проходил обследование сам президент, — но в российско-американской клинике, не уступающей «кремлевке». У палаты, помимо полагающегося в таких случаях милиционера, находился личный телохранитель Лютого, и у входа в больницу в двух машинах круглосуточно дежурили еще по несколько человек. Ранение Лютого оказалось неопасным, а вот его спасителя, говорят, зацепило прилично. И что самое нелепое, вроде бы его на больничную койку уложил ОМОН, шальная пуля… Этот факт показался Тиграну забавным. На похоронах Лютый был очень мрачен — он потерял единственного и любимого брата (фотография с завязыванием шнурка на ботинке попала во все газеты, как и та, знаменитая, которую сделал какой-то сумасшедший фотограф во время перестрелки и которая больше напоминала репортаж с войны, с поля битвы, прямое включение). Было потеряно и все то, что Лютый так долго и упорно пытался построить. Тигран не любил Лютого, не знал почему, вполне возможно, что и неосознанно, когда слушал разговоры брата, для которого Лютый был если не главным врагом, то по крайней мере главным конкурентом.

— О, смотри, — как-то в беседе с Тиграном усмехнулся Монголец, — Лютый совсем рамсы попутал! С банкирами решил породниться, цивилизованный бизнес создает.

Однако Тигран знал о попытках Монгольца двигаться в том же направлении. И когда Лютый не единожды дал Монгольцу понять, что не прочь позабыть старые обиды, тот не стал спешить с категорично отрицательным ответом.

Тиграну все это не нравилось, он считал, что Лютому с Монгольцем в одной лодке не усидеть, однако перечить старшему брату было не в правилах Тиграна. Тем более что любой понимал: Монголец умен и хитер, имеет вес не меньше Лютого и вряд ли станет что-то делать себе во вред. Поэтому где-то в глубине души Тигран полагал, что к этой кровавой бане на свадьбе его брат может иметь отношение.

Конечно, не он один, но может.

Да, Тигран не любил Лютого. Но на похоронах он увидел не разбитого и усталого слабака, а человека, который мужественно и молчаливо переживал свое горе. Тигран нашел это достойным уважения.

Венок от Монгольца был великолепен. Потом, уже прощаясь, Миша подошел еще раз выразить свои соболезнования. Он протянул Лютому обе руки. Тот их пожал и быстро взглянул на Монгольца. Взгляд был жестким, волчьим. Монголец наклонился к Лютому и что-то произнес ему на ухо. Лютый слушал и ничего не говорил. Потом кивнул.

А уже в машине Тигран решил затеять этот разговор насчет возможной причастности Монгольца к кровавым событиям. Последним его аргументом был такой:

— Почему же ты не взял меня с собой на свадьбу? Что-то предчувствовал?

— Потому что тебя не пригласили, — просто возразил Монголец. — Я не гадалка, чтобы что-то предчувствовать.

— Что ты сказал Лютому, когда наклонялся к нему?

— Не важно.

— Но я твой брат. Я же должен знать, что происходит.

— Не всегда.

— Да, согласен, но сейчас…

— Тигран, успокойся, все в порядке.

— Ну хорошо, — сдался Тигран. — Скажи: может, надо на время увезти семью?

— Если будет надо, я скажу. Мы договорились с Лютым, что надо встретиться и все обсудить.

— Вы забили с ним стрелку?

Монголец с любопытством посмотрел на брата, потом, улыбнувшись, произнес:

— Мы договорились, что нам есть что обсудить. Между нами не должно быть непонимания. Это я ему и сказал. А теперь отстань. Если что-то пойдет не так насчет семьи, ты об этом узнаешь первым.

Тон у Монгольца был абсолютно уверенным. И хотя этот разговор вовсе не развеял сомнений Тиграна, но стало ясно, что Монголец контролирует ситуацию.

И если ко всему этому действительно причастен старший брат Тиграна, значит, так было нужно. Меньше знаешь — лучше спишь. И Тиграну жаль, что погибло столько невинных людей, он же вовсе не людоед, но у него был очень своеобразный взгляд на это: его народ, бесспорно, один из самых великих, талантливых народов на земле, был вечно гоним, притесняем. Его народ, как отдельные представители, так и весь в целом, был в состоянии непрекращающейся войны. Им постоянно приходилось обороняться. Как в Карабахе. И если армянская армия побеждала, так потому, что она лучше, интеллектуальнее. Соплеменники Тиграна могли бы творить великие дела, а им навязывают войну. А на войне все средства хороши. Тиграну жаль погибших невинных людей, но, значит, так было нужно. Они не выбирали этой войны. Тигран придумал себе такое объяснение, и оно его полностью удовлетворяло.

Поэтому, когда в сауне погас свет, Тигран был убежден, что это выбило пробки. Он услышал смех девиц, которых они притащили с собой в баню, и подумал, что эта блондиночка с невинно-порочным личиком очень хороша. Эти, с мягкой белой кожей, в теле, с ярко выраженными формами, с пухлыми детскими губками, — они самые сладкие шлюхи на свете. Все эти длинные сухие вешалки, несостоявшиеся мисски и топ-модели, — все это фуфло. А у этой кожа отливает бархатом, и пахнет от нее не текущей самкой и не литрами духов, от нее пахнет… молоком, сквозь которое пробивается нечто, запах, который именуется ароматом женщины. Это самый лучший аромат на свете. И обрушившаяся внезапно темнота заставила Тиграна лишь желать эту блондиночку сильнее.

— Але, гараж, — крикнул Тигран в сторону комнаты отдыха, — разберитесь с пробками! И не трогайте Светлану, она моя. Иди ко мне, Светик.

— Тигран, а мы со Светланой женимся, — было ему ответом.

Смех.

— Светлан, иди ко мне.

— Прямо сейчас? Ведь темно ж, Тигранчик.

— Сейчас. Я в сауне. Свет нам не понадобится.

— Темнота — друг молодежи. — Женский голос. Не Светлана, кто-то другой.

Снова смех.

— Ой, я ничего не вижу! Пусти, слышь! — А это уже она. — Иду, Тигранчик, иду, мой шерстик.

Шерстик… Шерстиком она его звала, когда прижималась к груди. Очень волосатой груди. Обычно бабы называли это мохером, иногда свитерком. Она вот придумала «шерстика». Классная девка. Тигран, все еще с мокрым полотенцем в руках, вошел в сауну. Спирали тэна нагрелись докрасна, и это было единственным свечением в кромешной тьме.

Шерстик…

Он вспомнил ее пухлые детские губы, ласкающие его грудь, живот, и тот момент, как ее белокурая головка ушла ниже и как он тогда прикрыл глаза.

Сладкая, сладкая…

Тигран почувствовал эрекцию и решил, что в парилке этим заниматься нельзя. Он уселся на влажное полотенце и подумал, что если нельзя, но очень хочется, то можно. Он опять вспомнил, как белокурая головка опустилась ниже его живота, и услышал легкие шаги. Он подумал, что у Светланы удивительно легкая походка, — она ведь действительно была девушкой в теле, но ходила легко, даже в этих резиновых тапочках по мокрому кафелю предбанника. О таких, наверное, говорят — «у нее легкая поступь». Да, лучше не скажешь, когда речь идет о настоящей женщине. Тиграну вдруг осточертели все эти друзья и захотелось побыть со Светланой вдвоем. И очень не хотелось, чтобы его сладкой девочкой обладал сегодня кто-нибудь еще. Светлана была девочкой по вызову. Еженедельные сауны с водкой, неформальное общение с деловыми партнерами и с девочками на закуску. Он обожал групповой секс и никогда ни к одной банной девочке не испытывал подобных чувств.

«Стареем, — с ироничной печалью подумал Тигран, — влюбляемся в проституток».

— Да ладно, — успокоил он себя, — просто я ее хочу. — И уже громко добавил:

— Светуля, иди скорее сюда!

Тигран обнаружил, что его эрекция стала сильнее. Он даже не будет с ней разговаривать. Он уже очень готов к тому, чтобы почувствовать ее пухлые губки и горячий быстрый язычок… Сладкая… А Тигран будет гладить ее светлые волосы…

Дверь открылась. Тигран вдруг почувствовал, что у него бешено заколотилось сердце, словно он подросток, который — в первый раз… Он, конечно, слишком возбужден. Дверь открылась. Тигран увидел дрожащие очертания тьмы — Светик? — и с ней вошел странный запах, непонятный, несвойственный для сауны. И лишь мгновением позже, когда на Тиграна быстро надвинулся какой-то рожденный тьмой силуэт, он понял, что это был за запах. Запах улицы, запах одежды, запах травы, прилипшей к обуви, потому что тот, кто сейчас вошел в парную, явно добирался сюда не через главный вход, а по траве. Зачем? На этот вопрос Тигран ответить так и не успел. Потому что к нему приблизилась темная фигура, еле различимая в слабом свечении нагревательных тэнов, а его дрожащее от возбуждения тело все еще предвосхищало встречу со Светланой. Тигран успел почувствовать, как сильная рука откинула назад его голову, и услышать какой-то странный звук, прошелестевший в воздухе, звук, напомнивший ему бархатное шуршание крыльев ночной бабочки. Тигран даже не испугался, он все еще ждал женщину с белой кожей и пухлыми невинными губками, которую так любило его тело.

И когда сталь лезвия бритвы обожгла его, просто обожгла, даже не причиняя боли, и он почувствовал, как горячий липкий соленый поток вырывается наружу, Тигран все же успел подумать о чем-то странном. О том, что не имело теперь к нему никакого отношения. Он подумал о том, как было бы хорошо, если бы эта женщина с белой кожей успела войти сюда, дотронуться до него, коснуться его своими пухлыми сладкими губами.

И она действительно успела. Очень скоро дали свет. Она вошла в парную и увидела Тиграна с перерезанным от уха до уха горлом. Она закричала, и Тигран успел услышать этот крик.

А потом свет для Тиграна потух окончательно.

* * *

Так же как для Санчеса лучшим способом сосредоточиться было приготовление плова, для Миши Монгольца этим способом являлось строительство карточных домиков. Подобную привычку он заполучил много лет назад, когда очень любил переброситься фишками. Собственно говоря, свои первые криминальные контакты и первые деньги Миша Багдасарян заработал еще в юном возрасте, обделывая на московском ипподроме всяких дурней в буру и очко. Тогда он и понял, что имеется немало способов прожить эту жизнь гораздо интереснее, чем это делали его родители. Шустрого паренька приглядел настоящий карточный король, некто Мустафа, делавший по штуке рублей за вечер. Если учесть, что в те годы мать получала сто десять рублей в месяц, а отец — сто пятьдесят вместе с премиальными, то эти деньги показались маленькому Мише Багдасаряну просто сказочным сокровищем. Мустафа научил Мишу, как передергивать карты, как «всегда иметь в колоде туза», Мустафа научил его много чему.

А началось все очень просто. Дерзкий паренек Миша Багдасарян сел с Мустафой играть. И… выиграл. Он выиграл еще и еще раз. Он на полном серьезе собирался сорвать банк. Мустафа был обескуражен. Мустафа нервничал. Разбил стакан с водкой. Миша сдавал, и Мустафа потребовал отыграться. Срываться было равносильно самоубийству. Закон есть закон. Тем более закон в картах. Миша предоставил Мустафе возможность отыграться. Впрочем, тогда он еще не знал его имени. К тому времени как Миша Багдасарян почувствовал непроходящий ком в горле, превращающий его еще совсем недавно такие резкие слова в еле слышный детский лепет, он должен был полугодовую зарплату своих матери и отца, вместе взятых.

— Развели тебя, дружок, — шепнули ему. — Ты хоть знаешь, с кем играть-то сел?

— Нет, — чуть слышно ответил Миша.

— Это ж сам Мустафа. Теперь не знаю, что с тобой будет.

И Миша Багдасарян заплакал.

Он знал, как наказывают за карточные долги.

Но ему повезло. Мустафа пощадил его. Миша стал рабом Мустафы. До тех пор, пока не отобьет долг. Условия более чем милосердные: работой Миши было завлечь в игру как можно больше лохов, особенно тех, кто мнил себя великими карточными шулерами. Иногда Миша с Мустафой играли на одну руку, и заботой Миши было грамотно раскрыться, когда противник уже праздновал победу.

Отбился Миша очень быстро. И Мустафе он понравился. И тогда великий карточный магистр, король Мустафа, выбрал себе наследного принца. Это было странное время. Они делали огромные деньги, выигрывали и проигрывали, гоняли отбивать бабки в Ялту, в Сочи; долги в тридцать — пятьдесят тысяч рублей, которые привели бы любого советского человека в состояние комы, были в общем-то привычным делом. Но эти деньги некуда было тратить в СССР. Дачи, машины, золотишко, ну что еще? Все на подставных лиц — нетрудовые доходы… Вот и гоняли друг другу карточные долги по пятьдесят тысяч рублей. Деньги в руках Миши Багдасаряна окончательно превратились в бумагу. Правда, он увлекался золотом и антиквариатом, и к тому времени, как открыли шлюзы, Миша, по его собственному выражению, имел «довольно прочный запас подкожного жира». Но он действительно принадлежал к интеллектуальному народу, причем независимо от крови, которая текла в его жилах. К тому моменту когда открыли шлюзы, Миша Багдасарян, с его криминальными связями, с его умением держать удар и знанием суровой изнанки жизни, очень быстро сообразил, что фишки и участь пусть и очень удачливого карточного шулера — не его масштаб. Он без сожаления простился с Мустафой; причем, когда тот на правах авторитета пригрозил ему, Миша Багдасарян обошел вокруг стареющего короля и обрушил на его голову бутылку. Он избил Мустафу до полусмерти. Он наступил Мустафе ногой на горло, как только тот, весь окровавленный, пришел в себя, и заявил, что если этого мало, то в следующий раз он уже не уберет ногу с горла и не позволит ему вздохнуть. Он нажал ногой напоследок — ком крови вышел изо рта Мустафы.

На следующий день татарин Мустафа стал похож на истинного монголо-татара: его глаза превратились в узкие щелочки, и еще не скоро они приобрели первоначальные очертания. А Миша Багдасарян получил кличку Монголец.

Он не говорил Тиграну о происхождении этой клички, потому что не хотел рассказывать о том, как расправился со своим Учителем. Напрасно. Великие воины древности, защищавшие государство Урарту, тоже проходили обряды посвящения.

Становились взрослыми, когда ученик побеждал Учителя. В таких схватках обычно выживал сильнейший. Такие дела. Так устроена жизнь. И жалость здесь ни при чем.

Но карты — пора ученичества — оказались для Миши Монгольца прекрасной школой. И через много-много лет прилично раздобревший Михаил Багдасарян будет вспоминать это время как лучшую пору в своей жизни. Пору, от которой ему досталось в наследство умение вести дела, быть беспощадным, но, когда требовалось, справедливым, тонко вести интригу, опережая противника, рисковать своей шкурой и строить карточные домики.

* * *

Миша Багдасарян сидел у себя в офисе и разглядывал хрупкое ажурное сооружение, возвышающееся перед ним. Июнь в этом году выдался необычайно жарким, но благодаря кондиционерам жара совершенно не чувствовалась. Однако сейчас по климатическим условиям Мише Монгольцу все же пришлось отказаться от цвета «консервативного благородства». На нем были довольно скромная, хоть и пестрая летняя рубаха и мягкие брюки с глубокими карманами. Грудь у Миши была еще более волосатой, чем у младшего брата, только его волосы уже были тронуты сединой. В этой завитушной седине утопал золотой крест немыслимых размеров, с гимнастом, словно Миша только что выбрался из анекдота про братву. Глядя на Мишу, на его чуть ласковое выражение глаз, неимоверное количество нашейно-наручного золота и весьма простую одежду, можно было предположить, что он либо мелкий мафиозо, либо случайно разбогатевший бизнесмен, оказавшийся на подхвате у нужных людей. Не торговец мандаринами, конечно, но вовсе не один из самых богатых и влиятельных людей в городе, у которого даже помощники бухгалтера разъезжают на «мерседесах». Все, кто находился сейчас с Монгольцем в офисе, так же боготворили его, как и Тигран. Вот они-то явно оказались на подхвате у нужного человека.

Сегодня, и это было непривычным, Миша объявил выходной для всех дел, кроме одного — нужно было улаживать отношения с Лютым. Монголец сидел и прикидывал, что из всего из этого может получиться. Он с тоской посмотрел в окно и увидел, как в расплавленном солнечном свете кружится тополиный пух. Миша подумал: как было бы чудесно плюнуть сейчас на все и рвануть на пляж. Броситься в прохладную воду с какими-нибудь смешными малолетками, обожающими благородную седину, особенно когда сквозь нее поблескивает золото. Плюнуть на все и устроить себе настоящий выходной.

С Лютым надо разбираться. Подобные дела не пускают на самотек и не бросают на полдороге. Лютый, несмотря на грозное имя, все-таки никогда не совершал необдуманных поступков, не предпринимал действий, пока у него на руках не появлялись доказательства. А таких доказательств у него не было. Но вот о чем следовало позаботиться и подумать раньше — всегда могла найтись добрая душа, которая постарается, чтобы подобные доказательства у Лютого появились.

Или появилось нечто, очень похожее на доказательство. Все же они с Лютым договорились, и Монголец очень рассчитывал на это.

Миша распечатал колоду карт. В соседней комнате находились Роберт Манукян и Лева Кацман, два дружка, или, как их любя называл Миша, два «ишака карабахских». Лева Кацман был гениальным бухгалтером. Он знал о Монгольце то, чего о нем не знал даже сам Михаил Багдасарян. Он знал точно, сколько Монголец стоит, и ему для этого не требовалось несколько часов, чтобы поднять все дела, — компьютер находился в голове у Кацмана. Более того, бухгалтер знал, где находятся деньги Монгольца, где они работают, а где лежат мертвым грузом, откуда деньги пора немедленно забрать. Хотя и верна старая поговорка, что там, где находится один армянин, двум евреям делать нечего, Миша всерьез подозревал, что стоит Кацману захотеть, и Миша Монголец полегчает на пару миллионов баксов и даже не заметит этого.

Кацман работал с Монгольцем очень давно. Восемь лет. Бухгалтер, который был до Кацмана, попытался Мишу кинуть. В тот момент когда Миша узнал об этом, он как раз достраивал свой карточный домик. Бухгалтер решил сыграть с Мишей в какую-то странную игру; возможно, он насмотрелся идиотских фильмов, возможно, перегрелся на солнце, возможно, с ним приключилась еще какая-то беда.

Он заявил, что спрятал часть Мишиных денег. Он сказал, что спрятал их не только от Миши, но и от налогов, и от компаньонов; что это очень крупная сумма и только он знает, как ее найти. Он сказал, что по-другому Монголец эти деньги потерял бы, а раз так, то он хочет получить часть их. У Монгольца был тогда офис в центре Москвы, конечно, не такой роскошный, как сейчас, но тоже вполне приличный — бар с рестораном. Там неплохо готовили, и совсем недорого для расцветающих в ту пору кооперативных заведений. Конечно, основные дела делались вовсе не на кухне и не за кассой ресторана, но это было не важно. Монголец любил появиться в зале и лично поприветствовать гостей. Ему улыбались — приличный и степенный человек, открывший ресторан с армянской кухней в самом центре Москвы. И надо сказать, Миша Монголец соответствовал образу — ни в ресторане, ни в офисе, за кухней, от него никто дурного слова не слышал.

В тот момент когда бухгалтер решил поведать Монгольцу свою душещипательную историю, Миша, пребывая в чудесном расположении духа, достраивал свой карточный домик. Его старый друг и земляк Роберт Манукян как раз привел молодого паренька, Леву Кацмана, — им пришла пора расширять свою бухгалтерию. Выпускник Плехановского, стаж, правда, всего два года, но мышей вроде ловит. Возьмем с испытанием? На текучку? Возьмем, Роберт, возьмем. В этот момент старый бухгалтер и прибыл со своими откровениями. Он все объяснил Мише популярно. Где, что и когда. И главное, какая сумма будет потеряна, если, не дай Бог, с ним что случится. Повисла обескураживающая тишина — братва онемела от такой наглости. Роберт Манукян даже рот раскрыл, причем в прямом, самом прямом смысле. Но сумма была уж очень велика. И все же человек сам пришел.

Миша продолжал достраивать свой домик. В принципе он никогда не нервничал, когда его сооружение разваливалось, — на то это и карточный домик. В принципе Миша Монголец вообще редко когда нервничал.

— Ну что, компаньон? — проговорил старый бухгалтер. — Что решил?

Договорились?

Миша поднял голову — бухгалтер насмешливо улыбался.

— Мне еще раз назвать сумму? — И он начал писать в воздухе цифру с огромным количеством нулей. — Эти деньги еще пять минут назад были не твои, теперь могут стать твоими.

В принципе он вел себя верно. Когда играешь ва-банк, то вести себя нужно только так. Он совершил лишь одну маленькую ошибку.

Миша ничего не ответил. Он опустил голову и поставил еще одну вертикальную карту — карточный домик готов.

— Все возможно, — тихо проговорил Миша.

— Это понимать как согласие, так, компаньон? — весело сказал бухгалтер, а потом просто взял игриво и толкнул одну карту — все сооружение рухнуло. — Вот и хорошо! — закончил бухгалтер.

Миша какое-то время молча смотрел на груду карт перед собой, затем так же, не говоря ни слова, открыл верхний ящик своего стола, где на заявлении в милицию о находке оружия покоился пистолет «ТТ». Заявление было подписано сегодняшним числом, а на стволе пушки вовсе не было никаких глушителей. Миша извлек оружие и, не меняясь в лице — все такой же приветливо-ласковый взгляд — и так и не произнеся ни звука, просто выстрелил бухгалтеру в голову. Страшный грохот сотряс стены маленького кабинета, в десятке метров от которого люди сейчас обедали; неподдельное изумление отпечаталось на лице бухгалтера, перед тем как он рухнул на пол. Мгновенное замешательство тут же сменилось истеричной активностью.

— Быстро уводить Монгольца! — закричал Роберт Манукян.

— Что делать?! Что делать с этим? Сейчас менты здесь будут! А, ара?

— Не знаю! Уводим Монгольца. Придумайте что-нибудь! Через черный ход.

— Монголец, быстро!

— Этого в багажник, скорее! Я его папу…

Роберт Манукян сработал великолепно. Обедал тогда один помощник депутата. Тело вывезли в багажнике его машины. Случайный и непроизвольный выстрел, мол… Так случилось. Денег дали немерено. Пуля вылетела в окно, кошмар! Да вот заявление лежит, нашли пушку… Менты переглядываются, улыбаются, мол, все ребята умные, все понимают. И еще раз денег дали, и еще раз немерено.

Вечером все собрались у Монгольца на даче. Оказалось, что этот мальчик, бухгалтер Лева Кацман, ехал с Монгольцем в одной машине, молчал, ничего не говорил. И на даче сидел молча, но глаза его не выражали страха.

Выпили за упокой души бухгалтера.

— Похоронили его как приличного человека? — спросил Монголец.

— Все в порядке, не беспокойтесь, — с уважением проговорил один из людей Манукяна.

— Нельзя человеку срать на голову, — сказал Монголец, — даже если он мертвый.

— Успокойся, Миша, — Роберт ему весело подмигнул, — по-моему, это был самый дорогой выстрел в истории.

Монголец усмехнулся и вдруг заметил молчаливо сидевшего Леву Кацмана.

— Слышь, пацан, — проговорил Монголец, — мне нужен бухгалтер. У меня сейчас вакансия.

— Я успел это понять, — сказал Кацман.

Монгольцу ответ понравился.

— Роберт, а твой пацан ничего!

И все дружно засмеялись. Кроме Кацмана.

— Ну что?

— Готов попробовать, если вам пригожусь.

Теперь Монголец поглядел на него с любопытством:

— И тебя не испугало, как у меня освобождаются вакансии?

Кацман покачал головой:

— Он уволился по собственному желанию.

Пауза была очень короткой, но за это время темные глаза Монгольца оценивающе изучали Кацмана. Потом раздался новый взрыв смеха. Уже одобрительного. Кто-то ударил Кацмана по плечу.

— Манукян, Роберт, — улыбаясь, сказал Монголец, — по-моему, мы можем сказать твоему пацану «добро пожаловать».

Монголец не ошибся в выборе.

Он редко ошибался с выбором.

Но сейчас ему предстояло решить, как быть с Лютым, поэтому он снова выстраивал карточный домик.

Кстати, это умение ему тоже досталось в наследство от Мустафы. Иногда Монголец думал, что он стал тем, кем стал, только благодаря своему Учителю.

Несмотря на печальную развязку с мордобоем, Монголец все-таки некоторым странным образом уважал Мустафу. Позже он придумал, что тот последний день с Мустафой также был запрограммирован. Просто Учитель дал ему еще один, последний свой урок.

Может быть, так оно и было.

А может быть, хорошо, если умеешь всему находить правильные объяснения. Надо было брать две карты и наклонять их друг к другу, чтобы получилась буква "Л". Рядышком Монголец ставил еще одну букву "Л". А сверху, между двумя остриями, клал горизонтальную карту. Вот из таких ажурных кирпичиков Монголец и строил свои потрясающе красивые карточные замки. Когда строительная судьба была к нему милостива, дома вырастали большими, в несколько уровней, и, если смотреть на них долго, могла закружиться голова, словно смотришь внутрь играющего гранями роскошного хрустального бокала. Или на какой-то огромный диковинный алмаз, хрупкий и могущественный, как и сам строитель. Иногда было достаточно легкого дуновения ветерка, и все сооружение рушилось, но Монголец никогда не нервничал и начинал свою работу снова. Иногда достаточно было хлопнуть дверью или, присаживаясь напротив Монгольца, случайно толкнуть коленом стол. Бывало, что здание, вздрогнув, все же возвращалось в равновесие и устаивало. А иногда рушилось вообще без всякой видимой причины.

Как-то Роберт Манукян, усмехнувшись, спросил:

— И не надоест тебе, ара?

Миша лишь бережно приладил еще одну карту и любовно посмотрел на свою работу. Он не отрывал взгляда от карточного дома, когда сказал:

— Знаешь, Роберт, вот так всю жизнь строишь чего-то, строишь… А потом твоя любящая жена просто откроет дверь — спросить, не нужно ли тебе чего, и все рушится. Или какой-нибудь мудак с умным видом и кучей расчетов на бумаге усядется напротив тебя и толкнет стол… Но это все туфта. Потому что самое обидное, когда все рушится вообще без всякой причины.

Роберт выслушал эту сентенцию с должным вниманием, потом сказал:

— Так не бывает.

— Что не бывает?

— Без причины не бывает. Просто иногда причины скрыты.

— Например.

— Ну например, ты где-то перекосил, чуть недотянул с равновесием, все это накопилось — и бах! Как в песне Макаревича: «В этом мире случайностей нет…» Так вот, ара.

— Хорошо, если б так было на самом деле. Но знаешь что, Роберт, знаешь что, братан? Иногда все действительно разваливается потому, что в этом мире случайностей нет, но порой это происходит без всяких причин. Происходит просто потому, что происходит. И вот это самое обидное. Но знаешь, что обидно на самом деле?

Роберт медленно покачал головой.

— Что когда-нибудь это все произойдет со всеми нами. Без всяких причин.

И сейчас, глядя на свой дом, Монголец думал, что, если начнут дрожать первые кирпичи, ему будет необходимо отыскать причину и устранить ее еще до того, как все рухнет.

Он резко оторвался от своего занятия.

— Быстро! Пойдемте! Быстро собирайтесь! — громко произнес он.

Настолько громко, что Лева Кацман непроизвольно вскочил на ноги, чуть не перевернув доску для игры в нарды.

* * *

Снайпер терпеливо ждал на балконе, укрытом в нише большого дома, метрах в двухстах напротив офиса Миши Монгольца. Снайперу не принадлежала эта квартира в роскошном ведомственном доме, ни эта, ни какая-либо другая. Просто он знал, что хозяев нет и вернутся они еще не скоро. Ему не пришлось возиться ни с сигнализацией, ни с хитроумными замками. Ключ у него был: когда-то, и надо отметить — весьма предусмотрительно, он сделал этот ключ по слепку. Он имел представление о том, как отключить сигнализацию — видел, как однажды это делали хозяева. Просто хозяева не знали и ни за что не могли бы предположить — и скажи вы им, подняли бы вас на смех, — что этот великолепный, чуть застенчивый, но такой чудесный и эрудированный молодой человек может оказаться снайпером.

Винтовка с оптическим прицелом, которой предстояло выстрелить лишь раз, покоилась в ногах снайпера, а сам он, несмотря на жару, которую в общем-то любил и переносил легко, пил кофе. Крепко сваренный кофе — мелкими глотками.

Крепко сваренный — не совсем верно, он дает сильный аромат, и снайпер пил кофе растворимый. Он знал, что его никто не видит, но ставил чашечку бесшумно — в доме никого нет, и нечего привлекать внимание соседей ненужными звуками и ароматами. В доме он коснулся всего нескольких вещей, в том числе ручки электрической плиты, банки с кофе и чашки. Чашку он успеет вымыть — времени у него будет много, и, хотя он прекрасно знал, что меры предосторожности излишни, все же касался чего-либо в тонких перчатках. Эти меры предосторожности действительно напрасны — вряд ли где отыщется картотека с его отпечатками, а уж связать следы того, что здесь найдут, с ним, — подобное точно никому не придет в голову. Но все же береженого Бог бережет.

Потом зоркий, как у хищной птицы, глаз снайпера заметил у входа в офис Монгольца какое-то движение. Он прекрасно знал, как должна работать служба безопасности у такой мнящей себя важной персоной самодовольной задницы, как Миша Монголец. Он знал работу телохранителей как таблицу умножения, но все же… Иногда бывают исключения. Иногда телохранители оказываются хуже, чем надо, а это очень плохо. Но снайпер был уверен, что в свете последних событий Монголец все же позаботился о хороших телохранителях. Иначе он еще более вонючая задница, чем уже есть.

А дело набирало быстрые обороты, и концерт вот-вот должен был состояться. Снайпер взглянул на солнце и еще раз убедился, что все верно рассчитал. Это самая лучшая позиция, с которой можно вести огонь по мишени. К тому же самая комфортная и безопасная.

А дело действительно набирало обороты. Снайпер взял оружие и припал глазом к окуляру оптического прицела. Вон, идут… Снайпер видел, как Монголец в окружении братвы и с трудом поспевающей за ним охраны быстро шел по холлу.

Миша находился за стеклом входа и был открыт — вряд ли стекло парадного подъезда было пуленепробиваемым, — и снайпер мог запросто поразить мишень. Но он решил действовать наверняка, тем более что сегодня предстояло сыграть в несколько другую игру.

Как его учили много лет: «Не позволяй себе даже на мгновение привязываться к тому, кому собираешься причинить вред. Не думай о мишени как о человеке» — так он и собирался поступить. Будь мягок: если тебя бьют по правой щеке, подставляй левую; если же тебя бьют и по левой — ломай челюсть. Но все же снайпер чувствовал себя несколько некомфортно, потому что в его случае мишень должна была появиться в самое последнее мгновение.

Он приготовился к стрельбе — сейчас Монголец будет выходить. Его палец мягко коснулся спускового крючка, пока просто лег на него. Перекрестие прицела вобрало в себя вход в здание. Люди приближались, некто, неумолимо превращающийся в мишень, переживал свои последние мгновения.

Но вот и все. Сейчас настанет время вести огонь.

Монголец появился, прикрытый телохранителем. Этот и еще один, крепкий, коротко стриженный. Это не просто охрана, это личные телохранители, те, кому предстоит подставить вместо объекта свое тело. А начальник безопасности уже на несколько метров впереди: быстрый взгляд — оценка обстановки, снова подносит рацию к губам, мгновение медлит, еще один быстрый оценивающий взгляд, теперь уже произносит команду, на сей раз: «Выходим».

Они вели Монгольца плотным кольцом. Снайпер превратился в стальную пружину, ту самую, которая сейчас ждала внутри оружия, чтобы совершить свою смертоносную работу, чтобы в безумном восторге броситься вперед, сомкнуть затвор и, ударив по бойку, взорвать порох внутри патрона, а дальше стать пулей… Снайпер отключил все эмоции и мышление, и мир больше не существовал.

Перекрестие прицела медленно сопровождало идущих. Черный шестисотый «мерседес», автомобиль Монгольца. Вот Монголец останавливается; снайпер начинает делать выдох, потом задерживает дыхание, перекрестие прицела задерживается на голове Монгольца, потом, словно выполняя каприз снайпера, опускается на его сердце — второе несостоявшееся попадание. Монгольцу сегодня повезло, крупно повезло, он везунчик…

Прицел снова перемещается, и вот в перекрестии оказывается телохранитель. Потом — второй. Снайпер играет. Этой смертельной игре предстоит продолжаться несколько мгновений. Нет, он вовсе не играет. Никогда настоящий снайпер не станет играть с оружием. Просто сценарий сегодня другой. Такие дела.

Снайпер снова ловит Монгольца, когда тот начинает садиться в автомобиль. И в момент, когда крепкий, коротко подстриженный телохранитель лишь слегка прикрывает Монгольца, снайпер спускает курок. Пуля выходит из ствола винтовки и движется сквозь раскаленный воздух. Монголец только что был открыт, но вот, оказывается, кому сегодня предстояло стать мишенью. Пуля входит чуть выше уха крепкому, коротко подстриженному человеку, прикрывшему собой Монгольца.

Все. Снайпер ощущает это странное чувство, которое всегда приходит после выстрела: удовлетворение или опустошение? Но работа сделана.

А там, внизу, начинаются обычные в таких случаях беготня, крик; они прыгают на ходу в машины, закрывая Монгольца со всех сторон, и куда-то несутся, вовсе не догадываясь, что все уже закончено.

* * *

Монголец сидел на полу комнаты, и люди, окружающие его, казалось, боялись собственного дыхания. Он сидел на полу и немигающим взором смотрел на фотографию перед собой.

* * *

Сразу после покушения кортеж автомобилей на бешеной скорости понес Монгольца на дачу.

— Что Юра Степанов?

— Все уже, — произнес Роберт Манукян. — Все, ара.

Монголец сжал зубы, потом тяжело вздохнул:

— Лютый, сука!.. Что ж ты делаешь?!

Юра Степанов был личным телохранителем Монгольца уже два года, и сейчас все были уверены, что он закрыл хозяина своим телом. Киллер произвел выстрел, когда Монголец садился в машину, но в этот момент Юра Степанов закрыл Монгольца от внешней стороны улицы. И это стоило ему жизни.

— Что же ты, тварь, не дождался… — процедил Монголец и тут же заговорил о погибшем:

— Юра… Роберт, позаботься о его семье.

— Конечно.

— Чтобы до конца жизни нужды не знали!

— Хорошо, Миш.

— До конца жизни. Их или моей.

Роберт Манукян повернулся и посмотрел на Мишу. Тот держался нормально. Ни признаков шока, ни признаков страха. Лишь сожаление, что все так сложилось.

— Что делаем с Лютым? — тихо произнес Манукян, но все, кто был в машине, замерли в напряженном ожидании.

— Молчи, Роберт, — бросил Монголец.

— Его надо доставать прямо сейчас, пока он в больнице.

— Сказал же — молчи.

Монголец прикрыл глаза, и какое-то время ехали молча.

— А если это не он? — неожиданно вернулся Монголец к прерванному разговору.

— А кто? — изумленно произнес Манукян. — Ара, ты что, а?

— Мало ли…

— Не тешь себя.

Если применять к штабу Монгольца политические термины, то Роберт Манукян был ястребом. Быстрым и безжалостным. Как когда-то сам Миша Монголец.

Роберт Манукян исходил из соображений, что лучше покарать невиновного, чем виновный покарает тебя, и всегда выступал за жесткие действия.

— Это он, Миша, он. И ты это знаешь.

— Что, закручивать новую войну? Этого хочешь?

— Нет. Не стоит. Просто добить гада, пока есть возможность.

Лева Кацман сидел молча. Сейчас ему было по-настоящему страшно. И он понимал всех остальных. Никому не хотелось новой войны с Лютым. Тем более еще десять дней назад Лютый сам протягивал всем им руку примирения. Но проблема заключалась в другом. Ни Лева Кацман, ни девяносто процентов окружения Монгольца не знали, был ли Миша причастен к событиям на свадьбе. Это мог знать только Роберт. И несмотря на то что Лева и Роберт были лучшими друзьями, Манукян уверял Кацмана, что Монголец здесь совершенно ни при чем. Может, так оно и было, да за некоторый, не слишком большой, до свадьбы срок они сделали очень крупные расходы. И Кацман провел их по специальной графе. Грубо говоря, списал. И раньше так бывало — некоторые суммы тратились на неведомые Леве цели, и он проводил их по специальной графе. Иногда это могли быть крупные проигрыши в казино, иногда — дорогие подарки, но не те, которые впоследствии принесут пользу, — словом, не взятки, для этих целей Кацман тоже вел специальный учет, а тайные подарки. Лева пометил их для себя как «дорогие подарки дорогим женщинам». У Монгольца была эта слабость. Хлебом не корми — дай переспать с какой-нибудь звездой. О-хо-хо, если б поклонники знали, сколько их прошло через постель Монгольца. Некоторые отказывались, хотя предложения Миши были более чем щедрыми, и тогда Монголец просто удесятерял гонорар. Насколько Лева помнил, от этого не отказался почти никто. Такие расходы были тайными: Монголец — прекрасный семьянин. Но вот некоторые суммы явно не имели никакого отношения к амурным приключениям. Иначе бы Кацман знал. И, судя по криминальным сводкам в газетах, Кацман догадывался, куда шли эти деньги. Люди Монгольца разбирались со всякой шантрапой, но для урезонивания людей серьезных нанимались профессионалы.

Хотя сумасшедший Манукян, когда дело касалось мести за своих, предпочитал действовать сам. За несколько дней до свадьбы прошла такая вот непонятная сумма. Поэтому Кацману было сейчас очень страшно.

* * *

— Не знаю, Роберт, — проговорил Монголец.

— Миша, мы его возьмем теплым. Да. Решай, ара.

Монголец выдохнул и какое-то время следил за дорогой. Он был мрачен, и опять его глаза стали очень темными. Потом он произнес:

— Ну-ка, звони ему, Роб…

— Кому? Лютому? Я его папу…

— Звони прямо сейчас на мобильный.

Монголец все ж не удержался от улыбки. Роберт Манукян очень давно жил в Москве, хотя и был родом из Карабаха. Говорил он на великолепном русском языке в его московской версии и совсем без акцента. Однако, когда нервничал, начинались эти кавказские пироги.

— Звони, Роберт. И дашь мне трубку.

Но этого не случилось. Скажи Монголец об этом минутой раньше, они бы успели. Но теперь этого не случилось. Мобильный телефон Миши Монгольца опередил их. Мобильный телефон Миши Монгольца принес ту самую роковую весть.

Миша слушал молча. Лицо его стало очень белым. Потом он хрипло произнес:

— Где это случилось?

Ему что-то ответили. Миша как-то обмяк, казалось, что лишь сейчас осознал услышанное. Он протянул руку сидевшему на переднем сиденье Роберту Манукяну и неожиданно беззащитным голосом произнес:

— Тигран…

Роберт вздрогнул. Краска отлила от его лица. Он с силой вцепился в руку Монгольца и что-то попытался прошептать.

— Тигран, Роберт, Тигран, — произнес Монголец, и от страдания, окрасившего его голос, людям стало не по себе. — Тигран… Его больше нет.

— Ай-я… — Роберт Манукян сжимал руку Монгольца, — Миша…

Все, кто был в автомобиле, казалось, замерли. Это продолжалось несколько секунд. Несколько бесконечных секунд. А потом все решилось.

— Сегодня, Роберт, — произнес Монголец леденящим тоном. — Я хочу его крови. Найди Лютого и похорони эту тварь. Сегодня.

«За смерть брата Лютый мстит смертью брата», — подумал Лева Кацман, почти физически ощущая ледяное молчание, заполнившее салон движущегося автомобиля.

И сейчас они находились на даче Монгольца и ждали вестей от Роберта Манукяна.

Монголец молчал. Он сидел на полу и неподвижно глядел на фотографию.

Кацман нашел эту фотографию очень странной: Миша Монголец и его брат Тигран, пляж, морские волны, они строят какой-то замок из песка, оба смеются, и оба еще дети.

«Ну вот и началось, — думал Кацман. — Самое плохое из того, что можно было ждать. Они оба начали это».

5. Все меняется

— Черт тебя побери, Лютый, — говорил Игнат. — Так же не делается!

— Ну послушай…

— Нечего мне слушать!

— Ворон, ну я же тебе говорю…

— Лютый, я все понимаю, случилось горе. Кто угодно мог бы потерять голову. Но так не делается. Ты просил меня помочь, и мы решили сначала со всем разобраться. Ты же, не ставя меня в известность, начинаешь не поймешь что…

— Знаешь, если ты не хочешь слушать… Я тебе говорю: это не я!

— А кто?!

— Почем мне знать! Монголец… Я бы первым зарыл эту падлу, еще утром, но говорю тебе, это не я.

— Володь, покушение на него и убийство брата, и все в один день. Ты в своем уме?! Да мы с тобой уже живые мертвецы.

— Игнат, я клянусь собственным здоровьем, понимаешь меня?

— Лютый, если ты хочешь, чтобы мы вместе довели это дело, ты должен быть со мной честен. А ты устраиваешь криминальные разборки! И мы при этом торчим в больнице, как мишени в тире!

Лютый вдруг устало откинулся на спинку движущегося кресла и тихо произнес:

— Игнат, я ничего не устраиваю. Я потерял брата и найду того, кто это сделал. И если я пойму, что это Монголец, я не буду тебя спрашивать, как мне поступить. Но сейчас клянусь тебе, что это не я. Ты можешь мне поверить?

Братан… Игнат…

— Что ты хочешь мне сказать?

— Я матерью клянусь, что не делал этого. Понимаешь? Страшней клятвы нет.

— Что же происходит?

— Не знаю. По-моему, меня кто-то решил очень крупно подставить.

— Володь, извини, но если бы тебя решили подставить, то не пытались бы предварительно взрывать.

Лютый лишь очень крепко сжал зубы, и Ворон продолжил:

— Если бы тебя хотели столкнуть с Монгольцем, они сделали бы это. Не забывай, Монголец ушел звонить и есть версия, что все это организовал он. Но если Монголец тут ни при чем, тогда пытались вас взорвать вместе с ним. Такова логика. А это вовсе не называется «подставить».

— Я не знаю, что происходит.

— Я тоже не знаю. Но посмотри телевизор. Уже полдня они твердят, что в Москве началась крупнейшая криминальная война. А сегодня произошел обмен ударами, как в пинг-понге. И все вокруг уверены в этом. Хуже не придумаешь.

— Это ты прав, брат, — выдохнул Лютый, — хуже некуда.

— Получается все очень гладко: сперва Монголец, теперь ты.

— Так внешне получается. Только это не так.

— Конечно, и что мы теперь со всем этим будем делать?

— Не знаю. Но я до них доберусь.

— До кого?

— Ворон, я говорю тебе правду. Мне надоело оправдываться…

— Получается странная логика, Лютый. Взаимоисключающие варианты.

Верно? Ведь так?

— Верно, — согласился Лютый.

— Смотри: вариантов несколько. Первый — на поверхности, самый простой. Все, что произошло на свадьбе, организовал Монголец, а сегодня — твой ответный удар, и тогда ты просто водишь меня за нос. Второе: свадьба не на Монгольце, но ты этого не знаешь, и сегодня…

— Игнат, я уже устал.

— Подожди, я просто рассуждаю. Третье — свадьбу «устроил» не Монголец, и тогда он выжил чисто случайно. Действует кто-то третий. Некто Икс.

— Просто одним ударом можно было убрать всех. В том числе и меня, и Монгольца. — Лютый безразлично пожал плечами.

— Верно. Поэтому к операции были привлечены семь профессионалов. Но тогда получаются взаимоисключающие вещи, понимаешь меня?

— Понимаю. По этой логике выходит, что я, как ты выразился, вожу тебя за нос. Если я уверен, что это Монголец, то все сегодняшнее — на мне.

— Конечно. Потому что если сегодняшние события заказал не ты, а этот Икс и вас с Монгольцем решили столкнуть, то… Видишь ли, если свадьбу «организовал» не Монголец, то он выжил случайно, как, собственно говоря, и ты.

Но тогда что произошло сегодня? Скажем, если это все заказала какая-то абстрактная Вика…

— Я сомневаюсь. Скоро у меня будет информация об убитых киллерах. С этим возникли неожиданные проблемы, но насчет Вики я сомневаюсь…

— Правильно, сомневаться здесь надо во всем. Но я говорю «абстрактная Вика», Лютый… Так вот, если свадьбу заказала она, то она заказала вас обоих вкупе с остальными. И уж явно там никто никого не подставлял, там действовали решительней.

— Но тогда…

— Понимаешь? Кто-то одним ударом мог уничтожить вас всех, а точнее — новый альянс, который вы создавали. Альянса больше нет, точка. Кто сегодня включился в дело? Почему? Но во всей этой логике есть по крайней мере один позитивный момент.

— Ну-ну…

— Конечно. Потому что если ты говоришь правду, то Монголец здесь абсолютно ни при чем. К тому же он единственный человек, о котором такое можно сказать наверняка.

— Это очевидно. Я это понял, как только услышал сообщение о покушениях.

— Да. Только он будет искать нас, чтобы содрать кожу живьем. Но это еще не все. Потому что дела намного хуже. Потому что этой «абстрактной Викой», этим иксом, заказавшим свадьбу, тоже кто-то крутит. Кто-то совсем другой, кто знает всю игру. И вот когда я думаю о нем, у меня, Лютый, немножко, совсем чуть-чуть, но холодеет все внутри.• — Что ты хочешь сказать?

— Что мы у кого-то пляшем прямо на лезвии ножа. И ни хрена не понимаем. И самое полезное, что мы можем сделать, — это попытаться сберечь свою шкуру.

* * *

— Это был Лютый, — сказал Лева Кацман, складывая трубку мобильного телефона.

— Заплясал, сука, — произнес один из охранников Монгольца. — Что ж, иногда приходит время потанцевать.

Монголец даже не повел бровью — казалось, все происходящее не имело к нему никакого отношения. Он сидел на полу все в той же позе, словно каменный Будда, только тот созерцал внутренний свет, а Монголец — свет угасающий, что дарила ему старая фотография.

— Я только хотел сказать, — осторожно произнес Кацман, — может, стоило с ним поговорить?

— Лева, — ответили ему, — по-моему, с этим все ясно.

Монголец сидел не шелохнувшись; в какой-то момент Кацману даже показалось, что он не слышит его дыхания.

Что ж, яснее не бывает. Сказано однозначно: Монгольца ни для кого нет. Вообще! Пока с Лютым не будет покончено.

Кацман давно не видел Роберта Манукяна таким деятельным. Казалось, Манукян тосковал о том времени, когда был одним из лучших солдат Монгольца. В свое время Роберт был командирован в Карабах. Монголец неплохо заработал на той войне, имел нужных людей в генштабах всех вовлеченных в конфликт сторон.

Военная техника стоит денег, а во время войны она быстро выходит из строя.

Конечно, Монголец мог бы заработать намного больше, но он не наживался на своих, и эта часть его бизнеса была построена как братская помощь. Монгольцу хватало и чужих, чтобы уйти с этого дела не с пустыми руками. А вот Роберт во время этой командировки даже умудрился повоевать. Успел, выкроил время. Кацман поморщился. Они с Манукяном были не разлей вода, но вот этой черты его характера Кацман не понимал. Это было похоже на какую-то мальчишескую драчливость, только вот под пули Манукян лез настоящие.

И сейчас, ожидая сообщений от Роберта, Кацман думал, как глупо и нелепо все складывается. Еще сегодня утром можно было всего избежать. И даже сейчас хоть что-то можно было попытаться остановить. Ну для чего людям дан язык? Месть — страшное дело, но она не может быть бесконечной. Или может?

Теперь Кацман боялся, что это так. Но тогда они собственными руками строят башню из кровавых камней. Башню, которая рано или поздно разрушится и раздавит их.

* * *

— Говорят, что его нет, — произнес Лютый. — Голос вежливый. Словно ничего не произошло и Монголец просто развлекается на курорте.

— К нам уже едут.

— Конечно. Монголец, как ты, ничего слушать не хочет. Мудак.

— Спасибо. Теперь я знаю, на кого похож.

— Пожалуйста. Кажется, там все уверены, что это я.

— Нам надо уходить отсюда, брат.

— Пожалуй. Если б мы хоть узнали все раньше… Там, внизу, машины.

— Они их знают. Вычислят сразу. Если уже не вычислили.

— Я, блин, калека. Только на тележке. Ну что, звоню, чтоб нас увозили?

— Нет. Пусть договорятся со «Скорой помощью». Пусть дадут денег смене, а другая смена едет с нами. Чтоб ни врачи, ни охрана ничего не знали.

— Может, тебе это покажется смешным, но у меня есть такая тачка с пуленепробиваемыми стеклами. И охраны я сюда столико нагоню… На трассе они войну не устроят.

— Поздно. У нас нет времени. Покушение произошло… во сколько?

— Мы смотрели пятичасовые новости. Они сказали — два, нет, три часа назад.

— Хорошо, сейчас… — Игнат открыл тумбочку и грустно усмехнулся. Его часы «Longines», роскошный подарок Лютого, находились там, расплющенные с одного бока. Игнат достал их и закрыл тумбочку. В принципе они не подлежат починке, хотя циферблат и скорее всего частично механизм целы. Но корпус надо менять. — Смотри на своих «командирских». Мои стоят.

— Семнадцать двадцать две.

— Мы уже больше двадцати минут знаем о случившемся. Они — часа три.

Лютый, нам надо убираться отсюда, пока целы. Если уже не поздно.

Игнат еще раз посмотрел на циферблат своего разбитого «Longines».

Часы стояли. Пуля остановила механизм.

ЧАСЫ…

Что-то опять мелькнуло в голове у Игната. Что-то странное, связанное с этими часами. Неуловимое.

КЛЮЧ?

ЧАСЫ МОГУТ БЫТЬ КЛЮЧОМ?

Бред какой-то… При чем тут это? Но тогда что? Игнату сейчас не было отведено времени размышлять на подобные темы. Он лишь бережно опустил часы в карман, словно с ними могло произойти нечто более страшное, чем уже приключилось.

— Давай пересаживайся на свою каталку, — сказал он Лютому. — И вызови кого-нибудь из своих снизу. Не надо всего говорить по мобильному. Просто позови кого-нибудь сюда.

Пока Лютый набирал номер мобильного телефона, Игнат выглянул в коридор.

И вот тогда он понял, что все вот-вот начнется.

У дверей не было охранника Лютого. Только молоденький сержант-милиционер.

— Где он? — спросил Ворон, кивнув на место, где стоял охранник.

Милиционер ухмыльнулся:

— Скоро будет.

— Я спрашиваю: где он?

Милиционер ничего не знал о Вороне, Ворон никогда прежде не встречал этого милиционера. Но уже кое-что о нем знал. Молоденький парнишка, провинциал, хитроват, на большой подвох не способен, стоять ему здесь осточертело, охранять каких-то быков — и подавно. Но у быков есть деньги. А он к тому же и трусоват.

Хотел вспылить, но сдержался. И это правильно.

— В туалете он, — сказал милиционер.

— Давно?

На лице паренька отразилось искреннее недоумение.

— Минут двадцать. Видать, скрутило. А что?

— Нет, ничего.

Игнат бросил взгляд на его застегнутую кобуру — в ней покоился табельный милицейский «Макаров». И кобура была из тех, что надо прежде расстегнуть, а лишь потом можно извлечь оружие. Кобуру такой конструкции они в свое время прозвали чемоданом. Из чемодана невозможно быстро извлечь оружие.

Эта штука вовсе не предназначена для оперативного реагирования, и, случись что, этот молоденький парнишка лишь успеет ее расстегнуть.

Но это все уже было не важно. По той простой причине, что за несколько десятков секунд беседы с милиционером Игнат все сумел увидеть.

Когда-то, много лет назад, Учитель Цой преподал Игнату интересный урок о зрении. Он сказал, что зрение бывает разным и большинство людей не осознают того, что они видят. Многие видят лишь ту часть мира, которую они готовы увидеть, лишь то, к чему привыкли, а остальное для них остается скрытым. Это очень досадно, но это отличает обычных счастливых людей от того, кто предпочел путь воина. Когда ты выходишь из темной комнаты, солнечный свет ослепляет тебя.

Но это не значит, что нужно оставаться в темноте.

— Сейчас ты находишься в комнате, Игнат. Я — за дверью. Выгляни, посмотри на меня и тут же закрой глаза. — С этой фразы начал свой урок Учитель Цой.

Игнат так и поступил. Он вошел в спортивный зал, мгновение смотрел на Учителя, потом закрыл глаза.

— Что ты видел? Расскажи мне.

— Вы стоите в кимоно, — начал Игнат, — в позе приветствия. Вы босиком, потому что стоите на татами. Ваши волосы схвачены красной повязкой.

— Это верно. Что еще?

Все как обычно. Игнат видел это много раз. Но продолжил:

— Дверь в зал приоткрыта…

— Дверь?

— Да. Противоположная дверь. Также приоткрыто окно.

— Что со мной? Сосредоточься.

Игнат еще раз проглядел мысленную фотографию: ничего. Учитель, как обычно, встречает его на татами. Может быть, что-то со стойкой, немного необычна рука, но…

— В зале еще есть кто-то?

— Нет, — твердо ответил Игнат. — Мне показалось… Нет, все в порядке.

— Что ? Что показалось ? Что не так ? Ведь не все в порядке ?

— Ваша рука… Чуть ближе к пояснице. Но…

— Это верно.

— Какой-то подвох. Вы правы, что-то не так.

— Очень хорошо. Смотри внутрь. Смотри в глубину. Смотри в суть. Что не так? Я обманываю тебя?

— Мне кажется — да.

— Хорошо. Очень хорошо. Но почему?

Глаза Игната были закрыты, и он мысленным взором продолжал блуждать по фигурке Учителя. Что не так? Рука? Допустим. В зале больше никого нет. Ничто не может помешать честному поединку. Может быть, кто-то ждет за дверью?

Открытая дверь? Но Игнат не может глядеть сквозь стены, и Учитель не имел бы подобного в виду. Что не так? Рука и открытая дверь… Какая связь? Рука… такое впечатление, что ее собрались отвести назад. Еще не отвели, но вот-вот отведут.

Я ОБМАНЫВАЮ ТЕБЯ.

Я НЕ ТО, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ.

Это хотел сказать Учитель? Да. Но еще он сказал, что я должен что-то увидеть. То, что, возможно, спасет мне жизнь.

Конечно, перед ним Учитель Цой. Но не совсем. Человек, стоящий перед ним в кимоно, сделал то, чего никогда бы не позволил себе Учитель.

ЧТО?

Открытая дверь. Рука. И дальше словно вспышка! Взгляд Игната заскользил по предметам, и начало открываться то, чего раньше не было. Дверь распахнута, в коридоре не светло, но достаточно, чтобы разглядеть. Прямо напротив открытой двери видна узкая полоска темного зеркала. Сейчас Игнат совершенно точно вспомнил о ней. Сейчас перед его закрытыми глазами стояло это зеркало! Вот что имел в виду Учитель.

Я НЕ ТО, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ.

Я ОБМАНЫВАЮ ТЕБЯ.

Учитель никогда бы не принес на татами то, что принес сейчас человек, стоящий перед Игнатом в кимоно. И это действительно могло бы стоить Игнату жизни. Если бы он купился на обман. В узкой полоске зеркала, еле различимая, все же отражалась спина Учителя, и за поясом на спине находился небольшой револьвер.

— Вы пришли на татами с огнестрельным оружием, — произнес Игнат. — Я понял разницу, сэнсей. Я увидел ее в зеркале.

— Очень хорошо, — улыбнулся Учитель Цой. — Никогда не забывай, что вещи говорят о себе больше, чем кажется. Теперь ты понял.

— Я понял, Учитель.

— И никогда не закрывай этого внутреннего видения.

* * *

Учитель Цой продолжал свои уроки, и Ворон действительно научился видеть. У окружающих предметов имелась своя тайная душа, и у души этой были свои тайные порывы.

Сейчас он видел.

Сейчас, беседуя с молоденьким сержантом, он успел осмотреться и понять, что вещи опять говорят о себе больше, чем кажется.

Вон санитар в белом халате все это время копается с замком, уже слишком долго, чтобы либо попасть ключом в замочную скважину, либо прекратить свое занятие. В самой глубине коридора везут носилки, и парень явно ждет их.

Второй ближе. Говорит по телефону. Но глаза его не пусты, как у человека, который представляет себе того, с кем разговаривает.

За ними наблюдают. И вычислить это Игнату не составляло труда. Гости прибыли.

Поэтому Ворон не особенно удивился, услышав то ли растерянный, то ли взволнованный голос Лютого:

— Слышь, Игнат, они не отвечают. Охрана внизу… Все их телефоны молчат.

* * *

Роберт Манукян действовал молниеносно. Несколько человек в милицейской форме подошли к охранникам, припарковавшим три своих автомобиля «Жигули» в свежей тени лип. Тень тенью, но стояла неимоверная жара, а кондиционеров в машинах не было, поэтому окна оставались открытыми. Роберт считал себя армянским интеллектуалом. Он был немножко националистом. Может быть, не немножко. Но он явно не был глупым человеком. На его счету, наверное, не было ни одного поражения, и дело здесь заключалось вовсе не в слепой удаче.

В его голове работал великолепный компьютер, он моментально высчитывал баланс между стратегией и тактикой. Быть может, Роберту немного мешала излишняя горячность, но человек рождается таким, каким рождается, и контролирует то, что в состоянии контролировать, предоставляя остальному развиваться самостоятельно.

Если у него, конечно, голова на месте и если он умеет отличать одно от другого.

Роберт Манукян умел.

Милиционеры подошли к автомобилям, укрывшимся в тени лип. Во всех тачках были радиоприемники, а охранники обожали слушать «Русское радио». И иногда эта станция передавала сводку происшествий. Охранники уже что-то слышали о вроде бы неудачном покушении на Монгольца, но, когда подошли менты со своей вонючей проверкой документов, люди Лютого повели себя как законопослушные граждане, презирающие блюстителей порядка. Менты — они и в Африке менты, тем более средь бела дня. Люди Лютого с несколько надменной усталостью поинтересовались, что ментам надо, ну какие на хер документы, про каких на хер заек? Менты попались на удивление вежливые и на удивление быстрые. Они отдали честь, а потом было произведено пять бесшумных выстрелов парализующими инъекциями. Роберту вовсе не требовалось, чтоб охранников обнаружили через пару минут с дырками в их дурацких башках. В инъекции было добавлено снотворное.

Пусть лучше спят и будут благодарны. Манукян действительно контролировал то, что умел контролировать. И уже через некоторое, не очень продолжительное, время его люди поднимались на грузовом лифте приемного покоя — они должны были доставить на третий этаж носилки для перевозки больных. Они больше не являлись работниками правоохранительных органов, теперь они были служителями медицины, и, судя по выражению их лиц, с очень долгим стажем. Медики всегда чрезмерно веселы и философски отрешенны. И в меру академичны. Ну совсем как Роберт Манукян.

На третьем этаже их ждали — в коридоре уже находились два человека Манукяна, следивших за палатой Лютого. Его дружок-попрыгун, спасший Лютому жизнь на свадьбе, только что вышел из палаты и что-то объяснял милиционеру.

Наверное, беспокоился насчет охранника. Бывает же такое! Человек, конечно, смертен, но очень обидно, когда это случается в туалете. А может, это и не важно. Иногда это случается и в больнице. Чаще всего по естественным причинам, так сказать, в порядке общей убыли. Но иногда бывают исключения. Что ж поделать, если Роберт сегодня явится олицетворением этого исключения.

* * *

Молоденький сержант милиции вдруг действительно встревожился — охранник ушел в туалет и отсутствует уже больше двадцати минут. А потом — почему сюда катят тележку? В этом крыле расположились палаты-люкс для VIP-пациентов, и они были полными. Времена-то нынче неспокойные. А потом начались события, о которых молоденький сержант милиции — вот уж действительно везунчик, он отделается легким ранением в локоть — еще долго будет рассказывать своим сослуживцам. Потому что пациент — «больной», как его называла медсестра Наташа, с которой сержант пытался закрутить интрижку, — до сих пор мирно беседовавший с ним и не проявивший никаких признаков настороженности, неожиданно резко рванул его на себя и первое слово сержант произнес уже в их палате.

* * *

Роберт Манукян предполагал сделать все тихо и быстро. И первая часть его операции развивалась превосходно. Коридор был пуст, в нем находились только его люди, охранник нейтрализован, этот молокосос в форме вообще не представлял серьезных проблем. Оружие у Роберта и его людей было с глушителями, и, наверное, им оставалось просто открыть дверь и произвести несколько выстрелов.

Теперь же Роберт видел, что в его первоначальный план все-таки внесены некоторые коррективы. Они обнаружены, и это неприятно. Теперь Лютый и его попрыгунчик будут, по всей видимости, располагать милицейским «Макаровым».

Это гораздо неприятнее. Вряд ли один «Макаров» представляет серьезную угрозу, но шума наделает много.

Вот с этим могут возникнуть проблемы.

Поэтому надо действовать очень быстро.

Они уже подходили к палате, когда услышали шум передвигаемой кровати.

«Баррикадируют дверь, я их папу…» — подумал Роберт и тут же усмехнулся. В этой американской больнице кровати были изящными и, следовательно, не очень тяжелыми. Он встал сбоку от двери. Попробовал ручку и толкнул дверь. Так и есть, забаррикадировались.

— Я их папу… — бросил Роберт, а потом кивнул двум своим людям, указав на дверь:

— Давайте резко…

Больше никакого шума, связанного с передвижением мебели, не было.

Два человека повернулись плечо к плечу, начали разбег. Все приготовили оружие. В коридоре по-прежнему было пусто. Лишь человек Роберта Манукяна, до этого беседовавший по телефону и замеченный Вороном, сейчас развлекал галантными шутками с двусмысленными намеками дежурную медсестру.

Дежурной сестре он уже успел понравиться. Это был ее тип мужчины.

В соседней с Лютым палате два пациента с заживающими огнестрельными ранениями баловались холодным пивком и закусывали его чудесным угрем. Они попали в приличную переделку, но братва их не бросила, в том смысле, что больница была по высшему разряду. Братва вообще никогда не бросает своих людей.

Двух пациентов звали Николай и Леонид. Но братва называла их Коликом с Леликом.

Они были приятелями. И они знали, что их сосед по палате — сам Лютый. Подобный факт очень льстил их самолюбию. Вся братва, приезжающая их навещать, засвидетельствовала Лютому уважение и принесла свои соболезнования. Лютый не особо общался сейчас с людьми, и, когда народ к нему заходил, там было полно охраны. Но зла на Лютого за подобное никто не держал — еще бы, такое пережить.

Тот, второй, вообще в такие моменты уходил, а может, случайно так получалось.

Лютого братва уважала. Сильно уважала. Даже несмотря на то, что произошло на свадьбе.

* * *

Два человека Манукяна с резким усилием врезались в дверь. Но… она оказалась открытой. Двое кубарем вкатились в палату Лютого, и дверь за ними мгновенно закрылась. Роберт Манукян смотрел на захлопнувшуюся перед его носом дверь и впервые за довольно длительный срок чувствовал себя глупо.

— О, нае…али, — с какой-то странной и глухой веселостью произнес он.

Но дальше ему стало совсем не до веселья, потому что за дверью была полная тишина. Никаких выстрелов, грохота схватки, лишь приглушенные стоны и теперь вот полная тишина.

— Я их папу… Сережа, эй, вы что? Фрунзик!

Тишина.

Фрунзик и Сережа словно провалились в глухую черную дыру. Роберт, опасаясь выстрела, нажал на ручку, пытаясь отворить дверь.

Они ее заперли. Ручка не поворачивалась. Значит, не было никакой кровати. Конечно, не было. Роберта развели, как пацана. Но Фрунзик и Сережа — они-то были. Что тогда случилось с ними? Это что, я их папу, здесь такое творится?

Этот американский замок можно вышибить ударом ноги. Но тишина…

Что происходит?

Нет, тишина была не сразу. Роберт слышал приглушенные стоны; здесь отличная звукоизоляция, но ни выстрелов и ничего такого… А стоны вроде слышал.

Вышибить ударом ноги, правильно ли это?

И на высоком лбу интеллектуала Роберта выступили капельки пота. Но не от жары. В этой клинике соблюдался режим собственного микроклимата. Пот был холодным. Холодный пот напряжения и какого-то темного, еще совсем не осознаваемого лихой натурой Роберта, но все-таки страха перед столь непонятной тишиной.

Вышибить дверь?

И во второй раз Роберт почувствовал себя глупо. И почувствовал что-то еще…

Но действовать надо было быстро.

Уходить им из этой палаты некуда, Лютый там.

— Давайте все сразу, — произнес Роберт.

И в это же мгновение все очень сильно изменилось.

Но Роберту повезло. Он не стоял перед дверью и не стоял справа от нее. Поэтому ему повезло. Почти как и молоденькому сержанту, чья судьба распорядилась сегодня так, что он должен был охранять Лютого и Стилета.

* * *

Колик с Леликом вовсе не догадывались, что за события разворачивались сейчас за стеной. Они разлили себе ледяного пива — спасибо братве, затарили вчера полный холодильник — и принялись разделывать второго угря. Руки и рты у обоих были в жире, а угорь оказался великолепным. Вот в этот момент на их балконе возник какой-то пассажир. Тоже из пациентов. Скорее всего из соседней палаты. Либо слева — но там Лютый, либо справа. Но там вроде какой-то бизнесмен с Екатеринбурга. А этот кто ж?

То, что этот пассажир сделал дальше, было уже неслыханной наглостью.

Он, не спрашивая разрешения, открыл их балконную дверь и быстро вошел в палату, словно ни Колика, ни Лелика здесь не было. И они вовсе не пили тут пиво с отличным, жирным, но в меру соленым угрем. Мож, псих? Он че, не понимает, что здесь за люди? А?! Он че, в натуре?!!

— Ты че, брат, ошибся дверью? — спросил Лелик.

— Палату попутал или рамсы? — ухмыльнулся Колик, и оба приятеля чуть было не засмеялись. Но вовремя остановились. Потому что вошедший явно был психом. В правой руке он держал веер медицинских скальпелей. Лелик, более мнительный, сразу же вспомнил фильмы о джеках-потрошителях и прочей лабуде.

Вошедший взглянул на них выцветшими, как старые джинсы, глазами, холодно улыбнулся и, не говоря ни слова, направился к их входной двери. Ну дела!

Однако…

Что-то в нем было…

Но Колик не думал об этом. Просто от подобной наглости он чуть было не лишился дара речи. Он че, ему че здесь? А? Тротуар для лохов, а?

Колик начал подниматься со своего стула:

— Ты, братан, я не понял…

Тот замер у двери, вроде как занимаясь своими делами, и не поворачивая головы, спокойно произнес:

— Сиди на месте.

И все. Больше он не сказал ничего.

Но теперь и Колик понял, что в нем что-то было…

И сел обратно. Все закончилось.

Потому что тот лишь оценивающе поглядел на скальпели и одарил их еще одним взглядом. И этого Колику было достаточно. Взгляд был ледяным, но… В нем присутствовал ледяной огонь, который Колик видел редко, но все же видел. Видел во время схватки и только у самых лучших бойцов. А Колик сам был не трусливого десятка. И сейчас он подумал: «Чего там, пускай человек себе идет…»

А тот словно подтвердил догадку Колика. Перед тем как отворить дверь, он произнес:

— Не выходите в коридор, если хотите жить.

* * *

Грохот выстрелов, о которых так беспокоился Роберт Манукян, все-таки раздался, и «Макаров» оказался вовсе не таким бесполезным оружием. Как только люди Роберта начали вышибать дверь, по ним из палаты Лютого сразу же открыли огонь. Но перед выстрелом произошло нечто, что объяснило зловещую тишину, поглотившую Фрунзика и Сережу. Теперь эта тишина пришла сюда. Только не тишина.

А шелест…

Внезапно в коридоре появился некто. Скорее всего он вышел из соседней палаты. Но Роберт обнаружил его вместе со звуком, странным гулким металлическим шелестом чего-то разрезающего воздух. И человек, уже успевший понравиться старшей сестре, потому что оказался мужчиной в ее вкусе, теперь не сможет понравиться никому. Он вдруг как-то странно, вполоборота, вышел в коридор, судорожно глотая ртом воздух, и Роберт увидел то, что его мозг признал не сразу. Быстро, потому что Роберт вообще реагировал быстро, но не сразу.

Человек, говоривший по телефону, теперь держался за горло, в которое больше чем на две трети был утоплен скальпель. А потом Роберт увидел то, что еще долго будет сниться ему, как и отдельные картинки, которые его мозг привез с войны.

Человек, появившийся в коридоре, изогнулся с какой-то дикой грацией, и этот металлический шелест снова повторился, снова и снова… и металлические стрелы, которые должны были в руках хирурга возвращать к жизни, сейчас убивали.

Убивали людей Роберта. Скальпели на мгновение застывали в воздухе один за другим, словно человек, посылающий их, был машиной, был чем-то большим, чем машина, был окончательным и непререкаемым, как стук Судьбы.

«Ни хрена, — подумал Роберт, — такого не бывает. Это бред. Я просто брежу… Надо это заканчивать». Губы Роберта начали растягиваться в ухмылке, и он стал поднимать свой автоматический «Ланд-38» с глушителем. Роберт решил сражаться, его черные курчавые волосы колечками окружали голову. Но Роберт будет сражаться с этой машиной, потому что все, что сейчас происходит, это даже не трагедия, это — абсурд. Ну сколько у него еще может быть скальпелей, а? Да Роберт сейчас своей автоматической машинкой просто размажет его по стене…

Вот тогда из-за двери Лютого и раздались выстрелы. Страшный грохот, практически в упор. Двоих человек Роберта отбросило от двери в тот самый момент, когда они собирались ломать ее. Отбросило и кинуло на стену уже мертвых. Роберт инстинктивно отклонился, чтобы не попасть в поле обстрела, и это заняло не больше секунды; палец Роберта коснулся курка «Ланда-38», поставленного в режим автоматического ведения огня. А потом что-то прожгло его руку — скальпель, разрезая кожу, по касательной вошел в нее чуть выше кисти, видимо, вскрывая вены, потому что тут же брызнул фонтан крови, а скальпель вошел внутрь и вдоль его руки. Роберт Манукян получил еще одну металлическую лучевую кость. «Ланд-38» все же произвел один выстрел, пуля рикошетом со стены угодила в потолок, но пальцы Роберта разжались, и пистолет выпал. Пальцы разжались чисто рефлекторно, и воля здесь совсем ни при чем. Но Роберт вовсе не собирался сдаваться. Он попытался подхватить пистолет левой рукой, он даже успел нагнуться за ним, и тогда страшный удар обрушился на его голову. Роберт обмяк и сел, прислонившись к стене.

Дверь открылась. Лютый сидел в инвалидном кресле, держа перед собой «Макаров». Видимо, выстрелы и шелест начались одновременно, и люди Роберта все же успели произвести несколько выстрелов — Лютый был ранен. Всего лишь в плечо.

На полу палаты Лютого лежали Фрунзик и Сережа.

Скальпели… Вот и стало ясным происхождение этой тишины, тревожной, как холодный пот, и глухой, как предупреждение, которого не слушают. Все люди Роберта были мертвы. А он вот, с железякой в руке, остался жить. Вот как иногда выходит…

Роберт поднял голову и посмотрел на человека, стоящего над ним.

Облизнул тубы. Выстрелы… Ну что, давай теперь добивай меня. Твоя взяла, так вот вышло. Внизу есть еще его люди. Но ведь внизу есть не только они. И тогда Роберт услышал то, что поразило его не меньше шелеста металлических стрел, летающих скальпелей, на мгновение застывающих в воздухе.

— Мы не хотели никого убивать, — произнес человек, стоявший над ним.

— Вы сами виноваты. Я надеюсь, ты не истечешь кровью и выживешь. Тогда скажи Монгольцу, что сегодняшние покушения не имеют к нам никакого отношения. Лютый здесь ни при чем.

— Скажи, — прозвучал хриплый голос Лютого, — что мы сожалеем о том, что сейчас произошло. Надо все остановить. Скажи, что Лютый… — он помолчал, словно подыскивая нужное слово, — …просит о встрече. Личной встрече. Хватит уже глупостей. И еще: скажи, что о Тигране я скорблю, сам недавно потерял брата. Это все.

— Еще нет, — сказал человек, стоявший над Робертом. — Сколько человек внизу и где они?

Роберт молчал.

— Хватит, больше никаких смертей, — сказал тот человек. — Я жду. С этим надо заканчивать. Мы сейчас просто уйдем.

Роберт снова облизнул губы и проговорил, глядя Лютому прямо в глаза:

— Поклянись…

— В чем?

— Тигран, — Роберт был слаб, кровотечение оказалось очень сильным, — и… Монголец…

— Клянусь. Чем у вас положено?

— Хлебом… но… клянись, чем у вас…

— Клянусь собственной матерью… клянусь хлебом, — произнес Лютый. — Так пойдет?

— Там трое внизу у главного входа. Обойдите его…

А к ним уже бежали перепуганные медсестры и врачи, в лифтах поднимались охранники.

Игнат быстро взял кресло Лютого и покатил его к грузовым лифтам дежурного входа. Роберт провожал их взглядом, а потом все перед его глазами начало дрожать, растворяться, пока две удаляющиеся фигурки не поглотила синева, окружившая Роберта. Синева, которую в последний раз он видел, когда был ребенком.

Часть третья НИТЬ НАЧИНАЕТ РАСПУТЫВАТЬСЯ

1. Вика: Время радости

Создатель психоанализа, дедушка Зигмунд Фрейд, был в чем-то похож на Карла Маркса. Оба пытались расщепить темное ядро мотивов человеческой деятельности, оба оказались нетерпимыми максималистами в прописывании своих рецептов, оба обнаружили в человеческой душе лишь свое черное зеркало и, уже глядя в него, строили собственные теории. Теории предполагали устранение черных зеркал. В итоге каждая из теорий, принеся с собой легкий терапевтический эффект, все же явилась своего рода руководством по созданию людей-зомби.

В свое время Вика интересовалась трудами обоих классиков. В свое время она сделала научную работу, в которой присутствовали сравнительный анализ и мысль о внутреннем единстве теорий обоих почтенных старцев.

Потом Вика послала все к черту.

У нее были роскошные длинные ноги и тяжелая копна волос, заставляющих воздух вокруг нее звенеть, а сердца пациентов дедушки Фрейда биться учащенней.

Эта близкая к критической суперсексапильность уже принесла Вике немало предложений, иногда тонко завуалированных, иногда откровенно непристойных, но и эти предложения она послала к черту!

Она обладала ярким, по-мужски логичным умом и веселым, авантюрным характером, что также принесло ей некоторые материальные блага, заставляющие пациентов Карла Маркса зло смотреть ей вслед. Но этих Вика послала к черту еще раньше.

Вика делала себя сама, не рассчитывая на удачное замужество или эксплуатацию своих неоспоримых женских достоинств. Она не ставила перед собой этих целей, но в итоге цели эти оказались достигнутыми. К двадцати пяти годам Вика уже кое-что стоила, а одним ранним утром — ей тогда уже исполнилось двадцать шесть, а выглядела она едва на девятнадцать — история Золушки сама постучалась к ней в дверь. Вика помнила это утро в деталях, вплоть до мелочей.

Наверное, это было ее лучшим утром в жизни. А ночи, последовавшие за ним, были ее единственными настоящими ночами. Вплоть до того рокового дня, когда все неожиданно кончилось.

* * *

С момента своего рождения и вплоть до пяти лет Вика ни разу не слышала родную речь, более того, она даже не догадывалась, что где-то далеко может находиться ее настоящая родина и что на этой родине есть такое чудо, как снег.

Вика родилась в одном из самых удивительных мест на земле, недалеко от той точки, где смешивали свои воды волны двух океанов. Город, где она родилась, стоял на краю света. Краем света являлась большая бухта, в которую сбегала красивая гора, называемая Тейбстол, дальше начиналось море, синева которого осталась с Викой навсегда, а между морем и горой стоял тот самый город на мысу — Кейптаун. Это позже Вика выяснила, что Кейптаун находится в Южно-Африканской Республике, это позже она узнала, что государство СССР в то время не поддерживало с ЮАР — страной апартеида — никаких отношений, но что делал ее отец в столь необычном месте, для Вики так и осталось загадкой.

Нет, конечно, она догадывалась. Потому что после Кейптауна был Нью-Йорк, и только потом — Москва, где Вика впервые увидела настоящий снег и услышала родной язык.

«Мой папа — шпион», — могла бы написать Вика в одном из своих школьных сочинений. Но во-первых, в школе, где она училась, это вряд ли кого бы особенно потрясло, а во-вторых, говорить об этом ей было запрещено. Как и другим детям, у которых у всех была одна общая тайна и в которую они играли, пряча ее от взрослых.

В старших классах она уже знала, что место, где работает папа, называется ГРУ — Главное разведывательное управление — и что папа стал недавно генералом и вроде бы очень важной шишкой. Вика получила прекрасное образование, венцом которого стали Институт стран Азии и Африки при МГУ имени Ломоносова и аспирантура, что неожиданно — на кафедре психологии.

Отец гордился дочерью. Ее умом, волевым характером, независимостью, пожалуй, даже большей, чем это было необходимо, и ее трудолюбием. Это все те качества, которыми было принято гордиться в среде отца. Втайне же отец гордился ее удивительной красотой: длинноногий олененок неожиданно, если такие вещи могут быть неожиданными, превратился в принцессу, а он даже не успел заметить, как это произошло. Просто был какой-то прием, и отец взял с собой дочь. Она сама себе выбрала платье для коктейля, и люди, которых отец знал много лет и которые привыкли скрывать свои чувства, все же провожали ее восхищенными улыбками, словно на сказочном балу появилась новая королева, и он впервые увидел, что его дочь стала взрослой.

Вика знала несколько языков; английский и африкаанс, включающий в себя элементы и английского, и голландского, и немецкого, стали для нее такими же родными, как и русский. Она не просто говорила без акцента, не просто шутила и пользовалась сленгом, подобно носителю языка, — иногда Вике казалось, что и думает она сразу на нескольких языках.

Вика умела располагать к себе не только мужчин, что было не особенно сложно при ее внешности, но и женщин. Она могла совершенно свободно общаться с послами и военными атташе и с шашлычниками, с которыми завела дружбу, когда они с отцом несколько недель провели на Домбае. У нее для всех находились нужные слова. Отец обожал горные лыжи. Всего за один сезон Вика выучилась кататься, и на снежной целине, где требовалась другая техника катания — загружались пятки, а не носки, как при обычной технике, — она обставляла отца. Она умела вести беседу, имела представление о женском кокетстве, но отец ни разу не слышал от дочери какой-нибудь милой глупости. Хотя, возможно, она просто стеснялась отца.

В делах сердечных она оказалась совершенно неопытной. Ее влекло к мальчикам, но больше — к зрелым мужчинам, она хотела познать тайны плоти, но опять-таки боялась отца.

Однажды, и это случилось тоже на Домбае, она напилась вдрызг и чуть не потеряла невинность, но что-то остановило ее. Он был красив, он был местным чемпионом, горнолыжным богом, а Вике уже стукнуло шестнадцать, и она потом очень сожалела, что этого не произошло. Все равно это когда-то случается со всеми, а он ей действительно очень нравился. Свою неудавшуюся любовную историю Вика поведала банщице, старой черкешенке, работавшей в гостиничной сауне. С банщицей Вика также сдружилась. А потом она рыдала на ее плече и впервые до конца осознала, как же ей все-таки не хватает матери. Отец хотел, чтобы дочь пошла по его стопам. Он в принципе даже не предполагал, что может быть по-другому, прекрасно понимая, что Вику ждет блестящая карьера. Но дочь все время игриво направляла разговор в другое русло. Однако пришел день, когда откладывать решение стало невозможным, и тогда Вика неожиданно спросила:

— Папа, ответь мне, только честно: что произошло с мамой?

Отец понял, что ему баснями больше не отвертеться, — перед ним его дочь, и она уже совершенно взрослый человек, которому предстоит принять очень важные решения. Ясные, прозрачные глаза отшельника, которые так помогали ему в работе, заволокла легкая дымка — в ней были свет воспоминаний и печаль утраты.

— Ты тогда была совсем ребенком, — произнес отец. — Мама погибла при невыясненных обстоятельствах.

— Не выясненных даже для тебя?

Отец какое-то время молчал. Потом сказал:

— Мы с мамой работали вместе. И она очень любила свою работу. — Глаза отца стали прежними. — Да. Даже для меня обстоятельства ее гибели остались неизвестны.

Но Вика чувствовала во всем этом присутствие какой-то темной, может быть, даже грязной тайны.

Для ее отца существовало понятие «Так было необходимо». И он подчинялся этому понятию. Он был готов подчиняться ему из-за более абстрактных вещей, таких как долг, Родина…

Вике хотелось быть свободной. И мерой всех вещей для нее стал Человек. Которого хотелось бы видеть счастливым, а не придавленным свинцовыми плитами разных необходимостей.

Разница оказалась существенной.

Вика не пошла по стопам отца.

Отец пригрозил ей отказом во всякой поддержке.

Свинцовая необходимость…

Вика к тому времени оканчивала институт.

Разрыв с отцом был болезненным, ей было плохо. Где-то, теперь уже очень далеко, остались яркие краски детства… Но этот разрыв (подобные вещи всегда знаменуют собой некоторый этапный приход мудрости) не погасил веселого огонька в Викиных глазах.

Она привыкла к другому образу жизни. Теперь она осталась без средств к существованию. Возможно, отец надеялся, что она приползет на коленях, блудная дочь, которую простит стареющий разведчик.

Вика просто бросила аспирантуру и устроилась работать в фирму, торгующую компьютерами. Сексапильная внешность девушки привлекла внимание руководства, ей предложили поработать секретаршей. Вика отказалась. Тогда ей был назначен испытательный срок — три месяца вместо положенных двух. С половиной обещанного и так не очень высокого оклада. Но и это Вика оговорила отдельно, с процентом от продаж. К концу испытательного срока она стала первым дилером по продажам. Ей удалось заключить несколько таких договоров, что, когда она их принесла, оформленными по всем правилам и уже подписанными другой стороной, у ее работодателей буквально отвисла челюсть. Полная компьютеризация крупнейшего в стране типографского комбината — тогда это все только начиналось — плюс ксероксы, факсы, телефоны, не говоря уже о прочей мелочи…

Ее работодатели не могли в это поверить; это был крупнейший договор за все время существования фирмы, и они считали подобный успех случайностью.

Той самой редкостной удачей, которую надо держать крепко, но удачей абсолютно случайной.

— Видать, мартышка где надо ноги раздвинула, — сказал один старший партнер другому.

Оба захихикали. В этой фирме был еще и младший партнер. В отличие от первых двух, владеющих по сорок два с половиной процента акций, ему принадлежало всего пятнадцать процентов… Вика ему нравилась. Очень. И он придерживался насчет «мартышкиных ног» совсем другой точки зрения. Он не был ханжой и прекрасно понимал, что такое в бизнесе возможно. Но он знал еще кое-что. Он знал, что эти ноги стоили намного больше.

Вику приняли на общих основаниях. Фирма за сделку должна была ей кое-какие деньги. Выходило, что немалые. Партнеры-работодатели, как водится, стали с этим тянуть. Вика продолжала работать. Она была лучшей, но получала, как и бездельники, продающие по «полмашины в месяц».

Именно это она и заявила своим работодателям. Она пришла поговорить с ними о реальных деньгах. О свободе маневра и о том, что она готова много и плодотворно работать.

Обоих старших партнеров, как после смеялась Вика, «заела жаба», они не хотели видеть дальше собственного носа. А этот нос больше интересовало, что находится у Вики между ног. А не между ушей. Они считали себя крутыми мужиками.

Вика так не считала, но вежливо промолчала. Нет, пока они не готовы к каким-то новым решениям по поводу Вики; может, через полгодика… Старших партнеров «заела жаба». Младшего — нет.

На следующий день Вика заявила, что уходит. Старшие партнеры решили, что это блеф. Вика ушла. Младший партнер ушел вместе с ней, предложив начать дело пополам. Его пятнадцати процентов акций хватило для старта.

А следующим был огромный металлургический комбинат — целый город, вокруг которого кормилось множество фирм. Вике везло: директора типографского и металлургического комбинатов оказались давнишними друзьями. Оба в годах, и оба понимали необходимость перемен. По крайней мере по части компьютеризации. И один порекомендовал другому толковую девочку. «Ты не смотри, Митрич, что похожа на Барби, башка у девки варит».

Оба старших партнера, Викины работодатели, смеялись, когда она уходила. Особо они посмеивались над младшим партнером:

— Не, Андрюх, жопа у нее классная, базара нету. Но ты скажи: ты ее хоть трахаешь? Нет?! Ну, тогда у тебя явно крыша потекла.

Через полгода Вика и бывший младший партнер Андрей купили фирму двух незадачливых приятелей. И те были еще рады — слишком много в компьютерном бизнесе появилось конкурентов. Кто-то скупает всю мелочь.

Этим «кем-то» была компания Вики и Андрея. К этому времени к числу их клиентов относилось уже несколько молодых и динамичных банков, которые не станут играть в модные в те времена фальшивые авизо и владельцев которых потом начнут величать олигархами, и несколько авиаперевозчиков.

В двадцать пять лет Вика добиралась до работы в автомобиле, на котором обычно ездят по магазинам богатые бездельницы и супердорогие шлюхи. Это был «мерседес-родстер» экстравагантной ядовито-желтой расцветки, а за город она отправлялась на тяжелом джипе «юкон», поставленном на огромные колеса, словно она была женой лесоруба или какого-то бесшабашного лесного божества.

Вика была свободна и работала по восемнадцать часов в сутки. Новые деловые партнеры, которые только слышали о Викиной деятельности, но ни разу не видели ее, так как начинали с ней дела впервые, по рекомендациям, в первую встречу пребывали в уверенности, что к ним для обольщения прислали хорошенькую секретаршу. Однако ее швейцарский банкир, ведущий личные счета и часть корпоративных, предлагал Вике заделаться пайщиком банка. К этому времени ей только стукнуло двадцать шесть. Она была красива, молода и богата.

Чуть позже произойдет ее примирение с отцом, всегда (старый ты шпион, папа!) следившим за успехами дочери с плохо скрываемой гордостью, а еще чуть позже состоится ее самая главная встреча в жизни.

Это был суперконтракт — разработка некоторых программных решений и поставка всего необходимого для крупнейшего финансового монстра, банковской группы, владеющей холдингами, куда входили и рекламные компании, масс-медиа и телестудии, и все это называлось группой «Континент». Этот контракт все больше становился реальностью и маячил не где-то за горизонтом, подобно призраку коммунизма, а совсем рядом, и, возможно, уже этой осенью состоится подписание необходимых документов. Поговаривали, правда, что у тридцатисемилетнего президента группы «Континент» какие-то проблемы с правоохранительными органами, но вроде бы все обвинения, выдвинутые против него, сфабрикованы и вскоре все должно решиться самым лучшим образом.

«С „Континентом“ все в порядке, — говорили Вике знающие граждане, — просто на людей „совки“ наехали».

Формулировка «совки», видимо, подразумевающая налоговые, правоохранительные и иные государственные органы, Вике была не совсем понятна.

Но от отца Вика унаследовала одно важное качество: не стараться уточнять то, чему не пришло время для уточнений.

— Старайся обходить острые углы, — говорил отец, — тогда всегда будешь выглядеть компетентной, а вещи рано или поздно прояснятся. Это академическим ученым требуются дотошные знания в узкой области, мы же, интеллектуалы широкого профиля, — и здесь он лукаво улыбался и его прозрачные глаза весело блестели, — должны быть компетентны во многих вопросах. Понимаешь?

— Да, папа, — кивала Вика. Она действительно понимала. Когда он был рядом, она понимала все.

Эти война-дружба, любовь-ненависть по отношению к отцу будут с Викой всю жизнь. Этот мудрый учитель хотел вырастить из нее свое подобие, и иногда Вике казалось, что отец жалел, что она не родилась мальчиком. Он любил ее и старался сделать для нее лучше, по-своему, так, как это понимал он (Вика никогда не забудет вереницы визитов, замаскированные смотрины из дипломатов и «искусствоведов в штатском» — с первого курса института отец подбирал ей будущего мужа), а Вике казалось, что отец хочет лишить ее своего поиска места в жизни.

Черт, наверное, все это очень непросто. И отцы психоанализа все же что-то нащупали в человеческой душе… И возможно, еще кое-что: мы все когда-то вырастаем, и чем в более раннем возрасте это происходит, тем нам потом легче строить свою жизнь.

А еще Вика вдруг поняла, что ужасно устала. Она уже два года не видела моря, работала как лошадь, и теперь она вправе снова увидеть синеву, которая с детства поселилась в ее сердце. Нет, Вика вовсе не собиралась ехать в ЮАР. Она выбрала апельсиновые деревья, белые дома и желтые пляжи Испании.

Как-то, заявившись в свой кабинет в один из понедельников конца июля, Вика произнесла:

— Все, хватит пахать! Скоро август. Все едем на каникулы. Со следующей недели в офисе останется только сторож, работающие телефаксы и электронная почта!

Андрей, бывший младший партнер, посмотрел на нее удивленно и хотел было раскрыть рот, но она прервала его:

— И не говори мне ничего про «Континент». За две недели ничего не изменится. Все приличные люди в августе отдыхают.

Теперь Андрей усмехнулся. Он очень уважал Вику. И очень ее любил. Но они уже давно обошли этот момент их взаимоотношений и решили остаться друзьями.

— Да нет, — растерянно произнес Андрей, — я просто подумал, что ты закончишь свою руладу чем-то вроде: «Я, в конце концов, молодая красивая женщина, а не какой-то сумасшедший трудоголик!»

Теперь пришла очередь Вики вытаращить глаза. Она даже какое-то время смотрела с раскрытым ртом на Андрея, словно деревенский дурачок. Андрей сделал каменное лицо, но потом весело подмигнул ей, и они расхохотались.

* * *

Первую неделю они всей компанией и с некоторыми деловыми партнерами провели в городе Марбелья, на Солнечном берегу Испании. По-испански это звучало как Коста-дель-Соль. Они расслаблялись и заодно укрепляли «тим спирит», дух команды. Марбелья оказалась одним из самых фешенебельных и дорогих морских курортов на земле. Гольф-клубы, миллионеры, звезды и белоснежные яхты, готовые унести своих пассажиров туда, где мечты на мгновение становятся явью. Вечерами на променаде — набережной под высоченными мохнатыми пальмами и агавами, чьи семена несколько столетий назад принесли конкистадоры на голенищах своих сапог — джентльмены в смокингах прогуливали своих дам в декольтированных платьях и с непременными бриллиантовыми колье. Наши же отрывались по полной программе.

Сумасшедшие пляски до утра. Как выразился один из участников веселья, «развлекались с безудержностью самоубийц».

Тусовка — это, конечно же, очень весело.

Но через неделю Вика устала от тусовки. Как и было условлено ранее, вторую часть отпуска Вика провела одна, в маленьком белоснежном городке, которых множество на побережье от Малаги до Аликанте; она жила в крохотной, недорогой, но очень уютной гостинице и каждое утро выходила к синей бухте смотреть, как рыбаки раскладывали свой утренний улов. Она чувствовала себя одинокой и почти счастливой.

Утром в день отъезда из роскошного пятизвездочного отеля в Марбелье Андрей спустился проводить ее.

— Может, все-таки тебя отвезти? — предложил он.

— Нет, спасибо, доберусь сама.

— Уверена?

— Да. Береги себя и не пей много.

— Ты тоже. — Он улыбнулся.

— Много не буду, — пообещала Вика. — Последи за этим разложившимся обществом. Передай, что я их всех люблю и пусть не обижаются на меня.

— Насчет последнего не гарантирую.

Вика наклонила к себе голову Андрея и поцеловала его в губы. Нежно, по-приятельски, может, по-сестрински.

— Не скучай.

— Не буду. Ривера обещал сегодня фамильного вина.

— Станешь таким же красным, как Ривера. — Вика рассмеялась. Утренний прозрачный воздух весело зазвенел.

— Ну, до встречи в аэропорту? — произнес Андрей.

— Конечно.

— Позвони, если что.

— Обещаю.

Андрей наблюдал, как Вика устроилась за рулем взятого напрокат кабриолета «порше». Как дикий зверь, взревел, подчиняясь ласковому прикосновению Викиной ноги, и через несколько секунд автомобиль уже удалялся от Андрея со скоростью более ста километров в час.

— Сумасшедшая, — усмехнулся Андрей, — и самая лучшая…

* * *

Вика сидела за столиком одна в маленьком открытом кафе на набережной недалеко от гавани. Она уже успела познакомиться со старым рыбаком Рикардо и напроситься с ним на завтрашний утренний лов.

— Для этого существуют туристические лодки, сеньорита, — удивился Рикардо.

— Я знаю. Но это все не то. Пожалуйста, я помогу вам.

— С вашими-то руками.

— Я только кажусь слабой.

Отец рыбака Рикардо был военным летчиком во время гражданской войны.

Его товарищем был парень из России. Русские были отличными пилотами, и они называли их «курносые». Руссо… Отец Рикардо говорил, что они никогда не забудут тридцать шестой год и той помощи, которую им оказали руссо. Но женщина на корабле…

— Я останусь завтра без улова, — произнес Рикардо.

— А вот и нет, — возразила Вика. — Я принесу вам удачу. По крайней мере постараюсь.

— Я могу вас просто покатать на лодке, — предложил Рикардо, когда Вика, приняв у него огромную корзину с тигровыми креветками — «гамбас» назвал их Рикардо, — шла вместе с ним к рыбному базару.

Собственно говоря, пройти-то надо было всего несколько метров, но корзина весила немало. Вика нравилась Рикардо, в ее глазах была жизнь и совсем не присутствовало холодного любопытства туристов.

— Нет, спасибо, — сказала Вика. — Извините, что попросила об этом.

Вы, наверное, правы. — Она поставила корзинку. — Какие крупные. Знаете что, у меня легкая рука, продайте мне дюжину.

— Не надо денег. Берите.

— Нет, вы меня не поняли: продайте мне, и тогда у вас будет хорошая торговля. Для почина, как у нас говорят.

— Что вы будете с ними делать?

— Отнесу в кафе, и мне приготовят.

— Утром?

— Да. Дон Моранья добр ко мне.

Рикардо это знал. Дон Моранья был его старым приятелем и рассказывал о русской сеньорите, которая каждое утро завтракает в его кафе. Дон Моранья очень любил поговорить. Он сказал Рикардо, что давно не встречал лучшей собеседницы. Рикардо подумал, что скорее всего она его просто вежливо выслушивает, не перебивая, оттого у дона Мораньи и создается впечатление, что они чудесно перебросились парой слов.

— Креветки — не совсем подходящий завтрак. Однако если вы все же собираетесь есть их утром, позаботьтесь о большом количестве лимонов.

— Позабочусь, — пообещала Вика.

— Дайте мне одну монету в сто песет.

— За дюжину креветок? Таких огромных?

— Да. Этого будет достаточно.

Она прекрасно говорила по-английски. Рикардо знал это от дона Мораньи. Но с ним, и старый Рикардо оценил это, она говорила на своем ломаном испанском. Причем все лучше и лучше. Может, она действительно принесет удачу?

Вика взяла свои креветки, попрощалась и пожелала Рикардо хорошей торговли. Она отправилась завтракать в кафе дона Мораньи.

— Сеньорита, — остановил ее Рикардо, — завтра в пять утра я жду вас у своего причала. Ровно в пять.

— Спасибо! — Вика расцвела в улыбке. — Огромное вам спасибо!

Рикардо лишь пожал плечами и начал раскладывать свой товар. Вряд ли она принесет удачу, однако ничего не случится, если он возьмет завтра выходной.

Она милая девушка, и вроде бы совсем скоро, в воскресенье, она уезжает. Рикардо подумал, что воскресенье не лучший день, чтобы куда-либо ехать.

* * *

Возможно, креветки Рикардо были действительно хороши. Как и рыба и осьминоги — пульпос. Как бы там ни было, но корзины Рикардо в это утро оказались пусты еще прежде, чем другие рыбаки успели продать даже половину своего улова.

* * *

— Сеньорита, в ваших взаимоотношениях с морем скрыта какая-то страшная тайна?

Вика подняла голову и невольно улыбнулась:

— С чего вы взяли?

— Креветки. Вы завтракаете креветками.

— Да, а что вас удивляет? — спросила Вика, разглядывая своего неожиданного собеседника: он был очень загорелым, и, надо признать, он был красивым.

— Их надо запивать белым андалусским вином. Оно прекрасно оттеняет их вкус. Вы же не станете утверждать, что пьете с утра вино?

— Вы правы. Так уж сегодня вышло. Обычно я завтракаю…

— Дайте угадаю… Рокильяс… Верно? Сладкие блинчики.

— Да, сладкие блинчики. — Вика удивленно посмотрела на него. — Откуда вы знаете? Я впервые попробовала их здесь.

— Они вкусные. Я тоже их люблю. — И он улыбнулся, а Вика подумала, что давно не встречала такой хорошей улыбки. Потом она поняла, что разглядывает этого человека с несколько чрезмерным интересом. У него были жаркие черные волосы, которые трепал свежий утренний ветерок и которые иногда падали ему на глаза. Что, впрочем, было не страшно — глаза прятались под солнцезащитными очками, и разноцветная веревочка от них контрастировала с живописной щетиной на загорелых щеках. Он был действительно очень загорелым и даже, наверное, несколько подсушенным солнцем, как люди, проводящие большую часть времени на пляже. Одежда была более чем веселенькой — широченная цветастая майка серфовой фирмы «О'Нил», выцветшие, но, судя по всему, не старые широкие джинсы и какие-то парусиновые сандалии на босу ногу. Еще у него был чувственный рот, и когда он приподнял очки, оказалось, что под ними прячутся красивые карие глаза.

Достаточно теплые, но присутствовало в них что-то то ли от контрабандиста и поножовщика, то ли от человека, который все время выписывает безумные пируэты на доске для серфинга. Тепло этих глаз вполне могло быть обманчивым.

«Чудесный солнечный бездельник, — подумала Вика, — какой-нибудь местный сердцеед-плейбой».

И вдруг в голове совершенно неожиданно мелькнула мысль о такой вот необычной версии курортного романа. Но то, что ее ждало дальше, заставило Викины глаза округлиться, и хорошо, что они были спрятаны под солнцезащитными очками «Рей-Банн». Потому что местный сердцеед-плейбой перешел с английского, причем совершенно чистого, без акцента, языка на такой же чистый, без акцента, русский.

— Здорово я вас разыграл, — сказал он. — Обычно так знакомятся местные буржуйцы, заводя разговор ни о чем.

— Знаю, — произнесла совершенно ошарашенная Вика, понимая, что впервые ее язык опередил желание ее мозга произносить именно это слово.

— Местный бармен сказал мне…

— Дон Моранья? — пролепетала Вика.

— Моранья… — Он посмотрел на нее внимательно, затем усмехнулся и кивнул. — …что одна русская особа интересовалась насчет инструктора по серфингу.

— А вы инструктор по серфингу? — выдохнула Вика, почувствовав, что ей от этого становится немного легче. Действительно, а что здесь такого? Наш парень, инструктор по серфингу, выглядит как плейбой, потому что торчит с утра до вечера на пляже в обществе полуголых бронзовых девочек, а с вечера до утра пляшет с ними на местных дискотеках, а потом… Впрочем, какое ей дело, чем он занимается с ними потом? Английский знает хорошо, потому что общается здесь со всеми… Но черт его побери, у него даже не было русского акцента! Обычно наших видно за версту, а этот… И, почувствовав себя уже спокойнее, она сказала:

— Инструктор… Значит, вы сможете поучить меня?

— Нет, я не инструктор, — возразил он, — у нас здесь большая компания на досках…

— На чем?

— На серфингах. Принято говорить «на досках». Я в этой компании единственный русский. Так что теперь нас будет двое.

— Но я через несколько дней уезжаю, — произнесла Вика, снова сетуя на язык и понимая, что следовало сказать что-то совсем другое.

Он посмотрел на нее с интересом и снова усмехнулся. Это была не улыбка, как в начале разговора о креветках, а именно усмешка. Очаровательная, но усмешка.

— В воскресенье? — спросил он.

— Моранья… — догадалась Вика. — Он вам сказал?

— Моранья. — Тот согласно кивнул. — Вы здесь знаменитость, единственная русская.

— А вы?

— Они знают только, что я из Восточной Европы. Наверное, серб. Или словак.

— Понятно. — Вика уже полностью взяла себя в руки и теперь контролировала ситуацию. — Значит, вы готовы обучить меня серфингу.

— Готов, все же веселее…

— И сколько мне это будет стоить?

И вот теперь он улыбнулся. А потом, пожав плечами, мягко произнес:

— Договоримся.

— Но учтите, — сказала Вика, — я плачу за вещи ровно столько, сколько они стоят.

— Тогда, возможно, вы переплачиваете.

* * *

— После обеда «хорошо задует», будет ветер.

— Я немного стою на доске. Совсем немного.

— Очень хорошо. Тогда вам нечего ковыряться в штиль, приходите после обеда.

— А у вас маленькие доски или большие? — Вика решила проявить свою осведомленность в вопросе.

— Разные. Есть и маленькие. Вас, наверное, интересует класс «фанатик», если я правильно понял?

— Наверное.

— Вот и отлично. Спросите Алексиса. Меня, кстати, Лехой звать.

Местные говорят Алексис.

— Лехой? Алексис…

— Да. А…

— Вика. Виктория.

— Значит, «победа».

— Лучше просто Вика.

— Хорошо. Вон там. На пляже. В три. Кстати, у моего дедушки была «Победа». Машина. — Потом он посмотрел на нее внимательнее. — Вам можно в три.

Вы уже загорелая.

— До вас мне далеко.

— Это верно.

— А вы здесь давно?

Он снова быстро взглянул на нее:

— Достаточно давно…

Он ушел, а Вика осталась за столиком и смотрела на свои креветки.

* * *

Это была самая сумасшедшая компания, какую Вика встречала в своей жизни. Эти серферы говорили на каком-то своем языке и о каких-то совершенно своих вещах. Они были милы и открыты, но в то же время представляли собой людей отдельной породы. Они узнавали друг друга, как Вике показалось, по каким-то тайным знакам. Никто никого ни о чем не спрашивал, но она поняла, что многие из них путешествуют по миру в поисках ветра и волн и что единственное место в Европе, где можно неплохо покататься на доске без паруса, — это Бискайский залив во Франции. Вика с удивлением узнала, что, например, симпатичная пара рыжих молодоженов работает в одной из крупнейших фирм в Силиконовой долине, но это было сказано совсем по другому поводу, и Вика решила, что говорить о бизнесе здесь совсем неуместно.

Им было очень весело вместе. Отношения людей, которых связывает только поклонение природным стихиям. Потом, когда начало вечереть, они пили пиво и смеялись, а у Вики с непривычки болели мышцы спины. А потом все разошлись по своим делам. Многие — по двое. Почти все разошлись парами. Так будет точнее. Вика ушла одна.

* * *

— Сеньорита, а вы разве не ужинаете сладкими блинчиками?

Вика рассмеялась. Алексис, Леха, — он был все в той же одежде, хотя уже наступил поздний вечер. Уже было по-южному темно.

— Ты всегда пристаешь к женщинам, которые едят?

— И еще — которые поют. По-моему, так это называлось?

На ты они перешли уже днем, когда Алексей учил ее ловить ветер и посоветовал «не отклячивать задницу».

— Я вот подумал, что ты скоро уедешь…

— Необработанный материал? — Вика рассмеялась и неожиданно покраснела. С моря дул бриз.

— В смысле?

— Я слышала, как ты на пляже, указывая приятелю на двух здоровенных девиц, назвал их необработанным материалом.

— А, помню. Ты наблюдательна. Голландские девушки — всегда необработанный материал.

— Правда, что тебе тридцать семь?

— Правда.

— Я думала, ты пошутил. Выглядишь намного моложе.

— Беззаботная жизнь. Море, пиво, музыка… Вот сейчас к тебе пристаю.

С чего стареть-то?

— А чем ты занимаешься?

— Ты же видела — катаюсь на доске.

— А еще?

— Еще на мотоцикле.

— А еще?

— Иногда сплю со своими клиентками. И…

— Кстати. — Вика оборвала его. — Насчет клиенток. Мы не договорились насчет оплаты.

— По-моему, мы сейчас это делаем.

— Слушай, перестань паясничать, хотя учти — я умею вести бизнес.

— Как скажешь.

— Ты меня действительно заинтриговал. Все это очень необычно.

— Что именно?

— Как ты живешь здесь…

— Почему? В Испании много русских. Не в этом городе, но в Аликанте полно. Целые поселки. Народ понакупил себе вилл.

— У тебя здесь дом?

— Нет, я так не думаю. Просто, по некоторым обстоятельствам, мне пока лучше не возвращаться в Россию. Надеюсь, скоро все закончится.

— Ну вот, ты меня интригуешь все больше и больше.

— Не бери в голову. Думаешь, все это так важно? Послушай, тихо, слышишь — шум прибоя? Вот это действительно важно.

— Хорошо. Можно последний нескромный вопрос? На что ты здесь живешь, любитель прибоя?

— Граблю бензоколонки.

— Ты бандюга? — Она рассмеялась.

— Нет, что ты, так, ворую по мелочи. Вот украл себе одежду. То, что нравится, оставляю. Что не нравится — продаю на блошиных рынках. Тут их полно.

— Я больше не буду задавать тебе никаких вопросов.

— И правильно. Лучше поедем в одну деревню, там будет старинный, чуть ли не языческий праздник. И прекрати обижаться.

— Я не обижаюсь. На самом деле. Извини, что пристала к тебе с расспросами. Господин-Любитель Прибоя, Вор и… Бабник. Ой, а может, ты кидала?

— С ума сойти, какая ты воспитанная. Едем?

— Мне надо тогда забрать машину.

— У меня есть. Правда, на двух колесах. Тебе понравится.

Вика посмотрела на огромный тяжелый мотоцикл с вынесенным вперед, раза в полтора дальше, чем обычно, передним колесом.

— «Харлей-дэвидсон»? Специализируешься по эксклюзивным вещам?

Он кивнул:

— Легенда Америки.

— Ты его тоже украл?

— Нет, для этого он слишком велик. Я его угнал.

— Ты водить-то его хоть умеешь? — усмехнулась Вика. Этот развлекающийся повеса нравился ей все больше.

— Сейчас и узнаем. Я угнал его пять минут назад.

* * *

Они неслись по ночной автостраде. Вика обхватила его за пояс и отметила, что у этого крепкого парня (какой к черту парень, если ему тридцать семь лет!) нет на животе ни капли жира. Потом, неожиданно для себя самой; она прислонилась к его спине щекой. И ей вдруг стало так спокойно. Она чуть повернула голову и увидела звезды, свисающие искрящимися гроздьями в черном до густоты небе. Куда-то отступили шумы автострады, и Вика услышала нечто другое — безмолвный, но мощный голос стихий, тех, что над головой, и тех, что внутри ее.

Потом она опустила глаза. Ее щека все продолжала касаться Лехиной спины. Вика чуть повернула голову, уткнулась в спину носом и… с трудом подавила желание его поцеловать.

«Харлей-дэвидсон» покинул автостраду. Они съехали на дорогу, ведущую к маленькой рыбацкой деревушке.

* * *

Большая часть компании серферов находилась уже здесь. Они пили красное вино. На деревянной подставке перед ними шипела огромная сковорода. У каждого была деревянная ложка.

— Это фабаду, — сказал Леха. — Обжоры.

— Что это?

— Там белая фасоль с кровяной колбасой. Еще кусочки сала и ветчины.

Очень вкусно. Пойдем к ним.

Рыжие молодожены, да и все остальные, приветствовали Вику как старинную подругу, они что-то кричали и махали им руками. Молодожены всучили Вике чистую деревянную ложку и усадили ее между собой. Леха оказался по другую сторону стола. Фабаду действительно было очень вкусно. Особенно на плоской деревянной ложке. Вика подняла глаза и встретилась взглядом с Лехой.

Улыбнулась.

— Вон твои любимые морепродукты. И попробуй сыр. Это как-то называется… сейчас вспомню…

— Кабралес?

— Нет. — Леха покачал головой. — Это местный сыр. Я смотрю, ты неплохо ориентируешься.

— Я?!

— Знаешь всех рыбаков и трактирщиков. Названия местных деликатесов.

Ты не в первый раз в Испании?

— Впервые. А ты?

— Я давно люблю эту страну. Смотри!

Неожиданно послышался какой-то шум. Вика решила, что начинается местный рыбацкий праздник и сейчас будет какой-то танец, исполняемый исключительно мужчинами. Несколько крепких мужчин быстро встали в круг. И им на плечи так же быстро забрались другие.

— Что они делают?

Леха улыбнулся:

— Смотри.

Тем на плечи забрались юноши. Это был уже третий уровень. Но юношам на плечи, карабкаясь по телам, как по стенам, забрались подростки. Живая башня угрожающе накренилась, у них не было никакой страховки. Вика почувствовала, как у нее внутри все похолодело. Но это был еще не конец. Подросткам на плечи взобрались дети. Живая башня из пяти уровней. Те, на самом верху, были совсем малыши. Если они свалятся… Но ничего не случилось. Под бурю аплодисментов, гиканье и свист человеческая башня так же спокойно рассыпалась. Глаза у людей горели; Вика почувствовала, что это странное возбуждение, пришедшее вслед за страхом, наконец стихает. И только тогда поняла, что с силой сжимает Лехину руку.

* * *

— Я, наверное, не умею танцевать фламенко, — улыбнулась Вика.

— Пойдем. — Он повел ее в круг. — Танец — это такая вещь, о которой ничего не знаешь, пока не начнешь танцевать. Тем более это не совсем фламенко.

Гитары отбивали бешеный ритм. Вика подумала, что в жилах этих людей вместо крови течет расплавленное солнце. Она слышала страстные голоса и переборы струн и думала, что эта музыка, наверное, родилась раньше людей. Он был прав, когда говорил о танце. Вика чувствовала, как звуки и ритм пронизывают ее, она повторяла движения танцующих испанок, она видела глаза, обращенные внутрь страсти, она отбивала ногами узор танца, и бушующая лава страсти пробуждалась внутри ее, лава, укротить которую мог лишь танец.

Она смотрела Лехе (Алексис!) прямо в глаза, слушая ритм, отбиваемый хлопками в ладоши и ударами по гитарным струнам. Она не знала, сколько времени продолжался их фламенко; эта музыка говорила на языке той поры, когда между людьми, временем и стихиями не существовало граней. Ей было все безразлично, в мире осталась только музыка, мир стал танцем. Осанка испанских грандов, горделивые движения их дам, беспощадная нежность гитар…

Их укрывали платками, как танцующих любовников, а потом неожиданно фламенко кончился и они оказались связанными лентой.

Им хлопали. Испанские гранды и их женщины. И рыжие молодожены. А Вика непонимающе глядела по сторонам и на пояс-ленту, связавшую их. Какая-то царственная испанка, наверное, жена местного рыбака, укрыла их цветастым платком.

— Лента, — проговорила Вика, чувствуя, какими горячими стали ее губы.

— Мы теперь жених и невеста. Ты должна меня поцеловать.

— Это хорошо. Я… только…

— Конечно, хорошо. Теперь ты не имеешь права мне отказать.

* * *

Она отдалась ему прямо на пляже. Совсем недалеко от того места, где они танцевали фламенко. Она слышала, что танец продолжается, только теперь он принадлежал кому-то другому. И еще им двоим. Она, наверное, потеряла голову. Их укрыла ночь. И еще никогда ей не было так хорошо.

Они были любовниками.

Они ничего не знали друг о друге. Никаких обещаний.

Их плоть сама сделала выбор.

Вика, умница Вика, никогда не слушала голос плоти. Она, как и любая другая, наверное, втайне мечтала о принце. Теперь пришло время оплачивать счета. Совсем другие, подлинные счета. Какой-то курортный повеса, солнечный плейбой вскружил ей голову. Наверное, потом она будет жалеть. Она потеряла контроль. Она всегда сама выбирала себе партнеров по сексу.

Песок под ее спиной был все еще теплым.

Беспощадно нежный танец.

Она хотела терять контроль.

Она хотела, чтобы ночь была бесконечной.

* * *

Потом они вернулись к столу. Праздник продолжался. Им смеялись и аплодировали. Молодожены опять усадили Вику между собой. Вика подумала, что ей абсолютно плевать, если эти люди примут ее за шлюху. Но в глазах окружающих была лишь радостная доброжелательность. А потом Леха заявил, что у него нет денег, и она, усмехнувшись — вот плейбой! — оплатила счета.

А потом они вернулись в ее гостиницу, в ее маленький и уютный номер и снова занимались любовью. Уснув лишь на несколько минут, когда за окном уже начинался рассвет.

* * *

В то утро Вика и старик Рикардо наловили рекордное количество рыбы.

— Море добро к вам, синьорита, — сказал Рикардо.

* * *

Он заехал за ней в три часа и сказал, что сегодня никакого серфинга.

Он спросил, есть ли у нее вечернее платье, что-нибудь для оперы, и сказал, чтобы она взяла его с собой.

— Куда мы едем? — После рыбалки Вика проспала несколько часов.

— Сюрприз. Надеюсь, тебе понравится.

Она посмотрела на Леху — мотоцикл и та же форма одежды, что и вчера.

— Вечернее платье для оперы? — Вика пожала плечами. — Я… ничего не понимаю.

— У меня есть багажник. Ты просто должна взять его с собой.

Через несколько минут они неслись мимо апельсиновых деревьев к подножию невысоких гор… Наверное, они развили слишком большую скорость, но Вика не ощущала ничего, кроме радости. Потом она увидела местный аэродром.

Мотоцикл выкатил прямо на взлетную полосу и подрулил к трапу небольшого самолета. Экипаж вежливо поздоровался с ними. Они поднялись в самолет. Кто-то занес их багаж. Все происходило так быстро и неожиданно, что Вика даже не успела удивиться. Теперь она была уже не просто заинтригована. Когда за ними убрали трап, Вика поняла, что этот самолет ждал именно их.

Самолет взлетел.

Им предложили шампанского.

— Все, теперь можно переодеваться, — весело заключил Леха. — Все поездки на «харлее» на сегодня закончены.

Кроме них и экипажа, на борту больше не оказалось никого.

* * *

— Что происходит? Ты можешь мне сказать?

— Мы едем в Оперу. Тебе нравятся Пласидо Доминго и Лючано Паваротти?

Вика смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Ушам своим не верю, — наконец произнесла она. — Ты пригласил меня в Оперу? Мы едем слушать музыку?! Ты… Черт, но тогда мне придется не верить и своим глазам! Ты… ты… ты кто вообще такой?

— Приличные девушки спрашивают об этом до перетраха.

— Ах ты, свинья! — Вика рассмеялась. — Я катаюсь на серфинге, ворую мотоциклы… Ой-лю-лю…

— Ни одно слово не было ложью. Иди переодеваться. До Мадрида лететь всего сорок минут.

— Мы летим в Мадрид?!

— Там прекрасный оперный театр. Он так и называется Опера. А я еще хочу предложить вам шампанского, сеньорита.

— Ты псих! Ты знаешь, что ты сумасшедший?

— Знаю. Мне это уже говорили. Но вчера, всего несколько часов назад, в твоем номере, а если уточнить — то в твоей постели, ты меня называла совсем другими словами.

— Очень деликатно с твоей стороны мне это напоминать. — Вика улыбнулась, к ее щекам чуть подступила краска. Но это вовсе не была краска смущения. — Ты тоже, кстати, был красноречив. — Она весело посмотрела на него.

А потом уже действительно смутилась.

— Еще одно слово, — произнес Леха, — и я последую за тобой туда, где ты будешь переодеваться, и заставлю повторить все сказанное вчера слово в слово.

* * *

Прямо к трапу самолета в мадридском аэропорту подкатил лимузин.

Вечерело, но было все равно жарко, под тридцать.

— Нелегко в такую жару болтаться в смокинге, — произнес Леха. В костюме он стал еще красивее. Он был похож на переодетого Тарзана. Какая-то нелепая история, чем-то похожая на перепутанную сказку про Золушку.

Вика усмехнулась.

Вечерняя испанская столица ждала их. Леха шепнул ей, что это один из лучших городов в мире.

Потом они были в Опере. Они сидели в ложе, слушали арии из опер и держали друг друга за руку. Царственная Монтсеррат Кабалье, Хосе Каррерас, Лючано Паваротти…

Это все напоминало сон. Словно Вика сначала попала в сказку, а потом на сказочный бал.

И был очень поздний ужин в старом ресторане на Пуэрто-дель-Соль, где фонтаны подсвечивались разноцветными огнями всю ночь. А потом они пошли к фонтану и Вика пыталась достать монетку и прямо в вечернем платье загремела в воду. А Леха из солидарности бросился за ней.

Вика совсем потеряла голову. Они целовались, как влюбленные подростки.

Но когда они, смеющиеся, заявились в роскошный отель на Гран-виа и капли воды продолжали бежать по ним, что вызвало недоумение у одних постояльцев и восторженное понимание у других, ночной портье не выразил никаких признаков беспокойства. Он даже бровью не повел. Он был полон достоинства, такта и подчеркнутой вежливости. Он поставил перед Лехой ключи, не пластиковую карту, а настоящие ключи с тяжелой резной болванкой, и поинтересовался, не будет ли каких-нибудь распоряжений.

— Клубнику со сливками и виски для леди, — усмехнулся Леха. — Ой, простите, забыл: для леди — чистого спирта.

— В ваш номер?

— Разумеется.

— Насчет спирта сеньор, конечно, пошутил? Я так и понял.

Вика склонилась к Лехиному уху:

— Ага, — и она ущипнула его за бок, — у тебя здесь свой номер…

— Предпочитаешь это делать, как вчера, на улице? — Леха нежно коснулся губами ее виска. — Я знал, что это тебе понравится. Тут чудесный парк — называется Ретиро. Там сейчас совокупляется половина Мадрида. Очень романтично. Если хочешь — пошли!

— Засранец! — Она снова ущипнула его за бок, а потом обратилась к портье:

— Вас не удивляет, что мы в таком виде?

— Нет, мадам, лето в Мадриде жаркое, а вода так освежает. Если вы не намерены оставаться в таком виде и завтра, мы приведем вашу одежду в порядок.

…Они всю ночь занимались любовью, а утром Вика обнаружила, что Лехи в номере нет. На подушке рядом лежали роза и записка: «Неотложные дела заставили меня уехать. Увидимся». И все. Больше ни слова.

Она повертела в руках бумажку и произнесла:

— Ну как же…

В дверь постучали. Сердце Вики радостно забилось.

— Входите.

Это всего лишь принесли завтрак. На одну персону. Праздник закончился — началось похмелье. Всего шесть слов — и все.

Увидимся…

Вика обнаружила свою пляжную одежду, ту, что сняла в самолете, и вечернее платье — каким-то непостижимым образом его уже привели в порядок.

Зазвонил телефон. Вика схватила трубку:

— Алло?

Это был портье.

— Мадам, внизу вас ждет лимузин. Он отвезет вас в аэропорт.

— Спасибо. — Вика положила трубку на место и громко произнесла:

— Вот свинья!

* * *

Через сутки самолет компании «Иберия» увозил Вику домой.

И Андрей, и вся «разложившаяся тусовка», отдыхавшая с Викой в Марбелье, были прилично навеселе. Подходил к концу последний день их отдыха, и они решили основательно повеселиться. Они шумели, смеялись и выкрикивали какие-то лозунги. Андрей заявил, что только сейчас понял, что всегда был в душе испанцем. Его предложение захватить самолет и полететь обратно вызвало бурную поддержку. Руссо туристо, облико морале… Вика выпила с ними водки, а потом сидела одна и грустно смотрела в окно. Здесь, в небе, было очень много солнца, так же много, как и там, в Испании.

Он, конечно, свинья, но самым печальным было другое. Вика поняла, что влюбилась.

* * *

В Москве ждало много работы — все же за полмесяца накопилось прилично дел, и это было хорошо. Вика работала больше, чем обычно; как алкоголики пытаются заглушить свою тоску спиртным, так трудоголики борются с чем-то похожим при помощи работы.

Но Вика чувствовала себя очень несчастной.

Обычный курортный роман. — все скоро отболит, пройдет и забудется.

Но ничего не проходило. Она действительно была влюблена.

Андрей понял, что с Викой творится что-то неладное.

— Я могу тебе как-то помочь? — спросил он однажды.

— Не можешь.

— Если хочешь, куда-нибудь съездим на выходные.

— Нет, Андрюш, спасибо, — ответила Вика. — Правда спасибо.

Она нежно любила Андрея, наверное, догадываясь, что он все еще относился к ней не просто по-дружески, но тут уж ничего не поделаешь. Как в дурацкой пьесе: он любит ее, она любит другого, другой любит третьего…

Вика очень обрадовалась, когда Андрей наконец нашел себе постоянную девушку.

— Потрясающая девка, — сказала Вика, и она вовсе не лукавила.

Сейчас Вика ощущала себя как Золушка после бала, только ей даже не оставили хрустального башмачка. Она была богатой и несчастной. Очень несчастной.

— С тобой что-то приключилось за эту неделю? — спросил Андрей.

Вика кивнула. В Андрее было то, чего не было в других. При нем она даже могла бы позволить себе расплакаться.

— Что? В смысле… — Он вдруг спохватился:

— Извини, пожалуйста. Не хочешь — не говори.

— Что-то самое лучшее в жизни. Только все кончилось. Вот.

— Извини.

— Чего тут теперь…

— Хочешь — поедем к нам с Любкой, она будет рада.

— Она у тебя отличная.

— Ну как?

— Нет, Андрюш, спасибо. Мне надо еще раз посмотреть все договора с «Континентом». Завтра все же подписание. Это хорошо. Это очень важно. Это…

Черт. Я похожа на дуру?

— Конечно, как всегда. — Он улыбнулся.

Она все-таки прыснула, толкнула его в бок, потом сказала:

— Вот так-то. Я еще поработаю. Почему мы подписываем все важные договора по пятницам? Знаешь, меня тоже бросили в пятницу…

— До следующей пятницы я совершенно свободен. — Андрей улыбнулся. Ее последнюю фразу он заставил себя не услышать.

— Ладно. — Вика вздохнула и уже серьезно проговорила:

— Главное, чтобы «Континент» завтра не сорвался с крючка.

— Не сорвется.

— Почему?

— Потому что ты самая лучшая.

Вика усмехнулась:

— А ты мой самый любимый балда. Спасибо тебе.

— Не сорвется. Вот увидишь. Все будет хорошо. По пятницам договора обычно подписываются.

* * *

Вика и Андрей находились в главном офисе «Континента». Сейчас будут подписываться все бумаги, и они обсуждали последние детали. Им сообщили, что это очень масштабный договор; вице-президент Петр Виноградов уже находился здесь (Андрей сказал Вике, что Виноградов соответствует номиналу. «Что?» — Вика не поняла. Виноградов, второй человек в «Континенте», пояснил Андрей). Однако договор такого уровня будет подписываться лично президентом. Вике уже сообщили, что все проблемы между правоохранительными органами и руководителем «Континента» (Вике их назвали «недоразумением») исчерпаны, все возвращается на круги своя, глава группы вновь приступает к исполнению своих обязанностей.

— Он что, был в бегах? — произнесла Вика, наклонившись к Андрею.

Тот кивнул:

— Там было круто. Его вроде полгода или год не было в стране. Они постарались не афишировать это дело.

— Молодцы. Но я не знала, что это так серьезно. Я была уверена…

— Успокойся, его подпись — чистая формальность. Договор проработан до мелочей, и он у нас в кармане.

— Не опережай события.

— Это дело ведет Виноградов.

— Да знаю я… Сколько он меня развести пытался.

— Тебе не подходит подобная терминология. — Андрей мягко улыбнулся.

— Очень даже подходит. Ты не знаешь всего.

— Хочешь сказать, что он козел?

— Похотливый кот. Но очень важный. Почти надутый.

Андрей подмигнул ей. Впервые подобный диалог состоялся несколько лет назад, когда они решили уйти и создать свое дело. «Козел», «похотливый кот» и еще очень много терминов — это была их азбука, и они прекрасно понимали друг друга.

— Но не козел?

— Нет, умный, хоть и упертый. Однако — котяра…

— Все будет хорошо, Вика.

Вскоре почти все собрались, не было лишь президента, и решили начинать. Вику еще раз попросили выступить с мини-докладом, точно изложив все их предложения.

— Если у меня заболит язык, — тихо сказала Вика, — ты меня поддержишь.

— Не разговор, — отозвался Андрей. — Давай, удачи.

Вика начала свой доклад, прекрасно выстроенный и продуманный до мелочей. Лица сидевших напротив людей сначала казались непроницаемыми, но Викина речь была живой, ироничной, хоть и крепилась к железному костяку логики.

Да, не зря ее хвалят, голова у девки варит, золотая голова, а то, что ноги от ушей, — так это даже лучше… В глазах у Викиных слушателей появилось что-то новое и живое: сквозь завесу непроницаемости начал пробиваться интерес, желание обсуждать, задавать каверзные вопросы, которые Вика с легкостью отбивала, и через десять минут поняла, что Андрей прав — договор у них действительно в кармане. Потрудились они не напрасно, потрудились они на славу. А потом, когда Вика ответила на наиболее каверзный вопрос, появился президент. Он сделал знак, чтобы не отвлекались, и быстро прошел к своему месту во главе стола. Уселся, поднял голову и посмотрел Вике в глаза. И тогда она почувствовала, что слова, слетающие с ее языка, вдруг стали тяжелыми, как будто каменными, они застревали у нее в горле, вызывая удушье и не давая ей говорить. Вика не изменилась в лице, она пыталась продолжать свой доклад, несмотря на то что сердце бешено колотилось у нее в груди. Она посмотрела на Виноградова, на всех остальных, на Андрея, а потом произнесла:

— Извините. Мне надо выйти. — Она бросила взгляд на Андрея. — Ты продолжишь?

— Конечно. — Он поглядел на нее встревоженно. — С тобой все в порядке?

— Продолжи…

— Конечно, конечно, не беспокойся.

Замешательство было недолгим; Вика вышла, а Андрей остался отвечать на вопросы и заканчивать дело. Еще одно короткое замешательство: вслед за Викой вышел президент.

…Она стояла у окна, грудь ее плавно вздымалась, кулаки были сжаты.

Секретарь, командующая в приемной, решила, что у этой «пробивной шлюхи» наконец что-то не вышло. Видимо, у мадам что-то не стыковалось, вот и стоит как молодая кобылка и цокает копытом. Секретарь была суперпрофессионалом в своей области, дамой в возрасте. Для витрины здесь держали несколько длинноногих девочек, но настоящей хозяйкой в приемной была она. Секретарь — так она по крайней мере считала — знала про «Континент» все. И весь порядок в этой огромной империи держался на ее мудрых и усталых плечах. Звали ее Лидией Максимовной.

Понравиться ей в делах с «Континентом» уже было половиной успеха. Так она считала. Да и не только она одна. Эта молоденькая кобылка, которая, видать, сделала карьеру, прыгая из постели в постель, Лидии Максимовне сразу не понравилась. Еще до начала совещания Лидия Максимовна решила поставить ее на место; нет начальства — сиди, жди в приемной. Та уселась в кресло, закинула ногу на ногу. Конечно, что у нее еще, кроме ног-то… Закурила. Лидия Максимовна сказала, что у них не курят.

— Извините, — она затушила сигарету, — просто у вас здесь пепельница.

И улыбнулась.

«Нечего мне глазки строить, — подумала Лидия Максимовна, — порядок есть порядок. Здесь серьезное учреждение, а не стриптиз какой-то».

Потом появился Виноградов, расцеловал ей ручки, провел в зал. Что ж, на то Лидия Максимовна и профессионал, чтоб знать все о субординации.

Виноградов — солидный мужчина, но слаб к женскому полу. А потом появился Алексей Игоревич и, видать, быстро поставил принцессу на место. Вот и выскочила вся бледная, не поймет, куда ей — то ли обратно, то ли в умывальник.

Алексея Игоревича Лидия Максимовна очень уважала. Еще бы, умница и такой красавец, здесь в него все, кто тайно, кто явно, влюблены, и его ножкой на ножку не прошибешь. Мужик — умница! Она поглядывала на Вику, что называется, вполглаза и была очень даже довольна, что кобылку поставили на место.

Однако сегодня Лидии Максимовне придется несколько ревизовать свои взгляды.

Дверь открылась. Из зала совещания вышел Алексей Игоревич. Лидия Максимовна вся подтянулась. Кобылка вздрогнула. Резко повернулась и произнесла:

— Ты мерзавец! Свинья! Как ты мог со мной так поступить?!

Лидия Максимовна сначала даже ничего не поняла. Этого не может быть.

Она настолько не могла в это поверить, что быстренько убедила себя, что просто ослышалась, а сказано было нечто совсем другое.

— Я тоже рад тебя видеть, — произнес Алексей Игоревич.

Он сказал ей «ты»? Или Лидия Максимовна опять ослышалась?

— Свинья!

Лидия Максимовна внутренне напряглась. Потом случилось то, что привело Лидию Максимовну в состояние легкого ступора. Кобылка влепила Алексею Игоревичу звонкую пощечину. Нижняя челюсть Лидии Максимовны непроизвольно двинулась вниз — это что за безобразие здесь творится, она заявилась сюда драться или договора подписывать?! Кобылка снова занесла свои рученьки (нет, она явно собиралась драться) и совершенно отчетливо произнесла слово «негодяй».

Лидия Максимовна побледнела. Она лишилась дара речи.

Алексей Игоревич схватил эту девицу за руку:

— Хорошо, согласен. Успокойся.

— Ты мерзкая свинья! Это я должна успокоиться?!

— Я же не кричу.

— Еще бы ты… — Кобылка захлебнулась в собственном крике. Она снова захотела ему врезать. Алексей Игоревич крепко держал ее руку. Не просто держал… он ее обнимал, а кобылка еще и вырывалась.

— Успокойся, — произнес Алексей Игоревич. — Нам надо закончить дело.

— Иди ты к черту со своим делом! Засунь его себе в…

— Это не мое дело, это твое дело…

Смысл происходящего стал медленно доходить до Лидии Максимовны, все же она была женщиной умной.

— Прекрати драться, черт тебя побери! — рассердился Алексей Игоревич.

— Я тебя в чем-то обманул?

— Ты… ты…

Лидия Максимовна уже бесшумно шла к выходу. Она открыла дверь, проскользнула в проход и, затворяя дверь за собой, увидела, что Алексей Игоревич сгреб кобылку в охапку.

Лидия Максимовна понимала, что это может значить. Она очень быстро взяла себя в руки. Лидия Максимовна встала у двери часовым. И когда в приемную хотел пройти один из коммерческих директоров, Лидия Максимовна предостерегающе подняла руку.

— Туда нельзя! — властно произнесла она.

…Он снова ее целовал. Он ее победил еще раз. И глупая и покорная Вика отвечала на его поцелуи и была счастлива как последняя дура.

— Ты опять обманываешь меня? — пролепетала она.

— Конечно.

— Зачем?

— Потому что я мерзавец. И свинья, и… кто еще?

— Негодяй.

— Вот.

— Почему ты со мной так поступил?

— Я же написал, что мы увидимся.

— Ты все знал с самого начала?

— Да.

— Гад.

— Это новое слово?

— Да.

— Если честно — не совсем.

— Что — не совсем?

— Когда я спросил насчет креветок, я ничего не знал. И когда учил тебя серфингу — тоже. Потом, вечером. Все сопоставил, попытался вспомнить, где тебя видел, и попросил выслать факсом твою фотографию. Тогда все и понял.

— Смеялся?

— До колик.

— И когда повез меня в деревню — тоже?

— Да, все время. Кроме маленького промежутка, того, на пляже. Если помнишь, нам было не до смеха.

— Ты можешь меня поцеловать?

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Ты бы все равно не поверила. Мне было хорошо с тобой, я не хотел ничего портить.

— Мне тоже… Мне тоже было хорошо. А потом, все это время, очень плохо.

— Мне нельзя было возвращаться, ты знаешь. Но я следил за деятельностью компании. Где я нахожусь, точно знали всего несколько человек. Я очень рад, что вы выбрали на завтрак креветки, сеньорита.

— Ты был таким чудесным, таким солнечным…

— А ты напоминала старую рухлядь.

— Гад.

— Ты не хочешь начать звать меня по имени?

— А если это опять вранье?

— Я ведь ни разу тебя не обманул.

— Ты меня бросил. И мне было очень плохо. Так не поступают. Ты мог мне все рассказать.

— Я не знал, что тебе рассказывать. Теперь знаю.

— Ты мог бы объяснить, я бы все поняла. Это все было слишком волшебным, чтобы… Я уже взрослая девочка. Ты, наверное, женат?

— Пока еще нет. Надеюсь, что скоро буду.

— Поздравляю. Ты… Я ведь все бы поняла.

— Ты умная, я знаю.

— Как все ужасно…

— Ты не рада меня видеть?

— Теперь даже не знаю. Все это… черт… Она хоть красивая?

— Кто?

— Твоя невеста?!

— Страшна, как атомная война.

— Так тебе и надо. Хотя меня все это не касается. Ты знаешь, я, наверное, сейчас расплачусь. Черт…

— Не надо. У меня к тебе деловое предложение.

Она горько усмехнулась.

— Меня интересует твоя компания…

Его слова стали звучать где-то вдали.

— Я знаю, как получить ее наиболее эффективным способом. Выходи за меня замуж.

Она вскинула голову и посмотрела ему в глаза. Это уже подлость…

— Тебе что, доставляет удовольствие издеваться надо мной?

— Нет, мне нравится с тобой спать. И меня интересует твой бизнес. Ну как, выйдешь?

— Прекрати паясничать. Пожалуйста.

— Черт, я делаю тебе официальное предложение.

— Ты… у тебя же невеста.

— Да, она страшна, как атомная война. Жрет по утрам креветки и трахается с первым попавшимся серфером. Но я готов потерпеть. Что мне остается…

— Ты… Скажи, ты сумасшедший?

— Полагаю, что нет. Хотя многие хотели бы так считать. Это к делу не относится. Я в последний раз тебя спрашиваю — станешь моей женой?

— Ты… ты доиграешься.

— Да или нет?

— Ты доиграешься, черт тебя побери! Дошутишься! А что, если я возьму и не стану отказываться? А?! Что будешь делать?

— Прекрасно, значит, все решено.

— Подожди…

— Что?

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Всегда. Кроме того момента на пляже.

— Господи…

— Не преувеличивай. Хотя я тронут.

— Но… — Вика покачала головой.

— Хорошо. Ты согласна, да? Не говори, что нет.

— Мы ведь… совсем не знакомы…

— Ерунда, брак — категория экономическая. Тебе любой подтвердит, что я редко ошибаюсь с выбором.

— Что ты несешь?

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Если ты согласна, я не стану этого откладывать. Я знаю загс, где нас распишут прямо сегодня. И мы обвенчаемся в церкви. Я все это время думал о тебе. Я еще в Испании понял, что со мной что-то не так. Поэтому и сбежал. Я обещаю сделать тебя счастливой.

— Боже…

— У меня нет детей, жен, я не скрываюсь от алиментов. У меня высокая зарплата, говорят, что я не жадина и вроде бы неплох в постели. Что еще? Да, мне кажется, я тебя люблю. Это все.

Вика не страдала излишней сентиментальностью. Она почти не знала, как это — по-женски всплакнуть. Но в последнее время она с трудом сдерживала слезы.

А тут не выдержала, и слезы потекли по ее щекам. Леха, глядя на нее, подумал, что только сейчас ему ответила согласием самая прекрасная женщина на земле.

* * *

Лидия Максимовна приоткрыла дверь и немедленно ее захлопнула.

Они целовались… Уже больше десяти минут. А это неспроста! Алексей Игоревич так себя не вел никогда. И если разобраться, то эта кобылка очень даже неплоха. И она не кобылка вовсе. А весьма милая молодая женщина.

Господи, как она влепила ему! Алексею Игоревичу… Видать, было за что.

И потом пора, ему тридцать семь лет, сколько можно в бобылях-то ходить?

— Ну можно, что ли, пройти? — произнес кто-то.

— Нельзя, — строго ответила Лидия Максимовна.

— Да что там происходит?!

— Когда надо будет знать, тогда и узнаешь.

* * *

Они вернулись в зал заседаний. С обоими что-то случилось.

— Мы не подписываем этот договор, — произнес Алексей Игоревич.

Андрей в упор посмотрел на него, потом на Вику. Что-то произошло?

Что-то сорвалось? Оба были похожи на лунатиков.

— Готовьте другие документы, — произнес Алексей Игоревич. — О слиянии компаний…

— Засранец, — прошипела Вика, — ты у меня хоть спросил?

— По законодательству имущество супругов принадлежит им в равных долях. — Леха тихо рассмеялся. — А жена вообще должна следовать за своим мужем, и все такое, — добавил он. Она тоже смеялась.

Что происходит? Они действительно походили на двух лунатиков.

— Все понятно? — спросил Алексей Игоревич. — Надо подготовить документы о слиянии. Да, еще. Мы решили пожениться.

Наступила гробовая тишина.

— Вы удивлены? — спросил Алексей Игоревич. — Мы решили, что это самый эффективный способ нашего взаимодействия. Заканчивайте дела без нас.

Паузу нарушил Виноградов. Он начал хлопать в ладоши. Через несколько секунд аплодисменты и поздравления неслись со всех сторон.

* * *

Они действительно взяли очень большую скорость, эти беспечные ездоки.

Так или иначе, в деловом мире Москвы появилась самая красивая и самая влюбленная пара. Через несколько месяцев Алексей ввел Вику в совет директоров «Континента».

— Когда Александр Македонский был ребенком, подростком, отец подарил ему на день рождения великолепного коня, — объяснил Леха свое решение. — Укротить его никто не мог. Именинник смог. «Македония для тебя слишком мала», — с грустью сказал папа, царь Филипп.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Вика.

— Пора тебе выходить на более широкий оперативный простор. Я ввел тебя в совет директоров. Кстати, коня звали Буцефал.

Виноградов и еще несколько человек были против, однако они признали компетентность Вики и ее умение очень быстро обучаться.

А потом у Вики начались самые чудесные изменения, которые могут произойти в жизни женщины, — она была беременна.

— Решили завести ребенка? — как-то поинтересовался Андрей. И, помедлив, добавил:

— Это так чудесно.

— Полагаю, что двух, — улыбнулась Вика.

— Станешь кормящей Мадонной?

— Все же ты у меня балда.

— Как же с американским путем? До тридцати пяти лет карьера, а только потом — дети. Сама мне говорила. Как же с американцами?

— Пошли они к черту!

Ровно через девять месяцев после свадьбы, и это уже отдавало какой-то народной патриархальностью, в семье Вики и Лехи появились два чудесных близнеца — девочка и мальчик. Вика и Леха маленькие. Мальчик оказался старшим.

Вика кормила близнецов полгода. Малышам было по восемь месяцев с небольшим, когда Вика и Леха поехали в горы кататься на сноубордах — зимних досках, в местечко Сан-Антон, западный Тироль, Австрия. Детки отправились в путешествие вместе с родителями. Беременность, роды и материнство сделали Вику краше, но мягче. Однако после восемнадцати дней, проведенных в горах, вернулась прежняя Вика. Та, о которой Андрей говорил: «Самая сумасшедшая и самая лучшая».

А Виноградов понял, что в руководстве компании появился еще один, и очень перспективный, топ-менеджер. Правда, очень похожий на топ-модель.

Примерно в это же время к «Континенту» начал присматриваться Лютый.

Ему было что предложить «Континенту».

— Послушай, он же бандюга, — сказала Вика о Лютом.

— Бывший бандюга, — уточнил Леха. — Он человек жесткий, но умный. И по большому счету порядочный.

— Твоя страсть к аферам уже вышвырнула тебя однажды из страны.

— И очень хорошо. Из-за этого некая креветочная обжора стала моей женой. Злые языки говорят, что дама эта очень даже ничего.

— Ага! Новая афера — новая жена… Вот что ты задумал!

— О нет, еще раз я всего этого не переживу.

— Что?!

— А ты думала, купание в фонтанах, секс на пляже… Или это уже название какого-то коктейля?

— Поцелуй меня.

— Так. Секс не на пляже, а в кабинете президента? Это очень возбуждает, сеньорита. А как вы?

— Я люблю тебя, — неожиданно сказала Вика.

— Так-так-так. — Он по-прежнему улыбался губами, но его глаза стали нежными и теплыми, впрочем, ненадолго, в них опять вернулся лихой блеск поножовщика. — Если не учитывать того, что ты кричишь в постели, ты мне это сказала в первый раз. Ты это знаешь? Ты, мать двоих детей?!

— Балда…

— Да только из-за одного этого я пойду на альянс с Лютым! Нормальный папка. И имя отличное — Лютый.

— Говорю же — балда!

— Послушай, мать двоих детей, у нас есть два выбора, и оба связаны с моим столом. Либо мы занимаемся работой, либо мы занимаемся любовью.

— Не будь провокатором. Ты же знаешь, что я выберу.

— Я так и знал, что работа для тебя дороже. Что ж, надо назначить встречу с Лютым, пора вас знакомить.

— Ты не очень ли?

— Что?

— С карьера в брод? Или как там это величать?

— Это дело долгое, Вика. Я просто хочу, чтобы мы пока втроем пообедали. А потом хочу тебя послушать. У него толковые мысли.

— А я хочу, чтобы мы вдвоем поужинали. Причем в постели. И чтобы была уже ночь. Вот чего я хочу.

— Вы пристаете к женатому мужчине.

— Знаю.

— Он президент крупной компаний…

— Знаю.

— Он сексуальный маньяк.

— А вот это я знаю лучше, чем кто-либо другой.

— Тогда — сдаюсь…

Они были счастливы. И ночи Вики были единственными и настоящими ночами в ее жизни. Люди могут быть богаты, здоровы. И влюблены. Но разве люди могут быть настолько счастливы? Небо тоже обладает завистью. Не говоря о тех, кого вы порой считаете близкими друзьями.

Однако это продолжалось еще долго. По крайней мере некоторое время.

До того рокового дня, когда все неожиданно изменилось.

2. Часы

Вещи говорят о себе больше, чем кажется. Этот старый урок Учителя Цоя Ворон усвоил очень хорошо. И сейчас он вдруг понял, почему часы, золотые часы «Longines», подарок Лютого, расплющенные и остановленные выстрелом омоновца, не давали ему покоя.

* * *

Они выбрались из больницы, как Ворон и планировал, на машине «скорой помощи». Только когда достигли поворота с Рублевского шоссе, того самого поворота, который оказался роковым для менеджера фирмы «Сладкий мир» Савелия Башметова, Ворон позволил Лютому позвонить его переполошившимся людям и сообщить, что «хозяин уже рядом» и с ним все в порядке.

Они подъехали к дому Лютого, который еще совсем недавно был местом свадьбы, местом прибежища счастливых людей, с их планами и надеждами, а теперь выглядел пустынным и трагичным, словно затонувший «Титаник». Великолепный дом с ползающим по стене лифтом, дом о пяти этажах, много стекла и ломаных линий — отличный проект; теперь этот дом был холодным и чужим, и никто не смог бы поручиться, что его скоро удастся кому-нибудь обжить. Теперь Лютый знал, почему в тот роковой день отверстия трубки телефона, отверстия, в которые надо было говорить, показались ему черными пустотами, бездонными зловещими провалами.

— Я найду их, — проговорил Лютый. — Я обязательно их найду.

Между тем прошлое все больше становилось прошлым, а их ждало еще очень много дел. Вряд ли кого-либо могла интересовать (в том смысле, что ей угрожает опасность) оставшаяся в реанимации Марина, юная вдова, для которой все закончилось в день свадьбы, но Лютый приказал все же усилить ее охрану.

Это было первое его распоряжение.

Второе — он приказал разыскать по телефону Монгольца. Он будет говорить с ним сам. Если они не собираются добить друг друга — пора говорить.

Третье — он видел Вику на похоронах, и когда, прощаясь, она принесла ему свои соболезнования, то… что-то показалось Лютому странным. С ней он тоже будет говорить сам.

Он не даст покоя никому из этих людей. До тех пор, пока не поймет, что же все-таки произошло и что происходит. И еще Лютый наблюдал за Игнатом. Он думал о том, что его одноклассник, друг детства, с которым их развела в разные стороны судьба, да вот беда свела вновь вместе, сделал несколько часов назад с людьми Монгольца. Практически голыми руками. Но удивительно, как Игнат все продумал. Он ведь был готов к чему-то подобному. Оказался готов к такому развитию событий. Он, подобно мальчишке, крал в больнице скальпели и складывал их в своей тумбочке для личных вещей.

— Игнат, ты чего, — спросил, увидев это, Лютый, — решил поупражняться?

— Так, на всякий случай, — сказал тот небрежно.

На всякий случай. Такой, как сегодня. Стилет… Лютый вдруг с каким-то холодным ужасом осознал, что, несмотря на внешнее спокойствие, Игнат всегда находится в готовности. Жизни почти не удается застать его врасплох. Что творится в голове у этого человека? Что творится в его сердце? Он был верен своей работе, фанатично предан своему делу. И ушел. Что-то произошло, и он ушел. И никому ничего не рассказывает. Он одинок, как Робинзон Крузо на своем острове. Он мог бы очень дорого продавать свое умение. И жить безбедно. Но тогда бы это стало предательством дела, от которого он все равно ушел.

Ушел. Но не предал.

Как-то тот же Игнат сказал Лютому, что прочитал на досуге рассказ, хороший рассказ. Он назывался «Победитель не получает ничего». Лютому тогда это показалось удачной игрой слов. Победитель — это тот, кто получает все! Лютый умел получать все. И он умел много терять. Но наверное, он не был готов терять так много. Почти все. Теперь название этого рассказа больше не казалось ему лишь удачной игрой слов.

И еще: с глухим гневом, с черной изматывающей тоской Лютый думал, что если б Игнат был с ним с самого начала, то, возможно, случившегося на свадьбе удалось бы избежать. Но Лютый прекрасно знал, куда ведет подобный путь, и отгонял от себя эти мысли. А потом Игнат прервал его тяжелые раздумья.

— Мне нужен хороший секундомер, — сказал он. — Срочно.

— Что случилось?

— Пока не знаю… Вернее, пока рано говорить. Ну-ка, бомби свою коллекцию часов, мне нужен самый лучший секундомер. — Игнат отрешенно покачал головой. А потом посмотрел на Лютого — в его взгляде сейчас совсем не было той холодной выцветшей синевы. — Мне кажется, я… я кое-что понял. Начинаю понимать.

* * *

— С этой стороны? Да?

— Да. Они шли оттуда. Разбились на два отряда. Одни — через главные ворота, другие — через ограду поперли.

— Вон из того леса? Правильно?

— Где мы их и видели. — Рыжий водитель указывал рукой на сосновый бор. — Да. Вот до этой части ограды.

— Все правильно. Ближе они бы подойти не смогли. Их стало бы видно из дома, прямо со двора, со свадьбы. А не только с верхнего этажа, из библиотеки.

Правильно?

— Да. Они укрывались там, в лесу. Все правильно.

— Как ты, рыжий, выразился?..

— «В нашем бору — сто ОМОНу»… Полный лес ментов.

— ОМОН находился там, в лесу. А киллеры уходили вот через эту часть ограды. Вот здесь. Они собирались уходить через реку. По крайней мере предварительное следствие…

— Ладно, подожди. Секунду подожди.

Хотя Лютый уже вставал и пользовался костылями, передвигаясь на небольшие расстояния, сюда, за ограду дома, его выкатили в коляске. С ним были охрана, рыжий водитель и, конечно, Игнат. Тот пока ничего не объяснял. Он был странно задумчивым, но Лютый его просьбу выполнил, и сейчас швейцарский хронограф «Омега» находился у него в руках. Это был лучший секундомер, оказавшийся в доме. Игнат направился к лесу. Туда, где в день свадьбы укрывались бойцы ОМОНа и их командир, Павел Лихачев, которого сначала не очень радовала перспектива охранять бандитскую сходку, а потом…

…Стилет дошел до леса. До соснового бора, где в день свадьбы укрывался ОМОН. Внешне все походило на какие-то сумасшедшие соревнования. Лютый сидел в кресле у ограды собственного дома с секундомером в руке. Рыжий водитель стоял поодаль со стартовым пистолетом, поднятым вверх. Да, это были странные соревнования, только их аналог некоторое время назад унес очень много жизней.

«Мы проведем небольшой следственный эксперимент» — так Стилет назвал то, что они сейчас делали. Расплющенные пулей часы, давний подарок Лютого, покоились в его кармане.

Игнат вошел в молчаливую прохладу соснового бора. Он пытался отвлечься, придумывая себе диалог с несуществующим собеседником, — эксперимент должен быть чистым, никаких натяжек. Игнат коснулся рукой сухой коры дерева, увидел выступающие капли густой и пахучей смолы.

— Канифоль, — пробормотал Игнат. — Полезна для струн, также можно паять. Оловянная проволока, канифоль, радиодетали… А это настоящая смола.

Лес был полон скрытой жизни, которую вели его подлинные хозяева. Они знали безжалостные и прагматичные законы этой жизни, они следовали им уже триста миллионов лет. Игнат смотрел, как несколько муравьев пытались справиться с трупом стрекозы, как мощные челюсти перегрызли тельце пополам и работа пошла — то, что когда-то было стрекозой, двинулось сейчас в свое последнее путешествие в сторону муравейника. И тогда прозвучал хлопок выстрела стартового пистолета.

— Взрыв, — произнес Игнат. Помедлил еще секунду. — Так, пошли…

Вперед.

И Игнат побежал. Сначала он двигался вдоль кромки леса, потом оказался на открытом участке, на секунду остановился, словно отыскивая глазами тот участок в ограде дома Лютого, где появился ОМОН. Хотя он уже прекрасно понимал, что им не надо было искать этот участок. Он вдруг вспомнил их первый визит в деталях, тот визит, после которого Лютый сделал необходимые звонки и ОМОН ушел. А потом появился снова. Вот как получилось — этот подлинный рисунок, прятавшийся под верхним слоем краски, нравился Игнату все меньше. Уже в свой первый визит они «развели» их. Игнат с каким-то странным ощущением опустошенности понял, что они приходили вовсе не для того, чтобы предложить Лютому свои услуги. Кто там был? Командир отряда, парочка «искусствоведов в штатском» — скорее всего это были они — и ребятки в масках. Три, нет, четыре бойца. И если предположить, только предположить, что это и были те самые снайперы, то…

Рисунок выглядел уж очень зловещим. Снайперам кого-то показывали?

Кого? Кого-то из гостей или…

Это, конечно, мысль дикая, это уже слишком, однако… Можно предположить и такое. Игнат вдруг почувствовал что-то, словно он увидел такую темную точку, что лучше сделать шаг назад. Да, похоже, в дело включилась команда тех еще игроков. Но сейчас Ворон бежал. И ограда дома была уже близко.

Игнат был один. Омоновцы, разумеется, перебрались через ограду парами, помогая, выступая в качестве трамплинов друг для друга, а это быстрее. Значительно быстрее. К тому же Игнат был ранен. Он быстро приходил в форму, но все же левая рука не оказалась сейчас надежным подспорьем. Игнат перемахнул через ограду, приземлился на подстриженную траву, подождал немного, тихо комментируя паузу:

— Вот мы приземлились. Оружие готово… Вот увидели Стилета…

Огонь… — И тут же громко крикнул:

— Стоп!

В принципе он уже был уверен в результате. Но все-таки сомневался. Не мог позволить себе поверить догадке до конца. Не мог поверить, что удача так близко…

— Сорок семь секунд, — сказал Лютый. «Ну вот и все, — мелькнуло в голове у Игната, — нравится, не нравится — спи, моя красавица».

— Ну и что., Игнат?

— Нормалды, Лютый. Сорок семь секунд — это полный нормалды!

— В чем дело?

ЧАСЫ.

«Золотые, остановленные выстрелом часы, Лютый, вот в чем дело. Твой подарок очень сильно помог нам. И его качество помогло нам. Потому что циферблат оказался абсолютно цел. Вещи действительно говорят о себе больше…»

— Часы, Лютый, твои часы, — произнес Игнат, — на них три минуты.

— Я тебя не понимаю, не тяни резину.

— Часы… Мы нашли ниточку.

* * *

— Видишь ли, так уж вышло, — произнес Игнат, — что я беседовал с этой актриской, подругой Монгольца. Ты мне еще не советовал, помнишь?

— Да. Эта… Маша?

— Настя. Но это не важно. Я накануне прилично надрался… Так прилично, в общем — в хлам… Даже не понял, с кем проснулся.

— Бывает, брат.

— Ладно. Не важно. Это была девочка-подарок… Сослуживцы на день рождения подарили…

— Шлюха.

— Пусть так, если тебе больше нравится.

— Какое это имеет отношение?..

— Послушай все, что я рассказываю… Словом, чтобы ты понял — я ничего не притягиваю за уши. Я восстанавливаю весь этот день. Это очень важно.

— Ладно, — глухо отозвался Лютый. Ему тот день в памяти восстанавливать было не надо. Теперь этот день будет его преследовать всю жизнь.

— Словом, похмелье. Так, не очень, но все-таки. Я сказал себе, что до пяти вечера — ни рюмки. Потом появился… торт. И я посмотрел на часы. Потому что Настя предложила мне выпить. Было семнадцать часов одна минута. Я посмотрел на часы случайно, подумал, не пора ли мне махнуть водки. До семнадцати ноль одна оставалось пять секунд — это я утверждаю со стопроцентной гарантией.

Понимаешь? Это случайность, но было ровно семнадцать часов пятьдесят пять секунд!

— Я понимаю… — начал было рыжий водитель.

— Подожди, — перебил его Лютый, — подожди…

— Пять секунд, за которые я успел понять, что происходит, — произнес Игнат. — Не совсем так. Я наблюдал за ними раньше, что-то мне не очень нравилось. Но после того как я взглянул на часы, я уже знал наверняка, что должно произойти. Я понял, что возможен направленный взрыв и что бомбу сейчас приведут в действие, но успел лишь вскочить из-за стола и…

— Спасти мне жизнь, — произнес Лютый. Он выглядел очень мрачным.

— Да. — Игнат поглядел на Лютого. — Володь, я понимаю твои чувства, но… нам сейчас придется вспомнить все. Происходит взрыв. Быть может, было семнадцать часов ровно, может быть, на секунду или две больше. Но только на секунду или две. Только. Там уже стало не до часов.

— Да, потом все началось, — произнес рыжий водитель. — Я успел выбежать из дома, и почти сразу появился ОМОН.

— Вот именно, «почти».

— Что ты хочешь сказать? — В глазах рыжего водителя тоже промелькнул проблеск догадки, а Лютый слушал Ворона молча. Он лишь становился все более мрачным.

— Что никто и никогда не засекал бы время в этом кошмаре, так? Расчет оказался верен, если б не простая случайность. — Игнат извлек из кармана расплющенный «Longines». — Циферблат совершенно цел. Пуля расплющила браслет и бок вот здесь… и остановила механизм. Семнадцать ноль три. Вот — посмотрите…

— Так. И?

— Ты говоришь, что я словил одну из первых пуль. Правильно?

— Если не самую первую.

— Сколько времени прошло с момента появления ОМОНа до моего ранения?

Я просил переговорить тебя со всеми, рыжий…

— Я переговорил. Тебя зацепило сразу. Ты рванул за киллерами сюда, к ограде…

— Да, помню. И удар по руке. Потом сюда. — Игнат чуть коснулся левой стороны груди, места, куда вошла пуля.

— Появился ОМОН и сразу открыл огонь. Первую же пулю схлопотал ты.

Братва решила, что тебя завалили.

— Значит, только ОМОН появился — и сразу?..

— Ну может, прошло две-три секунды, — вмешался Лютый. — Я ведь это тоже видел.

— Хорошо, пусть пять. Лютый, твой «Longines» остановился от омоновской пули. Это произошло в семнадцать часов три минуты! Точнее, в семнадцать часов две минуты пятьдесят девять секунд. Вот смотрите. Швейцарское качество. Часы стоят. Но при этом они целы. Только остановился механизм.

Никаких деформаций стрелок тоже нет. И теперь мы знаем, как все разыгрывалось по времени. Согласитесь — картина очень странная.

— Твари поганые, — промолвил рыжий водитель.

— Взрыв произошел в семнадцать ноль одну. Взрыв такой силы, что этого достаточно, чтобы начать немедленно действовать.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что даже мне, раненному, со всеми накладками, понадобилось, как мы только что засекли, сорок семь секунд. Сорок семь секунд, чтобы услышать взрыв, принять решение, добежать от леса до ограды, перемахнуть через ограду и…

— Открыть огонь, — хрипло произнес Лютый.

— Верно, — согласился Стилет, — открыть огонь по Игнату Воронову.

Причем я делал все нарочито медленно. Они должны были реагировать гораздо быстрее.

— Они для того и торчали в лесу…

— Если действительно для этого, — усмехнулся Игнат, но взгляд его неожиданно снова стал холодным. — Взрыв происходит в семнадцать ноль одну, ОМОН появляется в семнадцать ноль три, бежать сорок семь секунд. НЕСТЫКОВОЧКА.

Пропала минимум минута. Такая драгоценная, когда все решалось. Что делал отряд людей в камуфляже? Чем занимался ОМОН? Собирали грибы?! Когда в ста метрах от них шла настоящая война? Целая минута, а они были под боком.

— Но ведь минута… — рыжий водитель растерянно перевел взгляд с Ворона на Лютого, — всего минута…

— Только не в этой ситуации! Здесь минута — очень много.

— Да, понимаю…

— Может, тянули с решением?.. Черт, тоже не получается… — Лютый раскрыл пачку, достал сигарету да так и замер с ней в руках. — А может… ты не мог напутать?..

— Может быть все, что угодно, — спокойно и даже с некоторым безразличием произнес Игнат, — только на самом деле мы имеем совсем другую картину. Мы получили ее совсем случайно — но меняется все! Отряд ОМОНа в сосновом лесу… Лютый, они, наверное… Каковы были их истинные намерения?

— Ты хочешь сказать…

— Что после взрыва еще минимум минуту ОМОН кто-то сдерживал. Кто-то заставил их ждать. И это факт!

— Твари, их надо зарыть! — вскинулся рыжий водитель. — Выходит, менты все знали?

— Нет, — сказал Лютый и усмехнулся, только от этой усмешки повеяло ледяной убийственной тоской, — их не надо зарывать. Нет, рыжий, совсем не надо.

— Конечно, — подтвердил Игнат. — Ты понял, они — ниточка.

Единственная наша ниточка. За нее надо тянуть.

— Скорее всего — даже наверняка — бойцы ОМОНа ничего не знали.

— Но как все грамотно, Лютый. Ведь тебе предлагали помощь. Ты сам от нее отказался. Даже если у них был какой сигнал, оперативная информация, они пришли к тебе, а ты сам их выпроводил вон.

— Они спровоцировали меня.

— Конечно. Уже тогда они играли в свою игру. Как? — Ворон тяжело вздохнул. — Что здесь, что? Отряд ОМОНа… Возможно, ими тоже кто-то удачно прикрылся, — неожиданно проговорил Игнат, — как Монгольцем. Понимаешь? Очень грамотно… Черт! — Игнат сжал виски и нахмурил лоб. — Что же здесь такое?..

Кто кого подставляет? Нас-то они, Лютый, вообще развели как лохов, но…

Черт… крутые тут ребята… Но у нас есть одна ниточка, Лютый. И мы теперь можем за нее потянуть. И вполне, возможно, что вытянем кого-то… Того, кто после страшного взрыва сдерживал отряд ОМОНа в течение целой минуты… Надо начать с их командира. Выясни все, Лютый, кто, что и так далее. И очень тихо.

Потому что если о нашей минуте узнают, то быстро урежут концы. И так же грамотно… Те, кому была необходима эта пауза. — Игнат взялся рукой за переносицу, поморщил лоб, затем неожиданно поднял взгляд на Лютого. — Зачем?

Зачем пауза? Зачем им была нужна эта минута?

* * *

— Игнат, я все выяснил. Командира отряда зовут Павел Лихачев.

— Ты ничего лишнего…

— Нет, я все узнавал, как ты и говорил.

— Что?

— Что, мол, благодарен людям за грамотные и самоотверженные действия… мел всякую пургу.

— Этот Лихачев и приходил тогда?

— Да, светленький такой.

— Вряд ли он, Лютый. Я таких знаю — честный малый, слишком прямолинейный… Для него одинаково несимпатичны и братва, и, как ты говоришь, контора…

— Ты же… когда ты его мог видеть?

— Я наблюдал за ними. Выгуливая девушку Настю под убийственными взглядами Монгольца, я их видел. Когда у вас получилась перебранка.

— Про тех двоих ничего узнать не удалось. Я не нажимал.

— Правильно. Этот Павел Лихачев скорее всего просто выполнял приказ, но начинать надо с него.

— Это наш местный отряд. Те, судя по всему, были из Москвы. Говорят, вроде приезжал кто-то. Кто-то из конторы… Вашей конторы.

— Что еще? — Игнат не обратил внимания на последнюю реплику.

— Они заладили, мол, мы вам предлагали помощь, вы сами отказались.

— Грамотно… Они опять на шаг вперед.

— Почему?

— Потому что они тебе действительно предлагали помощь. Все это видели. Ты сам отказался. Да еще в грубой форме.

— Они меня вывели…

— Вот я и говорю — грамотно… Ты звонил начальству, требовал, чтобы их убрали, твой звонок зафиксирован.

— Да, а они вернулись.

— Выходит, на свой страх и риск. Прекрасная легенда.

— Севастьянов их сначала убрал. Потом… Видишь ли, он с лапы кушает, но дикий перестраховщик. Он решил их снова прислать. С одной стороны — охрана нам, с другой стороны — охрана от нас. И нашим, и вашим.

— И это грамотно. Они и Севастьянова твоего вычислили. Ты ведь посмотри, со всех сторон все гладко, не подкопаешься. Все выполняли должностные инструкции. Взятки гладки.

— А целая потерянная минута?

— Да, минута. Павел Лихачев… Если б не золотые часы «Longines», то все, что беспокоило Лихачева, — это его совесть, больше ни к чему не подкопаешься. Теперь НАМ придется его побеспокоить, Лютый. И выяснить, чем же он занимался в лесу, когда под его носом шла настоящая война.

3. Игра Санчеса. Начало

Санчес откинулся на спинку глубокого кресла и прикрыл глаза. Чудесная белокурая головка одной из самых сладких шлюх на свете, довольно продолжительное время мелькавшая в области его паха, наконец-то исчезла. Наша красотка удалилась.

Да, было неплохо. И столько стонов, что иногда Санчесу казалось, будто она играет с ним. Но потом он вспомнил, с какой сладострастной жадностью она захлебывалась его плотью, и успокоился — какая уж здесь игра! Просто наша красотка обладает необузданным лоном, и Санчес, может быть, чуть лучше других знает, что ей надо (а стоит признаться, что надо-то ей немало), и, пока это так, он будет держать ее, как держат наркомана на игле.

Наша красотка всегда набрасывалась на Санчеса сразу, словно они были влюбленными, которые встретились после долгой разлуки. Виделись они действительно нечасто, да Санчесу было и впрямь хорошо с ней, но ее чрезмерные «как же я соскучилась!» иногда действовали ему на нервы. Но не сильно. Ему вообще мало что могло сильно действовать на нервы. Если не принимать во внимание происшедшее в последние дни.

Наша красотка набрасывалась на Санчеса прямо у двери, и в эти первые мгновения он ощущал ее запах и понимал, что и его влечет к этой белокурой девочке с розовой кожей и с ненасытным желанием ощущать перманентный оргазм. А уж в перерывах ужины и всяческие разговоры, и то, что надо было Санчесу («Я узнала, что ты просил»), и то, что надо было ей («Между прочим, сексуальные эксперименты лишь усиливают влечение, так что ты напрасно насчет наручников». — «Я? — удивлялся Санчес. — Что ты, милая, я с удовольствием закую тебя в броню и изорву твою плоть в клочья»).

Вот и сейчас наша красотка лишь попробовала пару ложек паэльи (не беда, Санчес готовил плов в первую очередь для себя, но и немножко для нее) и сразу же занялась сначала его пальцами, потом шеей, грудью и животом, а потом тем, что интересовало ее больше всего.

Санчес открыл глаза и посмотрел на две широкие плоские тарелки, полные плова. Ну хоть немножко попробовала. Все же он старался.

— Тебе понравилось, милая? — мягко спросил он.

— Мне с тобой всегда хорошо, мой сладкий.

— Я имею в виду паэлью.

— То, что ты делаешь руками, мне тоже очень нравится.

«Ой-ой-ой, какие мы остроумные», — подумал Санчес.

— Мне нравится все, что ты делаешь. Ты же мой самый-самый… Но больше всего мне нравится то, что ты делаешь со мной.

Самый-самый — это неплохо сказано. Ты тоже самая-самая. Самая сладкая шлюха с розовой кожей, которой очень нравится, когда ей делают больно.

Только она ничего не понимает в настоящей боли. Санчес не задумываясь перерезал бы ей горло бритвой, если б появилась такая необходимость. И возможно, когда-нибудь он сделает это, если выяснит, что ее папашка сначала растерял все свои удачные мысли, а потом еще вздумал артачиться. Когда-нибудь, но не сейчас, потому что таких сладких девочек обижать нехорошо.

— Как папа? — Последнее слово Санчес произносил на французский манер.

— Нервничает. По-моему, у него какие-то неприятности. То, что ты попросил узнать, я узнала. Если ты это имел в виду. А так все нормально…

Неприятности. Еще бы! У него очень серьезные неприятности. Причем насколько серьезные, он еще не подозревает, но мы пока не будем об этом говорить.

— Малышка, — позвал Санчес. — Надеюсь, насчет меня по-прежнему никто не знает? Я не имею в виду твоего папа, но, может, подруги…

— Ты мой самый тайный любовник на свете. И самый сладкий. Не беспокойся, я у тебя умная девочка.

Санчес бы с удовольствием не беспокоился, тем более насчет своей сладкой девочки, ведь дети не отвечают за поступки своих родителей. И она совершенно не виновата в том, что ее папа все-таки умудрился растерять некоторое количество удачных мыслей. Возможно, еще не все, и вот этот вопрос выходил сейчас на повестку дня. И его умная сладкая девочка очень даже сможет прояснить некоторые моменты. Не все мысли или все растерял наш папа.

Теперь Санчес был уверен, что несколько дней назад его очень крупно подставили. Так крупно, как этого не случалось никогда в жизни. Он, Санчес, сделал всю самую ответственную и самую грязную работу, а ему даже не захотели сказать спасибо. Он провел все безукоризненно с самого начала, вплоть до мощного драматического финала. Это была великолепная трагедия, в стиле Вагнера, и Москва еще не скоро успокоится после черной свадьбы, черной мессы, исполненной виртуозом Санчесом, но… В самый последний момент его захотели столкнуть с уже несущегося поезда.

Чем был «Континент» до того дня, как человек Санчеса переступил порог их шикарного офиса? Их чистенького, их респектабельного, их стильного, продвинутого, веселенького (или какого еще?) офиса? Пусть крупной, пусть влиятельной, но одной из множества довольно тривиальных компаний. Неизвестно, сколько бы он еще выдержал под натиском более жестких (может, вам больше нравится слово «жестокий»? Или, конечно, нет — «прагматичных») конкурентов.

Чем был Лютый? Да, в последнее время он поднялся сильно. Его альянс с Щедриным и другими из-под многих бы выбил стул. Сколько криминальных баронов прибыло на свадьбу… Только где они сейчас? А?! Где? А Санчес пьет пиво, готовит паэлью и трахает самую сладкую дочку самого строгого (хитрец!..) папаши. Чем был Монголец? Монголец хитер, и он умел обходить людей на шаг вперед. С ним можно было отправиться в поездку на нашем необычном поезде… Да только для Санчеса все они были прозрачными.

Санчес и почтенный папа этой сладкой девочки несколько дней назад все уладили лучшим образом. Кого-то из них Санчес мог превратить в номер один.

Конечно, он мог потрудиться для любого из них, ибо по большому счету он трудился только для самого себя. Причем ему было абсолютно все равно, кого превращать в номер один, — настоящий скульптор может работать с любыми материалами, а то, что делал Санчес, было, бесспорно, искусством. Причем в его высшем проявлении.

— Вы поможете нам? — спросили у Санчеса.

— Я не занимаюсь помощью, я делаю состояния, — ответствовал он, перефразируя великого Уинстона Черчилля.

И Санчес все устроил. Именно он, Санчес, а не ее папа, мнящий себя машинистом. Тоже мне, великие водители кораблей умершей эпохи.

Именно он, Санчес, и его люди вели все с самого начала. И теперь Москва обливается слезами, пережевывая эту страшную трагедию, но он не испытывает никакого чувства вины по отношению к погибшим. Там не было ничего личного, просто они оказались не на том поезде. Тот поезд шел в депо, и на его пути оказался гений разрушения, и это даже лучше, это лишь ускорило развязку и подняло ее на уровень подлинного драматизма. Сколько воров в законе, сколько блистательных людей, и в один момент все п-а-м-с!..

Санчес и в этот раз все устроил самым лучшим образом, как когда-то с «Континентом», когда все эти безмозглые слепые сосунки растерялись и начали ныть, а он уже тогда видел все на много шагов вперед. И оказался прав. Санчес всегда оказывался прав.

— Я уже скучаю, милая, — позвал он. — А паэлья стынет.

— Я иду, мой котик.

— К тому же мне хотелось накормить свою девочку прямо из рук.

— Так делают узбеки. Насколько я могу судить, вы не чистокровный узбек, господин Прада.

— Это верно. — Санчес посмотрел на высокие бокалы — вино так и осталось нетронутым. — И знаешь, в чем разница?

— В чем, мой котик? — Она вышла из ванной свежая, закутанная в огромное полотенце; ее чудные белокурые локоны рассыпались по плечам.

— Узбек так поступает всегда. Испанец кормит руками, только когда влюблен.

— Скажи это еще раз, радость моя…

— Сперва паэлья. Я что, зря готовил?

В принципе она совершенно не виновата в том, что ее папа струхнул и начал терять удачные мысли одну за другой. Старый лис всегда знал, что Санчес опасен. Но старый лис был убежден в своем умении все держать под контролем. Он пребывал в уверенности, что Санчес — всего-навсего опасный хищник, на которого всегда найдутся укротители, а если надо, то и охотники. Он был уверен, что видит ситуацию насквозь, старый лис, и проглядел Санчеса у себя под носом. А тот был хозяином ситуации. Он всегда был хозяином Ситуации, и ирония истории со старым лисом заключалась в том, что Санчес был хозяином и покровителем лона его единственной дочери. Весьма забавное положение. Он, так сказать, совмещал приятное с полезным. Но вот недавно Санчес что-то проглядел. Старый лис труханул. Старый лис великолепно подставил Санчеса, теперь он это знал наверняка. Он потерял лучших своих людей и, по мнению нашего папа, должен теперь очень глубоко и надолго залечь. Упасть в глубокую берлогу. И уже пущены охотники, рыщущие в поисках этой берлоги. А Санчес здесь, под носом. И он вовсе не собирается залечь. Он уже сделал несколько удачных ходов. Старый лис очень сильно ошибся, когда начал все это, потому что Санчес не прощает людей, теряющих удачные мысли. И он ошибся, когда решил, что Санчес теперь — чудом уцелевший ходячий труп. Он ошибся. Потому что, несмотря на разгром, Санчес вовсе не является трупом, сбежавшим из морга. Его подставили по-крупному, как никогда в жизни, но при этом не учли одной мелочи — Санчес всегда был одиночкой. Он был соло. Виртуоз, исполняющий сольные партии. И он будет продолжать игру.

…Она скинула полотенце, женщина с розовой кожей. Санчес смотрел на ее грудь с крупными розовыми сосками, становящимися красными, когда он до боли сжимал их, смотрел на плоский живот с мягкой ямкой пупка, смотрел на возбуждающее очарование сходящихся линий, предваряющих ее лоно, смотрел на маленькие пальцы ее ног и выгнутые бедра.

У той шлюхи из «Континента», с которой не так давно Санчес тоже все уладил самым лучшим образом, были другие бедра. Она вообще была другая. И с дочерью старого лиса их объединяла только розовая кожа. И перед тем как все уладить, Санчес хотел ту шлюху, он хотел ее разложить, раздвинуть ее острые колени и, может быть, хоть в ней найти что-то особенное, что искал и не находил всю жизнь.

Розовая кожа…

Омут глаз, за которым должна быть бессмертная душа. Если бы Санчес отыскал эту душу, он готов был бы падать в нее, падать в этот омут, падать до конца и слиться с этой бессмертной душой… искал живое и ради этого был готов умереть, но… они все были одинаковые.

Придуманные джунгли их волос.

Придуманные ароматы их тел.

Все одинаковые.

Их оживлял Санчес, в своей голове. И иногда ему казалось, что, когда он уходил, они превращались в манекены, ожидающие следующих сеансов жизни. Им всем нужен был огонь, иначе они замерзали, им нужны были поцелуи, окрашенные кровью.

Санчес с любовью посмотрел на дочь старого лиса и подумал, что ему будет очень жалко его сладкую девочку. Но он подумал, что если это случится (если, конечно, случится, что не факт), то, может быть, это будет финальный акт их любви и, может, перед самым концом Санчес все-таки успеет заглянуть ей в глаза и увидеть там что-то…

— Иди ко мне, любовь моя. — Голос Санчеса стал низким, словно его наполнило прикосновение бархата. — Сегодня нам не отведать горячей паэльи.

Он заломил ей руки, она выгнулась, поворачиваясь к нему спиной, волосы упали вперед, обнажая две прелестные родинки на шее. Санчес впился губами в трепещущую выемку между родинками…

Удивительная все же была история с этим тортом. Ведь тоже получился своеобразный шедевр — смерть оказалась запертой во что-то сладкое. А сколько трудов — эти тонкие гипсовые формы, которые они поставили взамен удаленных поверхностей, а потом заново покрыли все взбитыми сливками и кремом. Большая выемка (выемка между двумя родинками) в нижней части под днищем тележки, куда было упрятано оружие.

Жених и невеста, тили-тили-тесто…

Они были красивы — и жених, и невеста. И Санчесу действительно было жаль их. Они должны были умереть вместе или остаться жить вместе. В их глазах Санчес все же что-то видел. Такое всегда бывает в глазах детей и влюбленных. Но дети вырастают, а влюбленность оказывается всего лишь болезнью, от которой излечиваются.

Он бы с удовольствием помог этой девочке, оставшейся в реанимации, встретиться со своим любимым, да не мог. Сейчас у Санчеса было слишком много дел.

Они должны были жить вместе или умереть вместе. Умереть даже лучше.

Что бы сталось с Ромео и Джульеттой, если б они остались жить? Если когда-нибудь Санчес встретится с ними, где-то в лучшем из миров, он обязательно, не теряя достоинства, перед ними извинится.

Эта операция была великолепно подготовлена. Рассчитана до мелочей.

Все люди находились на своих местах.

Он прислонил ствол с глушителем к бритому затылку Шуры-Сулеймана и, как всегда, предвосхищая это странное ощущение, спустил курок — это был сигнал.

Прогремел взрыв, и эхо от него еще не успело улечься, когда Санчес прицельным огнем снял уже трех охранников. Эх, Лютый, Лютый, где ж ты отыскал себе таких толстозадых и неповоротливых стрелков? А еще в хитрых играли, кое-кто из охраны был переодет и затесался среди гостей. Но парни Санчеса шквальным автоматическим огнем нейтрализовали выскочек. Погиб кто-то из гостей, он готов принести свои извинения. Но нечего было придуриваться, изображать из себя не пойми кого! Пока остатки этого смешного альянса, создаваемого Лютым (ни о ком из людей Санчес не думал плохо, тем более он никогда не позволял себе думать плохо о покойниках), еще летели к земле, парни Санчеса уложили две трети охраны. Они слишком замешкались, они слишком привыкли к спокойной и сытой жизни. А вот парни Санчеса были не из таких.

Но среди всех этих скучающих и объевшихся людей все же нашелся один стрелок. И Санчес проглядел его. Он перехитрил Санчеса. Он нарядился модным плейбоем, спрятал глаза под дорогими солнечными очками, он развлекался с молодыми актрисами, как пустоголовый светский тусовщик.

Он перехитрил Санчеса, сам не зная того. А это уже другой счет.

Он опередил взрыв на долю секунды. Санчесу очень бы хотелось посмотреть в его зрячие глаза. Быть может, еще предстоит…

То, что он сделал потом… Федор Крюков, приведший в действие взрывной механизм бомбы (церемониймейстер — надо же слово такое выбрать! Чего б они понимали в церемониях, эти люди, забывшие запах жизни), не был близким другом Санчеса. Но он был из его парней. И Санчес не раз рисковал своей шкурой за каждого из них. Это были его парни. И когда они уже уходили (потому что им было плевать на жизнь Лютого, с Лютым покончено, операция завершена), Санчес и увидел, что тот сделал с Федором Крюковым.

Если б Санчес мог, он бы ему восторженно поаплодировал. А потом бы его убил. За одного из своих парней. Даже несмотря на то что он оказался настоящим стрелком и Санчес его очень уважал в то мгновение. Таким, как они, Санчес и этот неизвестный стрелок, предстоит встречаться в поединках, на суровых утесах, в легендарных странах лучших миров, где находят приют настоящие воины. Санчес поднял пистолет с улыбкой и готов был уже спустить курок, когда все переменилось…

Его подставили, как никогда в жизни…

ОМОН (интересно, почему с ними были снайперы?) — они уложили его парней. Когда уже все было готово к отходу. Они появились там, где их никто не ждал. Ровно на линии, пересекающей маршрут их отхода. И начали вести прицельный огонь не разобравшись (или, напротив, очень хорошо разобравшись). Они появились на маршруте отхода и уложили его парней, а Санчес с трудом ушел. Как это могло произойти в такой панике?

Его пытаются убедить, что это был случайный наряд. Боже мой, что же с этими людьми такое? Они так до сих пор не поняли, с кем имеют дело? Его парни завалили бы с десяток подобных случайных нарядов.

Это были снайперы, и они вели его парней. Они вытолкали вперед дураков омоновцев, которые устроили там бешеную стрельбу-пальбу.

А сами все сделали холодно и верно.

Снайперы били по парням Санчеса. А когда Санчес попытался уйти, они начали бить по всем, кто был одет в белоснежные курточки-перчаточки официантов.

Вот почему газеты потом подняли свое куриное квохтанье.

А доведенная до полной паники охрана начала бить и по снайперам, и по омоновцам.

Вспылили, словом, ребята. Так вышло. Они завалили гораздо больше людей, чем это сделал Санчес. У них так всегда выходит. Санчес хоть знал, во имя чего он это делает. Он над этим долго работал. И этот маскарад с тортом лишь должен был завершить драму.

…А она стонала, эта сладкая девочка с белыми локонами.

— Любимый, да, да, еще, еще, — произносили сейчас губы женщины с розовой кожей.

Санчеса подставил ее папа. Санчес уже почти убежден в этом. У белокурой девочки папа — жгучий брюнет… Его удивлял этот факт. А она говорила — ничего удивительного, среди них есть и белокурые, и рыжие…

Его подставил папа женщины, чьи выгнутые крепкие бедра Санчес сейчас сжимает своими смуглыми руками. Чью шелковистую спину несколько секунд назад ласкали его губы и в чье щедрое лоно он сейчас войдет.

И им будет хорошо вместе. И она многое поможет ему прояснить.

А он будет любить ее. И сделает ей больно, как она и хочет. Сделает ей еще больнее и еще сладостнее. И когда-нибудь останется только боль, после которой не будет уже ничего.

Возможно, так и произойдет, хотя Санчесу будет ее жаль — уж очень она сладкая. Таких обижать нехорошо.

Но он начал игру, которую сильно подпортили. А когда такое случается, то в силу вступают другие правила и может произойти всякое.

Но пока этой сладкой стонущей девочке будет хорошо с ним. Им будет очень хорошо вместе. Пока еще будет. Сделаем ручкой: пока-пока… Пока.

4. Расстановка точек

Аркадий Степанович Петров, его жена Лена и их дети — семилетний Дениска и девятилетняя Наташа — не имели никакого отношения к событиям, произошедшим недавно в Москве. Они обо всем узнали из газет. В том числе и о существовании людей с грозными именами, такими как Лютый, Миша Монголец, Шура-Сулейман… Все это, конечно, было ужасно. Люди совсем сошли с ума.

Превратились в зверей. Как такое можно было устроить на свадьбе? При чем тут эти молодые артисты, ребята совсем еще юные и принадлежащие к совершенно другому миру?! Такими вопросами задавалась Лена, жена Аркадия Степановича. Сам Аркадий фильма «Держись, братан!» не видел, зато его видел сосед Аркадия, бывший афганец, с кем по вечерам Аркадий Степанович любил переброситься парой слов с банкой холодного пива в руках. Сосед кино хвалил, говорил, что фильм суровый, жесткий, но «про правду». Стреляют много, национализма много, так ведь то ж и есть правда! Аркадий Степанович, бывший переводчик, а сейчас бизнесмен средней руки (туризм, туры в Анталию, шоп-туры в Италию и в Дубай, замки Луары и все такое), считал себя человеком интеллигентным, и вся эта современная кинострельба его не особенно интересовала. Как и криминальные романы-боевики, наводнившие полки всех лотков и книжных магазинов. Раньше, в период застойной переводческой молодости, Аркадий Степанович читал Борхеса и Фридриха Ницше, «Рамаяну» и Германа Гессе. Теперь он не читал ничего, кроме рекламных каталогов-предложений мощных туроператоров, но подобное положение дел не мешало ему косо поглядывать на людей, увлекающихся криминальным чтивом.

Последним приобретением Аркадия Степановича стала новенькая «шкода-октавия», лучшая тачка своего класса. И на хрен ему сдались все эти «мерседесы» и «лексусы», все эти атрибуты навороченной жизни, из-за которой постоянно находишься под пулей или близко к тому.

Сюда, на эту чудесную солнечную поляну у небольшого лесного озера, Аркадий Степанович вывез семью на уже давно обещанный пикничок с шашлыками.

Раньше все как-то не выходило, текучка на работе стала хронической, а в туристическом бизнесе, если он правильно поставлен, уик-эндов не бывает. Бизнес Аркадия Степановича был поставлен правильно. Он работал много, пахал как заводной, и на хлеб с маслом ему хватало. Многие друзья по институтской переводческой молодости кто спился, кто скурвился от непрерывного нытья, что все плохо, а некоторые сумели вовремя направить нос по ветру. Да несколько человек подались в большой бизнес. Но Аркадий Степанович нашел свою разумную нишу. Лишняя собственность — это лишняя ответственность. Только тем, кто ничего не имеет, жизнь миллиардеров кажется легкой и беззаботной. Про новых русских очень легко, конечно, рассказывать анекдоты, только это дикая, волчья и тяжелая жизнь. И по тяжести — куда там шахтерам! Потому что чем больше ваша собственность, тем тяжелее бремя вашей ответственности. По крайней мере Аркадий Степанович считал так. И еще он считал, что жить надо для семьи, для своего небольшого, но позволяющего чувствовать себя человеком дела и для таких вот праздников на природе со своими малышами, которые очень незаметно и очень быстро вырастают. Вон уже, оглянуться не успели — одному семь, а второй вообще девять. Принцесса! А еще вчера Аркадий Степанович бегал в аптеку за памперсами для младшего и на вопрос о размере отвечал: «Нам самые маленькие». Да, ради таких вот праздников, выходных, устроенных среди недели, прямо в среду, потому что работа никогда не кончится и потому что по будням здесь пустынно и хорошо.

А большие деньги? Аркадий Степанович считал себя неглупым человеком и, если б хотел, мог бы попробовать. Да вот только стоит ли так близко подходить к черте, за которой кончаются человеческие законы? За которой лучшим аргументом является отстрел и где только за родство с известным вором в законе (так это называл для себя Аркадий Степанович) ты можешь быть взорван на собственной свадьбе. О нет, Боже упаси…

Аркадий Степанович взял приобретенный им за пять долларов в огромном универсальном магазине «Global USA» одноразовый мангал и запалил фитилек.

— Ты фитилек-то прикрути, — весело пропел Аркадий Степанович.

Отличная штука этот мангал со своей сеточкой для жарки. Не надо связываться ни с углем, ни с шампурами, все быстро, стерильно, и в то же время жар мангал дает достаточно долго. Можно успеть в несколько заходов наготовить шашлыка для огромной компании. Чего уж тут говорить о двух с половиной едоках — мальчишка хоть в последнее время получше начал есть, а у старшенькой, Наташки, вообще живот к спине прирос.

Мясо Аркадий Степанович замочил с вечера сам (вообще мясо бастурмят, как научили Аркадия Степановича его южные друзья); ему с восторгом помогал Денис, младший. Но если кому-то покажется, что младший у Аркадия Степановича — любимчик, то, конечно же, это не так. У родителей не бывает любимых детей, просто парень — лялька, а после того как в доме уже появилась нянька, ему и позволялось чуть больше. Ну, к тому же сын все-таки… Мясо они замочили в стеклянной кастрюльке (никаких уксусов — вино, лимон, лук, пряности…), а рыбу купили с утра на рынке. Вот ради такого утра, когда ты начинаешь день со своей семьей и когда глаза детей горят в ожидании праздника, когда у тебя есть дело, позволяющее всем вокруг тебя уважать, — вот ради всего этого и стоит жить. Так думал Аркадий Степанович, раскладывая на сетке жаровни аппетитные ломти осетрины.

Однако не все в жизни происходит сообразно вашим представлениям. И уже очень скоро ему предстояло убедиться, что его версия насчет несоприкасаемости с криминальным миром больших денег не всегда выдерживает критики. Потому что на их праздничной солнечной поляне, где по будням практически никогда не было народа, появился огромный черный «мерседес».

«Так, — подумал Аркадий Степанович, — кто-то из крутых на „шестисотом“ пожаловал. Фу-ты ну-ты… куда деваться… Да еще два огромных джипа…»

«Октавия» Аркадия Степановича была упрятана в тени сосен на опушке — дни стоят жаркие, и нечего превращать машину в сауну на колесах. Дым от их жаровни давно уже улегся, угли прогорели, и вновь прибывшие не заметили семьи Петровых, а может, просто не обратили на них никакого внимания. Аркадий Степанович подумал, что скорее всего гулянка новых русских не испортит им праздник: во-первых, «шестисотый» и джипы расположились с другого края полянки, а во-вторых, у людей свой отдых, а у них — свой. Он ожидал, что сейчас на свет извлекут пластиковую мебель с разноцветными зонтами от солнца, надувной бассейн (это в трех-то шагах от чудесного озера), врубят на полную катушку музыку (не дай Бог эту — «умпса-умса»), а может, еще начнет реветь водный мотоцикл — тогда можно о купании забыть. Перепьются — и давай выписывать круги на воде, не дай Бог чего… Высокая трава мешала разглядеть, привезли ли они с собой тележку с водным мотоциклом, и Аркадий Степанович позвал к себе сына. Пару недель назад на день рождения Денису подарили отличный бинокль с восьмикратным приближением, и теперь мальчик с ним не расставался. Так всегда бывало с новыми игрушками.

Они становились самыми любимыми, пока им не появлялась замена. Аркадий Степанович взял у сына бинокль, настроил окуляры под свое зрение и решил все же выяснить, как обстоят дела с водным мотоциклом, который он называл по-модному — ски-джет.

— Если эти уроды приволокли с собой ски-джет… — недовольно пробурчал он, припадая к окулярам бинокля.

Потом была некоторая пауза, в течение которой Елене удалось втолкнуть детям по куску великолепно пропеченной осетрины, попытаться уговорить их запить рыбу томатным соком, вполне, впрочем, безуспешно, ибо дети предпочли «Доктора Пеппера», и заметить, что муж ее неожиданно побледнел. Стал белым, как шершавая бумага.

— Аркашенька, ты себя хорошо чувствуешь? — начала Елена.

Аркадий Степанович повернулся к жене.

— Леночка, быстро собирай детей, — хрипло произнес он, — и тихо-тихо… Не говорите ни слова.

То, что Елена увидела в глазах мужа, заставило ее сердце бешено заколотиться, а глаза — в страхе искать детей, сразу и обоих, чтобы сначала схватить их в охапку, а уже потом выяснить, что случилось.

…Не было никаких нарядных столиков, надувных бассейнов и модных ски-джетов. Не было вовсе. Единственная дорога отсюда шла мимо черного шестисотого «мерседеса» и двух джипов, расположившихся на другом краю поляны.

Поэтому, если даже уехать прямо сейчас, бросив все: осетрину, собственноручно замоченный шашлык, так и оставшийся в стеклянной кастрюльке, чудесный одноразовый мангал, купленный за пять долларов, — то все равно придется проехать через них… «Октавия» не джип, больше ей нигде не пройти.

— Что случилось? — проговорила Елена.

— Тихо, т-с-с, молчи… Наталья, Денис, быстро к маме, и ни звука.

Эти черные громадные автомобили, ставшие сейчас для Аркадия Степановича воплощением всего самого ужасного в жизни, привезли сюда своих ездоков вовсе не для веселого пикника.

«Ну за что? — простонал писклявый и перепуганный голосок в мозгу Аркадия Степановича. — Ну ладно я, но детям-то моим за что?»

Эти тяжелые металлические монстры находились здесь вовсе не по праздничному случаю. Не было ничего ажурного, разноцветного, никаких пикников.

Вместо этого из черных джипов вышли вооруженные люди.

«Братва, не стреляйте друг друга», — прозвучало в голове у Аркадия Степановича параноидальным мотивчиком. «На месте бандитской разборки погибла семья случайно присутствующих…» — это уже резануло по мозгу, словно лезвием бритвы.

— Мать твою!.. — прошептали губы, ставшие вдруг бескровными.

Аркадий посмотрел на жену, и то, что Елена увидела, заставило ее запаниковать: затравленный взгляд, и это даже хуже того выражения ужаса, который был в его глазах еще секунду назад.

— Кто эти люди? — спросила Елена упавшим голосом.

— Это плохие люди, очень, — произнес Аркадий, и вдруг, совершенно неожиданно, его страх прошел. Сменился. Но не безнадежным приступом смертельной отваги, заставляющим загнанного зверя бросаться в последнюю схватку, а совершенно человеческим пониманием того факта, что, кроме него, защитить любимую семью больше некому.

— Леночка, идите в лес. Сейчас же. И не шумите. Быстро в лес.

— А ты?

— Я… я вас позову, когда будет можно. Если услышите выстрелы, сидите и не шелохнитесь, пока я вас не позову.

— Ты что, с ума сошел? — Теперь и она побледнела, стала белая как полотно.

— Быстро уходите!

— Идем с нами… Я без тебя никуда не пойду!

— Наша машина, номера… Ты что, хочешь, чтоб они нас потом искали?

Лена, уведи детей! Со мной все будет в порядке.

Она не стала возражать. Она все поняла. Она взяла детей и, стараясь не шуметь, направилась в глубь леса. Но перед уходом посмотрела на мужа взглядом, полным тепла, — так, наверное, провожали мужчин защищать свой дом от смертельного врага.

Аркадий Степанович был совершенно прав: нет ничего хуже страха неизвестности.

Может быть, они не заметят его «октавию», а может быть, им на нее глубоко наплевать. Но Аркадий Степанович должен знать это. Нет, конечно, зайчики никогда не будут воевать с волками. Зайчикам нужны уют и тепло, бешеным волкам нужны кровь и вечный зов ночных дорог. Но зайчики, наверное, могут охранять вход в свою норку, смотреть за этим входом, чтобы вовремя предупредить опасность. Это все, что они могут, но это и есть их долг. Пушистые зайчики тоже бывают мужского пола, и их долг — ходить кругами, уводя бешеных волков от своей норки.

И может быть, существовала еще одна причина, по которой Аркадий Степанович припал сейчас к окулярам бинокля. Нет, конечно, прежде всего забота о семье. Но была еще одна причина. Вряд ли ее можно назвать просто губительным любопытством, скорее всего нет. Может быть… может быть, беленьким и пушистым зайчикам снились сны, что они когда-то тоже были бешеными волками. И тоже брели ночными дорогами, подгоняемые зовом крови и тоской полной луны, тоской, которую никогда не разгадаешь, и остается только выть, выть на волчий манер или на человечий.

Аркадий Степанович смотрел в окуляры бинокля. От группы вооруженных людей отделились трое. Два человека с укороченными, милицейскими, версиями автомата Калашникова направились вдоль дороги и скрылись за густым кустарником.

Видать, они ждали еще кого-то. Кто должен был проехать по этой дороге. Один человек направился в противоположную сторону, к двум березам, растущим недалеко от опушки леса. И Аркадий Степанович тихо поблагодарил Бога, что находился сзади этого человека. Он пообещал себе, если все кончится хорошо и он выберется из этой переделки живым, немедленно сходить в церковь. Потому что в руках у этого человека находилось самое безжалостное оружие девяностых годов уходящего века. Это была винтовка с оптическим прицелом. Аркадий Степанович почувствовал холодок в груди и какой-то незнакомый кислый запах во рту. Но снайпер залег между двумя березками, и пространство возле черных автомобилей перед ним прекрасно простреливалось, а Аркадий Степанович оказался у него за спиной.

Поэтому он мысленно и поблагодарил Бога. При любом другом раскладе снайперу не стоило труда обнаружить в окулярах своего прицела Аркадия Степановича, да еще с этим идиотским биноклем в руках.

Некоторое время ничего не происходило. Вооруженные люди просто стояли. Потом дверцы шестисотого «мерседеса» открылись. Появился крепко сбитый человек, несмотря на жару, одетый во все черное. Большинство собравшихся, как и человек в черном, были, что называется, лицами кавказской национальности. А потом сердце Аркадия Степановича на мгновение остановилось — один из людей, курчавый брюнет, сухой и поджарый, словно боксер в легком весе, указал дулом пистолета на крышу «октавии», блеснувшую на солнце.

«Ну почему, почему я не поставил ее чуть дальше?! — пробилась в голову Аркадия паническая мысль. — Идиот! Ну почему?!»

Но человек в черном лишь покачал головой, и… об «октавии» было забыто. Все. Все кончилось.

Сердце в груди Аркадия Степановича радостно забилось.

— Чурки бл… — выдохнул он.

Потом вдали на дороге появились еще автомобили. Аркадий Степанович узнал черный удлиненный «линкольн-стрейч». За ним, поднимая легкую пыль, также катили два больших джипа.

— Стрелка… — прошептал он. «Стрелка — это святое», — вспомнилась фраза из старого анекдота. — Дожил, на место разборки угодил.

Он вдруг подумал, что самое правильное сейчас — постараться перебраться к жене и детям. «Октавия» и случайные шашлычники их не интересуют, а вот если его обнаружат здесь с биноклем… Потом ему пришло в голову, что они плюнули на «октавию» на время, если все закончится миром, а если, не дай Бог, что случится, дорога тут все равно одна… Никто на него не плюнул, просто никуда он не денется.

Опять вернулся этот кислый привкус во рту. В траве стрекотали кузнечики. На него навалилась внезапная тишина, а потом он услышал… Он даже не смог в это сразу поверить — он услышал, как испуганной пичугой бьется в груди его собственное сердце. Потому что, видимо, не все кончится хорошо.

Сейчас в бинокль Аркадий Степанович разглядел то, что прежде ему приходилось видеть в дурацких, нелюбимых им фильмах-боевиках. Из травы за двумя березками неожиданно поднялась еще одна фигура. Аркадий Степанович не верил своим глазам — он что, из земли вырос? Человек был в камуфляже, на лице маскировочные полосы. Лезвие ножа сверкнуло у горла снайпера. Аркадий Степанович зажмурился.

Когда Аркадий открыл глаза, снайпер был все еще жив. Человек в камуфляже, не убирая ножа от горла, повернул его голову к себе, пальцы снайпера разжались, винтовку с оптическим прицелом он положил на траву. Некоторое время они смотрели друг другу глаза в глаза, снайпер был очень бледен. Но он молчал.

Потом человек в камуфляже произвел какое-то незаметное, быстрое движение свободной рукой. Позже Аркадий Степанович рассказывал по большому секрету своей жене, что человек в камуфляже нанес снайперу удар по горлу, куда-то чуть-чуть выше сонной артерии. Он вырубил его («Скорее всего саданул по отключающей точке», — с простым мужеством в голосе говорил Аркадий), но не стал резать. А в следующее мгновение произошло то, что Аркадий Степанович не рассказывал никому.

Потому что человек в камуфляже, с защитными полосами, пересекающими лицо, повернулся и посмотрел в сторону Аркадия Степановича. Он поднял руку, поднес палец к губам и покачал головой. Аркадий Степанович почувствовал, как что-то обжигающее потекло по его правой ноге. Он подумал, что, возможно, это был произведен бесшумный выстрел и теперь он смертельно ранен… К счастью, из-за стоящей несколько дней сильной жары Аркадий Степанович надел сегодня шорты. Он посмотрел на свою правую ногу и убедился, что нет ничего страшного. Просто его мочевой пузырь непроизвольно опорожнился. В тот момент, когда Аркадий Степанович понял, что обнаружен. Это действительно было не страшно — жара сильная, все быстро высохнет. Но рассказывать об этом Аркадий Степанович никому не стал. А человек в камуфляже, оставив снайпера лежать у двух березок, прихватил с собой винтовку с оптическим прицелом и снова исчез. Словно растворился в траве. Словно был видением.

И опять вернулась тишина.

Потому что новая партия автомобилей уже остановилась. Вооруженные люди из джипов тоже уже вышли. Обе группы молча смотрели друг на друга.

Потом дверца «линкольна» открылась и появился совершенно рыжий водитель. Он обошел вокруг машины и взял костыли, лежавшие на переднем сиденье.

Затем открыл заднюю дверцу и помог выбраться человеку с поврежденной ногой. Тот тоже оказался рыжим. Он принял костыли и сделал несколько шагов в сторону «шестисотого». То, что Аркадий Степанович улсышал дальше, чуть не привело его в состояние легкого шока. По двум причинам. По тону, с каким это было произнесено, и по смыслу сказанного. Такого тона, абсолютно ровного, не содержащего в себе никаких ожидаемых эмоций, ни легкой угрозы, издевки или радости, дружеского расположения или вины, усталости, сожаления, готовности к компромиссам, тона, не содержащего в себе абсолютно ничего, Аркадий Степанович еще не слышал.

А содержание услышанного…

— Ну, здорово, Монголец, — произнес человек на костылях. — Что на пустыре? Как в старые времена?

Пот по лицу Аркадия Степановича заструился ручьями.

— Здорово, Лютый… — человек в черном помедлил. Он говорил почти с неуловимым кавказским акцентом, — коли не шутишь. Ты хотел меня видеть — вот я здесь.

Опять секундная тишина. Глаза вооруженных людей горели страхом, агрессией и возбуждением. Но все молчали, словно немые, кроме двоих…

— Почему, Монголец? — Голос зазвучал совсем по-другому. В нем появились энергия, страсть, напор.

— Что «почему»?

— Нет, я не спрашиваю, почему ты это сделал. Я про другое кумекаю.

Почему ты прислал их убить меня, — он вдруг поднял костыль и довольно грубо ткнул в сторону кудрявого боксера в легком весе, — не разобравшись даже для себя? Не спросив себя: как выходит — сначала подставили меня, теперь подставляют Лютого, может быть, так? По всем понятиям выходит — надо вперед разобраться. Вот я и спрашиваю тебя — почему? А может, ты не Миша Монголец вовсе? Может, я не знаю тебя? Тогда — объявись!..

Повисла тишина. Тягучая, напряженная. Монголец, словно бык, уперся взглядом в своего собеседника, зрачки его стали очень темными.

— Почему я должен тебе верить? — наконец глухо промолвил Монголец.

«Боже ты мой, — подумал Аркадий Степанович с ледяным ощущением тоски, — меня угораздило… Нет, то, что я слышу, — это все правда? Это действительно те самые люди?! За что мне все это? Я ведь ни с кем никогда не имел…»

— Потому что мы приставили к башке по волыне, Монголец. Я не слышал твоего слова, ты не слышал моего слова, а уже… — произнес Лютый. — Пляшем как по нотам. Только стой разницей, что я не расставил снайперов за деревьями.

Лицо Монгольца оставалось непроницаемым. Только боксер в легком весе перевел свой «Ланд-38» в режим автоматического ведения огня. И тогда из-за «линкольна» появился тот человек в камуфляже. Он шел медленно, и с него не спускали глаз, и с его ноши — целый арсенал… Он встал рядом с Лютым, посмотрел на Монгольца и его людей, затем положил на землю два миллицейских «калашникоап» и снайперскую винтовку.

Воздух сразу же наэлектризовался.

Монголец как завороженный смотрел на оружие, лежавшее на земле. Потом перевел взгляд на человека в камуфляже. Смотрел на него со странным холодным любопытством. Воздух задрожал. Мышцы людей напряглись, люди превратились в натянутые струны. Если какой-то сукин сын сейчас не выдержит…

Горло и гортань Аркадия Степановича стали сухими и горячими, словно он испытал многодневную жажду. Вот они выхватывают оружие, и густую, почти осязаемую тишину взрывает грохот множества выстрелов. А потом они находят и убивают Аркадия Степановича и его семью…

Аркадий быстро закрыл и открыл глаза, и страшное видение исчезло.

— Все твои люди живы, Монголец, — спокойно произнес человек в камуфляже. — Это их оружие. Пусть себе лежит… Потом заберешь и людей, и оружие. Это все надо заканчивать, Монголец, пора.

Миша Монголец смотрел на него не мигая — давно незнакомые люди не обращались к нему на ты. Вряд ли кто решился бы выказать ему подобное неуважение. Может, он вспомнил безумный рассказ Роберта о летающих скальпелях…

— Пойдем, Лютый, пройдемся. Перетрем с глазу на глаз. А то здесь есть посторонние.

Боксер в легкой форме сделал было шаг следом за Монгольцем, и тогда тот резко обернулся:

— Я сказал — с глазу на глаз, Роберт! — Голос прозвучал властно и чуть не сорвался на хрип, и только сейчас стало ясно, какое напряжение испытывал этот человек.

Лютый и парень в камуфляже также обменялись взглядами. Затем Лютый кивнул, повернулся, выставив вперед костыли, и они с Монгольцем медленно двинулись по тропинке, ведущей к опушке леса.

Отсутствовали они долго, и молчаливое противостояние между двумя группами людей ни на мгновение не ослаблялось. Роберт Манукян прислонился к «шестисотому» Монгольца и насмешливо глядел на людей Лютого. Он попытался что-то насвистывать, затем прекратил. Остальные лишь мрачно глядели друг на друга.

Аркадию это время показалось вечностью. И прежде всего потому, что напряжение между двумя группами людей достигло своего апогея, и, шелохнись он хотя бы, они немедленно обнаружат, его и на нем-то уж отыграются сполна.

Наконец Лютый и Монголец появились. Они возвращались той же самой тропинкой, по которой ушли в лес. Монголец поддерживал Лютого под локоть. Но главное было не это. В свободной руке Монголец нес костыль Лютого.

И вот тогда все переменилось. Словно кто-то проколол воздушный шарик.

— Скажи, ара, — ухмыльнулся рыжий водитель, обращаясь к Роберту, — а правда, что армяне лучше, чем грузины?

— Правда, — подтвердил Роберт.

— Чем лучше?

— Чем грузины…

Это был взрыв смеха. Они просто грохнули. Все, кто здесь присутствовал. Все начали ржать, как будто ничего лучше, кроме этого старого анекдота, в жизни не слышали. Иногда в их смехе проскальзывали радостно-истерические нотки.

— Ну, братуха, сказанул!

— Эй, ара, давай курить.

— Ну, братуха, травись, не жаль.

— Эй, ну сказал — чем грузины!

— Пушку спрячь, ара…

— Прикурить дай, зажигалка в машине…

— Эй, Роберт, — произнес рыжий водитель, — мы с тобой перетереть собирались…

— Теперь уже перетрем, ара…

Лютый и Монголец вернулись к своим людям. Они еще некоторое время что-то говорили друг другу. И перед тем как проститься, крепко обнялись.

«Господи, что это? — мелькнуло в голове у Аркадия Степановича. — Прямо как в „Крестном отце“…»

* * *

В этом предложении точки были расставлены, но оставалось еще немало других предложений. Еще очень немало.

* * *

А потом они сели в огромные черные автомобили и общей колонной двинулись прочь. Одна из машин вдруг просигналила, другая подхватила, и все превратилось в один режущий слух гудок, уносимый отсюда ветром.

Аркадий Степанович поднялся наконец в полный рост и почему-то пропел:

— Братва, не стреляйте друг в друга… Надо же, — и он вдруг тоже рассмеялся, — чем грузины…

Пушистый белый зайчик сохранил свою норку. И матерые хищные волки ушли прочь от его зайчат и его зайчихи. Белой и пушистой… Которую он будет любить сейчас, отправив детей купаться на озеро.

Только поест. Очень хорошо поест — мангал-то еще не остыл. А жрать так хочется, аппетит просто волчий… Осетрина и шашлычок…

А потом он будет любить свою зайчиху. Возможно, прямо в «октавии», а может, еще где, и уж наверняка — дома. В теплой и уютной норке он будет любить свою зайчиху. Белую и пушистую. Он будет любить ее всю ночь.

* * *

Оставалось еще немало других предложений с непоставленными точками.

Еще очень немало.

* * *

Вице-президент группы «Континент» Петр Виноградов находился в своем кабинете и испытывал дикое желание закурить. Пару месяцев назад он обнаружил, что начал очень быстро терять форму — ни футбол, ни положенный в его статусе теннис больше не приносили былой радости.

«Лучше перепить, чем перекурить» — гласила известная народная максима.

— Лучше переспать, чем перепить, — сказала ему как-то его молоденькая секретарь-референт Юля, — а курить — это вообще сейчас немодно.

Петру Виноградову было плевать на то, модно или немодно курить.

Просто появившаяся одышка, утренний кашель и уже привычные две пачки сигарет в день весьма красноречиво говорили сами за себя. Он понял, что надо завязывать, бросать.

И ему для этого не понадобились всюду рекламируемые антиникотиновые таблетки, пилюли или пластыри, не понадобилась помощь врачей или шарлатанов, избавляющих от никотиновой зависимости за один день… Петр Виноградов был очень волевым и жестким человеком. Ему вовсе не требовалась помощь посторонних.

Ни в каких вопросах. Тем более во взаимоотношениях с собственным организмом.

Поступки формируют привычку.

Привычка формирует характер.

Характер формирует судьбу.

Виноградов всегда контролировал всю эту цепочку. И в один из дней два месяца назад он просто сказал себе «нет». В один из дней два месяца назад, когда все это уже началось…

Так или иначе, два месяца Виноградов не притрагивался к сигарете. Он не крутил ее пальцами, не вдыхал аромат табака, зажав сигарету между носом и верхней губой, подобно многим бросившим курить.

И в его столе, в верхнем ящике, уже два месяца лежала невскрытая пачка сигарет «Бенсон и Хэджес». И все эти истеричные истории бросивших курить про бессонницу, крайнюю раздражительность, бешено набираемый вес не имели к нему никакого отношения. Единственное, что он изменил вокруг себя, — это запретил курить в своем кабинете. А что здесь такого? Если он бросил, какого же ему, спрашивается, рожна превращать себя в пассивного курильщика?

Но сегодня рука сама потянулась к верхнему ящику огромного полукруглого стола и извлекла на свет медно-золотую пачку. Петр Виноградов долго смотрел на темную полоску целлулоидной обертки; стоит ее рвануть, и пачка открыта, и обратного пути уже не будет. Как кольцо гранаты.

Да, очень много вещей, для которых нет обратного пути, уже произошло.

И сравнение с кольцом гранаты, по крайней мере для некоторых из них, вовсе не безосновательно.

Петр поднес пачку к носу — никакого запаха табака. Курить хотелось дико, но стоит ли ему срываться средь бела дня, просто так?

Да, происходят какие-то странные вещи. Мало того что НЕКОНТРОЛИРУЕМЫЕ вещи, но еще и не совсем понятные. Что-то происходит, что-то, что необходимо почувствовать, пока не поздно. Внешне — все в порядке, все хорошо. Скажем так, почти все в порядке, но… Вот в этом «почти» и таится пока еще еле уловимая, но все больше набирающая силу угроза.

Курить хочется дико. Просто дико. Петр Виноградов прикрыл глаза и подумал о том, как его губы могли бы припасть к белому фильтру, с какой жадностью он бы сделал первую спасительную затяжку, которая, возможно, обожжет ему легкие, но приведет в порядок голову. Затяжка, которая позволит ему сконцентрироваться больше, чем необходимо, для решения самых сложных задач и проникнуть сквозь мутную пелену тайных событий.

Кто? Что? Что за безумная, дьявольская игра? Он сам игрок до мозга костей, до кончиков пальцев. Холодный, не вспыльчивый, но очень рисковый. И он может поставить все на «зеро» при условии, что сначала купит крупье, а потом еще позаботится, чтобы у круга рулетки было подвижное дно. А там давайте, бросайте шарик. Что, не «зеро»? Ну что ж, иногда бывают промахи и при таких обстоятельствах. А какая, кстати, выпала цифра? «Пятерка»? Так ведь у меня и на «пятерке» стоит. Не так много, но на страховку хватит.

Так было всегда.

Они с Алексеем Игоревичем рубили капусту и делали крупные ставки.

Иногда проигрывали. Но реже, чем игрок в рулетку. Потому что они не только знали правила — некоторые из правил они сами и создавали. И никогда не забывали о страховке.

Так было всегда.

Они с. Алексеем Игоревичем рубили деньги. А потом еще и с Викой. И Виноградов не возражал против ее вхождения в совет директоров, он человек неревнивый, а для дела, объективно, наша королева очень даже полезна.

Он не был против Вики, когда она стала одним из одиннадцати человек, принимающих решения.

Но она не могла превратиться в одного из трех. Потому что третий — есть такая детская игра — лишний. Потому что много лет назад «Континент» создавали два человека, а президент, вице-президент — это лишь слова.

Номиналитеты… И Петр Виноградов вовсе не интриган, он так, напрямую, об этом и заявил, и Алексей Игоревич отнесся ко всему с пониманием.

Они с Алексеем всегда могли понять друг друга. Оба были великолепные игроки. Оба готовы были рисковать и бегать по лезвию бритвы. И Алексей Игоревич, образно выражаясь, был внутренне согласен с тем, что крупье можно купить, потому что это были проблемы крупье. Но он не был согласен с существованием подвижного дна у круга рулетки, потому что тогда это были проблемы игры. Однако Петр смотрел на эти вещи проще. Намного проще. Кто-то должен был брать на себя и не самую приятную работу. Зато Петр не изображал из себя плейбоя, не являлся в президентский кабинет с волосами по плечи и не испытывал приступов анархической лихорадки, когда его светлость Алексей Игоревич укатывал кататься на серфингах и на сноубордах («общение со снежными божествами» — так у них это называлось), а он оставался прикрывать тыл и затыкать дырки. Хорошо еще, их светлость забирал с собой Вику…

Ладно, чего уж теперь, все это в прошлом.

Алексея Игоревича всегда интересовал адреналин. Петра Виноградова тоже. И они играли. Порой как бык с тореадором, а порой как спевшиеся карточные шулеры, рубящие на одну руку.

Но теперь у Петра Виноградова были проблемы. И самое неприятное во всем этом то, что он до сих пор не мог их сформулировать. Вот-вот, рядом, где-то уже на языке, но… И дико хотелось курить. Потому что картинка — образ решения, которое должно прийти после первой же затяжки, — становилась все более навязчивой.

Всю жизнь Виноградов курил нормальные сигареты, никаких облегченных, лайтс, и прочей лабуды. Потом, когда количество выкуриваемых сигарет перевалило за пачку в день, он перешел на облегченные. Через несколько месяцев он выкуривал уже больше двух пачек облегченных — что толку-то, организм не обманешь. Сигареты легче — куришь больше. И вот друзья ему посоветовали «Бенсон и Хэджес» — сотку. Долго планка держалась на полутора пачках, и, когда плотины прорвало и полгода Петр выкуривал по сорок стомиллиметровых сигарет в день, он понял, что надо завязывать. И уж когда это произошло, он твердо себе пообещал, что развяжет только в случае, если произойдет что-то ну совсем грандиозное, типа конца света, когда уже не важно — завязал, развязал…

Сейчас, наверное, не пришло еще время развязывать. По крайней мере Петр очень надеялся, что не пришло. Может быть, где-то близко к тому, но все-таки нет. Пока нет.

Он открыл верхний ящик стола и с силой швырнул сигареты обратно.

Лютый хочет разговаривать с Викой.

Что ж, к этому надо отнестись с пониманием. Ну конечно, они друзья, Алексей Игоревич умудрился их сделать друзьями. Эту аристократку-недотрогу с мужицкой хваткой и криминального авторитета, который решил показать всем, что у него теперь чистые руки.

А как быть с прошлым? Просто взять и перечеркнуть? Петр вовсе не был таким дураком, чтобы отрицать тот очевидный факт, что в основе любого крупного состояния спрятано преступление. Он никогда не был чистоплюем. Просто ему был известен еще один парадокс — будущее отбрасывает на прошлое тени. А не наоборот. И это уже совсем другой взгляд на вещи. При котором все, что сейчас произошло с Лютым, уже не кажется таким диким.

Лютый хочет говорить с Викой.

Ну что ж, учитывая все, что с ним случилось в последнее время, это желание вполне закономерно. Пусть говорят, будет ему Вика. Надеюсь, она уже вполне готова к разговору. Даже несмотря на легкие изменения последнего времени, она готова к разговору… Все травмы рано или поздно залечиваются, если организм выживает. И здесь все будет так. Все будет хорошо, как в телевизионной рекламе в «Русском проекте»: «Все будет хорошо!»

Разговор Лютого с Викой — не самая большая проблема. Там еще есть запас прочности и запас времени. Есть проблемы и поважнее. Например, когда ты смотришь в темноту и понимаешь, что там таится что-то… Когда ты рассчитал все и поставил на «зеро» и не забыл про «пятерку» — для страховки, но кто-то в последний момент убрал с «пятерки» твою ставку. Кто-то, прячущийся в темноте. А шарик уже прыгает по колесу рулетки, и если выпадет не «зеро»… вот тогда ты можешь раскрывать пачку сигарет в верхнем ящике стола. И курить хоть по блоку в день, потому что тогда уже будет не важно. Потому что кто-то убрал с «пятерки» твою страховую ставку.

…Петр Виноградов постучал в кабинет и приоткрыл дверь.

— Вика? — сказал он, почувствовав, что наконец-то за пару последних лет он произносит это имя с тихим наслаждением. — Привет. Можно войти?

— Здравствуйте, Петр Андреевич, проходите. — Голос бесцветный.

Она стояла спиной к двери, и Петр подумал, что и с волосами — тяжелая волна, рассыпанная по плечам, — у нее также все в порядке. Вика (Вика-Вика-Вика), топ-менеджер, так похожий на топ-модель. Великолепно.

Все в порядке.

Лидия Максимовна, ас всех секретарей и народов, сидит за своим столом в приемной, смотрит на него и в проем приоткрытой двери смотрит на нее. На ее длинные ноги, упругие крепкие бедра и роскошную задницу, которую лишь подчеркивает этот деловой костюм.

Что, топ-менеджер, вышло немножко не по-твоему?

Все в порядке. И курить мы пока начинать не будем.

— Вам звонил Владимир… как его, словом, Лютый, — произнес Петр достаточно громко. — Он хочет говорить с вами.

Петр вошел в кабинет, затворил за собой дверь.

— Именно с вами, Вика. Вы же с ним почти друзья.

Она стояла посреди своего кабинета и смотрела на картину, висящую над ее креслом. Господи, где она отыскала этого сумасшедшего художника и небось отвалила ему кучу денег? Кстати — не ее денег. Девочка явно разошлась. И этот бред, изображенный на картине, — огромная рыба, похожая то ли на средневековую гравюру, то ли на галлюцинацию, плывет по океану, а может, по космосу, а может, по изнанке чьего-то воспаленного сознания… Ладно. Не его дело. Тем более все это скоро должно закончиться. Просто подобный бред выводил Петра Виноградова из себя. А ему не нравилось выходить из себя. Особенно в ситуации, когда музыку заказывал он. Вика начала поворачиваться. Петр услышал, как зашелестели ее волосы, потом увидел ее глаза и ее улыбку… и что-то еще…

— Хорошо, Петр, я поговорю с ним, — произнесла Вика. — Уже пора.

Волосы качнулись и замерли.

И тогда какое-то холодное подозрение кольнуло сердце Петра Виноградова. Он быстро взглянул на Вику, пытаясь понять, что же он только что увидел в ее лице, в ее улыбке, в ее глазах.

Боже мой, но это невозможно! Нет, все под контролем.

А сердце бешено колотилось, и он с трудом подавил панический крик, прозвучавший, к счастью, лишь в его голове: «Ну-ка, ты, не играй со мной!»

Все ли в порядке?

После всего что произошло, Петр Виноградов не мог этого сказать наверняка. Теперь вообще сложно было утверждать что-либо наверняка.

5. Снова вести из Батайска

Многие считали Алексашку сбрендившим. Ну в общем, все нормально, просто крыша у него немножечко протекает. Лифт не доезжает до последнего этажа, и с этим уже ничего не поделать. Даже в деревне есть свой деревенский дурачок, а в городе, пусть в таком небольшом, как Батайск, своих дурачков несколько. Но бесспорно, Алексашка возглавляет этот любопытный отряд, эту славную когорту тех, над кем можно смеяться, в кого можно тыкать пальцем, но все же побаиваться их влажных, прозрачных и лучащихся то ли добротой, то ли идиотизмом глаз. Да, многие считали Алексашку чуть-чуть того, многие, да не все. А с чего, собственно говоря, людям считать, что он того?

Прежде всего потому, что Алексашка был очень добрым и совершенно безобидным парнем. Но на свете, к счастью, еще достаточно добрых людей, много безобидных и неагрессивных. И если исходя из этих качеств пытаться делать такие серьезные выводы, то список кретинов должен был бы возглавлять кто-нибудь вроде Ганди или Папы Римского. Да, Алексашка любовался цветочками, не обижал зверюшек и мог битый час глядеть в одну точку (чаще всего в небо), созерцая что-то, открытое лишь его внутреннему взору. Но подобными вещами промышляют индийские йоги и адепты мудрости Востока, стремящиеся к просветлению, а цветочками любуются девяносто процентов женщин, населяющих планету. В общем-то весьма обширная группа, и делать умозаключение о ее интеллектуальной неполноценности — занятие, мягко говоря, небесспорное. Весьма небесспорное. Зато у Алексашки была феноменальная память. Как у компьютера. С той только разницей, что компьютер запоминает отдельные файлы, а Алексашка — сразу весь массив. Нейроны его мозга устанавливали между собой иногда крайне странные ассоциации, что рождало в его голове не менее странные картинки. Образы, которые иногда требовали дополнения до какой-то целостности, иногда — чтобы Алексашка избавлялся от них, а порой они устанавливали взаимосвязи между вещами, взаимосвязи, остающиеся скрытыми для большинства людей. Алексашка мог запросто поразить вас, сосчитав что-то необычное. Например (и это самое простое), он мог по стуку вагонных колес определить точное количество вагонов в поезде, по оброненной кем-то реплике — а люди часто, сами того не замечая, пользуются фразами из известных фильмов или книг — мог наболтать целую страницу текста и совершенно точно, хоть на спор, хоть просто так, сказать, откуда она… Но и это было просто. Иногда взаимозависимости оказывались значительно сложнее. Например, между слишком уж легкомысленной женской походкой и опасностью, таящейся в сегодняшней атмосфере, когда прозрачные связи между Землей и Небом становились натянутыми, словно тугие струны.

Но это было Алексашкиной тайной. Очень серьезной и страшной тайной.

Он хотел бы предупредить, да боялся. А уже по одному тому, что у него имелись тайны, его вряд ли стоило с такой легкостью переводить в разряд идиотов.

И у него была еще одна важная тайна. Он слышал. Конечно, все люди слышат, одни лучше, другие хуже, но с Алексашкой дела обстояли по-другому. Он слышал далекие молнии, грозы, которые гремели где-то за сотни километров и приходили лишь через сутки, и еще он слышал голоса. Но это не были голоса, повелевающие шизофрениками. Он слышал голоса тех, кого любил.

* * *

— Санюш, Алексаш, ну что ты застыл как вкопанный? Все, поздно уже туда смотреть. Нет ее больше… Санюш! Держи!

Алексашка вздрогнул и расплылся в улыбке. Перед ним стояла тетя Зина и протягивала ему веерок — грабли. Именно так оно и было, почти слово в слово.

Тогда, в пору, казавшуюся теперь такой далекой, когда он еще любил ее, ту, кого тетя Зина за глаза называла гулящей, а иногда и шлюшкой.

— Алексаш, ну что ты застыл как вкопанный? — прозвучал тогда ее голос, веселый, чуть с хрипотцой голос. — Это, между прочим, мое окно, чего таращишься?

Алексашка так же вздрогнул и покраснел. Было шесть пятнадцать утра, и она должна была спать, и он вовсе не ожидал увидеть ее на улице.

— Любопытной Варваре… — произнесла она, поравнявшись с ним, потом весело щелкнула языком, повернулась и направилась в свой подъезд. Алексашка смутился и начал скрести землю веерком — здесь был его участок уборки, — затем все же поднял голову и посмотрел ей вслед. Она была в узких голубых джинсах, ее обтянутые бедра и крепкие тугие ягодицы завораживающе плавно покачивались. Рот у Алексашки приоткрылся, и он не мог оторвать глаз — ничего более прелестного в это утро он даже не предполагал увидеть.

С тех пор прошло больше года. Он тогда очень любил ее и всегда слышал ее голос. Всегда, когда смотрел на нее через окно и когда она жила своей другой, запретной жизнью.

— Ох, Алексаш! Беда ты моя… В шлюшку влюбился?! Ой, горемыка ты мой! — говорила тетя Зина, дворничиха. Она была добрая.

Потом произошло кое-что, с тех пор тоже уже прошло почти восемь месяцев. Точнее — семь месяцев двадцать четыре дня. Ее голос перестал звучать да Алексашки. Потому что, когда она так напугала Алексашку и смеялась над ним, что-то сломалось внутри его головы и внутри его сердца. В тот день Алексашка перестал любить ее. И теперь для него звучали голоса совсем других людей. И прошло уже семь месяцев двадцать четыре дня.

Тетя Зина была добрая. Только она ничего не понимала. Потому что Алексашка застыл как вкопанный, уставившись на ее окно, совсем по другой причине.

У них были одинаковые имена. Ее тоже звали Сашей. Тетя Зина говорила, что она блудит, что она гуляшая, но это не мешало Алексашке восхищаться ей. И он всегда слышал ее голос — когда ей было хорошо и когда ей было плохо. Он чувствовал ее. Потом, после того дня, когда она испугала и насмеялась над ним, все это закончилось.

Сейчас тетя Зина сказала, что ее больше нет. Поздно уже…

Только кое-что не позволяло Алексашке согласиться с тетей Зиной полностью. Он не мог сказать ничего наверняка, потому что ее голос перестал звучать для Алексашки намного раньше, прежде чем с ней случилась беда, но…

Сейчас он уставился на окно совсем по другой причине. Тогда он видел убитую женщину в ванной. В числе понятых Алексашка проскочил в квартиру, прошел следом за остальными по длинному коридору и из-за плеча тети Зины взглянул в ванную комнату. Он увидел женщину с перерезанным горлом. Это зрелище, как боялась тетя Зина, не напугало его, скорее вызвало несколько отстраненное любопытство, как будто Алексашка изучал новый, незнакомый ему объект.

— Обнаружено тело гражданки Александры Афанасьевны Яковлевой, — услышал Алексашка. Потом тот же голос произнес:

— Выключите эту чертову музыку!

Алексашка смотрел на труп. Компьютер в его голове получил громадный массив информации. Нейроны его мозга устанавливали новые ассоциации. Алексашка вспомнил что-то, какое-то несоответствие, хотя с анализом в его голове дела обстояли сложнее. Он смотрел и видел…

— Мне было бы жаль резать такое красивое тело, — прозвучал другой голос.

Алексашка посмотрел на того, кто это сказал, и понял, что человек этот говорит не правду. Он, может быть, сам не догадывался об этом, но компьютер в голове Алексашки немедленно вычислил его: зрелище красивого разрезанного тела доставляло ему удовольствие. Хотя человек никогда бы этого не признал — лишь профессиональный интерес…

Сейчас тетя Зина произнесла: «Все, поздно уже туда смотреть. Нет ее больше…»

Возможно, что тетя Зина права. Возможно, что ее больше нет. Однако также возможно, что тетя Зина ошибается.

* * *

Но сейчас Алексашка слышал совсем другие голоса. И громче всех — голос маленькой девочки, с которой он дружил, хотя они обменялись всего несколькими фразами. А в основном лишь улыбками. Алексашка любил детей и часто слышал голос этой очаровательной кудрявой девчушки. И знал, что день, нехороший день, когда прозрачные связи между небом и землей опасно натягиваются, словно тугие струны, которые вот-вот лопнут, этот день приближался.

Девочку звали Алесей Примой.

* * *

Каждый день в шесть пятнадцать утра Алексашка был уже во дворе — работа дворника заставляла вставать рано. Но после обеда начиналась его настоящая работа, работа, которую он очень любил. Когда-то существовала мощная всесоюзная организация, располагающая огромными средствами и называемая Зеленстрой. Теперь пришли сложные времена, стало не до озеленения и уж тем более не до Алексашкиной красоты. Не до цветочных клумб, выполненных им в виде ниспадающих фонтанов, не до тихих сквериков с подстриженными в виде шаров, волнистых дорожек или причудливых зверей зелеными кустами. Но несмотря на отсутствие средств, Алексашка продолжал наводить свою красоту, только уже в нескольких прилегающих к его дому дворах, в сквере напротив и на территории средней школы, с весны по осень превращаемой руками Алексашки в территорию волшебной сказки. И даже местные хулиганы старались не вытаптывать Алексашкину красоту, не ломать зеленые кусты, превращенные в гномов, медведей, в мчащийся куда-то поезд, увлекаемый паровозом с огромной трубой.

Начиная с обеда и до позднего вечера Алексашка не расставался с садовыми ножницами, и, когда приезжавшая с проверкой комиссия пришла в явный восторг от живых шедевров, когда в ростовской областной газете появилась статья про «батайского зеленого кудесника», местная администрация пришла к выводу, что негоже все это списывать на дело рук городского дурачка. Администрация отыскала совсем небольшие средства, и Алексашка подписал договор, в котором его именовали «художником по озеленению».

Вечерами Алексашка сидел у себя в комнате и что-то вырезал из дерева.

Гномов, медведей, паровозик с огромной трубой… И смотрел в окно напротив. Там жила женщина с розовой кожей, ее тоже звали Сашей. Все соседи шептались и говорили о ней разные гадости, но она была прекрасна.

Алексашка наблюдал за ней давно. Он знал, как она просыпалась (к тому времени он уже заканчивал убирать территорию двора и спешил домой попить чайку), как шла в ванную и выходила оттуда, закутанная в полотенце, потрясающе красивая и эфемерная, словно она и не женщина вовсе, а сказочная фея, умытая светом распустившихся цветов. Алексашка смотрел, как она завтракала, он любовался тем, как она ест, как пьет крепкий, без сахара кофе, как причесывает свои волосы, ниспадающие волнами; он видел, как она танцует в одиночестве, включив музыку, а потом Алексашке надо было спешить на работу.

Утром ощущение от нее было совсем другое, словно она являлась существом бесплотным, почти ангельским. Вечером и ночью дела обстояли иначе.

Иногда она задергивала занавески, и за ними были силуэты ее гостей, смех, музыка, а потом приглушенные стоны… Алексашка знал, что там происходит. Но образ утренней девы, существа почти ангельского, от этого почему-то не разрушался.

Она была недоступна, она была частью взрослого мира, куда Алексашка, наверное, так и не ступил, оставаясь со своими кустами и радуя детишек сказочными гномами.

А однажды она обнаружила, что он за ней наблюдает. Была осень, когда начинали дуть пронизывающие ветры, но этот вечер оказался на редкость тихим.

Она, как обычно, вышла из ванной комнаты совершенно обнаженная.

Полотенцем обмотала голову и встала перед зеркалом. Потом нагнулась, надевая шерстяные носки. Алексашка почувствовал, что у него перехватило дух. Он припал глазами к стеклу. Она поднялась и посмотрела в зеркало, подняла руки к волосам и сняла полотенце — мокрые волосы рассыпались по плечам; она повернулась к зеркалу боком, разглядывая себя, потом приподняла руками грудь. Алексашка ощутил, как к горлу подкатил огромный ком и в его паху затрепетало. И тогда она его увидела. Алексашка смертельно перепугался. Первое, что ему взбрело в голову, — это немедленно присесть, спрятаться. Света в Алексашкиной комнате не было, лишь в коридоре, и поэтому она могла увидеть только его силуэт, но все равно Алексашка смертельно перепугался. Его сердце бешено колотилось, и вряд ли он мог с точностью сказать, сколько просидел вот так, у подоконника. Потом он приподнялся и снова посмотрел в окно. Топили у них в ту осень почему-то нещадно, но по лбу Алексашки бежали капельки холодного пота.

Она сидела на стуле. Голая. Намазывала тело кремом. Потом она взяла черные трусики и начала их медленно надевать. Затем усмехнулась и начала снимать их… Алексашка почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, в его паху все мучительно болело — сейчас она была вовсе не его утренней девой. Она знала, что за ней наблюдают, но не подавала виду, а может, ей было все равно. Она вывернула трусики с изнанки и быстро надела их, приподнявшись на стуле. Тело Алексашки дрожало. А потом она подошла к окну, и быстро запахнула занавески.

Алексашка почувствовал, что находится в точке, близкой к критической норме восторга.

С тех пор она знала, что Алексашка наблюдал за ней, но никогда сразу не задергивала занавески. И он изучил каждый миллиметр ее тела. Она просто играла с ним, и, быть может, в ее игре была издевка, может быть, она посмеивалась над дурачком или испытывала по отношению к нему нечто вроде жалости, а может, ей было просто все равно. Но вряд ли она предполагала, что дурачок Алексашка может любить ее. И слышит ее голос, ее подлинный голос, который не издевался и не смеялся над ним и который тоже умел любить.

Она была недоступна, она была из того взрослого мира, куда Алексашка, наверное, так и не вступил, и она была Ангелом. Узнав об этом, она, наверное, сильно бы удивилась. А может быть, даже почувствовала бы нечто совсем другое…

Ведь где-то существовал мир, пусть это даже иллюзорный мир внутри головы дурачка Алексашки, где гражданка Александра Афанасьевна Яковлева была Ангелом.

Хотя, быть может, существовало другое объяснение. Быть может, ей была отвратительна эта любовь — она продавала свое тело и мечтала о том, что когда-нибудь все в ее жизни переменится. В эту картину мира дурачок Алексашка со своей любовью явно не вписывался.

Сначала девочки мечтают о принцах. О всадниках на белом коне и алых парусах. Позже — о дерзких бандюгах с легкой походкой, шикарными тачками и с ласковыми глазами убийц. Потом — о победах в конкурсах, удачных замужествах, о том, чтобы влюбить в себя какого-нибудь старого пердуна с бабками, на худой конец о том, чтобы идти по трупам, грызть землю, но использовать свой шанс.

Но никогда девочки не мечтают о том, чтобы их любили городские дурачки…

Она разрушила образ Ангела, этого не зная. Самое ужасное, что она даже ничего не поняла.

Был плохой день — из тех, когда люди, сами не зная почему, чувствуют себя скверно.

В один из вечеров, когда Алексашка припал к окну, она просто напилась. И устроила ему настоящий стриптиз. Если б Алексашка был силен в терминах, то назвал бы это неожиданное шоу жесткой эротикой, а может, даже порнографией. Он ощутил все более нарастающее беспокойство, которое черными волнами поднималось с нижней части его живота и мутными потоками захлестывало все его существо. Но у Алексашки не было сил, чтобы оторваться от окна. А потом произошло самое страшное — она затащила Алексашку к себе. Быть может, она решила пожалеть дурачка, а может, ей доставляло удовольствие издеваться над ним, и в этот плохой черный день она хотела отыграться на дурачке Алексашке за всю эту грязную, закрутившуюся волчком жизнь. А скорее всего она просто была пьяна и не задумывалась о мотивах. Для Алексашки подобного анализа человеческих поступков просто не существовало. Тем более он не мог анализировать действия Ангела.

Тело Алексашки дрожало, и он начал задыхаться, когда она прислонила к своей груди его голову. Потом с расширившимися от ужаса глазами Алексашка обнаружил, что его голова совершает путешествие вдоль ее тела; он видел эпидерму ее кожи с крохотной сеточкой морщинок и углублениями пор, с влажными волосками и густыми каплями пота, потом мимо проплыла впадина пупка, и Алексашка услышал ее смех, показавшийся сейчас очень далеким, а она опускала его голову еще ниже, а потом он уперся во что-то влажное, горячее и напугавшее его и ощутил запах, который взорвался черной и запретной сладостной болью у него внутри, запах, который не мог источать его Ангел. А потом эта запретная боль вышла наружу, разрывая все в области Алексашкиного паха…

Это было страшно.

Алексашка отползал от нее, поскуливая, как побитый пес. В его глазах был ужас, а в ушах звучал ее смех, который сейчас стал для Алексашки хохотом какого-то обезумевшего животного. И запах…

Алексашка бросился бежать. За его спиной оставалось логово какого-то безумного зверя.

Это было страшно. Сладостно и запретно. Но это не был его утренний Ангел.

Позже Алексашка все же выглянул в окно. Она уже спала, даже не погасив света и не подняв опрокинутый им при бегстве стул.

Она просто была пьяна. Она лежала голая на кровати, пытаясь во сне укрыться одеялом, и спала с открытым ртом.

Алексашка вышел на лестничную клетку и захлопнул ее дверь. Он уже больше не дрожал и не боялся. Не было никакого безумного зверя, никогда не было. И Ангела — тоже.

Ее хохот, похожий на хохот испуганной ночной птицы, еще звучал какое-то время в его ушах. Потом он перестал его слышать. Как и ее голос.

Он лишь продолжал очень хорошо помнить ее тело. И ничего при этом не чувствовал — просто запечатленная картинка, одна из многих хранящихся в его феноменальной памяти. А в тот жаркий день Алексашка вместе с понятыми проскользнул сначала в ее квартиру, а потом в ванную комнату, и тетя Зина очень боялась, что Алексашка испугается, но он не испугался… а увидел некоторое несоответствие. И в его мозгу возникли странные ассоциации. Родившийся образ требовал дополнения до какой-то целостности. Картинка не давала Алексашке покоя. Надо было или дополнить ее, или избавиться от нее. И он знал, кто ему сможет помочь. Один человечек. Он с ним дружил уже давно и его голос слышал громче голосов всех остальных.

Это была маленькая прелестная девочка, Алеся Прима.

* * *

Всю эту весну Алексашка обустраивал территорию школы. Он соорудил клумбу из тюльпанов, которая напоминала плывущий корабль и вызывала не одну восхищенную улыбку. В один из дней детишки вместе с учителем высыпали на улицу погреться на ласковом весеннем солнышке, и им не терпелось посмотреть, что же творится там, за зданием школы, где уже давно работал Алексашка. Они вместе с учителем истории Верой Григорьевной (она поддерживала Алексашкины труды больше всех остальных) отправились за здание школы. И восхищенно замерли — в их школьном дворе, открытый всему честному миру, плыл ало-бело-розовый корабль.

Как фестиваль тюльпанов, как карнавал в неведомых странах… Алексашка стоял рядом, в шляпе-лодочке, сделанной из газеты, и смущенно улыбался.

— Дети, — воскликнула Вера Григорьевна, — смотрите, какая красота!

Восхищение детей длилось недолго. Один из мальчиков неожиданно сказал:

— Алексашка — в голове деревяшка.

Кто-то рассмеялся:

— Эй, Алексашка, дай простоквашки!

Снова смех:

— Алексаш, а это корыто не утонет?

— Прекратите, — сказала Вера Григорьевна, — смотрите, какую красоту он для вас сделал. А кто сейчас не прекратит, завтра может приходить с родителями.

Они прекратили, им не хотелось проблем с родителями. Они смеялись молча, с трудом сдерживая улыбки. Хотя корабль им нравился. Потом их повели обратно. Но одна девочка задержалась, в ее глазах был неподдельный восторг.

— Не обращай внимания, — сказала она. — Это они от зависти, что сами так не могут.

Алексашка почувствовал, как в нем зарождается чувство благодарности, но он был растерян и смущен.

— Хочешь один цветок? — сказал он скорее от испуга и смущения.

— Не рви. Ведь они и так живут мало.

Это было верно. Они живут мало. У них есть лишь одна весна.

Девочку звали Алесей. Алексашка улыбнулся ей, и она одарила его самой чудесной улыбкой на свете, по сравнению с которой вся наведенная им цветочная красота немногого стоила.

Алексашка видел, как иногда за ней приходил ее папа — чуть ли не главный милиционер в городе. Алексашка видел всю их семью, гуляющую в сквере, где он подстригал кусты. Алексашка не знал, боится ли он милиции. Но с Алесей Примой они стали друзьями.

С тех пор Алексашка часто видел ее, занимаясь своими зелеными шедеврами. Он улыбался девочке и приветливо махал ей рукой. Она улыбалась в ответ. А настоящим друзьям больше ничего и не надо. Улыбаться друг другу, зная, что все на свете хорошо. И конечно, надо уметь предостеречь друг друга от беды.

Потом занятия закончились, но в школе устроили что-то типа летнего лагеря; дети продолжали приходить сюда, а Алексашка продолжал наводить свою зеленую красоту.

* * *

Алексашка долго возился с этим деревянным свистком — ему очень хотелось обрадовать девочку, но работа оказалась нелегкой. Алексашка делал до этого свистки с клюющей птицей. Здесь же он задумал подлинный шедевр — по внутренней поверхности полукруглого свистка бежал маленький деревянный паровозик. Целая железная дорога была упрятана в забавную детскую безделицу. Он провозился долго, до начала лета, но получилось все как надо. Как только вы начинали дуть, паровоз приходил в движение и пробегал по всей длине свистка.

Алексашка даже вырезал поезду маленькие буфера, и теперь он бежал как по рельсам и ударялся о резиновый тупик (Алексашка использовал для этого обычный ластик), и поэтому ему не грозило разрушение от ударов.

На следующий день Алексашка стриг свои кусты. Девочка, как всегда, подбежала поприветствовать его. Он, смущаясь, извлек свою игрушку. Девочка ахнула. Когда же она увидела, что паровозик еще и бегает, ее восторгам не было предела. И тогда она сделала то, что никогда до этого с Алексашкой не делали, — она поцеловала его в щеку. Вера Григорьевна с улыбкой наблюдала эту сцену.

Алексашка залился краской и принялся с остервенением стричь свои кусты, а девочка побежала играть со сверстниками. Алексашка смотрел ей вслед — она была похожа на маленького олененка.

Он смотрел ей вслед и думал, что нехороший день приближается. День, когда прозрачные связи между Землей и Небом опасно натягиваются. И это очень нехорошо. Это может быть страшно. Поэтому, когда такой день придет, Алексашка постарается быть с ней рядом.

* * *

Подполковник Прима находился на месте преступления: Как только старший лейтенант Козленок доложил ему о происшествии, Прима тут же поинтересовался:

— Кто выехал на труп?

— Седой.

— Седой? — недовольно поморщился Прима. Он, конечно, знал, о ком идет речь, но в последнее время ему было вовсе не до фамильярности. — Что это за Седой такой?

— Простите, товарищ подполковник, — сконфуженно произнес Козленок, — капитан Сидоренко.

— Хорошо. Скажите им, что я сейчас туда еду.

Все те двадцать минут, что Прима добирался до места преступления, он думал только о том, что Железнодорожник опять появился, — четвертая жертва после годового затишья, и еще… почему-то он думал о том, чтобы только новой жертвой Железнодорожника не оказалась Наталия Смирнова. Он не мог отделаться от ощущения, что с ним кто-то затеял безумную, дьявольскую игру, а от этого его старая язва в желудке вовсе не перестанет кровоточить. Два нераскрытых дела так и висели на Приме мертвым грузом — дело об убийстве гражданки Яковлевой Александры Афанасьевны и дело Железнодорожника, который вот снова вернулся. Еще немножечко, и на него спустят всех собак. А от этого язва тем более не перестанет кровоточить.

Некоторое время назад Прима был уверен на сто процентов, что два этих дела никак не связаны. Теперь он знал только, как и некий великий мыслитель прошлого, что ничего не знает. Чем больше фактов, чем больше подробностей открывалось по делу Яковлевой, тем более запутанной становилась вся картина.

Наталия Смирнова, близкая подруга потерпевшей и основной свидетель, проходящий по делу, выложила далеко не все карты, какими располагала. Девушка пробеседовала с Примой более трех часов, была откровенна (а Валентин Михайлович за столько лет службы научился распознавать, когда человек «говорит», когда «колется», а когда «вешает лапшу»), искренне сострадала случившемуся; Прима даже был уверен, что установил со свидетельницей нормальный человеческий контакт, и… что-то произошло на опознании. Что-то испугало ее? Почему она исчезла? Ведь это глупо, и очень бы не хотелось объявлять ее в розыск. Но…

Сейчас он был уверен, что в день опознания Наталию Смирнову очень сильно испугал какой-то факт, нечто, укрывшееся от глаз опытных экспертов. И наверное, кое-что важное она Приме все же не сообщила. Прима внимательно просмотрел экспертные отчеты; не все еще было готово, но заключения патологоанатомов, судмедэксперта, предварительные отчеты по работе со следами он знал уже чуть ли не наизусть. С отпечатками пальцев на всех возможных вещдоках был полный бардак. Некоторые следы оказались смазанными, другие отчетливыми, одни отпечатки перекрывались другими, что в общем-то и должно было остаться в квартире, где, кроме хозяйки и ее подруги, ежедневно бывало немало гостей.

Бесспорным оставался факт, что смертельное ранение было нанесено опасной бритвой. Однако убийца не оставил ее на месте преступления, а забрал с собой.

Зачем иметь при себе орудие преступления? Профессионалы оставляют его на месте, только Прима что-то не слышал, чтобы профессионал использовал опасную бритву.

Далее: никаких угроз на автоответчике не обнаружено, хотя Наталии Смирновой удалось распознать не все голоса звонивших. На всякий случай кассета из автоответчика, упакованная в целлофановый пакет, находится там, где ей и положено: вместе с другими вещдоками она покоится у экспертов, ожидая своей дальнейшей участи. Так или иначе, эксперты работают. Но скорее всего никаких сенсаций здесь не предвидится — по всему выходило, что порезал ее кто-то из дружков-сутенеров.

На теле также не обнаружено ничего необычного. Несколько следов уколов, в крови огромное количество наркотического вещества довольно редкой и дорогой формулы — нарозина, однако накопленная ли, разовая ли доза — в том и другом случае она не была смертельна, хотя замерла на отметке «предкритическая». Еще в крови обнаружены остатки следов пенициллина — антисептическое и заживляющее… На теле имелось несколько кровоподтеков амурного характера, так называемых засосов, что довольно странно для проститутки ее нынешнего уровня. Татуировка на левой ягодице, частично переползающая на самое основание бедра.

Рисунок совсем небольшой, и, чтобы он был виден, требовалось надеть слишком уж откровенное бикини. Прима кое-что (и надо отметить — немало) понимал в символике уголовных татуировок. Здесь все было по-другому — чистый декор, прихоть взбалмошной девицы, дать бы по рукам за такую глупость, только теперь-то давать по рукам некому. Что еще? Левая лодыжка так и осталась припухлой — судя по всему, не более чем за сутки до момента смерти был очень сильный удар по ноге или ногой, словно она решила поиграть в футбол каменным мячом. Скорее всего в последние сутки она сильно хромала. И еще у нее оказался проколот сосок левой груди — так называемый пирсинг, но к моменту обнаружения тела уже какое-то довольно продолжительное время она не носила там никаких украшений (если какая-то штука, вставленная в сиську, или в бровь, или в крылья носа, может считаться украшением. На взгляд Примы — это полный идиотизм!), отверстие успело несколько затянуться. Вот, собственно говоря, и все.

Что же при опознании тела могло так сильно напугать Наталию Смирнову?

Но есть и более важный вопрос: что творится с ним, с Примой, что за смутное ощущение не дает ему покоя? Почему он так внутренне напрягся, получив известие о новой жертве Железнодорожника? И прежде всего почему он так боится, что этой новой жертвой окажется Наталия Смирнова?

Что-то происходит вокруг Примы, вокруг матерого сыскного пса, еще не утратившего своего чутья и мертвой хватки. И если в этом круге событий исчезнет звено Наталии Смирновой, то все покатится к чертовой матери. Вот, наверное, что и творится. Даже не совсем так — если Наталия Смирнова окажется делом рук Железнодорожника, то этого, предполагаемого, круга событий не останется. И вот тогда все действительно покатится…

Что-то внутри его головы покатится тоже, и от язвенных кровотечений не спасет уже никакой Кисловодск, потому как это темное безумие, плещущееся пока снаружи, переселится внутрь Примы…

Чутье профессионала не дает ему покоя? И да и нет. Есть что-то еще.

Не только рациональное чутье, предвосхищение чужой логики, прячущейся под внешним, совершенно другим узором загадки. Чужая логика, чужая хитроумная воля… Сколько раз уже приходилось отыскивать подлинные ниточки, на которых держался весь рисунок. Здесь присутствовало что-то еще.

Эти дела не могли быть связаны между собой. При чем тут маньяк, серийный убийца и исчезнувший свидетель по делу Яковлевой? Прима испугался, очень испугался, что очередной жертвой Железнодорожника стала Наталия Смирнова.

Собственно говоря, это первое, что пришло ему в голову. А ведь так разобраться — получается полный бред. Выходит, Прима валит в кучу два совершенно разных дела…

Не только чутье старого профессионала, не только предвосхищение чужой логики. Что-то намного более беспокойное, быть может, личное… Какое-то смутное предчувствие, даже темное понимание…

Конечно, Прима мог бы предположить, что все это больше похоже на начинающийся невроз и ему действительно необходим отдых. Эти мысли про смутные темные предчувствия, откровенно говоря, попахивали бредом. Только избавиться от всего этого Прима не мог. Он хотел бы плюнуть на это дело, закрыть на него глаза (в конце концов, обычная криминальная разборка, убита всего-навсего уличная шлюха, никто с него по лишней строгости не спросит) и заняться вплотную делом Железнодорожника. Он так и собирался поступить. Но сейчас, направляясь к месту преступления, Прима думал об одном: «Только бы это не оказалась Наталия Смирнова, только бы не она».

И дело тут вовсе не в личных симпатиях, они здесь абсолютно ни при чем. Просто у него теперь имелось минимум два очень серьезных вопроса по делу убийства Яковлевой, которые он должен задать Наталии Смирновой. И после того как Прима получил бы на них ответы, он задал бы еще один, третий вопрос: почему, собственно говоря, она все это утаила?

Но сейчас он не знал ответов на эти вопросы. Лишь предчувствие, какое-то темное беспокойство, очень похожее на невроз и, может быть, бывшее этим неврозом, не давало ему покоя. Два очень важных вопроса, от которых все зависело. И третий, касаемый первых двух. Всего три. Три кита, три слепые черепахи, на которых держался мир Примы. И если трех китов убрать, то похоже, что этот пока еще рациональный мир рушился в бездну. Похоже, что так.

* * *

Она оказалась не Наталией Смирновой. Когда ее нашли, девушка лежала, уткнувшись лицом в землю, ее порезанную щеку облепили мухи. Смерть наступила от удушья. Затем с ней был произведен половой акт. Теперь число жертв Железнодорожника перевалило за дюжину. Младшей из них только-только исполнилось тринадцать лет, старшая была замужней женщиной за тридцать. Все эти психологи-эксперты так и не смогли создать точного поведенческого портрета Железнодорожника.

Прима находился на месте преступления. Сосущая усталая боль в районе желудка снова напомнила о себе. Восточная часть неба была уже темной, но, несмотря на это, в воздухе стояла липкая, изнуряющая духота. Невдалеке находился заброшенный строительный вагончик — в нем остатки убогого пиршества, недопитая бутылка водки, лук, серый хлеб, соль и стеклянный стакан на сто пятьдесят граммов. Все было брошено. И еще в затхлой духоте вагончика стоял запах, тот самый запах, который не спутать ни с чем, только Прима не знал, существует этот запах в реальности или лишь мерещится ему. Железнодорожник сначала порезал девушку — он начал делать это в вагоне, — потом удушил ее. Это был очень нехороший запах, запах темной болезни, запах безумия, словно несколько часов назад вагон служил логовом свирепому зверю, совершившему свое пиршество. Только… Так пахло в квартире гражданки Яковлевой в тот день, когда Прима обнаружил ее в ванной комнате с перерезанным горлом и белым засохшим цветком, вставленным в рану в качестве украшения…

С восточной части неба на Батайск наваливалась тьма. В эту темноту из своих дневных убежищ выползли звери, которых невозможно узнать. Единственное, что можно было сказать о них наверняка, — они уже пробудились и теперь рыщут где-то рядом.

Совсем недалеко.

* * *

Прима набрал ростовский номер телефона своего старого товарища и коллеги:

— Афанасий Матвеевич, привет тебе…

— Валентин, мне сказали, что ты искал меня. Чем могу помочь, Валя?

— Да проблемы у меня тут…

— Наслышан. Если правильно понимаю, — Афанасий Матвеевич сразу перешел к делу. В отличие от многих людей, с которыми сначала требовалось говорить о разном, он предпочитал сразу же переходить к делу. А потом уже беседовать о жене, детишках, чемпионате мира по футболу и казачьих сходах, — ты про этого вашего серийного маньяка толкуешь?

— Правильно понимаешь.

— Выкладывай, чего надо.

— Девочка у меня одна пропала.

— И?

— Разыскать надо…

— Ну так и объяви ее. Или — что?

— Понимаешь, свидетельница она. Объявлять ее официально в розыск мне бы не хотелось. Шумиха вся это…. Словом…

— Так… Валя, ты мне лапшу на уши не вешай, при чем тут шумиха?

Полагаешь, от нее ниточки куда-то могут увести? И куда-то не туда?

— Честно говоря, не знаю еще. Правда не знаю. Боюсь, что ты можешь оказаться прав.

— А что за дело-то?

— Да висит тут одно. Давай на выходных за рыбалкой потолкуем.

Наступила короткая пауза. Потом Афанасий Матвеевич произнес:

— Ты никуда не вляпался, дружок?

Прима почувствовал, как у него запершило в горле, совсем несильно.

— Да нет. Думаю, что нет.

— Ты уверен?

— Вполне. Но все это…

— Давай выкладывай.

— Ты знаешь, Афанасий Матвеевич, честно говоря, пока нечего выкладывать. Сам разобраться не могу. Много всего…

— Чутье? — перебил его Афанасий Матвеевич.

— Да, скорее всего так.

— Ладно. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Тоже надеюсь. Ты там надави на Павла, я не говорю о неофициальном расследовании; конечно…

— Ладно, все понятно. Девочку твою найти надо и при этом не наследить…

— Как всегда, все точно излагаешь.

— Старая ты лиса, Валя, — рассмеялся Афанасий Матвеевич. — А чего сам не хочешь с Пашей переговорить? Он тебя уважает.

— Понимаешь, все же из Ростова… Ну, как бы…

— Хочешь сказать, что заму начальника областного управления это делать сподручней, чем какому-то занюханному оперу, менту поганому из зачуханного Батайска? Верно тебя понял?

Теперь пришла очередь Примы рассмеяться:

— Я всегда говорил, что в тебе пропадает великий дипломат, — точнее и лучше не сформулировать.

— Ох, Валя, надеюсь, ты мне на рыбалке все объяснишь.

— Обещаю.

— Теперь давай самое сложное.

— Что? — не понял Прима.

— Ну говорю же — мент он и есть мент, — усмехнулся Афанасий Матвеевич. — Самое сложное: фамилия, имя, отчество, фотокарточка восемь на двенадцать… и тэ дэ и тэ пэ…

— А, конечно. — Прима улыбнулся. — Смирнова Наталия…

* * *

Алексашка долго смотрел в небо, почти чистое, почти бездонное, только очень высоко, совсем не создавая тени, стояли перистые облака с острыми, словно отрезанными ножом краями. Те места, где прошелся нож, выглядели странно для облаков, и любой внимательный человек, если б он не поленился поднять голову, мог признать, что зрелище это действительно редкое, — острые края были густого оранжевого цвета. Здесь не было бы ничего такого, если б дело шло к закату, но до заката еще оставалось несколько часов.

Алексашка беззвучно шевелил губами, и зрачки его глаз были расширены.

Он уже минут двадцать как застыл с садовыми ножницами в руках, куст оставался недостриженным, а Алексашка не отрываясь глазел на небо. Конечно, если б его сейчас кто увидел, то этого человека было бы очень сложно разубедить, что Алексашка «не того», все уже, привет, крышак окончательно отъехал. Но только увидеть его сейчас было некому — в такую жару лишь ненормальный Алексашка торчал на солнцепеке, подстригая свои кусты, а из окон домов, находящихся за школьным двором, была видна просто человеческая фигурка, затерявшаяся в зеленых зарослях, и чем там Алексашка занимается на самом деле, различить было невозможно. А он смотрел в небо, беззвучно шевеля губами, и слушал, слушал очень внимательно, и чем дольше, тем беспокойней становилось Алексашке. Этот день наступил. День, когда почти затихли голоса тех, кого он любил, день, когда Земля и Небо настороженно вглядывались друг в друга и прозрачные связи опасно натягивались, словно тугие струны. Этот день навалился вчера, вместе с сумерками, когда мелкая дрожь била Алексашку, и вслед за этим пришла густая тьма. Он не мог работать, не мог вырезать свои деревянные фигурки, он лишь забился под одеяло, чувствуя, что липкий, словно кисель, страх не отпускает его, и уснул только под утро, забывшись в коротком, но глубоком, как беспамятство, сне. Утром Алексашка убедился, что прав. Этот день пришел. Только еще никогда Алексашка не переживал его приход так остро. Алексашка не знал ничего ни о солнечной активности, ни о фазах Луны; он читал много и запоминал, наверное, все прочитанное, только эта информация хранилась в его голове, словно в спецхране, и он ею редко пользовался. Сейчас Алексашка знал, что этот день наступил. И ему было глубоко наплевать на солнечную активность и фазы Луны, он видел совсем другое. И ему было страшно. Потому что прозрачные связи еще никогда так не напрягались, они еще никогда не были такими. Оранжевыми. Уже вчера вечером что-то произошло. Алексашка не мог сказать точно что, но что-то очень нехорошее. И это все еще не кончилось. Только Алексашка вовсе не боялся, что с ним может что-нибудь случиться, какая-нибудь беда. Он вообще, наверное, об этом не думал. Его страх был похож на животный страх грозы, заставляющий лошадей вырываться из надежных конюшен и нестись куда-то навстречу грому и гибели. И еще Алексашка был обязан защитить тех, кого любил. Тех, кто ничего не знал про этот день и про прозрачные связи, натянутые, словно тугие оранжевые струны.

Он стоял в зарослях недостриженных кустов с широко раскрытыми глазами и смотрел в небо. А потом какой-то голос позвал его. Сначала совсем тихий.

Алексашка вслушался. Голос прозвучал еще раз. Больше сомнений не было. Он узнал этот голос. И, оставив свою работу так и не законченной, Алексашка двинулся навстречу этому зову, даже не заметив, что прихватил с собой огромные ножницы для стрижки кустов.

* * *

Когда Вера Григорьевна обнаружила, что маленькой Алеси Примы нигде нет, было около двух часов пополудни. Она расспросила об Алесе всех мальчиков и девочек и еще двух учителей, подрабатывающих здесь, в летнем лагере для детей: может быть, Алеся ушла домой? Никому ничего не сказав? Странно… Почти час ушел на все эти расспросы и поиски девочки в школе и на прилегающей территории.

Вера Григорьевна решила позвонить Алесиным родителям — иногда в пятницу детей забирали с обеда, но обычно о таких вещах предупреждали. Она проговорила по телефону очень недолго и, когда повесила трубку, была уже не на шутку встревожена. Одиннадцатилетней Алеси Примы нигде не было. И для того чтобы понять это, им всем понадобился почти час.

* * *

За несколько минут до того момента, как раздался звонок от Веры Григорьевны, подполковник Прима просматривал все материалы, имеющиеся у него по Железнодорожнику. Вчера список его жертв пополнился двадцатилетней Екатериной Беловой, которая имела неосторожность принять приглашение выпить водки в забытом рабочем вагончике на пустыре. Вполне возможно, что они были знакомы прежде. В любом случае она видела его и какое-то время общалась с ним — сотрапезники выпили почти целую бутылку водки, прежде чем выяснилось, что у одного из них весьма неожиданные планы на дальнейшее продолжение пикничка.

Прежде чем щеку девушки полоснуло лезвие бритвы, глубоко, а потом еще раз, словно вырезая лоскут кожи. И наверное, кровь заполнила ее рот и гортань до момента, когда пальцы несостоявшегося кавалера сжали ей горло. Прима смотрел на разложенные перед ним фотографии и думал, как же он может в такой ситуации позволить себе уйти в отпуск. Алеська пока в школьном лагере, у Наталки экзаменационная сессия. Потом старшенькая едет в стройотряд, а Алеську он собирался отвезти на пару месяцев в свою станицу на Дон. Там, конечно, замечательно можно было погостить у родных, покосить траву, «клочить» сомов на извилистых донских рукавах, а потом взять Валентину — да в Кисловодск, поправлять здоровье. Вот такие у Примы были планы. Но раздавшийся звонок перечеркнул их. Девочка ушла. Никого ни о чем не предупредив. Прима позвонил домой…

По большому счету сейчас день, а девочке одиннадцать лет.

Ну, ушла не спросившись, а что, собственно говоря, здесь такого?

Вечером получит по заднице… Но Валентина услышала встревоженные интонации в голосе мужа и запаниковала. И Приме было абсолютно наплевать, как называется это беспокойство — невроз, перегруженность на работе, непослушная, самовольная дочь, которую надо будет наказать… Или то самое темное понимание, предчувствие беды, которое вот начало сбываться. Потом, все потом! Дочурка, Алеська… Все потом. А сейчас найти ее живой и невредимой. И избавиться от этого черного, тревожного ощущения, что время уже утрачено и кто-то из зверей, выползших из вчерашней тьмы, подобрался очень близко к его дому.

* * *

Прима поднял на ноги все, что находилось в его власти. Алеськи нигде не было. Потом выяснилось, что Алексашка, подстригавший кусты на территории школьного двора, куда-то исчез. Бросив работу незаконченной.

И Прима неожиданно вспомнил подарок Алексашки — деревянный свисток, который так любила его младшая дочка. Настолько, что перед сном прятала свисток под подушку. Там, в этом свистке-дудочке, по крохотным рельсам бегал маленький паровоз, вырезанный из дерева очень старательной рукой. Этот паровозик ни с чем не спутать — у него была огромная труба, такая же, как и у многих зеленых поездов, украшающих городской сквер, территорию школы, и…

Прима неожиданно похолодел — такой зеленый поезд, увлекаемый паровозом с огромной трубой, он видел у подъезда… Он только сейчас вспомнил это наверняка; сейчас, когда капли холодного пота уже бежали по его лбу, он вспомнил, что видел такой поезд у подъезда гражданки Яковлевой. Потом он все-таки взял себя в руки и попытался успокоиться — городской дурачок жил с потерпевшей в одном дворе, и из того, что он украсил поездом свой двор, вовсе не следовало, что он…

Сердце Примы бешено колотилось.

СВИСТОК.

ПАРОВОЗ С ОГРОМНОЙ ТРУБОЙ.

Алеська…

Картина стала отчетливой и зловещей.

Прототип Алексашкиных поездов, так сказать, его модель, находился в резервном тупике в паре километров от железнодорожного вокзала. Это был старый, довоенный магистральный паровоз, который еще в недавние времена таскал пригородные поезда. Наталия, а затем и Алеська, наверное, как большинство детей, живущих вдоль маршрута его следования, всегда мечтали прокатиться на Старом Коптящем Чух-Чухе и просили об этом родителей.

Старый Коптящий Чух-Чух.

Господи, чем Прима занимался, когда беда уже находилась в его доме?..

«Успокойся», — сказал он себе, потому что Алексашка не может быть Железнодорожником. Или он вовсе не тот, за кого себя выдает. Вовсе не городской дурачок. Железнодорожник — бесспорно, пораженный психической болезнью маньяк, но маньяк, действующий крайне продуманно, неуловимо, с холодным расчетом.

Алексашка с его лучезарной улыбкой идиота у всех на виду.

Но эти выстриженные кусты, свисток…

Картинка получалась очень зловещей.

СТАРЫЙ КОПТЯЩИЙ ЧУХ-ЧУХ.

А потом выяснилось, что несколько детей из их двора собирались на ручей купаться, недалеко от того места, где стоял на приколе старый паровоз, и вроде бы Алеську видели вместе с ними. Ну, вот и все, она отправилась именно туда.

И когда Прима отдал распоряжение следовать к резервному тупику, он только повиновался своему чутью. Ему было все равно, ошибается он насчет Алексашки или нет. Ему надо было увидеть свою дочь. Живой и невредимой. Или… хотя бы только живой. Только это. А все остальное не важно.

* * *

Когда Алеська увидела, как большой черный паровоз с огромной трубой и красными колесами выше ее роста блестит на солнце, она ахнула. Это был Старый Коптящий Чух-Чух, о котором, наверное, многие забыли. Наташку папа когда-то на нем возил, да и ей обещал, но только этого так и не случилось. Это так и осталось отцветшей мечтой, неисполненным обещанием детства. На Алеську просто не нашлось времени. Так всегда выходило. Наталка была нормальным ребенком, а она — поздний ребенок. А на поздних детей у стареющих родителей не всегда есть время и здоровье. Алеська — третья в семье. Есть у них еще старший брат, Николай (Колюсик-фигусик!), который теперь жил в Ростове и у него уже имелся собственный сыночек Леха. Этому маленькому Лехе Алеська в свои одиннадцать лет выходила теткой.

С поздними детьми много всего странного. Так и с этим паровозом. Папа обещал-обещал, а потом его поставили в тупик. «Твой паровоз ушел на пенсию, Алеська», — так сказал папа. Не успел, и, стало быть, тут уж плачь не плачь, мечта, которая точно никогда не сбудется.

Если б не Алексашка. Потому что у Алеськи теперь есть свой Старый Коптящий Чух-Чух. Он бегает по свистку-дудочке. И она пришла сравнить его с Большим Чух-Чухом, может быть, показать, познакомить их друг с другом.

Ребята остались галдеть там, на ручье, прыгать в воду с тарзанки (они уже прилично обрызгали Алеську, и ей пришлось оставить платье сушиться на берегу), а она пришла сюда поглядеть на паровоз. Ей, конечно, здорово влетит за то, что она самовольно ушла из школы, но ведь она когда-нибудь должна была прийти сюда и посмотреть на Большой Коптящий Чух-Чух. Сбоку, на борту паровоза, белой краской был выведен номер. На красных колесах, словно огромные усталые руки, замерли мощные шатуны, когда-то вращавшие эти колеса. В пору, когда Чух-Чух, коптя дымом и с шипящим свистом выпуская пар, еще бегал между небольшими зелеными станциями и тогда на нем еще можно было прокатиться.

— Привет, Старый Коптящий Чух, — произнесла Алеська.

Паровоз продолжал блестеть на солнце, но Алеське показалось, что она услышала где-то в тайной глубине старика паровоза тихий гул.

— Что ты говоришь? А, ты тоже здороваешься… И я очень рада встрече.

А у меня что есть… — Алеська подняла свой свисток. — Смотри, вот такой же Чух, такой же, как и ты. Только маленький.

Алеська поднесла свисток к губам и сильно дунула в него. Раздался свист, маленький паровозик побежал по своим крохотным рельсам.

— Ну как? — сказала Алеська. — Тебе он нравится? Мне тоже нравится.

Хочешь еще послушать?

Алеська дунула снова. Паровозик и в этот раз разбежался и ударился в резиновый тупичок.

— Мне его подарил мой друг. Он его сделал сам. Знаешь, мне кажется, вы с ним знакомы. Да, точно, Чух, его зовут Алексашка. И зря они все над ним смеются. Он очень хороший. И очень добрый. Что ты говоришь?

Тот, кто подкрадывался к Алеське сзади, был бесшумен, и его выдала лишь сильно удлинившаяся тень. Он видел со спины чудесную кудрявую девочку в купальнике и слышал, что она с кем-то говорила. Он ждал, находясь в своем укрытии, смотрел на ее гладкую кожу, на острые плечики, спину, совсем еще детскую, с выступающими косточками; она повернулась вполоборота, и он увидел уже начавшую формироваться грудь и васильковые глаза. Он ждал и слушал, пока не понял, что девочка беседует с паровозом. Она снова повернулась к нему спиной, и он смотрел на ее нежные ягодицы, смотрел на выемку, куда уходил купальник, и думал, что это все еще нежное и непорочное, как сорванный ранним утром цветок.

Или… апельсин.

Девочка беседовала с паровозом.

Он услышал губительный и беспощадный стук вагонных колес, ему стало снова мучительно тревожно. Апельсин разрезается, нежная гладкая кожа, бархат под его пальцами, который бы он сначала гладил, дышал им, а потом чуть-чуть надавил бы и увидел в васильковых глазах удивление, возможно, еще не страх, но уже озадаченность, а он бы нажал еще и чуть переместил пальцы, и на нежной коже остались бы следы, и тогда бы он нажал еще сильнее, потому что апельсин разрезается, и она бы закричала, такая доверчивая и беззащитная, и эта последняя мольба надежды в васильковых глазах… И он бы уже не смог остановиться. Апельсин разрезается, и это спасает его от увядания и, значит, от смерти. От непрекращающегося стука вагонных колес. От этой безжалостной мясорубки, звучащей в его голове…

Тень надвинулась со спины.

…Об этом говорили все соседи во дворе. Об этом говорили в школе, и об этом говорил папа. В один из вечеров папа взял ее за руку и повел на кухню.

Она сначала ухмылялась, но Наталка сказала, что это очень серьезно и здесь нет ничего смешного. А папа был такой забавный и такой серьезный, и мама ему поддакивала. И, видя, что Алеська все ухмыляется, папа сказал то, чего никогда не говорил прежде:

— Здесь нет ничего смешного, Алеська. Он уже убил нескольких маленьких девочек. Понимаешь меня, дочка? Он их убил.

— Как убил? — произнесла Алеська упавшим голосом.

— Это очень плохой человек. Нельзя, понимаешь, доча, нельзя. Помни все, о чем мы сейчас говорили.

Он ее очень сильно испугал. Даже мама сказала, что не надо было прямо так… Но она помнила. В тот момент когда Алеська увидела на земле тень, надвигающуюся на нее со спины, она рассказывала Старому Коптящему Чух-Чуху об Алексашке. Она посмотрела на паровоз и замолчала. Наступившая неожиданная тишина очень испугала ее: почему эта тень не производит звуков? Крадущаяся тишина очень напугала Алеську. И она вспомнила. В ее ушах звучал голос папы.

Алеська резко обернулась и сделала несколько шагов назад.

— Куда же ты? — Голос прозвучал удивленно и несколько капризно.

Кровь отхлынула от лица девочки, губы потеряли чувствительность.

— А зачем надо… — начала было Алеська, но не договорила, потому что человек сделал шаг к ней. Алеська попятилась назад.

— Ну куда же ты? Ты что? — Теперь голос был ласковым и дружелюбным, совсем не таким, как глаза, с прячущейся в уголках темнотой. Человек быстро двинулся к ней, и Алеська увидела, что находится у него в руках. И тогда она побежала вперед, не разбирая дороги. И к ужасу своему, услышала за спиной настигающие ее шаги. Мурашки забегали по спине Алеськи, ноги сделались ватными и непослушными и не хотели бежать быстрее, и тогда из настигающей ее дрожащей темноты вынырнула рука, почти ухватившая Алеську за плечо. Алеська похолодела.

Еще чуть-чуть, следующее мгновение… девочка закричала. И рука ухватила ее крепко. Погоня настигла Алеську. Девочка не очень понимала, что делает. Все, что имелось при себе у Алеськи, — это большой Алексашкин свисток. И когда рука, не правдоподобно холодная в такую жару, крепко ухватила ее за плечо, Алеська со всего размаху ударила рукой со свистком по этому страшному силуэту. И почувствовала, как свисток уперся во что-то мягкое. Человек сзади вскрикнул и ухватился за лицо.

— Ах ты, маленькая дрянь, — прошипел он. — Но это все бесполезно.

Алеська смогла высвободиться и бросилась бежать по тропинке через густую траву. Свисток остался лежать на земле. Больше у нее ничего не было.

Девочка увидела, что тропинка разветвляется, и только тогда ей пришло в голову укрыться в траве. Она прыгнула в заросли и приземлилась на какую-то влажную корягу, больно ударившись коленкой о торчащий сбоку полусгнивший сучок. Из ссадины сразу же выступили капельки алой крови. Алеська больно закусила губу.

Ее маленькое сердечко бешено колотилось, отзываясь в ушах гулким стуком. Она знала, что сейчас разревется, но также она знала, что сейчас этого делать нельзя. Ни в коем случае нельзя.

— Эй, где ты? — поинтересовался страшный человек. — Ау! Ты от меня никуда не уйдешь. Ау-у! Где же ты?

Алеське показалось, что этот человек тоже сошел с тропинки и теперь движется по траве, движется сквозь заросли прямо к ней. Она постаралась затаить дыхание, все, ее нет больше…

— Ау! Ну хватит уже, выходи.

Алеська вся сжалась, потому что голос прозвучал совсем близко.

— Выходи. Тебе не будет больно. Ты что? Ты меня не так поняла.

Выходи, поговорим…

Он прошел мимо. В двух шагах, но мимо. Он не заметил ее. Девочка сжалась в клубок, но потом тихо повернула голову. Да, он прошел мимо. Но… нет, он остановился. На том предмете, что он держал в руках, играл солнечный луч. На Алеськину руку уселся огромный комар, прицелился, прощупывая кожу хоботком, ужалил… Еще один устроился под глазом девочки — она сейчас великолепная кормушка. Ее нога чуть сползла с коряги. Когда третий комар ужалил ее прямо рядом с кровоточащей ссадиной, раздался еле слышный хлюпающий звук — под корягой оказалась влага.

— А я тебя вижу. — Голос прозвучал обрадованно, как будто они просто забавлялись, играли в прятки. — Вот ты где…

Алеська бросилась бежать. Она снова оказалась на тропинке, но шагов сзади не было. Быть может, этот страшный человек кинулся ей наперерез? Алеська резко повернула на боковую тропинку — это был окружной путь, но он вел к ручью, а там находились ребята. Шагов не слышно уже нигде. Как? Он что, оставил ее в покое, этот страшный человек? Нет, конечно же, нет! Тогда где он? Где он сейчас? Алеська остановилась — только напряженная густая тишина, и в ней стрекочут кузнечики да жужжат мухи. Что-то скрипнуло справа от Алеськи, холодный ветерок коснулся ее лица. Девочка попятилась. Тишина… Он был где-то рядом, где угодно вокруг нее… Алеська вслушивалась, сердце ее бешено колотилось, пульсирующий ком подкатил к горлу — там, в густых зарослях, что-то шевельнулось. Там притаился кто-то и сейчас бросится на нее… Этот страшный человек. Алеська вытянулась как струнка. Там, справа… И снова холодный ветерок коснулся лица девочки. Она больше не может терпеть этот страх. Надо бежать отсюда, бежать немедленно, потому что она, оказывается, тихонько рыдает, плачет, сама того не ведая, потому что этот страшный человек медленно крадется к ней…

Бежать прочь!..

Алеська резко обернулась, и тогда шершавая волна ужаса прошла по всему ее телу. Она не успела сделать даже маленького шага. Прямо за ее спиной стояла человеческая фигура. И Алеська столкнулась с ней. Правая рука этого человека обняла девочку, прижала ее к своей груди, а в левой… В левой руке Алеська увидела два блеснувших на солнце металлических острия огромных садовых ножниц. И в это мгновение ее маленькое сердечко чуть не разорвалось, но готовый вырваться из ее груди крик замер, и она лишь пролепетала:

— А… а…

И… расплакалась.

* * *

Прима находился рядом с паровозом, Старым Коптящим Чух-Чухом, когда услышал крик дочери.

— Алеська, — простонал Прима.

Он сразу же кинулся бежать, извлекая из кобуры милицейский «Макаров».

И потом на земле он увидел свисток, Алеськин свисток с паровозом, вырезанный для нее из дерева городским дурачком Алексашкой.

— Только попробуй сделай что-нибудь моей дочери, — жестко проговорил Прима, и так его голос уже не звучал давно, с тех пор как его перестали называть молодым майором милиции. — Я пристрелю тебя как бешеную тварь!

* * *

Крик не вырвался из груди Алеськи, зато из ее глаз брызнул целый поток слез. Страх, отчаяние, радость, благодарность и любовь были в этих слезах. Она прижалась крепче к обнявшему ее человеку, но потом поняла, что все это еще, наверное, не кончилось.

— Что ты здесь бегаешь? — услышала Алеська голос, такой хороший, такой замечательный.

— Там… там… — пролепетала Алеська, — он бежал за мной, он убьет нас. Он… там… Я боюсь!

— Не бойся! — проговорил Алексашка. — Пусть только подойдет. Я ему покажу! — И словно в подтверждение, он поднял свои ножницы и потряс ими. — Слышишь, ты! Только подойди!

— У него бритва, Алексашка, он очень страшный.

— Я ему этими ножницами так выстригу! — с угрозой в голосе произнес Алексашка, городской дурачок, комичный герой и защитник. Сейчас он громко крикнул, глядя поверх волнующейся травы:

— Только сунься… Я вижу тебя!

Алеська обняла его крепче, на мгновение прижавшись к Алексашке щекой, затем отстранилась, глядя ему прямо в глаза.

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— Ты позвала меня, — просто сказал Алексашка.

— Нет. Не звала. Я кричала от страха… — Алеська потрясла головой и, вытирая слезы, улыбнулась, — но тебя не звала.

— Звала, — серьезно произнес Алексашка, — просто ты этого не знаешь.

Но — звала…

И он улыбнулся ей.

* * *

Подполковник Прима видел, как Алексашка прижал к себе его дочь, его маленькую Алеську, и мгновением позже понял, что девочка была в одном купальнике.

— Вот ты где, тварь! — процедил Прима. — Но теперь не уйдешь. Все, братка, приплыли.

С другой стороны к Алексашке и девочке сквозь густые заросли двигались два бойца местного ОМОНа. Старший лейтенант Козленок заходил слева.

За Примой бесшумно двигались еще три человека, все уже получили приказ не стрелять. Но Прима еще раз повторил:

— Не стрелять! — А потом тихо добавил:

— Я сам…

Он не отрываясь смотрел на огромные садовые ножницы в руках Алексашки. Надо было подойти ближе, намного ближе… Интересно, сможет ли он стрелять, достанет ли ему хладнокровия, когда этот подонок держит в руках его дочь, его маленькую Алеську?..

* * *

Они провели эту операцию блестяще.

Мгновенную операцию по захвату семерыми вооруженными сотрудниками милиции городского дурачка Алексашки они провели блестяще. Алексашка, строго говоря, тоже был вооружен — семи стволам, четыре из которых были автоматическими, он смог противопоставить огромные садовые ножницы. И совершенно идиотскую, ничего не выражающую улыбку.

Два сотрудника ОМОНа выросли, словно былинные богатыри, буквально из травы. Они действовали с молниеносной точностью и определенностью. Огромные садовые ножницы, которыми Алексашка только что тряс, оказались выбитыми из заломленной руки, и, когда рука эта, согнутая в локте, пошла за спину вверх, Алексашка испытал приступ немыслимой боли. Но он еще пытался защитить девочку и поэтому прижал Алеську к себе, и в следующее мгновение бесприкладный автомат Калашникова обрушился на его ребра. Жизнь на мгновение замерла внутри Алексашки, маленькие порции воздуха с хрипом начали выходить из его легких, но вдоха он сделать не мог. Алексашка обмяк и согнулся в пояснице, его губы посинели. Однако он все еще не отпускал Алеську, потому что очень любил ее и очень сожалел, что он не такой сильный, как другие люди. А потом, сквозь пелену подступающего обморока, он увидел бегущего к ним Алеськиного отца — тот был милиционером, и в руках у него находился большой черный пистолет. Он спешил к ним на помощь. И Алексашка, понимая, что этот страшный день, начавшийся с приходом вчерашней тьмы, уже больше не принесет им вреда, потому что все заканчивается, поднял голову и улыбнулся своей светлой (и, на взгляд большинства жителей Батайска, идиотской) улыбкой, глядя приближающемуся подполковнику Приме прямо в глаза. Все заканчивалось. А потом сбоку что-то тяжелое и черное прорезало воздух, и из глаз Алексашки посыпались искры, а из свернутого набок носа, ставшего вдруг очень горячим, брызнула кровь — это старший лейтенант Козленок подоспел к завершению славной спецоперации. И на глазах своего шефа действовал эффектно и, по крайней мере он так считал, крайне эффективно. Удар ботинком пришелся прямо по Алексашкиному лицу. И тогда мир вокруг Алексашки начал растворяться, он услышал крик и плач девочки, но он уже знал, что это не страшно, потому что Алеська плакала по нему. Алеська кричала:

— Нет, папа, нет! Не надо, не бейте его! Ну нет же! Не-е-ет!!!

Она плакала по нему, а это уже не важно. Алексашка сумел защитить девочку. Алеська вырвалась из рук омоновца, чья фигура сначала показалась Алексашке мутной, а потом задрожала и начала расплываться; Алеська подбежала к городскому дурачку, чье лицо теперь больше напоминало кровавое месиво, и Алексашка, перед тем как провалиться в забытье, коснулся ее руки. Он хотел ей сказать: «Не плачь! Они же не виноваты. Они лишь хотят защитить тебя». Его губы, тяжелые и неподвижные, шевельнулись:

— Не п-ла-чь…

Но скорее всего он не смог этого произнести. Он лишь коснулся руки девочки и увидел Алеськины глаза, полные слез. И перед тем как провалиться в забытье, Алексашка… улыбнулся.

* * *

Это было ужасно.

Все, что они натворили с городским дурачком Алексашкой, было ужасно и по большому счету даже греховно.

Весть о том, что «дураки менты» избили до полусмерти Алексашку, чуть ли не на юродивого руку подняли, быстро облетела весь город.

Нормально так!

Преступность в городе зашкаливает за все критические отметки, вечером на улицу выйти страшно, Железнодорожник — серийный маньяк — бродит где-то рядом, чуть ли не через день по области кого-то валят, а менты развлекаются тем, что дубасят городского дурачка.

Нормально.

Это был прокол. Так говорили в городе. Так уже написала местная газета. Облажались они. А за такие вещи по голове не погладят. Настроение у подчиненных Примы было подавленное. Хорошо, что еще никто не смеялся в кулачок.

Да, день явно выдался не очень удачным.

По возвращении после этой мощной операции по захвату Алексашки — которому, так, между прочим, Прима обязан жизнью своей младшей дочери — подполковника ждал еще один сюрприз.

Он обнаружил этот листок бумаги на своем рабочем столе.

Приме пришел факс. Но не текстовой, хотя там имелось несколько букв.

Вообще-то это была фотография.

Сюрприз…

Прима смотрел на листок бумаги. Потом поднял голову.

— Суки! — процедил Прима.

— Валя, ты что? — произнесла Мамлена. — Ты что так побледнел? — Мама Лена, старейший и опытнейший эксперт, уже давно находилась в кабинете Примы.

Она ждала Валентина Михайловича, ей было что ему сообщить. И конечно же, она обратила внимание на пришедший факс.

— Ты это видела, Мамлен?

— Ну и что? Перестань ты, дурак-мужик! Это просто чья-то нелепая шутка. Прекрати. Валя, Валентин, послушай меня, что-то ты в последнее время очень лично все переживаешь… Хочешь мой совет: хватит всем твердить про свой Кисловодск… Давай-ка, друг, бери Валюшу и дуй уже туда.

Прима посмотрел на номер отправления:

— Факс пришел из Москвы.

— Да. — Мама Лена кивнула и развела руками в стороны. — И что? Его отправили с Центрального телеграфа.

— Почему именно мне?

— Валя, в Москве сейчас находится кое-кто из наших, откомандированы.

Ты же занимаешься этим делом. Ну вот, какой-то дурень…

…Потом Мамлена ушла. На сегодня они свои дела с Примой закончили.

Валентин Михайлович опять засиделся на работе. Когда он проводил Маму Лену и затворил за ней дверь, его взгляд снова остановился на факсе.

Сюрприз…

На листе бумаги была фотография потерпевшей, Яковлевой Александры Афанасьевны. Она была в очень приличном деловом костюме и стояла на лестнице.

Вернее, она по ней спускалась, совершенно не позируя фотографу, — просто шла по своим делам, быть может, даже не догадываясь о существовании фотографа. За ее спиной находились стеклянно-металлические двери, вход в шикарное офисное здание. По всему фронтону этого здания было написано: «Группа „Континент“».

Прима кое-что знал об этой группе компаний — еще бы, одна из богатейших и влиятельнейших групп страны, им и положено иметь такой шикарный офис. С этим вопросов не возникало.

Конечно, потерпевшую Яковлеву могли там сфотографировать раньше, но… зачем? Кому это могло понадобиться? И зачем все это теперь анонимно пересылать ему?

Шутки?

Внизу листка имелась приписка: «Правда, она хороша? Много лучше, чем о ней думают».

И все. Всего девять слов.

Сюрприз…

Прима какое-то время глядел на фотографию, потом поднял глаза. Его лоб покрылся испариной.

И Приме вдруг показалось, что там, за окнами, в сумерках, уже окутывающих Батайск, за ним наблюдают чьи-то безжалостные, ухмыляющиеся глаза — сюрприз…

— Что за херня? — пробормотал Прима. — Что происходит? Правда, она хороша… Шутники хреновы!

В дверь постучали. Прима чуть подождал (только позже он удивится этой паузе), потом произнес довольно ровным голосом:

— Войдите.

Это был старший лейтенант Козленок.

— Товарищ подполковник, там ваша дочка… Она хочет увидеть этого… дурачка.

— Не называй его так, Козленок, — тем же ровным голосом сказал Прима.

* * *

Алексашке была оказана помощь, и он проплакал несколько часов кряду.

Прима пытался заговорить с ним, но он лишь отодвигался вместе со стулом, на котором сидел. Алеська до вечера проторчала у отца на работе, пока ее не пустили к Алексашке и девочка не удостоверилась, что он жив и здоров. А потом она попросила карандаш и пару листочков бумаги.

— Зачем тебе, дочка? — произнес Прима. Его голос прозвучал устало — этот дурацкий день порядком вывел его из строя.

— Алексашка тоже видел его… мельком…

— Кого? — спросил Прима, с ужасом понимая, что единственные свидетели, оставшиеся в живых после встречи с Железнодорожником, — это его собственная дочь и городской дурачок Алексашка.

— Того… — Голос Алеськи упал, но потом девочка собрались с силами.

— Того человека, что гнался за мной. Этого страшного человека, про которого все… Алексашка его нарисует.

— А… — произнес Прима без всякого выражения. — Сейчас, дочка.

Прима действовал словно на автопилоте, как будто он был лунатиком. Он протянул Алеське карандаш и два листика бумаги и с удивлением обнаружил, что в этот момент его рука дрогнула.

— А он… умеет рисовать, дочка?

Алеська горько усмехнулась, и Прима подумал, что эта усмешка его дочери выглядела как-то совсем не по-детски.

— Ты же знаешь, папа, — произнесла Алеська.

Этот дурацкий день порядком вывел Приму из строя. Сосущая слабость в области желудка превратилась теперь в огромную, наполненную ватой полость. И естественно, он не поинтересовался, зачем несчастному Алексашке два листочка бумаги. Если он собирался по памяти (а Прима слышал о феноменальной памяти городского дурачка, только он не очень верил в подобные вещи) набросать портрет Железнодорожника, зачем ему именно ДВА листа бумаги? А к примеру, не один или три?

Однако то, что ждало Приму через несколько минут, было не просто еще одним зловещим сюрпризом этого дурацкого дня. Через несколько минут у Примы имелся великолепный, прямо-таки фотографический портрет человека, который… скажем осторожно, мог бы оказаться Железнодорожником. Алеська, со страхом глядя на портрет, подтвердила сходство. Но…

ПРЕДЧУВСТВИЕ. ТЕМНОЕ ПОНИМАНИЕ.

Это было еще не все. На втором листке бумаги тоже оказался рисунок. В горле у Примы пересохло.

— Доча, — хрипло произнес Прима, — попроси его ответить на мои вопросы.

И Алексашка ответил на вопросы подполковника милиции Валентина Михайловича Примы.

Все вопросы касались дела об убийстве гражданки Александры Афанасьевны Яковлевой.

Этого же дела и касался второй рисунок.

Городской дурачок Алексашка, оказывается, уже давно мучился неким несоответствием.

— Когда ломали дверь в Сашину квартиру, — сказал Алексашка, — и вы прошли к ванной… я тоже шел за вами. И в САШИНОЙ ванне лежала убитая ЖЕНЩИНА.

И я вот это увидел…

Был второй рисунок. Того, что увидел городской дурачок Алексашка, когда они выломали дверь и вошли в квартиру потерпевшей. Прима решил, что у него такая своеобразная манера говорить. Но чуть позже Алексашка повторил про женщину в Сашиной квартире.

И Прима вдруг почувствовал, как ледяная иголочка кольнула его в сердце.

Что увидела на опознании Наталия Смирнова? То же, что сейчас нарисовал Алексашка? Если б он смог найти Наталию живой и здоровой, он бы задал ей эти вопросы. У него по-прежнему оставалось к Наталии три вопроса, только…

Только теперь Прима почувствовал, что за вполне обычным делом по убийству гражданки Александры Афанасьевны Яковлевой, шлюшки из городка Батайска, может таиться нечто выходящее за рамки просто криминальной разборки.

Прима вдруг ощутил, что он подошел к границе очень темного круга, жуткой бездны, и если он эту границу перейдет, то обратного пути уже не будет.

И гораздо лучше, если бы все это оказалось шизофреническим бредом городского дурачка Алексашки. Он явно недееспособный тип, и его показания мало чего стоят.

Но Прима все же задал свой вопрос:

— Скажи, Алексаш, почему ты все время говоришь, что в Сашиной квартире был обнаружен труп КАКОЙ-ТО женщины? Ведь потерпевшей была Саша? Так?

Или, — Прима усмехнулся, как обычно усмехаются, когда говорят с неразумными, только потом в горле у него запершило, — это была не Саша?

Прима, как старый профессионал (хотите — называйте его «мент поганый», хотите — по-другому, дело ваше), имел немало осведомителей. Дворники, конечно же, входили в их число. И от тети Зины, дворничихи нескольких домов и того, где жила Яковлева, Прима знал, что несчастный городской дурачок влюбился в шлюшку. По крайней мере некоторое время дела обстояли именно так. Может, ему больно говорить об Александре Афанасьевне как об убитой…

Ответ Алексашки прозвучал в абсолютной тишине. И самое ужасное, что Прима уже догадывался, каким будет его ответ. Он пришел оттуда, из тьмы, навалившейся на Батайск, и вполне могло оказаться так, что Железнодорожник являлся не единственным бешеным зверем, посетившим их город. Прима стоял на самом краю бездны.

— Я не знаю, — ответил Алексашка. Все лицо его было в залепленных лейкопластырем ссадинах и в припухлостях, которые через несколько часов станут синяками. Но даже сейчас Прима увидел, как его прозрачный взгляд потемнел и им снова начало овладевать беспокойство. — Не знаю… могла быть и Саша. Я же вам нарисовал… могла не Саша. Вот.

— Что ты хочешь сказать? — хрипло произнес Прима. — Что это могла быть не Александра? Ну что ж ты такое говоришь… Ее все опознали…

Это был бред, бе