Смерть пэра (fb2)


Настройки текста:



Найо Марш «Смерть пэра»

ПЕРСОНАЖИ ПОВЕСТИ

РОБЕРТА ГРЕЙ

ЛОРД ЧАРЛЬЗ МИНОГ

ЛЕДИ ЧАРЛЬЗ МИНОГ

ГЕНРИ МИНОГ, их старший сын

ФРИДА МИНОГ, их старшая дочь

КОЛИН И СТИВЕН МИНОГ, близнецы, их второй и третий сыновья

ПАТРИЦИЯ МИНОГ (Плюшка), их вторая дочь

МАЙКЛ МИНОГ, их младший сын

МИССИС БЕРНАБИ (Нянюшка), их няня

БАСКЕТТ, их дворецкий

КОРА ПУПКОРН, их горничная

Пассажир на корабле

СТЭМФОРД, швейцар

ЛЕДИ КАТЕРИН ЛОУБ, тетушка лорда Чарльза

ГАБРИЭЛЬ, маркиз Вутервудский и Рунский (дядя Г.), старший брат лорда Чарльза

ВАЙОЛЕТ, маркиза Вутервудская и Рунская (тетя В.), его жена

ХИХИКС, их шофер

ДИНДИЛДОН, горничная леди Вутервуд

ДОКТОР МАККОЛДУНН, семейный врач Миногов

СЭР МЭТЬЮ КЭРНСТОК, специалист по заболеваниям мозга

ДОКТОР КЕРТИС, полицейский врач

ИНСПЕКТОР ФОКС из Центрального управления Отдела по расследованию убийств

СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР АЛЛЕЙН из Центрального управления Отдела по расследованию убийств

СЕРЖАНТ БЭЙЛИ, дактилоскопист

СЕРЖАНТ ТОМПСОН, полицейский фотограф

КОНСТЕБЛЬ МАРТИН

КОНСТЕБЛЬ ДЖИБСОН

КОНСТЕБЛЬ, который читал «Макбета»

СЕРЖАНТ КЭМПБЕЛЛ, дежурный на Браммелл-стрит, 24

НАЙДЖЕЛ БАТГЕЙТ, доктор Ватсон для старшего инспектора Аллена

МИССИС МОФФАТ, экономка на Браммелл-стрит, 24

МОФФАТ, ее муж

МИСТЕР КРИССОЭТ, поверенный в делах Сиделка

Глава 1 Новозеландская прелюдия

1

Роберта Грей впервые встретилась с Миногами в Новой Зеландии. Она училась в школе с Фридой Миног. Остальных Миногов посылали учиться в Англию: Генри, близнецов и Майкла — в Итон, Плюшку — в дорогую школу для девочек под Тонбриджем. Впрочем, в новозеландские дни Плюшка и Майк были еще слишком малы, чтобы ходить в школу. У них была Нянюшка, а потом — гувернантка. Когда пришло время отослать в Англию Фриду, случился крупный финансовый кризис и она стала пансионеркой в Университетской школе для девочек «Те-Моана». Еще долго после возвращения в Англию в семье утверждали, что Фрида разговаривает с новозеландским акцентом, что, разумеется, было чушью.

В последующие годы Роберта думала, что по счастливой иронии судьбы именно одному из денежных кризисов она обязана своей дружбой с этой семьей. Должно быть, это был по-настоящему серьезный кризис, потому что примерно в это время леди Чарльз Миног вдруг уволила всех своих английских слуг и купила стиральную машину, которая впоследствии — в то самое утро, когда она вдруг сорвалась с креплений, — чуть не убила Нянюшку и Плюшку. Вскоре после того как Фрида поселилась в «Те-Моана», умерла престарелая тетушка лорда Чарльза. Миноги снова разбогатели и все слуги вернулись, так что первый визит Роберты в «Медвежий угол» был обставлен весьма пышно. В Новой Зеландии Миноги были выдающейся семьей. Титулы в Новой Зеландии — редкость, а младшие сыновья маркизов практически отсутствуют.

Через два года Роберта все еще с ностальгической яркостью вспоминала свой первый приезд. Произошло это в середине семестра, в выходные, когда пансионеркам «Те-Моана» разрешалось поехать домой. За два дня до этого Фрида спросила Роберту, не хочет ли она провести уик-энд в «Медвежьем углу». Состоялись междугородные телефонные переговоры между родителями Роберты и Фриды.

Фрида сказала ласково и рассеянно: «Робин, лапочка, давай поедем. Будет так весело».

Конечно она и понятия не имела, что для Роберты это приглашение было словно сказочный фейерверк; что ее мать после звонка леди Миног ударилась в швейную оргию, которая затянулась до двух часов ночи; что отец Роберты проехал четыре мили на велосипеде, чтобы успеть до восьми утра, и оставил для Роберты огромный сверток, письмо с наставлениями, как себя вести, и пять шиллингов, чтобы дать на чай горничной. Когда Роберта рассказывала о бедности своей семьи, Фрида горячо сопереживала, словно они обе были в одинаковом положении, но бедность Миногов, как Роберта впоследствии обнаружила, была странным и головоломным состоянием, непонятным даже их кредиторам, не говоря уже о бедном лорде Чарльзе с его моноклем и рассеянной улыбкой.

Автомобиль прибыл в «Те-Моана» уже в темноте. Роберта смутилась, когда на переднем сиденье рядом с шофером обнаружила леди Чарльз, а на заднем — Генри, смуглого и изысканного. Но уже через три минуты девочка покорилась обаянию этой семьи и стала его пленницей навеки.

Тридцатимильная поездка в горы была похожа на сон. Потом Роберта вспоминала, что дорогой все пели старую песню о том, как построить лестницу в рай, а ей в это время казалось, что она сама невесомо взлетает вверх по этой лестнице. Асфальт шоссе сменился щебенкой, камешки ударяли в днище машины, предгорья надвигались на автомобиль, и в окно врывались приветственные порывы горного воздуха. Когда они ехали наверх по извилистой дороге, ведущей в «Медвежий угол», было уже почти совсем темно. Роберта чувствовала запах здешнего кустарника, холодной горной воды и влажной темной глины. Машина остановилась. Генри, кряхтя, вылез и открыл калитку. Это стало самым ярким воспоминанием Роберты о Генри: как он сражается с воротами, прищурив глаза от слепящего света фар. Дорога до «Медвежьего угла» оказалась действительно очень длинной. Когда они наконец очутились на широкой, усыпанной гравием площадке перед домом, к Роберте вернулась ее прежняя робость.

Еще долго после того, как Миноги вернулись в Англию, Роберта иногда видела во сне, что снова приехала в «Медвежий угол». Дело всегда происходило ночью. Во сне дверь была открыта и свет струился по ступенькам. Баскетт стоял у входа вместе с молоденьким лакеем, чье имя Роберта во сне забыла. Запахи от горящих эвкалиптовых поленьев, цветов капустной пальмы и ароматного масла, которым леди Чарльз всегда курила в гостиной, вылетали Роберте навстречу, словно приветствуя. И там, в гостиной, как и в тот первый вечер, она видела всю семью. Плюшка и Майк, получившие тогда разрешение лечь спать попозже, играют в уголке. Близнецы, Стивен и Колин, которые на той неделе как раз приехали из Англии, развалились в креслах. Генри устроился на коврике у камина, положив голову на колени матери, а в его черных волосах играют блики. Лорд Чарльз улыбается, обнаружив что-то забавное в «Спектейторе» месячной давности. И всегда он вежливо откладывает журнал при появлении Роберты. Эта часть сна и сопутствующее ей очарование никогда не менялись.

В тот первый вечер Миноги ослепили ее своим совершенством, покорили светскостью. Их семейные шутки казались квинтэссенцией остроумия. Когда Роберта выросла, ей нередко приходилось напоминать самой себе, что Миноги были всегда очень забавны, но, за исключением Генри, вовсе даже не остроумны. Наверное, для настоящего острословия они были слишком добры. Их шутки во многом зависели от забавно старомодной семейной привычки цитировать прочитанные книги. Но в тот первый вечер Роберту переполнял восторг и ей было не до критики. Возвращаясь мысленно назад, она видела их совсем молодыми. Генри, самому старшему, исполнилось восемнадцать. Близнецам, которых отозвали из Итона из-за последнего финансового кризиса, было по шестнадцать, Фриде — четырнадцать, Патриции было семь, а маленькому Майку — почти пять. Леди Чарльз — Роберта так и не вспомнила, когда она впервые стала называть ее Шарло, — стукнуло тридцать семь, и как раз был день ее рождения. Ее муж подарил ей потрясающий несессер, который появился на сцене потом, во время первого же финансового кризиса, случившегося после того, как Роберта с ними познакомилась. В тот день пришло очень много посылок из Англии, и леди Чарльз разворачивала их с рассеянным удовольствием, восклицая, что это «просто замечательно» или «очаровательно», время от времени добавляя: «Милая тетя М.!», «Какой Джордж добрый!», «Как трогательно со стороны Габриэля с женой!». Габриэль с женой прислали ей браслет, и она, подняв глаза от визитных карточек, сказала:

— Чарли, это от них обоих. Как мило, что они его склеили…

— Ты про браслет, мамуля? — спросил Генри.

— Да нет же, про их семейный союз! Чарли, мне кажется, что Вайолет вовсе и не собирается с ним разводиться.

— Имоджин, у них еще родятся шесть мерзких сыновей, — сказал лорд Чарльз, — и у меня никогда-никогда не будет денег. Ну как она может терпеть Габриэля! Конечно же, она абсолютно сумасшедшая.

— Как я понимаю, Габриэль было запер ее в прошлом году в какой-то частный санаторий для умалишенных, но, как можно заметить, она снова на воле.

— Габриэль — это наш дядя, — с улыбкой объяснил Генри Роберте. — Он мерзкий тип.

— Не думаю, что он так уж плох, — пробормотала леди Чарльз, примеряя браслет.

— Мамуля, он просто отпад, — заявила Фрида, а близнецы с дивана застонали в унисон.

— Отпа-ад, — протянули они, а Калин еще добавил: — Распоследний, отвратительнейший, вшивый, паршивый, и гад к тому ж!

— Мордоворот на ширину ворот, — сказала Фрида.

— Мамуль, — спросила Плюшка, сидевшая под роялем вместе с Майком, — кто вшивый? Это вы про дядю Габриэля?

— Мы так понарошку говорим, солнышко, — объяснила леди Чарльз, разворачивая очередной сверток. — О-о-о, Чарли! Посмотри, что прислала тетя Кит. Разумеется, она сама это связала. Что же это может быть?

— Милейшая тетя Кит! — с улыбкой произнес Генри. И в сторону, Роберте: — Она носит высокие ботинки на кнопках и разговаривает исключительно шепотом.

— Это мамина троюродная кузина и папулина тетка. Мамуля и папуля в каком-то чокнутом родстве, — сообщила Фрида.

— Должно быть, этим многое объясняется, — выразительно добавил Генри, пристально глядя на Фриду.

— Как-то раз, — фыркнул Колин, — тетушку Кит случайно заперли в вокзальной уборной и она просидела там целых шестнадцать часов, потому что никто, разумеется, не слышал ее шепота: «Будьте так добры, выпустите меня, пожалуйста, будьте любезны!»

— И разумеется, она слишком хорошо воспитана, чтобы закричать или там заколотить каблуком в дверь, — прибавил Стивен.

Плюшка звонко рассмеялась, а Майк, не имея понятия о причине веселья, все равно разразился чудесным младенческим хохотом — просто за компанию.

— Это шляпа, — предположила леди Чарльз и водрузила это на голову.

— Это грелка на чайник, — возразила Фрида. — Как вульгарно со стороны тети Кит.

Вошла Нянюшка. Она была классическим воплощением всех нянь: важная, категоричная, верная, нелогичная, назойливая и восхитительная. Она остановилась в самых дверях и произнесла:

— Добрый вечер, миледи. Патриция, Майкл, вам пора.

— Ой, ну, Нянюшка, — запищали Плюшка и Майк. — Еще не пора, не пора! Ну, Ня-я-янюшка!

— Посмотри, Нянюшка, — сказала леди Чарльз, — что прислала мне леди Катерин. Это шляпа.

— Это футляр для грелки, миледи, — изрекла Нянюшка. — Патриция и Майкл, скажите «спокойной ночи» и пойдемте.

2

Этот ее приезд был первым из множества. Роберта провела в «Медвежьем углу» зимние каникулы, а когда пришли длинные летние каникулы, она снова оказалась там. Привязанность четырнадцатилетнего подростка, единственного ребенка в семье, бывает столь же сосредоточенной, сколь и страстной. Всю жизнь Роберта возлагала всю свою любовь на единственный алтарь. В четырнадцать лет с чудовищной простотой она отдала свое сердце Миногам. Однако это была не просто подростковая влюбленность. Она так и не выросла из этого чувства. Встретившись с ними после долгой разлуки, она сумела посмотреть на них со стороны, но чувствовать себя посторонней уже не могла. Ей не нужны были никакие другие друзья. Пышность и странный для Новой Зеландии образ жизни не имели ничего общего с той притягательностью, которая заворожила Роберту. Если бы тот самый крах, о котором так часто говорили в семье Миногов, в самом деле настиг их, они принесли бы с собой свое очарование в какой-нибудь ветхий домишко в Англии или Новой Зеландии, а Роберта обожала бы их по-прежнему.

Через два года она уже очень хорошо их знала. Леди Чарльз, абсолютно безразличная к разнице в возрасте, всегда говорила с Робертой о семейных делах с полной откровенностью. Эти откровения в немалой степени льстили Роберте, но и сбивали с толку. Она в ужасе слушала рассказы о неминуемом крахе, о том, что нужно немедленно где-то достать тысячу фунтов, о том, что Миноги вот-вот опустятся на самое дно, и соглашалась, что леди Чарльз может сэкономить, прекратив подписку на «Панч» и «Тэтлер», и что все прекрасно могут обойтись за столом без салфеток. Миногам казалось, что они сделали хитроумный стратегический ход, купив вторую машину — поменьше и подешевле, — чтобы не так сильно изнашивался «роллс-ройс». В тот день, когда прибыла новая машина, все отправились на пикник в обоих автомобилях, а леди Чарльз и Роберта обменялись удовлетворенными взглядами.

— Действовать исподтишка — вот моя тактика, — заметила леди Чарльз, когда она и Роберта разговаривали у костра на пикнике. — Я постепенно отлучу Чарли от большой машины. Ты же видишь, ему уже понравилось водить этот вульгарный кошмар на колесах.

Зато, к сожалению, близнецам и Генри понравилось водить «роллс-ройс».

— Ну должны же у них быть хоть какие-то радости, — сказала леди Чарльз и отказалась от новых платьев. Она всегда с готовностью отказывала себе в чем-то, причем так радостно и легко, что только Генри и Роберта замечали, что она задумала. Дент, ее горничная, которая дружила с местным ломбардщиком, отправлялась в ближайший город в экспедицию с драгоценностями леди Чарльз. Поскольку у леди Чарльз украшений было множество, они служили прекрасным источником дохода.

— Робин, — говаривал Генри Роберте, — что стало с маминой изумрудной звездой?

Роберта страшно смущалась.

— Она ее заложила? — спрашивал Генри и добавлял: — Можешь ничего не говорить. Я так и знал.

В тот вечер Генри в течение двадцати минут был очень заботлив по отношению к матери. Он сказал отцу, что мама переутомилась, и намекнул, что к обеду ей надо бы подать шампанское. При этих словах Генри поймал взгляд Роберты и вдруг ухмыльнулся. Генри нравился Роберте больше всех остальных Миногов. У него был талант смотреть на них со стороны. Они все знали, что семья у них забавная, понимали, что они — люди странные, и даже немножко этим гордились. Но только Генри умел смотреть в будущее семьи, он один сокрушался по поводу их привычного уклада, только Генри видел бесплодность их усилий и денежных вопросах. И у него вошло в привычку исповедоваться Роберте. Он обсуждал с ней своих друзей, а время от времени — свои романы. К двадцати годам у него было три весьма неопределенных романа. Ему нравилось обсуждать с Робертой и свою семью. В тот самый день, когда разразился страшный удар, Генри и Роберта прошли сквозь кустарник, который рос на склоне горы над усадьбой, и вышли у более пологого склона Малой Серебряной горы. Настоящее название «Медвежьего угла» было «Станция Серебряная гора»,[1] но лорд Чарльз в смутном ностальгическом порыве перекрестил ее в честь родового поместья Миногов в Кенте. С того места, где они лежали в теплых зарослях луговика, перед Генри и Робертой открывались сорок миль сплошных равнин. За их спинами вздымались Серебряные горы и хребет Большой Палец, а дальше — пространства за горами, уходившие своими холодными четкими линиями к западному побережью. Все лето холодный горный воздух стекал вниз, чтобы встретиться с теплым равнинным, и Роберта, вдыхая эти потоки, чувствовала себя счастливой. Это была ее земля.

— Здорово, правда? — спросила она, дергая пучок луговика.

— Очень приятно, — отозвался Генри.

— Но не так хорошо, как в Англии?

— Н-ну, Англия все-таки моя родина, — ответил Генри.

— Если бы я была в Англии, наверное, я бы чувствовала то же самое к Новой Зеландии.

— Думаю, да. Но ты хотя бы двоюродный плетень английскому забору, а мы не новозеландцы вовсе. Чужие в чужой стране и валяем преизрядного дурака. Роберта, грядет финансовый кризис.

— Опять! — в тревоге воскликнула Роберта.

— Опять, и на сей раз, кажется, крах.

Генри перекатился на спину и уставился в бездонное небо.

— Мы — безнадежные люди, — сообщил он Роберте. — Мы живем манной небесной, а она не будет вечно падать с неба. И что тогда с нами станется, Роберта?

— Шарло, — ответила Роберта, — считает, что вы можете завести птицеферму.

— Так думают и она, и папа, — сказал Генри, — но знаешь, что будет дальше? Мы закажем массу кур — не могу тебе передать, как я ненавижу касаться перьев, — потом построим дорогие вольеры для птиц, купим себе наряды, стилизованные под фермерские, а через шесть месяцев погаснет весь энтузиазм птицеводства и мы наймем кого-нибудь, чтобы делать всю эту работу, но кредит, взятый на обустройство фермы, останется невыплаченным.

— Ну хорошо, — пробормотала Роберта с несчастным видом, — почему ты им прямо этого не скажешь?

— Потому что я точь-в-точь такой, как остальные члены семьи, — ответил Генри. — Что ты про нас думаешь, Робин? Ты такая уравновешенная маленькая личность: приглаженная головка и настороженная наблюдательность.

— Фу, это звучит самодовольно и гадко!

— Я совсем не имел в виду ничего такого. В тебе есть что-то от Джен Эйр. Осмелюсь сказать, что ты вырастешь в Джен Эйр, если только вообще вырастешь. Тебе не кажется временами, что мы совершенно безнадежны?

— Я люблю вас, — сказала Роберта просто.

— Я знаю. Но надо относиться ко всему все-таки критично. Что нам делать? Что, например, мне делать?

— Полагаю, — промолвила Роберта, — тебе следовало бы найти работу.

— Какую работу? Что я могу делать в Новой Зеландии, да и вообще где бы то ни было, если уж на то пошло?

— А разве нельзя получить профессию?

— Какую профессию?

— Ну-у, — беспомощно протянула Роберта, — а что бы тебе самому хотелось?

— Меня тошнит от вида крови, так что доктором мне не стать. Я теряю самообладание в споре, стало быть, юристом мне становиться не следует, и я терпеть не могу бедняков, так что священником мне не быть.

— А тебе не приходило в голову, что ты мог бы управлять «Медвежьим углом»?

— Овец разводить?

— Да нет… быть менеджером овечьей станции. «Медвежий угол» ведь крупная станция, так?

— Слишком крупная для Миногов. Бедный папа! Когда мы сюда приехали, он стал ярым новозеландцем. Представляешь, он смазывал волосы овечьим жиром, а уж его собак я не забуду по гроб жизни! Он купил четырех овчарок, они стоили двадцать фунтов каждая. Бывало, сядет верхом на лошадь и пытается свистнуть собакам, но столь безуспешно, что даже лошадь его не слышит. Собаки ложатся и засыпают, а овцы стоят стройными рядами и смотрят на него с легким удивлением. Потом он пытался вопить и ругаться, но мигом потерял голос… Нам не следовало сюда приезжать.

— Я не могу понять, зачем вы это сделали.

— Наверное, нам смутно казалось, что мы начинаем жизнь сначала. Я в то время был в Итоне и почти ничего об этом не знал, пока меня не втащили на корабль.

— Наверное, вы все уедете в Англию, — предположила Роберта с несчастным видом.

— Когда умрет дядя Габриэль. Если, конечно, тетя В. не нарожает малышей.

— Разве она еще не перешагнула этот возраст?

— Можно считать, что да, но, с другой стороны, это было бы вполне в духе Габриэля с женой. Знаешь, есть такая салонная игра. Задают вопрос: если бы можно было одной мыслью убить неизвестного вам богатейшего китайского мандарина, чтобы его богатства достались вам, вы бы пожелали его смерти? И начинают это обсуждать. Так вот, хотел бы я сказать: «Дядя Г. ушел из жизни!» — и знать, что он немедленно упадет замертво на месте.

— Генри! Подумай, что ты говоришь!

— Ох, дорогая моя, если бы ты его знала… Это на редкость отвратительный старый джентльмен. Как это отец ухитрился заиметь такого брата! Он вредный, и мерзкий, и мстительный, и должен был бы помереть сто лет назад! Между ним и папой были еще два брата, но они погибли на войне. Я так понял, что они были очень симпатичными людьми, во всяком случае у них не было сыновей, что свидетельствует в их пользу.

— Генри, у меня все перепуталось. Как зовут твоего дядю Габриэля?

— Габриэль.

— Да нет же, я имею в виду его титул и всякое такое.

— А-а-а… Он маркиз Вутервудский и Рунский. Когда был жив мой дедушка, дядя Г. был просто лорд Рун, фаф Рунский. Это титул старшего сына, понимаешь? А папа всего лишь младший сын.

— А когда дядя Г. умрет, твой отец сделается лордом Вутервудом, а ты станешь лордом Руном?

— Да. Стану, если старый кабан когда-нибудь помрет.

— Ну вот, тогда у тебя и будет работа. Ты станешь членом палаты лордов.

— Нет. Это работа для папы. Он мог бы внести на рассмотрение закон о применении овечьего жира, если пэры вообще вносят какие-то законы. Мне кажется, они только налагают на них запреты, но тут я не уверен.

— По-моему, тебе совершенно не хочется быть политиком.

— Совсем не хочется, — печально согласился Генри. — Боюсь, я им и не стану. — Он задумчиво посмотрел на Роберту и покачал головой. — Единственное, к чему у меня лежит душа, — это писать дурацкие стишки да играть в крикет. Причем и то и другое у меня не получается. Я обожаю переодеваться кем-нибудь, чтобы были фальшивые бороды и накладные носы, но это нам всем правится, даже папе, поэтому думаю, что на сцене мне карьеры не сделать. Наверное, придется попытаться завоевать сердце какой-нибудь уродливой наследницы. Увлечь хорошенькую мне нечего и надеяться.

— Ну нет! — в ярости воскликнула Роберта. — Не притворяйся уж таким слабаком!

— Увы, я не притворяюсь.

— И не манерничай! Тоже мне, «увы»!

— Но это чистая правда, Робин. Мы — слабаки. Мы музейные экспонаты. Пережитки прошлого века. Два поколения назад таким, как мы, вовсе не приходилось беспокоиться о том, что им придется делать, когда они станут взрослыми. Мы поступали в элитные полки, занимались политикой и жили в больших поместьях. Младшие сыновья получали наделы и либо спокойно устраивались жить, либо скандально скатывались на дно, а глава семьи вытаскивал их из безобразий. Все было готово для нас с самого момента рождения.

Генри помолчал, грустно покачал головой и продолжил:

— А теперь только посмотри на нас! Мой папа на самом деле безвредный дилетант. Таким, наверное, оказался бы и я, если бы вернулся обратно в соответствующую обстановку, но для этого нужны деньги. Наша беда в том, что мы продолжаем лениво вести роскошный образ жизни, хотя теперь у нас нет для этого соответствующей финансовой поддержки. Это очень нечестно с нашей стороны, но для нас это уже стало безусловным рефлексом. Мы — жертвы наследственной модели поведения.

— Я не знаю, что это такое.

— Я тоже не знаю, но звучит здорово!

— По-моему, ты что-то напутал.

— Правда? — огорченно спросил Генри. — Как бы там ни было, Робин, долго нам так не прожить. Наступает страшное время, когда нам придется что-то делать, чтобы оправдать свое существование. Делать деньги, толкать речи… не знаю что. Когда растают последние деньги, нам крышка. Те, у кого хватит мозгов и сил, выживут, но им придется начинать не то что с нуля — с очень большого минуса. Говорят, что, если хочешь найти работу в городе, нужно притвориться, что ты был в дорогом пансионе и говорить с акцентом. Наивный и смешной обман, потому что тебя раскусят в тот момент, когда тебе придется делать подсчеты или писать деловые письма.

— Но, — начала Роберта, — твое образование…

— Оно меня устраивает. Это замечательная подготовка почти ко всему, кроме честного труда.

— Мне кажется, ты неправ.

— Вот как? Может быть, так оно и есть, а наша семейка просто сумасшедшая без всякого оправдания.

— Вы очень славная семья. Я люблю вас всех вместе и каждого в отдельности.

— Милая Робин. — Генри протянул руку и погладил ее по голове. — Не люби нас слишком сильно.

— Моя мама, — сказала Робин, — говорит, что у вас такое море обаяния.

— Она так говорит? — К удивлению Робин, лицо Генри слегка порозовело. — Ну что ж, — сказал он, — если твоя мама права, может быть, нам это поможет выкрутиться, пока не отдаст концы дядя Г. Что-то же должно нам помочь. Есть в Новой Зеландии бэйлиф? Ну, уполномоченный судом?

— Бей лиф? Какой лиф? Почему он упал, намоченный судом? Генри, по-моему, это что-то непристойное!

— Моя невинная овечка Робин Грей! Бэйлиф, он же уполномоченный судом, — это судебный пристав, такой, знаешь ли, джентльмен в котелке, который приходит и живет у тебя, пока ты не оплатишь все счета.

— Генри! Как ужасно!

— Жутко, — согласился Генри, следя за полетом ястреба.

— Я хочу сказать, это же очень стыдно.

— К ним скоро привыкаешь. Я помню, один из них сделал мне рогатку, когда я приехал домой на каникулы. В тот раз дядя Г. все оплатил.

— Но разве вам… никогда… — Роберта замолчала и покраснела.

— …не было стыдно? — закончил Генри.

— Э-э-э…

— Слушай, — сказал Генри, — там голоса.

Это были Фрида и близнецы. Они мчались по тропинке между кустами, страшно взволнованные. Время от времени все трое выкрикивали:

— Генри! Ты где-е-е? Генри.

— Хелло! — прокричал Генри.

Кусты затряслись, и тут же трое Миногов вылезли на поляну. Близнецы только что ездили верхом, и на них еще оставались прекрасные английские бриджи. Фрида, по контрасту, была в купальном костюме.

— Слушай, что ты об этом думаешь? — закричали они.

— О чем?

— Это же совершенно потрясающе! Папе сделали замечательное предложение насчет продажи «Медвежьего угла», — задыхаясь от бега и от волнения, выпалила Фрида.

— Мы сможем заплатить по счетам, — добавил Колин. И все они вместе воскликнули:

— И мы уедем в Англию!

Глава 2 Прибытие в Лондон

1

Теперь, когда последний чемодан был закрыт и вытащен нетерпеливым стюардом, каюта потеряла свое лицо. Глядя на нее при свете лампы, — дело было задолго до рассвета, — Роберта почувствовала, что каюта больше ей не принадлежит, что тут ее только терпели. На полу валялись клочки бумаги, дверь шкафа была распахнута, по туалетному столику тянулась полоска рассыпанной пудры. Непривычное черное платье и пальто, которые Роберте предстояло надеть, висели на крючке возле двери и, словно живые, чуть раскачивались из стороны в сторону. Корабль все еще приятно поскрипывал, словно наслаждаясь собственным движением. Снаружи, в темноте, по-прежнему пенилось море, а шаги бубнили над головой Роберты, на палубе. Но все эти знакомые и милые звуки еще пуще усугубляли чувство одиночества и угнетенности. Путешествие закончилось. Корабль уже кишел взволнованными пассажирами. Чернота за иллюминатором постепенно светлела, серела. Роберта в последний раз смотрела на торжественный горизонт, на свет зари, скользивший по холодным кружевам морской пены.

Она надела черное платье и в сотый раз спросила себя, в таком ли платье следует сходить на берег. У платья был белый воротник, а на шляпке — белый бант. Может быть, будет не так очевидно, что она в трауре.

«Я проехала тринадцать тысяч миль, — подумала Роберта. — Полмира объехала. Тут северные небеса, и эти гаснущие звезды — северные звезды».

Она высунулась из иллюминатора, и грохот моря ворвался ей в уши. Холодный утренний ветер отбросил ее волосы назад. Она посмотрела вдаль и увидела словно ожерелье бледных огоньков поперек огромного туманного простора. Сердце у нее бешено забилось, потому что она впервые увидела Англию. Роберта долго смотрела, высунувшись из иллюминатора. Теперь вокруг корабля с воплями носились чайки, ныряя вниз. Вдалеке она услышала заунывный голос сирены. Роберта никак не могла собраться с силами, чтобы выйти на палубу, — иногда от волнения человека охватывает странная инертность. В конце концов пробили склянки на чудовищно ранний завтрак. Роберта открыла переполненную сумочку и с превеликим трудом нашла в ней два новозеландских фунта, которые собиралась дать своей стюардессе. Многовато для чаевых, но ведь это всего лишь тридцать английских шиллингов. Стюардесса ждала в коридоре. Там же стояли стюард и банщик. Роберте пришлось снова вернуться в каюту и покопаться в сумочке.

Завтрак прошел странно: все были в непривычной одежде и очень спешили, обмениваясь адресами. Пассажиры собирались поддерживать дружбу, возникшую на корабле, но Роберта чувствовала, что в этих планах не было уверенности. Она тоже дала свой адрес нескольким пассажирам и записала их адреса на обороте карточки меню. Затем она летала в конец очереди за паспортами, от волнения то вынимая дорожные документы, то снова пряча их в сумочку. В иллюминаторы виднелись трубы пароходов, борта высоких судов, здания, которые казались совсем рядом. Она получила свой проштампованный паспорт и вернулась на палубу Б, где на нее бессмысленно смотрели знакомые надписи. Люки уже были открыты, а с якорных лебедок сняты чехлы. Роберта стояла в сторонке от остальных пассажиров и точно так же, как они, смотрела вперед. Теперь берег был почти рядом, и остальные корабли находились совсем близко. Стюарды — бледные, в тельняшках — высовывались из иллюминаторов поглазеть на большой лайнер. Роберта услышала, как кто-то из пассажиров сказал: «Добрая старая Темза». Она слышала названия, чужие, но знакомые: Гревсенд, Тильбери, Гринхит.

— Теперь мы почти приехали, мисс Грей, — произнес голос у нее за спиной. Пожилой мужчина, с которым Роберта несколько раз приятельски разговаривала, облокотился на поручни с ней рядом.

— Да, — отозвалась девушка. — Теперь уже недолго.

— Вы в Лондоне впервые?

— Да.

— Должно быть, это странное ощущение. Не могу себе даже представить. Понимаете, сам-то я из кокни. — Он повернулся и посмотрел на девушку. Наверное, ему показалось, что она для своих лет слишком уж маленькая и юная, потому что он добавил: — Кто-нибудь придет вас встречать?

— На вокзале, не на пристани. Тетя. Я никогда ее не видела раньше.

— Надеюсь, что тетя хорошая.

— И я надеюсь. Это сестра моего отца.

— Ну что ж, можете растопить первый ледок, если скажете ей, что сразу узнали ее — так она похожа на вашего отца… — Он резко осекся. — Простите, — пробормотал он. — Я сказал такое… Простите.

— Ничего, все в порядке, — кивнула Роберта и, видя, что он и впрямь расстроен, добавила: — Я еще не привыкла говорить о них вот так, запросто. Я имею в виду, о маме и папе. Конечно, со временем я привыкну.

— Оба сразу? — с состраданием спросил попутчик.

— Да. Автомобильная катастрофа. Я собираюсь поселиться вместе с тетей.

— Ну что ж, — вздохнул он, — могу только повторить, что я надеюсь, она окажется симпатичной тетей.

Роберта улыбнулась ему, но ей все-таки захотелось, чтобы он, несмотря на свою симпатичность, ушел отсюда. По палубе прошел стюард, разнося последнюю почту.

— Вот и почта с лоцманской шлюпки, — заметил попутчик.

Роберта не знала, ждать ей письма или нет. Стюард протянул ей целых два и телеграмму. Она вскрыла телеграмму, и в следующий миг ее попутчик услышал радостный вопль. Он поднял взгляд от собственного письма. Темные глаза Роберты сияли, все лицо ее словно засветилось жизнью.

— Хорошие новости?

— О да! Да! Это от моих самых-самых лучших друзей. Я сперва должна буду пожить у них. Они придут встретить меня на пристань. Моя тетя заболела или что-то в этом роде, и я должна пожить с ними.

— Это хорошая новость?

— Это замечательная новость! Понимаете, я дружила с ними в Новой Зеландии, но не видела их целую вечность.

Роберте больше не хотелось, чтобы он ушел. Она была настолько рада, что ей хотелось поговорить о том, как ей повезло.

— Я написала им, что приезжаю, и послала письмо авиапочтой в тот день, как мы отплыли. — Она посмотрела на письма. — Это от Шарло.

Дрожащими руками девушка вскрыла конверт. Почерк леди Чарльз был похож на нее самое — тонкий, элегантный и щедрый.

Дорогая Робин, — прочитала Роберта, — мы все в таком восторге! Как только пришло твое письмо, я позвонила твоей тетушке в Кент и попросила, чтобы сперва ты пожила у нас. Она говорит, что можно, только на одну ночь. Это, конечно, свинство, но ты обязательно снова приедешь как можно скорее. Твоя тетушка, кажется, очень милая. Генри и Фрида встретят тебя на пристани. Мы так рады, дорогая. Спать тебе придется буквально в клетушке, но ты же не возражаешь, правда? Мы все тебя очень-очень любим.

Шарло.

Второе было от тети. Оно гласило:

Моя дражайшая Роберта! Я очень огорчена и расстроена, что не могу встретить тебя в старой доброй Англии, но увы, моя дорогая, меня приковал к постели совершенно ужасный ишиас, и мой доктор настаивает, чтобы я легла в какую-то совершенно особенную частную лечебницу!! Такие расходы, такое беспокойство для меня, бедной, но я любой ценой отказалась бы от предложений доктора, если бы не твоя подруга, леди Чарльз Миног, которая позвонила мне из Лондона — такое великое событие в моей убогой деревенской жизни! — и спросила, когда ты приезжаешь. Узнав о моих терзаниях, она предложила, чтобы ты пожила у них месяц и даже больше! Сперва я согласилась только на одну ночь, но я знаю, как уважительно твои папа и мама относились к леди Чарльз Миног, так что теперь я могу с чистой совестью принять ее предложение. Это письмо, я уверена, застанет тебя еще на корабле. Я очень расстроена, что все так получилось, но то хорошо, что хорошо кончается, и я боюсь только, не покажется ли тебе жизнь в Кенте очень тихой после веселья и роскоши твоих лондонских друзей!! Ладно, моя дорогая. Добро пожаловать в Англию, и, поверь мне, я с нетерпением ожидаю нашей встречи сразу после того, как выйду из больницы! С большой любовью,

твоя тетя Хильда.

P.S. Я написала небольшое письмецо леди Чарльз Миног. Кстати, надеюсь, я правильно ее назвала? Может быть, надо было бы написать леди Имоджин Миног? Мне кажется, она была урожденная леди Имоджин Рингл. Надеюсь, что я не допустила faux pas![2] По-моему, ее муж, сэр Чарльз Миног, учился в Оксфорде вместе с дорогим старым дядюшкой Джорджем Олтоном, который потом стал ректором прихода в Лампингтоп-Парва, но, наверное, сэр Чарльз его не помнит.

Тетя X.

P.P.S. Нет, если подумать, он слишком молод для этого!

Т.Х.

Роберта улыбнулась и рассмеялась вслух. Она подняла глаза и увидела, что ее попутчик улыбается ей.

— Все идет как надо? — спросил он.

— Прекрасно, — ответила Роберта.

2

По мере того как уменьшалось расстояние между пристанью и кораблем, распадались узы, которыми связали пассажиров пять недель, проведенных на корабле. Они уже казались чужими друг другу, и последние их разговоры были вымученными и обрывочными. Сам корабль показался вдруг незнакомым. У Роберты даже среди всеобщего волнения и суматохи хватило времени ощутить себя поднадоевшей гостьей. Именно потому, что ее первое путешествие так понравилось ей, она почувствовала краткую грусть. Теперь между пассажирами и берегом оставалась только полоска грязной воды, а за барьером ждала толпа. Некоторые начали махать платочками. Роберта прилежно искала глазами среди тесно сгрудившейся толпы и уже успела решить, что ни Генри, ни Фриды там нет, как вдруг увидела их: они стояли поодаль и махали рассеянно и робко, как было свойственно всем Миногам. Генри выглядел совершенно таким, каким она его запомнила, но с Фридой за четыре года произошли поразительные перемены. Вместо неоформившейся школьницы Роберта увидела молодую двадцатилетнюю женщину, уже вышедшую в свет и выглядевшую так, словно каждый ее дюйм, каждый клочок одежды были тщательно выхолены. Как красива была Фрида и как чудесно накрашена! И как они оба с Генри отличались от всех, кто стоял на пристани! Генри был без шляпы, и Роберта, привыкшая к коротким новозеландским стрижкам, подумала, что волосы у него слишком длинные. Но он так мило смотрелся, когда махал ей рукой… Она видела, что он и Фрида задумали какую-то каверзу. Роберта радостно замахала им и смущенно оглянулась по сторонам. С борта уже бросили конец на берег. С внушительным грохотом были спущены трапы, и по ближайшему взошли на борт пятеро мужчин в котелках.

— Нас пока еще не пустят на берег, — сказал попутчик Роберты. — Обычно пускают не сразу. Господи помилуй, что там вытворяют на берегу эти двое? Они, наверное, помешанные! Только по смотрите на них!

Он показал на Генри и Фриду, которые, высунув языки и закатив глаза, молотили по воздуху руками и ритмично топали.

— Невероятно! — воскликнул мужчина. — Кто же это такие?

— Это мои друзья, — сказала Роберта. — Они исполняют «хака».

— Как-как?

— Это маорийская боевая пляска. Это они меня приветствуют. Совсем с ума сошли!

— М-да, — промычал попутчик. — Это точно. Роберта тихонько зашла ему за спину и тоже сделала несколько па «хака». На Генри и Фриду глазели все пассажиры на борту и большая часть встречающей толпы. Закончив танцевать «хака», они повернулись к кораблю спиной и наклонили головы.

— А теперь что они задумали? — спросил Роберту попутчик.

— Не знаю, — нервно ответила Роберта.

Барьер убрали, и толпа на пристани ринулась к трапам. На миг Роберта потеряла Миногов из виду. Люди вокруг засмеялись и стали показывать пальцами. Она увидела, что на борт поднимаются ее друзья. Теперь на них были носы из папье-маше и фальшивые бороды. Они оживленно жестикулировали.

— Ничего себе, интересные, должно быть, люди, — с заметным сомнением в голосе произнес попутчик.

Все пассажиры заторопились к трапам, и Роберта утонула среди людей гораздо выше ростом. Сердце у нее колотилось, она не видела ничего, кроме спин, и слышала вокруг только бессвязные приветственные выкрики. Вдруг она оказалась в чьих-то объятиях. К щекам ее прижались картонные носы и фальшивые бороды, она почувствовала запах духов Фриды и бриллиантина Генри.

— Привет, родная, — закричали Миноги.

— Тебе понравилось наше «хака»? — спросила Фрида. — Я сначала хотела, чтобы мы надели маорийские соломенные юбочки и выкрасились в коричневый цвет, но Генри настаивал, чтобы мы нацепили бороды, и я уступила. Как здорово, что ты приехала!

— Скажи мне, — важно начал Генри, — как тебе добрая старая Англия?

— Плавание было хорошее? — заботливо спросила Фрида.

— Тебя не тошнило?

— Ну что, поехали?

— Пошли, — сказала Фрида. — Пора. Генри говорит, что надо подкупить таможенников, чтобы они тебя пропустили первой.

— Притихни, Фрид, — скомандовал Генри. — Во-первых, это тайна, и это нельзя назвать подкупом. У тебя есть деньги, Робин? Потому что, боюсь, у нас нет.

— Да, конечно есть, — отозвалась Роберта. — Сколько нужно?

— Десять шиллингов. Я сам справлюсь. Если арестуют меня, это не так важно.

— Лучше сними бороду, — посоветовала ему Фрида.

Остальное утро прошло как во сне. В таможенном бараке пришлось долго ждать, к тому же там Роберта встретила тех пассажиров, с которыми уже попрощалась на корабле. Потом багаж перетаскивали в большую машину, где ждал шофер. Роберте сразу захотелось извиниться за свой огромный чемоданище. Девушка никак не могла приспособиться к таким стремительным переменам. Она смутно воспринимала широкую и грязную улицу, здания, казавшиеся невероятно убогими и мрачными, машины, которых становилось все больше и больше. Когда Фрида сказала ей, что это Ист-Энд, и что-то добавила насчет Лаймхауса и Поплара, Роберта почувствовала только легкое разочарование, что места эти оказались не столь романтичны, как связанные с ними легенды, что бедность и грязь ничем не напоминали о противозаконной роскоши, что улица — Генри сказал, что это Коммерческая улица, — выглядит под стать названию. Когда они выехали в Сити, Генри и Фрида указали ей на Мэншн-хаус, а потом предложили посмотреть на купола собора Св. Павла. Роберта послушно глазела в окно, но все, что она видела, казалось ей ненастоящим. Ей мерещилось, что она лежит на незнакомом берегу, а волны, одна за одной, накрывают ее с головой. Шум Лондона ошеломил ее больше, чем грохот океана. Мозги у нее совсем раскисли, она услышала собственный голос и засомневалась, осмысленно ли она говорит.

— А вот Флит-стрит, — сообщил Генри. — Ты помнишь детскую песенку: «Вверх по Лудгейтскому холму, вниз по Флитскому холму»?

— Да-да, — кивнула Роберта. — Флит-стрит.

— Еще ехать и ехать, — вздохнула Фрида. — Робин, ты знаешь, я собираюсь стать актрисой!

— Робин наверняка догадалась, — хмыкнул Генри, — глядя на твою походку. Ты заметила, как она ходит, Робин? Она словно касается земли мягкой лапкой, как кошка. Входя в комнату, закрывает дверь и приваливается к ней.

Фрида ухмыльнулась.

— У меня это просто великолепно получается, — заявила она. — Для меня артистизм — вторая натура.

— Она ходит в одно страхолюдное место, где обитают молодые люди в длинных шарфах, которые ерошат волосы и говорят Фриде, какая она потрясная.

— Это театральная школа, — сразу объяснила Фрид. — А молодые люди — очень умные. Они все говорят, что я стану хорошей актрисой.

— Еще минута — и мы будем проезжать мимо Королевского суда, — сказал Генри.

Алые омнибусы проплывали мимо, как корабли. В них сидели люди, они выглядели одновременно настороженными, бледными и рассеянными. В дорожной пробке темно-синяя машина оказалась настолько близко от них, что сидевшие в ней мужчины в черном были всего в нескольких дюймах от Роберты и Миногов.

— Это одна из новых полицейских машин, Фрид, — сообщил Генри.

— А ты откуда знаешь?

— Ну просто знаю, и все. Наверное, именно эти громадные типы и называются Большой Четверкой.

— Хорошо бы они проехали подальше, — буркнула Фрида. — Я не удивлюсь, если мы в ближайшее время попадем к ним в лапы.

— Почему? — спросила Роберта.

— Видишь ли, вчера за завтраком близнецы говорили, что единственное, что они смогут сделать, — это стать мошенниками и превратиться в еще одну шайку «Мэйфейрских парней».[3]

— А что, очень даже неплохая идея, — кивнул Генри. — Понимаешь, Колин сказал, что стащит драгоценности у какой-нибудь невероятно богатой вдовствующей герцогини, а Стивен тем временем обеспечит ему алиби в «Рице» или где-нибудь еще. Ты же знаешь, что их никто не может различить.

— А потом, понимаешь, — добавила Фрида, — если одного из них арестуют, они будут сваливать вину друг на друга, и, поскольку один из них точно будет невиновен, полиции придется отпустить обоих, чтобы не вышло судебной ошибки.

— Из чего, — заметил Генри, — ты можешь сделать вывод, что мы находимся в финансовом кризисе.

Роберта вздрогнула при звуке знакомых слов.

— Только не это! — воскликнула она.

— Увы! — ответил Генри. — Более того, это крах. Все словно с цепи на нас сорвались.

— Мамуля собралась сегодня заложить жемчуга, — добавила Фрида, — когда пойдет днем к маникюрше.

— Такого она еще никогда не делала, — заметил Генри. — А это Стрэнд, Робин. Эта церковь или Святого Климентия Датского, или Святой Марии-на-Стрэнде. А следующая, соответственно, тоже одна из них, только не та, что первая. Насчет кризиса нам, наверное, лучше объяснить.

— Уж пожалуйста, сделай милость, — попросила Роберта. В ее замороченной голове запутанные дела Миногов представлялись чем-то надежно знакомым. Она была в состоянии здраво рассуждать по поводу их долгов, но столь же внимательно смотреть на Лондон, который так мечтала увидеть, она не могла. У нее было ощущение, что ее способность воспринимать вдруг наполовину онемела, словно под наркозом, так что она могла откликаться только на знакомые впечатления. Она внимательно слушала длинную повесть о том, как лорд Чарльз вложил огромные деньги, которые у него таинственным образом еще имелись, во что-то под названием «Сан-Домингос», и это самое «Сан-Домингос» немедленно испарилось. Она услышала о странной авантюре, когда лорд Чарльз собирался открыть ювелирное дело в Сити, а Генри и близнецы должны были быть продавцами. «По крайней мере, — сказала Фрида, — можно было продавать мамулины украшения, которые она выкупила из заклада, когда умерла кузина Рут. Лучше уж продавать их, чем закладывать, тебе не кажется?» Как выяснилось, вся задумка зависела от кого-то по имени сэр Дэвид Стейн, который недавно покончил самоубийством, оставив сэра Чарльза с пустой конторой и договором об аренде на десять лет.

— Так что теперь, — заключил Генри, — похоже, мы совсем утонули. А вот вокзал Чаринг-кросс. Мы решили вечером повести тебя в театр, Робин.

— А потом можем пойти потанцевать, — предложила Фрида. — Колин влюблен в девушку, которая играет в этой пьесе, и он наверняка захочет, чтобы она присоединилась к нам, это будет довольно досадно. Ты пригласил Мэри, Генри?

— Нет, — ответил Генри. — У нас только пять билетов, близнецы оба собираются пойти, я в любом случае хочу танцевать с Робин, а актриску Колина мы не возьмем.

— Стивен мог бы избавить тебя от Мэри.

— А она ему не нравится.

— Мэри — это девушка Генри, — пояснила Фрида. — Правда, это пока несерьезно.

— Ну, она на самом деле довольно миленькая, — заметил Генри.

— Она очаровательна, братик, — великодушно признала Фрида.

Роберта вдруг почувствовала страшное отчаяние. Она уставилась в окно и только краем уха слушала Генри, который, казалось, считал себя обязанным показывать ей интересные виды.

— Вот это Трафальгарская площадь, — сказал Генри. — Правда, какая жуткая штуковина, этот памятник посередине? Видишь, по углам — львы… но ты, конечно, сама видела их на фотографиях.

— А вон то здание — галерея Тейта, — добавила Фрида.

— Она хочет сказать — Национальная галерея. Тебе, наверное, захочется походить на экскурсии, а, Робин?

— Ну, наверное, так надо…

— Плюшка и Майк на каникулы приехали домой, — сообщила Фрида. — Им полезно будет взять Роберту на экскурсии.

— Может быть, я сама что-нибудь нашла бы, — робко предложила Роберта.

— Ты не будешь знать, с чего начать, — возразил Генри. — Есть что-то очень хладнокровное в том, чтобы вот так препоясать чресла и отправиться искать, на какую бы экскурсию пойти. Я с тобой пару раз схожу сам, если хочешь. Это вообще-то не так плохо, когда втянешься. Знаешь, Робин, а мы ведь весьма общественно настроенная семья. Я с близнецами в территориальной армии. Не могу тебе передать, насколько это нам противно, но мы выпятили подбородки и закусили пулю, чтобы не кричать, так что, когда настанет война, мы знаем, что делать. А пока что, разумеется, мне придется найти работу, раз уж мы так увязли.

— Ну, не так уж определенно мы увязли, пока дядя Г. не сказал своего решающего слова, — заметила Фрида.

— Дядя Г.! — воскликнула Робин. — Я про него совсем забыла. Мне всегда казалось, что он — мифическое чудовище.

— Надеюсь только, что он не станет вести себя, как чудовище, — сказал Генри. — Завтра он приедет с визитом. Папуля послал ему сигнал SOS. Не могу передать, какой ужасный дядя Г.!

— Тетя В. гораздо хуже, — мрачно проговорила Фрида. — Посмотрим правде в глаза: тетя В. куда хуже. Они оба приедут, чтобы посовещаться с мамулей и папулей насчет финансов. Надеемся выдоить из дяди Г. две тысячи.

— Понимаешь, Робин, это все и так перейдет к папе, когда они умрут. У них ведь нет детей.

— А я думала, что они разошлись.

— А, они вечно то разбегаются, то сходятся, — сказала Фрида. — Сейчас они вместе. Тетя В. стала заниматься колдовством.

— Чем?!

— Колдовством, — повторил Генри. — Это чистая правда. Она стала ведьмой. И вступила где-то там в клуб черной магии.

— Я тебе не верю!

— Ради бога, не верь, только это сущая правда. Она начала с того, что познакомилась в Девоне с одним священником, который открыл в Дартмуре зловещее место. Он вроде как рассказал тете В., что собирался окропить это самое место святой водой, но, когда он туда отправился, невидимая сила вышибла у него из рук сосуд. Он дал тете В. почитать какие-то книжки про черную магию, а она, вместо того чтобы прийти в ужас, свернула не в ту сторону и решила, что это очень даже здорово. Как я понимаю, она ходит на черные мессы и все такое.

— Да откуда ты знаешь?

— Ее горничная, Диндилдон, рассказала Нянюшке. Диндилдон говорит, что тетя В. далеко продвинулась в черной магии. Они устраивают встречи в «Медвежьем углу». Я хочу сказать, в настоящем «Медвежьем углу», в Кенте. Тетя В. вечно покупает книжки про колдовство, и у нее появились какие-то очень уж странные друзья. У них у всех совершенно дикие имена: Ольга, Соня, Борис… Тетя В. наполовину румынка, понимаешь, — пояснила Фрида.

— Ты хочешь сказать — наполовину венгерка, — поправил Генри.

— А, все равно они все в Центральной Европе. Ее и зовут-то вовсе не Вайолет.

— А как? — спросила Роберта.

— Да так, что дядя Г. никогда не мог правильно написать или произнести ее имя. Он подцепил ее тыщу лет назад в Будапеште в посольстве. Она чрезвычайно зловещая дама и совершенно сумасшедшая. Наверное, это ее цыганские предки или что-то в этом роде заставили ее взяться за колдовство. А дядя Г., разумеется, по этому поводу бесится от злости, поскольку сам он не чернокнижник.

— Наверное, — сказала Фрида, — дядя Г. боится, что она наведет на него порчу.

— Ну что ж, это вполне в ее репертуаре, — отозвался Генри. — Она в самом деле зловещая старая ведьма. Меня при виде ее просто жуть берет. Она похожа на белую жабу. Готов на что угодно поспорить, что под одеждой она скользкая и холодная.

— Заткнись, я тебя умоляю, — простонала Фрида. — Впрочем, я совершенно не удивлюсь, если ты прав. Генри, давай где-нибудь остановимся и позавтракаем. Я умираю с голоду, и Робин, наверное, тоже.

— Придется идти к Анджело, — ответил Генри. — Он отпустит в кредит.

— У меня есть немного денег, — робко вставила Роберта.

— Нет-нет! — вскричала Фрида. — У Анджело слишком дорого, чтобы платить наличными. Мы припишем все к счету Генри, а у меня с собой столько, что на чаевые вполне хватит.

— Может быть, у Анджело еще закрыто, — усомнился Генри. — Который час? Чувство времени совершенно теряется, когда встаешь так рано. Смотри, Робин, мы выезжаем на Пиккадилли-серкус.

Роберта уставилась через плечо шофера в лобовое стекло и впервые в жизни увидела Эрота.

Великие города в воображении тех, кто никогда в них не был, представляются в виде символов: Нью-Йорк — как линия горизонта с небоскребами, Париж — река и горбатый мост, Вена — Дунай и песня, Берлин — единственная прямая улица. Но для жителей бывших британских колоний символом Лондона стала куда более уютная и простенькая вещь. Это маленькая фигурка, стремительно взлетающая вверх над круглой площадью, элегантный викторианский божок с греческим именем — Эрот с Пиккадилли-серкус. Именно под натянутым луком Эрота многие провинциалы впервые узнали теплое чувство, которое нашептывало им: «Это Лондон». Именно это место провинциал привыкает с невиданной наглостью именовать средоточием вселенной. Именно здесь он стряхивает с себя суету приезда, обнаруживая, что ноги его ступают по лондонской мостовой, — и вдруг чувствует себя счастливым.

Так было и с Робертой. Из машины Миногов она увидела окружность Пиккадилли, огромные плавно скользящие омнибусы, море лиц, движение вокруг Пиккадилли-серкус и вдруг почувствовала, что сердце защемило.

— Он совсем не такой большой, — удивилась Роберта.

— На самом деле — совсем маленький, — откликнулся Генри.

— Я не хочу сказать, что он не впечатляет, — уточнила Роберта. — Это просто… мне кажется, что мне очень хочется оказаться как бы посреди всего этого…

— Понял, — ответил Генри. — Давай вылезем. Пройдемся до угла, до Анджело.

Он обратился к шоферу:

— Заезжайте за нами через двадцать минут, хорошо, Мэйлинг?

— О, образовалась пробка, — обрадовалась Фрида. — Это наш шанс. Пошли.

Генри открыл дверь и взял Роберту за руку. Она выбралась из машины. Путешествие, корабль, океан — все ускользнуло куда-то в прошлое. Новое переживание захватило Роберту, и шум, именуемый Лондоном, поглотил ее.

Глава 3 Приготовления к шараде

1

Миноги жили в двух квартирах, занимавших весь верхний этаж здания, которое именовалось Плезанс-Корт-Мэншнс. Плезанс-Корт — всего лишь коротенькая улочка, которая соединяет Кэдоген-сквер с Леннокс-гарденс, а многоквартирный дом стоит на углу. Роберте фасад здания показался просто отталкивающим, но вестибюль был обставлен по-новому и выглядел вполне уютно. Бледно-зеленые стены, толстый ковер, тяжелые кресла и огромный камин создавали впечатление роскоши. Огонь в камине бросал блики на хромированную сталь лифта в центре вестибюля и на панель с прорезями, куда вставлялись таблички с фамилиями жильцов. Роберта прочла самую верхнюю надпись: «Лорд и леди Чарльз Миног. 25, 26. Дома». Генри проследил направление ее взгляда, быстро подошел к панели и покрутил хромированный стальной язычок.

— «Лорд и леди Чарльз Миног. Нет дома». Так-то оно лучше будет, — пробормотал Генри удовлетворенно.

— Ой, правда?! — вскричала Роберта. — Их нет дома?

— Да нет же, — отозвался Генри. — Тсс!

— Тсс! — повторила Фрида.

Они слегка повернули головы к входной двери. На тротуаре перед домом стоял невысокий человечек в котелке и сравнивал табличку на доме с адресом на конверте. Он посмотрел на фасад дома и стал подниматься по ступенькам.

— В лифт! — скомандовал Генри.

Роберта в полном остолбенении вошла в лифт. Швейцар, грузный и величественный в темно-зеленом мундире с кучей медалей, вышел из-за конторки.

— Привет, Стэмфорд, — обратился к нему Генри. — Доброе утро. У Мэйлинга в машине есть кое-какой багаж.

— Я прослежу, сэр, — поклонился швейцар.

— Большое вам спасибо, — вежливо проговорили Миноги, а Генри, чуть понизив голос, добавил: — Его светлости сегодня утром дома нет, Стэмфорд.

— Вот как, сэр? — откликнулся швейцар. — Спасибо, сэр.

— Поехали, — сказал Генри.

Швейцар закрыл за ними двери. Генри нажал кнопку, и с металлическим вздохом лифт повез их на верхний этаж.

— Стэмфорд не развозит жильцов на лифте, — объяснил Генри. — Он здесь только для виду, да еще следит за служебными квартирами на первом этаже.

Через три дня фотографии лифта в Плезанс-Корт-Мэншнс появятся в шести иллюстрированных газетах и в папках отдела по расследованию убийств в Скотленд-Ярде. Его осветят вспышками фотоаппаратов, опечатают, опылят порошком для снятия отпечатков пальцев, измерят и опишут. О нем будут говорить миллионы людей. Лифту предстояло вот-вот стать знаменитым. Роберте он показался очень красивым, и она не заметила, что лифт, как и вестибюль, был модернизирован. Старое устройство для лифтера все еще оставалось в кабине — цилиндр с торчащей из него рукояткой, — но над ним располагался ряд кнопок. Квартира Миногов была на самом верху.

Они вышли из лифта на хорошо освещенную площадку, где находились две двери с номерами 25 и 26. Генри толкнул дверь номера двадцать пять, и Роберта шагнула через порог в прошлое. Ощущение «Медвежьего угла» из того самого часто повторяющегося сна снова нахлынуло на нее так пронзительно, что у девушки перехватило дыхание. Здесь ее встретил тот самый запах «Медвежьего угла»: ароматного масла, которым леди Чарльз курила в гостиной, турецких сигарет, срезанных цветов и мха. Наше обоняние действует как направленно, так и бессознательно. Во многих домах существует собственный приятный запах, который воспринимается нашим носом только полуосознанно, и он столь тонок и сложен, что его никак нельзя точно определить. Запах в доме Миногов — хотя в нем можно было выделить горящие кедровые поленья, ароматное масло и тепличные цветы — состоял из всех этих запахов по отдельности и еще из чего-то, что показалось Роберте ароматом самой их сути. Запах отбросил ее на четыре года назад, и, находясь под этим впечатлением, она заметила в глубине квартиры знакомые старые вещи: стол, гравюру с изображением китайского слоника. И странно знакомым показался голос леди Чарльз, которая воскликнула:

— Неужели старушка Робин Грей? Роберта от дверей кинулась в ее объятия.

Они все стояли здесь, в длинной гостиной, где в двух каминах потрескивали поленья, а цветы веселили глаз. Леди Чарльз, даже более стройная, чем прежде, еще как следует не проснулась и куталась в красный шелковый халат. На седых ее кудрях была сеточка. Ее муж стоял с ней рядом в своем утреннем виде, который Роберта так хорошо помнила: в руке газета, в глазу монокль, а тонкие волосы неопределенного цвета зачесаны гладко назад. Его светлые близорукие глаза сияли, когда он смотрел на Роберту; он послушно наклонил голову, готовясь встретить ее поцелуй. Близнецы — сверкающие белокурые головы и серьезные улыбки — расцеловали ее. Плюшка, школьница-переросток с детским жирком по всему телу, чуть не повалила Роберту, а одиннадцатилетний Майкл с облегчением вздохнул, когда гостья ограничилась рукопожатием.

— Как чудесно, дорогая, — повторяли все Миноги своими мягкими голосами, — как чудесно тебя видеть.

Наконец они все устроились перед камином. Шарло — в своем кресле, Генри на обычном месте — на коврике у камина, а близнецы развалились в креслах. Плюшка уселась на подлокотник кресла Робин, Фрида встала в элегантной позе у камина, а лорд Чарльз рассеянно прохаживался по комнате.

— Батюшки, — сказал Генри, — я чувствую себя как старина Урия Хипп: «Как хорошо видеть во плоти Робин Грей — прямо как слушать колокола старой церкви».

Близнецы согласно закивали, а Колин с удивлением сказал:

— Ты почти не выросла.

— Знаю, — отозвалась Роберта. — Я пигмейка.

— Очень милая пигмейка, — заметила Шарло.

— Как ты думаешь, она красивая? — спросила Фрида. — По-моему, да.

— Не то чтобы красивая, — протянул Стивен, — скорее я бы назвал ее привлекательной.

— Право! — мягко сказал лорд Чарльз. — Как по-вашему, нравится ли Робин, которая, должен сказать, выглядит очаровательно, общественный диспут по поводу ее прелестей?

— Да, — заявила Робин, — когда это говорит Семья.

— Конечно нравится, — завопила Плюшка, наградив Робин мощным шлепком по спине.

— А что ты думаешь обо мне? — спросила Фрида, встав в позу. — Разве я не абсолютная прелесть?

— Не говори ей «да», — вмешался Колин. — Эта девчонка нимфоманка.

— Мой дорогой! — пробормотала шокированная леди Чарльз.

— Дорогой Колин, — сказал его отец, — было бы очень неплохо, если бы ты употреблял только те слова, которые понимаешь.

— Ну что ж, — изрекла Фрида, — можете возблагодарить вашу счастливую звезду, что я такая прелестная. В конце концов, внешность на сцене имеет чуть ли не решающее значение. Может статься, мне придется содержать вас всех в самом ближайшем будущем.

— А кстати, — сообщил Генри, — по-моему, внизу сидит бэйлиф.

— Только не это! — вскричали Миноги.

— Признаки самые зловещие. Я сказал Стэмфорду, что тебя нет, папа.

— Тогда, наверное, лучше мне не выходить из дома, — пробормотал лорд Чарльз. — Кто бы это мог быть на сей раз? Ведь не «Смит и Векли» в очередной раз? Я написал им великолепное письмо с объяснением, что…

— …обстоятельства, на которые мы не могли п-повлиять, — подсказал Стивен.

— Я изложил это еще лучше, Стивен.

— Майк, — попросила леди Чарльз, — будь другом, ангел мой, сбегай на площадку. Если увидишь там человечка…

— В котелке, — уточнили Генри и Фрида.

— Да, разумеется, в котелке. Если ты его увидишь, ничего ему не говори, а просто прибеги и скажи мамочке, ладно?

— Хорошо, — вежливо ответил Майк. — А он Бэйлиф, мамуля?

— Да, по-моему, но беспокоиться не о чем. Поторопись, Майк, солнышко.

Майк обезоруживающе ухмыльнулся и запрыгал прочь из комнаты на одной ножке.

— Я могу так пропрыгать тыщу миль, — похвастался он.

— Ну хорошо, только сейчас пропрыгай для разнообразия тихонько.

Майк испустил боевой индейский клич и пополз из комнаты по-пластунски. Близнецы грозно приподнялись в креслах. Он издал пронзительный визг и выскочил вон.

— Ну какой ангел, правда? — спросила леди Чарльз Роберту.

— Вот и лифт! — воскликнул Колин.

— Это М-майк развлекается. К-катается вверх и вниз, — пояснил Стивен. — Как я понимаю, жильцы весьма не одобряют, что Майк так обращается с лифтом.

— Готов поспорить, это бэйлиф, — пробурчал Колин. — Баскетта предупредили? Я хочу сказать, что Баскетт может величественно провести его сюда.

— Если Баскетт, прослужив у нас пятнадцать лет, — сказал горячо лорд Чарльз, — не узнает бэйлифа с первого взгляда, тогда он глупее, чем я до сих пор о нем думал.

— Боже мой, в дверь звонят! — воскликнула леди Чарльз.

— Все в порядке, — успокоил ее Генри, — это всего-навсего багаж Робин.

— Слава тебе господи! Робин, деточка, наверное, тебе хочется посмотреть твою комнату, правда? Фрид, солнышко, покажи Робин комнату. Комната до невозможности маленькая, но ты же не будешь возражать, лапочка, правда же? На самом деле это должна была быть прихожая, но Майк с Плюшкой превратили ее в какой-то караван-сарай, поэтому мы счастливы, что она снова приобрела человеческий вид. Право же, мне нужно одеться, но не могу: хочу услышать горькую правду насчет бэйлифа.

— А вот и Майк, — заметила Фрида.

Майк вернулся, все еще прыгая на одной ножке и напевая:

Тра-ля-ля, тра-ля-ля,
Я у-пал-намо-ченный!
Тра-ля-ля, тра-ля-ля, а встал совсем сухой!
Хоп-ля-ля, хоп-ля-ля,
Вексель наш просроченный…

— Заткнись, — хором приказали братишке Стивен и Колин. — Ты что имеешь в виду? Он здесь, что ли?

— Не-а, — прошептал Майк. — Это прибыл ейный багаж.

— Так не говорят: «ейный», — поправил Стивен. Майк стал подскакивать на одной ножке перед близнецами, напевая:

Два беленьких мальчика
Похожи, как два пальчика,
Одетые в зеленое, как пара лягушат…

Колин взял Майка за плечи, а Стивен схватил его за ноги. Вдвоем они раскачали и кинули визжащего от восторга братишку на диван.

— Два беленьких мальчика! — упрямо вопил Майк. — А спорим, она вас не различает: кто из нас кто! А, Робин? — Он посмотрел на Роберту обаятельным лучистым взглядом. — Правда же?

Близнецы повернулись к ней и вопросительно подняли брови.

— Так как же, Робин? — спросили они.

— Только когда вы говорите, — ответила Роберта.

— Вообще-то я теперь почти не заикаюсь, — заявил Стивен.

— Конечно, но голоса у вас разные, Стивен. И даже когда вы молчите… нужно только посмотреть за уши.

— У-У-У. — разочарованно протянул Майк, — так нечестно. Она знает секрет — эта нахальная родинка у Стивена все портит… У Стивена такой вид, словно он не вымыл за ухом, ме-е-е!

— Пошли-ка к тебе в комнату, — сказала Фрида. — Майк совсем расхулиганился, а угроза бэйлифа вроде миновала.

2

Роберте понравилась ее комната в квартире двадцать шесть. Как и говорила леди Чарльз, на самом деле это была прихожая, но в ней тяжелой шторой отгородили проход, по которому должны пробираться остальные, чтобы попасть к себе в спальни. Фрида показала ей остальные комнаты двадцать шестой квартиры, которая состояла из одних спален, а нянюшка Бернаби жила в бывшей кухне, где могла готовить бесчисленные чашки овальтина,[4] которые она все еще насильно вливала в Миногов перед сном. Нянюшка сидела перед электрической плитой, превращенной ее стараниями во что-то вроде письменного стола. В волосах у нее заметно прибавилось седины, лицо покрылось сеточкой морщин. Роберте подумалось, что все добрые и злые деяния юных Миногов оставили свои следы только на этом единственном лице. Нянюшка раскладывала пасьянс и встретила Роберту так, как будто с их последней встречи прошло не четыре года, а четыре дня.

— Нянюшка, — промолвила Фрида, — дела наши плохи. Мы снова залегли на дно, и вот-вот появится бэйлиф.

— Некоторые люди… они ни перед чем не остановятся, — не совсем понятно, но грозно произнесла Нянюшка.

— Ну да, конечно, но я их понимаю: им же нужно вернуть свои денежки.

— Ну что ж, пусть тогда его светлость им заплатит, и делу конец.

— Боюсь, Нянюшка, денег у нас сейчас совершенно нет.

— Глупости, — отрезала Нянюшка. Она посмотрела на Роберту и сказала: — А вы совсем и не выросли, мисс Робин.

— Верно, Нянюшка. Мне кажется, я больше и не вырасту. Мне ведь уже двадцать, как вы знаете.

— Вы с мисс Фрид ровесницы, а посмотрите, как она вытянулась. Вас подкормить надо.

— Нянюшка. — сообщила Фрида, — завтра приедет дядя Габриэль.

— Хм, — откликнулась Нянюшка.

— Будем надеяться, что он вытащит нас из этой передряги.

— Так ведь его собственная плоть и кровь в беде…

В дверь заглянул Генри. Судя по суровому взгляду, которым одарила его Нянюшка, Роберта поняла, что он по-прежнему был Нянюшкиным любимчиком.

— Привет, миссис Бернаби, — сказал он. — Слышали новости? Мы попали в переплет.

— Не первый раз, мистер Генри, и не последний. Придется брату его светлости уладить это дело.

Генри пристально посмотрел на свою старую няню и покачал головой.

— Если не уладит, по-моему, мы и впрямь с треском разоримся.

Нянюшкины руки с распухшими ревматическими суставами невольно дернулись.

— С тобой все будет в порядке, Нянюшка, — добавил Генри. — Мы ведь устроили тебе пожизненную пенсию, правда же?

— Я не про то думаю, мистер Генри.

— Это уж точно, я так и знал. Это я подумал про пенсию.

Нянюшка нацепила очки с толстыми стеклами и пошла на Генри.

— А ну-ка быстренько покажите язык, — приказала она.

— Да какого дьявола?

— Делайте как велено, мистер Генри. Генри высунул язык.

— Так я и знала. Подойдите ко мне перед сном, вечером. У вас желчь разлилась.

— Что за ерунда!

— А у вас всегда так: как плохое настроение, так уж точно — желчь разлилась.

— Нянюшка!

— А что ж вы несете чушь про всякие вещи, в которых ничего не смыслите? Его светлость — тот, другой, — скоро покажет всяким негодникам, где раки зимуют.

— Это ты про нас?

— Чепуха на постном масле. Вы знаете, о чем я. Мисс Робин, за ленчем выпейте стакан молока, а то вы перевозбудились.

— Хорошо, Нянюшка, — послушно кивнула Роберта. Нянюшка вернулась к своему пасьянсу.

— Аудиенция окончена, — сообщил Генри.

— Я, наверное, распакую вещи, — сказала Роберта.

— Оставьте мне, что надо погладить, — предложила Нянюшка. — Я все сделаю.

— Спасибо, Нянюшка, — ответила Роберта и отправилась к себе в комнату.

Наконец она осталась одна. Пол качался у нее под ногами, как будто море, которое пять недель властвовало над девушкой, не так легко отпускало ее. Оно напоминало о себе физически, и это было очень странно, потому что путешествие казалось уже страшно далеким. Роберта принялась распаковывать вещи. Платья, которые она покупала в Новой Зеландии, перестали ей нравиться, а дела и проблемы Миногов заняли ее настолько, что о собственных она думать не могла. За последние четыре года Роберта превратилась из подростка в женщину. Чувства и переживания, которые обычно этому сопутствуют, были нарушены трагедией. Два месяца назад, когда мечты, тоска и порывистость подростка еще не улеглись, погибли родители Роберты. Все ее чувства словно побило морозом. Она переживала свое горе, но скорее разумом, чем сердцем. Позже, немного оттаяв, Роберта обнаружила, что с ней произошло нечто неожиданное: ее чувства, которые она раньше так щедро раздаривала, откристаллизовались, и она поняла, что охладела к большинству своих друзей. Она сделала еще одно открытие: даже по прошествии четырех лет сердце ее принадлежало невероятному семейству, которое теперь жило на другом конце света. Мысли ее вернулись к «Медвежьему углу», и ей очень захотелось оказаться вместе с Миногами. Пусть они рассеянные, неустроенные, достойные порицания — Роберта знала, что они подходят ей. И, как ей казалось, она подходит им. Когда сестра ее отца написала ей и предложила племяннице переехать в Англию и поселиться у нее, Роберта с радостью согласилась, поскольку с той же почтой пришло письмо от леди Чарльз Миног, всколыхнувшее в девушке прежнюю любовь к этой семье. Когда выяснилось, что они должны встретиться снова, ей стало страшно, что они будут относиться к ней как к неприятному напоминанию о прошлой колониальной жизни. Но, увидев на пристани Фриду и Генри, она почувствовала себя увереннее, а теперь, убирая последние свои неэлегантные вещи в ящик комода, где уже лежали бренные останки игрушечной железной дороги, Роберта ощутила странное чувство, словно это она стала гораздо старше, а юные Миноги только вытянулись ростом.

«А во всем остальном, — подумала Роберта, — они ни капельки не изменились».

Дверь открылась, и вошла леди Чарльз. Она уже переоделась. Седые волосы ее сияли и вились мелкими кудряшками, худощавое лицо было почти незаметно напудрено, она выглядела просто восхитительно.

— Как дела, старушка Робин Грей? — спросила она.

— Я так счастлива…

Леди Чарльз включила электрообогреватель, пододвинула к себе кресло, натянула короткую юбку на колени и закурила. Роберта с теплым чувством узнавания увидела все эти признаки надвигающейся задушевной беседы.

— Надеюсь, дорогая, тебе будет не слишком неуютно, — сказала леди Чарльз.

— Шарло, милая, я просто на седьмом небе.

— Нам бы так хотелось, чтобы ты пожила у нас подольше. Какие у тебя планы?

— Понимаешь, — ответила Роберта, — моя тетя очень любезно предложила мне стать чем-то вроде ее компаньонки, но мне кажется, что я должна найти работу. Я хочу сказать — настоящую работу. Так что, если она согласится, я собираюсь стать секретаршей в дирекции магазина или, на худой конец, в какой-нибудь конторе. Я научилась стенографировать и печатать.

— Посмотрим, что можно сделать. Но сперва, разумеется, ты должна хотя бы немного развлечься.

— Мне бы ужасно хотелось хоть немного развлечься, но у меня совсем мало денег. Примерно двести фунтов в год. Так что мне придется очень скоро начать работать.

— Должна сказать, что, по-моему, деньги — ужасная штука, — изрекла леди Чарльз. — Вот пожалуйста, взять хотя бы нас: разве что с медведем по ярмаркам и по миру не ходим, а все потому, что бедняга Чарли никак не может освоить арифметику, чтобы считать деньги.

— Вам нелегко приходится.

— Да ничего, только если обанкротимся, будет очень неловко. Во-первых, Чарли не сможет играть на бегах. Это его единственная радость, и к тому же своему букмекеру он платит! В том, чтобы не платить букмекеру, есть что-то настолько вульгарное… а что они вытворяют с людьми — просто позор!

— А что они такое вытворяют?

— По-моему, объявляют о твоих беговых долгах в Сэндаупс[5] и трубят во все фанфары, чтобы только привлечь к тебе всеобщее внимание. Или это только с масонами так делают? Ладно, не будем на этом останавливаться, потому что это единственное, что нам не грозит.

— Шарло, но вы же и не такие барьеры брали.

— Ничего подобного пока не было. Это не барьер — это гора.

— Как все это получилось?

— Лапочка, ну как люди погрязают в долгах? Это просто получается, одно к одному. И ведь знаешь, Робин, я так старалась! Мы жили как отшельники, отказывались буквально от всего. Дети были при этом совершенными ангелами. Близнецы и Генри обращались по всевозможным объявлениям и не оставили мысль найти работу. И они так великодушно отказывались от всяких удовольствий! Радовались любым дешевым развлечениям: объехали Англию, останавливаясь во второразрядных гостиницах, потом поехали в Остенде играть в карты и рулетку на сущие гроши, вместо того чтобы отправиться на Ривьеру, где отдыхают все их друзья. А Фрида с таким пониманием отнеслась к своему выходу в свет… Никакого бала, только обед и коктейль, которые мы устраивали буквально на жалкие пенсы. А теперь она посещает эту театральную школу и работает как вол, притом с совершенно ужасными людьми. Конечно, все это получилось из-за Чарли и этой истории с драгоценностями. Не проси, я тебе даже не стану рассказывать все целиком, потому что история эта слишком мрачная и запутанная, словами ее не передашь. Суть в том, что бедному Чарли нужно было иметь контору в Сити с покупателями на Востоке и в таких местах, как «Галле Фейс отель» в Коломбо. Он занялся этим делом на паях с сэром Дэвидом Стейном, который казался самым заурядным, но очень симпатичным человеком. Так вот, как оказалось, они устроили настоящую оргию подписывания всяческих бумаг, и не успело все закончиться, как сэр Дэвид вышиб себе мозги из пистолета.

— Почему он так поступил?

— Похоже, он делал большие дела и большие долги, и одна из его самых крупных сделок сорвалась совершенно неожиданно. И оказалось, что Чарли придется оплачивать кучу его счетов, потому что он — партнер сэра Дэвида. И счетов было столько, что у него не осталось денег, чтобы оплатить наши собственные счета, которые потихоньку накопились за полгода. Вот такие дела. Ну что ж, остается только не вешать носа и найти правильный подход к Габриэлю. Чарли послал ему совершенно очаровательную телеграмму, составленную ну просто совершенно как надо, понимаешь? Мы так над ней корпели… Габриэль живет в «Медвежьем углу» и ненавидит ездить в Лондон, поэтому мы надеялись, он просто сообразит, что нельзя позволить Чарли разориться, и пришлет ему чек. А он возьми и пришли в ответ телеграмму: «Прибуду пятницу, шесть часов. Вутервуд», так что мы все в лихорадке.

— Вы думаете, все может уладиться? — спросила Роберта.

— Ну, видишь ли, это настолько важно, что мы вообще не можем ничего думать. Не стоит говорить «гоп», пока не перепрыгнешь. Но мне страшно хочется найти к Габриэлю правильный подход. Как жаль, что Чарли его ненавидит до мозга костей.

— Мне кажется, он не может никого ненавидеть.

— Ну, он ненавидит Габриэля, насколько может. Габриэль всегда относился к нему довольно по-свински, он считает, что Чарли — мот. Сам-то Габриэль скряга.

— О господи!

— Вот-вот. Но он все-таки сноб, и мне как-то не верится, что он позволит собственному брату разориться. У него мурашки бегут по коже при одной мысли о скандальной славе. Нам остается только решить, какой подход найти к Габриэлю, когда он окажется здесь. По-моему, первым делом надо будет устроить его поудобнее. Он любит совершенно особенное шерри, которое практически нельзя достать, как я понимаю, но Баскетт собирается поискать. И еще ему нравится ранний китайский фарфор. И по счастливому стечению обстоятельств так получилось, что Чарли для будущего дела купил маленькую голубую вазочку, страшно дорогую, и в припадке безумия заплатил за нее наличными. И мне пришла в голову просто блистательная идея: пусть Майк вручит ее Габриэлю. Майк, если захочет, умеет быть таким очаровательным.

— Но, Шарло, если вазочка такая ценная, почему бы вам самим ее не продать?

— Может быть, и можно ее продать, но как? Во всяком случае, моя интуиция мне подсказывает, что лучше приручить этой вазочкой Габриэля. Нам надо поступать дипломатично. Ну, допустим, вазочка стоит сто фунтов. А нам нужны две тысячи. Почему бы не использовать плотвичку как приманку, чтобы поймать кита?

— Ну да, — с сомнением сказала Роберта, — только вот не покажется ли ему расточительством раздаривать такие дорогие вазочки?

— Да нет, — возразила леди Чарльз, махнув рукой. — Он будет в восторге. И во всяком случае, если он швырнет вазочку Майку в лицо, она же все равно останется у нас.

— Это верно, — согласилась Роберта, смутно чувствуя какой-то пробел в логике леди Чарльз.

— Мы все соберемся в гостиной, когда он придет, — продолжала леди Чарльз, — и мне кажется, что стоит представить какие-нибудь шарады.

— Что?! Шарады — ему?!

— Я знаю, Робин, затея с сумасшедшинкой, но, видишь ли, он и так знает, что мы немного не в себе, поэтому нет смысла притворяться, что мы не такие. А мы очень хорошо представляем шарады, ты ведь не станешь этого отрицать.

Роберта моментально вспомнила шарады Миногов в Новой Зеландии, особенно ту, которая представляла «райский сад». Лорд Чарльз, с моноклем в глазу и зонтиком над головой — чтобы намекнуть на зной — изображал Адама. Генри был змеем-искусителем, а близнецы изображали ангелов. Фрида, проникнувшись идеей, включилась в представление в роли Евы, нарядившись в почти Евин наряд: фиговый листок из оберточной бумаги и лифчик. Леди Чарльз выкопала где-то фальшивую бороду — в этом вопросе на Миногов можно положиться — и представила страшно раздражительного и сварливого Создателя. Плюшка была древом познания.

— А ему вообще нравятся шарады? — спросила Роберта.

— По-моему, он с ними никогда не сталкивается, и это очень нам на руку. Мы его развеселим. В этом-то и горе бедняги Габриэля. Он никогда по-настоящему не веселился.

В дверь постучали, и Генри просунул голову в комнату.

— Мне подумалось, вам захочется как следует посмеяться, — сказал он, — так вот: бэйлиф пробрался по черной лестнице и поймал бедного старину папочку. Бэйлиф сидит в кухне с Баскеттом и горничными.

— О боже мой! Только не это! — воскликнула его мать.

— А зовут его мистер Ворчалл, — хмыкнул Генри.

3

За ленчем леди Чарльз развивала свою теорию о том, как следует принять лорда Вутервулского (и Рунского). Семья, за исключением Генри, приняла самое что ни на есть горячее участие в обсуждении этого вопроса. Генри казался еще рассеяннее, чем обычно, и не в настроении. Роберта, к своему смущению, часто ловила его взгляд на себе. Генри смотрел на нее с необъяснимым выражением лица, которое беспокоило ее, пока она не сообразила, что он смотрит и не видит ее. Роберта перестала смущаться и стала внимательно слушать, что говорят остальные члены семьи. С каждым новым витком этой невозможно нелепой беседы таяли в дымке четыре года разлуки, и Роберта почувствовала, что снова начинает наполовину принимать безумную логику их рассуждений. Они страстно и горячо обсуждали, какие шарады подходят к такому случаю: леди Чарльз и ее дети — с горячим энтузиазмом, лорд Чарльз — беспристрастно и критически. Роберта все пыталась представить себе, что чувствует лорд Чарльз на самом деле перед лицом кризиса, и ей казалось, что вид у него слегка встревоженный. Но его бледное овальное лицо никогда нельзя было назвать выразительным. Близорукие глаза глядели дружелюбно и приветливо. Светлые усы и странно юный рот не придавали ему значительности, но все-таки он выглядел представительным, хотя и мягким человеком. У лорда Чарльза была странная привычка понижать к концу фразы свой несколько высоковатый голос, при этом широко раскрывая глаза и поглаживая себя по макушке. Роберта вдруг поняла, что не имеет ни малейшего представления, о чем он думает, хотя она очень его любит. Лорд Чарльз все-таки исключительно замкнутый человек.

— Ну, как бы там ни было, — говорила Фрида, — мы можем попытаться. Зальем в него шерри по самое горлышко и представим шараду. Как насчет леди Годивы?[6] Генри будет скакуном, папуля — кошмарным супругом, один из близнецов изобразит Любопытного Тома, а остальные — сочувствующее население.

— Если ты думаешь, что я собираюсь гарцевать по гостиной, таская тебя в чем мать родила на своем горбу… — начал Генри.

— У тебя, Фрид, волосы недостаточно длинные, — заметила Плюшка.

— Я же не говорила, что это я буду леди Годива.

— Ну, вряд ли ты собираешься предложить маме раздеться догола, — сказал Колин. — К тому же ты точно имела в виду себя.

— Не будь дурочкой, солнышко, — произнесла леди Чарльз, — разумеется, мы не можем представлять леди Годиву. Дядя Г. придет в ужас.

— Он перепутает ее с шабашем ведьм, — заявил Генри, — и решит, что мы издеваемся над тетей В.

— Если Фрида собирается ехать на тебе верхом, то он обязательно перепутает, — предрекла Плюшка.

— Почему? — спросил Майк. — Пап, а на чем ездят верхом ведьмы?

Лорд Чарльз издал свой высокий короткий смешок. Генри задумчиво уставился на Плюшку.

— Если бы это не было так вульгарно, то было бы смешно, — изрек он.

— Ну хорошо, а почему бы не представить шабаш ведьм? — спросил Стивен. — Дядя Г. ненавидит тетю В. за то, что она к-колдует. Мне кажется, нас ждет большой успех. Он поймет, что мы на его стороне. Понимаете, можно сделать все тактично, не слишком явно. Можно составить шараду с п-подходящим словом, например, «кол-дунь-я».

— А как, интересно, ты покажешь «я»? — усомнился Колин.

— А Плюшка может выйти и показать на себя — ее так много… — сказал Генри.

— Скотина ты, Генри, — взорвалась Плюшка. — С твоей стороны свинство говорить, что я толстая. Ма-а-ма!

— Не обращай внимания, деточка, это же просто подростковая полнота. Мне кажется, что ты в самый раз, совсем не толстая.

— А можно представить «я» как уик-энд в «Медвежьем углу». Все зевают со скуки: я-а-а-а…

— Вот это будет уже по-настоящему грубо, — серьезно ответила ему мать.

— Но зато недалеко от истины, — сказал лорд Чарльз.

— Я знаю, Чарли, но все же так не годится. Давайте не сочинять на этот счет никаких глупостей. Давайте здраво поразмыслим над какой-нибудь забавной и милой шарадой. Не слишком вульгарной и не оскорбительной.

Последовало долгое молчание, которое нарушила Фрида.

— Я придумала! — воскликнула она. — Мы можем изобразить самих себя с Бэйлифами в доме. Можно представить завтрак, Баскетт входит и говорит: «К вам какой-то человек, милорд». Ведь вы не возражаете, Баскетт?

С улыбкой, которой требует беспредельная вежливость вышколенного слуги, Баскетт предложил Фриде сыру. Роберта вдруг подумала, что интересно было бы знать, находит ли Баскетт Миногов такими же забавными, как и она. Фрида спешно развивала свою идею.

— Мамочка, это же мысль! Ты только представь себе: Баскетт вводит Бэйлифа, а мы все его умоляем, и папочка сможет сказать все, что хочет сказать дяде Габриэлю. А Робин может изобразить Бэйлифа, она будет просто божественно выглядеть в шарфе и котелке. Будет и весело и храбро с нашей стороны.

— А какое слово выберем? — спросила Плюшка.

— Бэйлиф. Бей-лиф?

— И как же ты мыслишь показать второй слог? — возразил Колин.

— Может, уполномоченный? Как Майк распевал? Упал-намоченный.

— Это, моя дорогая, неприлично до невозможности.

— Ну хорошо, давайте тогда «отобрать имущество». Второй слог может быть про родственников. Можно изобразить даже самого дядю Г.! Робин вполне может представить дядю Г. Его пальто и зонтик где-то там в прихожей под рукой. А мы все встанем вокруг нее и будем умолять и говорить: «Твой собственный брат, Габриэль, послушай, ведь это родной твой брат».

— Ну да, все это очень хорошо, — заявил Стивен, — но ты з-забыла про мягкий знак в слове «отобрать»!

— Так ведь можно показать рукой на мягкое место…

— Достаточно, Фрид! — поморщился лорд Чарльз.

Глава 4 Дядя Г.

1

Наутро после приезда Роберта проснулась и увидела, как в оконное стекло косо светит лучик бледного лондонского солнца. Горничная в легком платьице раздвинула шторы и поставила поднос с чаем на прикроватный столик. В мыслях Роберты еще смешивались сон и явь. Окончательно проснувшись, она стала перебирать в памяти замечательные события предыдущей ночи. За час до рассвета ее провезли по улицам Лондона. Она видела, как струи из шлангов веером окатывают пустынные улицы, слышала дребезжание тележек с молоком, смотрела на причудливые силуэты крыш и дымовых труб на фоне светлеющего неба. Она слышала, как Биг-Бен возвестил четыре часа весеннего утра, а куранты Челси ему ответили. А еще раньше она танцевала в зале, полном теней, ослепительных огней, неумолчной музыки и людей. Она танцевала с Колином и Стивеном, с Генри. Колин валял дурака, притворялся русским и говорил на ломаном английском. Стивен, заикаясь, непрерывно болтал и шептал Роберте комплименты насчет того, как она танцует. Чаще всего она танцевала с Генри, который был молчаливее близнецов. Он так мало говорил, что Роберта, поддавшись внезапной панике, решила было, что он танцует с ней только из любезности и очень сожалеет об отсутствии особы по имени Мэри. В этом странном окружении Генри стал чужим, изысканным денди в белом жилете и с гарденией в петлице. И все же, танцуя с ним, Роберта чувствовала глубокое удовлетворение. Сейчас, все еще в постели, она перебирала в памяти минувшую ночь, и картины были столь ярки, что она не видела яркого солнца, бившего ей прямо в глаза, а представляла себе только, как она танцует с Генри. Вот они смешиваются с толпой других танцоров. Он не стал дожидаться, пока ее пригласят Стивен или Колин, а сам быстро пригласил ее и танцевал с ней еще долго после того, как все остальные вернулись обратно за столик. Он вел себя так решительно и при этом очень заботливо… Это и нравилось Роберте, и смущало ее. Однако, быть может, он просто беспокоился из-за этого их финансового кризиса. «Ей-ей, — подумала Роберта, — такой проблемы вполне достаточно, чтобы довести любого человека, кроме Миногов, до сотни инфарктов». Она поняла, что мысль об этом финансовом кризисе отдается противным привкусом в восхитительном ощущении ее собственной радости. О нем не говорили на протяжении всего этого ослепительного вечера, пока не приехали домой. Пробравшись домой в полумраке, они обнаружили, что Нянюшка оставила им термос овальтина, и выпили его, рассевшись возле электрообогревателя в комнате Роберты. Генри неожиданно рассмеялся:

— Что ж, ребята, может быть, нам недолго осталось тут быть.

Фрида, очень элегантная и бледная, приняла трагическую позу:

— Последняя ночь в милом родовом гнезде. Пауза. Слышны рыдания.

Наступило молчание, которое нарушил Стивен:

— Дядя Габриэль п-просто об-бязан протянуть нам руку.

— А если он откажется? — спросил Колин.

— Мы подкупим тетю В., чтобы она его заколдовала, — сказала Фрида. Она надвинула на глаза капюшон плаща, сгорбилась, растопырила согнутые крючком пальцы и проскрипела:

Пусть замкнет волшебный круг
Трижды каждая из нас:
Трижды по три — девять раз.
Стой — заклятье свершено![7]

Близнецы немедленно изобразили ведьм и стали кружить вокруг обогревателя вместе с Фридой.

Пламя, прядай, клокочи!
Зелье, прей! Котел, урчи![8]

— Заткнись-ка, Фрид, — буркнул Генри. — Мне казалось, что ты сама говорила, будто «Макбета» цитировать не к добру — вроде примета такая есть.

— Эх, дать бы тете В. все, что надо для колдовского зелья, — размечтался Колин. — Наверное, она будет просто счастлива извести дядю Габриэля.

— Хорошее зелье тяп-ляп, впопыхах не сделаешь, — заявила Фрида.

— Интересно, к-как все это д-делают приятели тети В., — сказал Стивен. — Наверное, скучно быть ведьмой, если нельзя наводить порчу на скотину или на своего благоверного — бородавки.

— Как бы мне хотелось, — вскричала Роберта, — чтобы вы рассказали мне про эту вашу тетю В. все как есть, а не мололи бы чушь насчет того, что она ведьма.

— Бедная Робин, — сказал Генри. — В самом деле ужасно глупо звучит, но, если тетиной горничной можно верить, тетя В. на самом деле взялась за изучение какой-то черной магии. Наверное, все сводится к чтению рассказов о колдовстве и столоверчению. На мой взгляд, тетя В. просто с приветом.

— Ладно, — Фрида зевнула. — Как бы там ни было, пора в постельку. — Она чмокнула воздух возле Робертиной щеки и порхнула к двери. — Близняшки, за мной, — скомандовала она.

Близнецы поцеловали Роберту и поплелись за Фридой.

Генри задержался в дверях.

— Выспись как следует, — посоветовал он.

— Спасибо, Генри, — ответила Роберта. — Какая прекрасная была вечеринка.

— В первый раз в жизни, — сказал Генри, — я подумал то же самое. Спокойной ночи, Робин.

Глядя на солнечные лучи, падавшие ей на одеяло, Роберта несколько раз пережила в мыслях эту сцену и почувствовала себя ужасно счастливой…

2

Визит лорда Вутервудского был обречен с самого начала из-за появления леди Катерин Лоуб. Леди Катерин, незамужняя тетушка лорда Чарльза, была крайне бедна и жила в маленьком домишке в Хаммерсмите. Там ее окружали фотографии детей рода Миногов, к которым она была страстно привязана. Будучи бедной, она проводила большую часть своей жизни в хлопотах о еще более бедных жителях своего прихода. Платья она носила убогие; ее шляпы, казалось, не соприкасались с головой владелицы; ее одеяние дополняли нитяные серые перчатки. Была она совершенно глуха и разговаривала монотонным шепотом, улыбаясь доброй улыбкой и часто озабоченно взглядывая на собеседника. Но, невзирая на всю ее кротость и смирение, у леди Катерин имелся твердый стержень решимости. Она была непоколебима в своих привязанностях и неприязни. Ничто не примирило бы ее с человеком, который ей не нравился. К сожалению, она весьма решительно не любила своего племянника лорда Вутервудского, который, в свою очередь, отказывался видеть ее. На Рождество она неизменно писала Габриэлю письмо на тему о любви к ближнему своему, при этом указывая ему на все его недостатки и прилагая при сем незаполненный бланк для пожертвования крупной суммы на какое-нибудь очередное благотворительное дело. Единственный ответ лорда Вутервуда на эти послания заключался в том, что он раздраженно рвал приложение в клочья. К его младшему брату леди Катерин, напротив, питала самую теплую привязанность. Время от времени она путешествовала на автобусе в самый Вест-Энд, чтобы посетить Миногов и выпросить у них старую одежду для своих подопечных или навязать им билеты на благотворительные утренники. Об этих визитах Миногов всегда заранее предупреждали письмом, но на сей раз леди Чарльз, взволнованная предстоящим испытанием, напрочь забыла вскрыть почту. Поэтому единственным предупреждением о приходе родственницы послужило появление Баскетта, который в шесть вечера возвестил, что пришла с визитом леди Катерин.

Миноги и Роберта собрались в гостиной, ожидая появления лорда Вутервуда. Они были необычно молчаливы. Напряжение передалось даже Майку. Он стоял возле радиоприемника и быстро-быстро крутил ручку настройки. Когда ему не велели этого делать, он надулся, растянулся во весь рост на коврике у камина и стал болтать в воздухе ногами, стуча пяткой о пятку.

— Лифт заработал, — вдруг воскликнула леди Чарльз. — Майк, оставайся на месте, только встань. Не забудь пожать руку дяде Габриэлю. Перемежай слова обращением «сэр», а когда я тебе кивну, отдай ему вазочку.

— Майк ее разобьет, — предрекла Плюшка.

— Вот и не разобью, — возмущенно огрызнулся Майк.

— Не забудьте, — продолжала их мама. — Если я предложу разыграть шараду, вы должны выйти, тихонько вернуться и представить ее. А потом, когда закончите, выйдите, чтобы папа мог поговорить с дядей Габриэлем. И помните…

— А что, подслушивать нельзя? — спросила Плюшка.

— Наверняка дядю Габриэля будет слышно по всей квартире.

— И помните: ни слова о колдовстве. Дядя Г. его ненавидит.

— Ш-ш-ш!

— Неужели уже и вовсе разговаривать нельзя? — вопросила Фрида. — Можно подумать, в доме покойник.

— Если тебе есть что сказать, скажи, — мрачно изрек ее отец.

— Право слово, — Фрида начала говорить неестественно высоким голосом, — до чего же прэ-лэст-ны эти цветы…

Ей никто не ответил. В отдалении прозвенел звонок. Было слышно, как в прихожую прошел Баскетт.

— Они очаровательны, дорогая, — горячо подхватила леди Чарльз. Она с немой мольбой смотрела на своих детей, которые испуганно косились на дверь и строили друг другу гримасы. Леди Чарльз повернулась к Роберте. — Робин, милая, расскажи, как ты доехала. Было весело?

— Да, — сказала Роберта, чье сердце бешено колотилось о ребра. — Очень. Мы даже устроили бал-маскарад.

Леди Чарльз и Фрида мелодично рассмеялись. Дверь отворилась, и вошел Баскетт.

— Леди Катерин Лоуб, миледи, — объявил Баскетт.

— Господи помилуй! — тихонько ахнула леди Чарльз.

Вошла леди Катерин. Она семенила мелкими шажками и, прищурившись, вглядывалась в завесу сигаретного дыма.

— Имоджин, дорогая, — прошептала она.

— Тетя Кит!

Миноги восхитительно держались, сохраняя присутствие духа. Они заверили леди Катерин, что счастливы ее видеть, и усадили гостью у огня. Они представили ей Роберту и мягко шутили, вспоминая сирых и убогих, которых леди Катерин призрела. В панике переглядываясь, они упросили ее снять дождевик.

— Как я рада вас всех видеть, мои дорогие, — шелестела леди Катерин. — Как удачно, что я застала всю семью в сборе. Вот и Майкл приехал домой на каникулы, и как он вырос! И Патриция тоже. И близнецы. Помолчите, двойняшки, дайте-ка я попробую угадать, кто из вас кто… Это же Стивен, правильно?

— Да, тетя Кит, — ответил Колин.

— Ну вот! Я же знала, что не ошибусь. Ты получила мою записку, дорогая Имоджин?

— Да, тетя Кит. Мы так обрадовались, — сказала Шарло.

— Да-да… Я уж подумала, не затерялась ли она — вы были так удивлены, когда я вошла. Я и подумала…

— Мы решили, что вы — дядя Габриэль, — прокричал Майк.

— Что, дорогой?

— Дядя Габриэль!

Леди Катерин провела по губам пальцем, затянутым в серую нитяную перчатку.

— Разве Габриэль должен прийти, Чарльз?

— Да, тетя Кит, — кивнул лорд Чарльз. Поскольку она продолжала бессмысленно смотреть на него, он добавил: — Габриэль должен приехать ко мне по делу.

— Мы собираемся показать ему шараду, — провопил Майк.

— Я очень рада, — выразительно произнесла леди Катерин. — Мне очень хочется повидать Габриэля. Я много раз ему писала, но никакого ответа пока не получила. Это касается нашего Фонда Свежего Воздуха. День в деревне для ста детей и две недели в частных санаториях для двадцати больных крошек. Я хочу, чтобы Габриэль принял шестерых.

— Шесть больных крошек? — уточнил Генри.

— Что, дорогой?

— Я спросил, вы хотите, чтобы дядя Габриэль взял на постой шесть больных крошек в «Медвежий угол»?

— Да, это самое меньшее, что он может сделать. Боюсь, Чарльз, что Габриэль склонен к излишнему эгоцентризму. Он весьма состоятельный человек, и ему следует больше думать о людях. Ваша мама всегда это говорила. И я слышу самые тревожные слухи о Вайолет. Похоже, она взялась за спиритизм и сидит в темноте в крайне сомнительном обществе.

— Не спиритизм, дорогая, — отозвалась Шарло, — а черная магия.

— Что, дорогая?

— Магия.

— А-а-а… Понятно. Это совершенно меняет дело. Наверное, она показывает фокусы, чтобы развлечь гостей. Но факт остается фактом — Габриэль и Вайолет стали слишком эгоцентричны. Им очень не помешало бы усыновить двоих детей.

— Бога ради, тетя Кит, — вскричала Шарло, — не подавай Габриэлю такой идеи.

— Лучше вообще не подавай ему никаких идей, — взмолился лорд Чарльз. — Серьезно, тетя Кит, ни в коем случае не приставай к Габриэлю сегодня вечером. Понимаешь… — Он озабоченно посмотрел на часы и осекся. — Господи, Имми, — прошептал он своей жене, — надо немедленно что-то делать. Она доведет его до бешенства. Забери ее к себе в комнату.

— Но под каким предлогом? — пробормотала Шарло.

— Придумай что-нибудь.

— Тетя Кит, — предложила леди Чарльз, не питая особых надежд на успех, — не хочешь ли ты посмотреть мою спальню?

— Что, дорогая?

— Боюсь, что это не поможет, мамуля, — вздохнула Фрида. — Лучше сказать ей, что мы разорились.

— Пожалуй, ты права. Я тоже думаю, что так будет лучше, — согласился лорд Чарльз. Он присел на полусогнутых ногах и наклонил лицо поближе к тетушкиному — Тетя Кит, — прокричал он, — у нас трудности.

— Да, дорогой?

— У меня нет денег.

— Что?

— В доме бэйлиф, — жизнерадостно завопила Плюшка. — Не вмешивайся, Плюшка, — скомандовал Генри. Его отец продолжал:

— Я написал Габриэлю и попросил его дать мне в долг две тысячи фунтов. Если он сегодня вечером откажет, я стану банкротом.

— Чарли!

— Это правда.

— Я поговорю с Габриэлем, — довольно громко сказала леди Катерин.

— Нет-нет! — завопили Миноги.

— Лорд и леди Вутервуд, миледи, — объявил Баскетт.

3

Роберта знала, что Миноги не ожидали появления лорда Вутервуда вместе с супругой, поэтому сумела оценить то мужество, с каким они оправились от второго за вечер незаурядного потрясения. Шарло сделала несколько шагов навстречу деверю и невестке. Ее поведение балансировало на тончайшей границе между излишней любезностью и нарочитой небрежностью. Дети и муж замечательно поддержали ее. Леди Катерин была в тот момент слишком ошеломлена новостями о крахе семьи Миногов, поэтому не внесла дополнительного беспорядка. Она просто тихо сидела в своем кресле.

Роберта опомнилась, только обмениваясь рукопожатиями с пожилой супружеской четой. Маркизу Вутервудскому и Рунскому исполнилось шестьдесят лет, но годы обошлись с ним немилосердно, и выглядел он стариком. Его узкая, утонувшая в плечах голова наклонялась вперед, что придавало ему зловредный и агрессивный вид. Лицо у него было бесцветное, с такой узкой переносицей, что глаза сливались в одну сплошную щелочку. Нижняя челюсть брюзгливо отвисала, а неимоверно длинный подбородок не выражал совершенно ничего, кроме упрямства. Его верхние зубы выдавались над нижней губой, свидетельствуя о крайне высоком и узком небе. Из-за этих зубов лицо маркиза приобретало какое-то бабье выражение, и это впечатление еще усиливалось его манерами старой девы. Создавалось впечатление, что он живет в состоянии непреходящей оскорбленности. Роберта поймала себя на том, что гадает: действительно ли его светлость такой противный, каким кажется?

Жена его выглядела лет на пятьдесят. Она была темноволосой, изжелта-смуглой и жирной. Ее прямые волосы, закрученные над ушами в завитушки на греческий манер, отдавали обычным для париков затхлым запахом. Накрасилась она столь неаккуратно, что Роберте вспомнилась дешевая гравюра, где все цвета по небрежности печатника пришлись сбоку от линий рисунка. Глаза этой дамы производили странное впечатление: очень светлые, с крохотным зрачком и белками грязного цвета. Они были так глубоко посажены, что не отражали свет и потому казались затуманенными. Роберту это чем-то смущало, и ей не хотелось смотреть в глаза миледи. Когда-то лицо леди Вутервуд было круглым, но, подобно ее косметике, с годами потекло вниз и теперь висело складками и мешками около рта с опушенными краями губ. Роберта заметила, что миледи имела странную привычку все время открывать и тут же закрывать рот, еле слышно шлепая губами. В углах рта у нее все время образовывались белые потеки.

«Генри прав, — подумала Роберта, — она просто отвратительна».

Лорд Вутервуд поздоровался с Миногами без особой сердечности, а заметив леди Катерин Лоуб, и вовсе заледенел. Он повернулся к брату и глуховатым голосом сказал:

— Мы торопимся, Чарльз…

— Э-э, — промямлил лорд Чарльз. — Вот как? А-а… ну да…

— Вот как? — эхом откликнулась Шарло. — Но я надеюсь, что вы все-таки не очень торопитесь, Габриэль? Мы ведь почти не видимся.

— Когда мы приглашаем вас в «Медвежий угол», Имоджин, вы никогда не приезжаете.

— Я знаю… Мы с огромным удовольствием приехали бы, особенно дети, но вы же сами знаете, как ужасно дороги путешествия… даже в пределах Англии. Понимаете, нам всем в одной машине не поместиться…

— Проезд по железной дороге в третьем классе в оба конца пока еще доступен большинству людей.

— Боюсь, что это нам далеко не по карману, — сказала Шарло с очаровательным смущением, — мы экономим буквально на всем. Мы никогда не забываем, что должны себя ограничивать.

Лорд Вутервуд повернулся к Генри.

— И как тебе понравилась твоя поездка на Лазурный берег? — спросил он. — Я видел твою фотографию в одной из этих газетенок. В наши дни мы не раздевались догола и не выламывались перед газетными фоторепортерами, но тебе, наверное, нравятся такие вещи…

— В высшей степени, сэр, — холодно ответил Генри. Наступила небольшая пауза. Роберта чувствовала себя ужасно неловко, ей казалось, что план Шарло нуждается в немедленных поправках и им всем нужно оставить поле битвы лорду Чарльзу. Она подумала, не следует ли ей самой выскользнуть потихоньку из комнаты. Наверное, все ее мысли отражались на физиономии, потому что Генри, поймав взгляд Роберты, улыбнулся ей и покачал головой. Вутервуды уселись рядышком на диван. Вошел Баскетт с подносом.

— А, вот и шерри, — бодро проговорил лорд Чарльз.

Генри принялся разливать напиток. Шарло предпринимала отчаянные усилия, чтобы очаровать своего деверя. Леди Катерин слегка наклонилась вперед в своем кресле и обратилась к леди Вутервуд.

— Э-э… Вайолет, как я слышала, ты занялась фокусами?

— Вы глубоко заблуждаетесь, — возразила леди Вутервуд глубоким голосом. Она говорила с почти неуловимым акцентом, отчего слова сливались в один поток. После каждой фразы она складывала губы вместе, звучно шлепая ими, и вытирала белый налет в углах рта. Но он снова появлялся.

— Тетя Кит, — воскликнула Фрида, — не выпьете ли шерри? Тетя Вайолет, а вы?

— Нет, дорогая, благодарю, — ответила леди Катерин.

— Выпью, — откликнулась леди Вутервуд.

— Лучше бы не надо, Ви, — заметил лорд Вутервуд. — Ты ведь знаешь, что будет.

Майк подошел к краю дивана и пристально уставился на свою тетку. Лорд Чарльз с любезным видом повернулся к брату.

— Это шерри, которое, по-моему, тебе нравится больше всех остальных. Верно, Габриэль? — спросил он. — «Корреджо дель Мартец», семьдесят девятого года?

— Ну, знаешь ли, если тебе по карману покупать шерри полувековой выдержки… — начал было лорд Вутервуд.

Генри поспешно поставил дядюшке под руку рюмку.

— Тетя Вайолет, — вдруг заговорил Майк. — Ты можешь заколдовать веревку, чтобы она извивалась, как змея, а потом стала твердой, как палка? Готов поспорить, что не можешь! Спорим, что ты этого не умеешь? Спорим, что ты не умеешь распиливать девушек пополам?

— Не валяй дурака, Майк, — сердито прошипела Плюшка.

— Микки, — попросила его мать, — беги найди Баскетта, милый, и попроси его позаботиться о шофере дяди Габриэля. Наверное, он здесь, правда, Габриэль?

Майк сделал движение, отражающее его готовность выполнить поручение леди Чарльз, однако лорд Вутервуд раздраженно проворчал:

— Ему и в машине будет неплохо. Там еще и горничная твоей тетки. Твоя тетка требует, чтобы мы повсюду таскали с собой ее горничную. Разумеется, я против, но для моей жены это не имеет никакого значения. Однако я утверждаю, что Диндилдон — мерзкое создание.

Леди Вутервуд расхохоталась как сумасшедшая. Муж повернулся к ней.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, Ви, — хмуро сказал он. — Диндилдон — испорченная особа. Если говорить без обиняков, она вдрызг развратила моего шофера. Это годами продолжается у тебя под самым носом.

Шарло, очевидно, решила сделать вид, что не слышала этих компрометирующих высказываний.

— Конечно же, они обязательно должны подняться наверх, — проговорила она весело. — Нянюшка будет просто счастлива немного поболтать с Диндилдон. Микки, солнышко, попроси Баскетта провести Диндилдон и Хихикса в гостиную слуг и дать им чаю или чего-нибудь еще. Попроси его вежливо, хорошо?

— О'кей, мамуля, — весело отозвался Майк. Он бойко запрыгал на одной ножке по направлению к двери и у порога обернулся, чтобы еще раз посмотреть на леди Вутервуд. — Смешно, правда? — спросил он. — Вашего шофера зовут Хихикс, а в кухне у нас сидит человек, которого зовут Ворчалл. Он…

— Майкл! — одернула его леди Чарльз. — Немедленно делай что тебе говорят.

Майк вышел, а за ним незаметно последовал Стивен, который тихонько закрыл за собой дверь. Стивен через несколько секунд вернулся.

— Я бы очень хотела знать, — заговорила леди Катерин, — чем же таким ты занялась, Вайолет. Ходят самые дикие слухи.

— Она копается в оккультизме самого идиотского толка, — заявил лорд Вутервуд, побледнев от раздражения.

Роберта заметила, что, когда он говорил, его верхние зубы прикусывали нижнюю губу, отчего лицо приобретало выражение отвратительного самодовольства.

— Габриэль, — заявила его жена, — верит только в то, что сам видит. И больше ни во что. Ему кажется, что в этом ему повезло. Так вот, не так уж ему повезло, как он думает.

— О чем, черт побери, ты говоришь? — требовательным тоном спросил лорд Вутервуд. — И пожалуйста, не смотри на меня так, Ви, ты же знаешь, что я этого не люблю. Эти твои новые приятели превратили тебя в очень неприятную женщину. Самые жалкие из всех идиотов! И чем, по-твоему, ты занимаешься, когда охотишься за привидениями? Сплошное шарлатанство и отъявленное мошенничество, я это тебе уже много раз говорил! Честное слово, я вполне дозрел, чтобы заявить на всю эту компанию в полицию. Если бы только я не опасался, что это может бросить тень на мое доброе имя…

— Осторожнее, Габриэль. Неумно издеваться над незримым.

— Над чем незримым? — спросила леди Катерин, которая расслышала последнюю фразу.

— Незримыми силами.

Лорд Вутервуд издал раздраженное фырканье и повернулся к жене спиной.

— Какими силами? — настаивала леди Катерин вопреки страстной затаенной мечте Миногов, чтобы она умолкла.

— Вы желаете, чтобы я в нескольких словах объяснила мудрость веков? — вопросила леди Вутервуд с видом величественного и глубокого презрения. — Целая жизнь слишком коротка, чтобы достигнуть понимания…

— Понимания чего?

— Эзотерического учения.

— А что это такое?

Шарло вдруг отважно кинулась в этот странный разговор, и Роберта, ощущая что-то весьма близкое к полному ужасу, сообразила, что Шарло пришла к выводу, будто с невесткой надо общаться в духе легкого поддразнивания. Наклонившись к гостье, леди Чарльз весело сказала:

— А я тоже совсем ничего не понимаю, как тетя Кит, Вайолет. Эзотерическое учение? Это то же самое, что колдовство? Только не обратись в ведьму, дорогая, пожалуйста.

Леди Вутервуд уставилась на Шарло с выражением крайнего неодобрения.

— Смеяться над некромантией, — изрекла она низким гудящим голосом, — великая ошибка, Имоджин. «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»

— Наверняка есть, Вайолет, но мне не хочется с этим встречаться.

— Церковь, — провозгласила леди Катерин самым громким шепотом, на какой только была способна, — занимает достаточно жесткую позицию по вопросам такого рода. Мне представляется, Вайолет, что тебе должно быть известно, какой опасности ты подвергаешься…

Тут все Миноги заговорили разом. Они говорили настойчиво, не повышая голосов, но при этом буквально поливали гостей ураганным огнем своей болтовни. По молчаливому уговору они разделились на две группы. Фрида, Плюшка и их мама взяли в оборот лорда Вутервуда, а Генри и близнецы сосредоточились на его жене. Лорд Чарльз, нервно протирая монокль, стоял в сторонке, словно рефери-неумеха на ринге. Теперь ситуация развертывалась в духе лучших традиций салонной комедии. Роберта никак не могла отделаться от воспоминания о спектакле, который она видела накануне, и ей все казалось, что Миноги даже стали играть голосами, как профессиональные актеры, и делать нарочитые жесты. Сцена стремительно катилась к неведомой пока эффектной кульминации. Правда, наблюдался некоторый избыток острохарактерных персонажей, включая сумасшедшую старую герцогиню, на роль которой отлично подходила леди Катерин Лоуб: она улыбалась и кивала своим мыслям, сидя в углу. Отчасти для того, чтобы прогнать от себя этот кошмар, отчасти в надежде, что она сможет хоть чем-нибудь послужить делу Миногов, Роберта подошла к леди Катерин. Та, следуя семейному обычаю, принялась немедленно исповедоваться девушке, рассказывая, что слышала совершенно скандальные новости про Вайолет, и спрашивая Роберту, не кажется ли ей, что всем Миногам лучше было бы выйти, потому что бедняге Чарльзу надо предоставить самому обрабатывать Габриэля. К счастью, все это произносилось в сторону и настолько невнятно, что даже Роберта слышала от силы половину. Однако леди Катерин была весьма настойчива, и Роберте никак не удавалось отвлечься и послушать, что творится между Миногами и четой Вутервуд, пока до нее не долетели слова Фриды: «Нет-нет, дядя Габриэль, я не переживу столь жестокого разочарования, если вы не попросите нас показать вам хотя бы одну». Роберта увидела, что лорд Вутервуд выглядит уже не так противно. Фрида удачно играла очаровательную чуткую племянницу.

— Я так рада, что вы со мной согласны, — прошептала леди Катерин. — В моей душе нет никаких сомнений относительно того, в чем заключается мой долг по отношению к этим несчастным.

Роберта понятия не имела, о ком идет речь: о Миногах, о больных детях или о евреях-беженцах, потому что леди Катерин страстно интересовалась ими всеми. Леди Вутервуд непрерывно бубнила что-то Генри и близнецам, которые завороженно ее слушали. Шарло вдруг нарушила эту сравнительно мирную сцену, высказав весьма и весьма сомнительную идею.

— Дети, — весело произнесла она, — Фрид тут рассказывает дяде Габриэлю про ваши шарады. Как вам кажется, сможете вы быстренько сделать шараду, такую, чтобы рифмовалась? Для тети Вайолет, тети Кит и дяди Габриэля, а? Не выбирайте слово целую вечность, загадайте первое, что придет в голову. Мы вам подскажем. А теперь — брысь!

— Пошли, Робин, — позвал Генри.

Роберта, полная дурных предчувствий, последовала за Миногами в коридор.

Глава 5 Зелье, прей! Котел, урчи!

1

— Это явная ошибка, — мрачно пробормотал Генри, как только за ними закрылась дверь, — Дядя Г. определенно в мерзком настроении, которое мы не развеем, если будем выкидывать перед ним коленца. Должен сказать, он отвратительный старикашка.

— Ну хорошо, давайте пойдем на компромисс, — предложила Фрида. — Мы не станем показывать шарады насчет Бэйлифа. Давайте что-нибудь насчет колдовства. Дяде Г. это понравится, потому что он подумает, что мы издеваемся над тетей В., а тете В. понравится сама шарада, если мы ее хорошо покажем.

— Она совсем с-сумасшедшая, знаете ли, — заявил Стивен. — Т-тебе не кажется, что она того, а, Колин?

— Абсолютно без царя в голове, — ответил Колин. — А где Майк?

— Разговаривает с Хихиксом про игрушечные поезда, наверное. Лучше не вмешивать его во все это.

— Надо поторопиться, — напомнила братьям Плюшка. — Мама просила, чтобы мы не очень задерживались.

Дверь приоткрылась, и оттуда выглянула Шарло.

— Слово должно рифмоваться со словом «гость», — сообщила она громко и тихонько прошипела: — Возьмите слово «гвоздь». Не смейте показывать ни одну из тех шарад, про которые мы говорили. Слишком рискованно. Поторопитесь! — И дверь закрылась.

Фрида беспомощно развела руками.

— Ну вот вам и пожалуйста, — сказала она. — Никаких бэйлифов, никаких ведьм, а слово — «гвоздь». Мама, должно быть, хочет, чтобы мы без разбега выдали шедевр. И что же нам делать?

— Показать йога, который сидит на гвоздях? — предложила Плюшка.

— Загнать последний гвоздь в гроб дяди Г., — свирепо прорычал Генри.

— Представить букет гвоздик?

— Придумала! — воскликнула Фрида. — Иаиль и Сисара![9]

— А что они такое делали? — спросил Стивен.

— Что-то там было с гвоздем. Ты не помнишь, Робин?

— Вроде бы она приколотила гвоздем его голову… или колом…

— Это идея! — одобрил Колин. — Можем выпендриться и показать в рифму к гвоздю еще и чью-нибудь «злость», и виноградную «гроздь». Будет сложная шарада.

Миноги распахнули дверь огромного стенного шкафа в прихожей и сразу принялись с энтузиазмом наряжаться.

— Я буду Иаилью, — объявила Фрида. — А Генри может быть Сисарой, близнецы будут стражниками, Робин — верной рабыней.

— А я кем буду? — обиженно спросила Плюшка, примеряя котелок лорда Вутервуда.

— А ты еще одной верной рабыней. Ну-ка погоди минутку…

Фрида бросилась по коридору в кухню. Роберта слышала, как она закричала: «Тесак для мяса, Баскетт, дайте тесак! Мы представляем шараду! Быстрее!»

— Интересно, переспал Иаиль с Сисарой, — спросил Колин, — прежде чем пробить ей башку?

— Это, наоборот, Иаиль женщина, — напомнил Стивен.

— А-а-а… Слушай, дай-ка мне этот гнусный шарф. Это дяди Г.?

— Ну да. Я хочу сделать из него набедренную п-повязку.

— А я буду финикийской рабыней, — сказала Плюшка.

— Чепуха страшная, — ворчал Генри, доставая из стенного шкафа два матросских берета. — Не могу вам передать, до чего мне противна одна мысль о том, чтобы дурачиться перед этими отвратительными людьми. Можешь взять матросские береты и сделать из них нагрудные пластины для себя, Робин. Тут где-то была веревочка…

— Спасибо. А ты не собираешься наряжаться, Генри? Генри повесил на шею полевой бинокль.

— Пусть будет посовременнее, — пробормотал он. — Доблестный полковник Сисара Гопкинс… — На руки он натянул подбитые мехом шоферские перчатки.

Фрида вернулась с длинным посеребренным ножом для мяса.

— Только, пожалуйста, поосторожнее, когда будешь размахивать им у меня над головой, — предостерег Генри.

— Мне нужен молоток.

— Возьмешь свою туфлю. Давайте покончим с этим поскорее.

— Входите, Робин и Плюшка. Возьмите этот коврик и соорудите что-то вроде палатки. И вы тоже, близнецы. Скажите, что я очень красивая, а потом спросите, выиграл ли Сисара битву.

Робин, Плюшка и близнецы незамеченными вошли в гостиную. Их потенциальные зрители сидели спиной к двери.

— Мы уже начинаем, — громогласно объявила Плюшка. — Ах, интересно знать, как прошла битва. Не знаешь, выиграл ли Сисара?

— Увы мне, не знаю, — ответил Стивен.

— А ты?

— Увы мне, — откликнулся Колин.

— А ты? — раздраженно спросила Плюшка у Робин.

— Увы, и мне неведомо, — сказала Робин и поспешно добавила: — О, как прекрасна Иаиль!

— Она словно луна молодая в небесах синих, — согласилась Плюшка.

— Но чу! — воскликнул Колин. — Она идет!

— О, как прекрасна она! — добавил Стивен.

В гостиную торжественно вошла Фрида. Она сняла туфли и чулки, а платье подвязала шарфом так, чтобы оно напоминало тунику. За кушаком у нее торчал нож, а в руке она несла туфельку. Она закрыла дверь и прислонилась к ней с весьма драматическим видом.

— Это мой шарф, — отметил лорд Вутервуд, после чего повернулся спиной к актерам и начал что-то говорить тихим дребезжащим голосом своему брату.

— Я устала ждать, — провозгласила Фрида. — Хвала Всевышнему, битва выиграна. Эй, рабыни!

Робин и Плюшка пали ниц. Близнецы отсалютовали зонтиками.

— Пойди приляг, о Иаиль, — произнес Колин. Фрида заползла в палатку.

— Я устала до смерти, — повторила она.

— А вот идет С-сис-с-с… — начал Стивен.

— Тсс! — подхватила Плюшка, бросаясь ему на выручку. — Я слышу шаги! Замрите!

— Замрите все! — повторили близнецы.

Открылась дверь, и вошел Генри. На нем была соломенная панама и шоферские перчатки на меху. Брюки он закатал, чтобы они напоминали шорты. Он навел полевой бинокль на зрителей и заявил:

— Какая безлюдная пустыня, право!

— Это Сисара! — воскликнула Фрида. — Заманите его сюда, о рабыни!

Роберта и Плюшка сделали несколько завлекающих движений. Генри смотрел на них в бинокль. Когда «рабыни» подошли поближе, он схватил за руку Роберту.

— Чертовски миленькая рабыня, прах меня побери! — сказал он.

— Приди сюда, о Сисара! — смущенно пригласила Роберта. — Приди в сию палатку.

Генри подвели к палатке. Фрида извивалась на ковре и протягивала к нему руки.

— Ужели зрю я храброго Сисару? — вопросила она. — Отведай винограда гроздь!

Генри заставили сесть на пол. Последовала весьма сумбурная сцена, в течение которой Фрида угостила Генри не только виноградной гроздью, но и несколькими строками из монолога Титании, после чего Генри захрапел.

— О, мести час настал! — возопила Фрида душераздирающим голосом. — Во мне бушует злость. Подайте мне скорее гвоздь!

Она вытащила из-за кушака тесак и принялась вколачивать его в ковер за головой у Генри. Тот взревел, захрипел, задергался и застыл.

— Стенайте все! — прошипела Фрида, не разжимая губ. Близнецы, Плюшка и Роберта громко завыли.

— Вот и все, — объявила Фрида. — Мы все правильно сделали? Это была сложная шарада.

Шарло и леди Катерин зааплодировали. Лорд Вутервуд раздраженно посмотрел на них и вернулся к прерванному разговору. Леди Вутервуд тусклым взглядом смотрела в окно.

— А теперь уберите все это безобразие, — распорядилась Шарло. — Я хочу показать тете Вайолет и тете Кит, как мы устроились в двадцать шестой квартире. А где Майк?

— Мы его сейчас найдем, мамуля, — пообещала Фрида. — Пошли, мальчики. Вот и все.

2

Когда они вернулись в прихожую, Роберта увидела, что все Миноги пребывают в состоянии своего фамильного гнева. Генри и Фрида побелели, а Плюшка и близнецы были багровыми. Роберта еще подумала, не является ли такая реакция следствием цвета кожи и волос. Может быть, светловолосые люди всегда более темпераментны, чем темноволосые. Она увидела, что сильнее всех рассердился Генри. Он прошел по коридору, крича «Майкл!» таким голосом, который заставил мальчика примчаться бегом.

— Тебя ищет мама, — сообщил ему Генри.

— Я потерял вазочку, — сказал Майк.

Генри повернулся на каблуках и молча пошел назад в прихожую. Он подобрал коврики и шляпы и наугад швырнул их как попало в стенные шкафы.

— Блистательный, шумный успех, не правда ли? — язвительным тоном спросила Фрида. — Никто из них не удостоил нас даже взглядом, вы это заметили?

— У них совершенно свинские манеры, — выпалила Плюшка.

— Дядя Габриэль, — произнес медленно Стивен, — вне всякого сомнения, старый…

— Заткнись, — оборвал его Колин.

— Разве нет?

— Надеюсь, мамуля довольна, — сказал Генри. — Она убедилась, что мы сваляли дурака по самой полной программе, какую можно было себе представить для одного вечера.

— Мамуля не виновата, — смущенно пробормотал Колин.

Вошел Майк с испуганным видом.

— Не могу нигде найти ту вазочку, которую я должен подарить дяде Габриэлю, — пожаловался мальчик.

Его братья и сестры не обратили никакого внимания на его слова. Роберта беспомощно потыкалась по углам захламленной прихожей — вазочки не было. Майк со встревоженной миной побрел в гостиную.

— Д-дверь закрой, да п-поплотнее, — велел Стивен. Плюшка швырнула котелок лорда Вутервуда через всю прихожую.

— Не дури, Плюшка, — попросил Генри.

Колин подобрал котелок и сделал вид, что его в этот котелок вырвало. Остальные угрюмо смотрели на него.

— Замечательное развлечение для Робин, — съязвил Генри. — Извини, Робин, что наша родня — такие хамы.

— Да разве это имеет значение! — сказала Роберта. Генри уставился на нее.

— А ведь ты права, — ответил он. — Никакого значения это не имеет. Но если вы считаете, что этот брюзжащий мешок с золотом собирается вручить нам на тарелочке две тысячи фунтов, то вас ждет большое разочарование. Папочка может хоть сто раз обанкротиться, прежде чем его очаровательный братец ему поможет.

— Т-ты считаешь, значит, что нам каюк? — спросил Стивен.

— Да.

— Как-нибудь выберемся из этого, — махнула рукой Фрида. — Всегда выбирались.

— Кто-то слишком часто кричал: «Волк, волк!» — пробормотал Генри.

— Ты это к чему? Я не понимаю…

— Давайте уйдем, — предложила Плюшка. — Мама собирается увести тетушек в номер двадцать шесть, по-моему.

— Тогда пойдем в столовую, — сказала Фрида.

Колин напомнил им насчет Майка и китайской вазочки и рассеянно заметил, что вазочку следует поискать. Стивен высказал готовность поспорить, что лорд Вутервуд вполне способен взять вазочку и уйти, не оказав им никакой помощи. Фрида и Генри возразили, что с вазочкой стоит по крайней мере попытаться.

— Она была завернута? — поинтересовалась Роберта.

— Ну да. Мамуля купила для нее прехорошенькую коробочку, — отозвалась Плюшка.

— Тогда я знаю, где она. В ее спальне.

— Ну пусть там и лежит, я так считаю, — сказал Стивен.

— Но если Шарло хочет ее подарить?

— Робин, — попросила Фрида, — будь другом, поди в гостиную. Шепни мамуле на ушко, где вазочка, и, если ей хочется, пусть пошлет за ней Майка.

— Ладно, — согласилась Роберта и со страхом вернулась в гостиную, где кое-как передала Шарло свое сообщение.

— Где Майк? — прошептала Шарло.

— А разве он сюда не приходил? — Приходил, но потом ушел.

— Найти его?

— Да нет, не беспокойся…

Направляясь к двери, Роберта услышала, как Шарло весело щебечет:

— Пойдем, Вайолет, пойдем. Тетя Кит, оставим мальчиков, пусть поговорят о скучных делах.

Роберта поскорее вернулась в столовую, где нашла молодых Миногов лежащими на полу, прижав головы к стене.

— Дверь закрой, — прошептали они ей.

Роберта заперла дверь. Генри слегка подвинулся и жестом пригласил ее прилечь между Фридой и собой.

— Это еще зачем? — спросила Роберта. — Ш-ш-ш! Слушай! И ляг поближе!

Теперь Роберта поняла, что часть стены была на самом деле обшитой фанерой дверью, которая в былое время открывалась из столовой в гостиную. Миноги подслушивали у щелки. Голоса лорда Чарльза и его брата прекрасно слышались на фоне уютного потрескивания поленьев в камине гостиной.

— Мне, наверное, не следовало бы… — робко сказала Роберта.

— Все в порядке, Робин, — шепнула ей на ухо Фрида. — Папа не стал бы возражать. Тсс!

— …так что сам понимаешь, — слышался голос лорда Чарльза. — Это скорее была серия неприятностей, чем крупная катастрофа. Идея насчет драгоценностей и антикварных безделушек показалась нам прекрасной. Я, право слово, не мог предвидеть, что Стейн застрелится. Ведь не мог же?

— Ты с места в карьер связываешься с каким-то авантюристом…

— Нет-нет, он таким не был, Габриэль, честное слово…

— Какого черта ты не навел справки?

— Ну-у-у… на самом деле я, конечно, наводил. Но дело в том…

— Дело в том, — раздраженно произнес голос лорда Вутервуда, — что ты вляпался в это дело, как вляпывался в самые невероятные махинации все последние двадцать лет.

На миг воцарилось молчание, а потом раздался голос лорда Чарльза:

— Отлично, Габриэль. Я приму это. В моем бедственном положении нелепо оправдываться. Тем более признаюсь, что те оправдания, которые я готов был привести, тебе показались бы нелепыми.

— И всякому другому тоже. Я могу сразу тебе сказать, что ничего не собираюсь делать по этому поводу. Я тебе уже два раза помогал и с тем же успехом мог бы выкинуть деньги на ветер.

— Мы были тебе чрезвычайно благодарны…

— Должен ли я понимать, что ждать от вас того, что вы проявите свою благодарность и возьметесь за ум, — непозволительно большое требование? Я и тогда тебе говорил, что тебе нужно понять: ты человек с маленьким доходом и большой семьей, а потому по одежке протягивай ножки! Это же чудовищно — то, как вы живете! Дворецкие, горничные, автомобили, девочки выезжают, сезон в Лондоне, путешествие сюда, путешествие туда, азартные игры! Господи помилуй, да тебе бы жить как… как писаришке при конторе или что-нибудь в этом роде! Почему ты не найдешь себе место, где тебе платили бы жалованье? Что делают эти трое парней?

— Они очень старались найти себе работу.

— Глупости. Они могли бы пойти продавцами в магазины, раз уж не умеют делать ничего другого. Даже когда они учились в школе, я говорил, что надо смотреть правде в глаза и готовить их к какой-нибудь профессии!

— Университет оказался нам не по карману.

— Зато тебе вполне по карману оказались полдюжины других дорогостоящих глупостей! Зато тебе по карману шляться по миру на дорогих океанских лайнерах, по карману купить то поместье в Шотландии, принимать гостей и бог весть что еще!

— Мой дорогой Габриэль! Это же смешно! Каких таких гостей мы принимаем?

— У тебя деньги утекают как вода! Почему бы девочкам не вести хозяйство? Многие знакомые девушки сами ведут дом. Хозяйственные, конечно.

— Фрид собирается на сцену.

— Пф-ф! — фыркнул лорд Вутервуд. — То, что она нам тут продемонстрировала, можно считать образчиком ее искусства? Заголять ноги и томно обмирать в чужих шарфах, словно подыхающая утка в грозу?

Роберта почувствовала, что Фрида вся закаменела от ненависти. Стивен и Колин засунули в рот кулаки, чтобы не смеяться. Плюшка хрюкнула и получила свирепый тычок от Генри.

— …могу тебе сказать, Чарльз, что я и сам сейчас нахожусь в достаточно стесненных обстоятельствах. «Медвежий угол» просто убийственно дорого содержать. Меня обложили налогами по уши. Похоже, что мне придется закрыть дом в Лондоне. Ты даже не можешь себе представить, какие тяготы приходится нести человеку моего положения. Вспоминая, чем все это в конечном итоге завершится, я иногда спрашиваю себя, за каким чертом я так стараюсь!

— Не вполне понимаю, что ты хочешь сказать, Габриэль?

— У меня нет сына.

— Нет…

— И, честно говоря, я не могу себе представить, что «Медвежий угол» выживет в лапах моих наследников.

— Ты имеешь в виду Генри…

— О, ты меня, вне сомнения, переживешь, — сказал лорд Вутервуд.

— Значит, ты имеешь в виду меня?

— Если уж говорить прямо, я имею в виду вас обоих.

Наступила долгая пауза. Роберта слышала, как в соседней комнате в очаге камина затухало пламя. Она слышала дыхание молодых Миногов и торопливое тиканье часов в виде кареты, стоявших на каминной полке в столовой. Когда лорд Чарльз нарушил молчание, Роберта почувствовала, как шевельнулись ее сообщники, словно наконец наступило то, чего они так долго ждали. Голос лорда Чарльза изменился. Он стал гораздо мягче, но решительнее.

— Мне кажется, — сказал он, — я могу обещать тебе, что ни Генри, ни я не причиним поместью особого вреда. Может быть, мы только позволим кому-то еще разделить с нами его прелести. Вот и все.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я думал о том почтении, с которым ты относишься к «Медвежьему углу», и усомнился, так ли оно велико. Как ты сам сказал, в один прекрасный день поместье достанется Генри. И тем не менее ты вполне равнодушен к тому, что Генри скатится на дно с нами вместе.

— Если у него есть воля, он справится и выберется.

— Надеюсь. Знаешь, я почти рад тому, что могу спокойно обанкротиться без твоей поддержки, Габриэль. Мне пришлось просить у тебя денег. Несомненно, ты бы сказал, что я приполз умолять тебя о деньгах. Ты решил мне отказать. Это твое право. Но, пожалуйста, не утверждай только, что тебя к этому вынудила бедность. Ты прекрасно мог бы мне помочь, но ты скуповат и решил не помогать. Это не вопрос принципа, принципы я уважаю. Это просто неохота, с которой ты расстаешься с деньгами. Я надеялся, что твое тщеславие и снобизм — а ты ведь чертовский сноб — перевесят твою скупость. Я ошибся. Ты уйдешь отсюда с ощущением собственной праведности и правильности. Я сильно сомневаюсь, что за всю свою жизнь ты хоть раз впал в грех легкомысленной щедрости. Все, что ты про нас сказал, — правда. У нас и впрямь деньги утекают как вода. Но мы что-то дарили людям при помощи этих денег. Имоджин и дети полны тепла души, веселья и очарования. Может быть, я переоцениваю эти качества, но это щедрые качества. Право слово, во всех моих непокорных детях совершенно нет скупости. Они что-нибудь дарят всем, кого встречают на пути. Может быть, они малость плутуют и спекулируют на своем очаровании, но мне кажется, это не так страшно, как если бы они были наглухо застегнутыми благовоспитанными чудовищами. Они полны того, что я смею назвать добротой и любовью, Габриэль, но тебе, боюсь, этот товар не оценить и не понять.

— Ох, папулька! — прошептала Фрида.

— Черт побери, это уже просто наглость! — возмутился лорд Вутервуд. — У тебя получается, что люди, разумно относящиеся к деньгам, обязательно зануды!

— Ничего подобного, я…

— Ты все равно что возвел нечестность в ранг достоинств. Вот, значит, как теперь говорят: «Очарование!» Да все мошенники полны очарования. Они без него и не были бы мошенниками, осмелюсь сказать. И где же были эти твои любовь и доброта, когда ты подвел кредиторов?!

— Touche,[10] должен я признать, — пробормотал Генри.

— Если бы я не подумал об этом, — сказал лорд Чарльз, — ничто не заставило бы меня просить твоей помощи.

— Ты ее и не получишь.

— Тогда, как говорят американцы, плохи дела у моих кредиторов. Мне кажется, эти бедолаги рассчитывали на тебя, Габриэль.

— Невыносимая наглость! — заорал лорд Вутервуд, и Роберта услышала в его голосе не то шипенье, не то свист, когда тот втянул воздух сквозь зубы. — Оказывается, ты еще и прятался за мое имя! Прикрывал моим именем собственную бесчестность, словно щитом!

— Я этого не говорил.

— Все равно что сказал, — орал лорд Вутервуд. — Ну нет, это конец!

Сцена, которая приобрела было стойкий привкус любительского водевиля, начинала преображаться в весьма динамичную драму. Братья принялись поносить друг друга избитыми бранными словами, и с каждым новым оскорблением их диалог приобретал все более ярко выраженный викторианский колорит словесной дуэли. В воздухе летали невероятные намеки на завещания, майораты[11] и семейные заветы. Лорд Чарльз сдался первым, и тирада его брата прозвучала без помех:

— Я категорически отказываюсь далее обсуждать этот вопрос. Можешь протащить себя, свою дуру жену и свой драгоценный выводок сквозь клоаку дела о банкротстве. Если бы «Медвежий угол» не был майоратом, уж я бы постарался, что бы ты ни единого пенса не увидел из денег Миногов. А так…

— …ты, без сомнения, перепишешь свое завещание, насколько позволяет майорат.

— Разумеется!

— Замечательный ты человек, Габриэль! Ах, как я жалею, что не оставил тебя в покое.

— Ты даже в благородном искусстве паразитизма провалился!

Это, как впоследствии единодушно соглашались Роберта и все остальные Миноги, послужило последней каплей. Лорд Чарльз и его брат заговорили — и почти сразу перешли на крик — в унисон. Практически невозможно стало разобрать абсолютно ничего, кроме того, что оба собеседника вышли из себя. Это длилось секунд пятнадцать и прекратилось так внезапно, что Роберте показалось, будто посреди сценического диалога кто-то взял и выключил радио. Последующая тишина была такой глубокой, что она услышала, как открылась дверь и легкие шаги прошелестели по ковру гостиной.

Ясно прозвенел голосок Майка:

— Дядя Габриэль, это маленький подарок от семьи, чтобы показать, как мы вас любим.

Роберта и четверо Миногов уселись на полу столовой, молча глядя друг на друга и разинув рты. За стеной стояла глухая тишина. Лорд Чарльз сказал только:

— Майкл, положи сверток, пожалуйста, и приходи попозже.

Братья отошли от стены, и их дальнейшие слова невозможно было расслышать. Потом лорд Вутервуд тяжелыми шагами вышел из комнаты, не забыв погромче хлопнуть дверью. Лорд Чарльз рассеянно сказал:

— Беги, Майк, беги, малыш.

Было слышно, как Майк запрыгал на одной ножке к двери. Все затихло. За стеной, всего в нескольких дюймах от молодежи, лорд Чарльз пребывал в неподвижности. Роберта подумала, что интересно было бы знать, как он выглядит: побледнел, подобно Фриде и Генри, или побагровел, как близнецы и Плюшка. Всем сердцем она желала, чтобы он хотя бы шевельнулся. Ей так и виделось, как он стоит, глядя с чистейшим отчаянием на дверь, которой только что хлопнул его брат. Молчание было нестерпимым. Наконец его нарушили шаги в коридоре. Ручка двери в столовую несколько раздернулась, и Генри пересек комнату, повернул ключ в замке и открыл дверь. На пороге стоял Майк. Он с сомнением посмотрел на братьев и сестер.

— Эй, вы чего придумали? — спросил он.

— Да так, ничего, — ответил Генри.

— Ну ладно, я же все равно понял, что что-то не так, — настаивал Майк. — Спорим, дядя Г. на что-то дико рассердился. Он выглядит словно жабу проглотил, а до этого они с папой орали друг на друга как резаные. Слушайте, а вы знаете, что Хихикс починил мою железную дорогу? Он совсем как волшебник — ну все-все умеет! По-моему, он даже может…

— Майк, — спросил Генри, — это мамуля тебе велела отдать вазочку дяде Габриэлю?

— Чего?.. А-а-а… Да нет… Понимаешь, Хихикс и я проверяли мой паровозик в прихожей, и теперь он ездит со скоростью молнии, потому что…

— Вазочка, — напомнил Стивен.

— Чего? А, понимаешь, я случайно ее увидел через открытую дверь маминой комнаты, поэтому просто взял и…

Голос вдали проорал:

— Вайолет!

— Это кто? — спросила Фрида.

— А это дядя Г., — объяснил Майк. — Он в лифте. Хихикс забрал его пальто, потому что он говорит…

— Пойду-ка я к мамочке, — решила Фрида. — Ей, наверное, трудно с тетушками. Пошли вместе, Плюшка.

Они вышли.

— А что такое случилось с дядей? Отчего он такой злющий? — с абсолютно невинным любопытством спросил Майк.

Стивен посмотрел на него.

— Если ты уж так жаждешь узнать, — начал он яростно, — так дядя Габриэль…

— Брось, — сказал Колин. — Поостынь, Стив. Нам надо подышать воздухом.

— Лучше пойдем-ка и поговорим с отцом, — сказал Генри. — Скотство с нашей стороны оставить его там одного. Пошли, вы оба тоже.

Трое юношей вышли. Роберта осталась в столовой вместе с Майком.

— Тебе, наверное, про паровозики неинтересно… — сказал Майк с неубедительно равнодушным видом.

— Я бы очень хотела посмотреть твой, — ответила Роберта.

— Мы бы могли с ним сейчас поиграть, конечно… Он в прихожей в двадцать шестом номере. Конечно, если тебе хочется…

— Слушай, по-моему, сейчас там слишком много людей, — неуклюже попыталась открутиться Роберта. — Я хочу сказать, там же тетушки и все остальные…

— Ну, вообще-то я мог бы и принести его сюда. Мне разрешили. Ладно, Робин? Принести сюда паровозик?

— Ну хорошо, неси.

Майк бросился к двери, но остановился. Он был бледен и серьезен.

— Послушай, Робин, — шепнул он, — между нами говоря, мне кажется, дядя Габриэль — такая гадость…

— Тебе так кажется? — беспомощно отозвалась Роберта. В прихожей возникла высокая фигура шофера Вутервудов.

— О, привет, Хихикс! — воскликнул Майк.

— Простите, мисс, — сказал Хихикс, — простите, мастер Майкл, но мне надо идти. То соединение в паровозике… словом, я его починил. Его светлость торопится, так что если вы…

— Я пойду с вами, Хихикс! — возбужденно закричал Майк.

Они вместе исчезли в коридоре. Роберта слышала, как затихал в отдалении радостный голосок Майкла.

— Вайолет!!! — снова проревел голос.

Раздался скрежет и скрип лифта. Роберта ждала.

Снова послышалось щелканье указателя этажей. В каком-то уголке квартиры хлопнула дверь. Лифт заскрежетал опять. Снаружи, под окнами, простираясь на многие мили вокруг, бился океан звуков — голоса Лондона. В соседней комнате разговаривали люди: голоса лились, журчали.

Роберта ощущала одиночество и неуверенность, на миг она почувствовала себя отделенной от той беды, в которую попали ее друзья. Ей казалось, что она будет только путаться у всех под ногами и мешать. Это было ужасное ощущение. Может быть, ей действительно стоит поиграть с Майком и хотя бы этим помочь остальным… Майка очень долго не было. Роберта вытащила сигарету из ящичка на каминной полке и принялась искать спички по всей комнате. Наконец коробок нашелся. Она зажгла сигарету и присела на подоконник. Внезапно в ее мысли, заполонив сознание, ворвался какой-то новый звук — тонкий, пронзительный, настойчивый. Он становился все громче и громче. Звук шел откуда-то из дома, отвратительный визжащий звук, который все приближался. Кто-то кричал, и сердце Роберты словно стиснула чья-то холодная рука.

Глава 6 Катастрофа

1

Когда Роберта сообразила, что этот невыносимый звук шел с лестничной площадки, что он каким-то образом относился к этой квартире, ее охватила странная нерешительность. Кто-то кричал в квартире Миногов, а она ничего не могла предпринять. Ее словно парализовало, так что она не в состоянии была броситься на помощь, к источнику этих неприятных звуков. Несомненно, Миноги что-то предпринимали. А Роберта могла только стоять на месте, с бьющимся сердцем, и удивляться самой себе. Пока она предавалась этому многополезному занятию, в коридоре кто-то пробежал. Девушка пошла следом, словно загипнотизированная. Она как раз вовремя вышла из комнаты, чтобы увидеть, как за углом мелькнули фалды фрака Баскетта. Пока она шла мимо приоткрытой двери в гостиную, в прихожую с лестничной площадки вбежал Генри. Визг внезапно прекратился, как свисток паровоза.

— Ужас! — выдохнул Генри, пробегая мимо Роберты. — Робин, бога ради, задержи тут детей. Я бегу звонить.

Неожиданно преисполнившись энергии, Роберта вихрем промчалась через прихожую на лестничную площадку.

Все остальные Миноги были на площадке вместе с Баскеттом, Нянюшкой и леди Вутервуд. Они столпились вокруг лифта. Плюшка и Майк прыгали за спинами толпы. Шарло держала леди Вутервуд за руки. Роберта сразу же поняла, что визжала именно леди Вайолет. Лорд Чарльз и один из близнецов были в лифте. Фрида, белая как полотно, стояла за их спинами вместе с другим близнецом. Когда лорд Чарльз и его сын повернулись, Роберта увидела, что лица у них побелевшие, как у Фриды. Они выглядели так, словно им привиделся коллективный кошмар. Из лифта донесся странный булькающий звук, словно там кто-то полоскал горло. Звук не прекращался. Миноги, казалось, внимательно его слушали. На миг все застыли в молчании, а потом Роберта услышала, как лорд Чарльз прошептал:

— Нет! Нет! Нет!

— Приветик, — пискнул Майк, увидев Роберту. — А что такое с дядей Габриэлем?

Плюшка взяла его за руку.

— Пошли, Майк, — сказала она. — Мы пойдем в столовую.

Роберте даже не пришлось выполнить просьбу Генри.

— Пошли отсюда, Майк, — повторила Плюшка странным голосом и потащила Майка за собой за руку.

Они поплелись по коридору. Роберта собралась было последовать за ними, когда толпа у лифта на миг распалась. Роберта увидела наконец, что было в лифте. Там сидел лорд Вутервуд. Луч света из лифтовой шахты упал ему на висок. На миг ей показалось, что у лорда Вутервуда в левом глазу монокль с широкой темной лентой, которая прилипла к щеке. Потом она увидела, что и в самом деле что-то торчит у него в глазу, сильно выдаваясь вперед. Лорд Чарльз шагнул в сторону, и в лифте стало светлее. Роберту затопила всепоглощающая, невыносимая тошнота. Она услышала собственный шепот:

— Но этого не может быть… Не может быть! Мерзость… Роберта не могла оторвать взгляда от фигуры в лифте.

Она чувствовала, что ноги сами несут ее прочь от страшного, парализующего зрелища. Рот и правый глаз лорда Вутервуда были открыты, изо рта доносилось бульканье, которое становилось все громче, а Роберта так и не могла двинуться с места.

— Лучше бы вытащить его оттуда, миледи, — раздался сзади дрожащий голос Нянюшки. — Люди вот-вот начнут вызывать лифт. Если б мистер Баскетт да кто-нибудь из близнецов взяли бы гладильную доску и сняли с козел…

— Именно, — сказала Шарло. — Вы сделаете это, Баскетт? А ты, Колин, помоги.

Тот из близнецов, что стоял поближе, ушел вместе с Баскеттом. За ними ушла Нянюшка.

— Пошли отсюда сейчас же, Вайолет, — позвала Шарло. — Вайолет, пойдем же.

Леди Вутервуд раскрыла рот.

— Нет! — вскричала Шарло.

Она погнала перед собой леди Вутервуд, вытолкнула ее в прихожую и увидела Роберту.

— Робин, принеси бренди. Оно на верхней полке в кладовой.

Робин отправилась выполнять поручение. По дороге она заметила, что в дальней двери смутно маячит бледное лицо горничной. Двигаясь как автомат, девушка отыскала кладовую. Мысли лихорадочно суетились в мозгу, словно стараясь затолкать на самое дно, вытеснить из памяти увиденное в лифте. Это нужно было смыть, стереть, закрыть чем-нибудь… Надо было что-то сделать. Господи, ну откуда человеку знать, в какой из бутылок тут бренди?! Коньяк — это тоже бренди… Прихватив рюмки, она принесла его в гостиную. Генри склонился над телефоном на письменном столе.

— Немедленно… Ничего более экстренного просто не может быть!.. Да, в голову… В глаз… В глаз, я сказал, да.

Он положил трубку.

— Доктор Макколдунн сейчас приедет, мама.

— Отлично, — ответила Шарло.

Роберта подала ей наполовину налитую рюмку бренди. Зубы леди Вутервуд, словно кастаньеты, выбили по краю рюмки дробь. Генри с омерзением посмотрел на свою тетку.

— Лучше сама выпей, — посоветовал он матери. Та отрицательно покачала головой. Генри быстро добавил: — Я позвонил еще и в полицию.

— Отлично.

На лестничной площадке послышались шаги.

— Они его переносят, — сказала Шарло.

— Тогда мне надо пойти помочь им. Генри вышел.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросила Роберта. С того времени как Майк оставил ее одну в столовой, она еще не раскрывала рта. Собственный голос странным эхом отдался у девушки в ушах.

— Что?.. — Шарло словно только что увидела ее. — Ох, Робин, попроси горничных принести побольше кипятка. Доктора так любят просить горячую воду, верно? И еще — Робин, я не знаю, куда подевались слуги. Я имею в виду Диндилдон и Хихикса. Не могла бы ты их найти и сказать, что произошел несчастный случай? И еще лифт. Кто-нибудь может вызвать лифт. Доктору он наверняка понадобится. Мы захлопнули дверь?

— Я проверю.

— Большое спасибо.

Роберта поспешила уйти и ухитрилась по дороге еще восхититься самообладанием Шарло и ее контролем над ситуацией. «Миноги, — промелькнуло у нее в голове, — прекрасно справляются с любой ситуацией». Она сказала горничным насчет воды. Теперь следовало вернуться на лестницу, к лифту. Лифт все еще был открыт. Роберта стояла как вкопанная, схватившись за раздвижные решетки лифта, мучительно собирая мысли, уговаривая себя, что его уже нет, что ей нужно взглянуть, что там и как. С огромным усилием она подняла голову и посмотрела в лифт. Чуть выше того места, где сидел лорд Вутервуд, на стене виднелась сияющая стальная шишечка. В центре шишечки была небольшая вмятина, чем-то запачканная. Она смотрела на пятно как зачарованная, а оно под ее взглядом как бы вытянулось, и раздался капающий звук. Робин посмотрела на кожаное сиденье. Во вмятине, оставшейся от тела лорда Вутервуда, она увидела маленькую черную лужицу: со стены стекала кровь. Робин со всех ног бросилась обратно в кладовую, схватила какую-то желтую тряпку, бегом вернулась к лифту. Лужица казалась такой маленькой, но она испачкала всю тряпку, да еще и размазалась по сиденью. Теперь стенка… Роберта услышала, как заливается звонок: кто-то вызывал лифт. Она выскочила обратно на площадку, захлопнула двери и почувствовала, как лифт провалился прямо у нее из-под пальцев. Из двадцать шестого номера вышел Генри и уставился на тряпку в руках у девушки. Молодой человек показался Роберте персонажем из ночных кошмаров, и говорил он так же смутно.

— Умница, Робин, — похвалил ее Генри. — Но ничего не выйдет, знаешь ли. Убийства не ототрешь.

Роберта изгнала это слово из своих мыслей. Она сказала:

— Не в этом дело… Я хочу сказать, я не это хотела сделать. Просто вытереть… Ведь людям понадобится лифт. Это так страшно выглядело… — Ее передернуло.

Генри отобрал у нее тряпку.

— В столовой горит камин, — напомнил он. Роберта вспомнила, зачем ее посылали.

— Ты не видел Диндилдон и Хихикса?

— Мне кажется, в квартире их нет. А что?

— Наверное, они в машине. Шарло хочет, чтобы им сообщили.

— Я схожу, — предложил Генри.

— Нет, пожалуйста… Лучше забери это.

— Ладно, — кивнул Генри и ушел с тряпкой. Роберта стремглав помчалась вниз. Четыре этажа с пустыми стенами и стальными номерами на дверях. Длинные окна. Густой ковер под ногами. Лифт проехал мимо нее, вознося наверх неподвижного массивного мужчину в котелке и с саквояжем в руках. Вот и вестибюль, а портье бессмысленно и тревожно смотрит на запыхавшуюся Роберту. Она вспомнила, как его зовут.

— О, Стэмфорд, вы не видели шофера лорда Вутервуда?

— Видел, мисс. Он в машине его светлости. Батюшки, мисс, а что стряслось-то?

— Так, кое-кто заболел.

— А вопли-то, вопли, мисс, — это просто какой-то ужас!

— Знаю, знаю… Просто истерика. Извините, пожалуйста, за лифт. Там… произошел несчастный случай.

Лучше объяснить консьержу поподробнее, подумалось Роберте. Доктор мог что-нибудь сболтнуть. Девушка быстро вышла на улицу. Лондонское солнце уже село, в воздухе разлилась вечерняя прохлада. Чувство нереальности, кошмара немного отступило. Вот и машина, огромная машина, Хихикс сидит за рулем, а возле него женщина в убогой шляпке. Они не заметили Роберту, и ей пришлось постучать в стекло. Те двое так и подпрыгнули. Хихикс вылез из машины и, обойдя ее, притронулся к своей кепке.

— Хихикс, — начала Роберта, от души желая, чтобы его звали как-нибудь иначе. — Произошел несчастный случай.

Он продолжал возмутительно спокойно на нее смотреть.

— Несчастный случай, мисс?

— Да, с лордом Вутервудом. Он получил травму. Леди Чарльз считает, что вам лучше подняться наверх.

— Хорошо, мисс. Будет ли там нужна мисс Диндилдон?

Этого Роберта не знала. На всякий случай она ответила:

— Мне кажется, что вам обоим следует подняться наверх. Леди Вутервуд может понадобиться горничная.

Они последовали за Робертой в вестибюль. Лифт снова стоял внизу. Стэмфорд открыл двери. Преодолев внезапное бурное отвращение, Роберта шагнула в лифт и заметила, что слуги собираются подняться по лестнице. «Уж эта скромность английских слуг…» — подумала она и позвала их в лифт.

Они вошли, и Хихикс нажал кнопку. Диндилдон оказалась маленькой черноглазой женщиной с настороженным лицом. «Она не заговорит, пока я не сделаю это первой», — подумала Роберта.

— Приехал доктор, — сказала она. — Как плохо все получилось, правда?

Оба согласно ответили:

— Да, мисс, — а Диндилдон добавила полушепотом: — Ее светлость очень пострадали, мисс?

— Это не ее светлость, — ответила Роберта, — это его светлость.

Ей пришло в голову совершенно идиотское воспоминание о том, как кто-то ее учил, что в каждой фразе письма, адресованного королю или королеве, должно быть обращение «Ваше Величество». Ваше Величество, Ваша Светлость, Ваше Лордство…

— Его светлость, мисс?

— Да. Он повредил голову. Я, право, не знаю толком, что произошло.

— Понимаю, мисс.

Лифт доехал до верхней площадки. Роберта чувствовала себя так, словно за ней идут две неуклюжие большие собаки. Она попросила слуг подождать и оставила их стоять, как деревянные статуи, на лестнице.

Вернувшись в квартиру, она не знала, куда идти. Плюшка и Майк, может быть, все еще были в столовой. Роберта постояла в прихожей и прислушалась. В гостиной гудели голоса. По коридору прошел Баскетт, неся поднос с графином шерри и рюмками. Удивительное зрелище, подумала Роберта. Неужели они решили выпить еще по рюмочке шерри? Баскетт приехал с Миногами из Новой Зеландии, он был старым другом, и с ним Роберта не чувствовала робости.

— Баскетт, а кто в гостиной?

— Вся семья, мисс, за исключением его светлости. Его светлость с доктором, мисс.

— А леди Вутервуд?

— Как я понял, мисс, она легла.

Баскетт на миг задержался и по-доброму, по-человечески посмотрел сверху вниз на Роберту.

— Все очень обрадуются, если вы к ним присоединитесь, мисс Робин, — сказал он.

— Баскетт… А вы не слышали… как лорд Вутервуд?

— Вроде как без сознания, мисс, по крайней мере так было, когда мы внесли его в комнату его светлости. Но он жив. Я ничего больше с тех пор не слышал.

— Ясно, Баскетт.

— Да, мисс?

— А что… а что случилось с его глазом?

Тонкая сеточка прожилок на щеках Баскетта стала заметна на фоне мертвенной бледности. Рюмки на подносе зазвенели.

— Не думайте вы об этом, мисс. Только себя расстраивать…

Он приоткрыл дверь гостиной и пропустил Роберту вперед.

2

Миноги были необыкновенно заботливы по отношению к Роберте. Девушка все время говорила себе, что они очень добры, если в такой ужасной ситуации у них хватает сил думать и о ней. Генри дал ей рюмку шерри, а Шарло сказала, что она так им помогла.

Все они очень притихли и, казалось, внимательно к чему-то прислушивались, готовые к неприятностям. Шарло только что уложила леди Вутервуд на свою кровать. Леди Вутервуд прекратила истерику и спросила, где Диндилдон. Роберта отвела Диндилдон к дверям спальни, а потом вернулась к остальным. Вошла Нянюшка и в своей обычной сержантской манере выгнала Майка спать. Шарло попросила Плюшку уйти вместе с Майком и Нянюшкой.

— Но, мамочка, — начала Плюшка, — сейчас же детское время, я так рано спать не ложусь, ну можно я еще…

— Пожалуйста, Плюшка, побудь немного с Майком.

— Ладно…

— А который час? — спросила Фрида, ни к кому не обращаясь.

— Без четверти восемь, — немедленно отозвалась Нянюшка от двери. — Пойдемте, Майкл и Патриция.

— Да ведь Вутервуды пришли меньше часа назад! — воскликнула Шарло.

— Тетя Кит пришла еще раньше, — напомнил матери Колин.

— Тетя Кит! — Шарло оглядела всех своих детей. — Господи помилуй, а что случилось с тетей Кит?

— Ее кто-нибудь видел? — спросила Фрида.

Как оказалось, никто не видел леди Катерин с тех пор, как братья остались вдвоем в столовой, а Шарло увела тетушек в спальню.

— Мы там пробыли минут десять, наверное, — сказала Шарло, — а потом она сказала, что ей нужно «исчезнуть». Она знает квартиру очень хорошо, так что мне не нужно было ей показывать, что где находится. Стивен, пойди посмотри, может, ты ее где-нибудь найдешь.

Стивен ушел, но скоро вернулся и объявил, что тети Кит в квартире нет, разве что она в комнате вместе с сэром Чарльзом и доктором.

— Ну что ж, — заметил Генри, — она сказала мамуле, что хочет исчезнуть, — вот и исчезла.

— Но…

— Солнышко, — проговорила Фрида вибрирующим от напряжения голосом, — мы сейчас, право, не можем переживать еще и за тетю Кит. Честное слово.

— Тетя Кит, — произнес Колин, — хотя бы повела себя с приличествующим случаю тактом. Вы видели в своей жизни что-нибудь более позорное, чем тетя В.?

— Бедняга, — отозвался Стивен.

— Не могу заставить себя чувствовать к ней хоть какую-то жалость, — процедил Генри.

— Меня так просто т-тошнит от нее, — заявил Стивен. — Честное слово, меня вот-вот вывернет. А вы как?

— Заткнись, — машинально откликнулся Колин.

— А вот и папа, — сказала Фрида.

В противоположную дверь вошел лорд Чарльз. Он медленно прошел через всю комнату к своему семейству. Шарло сделала быстрое короткое движение навстречу. Ее муж остановился перед ней.

— Ну что, дорогой? — спросила она.

— Имми, — начал лорд Чарльз, — он, по крайней мере, жив. Он пока не умер.

— Он выживет?

— Это кажется почти невозможным.

— Чарли… А если он умрет?

— Похоже, если Габриэль умрет, окажется, что его убили.

Наступила мертвая тишина, а потом Генри произнес странным голосом:

— По-моему, есть книжка, которая называется «Такого здесь не может быть»…

— К-конечно его убили, — сказал Стивен. — Конечно он умрет. Почему он сразу не умер, когда эта штуковина взрезала ему мозги?

— Заткнись, — откликнулся Колин.

Лорд Чарльз сел на подлокотник кресла своей жены и положил руку ей на плечо. Роберта никогда раньше не замечала, чтобы он так делал.

— Где Плюшка? — спросил он.

— Я отправила ее с Нянюшкой и Майком. Она… она не видела, но я подумала…

— Правильно. Она и Майк, конечно, все узнают, но лучше ты им сама скажешь, Имоджин. А остальные лучше пусть услышат все сейчас. Вот только Робин…

Роберта пробормотала:

— Конечно, я понимаю, это исключительно семейное дело…

— Семейное! Дорогая деточка, завтра все заголовки газет будут вопить о происшедшем!

— Конечно! — воскликнула Фрида. — Слушайте, надо сказать Найджелу Батгейту! Для него это такая пожива, просто пальчики оближешь!

— Должен признаться, Фрид, — отозвался Генри, — это твое предложение кажется мне самым безумным из всех, которые ты выдвигала доселе.

— Не вижу причины. Как папа говорит, завтра это все равно будет в газетах, так почему бы нам не услужить Найджелу? Осмелюсь сказать, он прогонит всю остальную прессу. Позвонить ему, мамочка?

— Не сейчас, Фрид. Но я, право, не знаю… Чарли, Найджел может оказаться для нас хоть каким-то прикрытием.

— Мне вот определенно не кажется, — с нажимом ответил лорд Чарльз, — что звонить молодым журналистам, какими бы очаровательными они ни были, чтобы сказать, что твой собственный родственник только что был убит, — признак хорошего тона! Никто из вас, похоже, не понимает… — он осекся и посмотрел на Роберту, которая все еще нерешительно стояла у двери, не зная, уйти ей или остаться. — Робин, дорогая, у нас нет секретов от тебя. Мне только страшно жаль, что ты влипла в этот кошмар. Оставайся ради бога, если тебе не противно.

— Не уходи, Робин, — попросил Генри.

— Не уходи! — откликнулись остальные. И Роберта осталась.

Лорд Чарльз тихонько похлопал жену по плечу своей худощавой рукой. Не оборачиваясь, она приникла к нему.

— Я рада, что это доктор Макколдунн, — сказал она. — Он так хорошо нас знает. Гораздо хуже было бы, если бы приехал кто-нибудь из чужих.

— Это совершенно не имеет значения.

— Никакого? — на вдохе ахнула Шарло.

— Ну, почти никакого.

— А что теперь будет? — спросила она.

— Тут человек из полицейского участка. В данный момент он звонит в Скотленд-Ярд. А с Габриэлем — еще один.

Короткую тишину нарушила Шарло.

— Ну хорошо, — сказала она, — мы не пытались его убить, так что нам, наверное, лучше всего говорить правду.

Ей никто не ответил.

— Вы согласны? — настаивала Шарло.

— Разумеется, — подтвердил лорд Чарльз, — мы будем говорить только правду. — Он обвел взглядом встревоженные лица своих детей. — Я хочу, чтобы вы все очень внимательно меня выслушали. Ваш дядя сидел какое-то время в лифте один, прежде чем его с тетей Вайолет отвезли вниз. Похоже на то, что он сидел в лифте, склонив голову и надвинув шляпу на глаза. Ваша тетя обнаружила, что с ним случилось, только после того, как лифт начал спускаться вниз. Вы все слышали, как она возвращалась. Вы должны отдавать себе отчет в том, что теперь каждому из вас придется отвечать за свои действия и передвижения с того момента, как дядя Габриэль вошел в лифт. Постарайтесь вспомнить, где именно вы были и что вы делали. Если…

Он резко осекся и оглянулся. В комнату вошел доктор.

Доктор Макколдунн был приземистым темноволосым мужчиной с некрасивым, но приятным лицом. Он выглядел подавленным и совершенно несчастным.

— Едут, — сказал он. — И немедленно.

— Хорошо, — ответил лорд Чарльз.

— Доктор Макколдунн, — спросила Шарло, — скажите, он выживет?

— Он может… еще некоторое время прожить, леди Чарльз.

— Он сможет говорить?

— Судя по его состоянию, это весьма маловероятно. Леди Чарльз стиснула руки и прошептала:

— Дай-то бог, чтобы сумел!

Доктор быстро взглянул на нее, но невозможно было понять, что он испытал, услышав ее: облегчение или сомнение.

— Разумеется, мы устроим консилиум, — заявил он. — Я позвонил сэру Мэтью Кэрнстоку. Он занимается вопросами нейрохирургии. И я послал за сиделкой.

— Конечно. Вы не взглянете, как там Вайолет, моя невестка? Она в моей спальне.

— Да, разумеется.

— Я немедленно приду, если понадоблюсь. Она попросила, чтобы ее оставили наедине с горничной.

— Понятно. — Доктор Макколдунн поколебался и сказал: — Видите ли, они обязательно будут разговаривать со слугами.

— А почему именно со слугами? — быстро спросил лорд Чарльз.

— Ну… все дело в орудии. Видите ли, похоже, что орудие преступления относится к их компетенции. К кухне.

Фрида спросила пронзительным голосом:

— Это же был тесак для мяса, верно?

— Да.

— Тогда он не был в кухне. Он остался на столе в прихожей.

— Обед подан, миледи, — объявил от порога Баскетт.

3

Роберта никогда не могла бы представить себе, что обед с Миногами может оказаться абсолютным кошмаром. Казалось просто невероятным, что они сидят тут в мрачном молчании вокруг стола и накладывают себе еду, которая застревает в горле от отвращения. Шарло дважды пришлось вставать из-за стола: в первый раз — посмотреть на леди Вутервуд, а во второй — встретить вызванную доктором сиделку и узнать, не нужно ли чего для ее пациентки. Специалист по нейрохирургии появился одновременно с людьми из Скотленд-Ярда. Лорд Чарльз вышел было их встретить, однако тут же вернулся и сообщил остальным, что доктор Макколдунн прошел в комнату лорда Вутервуда с одним из полицейских. Теперь в квартире остались только двое полицейских. Лорд Чарльз сказал, что оба они в штатском и с виду совершенно безобидные. Остальные полицейские ушли, но он не знал, надолго ли.

Роберта поинтересовалась про себя, нет ли у Миногов того же чувства, какое одолевало ее: что квартира перестала им принадлежать.

Когда все принялись нервно кромсать ложками желе и бессмысленно гонять его по тарелкам, Шарло сказала:

— Ну это, знаете ли, уж чересчур. Пойдемте в гостиную. Однако прежде чем они успели встать с места, вошел Баскетт и прошептал что-то на ухо лорду Чарльзу.

— Да, разумеется, — ответил лорд Чарльз. — Лучше всего здесь.

Он повернулся к жене.

— Они хотят поговорить с нами всеми по очереди. Я п-редлагаю использовать для этого столовую, а мы пойдем в гостиную. А пока я им нужен, Имми. В состоянии Габриэля произошли некоторые изменения, и доктора считают, что мне надо быть там.

— Конечно, Чарли. Наверное, мне следует известить Вайолет?

— Сделай это, хорошо? Приведи ее в комнату. Тебе это не очень трудно?

— Конечно нет, — ответила Шарло. — Если… если она пойдет.

— А ты думаешь?..

— Посмотрим. Пошли, дети.

Лорд Чарльз быстрым шагом подошел к двери, открыл ее и придержал, пропуская Шарло.

Сколько Роберта знала Миногов, с тех самых пор она видела, как каждый вечер после обеда лорд Чарльз всегда подходил к двери, опережая своих сыновей, и с легким поклоном придерживал ее для своей жены. Сегодня они на миг посмотрели друг другу в глаза, а потом Роберта и Фрида последовали за Шарло в гостиную. Дверь осталась открытой, и Роберта увидела, как лорд Чарльз направляется к своему брату. Это произвело на нее неизгладимое впечатление. Свет из прихожей превратил редкие волосы лорда Чарльза в ореол и резко очертил его лицо. У него был обычный корректный вид. То же спокойствие, та же отстраненность, к которым девушка так давно привыкла, читались в этом мягком профиле, но внезапно ей показалось, что она увидела нечто еще: какую-то резкость, может быть, даже жесткость. Это выражение настолько не вязалось с привычным ей образом лорда Чарльза, что она приписала такое впечатление игре света или своего перевозбужденного воображения. В прихожей хлопнула дверь.

Роберта осталась молча сидеть с остальными и ждать.

Глава 7 Смерть пэра

1

Инспектор Фокс сидел в углу спальни, положив блокнот на колено и сжимая карандаш в крупной чисто вымытой руке. Он сидел совершенно неподвижно и ни во что не вмешивался, но его присутствие очень даже чувствовалось. Оба врача и сиделка постоянно косились в тот угол, где он устроился в ожидании. Лампа у постели заливала ярким потоком света пациента на кровати и бросала блики на лица склонившихся над ним докторов. Единственный звук, раздававшийся в комнате, — отвратительный звук — исходил от самого пациента. На столе возле Фокса стоял саквояж. Среди прочих странных и причудливых вещей в нем лежал тщательно упакованный Фоксом тесак для мяса с отделанной серебром ручкой.

В тридцать пять минут девятого по часам Фокса в комнате возникло легкое движение. Доктора зашевелились, захрустел накрахмаленный халат сиделки. Тот из докторов, что был повыше ростом, оглянулся через плечо в угол комнаты.

— По-моему, он кончается. Лучше послать за лордом Чарльзом.

Врач нажал кнопку звонка. Сиделка подошла к двери и через минуту отдала тихим голосом какое-то распоряжение. Фокс встал со стула и подвинулся поближе к кровати.

Левый глаз пациента скрывала повязка. Правый был открыт и таращился в потолок. Откуда-то из глубин организма шел утробный, странный звук, смешиваясь с хриплым дыханием. Сложный механизм речи безуспешно пытался действовать. Простыни были смяты, и одна рука умирающего очень медленно выползла из-под одеяла. Сиделка сделала какое-то движение, но Фокс остановил ее.

— Прощу прощения, — сказал Фокс, — я был бы очень обязан, если бы дали его светлости возможность…

— Да-да, — кивнул высокий доктор. — Оставьте его, сиделка.

Рука мучительно выползла из тени на свет. Скрюченные пальцы тянулись к шее, словно жили своей отдельной жизнью. Единственный глаз больше не пялился в потолок, а тревожно блуждал в глазнице, словно стараясь привлечь внимание окружающих.

— Он пытается показать нам что-то, сэр Мэтью? — спросил Фокс.

— Нет-нет. Это совершенно невозможно. Движения не имеют никакого смысла. Он даже не знает…

— Я все равно был бы вам очень обязан, если бы вы его спросили.

Доктор еле заметно пожал плечами, наклонился вперед, сунул руку под простыню и отчетливо спросил:

— Вы хотите нам что-то сказать? Глаз моргнул.

— Вы хотите нам рассказать, что с вами случилось?

Открылась дверь. Лорд Чарльз Миног вошел и остановился в полумраке. Он неподвижно стоял у изножья кровати и смотрел, как ерзает по одеялу рука его брата, пытаясь вползти на шею.

— Движения не имеют никакого смысла, — покачал головой доктор.

— Я все равно хотел бы его спросить, — повторил Фокс. — Если вы не возражаете, сэр Мэтью.

Доктор отодвинулся в сторону. Фокс наклонился и уставился на лорда Вутервуда.

Брови лежащего сошлись на переносице. Из открытого рта вырывались какие-то звуки.

— Вы хотите нам что-то показать, милорд? — спросил Фокс.

Пальцы пациента медленно поползли вверх по щеке.

— Ваши глаза? Вы хотите показать на глаза? Единственный видимый глаз закрылся, потом снова открылся, и странно четкий голос произнес сдавленный звук.

— Он умирает? — отчетливо спросил лорд Чарльз.

— Полагаю, да, — ответил доктор. — А леди Вутервуд?..

— Она очень расстроена. Она чувствует, что не перенесет такого испытания.

— Но она понимает, — заговорил до сих пор молчавший доктор Макколдунн, — что времени осталось совсем мало?

— Да, — отозвался лорд Чарльз. — Моя жена очень ясно ей все сформулировала.

Доктора снова повернулись к кровати и этим движением словно отмахнулись от леди Вутервуд. Рука пациента упала. Глаз его уставился на тени в изножье кровати.

— Может быть, милорд, — сказал Фокс, — если бы он увидел вас, он обязательно постарался бы что-нибудь сказать…

— Он меня видит.

Фокс протянул свою массивную руку и наклонил лампу, освещая фигуру у изножья кровати. Лорд Чарльз замигал от внезапного света, но не двинулся с места.

— Заговорите с ним, милорд.

— Габриэль, ты меня узнаешь?

— Вы не могли бы его спросить, милорд, кто на него напал?

— Это ужасно… сейчас, когда…

— Он может суметь вам ответить, — настаивал Фокс.

— Габриэль, ты знаешь, кто на тебя напал?

Брови еще сильнее сдвинулись, рот и единственный глаз раскрылись так широко, что все лицо лорда Вутервуда уподобилось кошмарной маске, из открытого рта вылетел отрывистый звук, а потом наступила тишина. Фокс тактично отошел от кровати, а руки медсестры медленно потянулись к краю простыни.

2

— Мне очень жаль, милорд, — сказал Фокс, — что приходится беспокоить вас в такое время.

— Это неизбежно.

— Именно, милорд. Учитывая все обстоятельства, нам придется задать пару вопросов.

— Пару вопросов! — сказал нервно лорд Чарльз. — Садитесь, пожалуйста. Боюсь, что не знаю вашего имени…

— Фокс, милорд. Инспектор Фокс.

— О да, конечно. Садитесь.

— Спасибо, милорд.

Фокс уселся и спокойно и неспешно извлек свой очечник. Лорд Чарльз пододвинул стул к огню и потянулся к пламени. Руки его дрожали, и он раздраженно засунул их в карманы. Он повернулся к Фоксу и увидел, что тот преспокойно его рассматривает сквозь очки в стальной оправе.

— Мне представляется, милорд, — начал Фокс неторопливо, — что, прежде чем я примусь донимать вас своими расспросами, мне следует позвонить моему начальнику и доложить о том, что здесь произошло. Могу я воспользоваться вашим телефоном, милорд?

— Вот, на письменном столе… Разумеется, я оставлю вас одного.

— Нет, спасибо, милорд. Так будет гораздо удобнее. Извините…

Он подошел к письменному столу, набрал номер и почти сразу же заговорил, понизив голос.

— Говорит Фокс, мне кабинет мистера Аллейна, пожалуйста. — Он подождал, задумчиво глядя на телефон. — Мистер Аллейн? Это Фокс, я звоню из квартир двадцать пять—двадцать шесть, Плезанс-Корт-Мэншнс, Кэдоген-сквер. Это апартаменты сэра Чарльза Минога. Заявленный в семь тридцать пять случай имел летальный исход… Да, все обстоятельства указывают на это, сэр. Осмелюсь доложить, сэр, я и хотел предложить то же самое. — Последовала длинная пауза, во время которой Фокс выглядел поразительно непроницаемым. Наконец он произнес: — Спасибо, сэр.

Он повесил трубку и вернулся на свой стул.

— Старший инспектор Аллейн, милорд, — сказал Фокс, — берет это дело в свои руки. Он будет здесь через полчаса. А пока что он дал мне указания продолжать. Так что, если могу вас побеспокоить, милорд… — Он вытащил свой блокнот и поправил очки.

Лорд Чарльз поежился, втянул голову в плечи, вставил в глаз монокль и приготовился слушать.

— Тут у меня, — начал Фокс, — есть показания полицейского, которого вызвали с местного участка. Я бы хотел проверить их, если можно, милорд.

— Да, конечно. Это, наверное, мои собственные показания, но все равно давайте проверим, раз так надо.

— Да. Спасибо. Сначала вопрос времени. Как я понимаю, лорд Вутервуд приехал сюда вскоре после шести часов и ушел примерно в семь пятнадцать?

— Примерно так. За несколько минут до его ухода я слышал, как часы бьют семь.

— Да, милорд. Ваш дворецкий заметил время чуть точнее. Он заявил, что было как раз семь пятнадцать, когда его светлость позвонил, чтобы вызвать своего шофера.

— Понятно.

— Его светлость был в лифте один в течение нескольких минут, прежде чем кто-либо вышел на лестничную площадку, — прочитал Фокс.

— Да.

— Спасибо, милорд. После того как он несколько минут провел в лифте, к нему присоединилась ее светлость, то есть леди Вутервуд, а также леди Чарльз Миног и мистер Миног. Это который же мистер Миног будет, милорд?

— Дайте подумать… Простите великодушно, но у меня в мыслях такой хаос…

Фокс вежливо ждал.

— Мой брат, — наконец сказал лорд Чарльз, — оставил меня в гостиной. Вскоре после этого мальчики — я имею в виду трех моих старших сыновей — присоединились ко мне. Потом, по-моему, моя жена открыла дверь и спросила, не отвезет ли кто-нибудь из мальчиков моего брата и его жену вниз на лифте. Один из мальчиков вышел. Это вы и имеете в виду?

— Да, совершенно верно, милорд.

— Я не знаю, кто из них вышел.

— Вы не помните?

— Дело не совсем в этом. Это был один из близнецов. Я не заметил который. Мне у них спросить?

— Пока не надо, спасибо, милорд. Как я понял, оба молодых джентльмена настолько похожи, что вы не можете сказать, кто из них вышел из комнаты?

Губы лорда Чарльза слегка дрогнули, словно в попытке улыбнуться.

— О, разумеется, я мог бы сказать, кто именно, если бы в тот момент присмотрелся к ним. Но видите ли, в это время мои мысли были заняты совсем другим, поэтому я просто заметил, что один из близнецов вышел из комнаты.

— А остальные двое остались с вами в гостиной? Мистер Генри Миног и второй близнец?

— Да.

— Понятно, милорд. Спасибо. Значит, вы тогда могли обратить внимание на то, кто из близнецов остался, если можно так спросить?

— Нет, увы. Он молчал. А я не смотрел на мальчиков. Я сидел у огня. Генри, мой старший сын, что-то сказал, но остальные молчали. Они сами вам скажут, кто это был.

— Да, милорд, они обязательно скажут. Прошу прощения, правильно ли я вас понял, милорд, что, пока лифт спускался вниз, вы оставались в гостиной с мистером Миногом и его братом… до какого времени, милорд?

— До… — Лорд Чарльз вытащил монокль из глаза и положил его в карман жилета. Это был машинальный жест Без монокля его близорукий, неуверенный взгляд был особенно заметен. Губы его слегка подрагивали. Он остановился и начал сначала: — Пока я не услышал… пока не услышал, как кричит моя невестка.

— И вы поняли, милорд?..

— Ничего я в тот момент не понял, — быстро перебил его лорд Чарльз. — Каким образом я мог тогда понять? Сейчас, разумеется, мне уже известно, что они спустились на лифте, и что невестка обнаружила… этот ужас, и что кричала она, пока лифт поднимался обратно. Но в то время я совершенно ничего не понимал. Я просто услышал этот кошмарный звук.

— Спасибо, — опять проговорил Фокс и что-то записал у себя в блокноте. Потом он неторопливо поднял голову и посмотрел на лорда Чарльза поверх очков. — А потом, милорд? Что, по-вашему, случилось дальше?

— Потом я оказался на лестничной площадке, а за мной помчались два моих мальчика. Моя жена и девочки — две мои дочери — вышли из двадцать шестой квартиры одновременно. Мне кажется, откуда-то появился мой самый младший сын, Майкл, но он там был очень недолго. Лифт возвращался и был почти уже на площадке.

— На площадке, — повторил Фокс, записывая. — А кто был в лифте, милорд?

— Мне казалось, что уж это абсолютно ясно, — сказал лорд Чарльз, — в лифте были мой брат, его жена и мой сын.

— Да, милорд, так я пока и понял. Боюсь, что все это кажется вам страшно скучным, но мы обычно снимаем показания порознь, чтобы потом иметь возможность их сравнить.

— Простите, мистер Фокс. Разумеется. Боюсь, что я…

— Совершенно естественно, милорд, совершенно естественно в таких обстоятельствах. Значит, как я понял, леди Вутервуд, должно быть, начала кричать, когда лифт был почти на первом этаже?

Лорд Чарльз скривил рот и кивнул.

— И крик не прекращался, пока лифт поднимался обратно?

— Да.

— Ясно. Вы могли бы мне рассказать, что произошло, когда лифт остановился на верхнем этаже?

— Мы ничего не понимали. Мы не могли понять, что произошло, почему она… так страшно кричит. Она… как бы это объяснить… она весьма неуравновешенная женщина. Несколько истерична, наверное. Лифт остановился, и Генри открыл двери. Она выскочила — почти выпала—в объятия моей жены. Мой сын, один из близнецов… я понимаю, что это звучит глупо, но я не могу сказать который… он вышел из лифта молча, а если даже что-то и сказал — я не слышал. Понимаете, я заглянул в лифт…

— Должно быть, это был шок, милорд, — просто заметил Фокс. — Да… страшный шок.

— Я увидел своего брата, — быстро и громко заговорил лорд Чарльз. — Он сидел в углу. Эта рана… она бросалась в глаза… я увидел… сперва я не понял, что они… мой сын и невестка… что они спустились в лифте, не заметив, что произошло.

— А когда вы поняли, что все было именно так, милорд?

— Моей жене удалось через какое-то время немного успокоить невестку, и та стала рассказывать. Она говорила эмоционально и совершенно бессвязно, но из ее рассказа я понял по крайней мере, что они не сразу…

— Вы не расспрашивали вашего сына, милорд? Который там это был… — спросил Фокс, словно путать собственных детей — самое естественное дело в мире.

— Нет-нет. Не было времени ни о чем расспрашивать.

— И разумеется, если бы вы стали его расспрашивать, вы бы выяснили, кто это был, милорд?

— Да, — спокойно ответил лорд Чарльз, едва заметно пожав плечами. — Разумеется, это прояснилось бы незамедлительно.

— А кто-нибудь из остальных с ним разговаривал, милорд?

— Право, не знаю. Откуда мне знать? Если бы я слышал, тогда… — он осекся. — Честное слово, я больше ничего вам не могу сказать.

Фокс сдержанно кивнул.

— Понимаю, милорд. Должен поблагодарить вас за ваше терпение и снова извиниться за то, что причинил вам столько страданий. Осталась всего парочка пунктов. Скажите, вы дотрагивались до вашего брата?

— Нет! — резко ответил лорд Чарльз. — Не дотрагивался! Нет! Его унесли и положили в моей комнате. Вот и все.

— И вы больше его не видели, пока не вошли в комнату, когда я там был?

— Я провел в комнату доктора Макколдунна и подождал там вместе с ним. Там же была старая няня детей. Она помогала доктору, пока не прибыла квалифицированная сиделка.

— Я так понимаю, что доктор, — Фокс на миг остановился, — что доктор Макколдунн сделал все необходимое? Я хочу сказать, милорд, что, если я не ошибаюсь, до приезда доктора никто не оказывал помощь раненому?

Лорд Чарльз попытался что-то сказать, не смог и кивнул головой. Наконец он сумел выдавить из себя:

— Нам показалось, что лучше не надо… лучше не пробовать… мы не знали: а вдруг это окажется смертельно, если попытаться…

— Вынуть орудие убийства? Да, совершенно верно.

— Это все?

— Я не стану вас больше беспокоить, милорд, но мне хотелось бы спросить у вас, не было ли недругов у его светлости?

— Недругов? — лорд Чарльз слегка покачал головой. — Вот уж странный способ выражаться.

— Мы всегда так выражаемся, милорд. Осмелюсь сказать, что мотив такого преступления наверняка сильнее, чем простая неприязнь.

Лорд Чарльз не нашелся что ответить на это невинное замечание.

— Разумеется, — как ни в чем не бывало продолжал Фокс, — я употребил слово «недруги» в самом широком смысле. Я мог бы поставить вопрос иначе и спросить вас, милорд, не знаете ли вы кого-нибудь, у кого были бы причины желать смерти лорда Вутервуда.

Лорд Чарльз ответил на этот вопрос немедленно, выстрелив фразу, которая прозвучала заученно:

— Вы хотите сказать, не знаю ли я, кому выгодна его смерть? Полагаю, можно сказать, что его наследникам. Я его наследник.

— Ну да, милорд, так оно и есть. Я знаю, что у лорда Вутервуда нет сыновей.

— Господи, вы-то откуда знаете?! — поразился лорд Чарльз. Это восклицание совершенно не соответствовало его обычной безукоризненной вежливости, но Фокс и это проглотил со своей обычной невозмутимостью.

— Я слышал, что дело обстоит именно так, — ответил он. — Как я понимаю, двое из слуг лорда Вутервуда были здесь. Не очень-то красиво, — сказал Фокс с виноватым видом человека, который извиняется за некоторую погрешность против хорошего тона, — думать о людях с такой точки зрения, но…

— Убийство, — возразил лорд Чарльз, — тоже дело некрасивое. Вы совершенно правы, мистер Фокс. Шофер моего брата и горничная моей невестки оба были здесь.

— Могу я побеспокоить вас, милорд, и спросить их имена?

— Диндилдон и Хихикс.

— Хихикс, милорд?

— Да, это шофер.

— Весьма необычное имя, — заметил Фокс, невозмутимо разбирая свои бумаги. — Они долго служат у их светлостей?

— Мне кажется, Диндилдон состояла при моей невестке еще до того, как они поженились с моим братом, а это было добрых двадцать пять лет тому назад. Хихикс начинал в «Медвежьем углу» мальчиком на побегушках и помощником шофера. Его отец был кучером нашего отца.

— Старые слуги семьи, — пробормотал Фокс, отведя этим людям место в своей системе. — И конечно, ваши собственные слуги тоже находились в квартире?

— Да. Баскетт, дворецкий, кухарка и две горничные. Может быть, в квартире были не все. Я сейчас узнаю.

Он протянул руку к колокольчику.

— Минутку, не надо, милорд. Это все слуги, которых вы держите?

— Да.

— Мне показалось, вы говорили о няне, милорд.

— Ох, Нянюшка! — воскликнул лорд Чарльз, который, казалось, полностью овладел собой. — Да, конечно, есть и Нянюшка. Но мы не считаем ее в числе слуг.

Фокс удивленно взглянул на собеседника.

— Вот как, милорд?

— Нет-нет. Она тут главнокомандующий.

— Понятно! — вежливо проговорил Фокс. — Я был бы вам очень обязан, если бы вы позвали дворецкого.

Баскетт вошел своей обычной походкой дворецкого: руки вытянуты вдоль тела, ладони чуть согнуты. Это была свободная походка человека, чье исполненное почтительности достоинство — важная особенность его профессии. Держался он великолепно.

— Баскетт, — обратился к дворецкому лорд Чарльз, — инспектор Фокс хотел бы расспросить вас насчет людей, которые были сегодня на половине слуг. Скажите, все ли горничные были на месте?

— У Этель сегодня выходной, милорд. Миссис Джеймс и Пупкорн были на месте. — Баскетт посмотрел на Фокса. — Это кухарка и старшая горничная, сэр, — пояснил он.

— А кто-нибудь приходил в гости на половину слуг? — спросил Фокс.

— Да, сэр. Шофер лорда Вутервуда и горничная леди Вутервуд. Шофер какое-то время сидел в гостиной для слуг, сэр, а потом пошел в номер двадцать шесть помочь мастеру Майклу с паровозиком. Мисс Диндилдон была с миссис Бернаби в ее комнате.

— Миссис Бернаби?

— Это как раз и есть Нянюшка, — объяснил лорд Чарльз.

— Благодарю, милорд. И это все слуги, которые были в доме на момент происшествия?

— По-моему, это все, — подтвердил лорд Чарльз. — Там, в ваших пенатах, кто-нибудь был, Баскетт?

Баскетт озабоченно посмотрел на своего хозяина и поколебался.

— Разумеется, скажите нам обязательно, — подбодрил его лорд Чарльз, — если в квартире еще кто-нибудь был.

— Очень хорошо, милорд. В кухне было еще одно лицо. Фокс замер с карандашом в руке.

— И кто это был?

— Господи! — воскликнул лорд Чарльз. — Я же совершенно про него забыл!

— Про кого забыли, милорд?

Лорд Чарльз повернулся к дворецкому.

— Как зовут этого злосчастного человека, Баскетт?

— Ворчалл, милорд.

Фокс резко сказал:

— Вы хотели сказать — Хихикс? Так его я уже записал.

— Нет, сэр. Этого человека зовут Ворчалл.

— Тогда кто же он? — спросил пораженный Фокс. Баскетт молчал.

— Он пришел описывать имущество, — объяснил лорд Чарльз.

— Бэйлиф, милорд?

— Да, мистер Фокс, Ворчалл — это судебный пристав.

— Благодарю, милорд, — безмятежно откликнулся мистер Фокс. — А теперь я хотел бы повидаться с остальными слугами, если это вас не затруднит.

3

— Это очередное светское дело, сэр? — Сержант Бэйли уставил свои тусклые глаза в окно полицейского автомобиля.

— Какое еще светское дело, Бэйли? — пробурчал старший инспектор Аллейн.

— Ну, вы сами знаете, сэр. Коктейли, вечеринки в саду, пентхаузы и прочее такое.

— Грязное дело, — заявил сержант Томпсон, задвигая свое фотографическое оборудование подальше под сиденье.

— Правильно, — согласился Бэйли.

— Понятия не имею, — сказал Аллейн, — в каком окружении мы окажемся.

— Квартира принадлежит брату убитого, так ведь, сэр?

— Да. Лорду Чарльзу Миногу.

— Что-то я такое слышал насчет Миногов, — проговорил полицейский врач. — Не помню, что именно это было.

— А разве он не был замешан в самоубийстве Стейна? — спросил Бэйли.

Аллейн бросил на него взгляд.

— Так и есть. Стейн оставил его расхлебывать кашу.

— Кашу, сэр?

— Образно говоря. Лорд Чарльз, похоже, выработал у себя поразительную привычку становиться ответчиком по любому неприятному делу. Оказалось, что он партнер Стейна, помните?

— Он разорился, наверное? — поинтересовался доктор.

— Думаю, что нет, Кертис. Не разорился. Но наверняка почувствовал себя так, словно пуля просвистела у виска.

— А покойный был богатым человеком, — спросил Бэйли. — Я имею в виду лорда Вутервуда.

— Да вроде бы, — неопределенно ответил Аллейн. — В Кенте у него чудовищная усадьба, по-моему. Но это еще ни о чем нам не говорит. Может, в действительности он еле-еле сводил концы с концами.

— Дело, похоже, неприятное, — поморщился доктор Кертис. — В глаз, вы сказали?

— Да. Скверно, правда? Фокс очень сдержанно разговаривал, когда звонил. Я сразу узнал его манеру говорить, когда подозреваемый находится рядом.

— У Минога большая семья? — спросил доктор Кертис.

— По-моему, целый выводок. Черт! Нас наверняка ждет скверное дело, сомнений нет. Какого дьявола эти люди вляпались в такое?

— Еще один пример последствий свободного общения аристократии и простого народа, — сухо сказал доктор Кертис. — Они попробовали себя в большом бизнесе, попробовали в торговле. Почему бы не попробовать себя в убийстве? Простите! — добавил он смущенно. — Дурацкое высказывание. Очень непрофессиональное. Пэра, скорее всего, пришил… кто? Слуга? Сумасшедший? Кто-нибудь, кто давно точил на него зуб? Ну вот, мы уже на Слоун-стрит. Нам ведь надо на Кэдоген-сквер, правильно?

— Плезанс-Корт. Вы знаете их доктора, Кертис? Его зовут Макколдунн.

— Как ни странно, знаю. Он учился со мной на первом курсе в медицинском колледже при больнице святого Фомы. Довольно приятный тип. Для него, конечно, дело щекотливое, поскольку он семейный доктор.

— Может, и не такое уж щекотливое. Давайте надеяться, что все окажется просто. Какой-нибудь удобный маньяк-убийца, который случайно шлялся по верхнему этажу дома на Плезанс-Корт и совершенно потерял голову при виде пожилого пэра в лифте. Будем надеяться, что среди близких зуб на него точить было некому. Нам надо свернуть сюда… Каким образом кто-то может извлекать наслаждение из убийства — для меня главная головоломка в психологии.

— А разве с вами никогда не случалось, — спросил Кертис, — чтобы вы с жадностью читали в газетах отчеты об убийствах?

— О да. Конечно.

— А что, сейчас вам от них уже становится скучно? Аллейн ухмыльнулся.

— Нет, — ответил он. — Меня совершенно не тяготит моя работа. Иногда от рутины делается просто отчаянно тошно, но притворяться, будто мне скучно, было бы жеманством. Меня вообще интересуют люди, а дела об убийствах теснейшим образом связаны с людьми. Каждый из нас заперт в своем психологическом бомбоубежище, надежном, непроницаемом, и вдруг — на тебе! — хорошенький взрыв. Большинство дел об убийствах на самом-то деле весьма прозаичны и убоги, но в них всегда существует элемент, который пресса называет психологической точкой зрения. И все равно, Кертис, все это страшно интересно. Надо, наверное, совершенно зачерстветь на работе, чтобы не чувствовать ничего, кроме чисто профессионального интереса. О господи, вот мы и на месте.

Машина остановилась. С привычным видом людей, спешащих по делу, который так часто выдает полицию, четверо вышли из нее и поднялись по ступенькам. Точильщик, возвращавшийся после весьма прибыльного дня работы в Челси, остановился на углу Плезанс-Корт и обратился к мальчишке-газетчику.

— Чего там стряслось-то? — оживленно полюбопытствовал точильщик.

— Где чего стряслось?

— Да там вот! В этих домах.

Газетчик посмотрел, куда указывал точильщик.

— Ух ты, мать честная! Копы!

— Копы! — презрительно фыркнул точильщик. — Не просто копы! Да ты глаза разуй: это ж Красавчик Аллейн!

— Елки-палки, да ты прав, ей-богу! И как это я его проглядел! Я ж продаю газет вдвое против обычного, когда в них есть про Красавчика Аллейна. Елки-палки, ты глянь, и фотограф тоже тут! Это точно фотограф! А тот вон тип — он дока по отпечаткам пальцев.

— Значитца, дельце для Ярда, — заключил точильщик.

— Угу. Убийство, — согласился газетчик.

— Не обязательно. Мальчишка ухмыльнулся:

— Дудки! А зачем тогда фотограф, если не убийство? Щелкнуть лифтера на память, что ли? Ну погодите! Если в «Стандард» напишут про Красавчика Аллейна, у меня наверняка будет тройная выручка!

Газетчик, вдохновленный надеждой на совершенное убийство, понесся дальше с воплями «Газетку, сэр, купите „Стандард“, сэр!». Точильщик задумчиво поднял из канавы окурок сигареты и спрятал его в жилетный карман. Рядом остановилась вторая машина, и четверо констеблей, прибывших в ней, вошли в дом.

Мальчишка-газетчик появился снова и занял свой наблюдательный пост с невинно-нахальным видом.

— Ну чего, — спросил его приятель, — чего-нибудь вынюхал?

— Несчастный случай вроде как.

— Чего за случай-то?

— Старому хрычу вырезали в лифте глаз.

— Побожись!

— Да, — произнес газетчик тоном много повидавшего человека, — что ж, не повезло бедолаге. Не жилец он.

— Помер?

Газетчик махнул рукой и скорчил гримасу.

— Окоченел уж.

— Во дела!

— Несчастный случай, они говорят! Как бы не так! — фыркнул проницательный газетчик с непередаваемым презрением.

— Несчастный случай?… М-да…

— Ага, с фотографами и полицией со всех сторон, — покрутил головой газетчик. — Нет уж, я иначе думаю.

Точильщик подхватил козлы своего точильного камня и поплелся по Плезанс-Корт, останавливаясь на углах, чтобы заунывно исполнить профессиональный гимн:

— Ножи-ножницы точим-вострим! Ножи-ножницы точим-вострим!

Его голос далеко разносился в вечернем воздухе. Аллейн услышал его, когда нажал кнопку звонка в квартиру Миногов.

— Ножи точим-вострим!

Глава 8 Аллейн знакомится с Миногами

1

Фокс уделил орудию убийства самое пристальное внимание: тесак был привязан к куску картона и лежал в длинной коробке. Аллейн поднес коробку к лампе. Серебряное накладное кольцо на ручке тесака блеснуло на свету. Само лезвие уже не блестело — оно успело подсохнуть.

— Омерзительно, — пробормотал Аллейн и положил коробку. — Это ваше, Бэйли. Нож поднимали только за кончик.

— Это я постарался, — с оттенком гордости в голосе отозвался доктор Макколдунн. — Я подумал, что лучше по возможности не касаться кольца, хотя, когда вынимал нож…

— Ну ладно, все равно попробуйте кольцо и верхнюю часть лезвия, Бэйли, — сказал Аллейн.

— Чертовски здоровенный нож, прямо топор какой-то, — заметил доктор Кертис.

— Да. Старый нож, в наши дни люди используют их для разрезания бумаги.

— Этот взялся из кухни, — сообщил Фокс.

— Вот как? Ну ладно, посмотрим тело с вашего позволения, доктор Макколдунн.

Они подошли к кровати. Фокс наклонил лампу. Доктор Макколдунн откинул простыню.

— Мы не делали ничего, — объяснил он. — Я подумал, что при таких обстоятельствах…

— Да, конечно. Леди Вутервуд не видела его в таком виде?

— Нет. Миледи не пришла. Может, оно и к лучшему.

— Пожалуй, — согласился Аллейн, глядя на страшную голову горгоны Медузы на подушке. — Оно к лучшему.

— Да уж, — рассеянно пробормотал доктор Кертис. — Что не красавчик, то не красавчик.

Он наклонился, и Фокс передвинул лампу поближе.

— Мне показалось странным, доктор, что он так долго прожил, — проговорил Фокс.

— Голова — очень странная штука, — заметил доктор Кертис рассеянно. — Бывали случаи, когда люди выживали в таких обстоятельствах… Под каким утлом был нанесен удар, Макколдунн?

— Слегка вверх. Но направление могло измениться. — Да.

— Вы говорите, Фокс, он пытался что-то проговорить?

— Да нет, сэр, так не скажешь. Он просто издавал звуки.

— Я полагаю, весьма маловероятно, чтобы он мог что-нибудь сказать, — заметил доктор Макколдунн. — Но мистер Фокс считал, что все равно есть какой-то шанс. Как говорит доктор Кертис, при травмах мозга случаются странные вещи. Бывали случаи…

— Знаю. А что за отметины возле глаз? Застойные трупные пятна?

Доктора переглянулись.

— Мне кажется, нет, — неуверенно произнес доктор Макколдунн.

— Похоже на синяки, — сказал доктор Кертис. — Тут трупных пятен не бывает. По крайней мере не тогда, когда труп лежит в таком положении.

— Фокс, они сказали, что убитый сидел в правом углу скамьи?

— Да, сэр. Именно так.

— Взгляните на его левый висок, Кертис, хорошо? Доктор Кертис стал снимать повязку с левого глаза.

— Вы совершенно правы, Аллейн, — сказал доктор Макколдунн. — На виске под бинтом есть царапина. Я собирался ее вам показать. Да, вот она.

Точным осторожным движением Аллейн положил свою длинную левую ладонь поверх изуродованной левой глазницы и остекленевшего правого глаза покойного лорда. Основание ладони легло на правую сторону лица, большой палец протянулся вдоль щеки трупа.

— Там в лифте какая-то кованая решетка с загогулинами и шишечками, — сообщил Фокс. — На одной из этих шишечек заметно пятно крови, смазанное. Такое впечатление, что его пытались вытереть.

— Вот как? — пробормотал Аллейн и убрал руку. — Надо его отсюда увезти, — добавил он.

— Я оставил распоряжение насчет перевозки в морг.

— Да. Спасибо, Кертис. Вы произведете вскрытие завтра?

— Да.

— Я думаю, что мы хорошенько осмотрим лифт, прежде чем разговаривать с семьей. Вы можете начать работать здесь, Бэйли. Попробуйте снять отпечатки пальцев с этих синяков. Лучше попробуйте по всему лицу. Есть все-таки некоторая, хотя и слабая надежда… Потом займитесь тесаком. А потом приходите в лифт. И еще, Томпсон, сфотографируйте для меня голову под разными углами, ладно?

— Конечно, мистер Аллейн.

Аллейн не отходил от кровати. Он пристально смотрел на голову на подушке, а единственный глаз, казалось, таращился на него. Аллейн наклонился и тронул шею и челюсть трупа.

— Окоченения пока нет?

— Только начинается. А что?

— Может быть, нам придется провести неприятный эксперимент. Сиделка все еще здесь?

— Да, — ответил доктор Макколдунн.

— Когда Бэйли и Томпсон закончат, пусть она приведет его в порядок. В таком виде это сущий кошмар. Пошли, Фокс.

2

Фокс распорядился выключить лифт, опечатал двери и поставил на лестничной площадке констебля в форме. Внутри кабины было темно, лифт стоял на площадке перед квартирой Миногов и вид имел какой-то выжидательный.

— Окошки в верхней части дверей, — отметил Аллейн.

— Правильно, сэр.

— Вы говорили, он сидел тут и криком звал свою жену? При закрытых дверях?

— Так сказал дворецкий.

— Так ведь снизу могли вызвать лифт и спустить его вместе с лифтом.

— Может быть, он держал пальцем кнопку «стоп», мистер Аллейн.

— Да, это не исключено, — согласился Аллейн и включил в кабине свет. — Ну, и где же он сидел?

— По всем показаниям, он сидел в правом углу, склонившись головой на стальную решетку, а котелок сполз ему на глаза. Конечно, лифтом с тех пор пользовались. Доктор, например, поднимался наверх на лифте. Как только наши ребята появились, они приглядели и за лифтом. И все-таки жаль…

— Верно. — Аллейн пристально вгляделся в пятно на решетке лифта. — А это и есть пятно или мазок на шишечке или загогулине, о которой вы мне говорили?

— Весьма причудливый узор, правда, сэр?

— Очень, Братец Лис. Видите: виноград вперемешку с декоративными нашлепками. Вот вам современное прикладное искусство. Какого роста был потерпевший?

— Шесть футов и полдюйма, — с готовностью отозвался Фокс.

— Отлично. В вас росту шесть футов, так ведь? Сядьте-ка в другой угол, Братец Лис. Да. Да, я убежден, если бы я врезал вам хорошим хуком в правый висок, ваш левый висок приложился бы к решетке как раз на полдюйма ниже соответствующей шишечки. Однако это весьма расплывчато. Похоже на то, что нам придется затащить его сюда и попробовать. Я вижу, эти нашлепки в центре слегка вдавленные. Посмотрите-ка на нашу. Кто-то, как вы точно заметили, вытер ее. И сиденье тоже. Но не очень-то успешно. Придется Бэйли с этим поработать. О, а это еще что?

Аллейн нагнулся и посветил фонариком под сиденье.

— Полагаю, вы уже это заметили, хитрый старый черт, — сказал он.

— Да, сэр. Я полагал, что лучше оставить все как есть до вашего прихода.

— Какой такт! Какая деликатность! — Аллейн нагнулся, протянул руку под сиденье и вытащил оттуда пару автомобильных перчаток с длинными раструбами. Он и Фокс присели на корточки и стали тщательно их осматривать.

— Окровавлены, — заметил Фокс.

— Кровь или что-то вроде этого. Между средним и безымянным пальцами левой руки и на внутренней поверхности этих пальцев. И немного на ладони. Вы что-нибудь видите на правой перчатке? Ну да… И опять же, немного крови на ладони. Благослови бог мою душу, Фокс, надо о них позаботиться! Будьте хорошим мальчиком, отдайте их Бэйли, а потом расскажите мне всю историю как есть.

Фокс направился в номер двадцать шесть. Констебль прокашлялся. Аллейн рассеянно смотрел в лифтовую шахту. Дверь из номера двадцать пять открылась, и бледный симпатичный молодой человек выглянул на лестницу.

— О, привет, — вежливо сказал он. — Не хочу вам мешать. Вы, наверное, мистер Аллейн?

— Да, — ответил Аллейн.

— Да… Мне очень не хотелось бы вам надоедать, но я подумал, что можно попробовать выяснить у вас, скоро ли вы на нас накинетесь. Я Генри Миног.

— Рад познакомиться, — ответил Аллейн. — Мы постараемся действовать как можно быстрее. Осталось ждать недолго.

— Ну и отлично. Дело в том, что моя мама довольно сильно вымоталась, бедняжка, и мне кажется, что ей надо бы как можно скорее лечь в постель. То есть, конечно, если из этой постели или даже из комнаты удастся выгнать мою тетю Вайолет, что мне представляется крайне сомнительным… Вы не знаете, как по этикету полагается себя вести с вдовами свежеубитых пэров, которые к тому же являются вашими близкими родственниками?

— Сейчас леди Чарльз с леди Вутервуд? — спросил Аллейн.

Генри вышел на лестницу и захлопнул дверь. На него падала тень от лифта.

— Да, — ответил он. — Там моя мама, а еще Диндилдон — горничная тети Вайолет. Тетя Вайолет, кажется, пребывает в трансе или в коме, словом, она абсолютно не понимает и не замечает, что происходит вокруг. Но вам только с этим еще хлопот не хватало… Я просто собирался предложить, чтобы вы сперва поговорили с моей мамой, а потом с тетей Вайолет, чтобы мы смогли сразу же затолкать маму в постель.

— Посмотрю, что можно сделать. Боюсь, что в такого рода делах…

— О, я все понимаю, — согласился Генри. — Все остальные вполне готовы к тому, что аж до первых лучей зари им придется врать и изворачиваться.

— Надеюсь, что нет, — ответил Аллейн.

— Вообще-то говоря, мы весьма правдивая семья, просто все происходящее с нами настолько невероятно, что нам никто не верит. Но все-таки я хочу думать, что ваше ухо уже научилось чутко различать правду и ложь и вы сразу услышите, если мы попробуем врать и изворачиваться.

— Смею надеяться, — серьезно подтвердил Аллейн. Генри внимательно смотрел на него из тени.

— Да-а, — протянул Генри. — Боюсь, что я тоже очень на это надеюсь. Мой отец сказал, что вам надо было бы предложить сандвичей и чего-нибудь выпить, но все знают, что вы не станете преломлять хлеб с подозреваемыми. Или это только в книжках так? Итак, сэр, присоединитесь ли вы к нам выпить — на что мы очень надеемся — или прислать вам что-нибудь сюда?

— Очень любезно с вашей стороны, — отозвался Аллейн, — но при исполнении обязанностей мы — ни-ни.

— Скажите, можем мы что-нибудь еще сделать для вас?

— Мне кажется, что пока ничего. Хотя… раз уж вы все равно здесь… Скажите, кто владелец тех перчаток?

— Каких перчаток? — Голос Генри прозвучал бесцветно.

— Меня интересует пара грубых автомобильных перчаток с длинными раструбами, — пояснил Аллейн.

— Это такие, подбитые довольно противным на вид мехом?

— Действительно, на меху.

— Похоже, что это мои, — сказал Генри. — А где они?

— Я их вам потом верну. Мой коллега унес их в квартиру.

— И где вы их нашли?

— В лифте, — ответил Аллейн.

Генри уставился на инспектора изумленным взглядом.

— Но я не был в лифте.

— Нет?

— Нет. Мне кажется… — Генри осекся.

— Да?

— Нет-нет, ничего. Совершенно не могу себе представить, как они туда попали. Не надо их возвращать, сэр. Мне кажется, я больше не захочу их носить.

— Я тоже так думаю, — согласился Аллейн, пристально глядя на молодого человека. — Тем более если вы их увидите.

В тусклом свете лицо Генри приобрело цвет слоновой кости.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Они испачканы.

— Испачканы? Чем?

— Похоже, что кровью.

Генри повернулся на каблуках и слепо, натыкаясь на стены, пошел в квартиру. Вернулся Фокс вместе с Бэйли.

— Мне бы хотелось, чтобы вы занялись лифтом, Бэйли, — сказал Аллейн. — Попробуйте кнопку «стоп» и дверные ручки — словом, все.

— Пусть Томпсон сделает увеличенные снимки сиденья и стены.

— Очень хорошо, сэр.

— И еще, Фокс: мы пройдемся по вашим записям, а потом, мне кажется, я должен поговорить с этим семейством.

3

Близнецы стояли плечом к плечу на коврике у камина. Свет лампы поблескивал на их светлых волосах. На них были серые фланелевые костюмы и темно-зеленые пуловеры, которые им связала мать. Руки засунуты в карманы, головы слегка наклонены набок. Лица застыли в гримаске почтительного внимания. Сидя на стуле у огня, Роберта время от времени поглядывала на них, и тревога сжимала ее сердце холодной рукой. Потому что за спинами близнецов Роберта внезапно увидела не угли в камине Лондона, а ароматные поленья в «Медвежьем углу» Новой Зеландии. И с острой отчетливостью в памяти девушки всплыла сцена из того времени, когда она своими ушами слышала, как каждый из близнецов признавался, что это именно он взял покататься большой автомобиль, что было категорически запрещено, и загнал его на отмель реки. Сама она сидела тогда как воды в рот набрав, зная все это время, что машину взял Стивен, а Колин целый день безвыходно оставался дома. Она вспомнила, как в укромном уголке спросила Колина, почему это он сделал такой донкихотский жест, и, словно наяву, снова услышала его ответ:

— А у нас такой уговор!

— И что, вы с ним всегда так? — спросила Роберта в тот раз.

— Нет, не всегда, — ответил Колин, ероша свои жесткие светлые волосы. — Только когда действительно большой скандал.

— Ну да, понимаю, двойная страховка, — сказала тогда Роберта.

— А как же? Ведь мы и есть двойняшки, — согласился Колин.

Это воспоминание из прошлого было настолько сильнее настоящего, что она даже не слышала голосов, гудевших в гостиной. В голове ее словно что-то щелкнуло, как будто в коробке передач, и она стала думать о Миногах как о незнакомых людях. «Я же понятия не имею, что они за люди, — подумала в панике Роберта. — Я ничего не знаю об их мире. Я все время вписывала их действия и поступки в свои собственные представления о них, но мои представления могут оказаться совершенно ошибочными». И она стала думать о том, у всех ли есть свой тайный мир, собственная реальность. «Стоп, — сказала она себе, — так не годится!» В мыслях снова что-то щелкнуло, и в них порвался голос лорда Чарльза, такой знакомый, мягкий. Голос, который она знала и любила.

— А теперь послушайте меня, вы оба, — говорил лорд Чарльз. — Так больше не может продолжаться. Один из вас спустился с Вайолет и Габриэлем в лифте. Который из вас это был?

— Эт-то я, — ответил Стивен.

— Заткнись, — привычно оборвал брата Колин. — Это был я.

— Неужели до вас не доходит, — возмутился Генри, — что один из вас самым грязным образом ставит другого под подозрение?

— Если вы воображаете, — нахмурился лорд Чарльз, — что полицию можно провести таким детским фортелем, то вы… — он поспешно закончил: — то вы глубоко заблуждаетесь.

— А как насчет отпечатков пальцев? — спросила Фрида.

— Я ни к чему не прикасался, — отозвался Колин.

— Я держал руки в к-карманах, — эхом откликнулся Стивен.

— Кто бы из вас двоих там ни был, ему бы пришлось нажимать на кнопки, чтобы запустить лифт, — заметила Фрида.

— Лифтом с тех пор пользовались дважды, — буркнул Стивен.

— По меньшей мере дважды, — уточнил Колин. — Никаких стоящих отпечатков пальцев там быть не может.

— Послушайте, вы! — возмущенно проговорил Генри. — В любой момент может прийти Аллейн и начать задавать вопросы. Как только он поймет, что вы замыслили, он начнет допрашивать вас порознь. И если вы питаете неуместную, идиотскую надежду, что вам удастся его провести, то вы самые страшные недоумки из тех, кто еще не заперт в дурдоме.

— Мамуля вот-вот вернется, — предостерегла Фрида. — К ее приходу с этим надо покончить.

Лорд Чарльз произнес:

— Стивен, ты совершил это убийство?

— Нет, отец, не я.

— Колин?

— Нет, отец, честное слово.

— Поклянитесь оба своей честью.

— Это не мы, отец, честно, — повторили близнецы. А Стивен добавил: — Нам, конечно, не жалко, что он умер, но это с-свинство — так убивать человека.

— Гадость, — весело согласился Колин.

— Я очень хорошо знаю, что спрашивать вас об этом — глупость и просто нелепость, — сказал лорд Чарльз. — Разумеется, вы оба совершенно неспособны на такие дела. Я же… я просто умоляю вас понять, что для невиновного человека последнее дело — лгать полиции.

— Что я и г-говорил Колину, — согласно кивнул Стивен.

— Тогда почему бы тебе не последовать собственному совету? — спросил Колин. — Не будь идиотом. Я съехал в лифте, отец, а Стивен остался в гостиной.

— Что является абсолютным, махровым в-враньем, — заявил Стивен.

— Ну вот и приехали, — хмыкнула Фрида. — Кончайте валять дурака, близняшки. Это страшно остроумно, мы все признаем, что это ужасно остроумно, но дело слишком серьезное. Вы же со своими куриными мозгами не можете тягаться с могучим умом Красавчика Аллейна. Кстати, ребята, знаете, если бы не убийство дяди Г., я была бы страшно горда, что в нашей квартире сейчас находится Красавчик Аллейн. С тех самых пор как он расследовал убийство Госпела, я питаю к нему преступную страсть. Он действительно похож на рыцаря, которого девушки вымаливают у бога, Генри?

— Прекратила бы ты свою светскую болтовню, Фрид, — раздраженно взмолился Генри. — Ты же сама знаешь, что напугана до смерти, как, впрочем, и все мы.

— Нет, что касается меня, честное слово, нет. Может быть, ночью я и проснусь пару раз в холодном поту, но сейчас я просто возбуждена. Только хотелось бы, чтобы близнецы прекратили валять дурака.

— А я молю бога, чтобы все тут прекратили валять дурака, — сказал лорд Чарльз с неожиданной яростью. — Мне кажется, что я вас вижу и слышу впервые в жизни. Неужели до вас так и не доходит, что кто-то в этой квартире убил моего брата!

Воцарилось неловкое молчание, которое нарушила Фрида:

— Но, папуля, ты же не любил дядю Г.!

— Уймись, Фрид, — нетерпеливо приказал Генри. — Отец, не думаешь же ты, что это сделал кто-то из семьи?

— Господи помилуй, конечно же нет!

— Ну а кто, по вашему мнению? — живо поинтересовалась Фрида.

— Диндилдон, — ответил Колин.

— Или Хихикс, — отозвался Стивен.

— Вы только потому называете Диндилдон или Хихикса, что не знаете их так же хорошо, как Баскетта или горничных, — заметил Генри.

— Или Нянюшку, — добавила Фрида.

— Если бы я был в услужении у дяди Г. или тети В., — заявил Колин, — я бы их обоих давным-давно убил. Слушайте, а я рад, что этим делом будет заниматься Аллейн. Если уж меня будут допрашивать с пристрастием, пусть лучше это делает джентльмен. Знаю сам, что я страшный сноб.

— Мне к-кажется, — сказал Стивен, — что это должно быть ужасно неловко. По мне лучше уж старомодный полицейский, который говорит на кокни: «Эй, голубчики, вы чего это удумали?! Вот я вам покажу!»

— Что свидетельствует о твоем невежестве, — отрезала Фрида. — Ни один из детективов так не разговаривает. Но я действительно думаю, папа, что нам следует позвонить Найджелу Батгейту. Вы же знаете, что он без ума от Аллейна. Он — его доктор Ватсон и гордится этим.

— А почему это я должен ему звонить? — вскинулся Генри. — Сама звони.

— Что я и собираюсь сделать. Мне кажется, что это элементарная доброта.

— А какой он, этот Аллейн? — спросил Колин.

— Я бы сказал, что он очень даже милый, — ответил Генри. — Такой слегка старомодный, однако без жеманства или чопорности. Но пугающе вежливый и тихий.

— Ч-черт! — прокомментировал Стивен.

Дверь гостиной открылась, и вошла Плюшка, в пижаме и халатике. Нянюшка так свирепо стянула ей волосы, что даже брови девочки чуть приподнялись. Две тугие косички свисали у нее между лопаток. Круглое личико сияло, и от нее пахло пеной для ванны. Роберте показалось, что она видит самое себя в тринадцать лет: совсем ребенок, которому место в детской.

— Майк спит, — объявила Плюшка, — а я еще никогда в жизни не была такой бодрой. Пожалуйста, папочка, не прогоняй меня. У меня зубы стучат.

— Пусенька, милая! — беспомощно пробормотал лорд Чарльз. — Прости, пожалуйста! Иди сюда, к огоньку.

— Ты не можешь появиться перед полицией в таком виде, Плюшка, — категорически заявила неумолимая Фрида. — Ты слишком толста, чтобы появляться в неглиже.

— Плевать мне на это. Я сяду тут возле моей лапочки Роберты и согреюсь. Папочка, полиция сейчас здесь?

— Да.

— А мамуля где?

— С тетей Вайолет.

— А дядю Г. убили? Нянюшка такая непреклонная, что с ума сойти можно. Она не хочет об этом говорить — и все тут.

— Папа, — нетерпеливо произнесла Фрида, — мне кажется, нет ни малейшего смысла кормить Плюшку разными туманными намеками. Понимаешь, Плюшка, дядю Г. слегка продырявили, и он от этого умер.

— А кто его дырявил? — спросила Плюшка, растирая руками колени.

— Наверное, кто-нибудь… — лорд Чарльз сделал неопределенный жест рукой, — какой-то сумасшедший, который сюда забрался. Бродячий сумасшедший. Конечно. Не думай об этом, Плюшка. Полиция найдет, кто это.

— Ну надо же, как здорово, — восхитилась Плюшка. Она присела возле Роберты, которая чувствовала, что Плюшка дрожит от возбуждения, как щенок. — Пап, — заговорила девочка, — а мне тут пришло в голову…

— Что такое, Пусенька? — устало спросил ее отец.

— Ты же теперь запросто сможешь избавиться от бэйлифа.

— Притихни, Плюшка, — приказал Генри. — Тебе не следует говорить о бэйлифе.

— Почему?

— Потому что я тебе велю. Плюшка дерзко посмотрела на Генри.

— О'кей, граф Рунский! — выпалила она.

— Что?! — вырвалось у Роберты.

— Но ведь это абсолютно правильно, — заявила Плюшка. — Генри теперь будут звать графом Рунским. Верно, папа?

— Господи помилуй, — медленно произнес Генри, — а ведь это правда!

— Ну да, — самодовольно сказала Плюшка. — Я это сразу поняла. А я, например, стала леди Патриция Миног. Правильно?

— Заткнись, Плюшка, — велел Колин.

— Да-да, — поспешно поддержал Колина лорд Чарльз. — Оставим эту тему, Плюшка.

— А папуля, — упрямо продолжала Плюшка, — теперь… Дверь гостиной открылась. На пороге стоял Аллейн, а за ним — Фокс.

— Могу я войти, лорд Вутервуд? — спросил Аллейн.

4

Впоследствии, когда у Роберты было время пересмотреть события того невероятного дня, она вспоминала, что до появления Аллейна в ее подсознании маячил образ типичного детектива из романов. Образ человека с холодным внимательным взглядом, грубыми руками и большим лоснящимся лицом. Аллейн настолько не соответствовал этой картинке, что на миг она вообразила, будто это какой-то незадачливый гость, как нарочно выбравший для своего визита к Миногам самый неподходящий момент. Вид Фокса за спиной Аллейна развеял ее заблуждения. Насчет Фокса ошибиться было никак нельзя.

Новый лорд Вутервуд сунул монокль в карман жилета и со своей обычной щепетильной вежливостью поспешил навстречу. Пожимая Аллейну руку, он согнул свою в локте под прямым углом — красивый жест дипломата.

— Входите же, входите, — пригласил он. — Боюсь, мы бросили вас на произвол судьбы, но я надеялся, что, если мы понадобимся, вы дадите нам знать.

— Искренне благодарю вас, но ничего не было нужно, — сказал Аллейн. — Однако сейчас я понял, что мне стоит еще раз пройтись по всем тем показаниям, которые Фокс с вас снял, прежде чем на вас обрушился я. Так что…

— Да-да, разумеется. Моей жены и маленького сынишки пока здесь нет, но все остальные… С моим старшим сыном, как мне известно, вы уже знакомы. Моя дочь…

Церемония представления состоялась. Аллейн поклонился каждому из Миногов. Роберта на своем низеньком стульчике настолько утонула во мраке, что лорд Чарльз позабыл о ней, но темные глаза Аллейна внимательно остановились на маленькой фигурке.

— Прошу прощения, дорогая моя Робин, — извинился лорд Чарльз. — Мисс Грей — наш друг из Новой Зеландии, мистер Аллейн.

— Очень рада познакомиться, — проговорила Роберта.

— Новая Зеландия? — спросил Аллейн.

— Да. Я приехала только вчера, — отозвалась Роберта и удивилась, почему старший инспектор так ласково на нее посмотрел, прежде чем обернуться к лорду Чарльзу.

— Это ужасно, Аллейн, — говорил лорд Чарльз. — Мы совершенно растерянны и… и, конечно, потрясены. Надеюсь, вы простите нас, если мы не очень хорошо все вспомним.

— Мы понимаем, что это было серьезное потрясение, — согласился Аллейн. — Разумеется, я постараюсь покончить со всем как можно скорее, но боюсь, что это будет длинное и неизбежно гнетущее дело.

— А что будет дальше? — спросил Генри.

— Прежде всего я хотел бы получить связные показания о событиях, которые предшествовали тому моменту, когда лорд и леди Вутервуд вошли в лифт. Мне кажется, что я должен вам сказать, что Фокс разговаривал с портье внизу. Портье дежурил в холле весь день, и, хотя сам он не возит жильцов на лифте, он может отчитаться за каждого, кто пользовался лифтом после приезда лорда и леди Вутервуд. Он также совершенно категорически уверен, что днем незнакомые люди не приходили в дом и не пользовались лифтом. Разумеется, есть еще лестница и пожарная лестница тоже. Чтобы попасть в квартиру через пожарную лестницу, необходимо пройти через кухню. Ваша кухарка готова под присягой подтвердить, что в течение дня никто в квартиру через кухню не входил. Безусловно, портье и кухарка могут ошибаться, но пока что похоже, что с полудня в доме не было никого из посторонних.

— Понимаю.

— Несомненно, в дальнейшем мы проанализируем эту возможность гораздо глубже. Но пока что при таких обстоятельствах…

— Д-должно быть, это сделал кто-то, кто был в квартире, — громко сказал Стивен.

— Да, — ответил Аллейн. — Похоже на то. Я только потому подчеркиваю это, что хочу, чтобы вы четко поняли, почему нам так важно совершенно ясно представлять себе действия каждого из присутствующих.

Все Миноги дружно пробормотали «да, конечно». Аллейн положил руки на подлокотники кресла и оглядел кружок собравшихся вокруг него лиц. Близнецы — длинноногие блондины — развалились на диване, как обычно. Плюшка, съежившись в своем халатике, все еще сидела возле Роберты. Генри сидел в глубоком кресле, засунув руки в карманы брюк, сгорбившись, чуть склонив голову набок. Роберте подумалось, что Генри похож на нахохлившуюся птицу. Лорд Чарльз элегантно восседал на тонконогом стульчике и покачивал моноклем, как маятником, над скрещенными коленями. Фрида стояла, прислонившись к каминной полке, в несколько театральной позе.

— Прежде чем начнется вся история, — заговорил Аллейн, — я бы хотел кое-что сказать. С моей стороны было бы бесполезно и неразумно притворяться, что в этом деле не будет осложнений. Вряд ли возможно, что это несчастный случай или самоубийство. Вероятно, в ваших мыслях вертится слово, которое, к сожалению, вызывает у вас массу неприятных ассоциаций. Детективные романы настолько эксплуатируют расследования, связанные с убийствами, что, боюсь, у большинства людей в памяти всплывают миллионы судебных ошибок, десятки невинных людей, упрятанных за решетку на основании одного лишь подозрения, тонны ложных улик, а также внезапные аресты. На самом деле расследование убийства — это весьма скучное и прозаическое дело, и крайне редко невиновный человек рискует большим, чем просто смертельно устать от скуки расследования и постоянных допросов…

Инспектор сидел спиной к двери в прихожую. Лицо его было ярко освещено и приковывало к себе внимание всех Миногов. Роберта, глядя на них, подумала, стало ли им легче от его заверений. Тихий голос продолжал говорить четко и без нажима:

— …так что, с вашего позволения, я просто хотел бы попросить вас помнить, что, помимо скорби и горя, которые являются естественными последствиями этого убийства, невиновному человеку придется выносить только дотошные и, к сожалению, утомительно однообразные вопросы. Вскоре я поговорю с каждым из вас по отдельности. В настоящий момент, мне кажется, дело пойдет быстрее, если мы обсудим дела все вместе. Если только леди Вутервуд и леди… — Аллейн на секунду остановился, запутавшись в одинаковых титулах.

— И леди Вутервуд. Ловушка для юных актеров, — развязно закончила Фрида.

— Фрид! — остановил ее отец.

— Папа, да ведь так оно и есть. Тетя В. теперь вдовствующая маркиза, правильно? Вайолет, леди Вутервуд. Так ведь? Как я полагаю, мистеру Аллейну нужны обе леди Вутервуд.

— Да, конечно, — ответил Аллейн. — Я хотел бы побеседовать с обеими.

— Я пойду и спрошу. Что-то мне кажется, мистер Аллейн, удача вас не ждет. Разумеется, моя мать придет. Лучше позову-ка я заодно и Нянюшку. Как насчет тети Кит, папа?

Фокс, который незаметно пристроился где-то сзади, с удивлением поднял взгляд, а Аллейн поинтересовался:

— Разве в доме еще кто-то есть?

— Я просто не могу себе представить, — с досадой произнес лорд Чарльз, — почему никто никогда не помнит про тетю Кит.

— Ну, она просто исчезла, — пожала плечами Фрида. — Вообще-то мы ее время от времени вспоминаем. Мамуля примерно с час назад спросила: «Господи помилуй, что случилось с тетей Кит?» Может быть, позвонить ей?

— Речь идет о моей тетушке, Аллейн, — объяснил инспектору лорд Чарльз извиняющимся тоном. — Леди Катерин Лоуб. Она сегодня вечером тоже была здесь, но боюсь, что из-за этой ужасной истории она совершенно вылетела у нас из головы. Она была вместе с моей женой как раз перед тем, как это случилось. Полагаю, она просто тихонько ушла… Я совершенно забыл про нее рассказать. Простите, ради бога. Наверное, нам следует позвонить ей?

— Мне кажется, имеет смысл это сделать, — кивнул Аллейн. — Вы говорите, ее зовут леди Катерин Лоуб?

— Да. А что?

— Портье видел, как она выходила из дома за несколько минут до того, как происшедшее обнаружилось.

— М-да, — пробормотал лорд Чарльз. — Я нахожу слегка странным, что тетя Кит пропала вот так, не сказав ни слова. Остается надеяться от всей души, что с ней ничего не случилось. Я думаю, лучше всего поскорее позвонить ей. Фрид, деточка, позвони, хорошо?

— И что, предложить ей, чтобы она плелась сюда из Хаммерсмита?

— Я пошлю за ней машину, — ответил лорд Чарльз. — Скажи, Фрид, что я пошлю за ней машину, а потом позвони Мэйлингу. Мэйлинг — это мой шофер, Аллейн. Сегодня днем его тут не было, поэтому, как мне кажется…

— Это замечательное решение, сэр.

Фрида встала коленками на стул возле письменного стола и набрала номер.

— Тетя Кит, — заметил Генри, — почти совершенно глуха и не отличается сообразительностью. Пойти и привести маму?

— Будьте так добры.

— И тетю В., — напомнила Плюшка. Фрида заговорила в трубку.

— Скажи ей обо всем этом помягче, Фрид, — попросил лорд Чарльз.

— Она все равно станет метаться как угорелая кошка, — мрачно предсказала Плюшка.

Генри вышел в прихожую. Колин, ни к кому не обращаясь, заявил:

— Это позор — притаскивать тетю Кит. Я знаю, что незамужние старые тетушки теперь в моде на роли убийц, но мистер Аллейн велел нам забыть про детективные романы. И, откровенно говоря, как подумаешь… Тетя Кит!

— Даже в качестве с-свидетеля, — покачал головой Стивен, — она окажется совершенно безнадежна. Она никогда не знает, что творится у нее под самым носом.

— Заткнитесь вы наконец! — сердито зашипела на братьев Фрида. — Я же ничего из-за вас не слышу. Что-что? Что вы сказали? В самом деле? Но ведь… хорошо, большое спасибо. Тогда просто передайте, что звонила мисс Миног. Она знает наш телефон. Нет-нет, боюсь, мы ничего не знаем, но ничего страшного нет… Не беспокойтесь, Джибсон. Спокойной ночи.

Фрида повесила трубку и бессмысленно уставилась на своего отца.

— Становится забавно, — сказала она. — Тетя Кит обещала быть к обеду, к тому же кто-то там из благотворительного общества условился прийти к ней, а теперь она пропала, не позвонив и ни о чем никого не предупредив.

Глава 9 Два беленьких мальчика похожи, как два пальчика

1

Судьба свела Аллейна с Миногами всего каких-нибудь двадцать минут назад, но он уже сравнивал их с пригоршней песка: стоило ему схватить их в кулак, как они каким-то таинственным образом от него ускользали. Он послал Фокса, чтобы тот выпытал у портье, когда леди Катерин Лоуб покинула квартиру и в каком направлении удалилась. Затем Фоксу надлежало задействовать в этом вопросе и механизм отдела по расследованию убийств. Пусть звонят в больницы, узнают о дорожно-транспортных происшествиях и так далее. В конце концов, думал Аллейн, леди Катерин появится дома в половине одиннадцатого, и окажется, что она поддалась внезапному искушению пойти в кино. Пока что он сосредоточится на тех Миногах, что еще не выскользнули из пальцев.

Вернулся Генри, приведя свою мать и Нянюшку. Снова предстояла церемония представления, но леди Чарльз не стала дожидаться. Она подошла к Аллейну стремительной и грациозной походкой, которую он сразу оценил как первоклассную светскую технику. Они пожали друг другу руки. Аллейн заметил, какой изумленный взгляд бросила маленькая новозеландка на хозяйку дома, и подумал про себя, всегда ли леди Чарльз такая бледная. Но она приветствовала его с совершенными манерами: смесь некоторого облегчения — о, наконец-то он здесь, — почтения к его профессиональным качествам и тонкого намека на то, что они, к счастью, говорят на одном языке.

— Простите меня, пожалуйста, — пробормотала она, — что я заставила вас ждать. Моя невестка… — она сделала смущенную гримаску, — она слишком взволнована. Генри передал, что вы хотите повидаться с ней.

— Прошу прошения, — ответил Аллейн, — боюсь, что да.

— В настоящий момент она просто не может прийти. Я хочу сказать, что я не могу ее поднять. Ее горничной, может быть, это лучше удастся. Она попробует.

— Но она должна прийти, Имми! — воскликнул лорд Чарльз.

— Чарли, дорогой, если бы ты ее только видел! Честное слово, это какой-то…

— Пока что мы продолжим в теперешнем составе, — быстро вмешался Аллейн. — Доктор Макколдунн уже видел леди Вутервуд?

— Да. Он что-то такое ей дал, а сиделка останется с ней на всю ночь. Доктор Макколдунн знает, что вы собираетесь с ней поговорить, и обещал заглянуть чуть позже и сделать все, чтобы она смогла говорить с вами. Конечно, она только что перенесла потрясающий, отвратительный шок.

— Конечно…

— Она не англичанка, — смущенно проговорил лорд Чарльз.

Фрида и Генри переглянулись и ухмыльнулись.

— Простите, — заторопился Аллейн, — давайте начнем…

— Садитесь же, все, — предложила Шарло. — Нянюшка тоже пришла на тот случай, если она понадобится.

Все уселись.

Сделав паузу, чтобы собраться с мыслями и привлечь внимание своей аудитории, Аллейн вдруг поразительно ясно увидел перед собой дружную, сплоченную семью.

Какими бы ни были побочные впечатления от их рассеянности, несерьезности и легкомыслия, он чувствовал, что эти качества Миноги никогда не обратят друг против друга. Они всегда будут выступать единым фронтом, пусть даже будут слегка комичными. Пока леди Чарльз не вошла, Аллейну казалось, что дети весьма похожи на своего отца. Теперь он увидел, что дети несли на себе отпечаток черт и манер обоих родителей. Так странно было видеть совершенно иную Роберту Грей в этом кругу. Маленькая ладная фигурка Роберты приковала внимание Аллейна: бледное личико с острым подбородком, широко расставленные темные глаза, настороженная серьезность, пуританская строгость черного платья с белым воротником. Она только вчера приехала из Новой Зеландии, но выглядела так, словно частенько сиживала на этом марокканском пуфике, прислонившись спиной к стене и сложив руки на коленях. За несколько секунд, пока сознание Аллейна впитывало эти впечатления, он подумал, сомкнут ли Миноги свои ряды против него и примкнет ли к ним Роберта Грей. Он взял записи Фокса, раскрыл блокнот на подлокотнике и заговорил.

— Насколько мы успели установить, — начал Аллейн, — произошло примерно вот что. Лорд Чарльз Миног и лорд Вутервуд были вместе в этой комнате примерно до без десяти минут семь. Лорд Вутервуд решил уйти и вышел из комнаты. Сперва он позвонил в колокольчик в прихожей. На звонок откликнулся дворецкий, Баскетт. Лорд Вутервуд приказал подать его машину. Баскетт помог лорду Вутервуду надеть пальто и так далее. Если я правильно понял, сэр, вы не пошли провожать своего брата?

— Нет, — ответил сэр Чарльз. — Нет. Мы попрощались здесь.

— М-да… Затем Баскетт открыл дверь квартиры. Лорд Вутервуд вышел и направился к лифту. Баскетт сказал, что ему велели не ждать, и он поэтому вернулся в гостиную слуг. Видите ли, эти заметки описывают, хотя и весьма приблизительно, действия пяти человек с той минуты, как лорд Вутервуд покинул эту комнату. Так вот, Баскетт вернулся из прихожей в гостиную слуг. Он слышал, как лорд Вутервуд громко звал леди Вутервуд. Теперь, если вы позволите, я хотел бы знать, кто из вас тоже слышал этот крик. Леди Чарльз — простите, если я по-прежнему буду называть вас леди Чарльз…

— Это будет куда разумнее, мистер Аллейн: меньше путаницы.

— Правда ведь? Итак, скажите, леди Чарльз, вы слышали этот крик?

— О да! Габриэль, мой деверь, постоянно таким образом звал людей.

— И где вы в этот момент были?

— В своей спальне.

Аллейн сверился со своим блокнотом.

— Я сделал очень приблизительный набросок плана обеих квартир, — проговорил он. — Ваша комната — вторая от лестницы?

— Да.

— С вами кто-то был?

— Когда Габриэль стал кричать и звать жену? Да. Моя невестка и… Боже мой, Чарли, надо немедленно…

— Да-да, Имми, я знаю. Тетя Кит еще не добралась до дома.

— Еще не добралась?! Господи, родной мой, это уж и для тети Кит слишком. Мы ведь даже не знаем, во сколько она ушла. Как ты думаешь, почему она так странно исчезла?

— По-моему, она просто ускользнула, — фыркнул Генри.

— Наверное, она решила, что попрощалась, — предположила Фрида. — Ты же знаешь, какая она рассеянная.

— Мамуля, мне кажется, она говорила «до свиданья», только ты ее почему-то не услышала, — заметила Плюшка. — Тетя Кит разговаривает шепотом, мистер Аллейн.

— Какая чушь! — возмутилась леди Чарльз. — Конечно же я поняла бы, что она прощается. Во-первых, она поцеловала бы меня.

— А ты решила бы, что она просто сентиментальничает, — возразила Фрида.

— Да уж, тетя Кит вечно лижется, — согласилась Плюшка.

— Ну, как бы там ни было, в этот раз она не целовала меня ни с того ни с сего посреди спальни, — решительно сказала леди Чарльз. — Не говори глупостей, Плюшка.

— Леди Катерин была в вашей спальне с леди Вутервуд, как я понял, — ловко ввернул Аллейн, — когда вы услышали первый зов?

— Да. И вела себя совершенно нормально. Она, конечно, не слышала Габриэля, потому что она глуха, но Вайолет услышала. Вайолет — это моя невестка, леди Вутервуд.

— Понимаю. Так что же они сделали?

— Вайолет сказала, что не стоит заставлять Габриэля ждать, но ей нужно зайти в туалет, и я ей ответила, что туалет есть в конце коридора.

Леди Чарльз, которая сидела рядом с Аллейном, наклонилась и посмотрела в его блокнот.

— Это и есть ваш план? Дайте мне посмотреть.

— Имми, дорогая! — укорил ее муж.

— Погоди, Чарли, я ведь совершенно не собираюсь читать записи мистера Аллейна, и, думаю, он тут же забрал бы у меня блокнот, если бы в чертеже было что-нибудь секретное. Ну вот, так все будет ясно. Вот туалет с ванной, мистер Аллейн. Я сказала ей, где это, и она вышла. И тут тетя Кит начала шептать — вы знаете, как приучено говорить все их поколение, и даже еще тише, потому что, как заметила Плюшка, она все время старается говорить шепотом. И она отправилась в другое место, которое у вас тоже очень хорошо помечено. Мне кажется, что тогда я и видела ее в последний раз.

— Ясно как божий день, — перебила Фрида. — Тетя Кит, скорее всего, прошептала: «Простись за меня с Вайолет», а тебе послышалось: «Прости, я в туалет».

— Можно подумать, что это я глухая, а не тетя Кит! Она ничего подобного не говорила. Она просто прошла по коридору в нужном направлении…

— Может быть, у нее там заклинило замок, — предположила Фрида. — Это с ней уже один раз случилось, мистер Аллейн, на вокзале, и никто не слышал ее шепота.

— Господи, а вдруг…

— Нет, миледи, — внезапно решительным тоном зая вила Нянюшка.

— О-о-о… а вы уверены, Нянюшка?

С побагровевшим лицом и многозначительной гримасой Нянюшка ответила, что она уверена.

— Ну, значит, там ее нет, — вздохнула леди Чарльз. — Потом, мистер Аллейн, я ждала Вайолет. Она довольно долго не возвращалась, и я помню, что мой деверь снова криком позвал ее. Пришли обе девочки, Фрида и Плюшка, а потом, наконец, вернулась и невестка и напомнила мне, что Габриэль не любит спускаться на лифте сам, поэтому я пошла с ней вместе на лестничную площадку и по дороге попросила одного из мальчиков отвезти ее вниз.

Аллейну показалось, что в тот момент, когда леди Чарльз дошла до этого места, в комнате внезапно воцарилась какая-то странная тишина. Он быстро поднял взгляд от записей. Миноги приняли прежние позы. Лорд Чарльз стал снова раскачивать свой монокль. Генри сунул руки обратно в карманы, а близнецы снова уставились на огонь. Плюшка, обхватив колени, опять уселась возле Роберты. А мисс Грей по-прежнему сидела на своем пуфике прямо и чинно. Аллейн вспомнил про детскую игру «морская фигура, замри», в которой водящий отворачивается, и в это время играющие могут принимать любые позы, но должны быстро вернуться в первоначальную, как только водящий крикнет: «Морская фигура, замри!» Аллейн был уверен, что Миноги успели обменяться каким-то условным знаком, который он сам упустил. От этого знакомого и ненавистного ощущения его внимание обострилось.

— Ах, да, — проговорил он небрежно. — Коль скоро мы подошли к этому моменту, давайте проясним один маленький вопрос. — Он посмотрел на близнецов. — Мистер Фокс говорит мне, что лорд Чарльз не заметил, кто из вас поехал вниз в лифте. Который из вас это был?

— Я, — в один голос ответили близнецы.

В комнате воцарилась такая глухая тишина, что Аллейн услышал, как на улице кто-то зовет такси. В камине с тихим вздохом осело полено. Миноги сидели неподвижно, но Аллейн так ясно почувствовал, что они «сомкнули ряды», как если бы они сделали это буквально.

— О! — произнес инспектор дружелюбно. — Мы расходимся во мнениях! Или вы оба поехали в лифте вниз?

План этажа.

— Вниз поехал я, сэр, — одновременно выпалили близнецы.

Лорд Чарльз, бледный как полотно, убрал монокль.

— Мой дорогой Аллейн, — сокрушенно проговорил он. — Должен предупредить вас, что эти два идиота вбили себе в голову дурацкую мысль, что они смогут заморочить вас на этой почве. Я говорил им, что это в высшей степени глупо и очень неправильно. Надеюсь, вам удастся их в этом убедить.

— Я тоже на это надеюсь, — кивнул Аллейн. Краешком глаза инспектор заметил, как леди Чарльз судорожно стиснула свои тонкие руки. Он повернулся к ней. — Может быть, леди Чарльз, вы поможете нам прояснить этот вопрос, — попросил он. — Вы не могли бы нам сказать, кто из близнецов поехал вниз с леди Вутервуд?

После короткой паузы леди Чарльз ответила совершенно естественным тоном:

— Простите, но я тоже не заметила. Один из близнецов вышел на площадку, как только я попросила, чтобы кто-нибудь отвез их вниз.

Промолвив это, Шарло взглянула на близнецов с неприкрытой мучительной преданностью, которая молча взывала к ним.

Аллейн ждал. Вернулся Фокс и направился к своему креслу. Нянюшка откашлялась.

— Никто не заметил, — спросил Аллейн, — который из близнецов остался, а который поехал вниз на лифте?

Близнецы смотрели на огонь. Фрида сделала досадливый жест. Генри зажег сигарету.

— Нет? Ну ладно, тогда продолжим.

Все молча заерзали. В первый раз все они поглядели на него не украдкой, а прямо, и он понял, что они ожидали увидеть, как он набросится на близнецов за их странное поведение. По всей видимости, он очень сбил их с толку, когда не стал этого делать. Аллейн продолжал:

— Когда леди Чарльз пришла и попросила кого-нибудь поехать в лифте, леди Фрида и леди Патриция находились в спальне своей матери, а их братья были в гостиной?

— Да, — ответил Генри.

— А где вы были до этого?

— В столовой.

— Все вы были в столовой?

— Да. Все мы. Все дети и еще Роберта, то есть мисс Грей.

— Пока лорд Вутервуд разговаривал здесь с вашим отцом?

— Да.

— И когда вы ушли из столовой?

— После того как девочки ушли, близнецы и я отправились сюда.

— А вы, мисс Грей?

— Я осталась в столовой с Майком… с Майклом.

— А Майкл теперь, конечно, в постели?

— А то как же, — подтвердила Нянюшка.

— Вы все были в столовой, когда лорд Вутервуд позвал жену?

— Да, — сказал Генри. — Он дважды крикнул: «Вайолет!!!» Мы были в это время в столовой.

— В какой момент в столовой появился Майкл? Генри наклонился вперед и притянул к себе пепельницу.

— Незадолго до того, как дядя Габриэль позвал тетю. Майк возился со своими поездами в номере двадцать шесть.

— Верно. Это абсолютно ясно. Мы сейчас подошли к тому моменту, когда леди Вутервуд и один из близнецов вошли в лифт. Вы выходили на лестничную площадку, леди Чарльз?

— Я стояла в дверях и оттуда попрощалась с ней.

— Да? А потом?

— Я повернулась и пошла сюда. Я только успела подойти к вон тому столику, чтобы взять сигарету, как услышала… — она запнулась, но только на секунду, — как услышала, что кричит моя невестка. Мы все выбежали на площадку.

— Я продолжу, — сказал Генри. — Мы вышли на площадку. Лифт поднимался. Тетя Вайолет все еще кричала. В этот момент тот из близнецов, который был в лифте, открыл дверь, и она почти выпала оттуда. Тут мы и увидели…

— Да, понятно. Теперь вернемся чуть-чуть назад. Эти крики лорда Вутервуда… Скажите, пожалуйста, разве никто из вас не удивился, не посчитал странным, что лорд Вутервуд сидит в лифте и криком зовет жену?

— Ни в коей мере, — заявила Фрида. — Это абсолютно в его репертуаре. Не могу вам передать…

— Мой брат, — поспешно перебил ее лорд Чарльз, — часто так делал. То есть я хочу сказать, что он сидел и криком подзывал того, кто был ему нужен.

— Понятно. Вам не кажется, по зрелом размышлении, что в его голосе была паника, боль или что-нибудь в этом роде?

— Я понимаю, сэр, что вы хотите сказать, — кивнул Генри. — Я уверен, что в тот момент, когда он вопил, с ним все было в порядке. Клянусь, что до тех пор ничего с ним не происходило.

— Погодите-ка минутку. — Леди Чарльз подалась вперед, и свет от настольной лампы упал ей на лицо под очень невыгодным углом. Под глазами у Шарло появились тени, лампа высветила ее скулы и складки в углу рта. Голос леди Чарльз стал резче. — Ну-ка погодите. Разве мы точно уверены, что он звал нас не в панике? Откуда нам знать? Откуда мы знаем, что он не увидел кого-то… или что-то?

Аллейн заметил, что лорд Чарльз бросил на жену быстрый взгляд.

— Разумеется, мы этого не знаем точно, — медленно проговорил он.

— Может кто-нибудь из вас сказать, не звучала ли в его голосе какая-нибудь необычная нотка? — спросил Аллейн.

Сперва никто не отвечал, потом Генри буркнул с досадой:

— Он кричал просто раздраженно.

— Тетя Вайолет заставила его ждать, — пояснила Фрида. Аллейн посмотрел на Роберту.

— Простите, для вас лорд Вутервуд был практически незнакомым человеком, мисс Грей?

— Да.

— На ваш взгляд, в его голосе звучала какая-нибудь особенная тревога или паника?

— Мне показалось, что он всего лишь теряет терпение, — ответила Роберта.

Аллейн минуту выждал, потом бодро сказал:

— Что ж, подведем итоги. Каждый раз, когда лорд Вутервуд кричал, младшие члены семьи были в столовой, леди Чарльз — в своей спальне, лорд Чарльз — здесь, леди Катерин Лоуб и леди Вутервуд были с леди Чарльз в момент первого крика. Когда раздался второй крик, две гостьи порознь ушли в ванные комнаты в разных концах коридора.

— Точно, как в аптеке, — отозвалась Фрида и закурила сигарету.

— Однако это нам практически ничего не дает, — подчеркнул Аллейн, — кроме разве того, что лорд Вутервуд в этот момент был, скорее всего, цел и невредим.

Аллейн резко повернулся, скрестил свои длинные ноги и задумчиво посмотрел на близнецов. Близнецы продолжали глядеть на огонь, но лица у них внезапно покраснели.

— М-да, — сказал Аллейн. — Тут мы подходим к трудному вопросу. Как вы понимаете, сейчас мы должны установить состояние лорда Вутервуда на момент, когда леди Вутервуд с кем-то из этих двух молодых джентльменов вошли в лифт. Поскольку каждый из них настаивает, что именно он спустился в лифте, а не другой, то можно сделать вывод, что их показания не могут иметь для нас особой ценности. В настоящий момент я не собираюсь с ними спорить. Я собираюсь повидаться с леди Вутервуд, когда она сможет со мной говорить, и узнать у нее, когда именно двое живых и невредимых пассажиров лифта обнаружили, что произошло. А пока что, если вы не возражаете, я хотел бы повидаться с шофером лорда Вутервуда. — Аллейн заглянул в записи: — Его в самом деле зовут Хихикс?

— Да-да, — устало отозвалась леди Чарльз. — Так уж повелось, что у слуг в наших обеих семьях странные фамилии. Мальчики, кто-нибудь из вас, пойдите найдите Хихикса.

Аллейн наблюдал, как тот из близнецов, что сидел на диване слева, лениво поднялся и вышел. «Это тот, который заикается, — отметил про себя Аллейн. — И еще у него за левым ухом крупная родинка».

— Спасибо, Стивен, — негромко поблагодарила его мать. Второй близнец с тревожным упреком уставился на нее, но перехватил взгляд Аллейна и быстро отвел глаза.

Аллейн поинтересовался у леди Чарльз, когда обещал вернуться доктор Макколдунн. Шарло ответила, что доктору нужно было посетить еще двоих больных, а на обратном пути он обещал заехать сюда, чтобы взглянуть на леди Вутервуд. Личность леди Вутервуд начала занимать воображение Аллейна. Пока Стивен Миног ходил за шофером, он постарался мысленно нарисовать ее образ. Она лежит на постели леди Чарльз во второй слева комнате в квартире двадцать шесть, по соседству с той комнатой, где ждет фургона из морга ее муж. Какая она, эта женщина, чьи вопли поднимались наверх вместе с лифтом, та, которая выпала из открывшихся дверей в объятия леди Чарльз? Женщина, которая (тут Аллейн припомнил глубочайшее смущение лорда Чарльза) не была англичанкой? Что было настоящей причиной ее почти бессознательного состояния? Горе? Шок? Страх? Почему Миноги, невероятно болтливые на все другие темы, замолкали при одном упоминании об этой своей тете? Вообще-то инспектор не имел привычки фантазировать о людях, которых ему предстояло допрашивать, и он без особых усилий отогнал от себя эти мысли. Еще будет время составить свое представление о леди Вутервуд, когда он с ней увидится.

Открылась противоположная дверь. Вошел Стивен Миног, а следом за ним человек в темно-серой шоферской форме.

— Вот Х-хихикс, — возвестил Стивен.

2

Было видно, что Хихикс нервничает. Он стоял навытяжку и постоянно сжимал и разжимал кулаки. Он слегка вспотел и время от времени закатывал глаза. Лицо у него было бледное, с бесцветными бровями, сросшимися над вздернутым носом. Он смотрел на Аллейна туповато-встревоженным взглядом, однако отвечал с готовностью, иногда задумываясь, но не колеблясь. Аллейн начал с вопроса, известно ли ему, что случилось с лордом Вутервудом. Бросив тревожный взгляд на лорда Чарльза, Хихикс сказал, что мистер Баскетт сообщил ему о гибели лорда Вутервуда от несчастного случая.

— Боюсь, — ответил Аллейн, — что это не был несчастный случай.

— Нет, сэр?

— Нет. Очень похоже на то, что его убили. Вы сами понимаете, что полиция хочет знать, где находился каждый из присутствующих с того момента, когда лорда Вутервуда в последний раз видели живым и здоровым, до того момента, когда убийство было обнаружено.

Он замолчал, и Хихикс с сомнением проговорил:

— Д-да, сэр.

— Хорошо. Скажите, вы слышали, как его светлость криком звал свою жену, после того как он вышел на площадку?

— Да, сэр.

— А где в это время были вы?

— В коридоре, сэр, в квартире. Я помогал мистеру Майклу починить его паровозик.

— Мистер Майкл был с вами?

— Нет, сэр.

— А вы знаете, где он был?

Хихикс потоптался, переминаясь с ноги на ногу.

— Понимаете, сэр, мы вроде как были в коридоре перед дверью спальни ее светлости, а мистер Майкл увидел через открытую дверь сверток в спальне и что-то сказал насчет того, что он должен отдать это его светлости. Я хочу сказать — его покойной светлости, сэр…

— И что, мистер Майкл вошел в спальню и взял этот сверток?

— Да, сэр.

— И ушел с ним?

— Да, сэр.

Лорд Чарльз откашлялся и издал какой-то укоризненный звук. Аллейн повернулся к нему.

— Простите меня, Аллейн. Я совершенно забыл вам сказать. Правда, не могу себе представить, что это может иметь к чему-нибудь отношение, но… Майкл собирался вручить моему брату небольшой подарок и действительно вошел сюда с этим подарком как раз перед тем, как мой брат вышел.

— Понятно, сэр. В лифте не было никакого свертка.

— Не было… — Лорд Чарльз погладил усы. — Не было… собственно, он… наверное, забыл его взять с собой.

— Тогда сверток должен быть где-то здесь?

— Полагаю, да… Я…

— Вот этот сверток, — сказала Фрида. Она отошла в дальний угол комнаты и вернулась с квадратным свертком в коричневой оберточной бумаге. — Хотите взглянуть, что в нем, мистер Аллейн? Для порядка и все такое.

— Да, пожалуйста. — Аллейн взял сверток в свою длинную узкую ладонь. — Он его не разворачивал? — спросил он.

— Э-э… н-нет, — сказал лорд Чарльз. — Собственно говоря, я как раз беседовал со своим братом и велел Майклу просто положить сверток. Я не хотел, чтобы нас перебивали.

— Понимаю, сэр. — Аллейн вертел сверток в руках.

— Пожалуйста, мистер Аллейн! — вдруг взмолилась леди Чарльз. — Это весьма ценная вещь и ужасно хрупкая.

— О, простите. Я не знал. А можно спросить, что это?

— Образчик китайского фарфора. Старый как мир и, на мой взгляд, совершенно отвратительный.

— Господи помилуй! — Аллейн осторожно положил сверток на стол. — Если я не ошибаюсь, лорд Вутервуд был коллекционером. Кажется, я припоминаю выставку его коллекции…

— Совершенно верно, — сказала Фрида. — В «Медвежьем углу» есть целая галерея Минг или Хо или еще какой-то там династии… Сплошь лошади и богини с наглыми мордами.

— Итак, Хихикс, — продолжил Аллейн, — мистер Майкл взял свой сверток и отправился с ним. А что делали вы?

— Я немного подождал, сэр, а потом услышал, как его светлость зовет ее светлость, так что я пошел в эту квартиру и забрал свою куртку и кепку из гостиной слуг, сэр, и заглянул сюда в дверь, чтобы сказать, что я ухожу. Потом я пошел вниз, сэр. Мистер Майкл вышел со мной на лестничную площадку.

— Ясно. Переходя из квартиры в квартиру, вы прошли по лестничной площадке?

— Да, сэр.

— И где был лорд Вутервуд?

— Его светлость был в лифте, сэр.

— Двери были закрыты?

— Да, сэр. По-моему, да.

— Он говорил с вами?

— Он просто приказал мне спуститься вниз к машине, сэр.

— Поэтому вы взяли куртку и кепку, сказали несколько слов мистеру Майклу и вернулись на лестничную площадку?

— Да, сэр.

— Вы слышали, как его светлость позвал жену вторично?

— Не могу сказать, сэр, не помню.

— Двери лифта все еще были закрыты, когда вы вернулись?

— Не могу сказать, сэр. Я помчался вниз по лестнице и не посмотрел.

— Ясно… А что вы потом делали?

— Я сразу направился к машине, сэр.

— Вы кого-нибудь встретили по дороге?

Шофер поглядел на инспектора с туповатым недоумением.

— Простите, сэр?.. А-а, я, конечно, прошел мимо портье, сэр.

— Вы говорили с ним?

Хихикс покраснел до корней волос.

— Я просто сказал, что его светлость, должно быть, ужасно спешит.

— Сколько времени вы пробыли в машине?

— Не могу сказать точно, сэр. Недолго, вскоре вниз сошла мисс Диндилдон. Это горничная ее светлости, сэр. Она спустилась и села рядом со мной.

— А потом?

Хихикс посмотрел на Роберту.

— Юная леди пришла и позвала нас наверх.

— Вы, мисс Грей?

— Да.

— Мы подумали, что они могут понадобиться, — пояснил Генри.

— Да-да, разумеется. Спасибо, Хихикс, пока достаточно. Может быть, вы мне понадобитесь позднее.

— Спасибо, сэр.

Хихикс вышел. Аллейн оглядел плотный кружок вежливо-внимательных лиц.

— Это снова возвращает нас к тому моменту, когда лорд Вутервуд первый раз окликнул свою жену, и даже чуть раньше. Есть один маленький вопрос, который мы с вами можем прояснить прямо сейчас. Мне хотелось бы знать, кто вытер пятна на стене лифта?

— Какие пятна? — спросил лорд Чарльз, пока сердце Роберты падало в бездну. — Я не заметил никаких пятен.

— Это я, — проговорила Роберта гораздо громче, чем собиралась. — Это я их вытерла.

— Почему вы это сделали, мисс Грей?

— Сама не знаю… мне кажется, потому, что они очень страшно выглядели. И я подумала, что если в лифте будет подниматься кто-то посторонний… ведь лифт работал.

— Понимаю. — Аллейн улыбался ей. — Вы просто прибрались?

— Да.

— Вообще-то не следовало этого делать. — Аллейн оставил эту тему. — Ну что ж, — сказал он, — мне кажется, больше нет никакого смысла держать вас всех вместе. Мне очень неудобно просить вас об этом, леди Чарльз, но теперь я должен повидаться с вашим младшим сыном. — Аллейн умоляюще взглянул на Нянюшку. — Я знаю, что это преступление против законов детской, — добавил он.

— Мальчик и без того устал за день, сэр, — заявила Нянюшка.

— Да что ты, Нянюшка, вовсе нет, — запротестовала Плюшка.

— Довольно, Патриция.

— Миледи, для него это будет большим потрясением, — безапелляционным тоном высказалась Нянюшка. — Разбудить дитя середь ночи и сказать, что его дядюшку убили!

— Я сама ему объясню, Нянюшка, — пообещала леди Чарльз.

— Да не беспокойся, мамуля, — вмешалась Плюшка. — Когда я уходила, Майк копался в своем ящике с игрушками в поисках той лупы, которую ты ему подарила. Мы уже догадались, что это убийство, и Майк решил провести свое собственное расследование.

— Вот это да! — расхохоталась Фрида.

— Послушайте, Нянюшка, — попросил Аллейн. — Что, если сейчас вы проводите меня в детскую, а сами поприсутствуете. Если вам покажется, что я чересчур возбуждаю мальчика, можете меня выпроводить.

Нянюшка неодобрительно поджала губы.

— Это его матери решать, сэр, — сухо ответила она.

— Мне кажется, я смогу все объяснить Майку, — предложила леди Чарльз, — и приведу его сюда поговорить с вами, мистер Аллейн.

Аллейн встал. Это словно заставило и всех остальных немедленно встать. Леди Чарльз поднялась, а вместе с ней и мужчины. Она стояла лицом к Аллейну. Наступил краткий миг тишины. Нарушил ее Аллейн.

— Если только вы не возражаете, я пойду с Нянюшкой. Разумеется, если родители считают, что будет лучше, чтобы они присутствовали при этом, они могут так и сделать.

Какой-то нюанс в его голосе заставил родителей задуматься. Леди Чарльз проговорила:

— Да, наверное… — и вопросительно посмотрела на мужа.

— Я уверен, что мистер Аллейн будет вести себя с Майком очень разумно, — откликнулся тот.

За безупречной вежливостью, которую Аллейн уже считал одной из главных черт лорда Чарльза, он уловил нотку предостережения. Возможно, леди Чарльз тоже ее уловила, потому что очень быстро согласилась:

— Да, конечно. Мне кажется, что Майк будет очень возбужден. Нянюшка, разбудите его, пожалуйста, и объясните все.

Аллейн подошел к двери и открыл ее.

— Мы не задержимся, — пообещал он.

Генри рассмеялся неприятным смехом, а Фрида заявила:

— Мистер Аллейн, когда вы увидите Майка, вы поймете, что никто не может заранее заставить его рассказать придуманную историю.

— Не будь идиоткой, — посоветовал ей Колин.

— Вы, скорее всего, не понимаете, — вдруг сказал Генри, — что маленький Майк — записной врун. Он думает, что говорит правду, но если ему в голову придет эффектная драматическая подробность, он ее с удовольствием вставит.

— Сколько Майклу лет? — спросил Аллейн.

— Одиннадцать, — отозвалась Шарло.

— Одиннадцать? Отличный возраст. Вы знаете, мы в полиции считаем мальчиков от десяти до пятнадцати почти идеальными свидетелями. Они стоят почти на первом месте.

— Вот как? — удивился Генри. — А кого ваши полицейские знатоки ставят на последнее место?

— О, — своим вежливо извиняющимся тоном произнес Аллейн, — молодых людей, знаете ли. Молодых людей обоего пола в возрасте от шестнадцати до двадцати шести лет.

— Почему? — спросили одновременно близнецы, Фрида и Генри.

— В учебниках сказано, что они слишком заняты собой и своими переживаниями, чтобы быть наблюдательными, — ответствовал Аллейн. — Пойдемте, Нянюшка?

Нянюшка без единого слова повела его за собой в прихожую, Аллейн пошел за ней и закрыл дверь, но не раньше, чем услышал слова Фриды:

— Это, мои дорогие, стирает нас с лица земли под гомерический хохот и топот ног.

Глава 10 …И сказала кроха

1

Майк сладко спал и потому выглядел наилучшим образом. Сон — предатель, это видно из того, как он убавляет возраст детям и прибавляет пожилым людям. На щечках Майкла цвели розы, ротик был полуоткрыт, а длинные ресницы очаровательно и трогательно затеняли щеки под нежными веками. Мышиного цвета волосы были все еще взъерошены и влажны после ванны. Одна ручка лежала на подушке, сжимая дешевую лупу. Майк выглядел семилетним и ужасающе беззащитным. Нянюшка, жутковато нахмурившись, поправила на нем одеяло и потрогала тугую щечку Майка скрюченным старческим пальцем. Майк издал какое-то младенческое агуканье и свернулся калачиком.

— Страшно жаль, что приходится его будить, — прошептал Аллейн.

— Ну что ж поделаешь, сэр, надо так надо, — неожиданно милостиво согласилась Нянюшка. — Майкл!

— Да, Нянюшка? — Майк открыл глаза.

— Тут джентльмен хочет с тобой повидаться.

— Мамочки! Только доктора не надо!

— Нет, — мрачно сообщила Нянюшка, — это детектив. Майк лежал совершенно неподвижно и не сводил глаз с инспектора. Аллейн присел на краешек кровати.

— Прости, что пришлось тебя разбудить, — начал он вежливо. — Но ты сам понимаешь, как бывает с делами об убийстве. Приходится идти по следу, не давая ему остыть.

Майк сглотнул, а потом с непередаваемым апломбом выпалил:

— Мне ли не знать!

— Вот я и подумал, что ты не будешь возражать против того, чтобы обсудить со мной парочку вопросов.

— О'кей, — выдохнул Майк с явным наслаждением. — Значит, это все-таки убийство.

— Похоже на то.

— Надо же, — сказал Майк, — ну и дела! — Он несколько секунд напряженно думал, потом спросил: — Слушайте, сэр, а улики у вас есть?

— Пока что, — ответил Аллейн, — я в полном смятении.

— Вот это да!

— Да, вот так…

— Ну, ясно одно — это не мог быть никто из наших.

— Конечно нет, — встряла Нянюшка. — Это какой-нибудь негодяй с улицы. Один из этих… нацистов. Полиция скоро их переловит и посидит за решетку.

— Постороннее лицо, — с важным видом заметил Майк.

— Мы как раз над этим работаем, — кивнул Аллейн. — Но есть несколько вопросов, которые нужно прояснить.

Он смотрел на сияющие глазенки и полуоткрытый рот Майка и думал: «Надо превратить это в увлекательную игру. Никакой реальной опасности и море воображаемой».

— Собственно говоря, — продолжал он, — наша птичка, скорее всего, улетела и затаилась где-нибудь в тысяче миль отсюда. Нам просто надо кое-что проверить, и я думаю, ты сможешь нам очень помочь. Ты же сегодня днем был дома, правильно?

— Да. Я тут бился со своим паровозиком. Хихикс мне помог. Он просто волшебник какой-то по этой части. Наверное, потому, что он понимает толк в машинах.

— Конечно. А где вы с этим возились? Тут же места маловато…

Майк мотнул головой.

— Тут нечего и думать. Мы в коридоре устроились. А потом, сразу как Хихикс починил сцепление и все остальное, ему пришлось уйти.

— Так ты, значит, дальше чинил свой паровозик уже без него?

— Соб… соб-свин-но говоря, я без него продолжать не стал. Робин вроде собиралась со мной поиграть. Понимаете, я должен был отдать подарок дяде Г. — Майк бросил косой взгляд на Нянюшку. — Слушайте, странно даже думать о нем, правда? Где он теперь, когда умер?

— На небе, — изрекла Нянюшка категорическим тоном. — Твой дядя Габриэль счастлив в раю. Можешь об этом не беспокоиться.

— А вот Генри сегодня днем говорил, что он бы хотел, чтобы дядю Габриэля черти побрали…

Нянюшка тут же решительно возразила:

— Глупости, ты просто не расслышал, что сказал Генри.

— А где лежал подарок? — поинтересовался Аллейн.

— В мамулиной комнате. Как раз возле ширмы у двери. Я не мог найти его, когда Робин и мама хотели, чтобы я отдал его дяде Г.

— А когда это было? — спросил Аллейн, вынимая портсигар.

— О, это еще раньше. После того как они показали шараду. Остальные страшно скисли, потому что дядя Г. на шараду даже не посмотрел. Стивен сказал, что он старый…

— Довольно, Майкл!

— Нянюшка, но он же взаправду так сказал! Я слышал его, когда искал сверток.

— Ну так что, нашел ты сверток в конце концов или нет?

Мальчик снова слегка пожал плечами. При этом он выглядел как точная маленькая копия своей матери.

— Да вроде как, — ответил он. — Я вернулся к Хихиксу и паровозику и тут только увидел сверток. Мы возле дверей играли.

— Кто-нибудь был в спальне?

— Мамуля и тетя В., а еще тетя Кит вошла. Они о чем-то болтали за ширмой.

— И что ты сделал?

— А, я просто сгреб сверток и понес его дяде Г. в гостиную. Дядя Г. был злой как черт.

— Майкл!

— Нянюшка, извини, но так и было. Он ничего не сказал. Ни тебе спасибо, ни чего другого. Просто вытаращился на меня, а папа велел положить подарок и смываться. Я и смылся. Плюшка сказала, что у них свинские манеры, и я тоже так думаю. Папа-то, конечно, не такой.

— Не смей так разговаривать, Майкл, — вмешалась Нянюшка. — Это глупо и грубо. Мистер Аллейн совсем не желает слушать…

— Слу-у-ушайте! — Майкл ахнул и сел в постели. — Вы случайно не Красавчик Аллейн?!

Аллейн густо покраснел.

— Юный Миног, похоже, вы читаете бульварную прессу.

— Так и есть! Во прикол! Я же все читал про убийство Госпела в «Истинном детективе»! Один парень в моем классе все хвалился, что знает человека, который… словом, который знает вас. Он бахвалился месяцами! Ну, недолго ему осталось хвастаться!.. Ой, вы простите, сэр, что я упомянул то прозвище… ну, насчет Красавчика…

— Ничего-ничего…

— Наверное, вам самому противно, что вас так прозвали… Знаете, в школе, — младший Миног понизил голос, — некоторые типы зовут меня Дохлый Осьминог…

— Ничего, это пройдет.

— Знаю… Соб-свин-но говоря, не думаю, что вы помните одного человека… его зовут Батгейт… Он репортер.

— Найджел Батгейт? Я его очень хорошо знаю. Майклу удалось сделать замечательно равнодушный вид.

— И мы с ним знакомы. Это он сказал мне, что называет вас Красав… ну, чтобы вас позлить.

— У него это хорошо получается.

Майк хихикнул и бросил на Аллейна быстрый взгляд.

— Я думаю, в наши дни человеку трудно стать детективом, — проговорил он. — Ну, надо все очень хорошо знать, быть суперменом и все такое разное…

— А ты собираешься стать детективом?

— Вообще-то да… Но, наверное, я слишком глупый для этого.

— Это вопрос обучения. Скажи-ка, у тебя хорошая память?

— Из всех детей, которых мне довелось воспитывать и учить, у него самая плохая память, — заявила Нянюшка.

Майк бросил на Аллейна взгляд, который ясно говорил: «Ну что взять с бабы!»

— Посмотрим, что у тебя пока получается, — предложил Аллейн. — Попробуй рассказать мне, насколько точно ты помнишь, что происходило, скажем, с того момента, как ты взял сверток из спальни. Рассказывай мне, что ты видел, слышал, чем пахло в течение, скажем, следующих пятнадцати минут. В нашем деле такие вещи бывают очень важны.

Аллейн раскрыл блокнот.

— Предположим, что ты свидетель, а я снимаю с тебя показания. Начинай. Ты взял сверток с подарком. Какой рукой?

— Левой. В правой у меня был фонарь от паровозика.

— Отлично. Продолжай.

— Все-все рассказывать?

— Все-все.

— Ну вот, я перешагнул через рельсы. Хихикс соединял вместе два изогнутых куска рельсов. Я сказал, что мигом сбегаю, а он ответил, дескать, не беспокойтесь, мастер Майк. Я пошел по коридору мимо занавесок, которые вместо двери в комнату Робин. У Робин вообще-то не комната, а что-то вроде ниши, но мама повесила туда шторы, чтобы получилась комната и проход мимо нее. Правильно я рассказываю, сэр?

— Да.

— Занавески были задернуты. Они из какой-то голубой шерстистой материи. Дверь в дальнем конце коридора была закрыта. Я ее открыл и вышел на лестничную площадку.

— Ты закрывал за собой дверь?

— По-моему, нет, — ответил Майк. — Я очень редко ее закрываю. Нет, не закрывал, потому что я услышал, как Хихикс заводит паровозик, и обернулся на него посмотреть.

— Хорошо. А потом?

— Потом я пересек лестничную площадку.

— Лифт был наверху?

— Да. Сквозь стекло в дверях видно было, что там горит свет. На площадке возле лифта никого не было. По крайней мере, там никто не стоял. Поэтому я просто вошел в номер двадцать пять и, по-моему, дверей не закрывал. Наверное, вы подумаете, что я балда, потому что я не смогу описать прихожую, там ведь лежали всякие штуки, которые остальные использовали для своей шарады. Они просто затолкали все барахло в шкафы, и оттуда все торчало, а еще там повсюду на столе валялись пальто и… — Майк замолчал и прищурился.

— И что?

— Понимаете, сэр, я как бы пытаюсь увидеть…

— Правильно, — кивнул Аллейн. — Наш мозг работает как фотоаппарат. Он делает фотографии всего, что мы видим, только мы редко проявляем эти фотографии. Постарайся «проявить» то, что ты видел.

Вмешалась Нянюшка:

— У мальчика поднимается температура.

— Вот и нет, — возразил ей Майк, не открывая глаз. — Честное слово, Нянюшка. Ну вот, на моей фотографии свет падает вроде как из окна, которое передо мной. Прямо мне в глаза. Так что все предметы отбрасывают тень на меня. На столе стоит какая-то штуковина с цветами и лежит котелок. По-моему, это котелок дяди Г. И еще я вижу перчатки Генри. Еще — чей-то шарф и театральный бинокль. Еще такая шляпа, которую люди носят в жарких странах. Погодите, сэр… Еще что-то… Вроде как у самой кромки картинки. Можно сказать, оно не совсем проявилась.

— И?..

— Минутку, сэр, сейчас-сейчас… Это что-то блестящее. Не очень большое, но длинное и блестящее.

Нянюшка издала сдавленное восклицание и сделала такой жест, словно хотела отмахнуться от чего-то, что угрожало ей и Майку.

— Погодите, погодите, — нетерпеливо повторил Майк. — Не говорите ничего. Длинное, яркое и блестящее…

Он открыл глаза и победно уставился на Аллейна.

— Дошло, — сказал он. — Он лежал на самом краешке стола. Один из таких длинных ножей, которые держат в кухне. Тесак он называется, сэр. Тесак.

2

Майк замолчал и самодовольно поглядел на Аллейна. Никто не шевельнулся. На каминной полке тикали часы. Порыв ветра потряс оконные стекла. Внизу на Плезанс-Корт машины переключали скорости и урчали моторами. Мальчишка-газетчик прокричал что-то неразборчивое, кто-то позвал такси. Нянюшка нервно потирала руки, шурша фартуком.

— Они брали нож для шарады, — объяснил Майк. — Я слышал, как Фрид просила принести ей нож.

— Для шарады? — отозвался Аллейн. — Ну ладно, потом разберемся. Продолжай.

— Насчет ножа? Тут одна такая штука… — Майк осекся. Лицо его приняло совершенно бессмысленное выражение, как часто бывает у мальчишек.

— Что такое? — спросил Аллейн.

Мальчик медленно поднял глаза на инспектора и тихо, почти шепотом, спросил:

— Я только подумал… Этот тесак — улика?

— Видишь ли, уликой может быть все что угодно, — осторожно ответил Аллейн.

— Я знаю. Только вот… — Да?

Майк наконец решился:

— А вы не можете мне сказать, что именно случилось с дядей Г.?

Аллейн помедлил с ответом.

— На него напали, — ответил он, — и нанесли ему травму. Все уже кончилось. Ничего такого больше не может случиться.

— А что случилось с его глазом? — спросил Майк.

— Он был поврежден. Видишь ли, из глаза очень легко может пойти кровь. Ты боксом не занимаешься?

— Немножко. Я только подумал…

— О чем?

— Да это насчет ножа… Понимаете, сэр, я вспомнил сейчас… После того как я попытался отдать подарок дяде Г., я прошел в столовую, а потом, когда вышел из столовой, пошел назад с Хихиксом на лестницу, поскольку Хихикс ведь сказал, что он уже уходит, и мы с ним пошли через прихожую, и я сказал Хихиксу «до свиданья», потому что мы с ним вроде как подружились, и я увидел, как он идет вниз по лестнице, и я оперся на стол… Понимаете, я потому все это рассказываю, что сейчас вспомнил: ведь тогда тесака там уже не было.

— Майкл, — громко потребовала Нянюшка, — прекрати выдумывать.

Мальчик бросил на взволнованную Нянюшку возмущенный взгляд.

— Я вовсе не выдумываю! Его там не было. Я же оперся рукой именно туда, где он перед тем лежал.

Снова воцарилось молчание. Майк сел и обхватил колени руками.

— Вернуться назад? — спросил мальчик с готовностью. — Снова к тому времени, когда я отдал сверток дяде Г.?

— Да, продолжай.

— Ну вот, это и все, что я помню о том, как первый раз проходил через прихожую. Я прошел в гостиную. Папа и он сидели у огня. Я отдал ему сверток. То есть не отдал, потому что папа велел просто положить его и смываться. Я хочу сказать, неудобно получилось.

— Что получилось неудобно?

— Дядя Г. был из-за чего-то страшно злой. Ох и злой же он был!

— Ты хочешь сказать, что твой дядя был чем-то расстроен?

Майк отрицательно помотал головой:

— Именно что злой как черт! Вы бы видели его физиономию! Синьор Помидор!

— Не преувеличивай, Майкл, — произнесла Нянюшка строго. — Ты снова даешь волю своему воображению.

— Вовсе нет, — возмутился Майк. — Он же хочет, чтобы я ему по-солют-но точно все рассказал. Я все и рассказываю как помню. А ты, Нянюшка, балда!

Нянюшка побелела от гнева.

— Майкл, довольно!

— И вовсе даже…

— Оставим это, — перебил Аллейн. — Майкл, а как по-твоему, почему твой дядя был сердит?

Встревоженная Нянюшка вмешалась незамедлительно:

— Мне кажется, сэр, Майклу не следует отвечать на такие вопросы, не спросивши разрешения у родителей.

— Ох, Нянюшка! — в крайней досаде возопил Майк. — Ну ты и…

— Тогда пусть родители войдут, — сказал Аллейн. — Бэйли, — позвал он.

Из тени за лоскутной ширмой возле кровати Майка выступила фигура.

— Вы не передадите его светлости, чтобы он был так любезен и пришел в детскую?

— Отлично, сэр.

— Это что, тоже детектив? — спросил Майк, когда Бэйли ушел.

— Он отличный специалист по отпечаткам пальцев. Майк вдруг подпрыгнул под одеялом, а потом даже поежился от удовольствия.

— Он, наверное, принес свой пуле-вылезатор с порошком? — спросил он.

— Он захватил с собой сюда все свое снаряжение, — серьезно подтвердил Аллейн. — А теперь расскажи мне, что случилось потом, когда ты ушел из гостиной?

— Ну, я отправился в столовую и поговорил там с Робин. Остальные к этому времени оттуда вышли. Дядя Г. вопил в лифте. Я вышел на лестницу вместе с Хихиксом, попрощался и посмотрел, как он спускается вниз. Когда Хихикс ушел, дядя Г. снова стал звать тетю В. Так что я пошел в номер двадцать шесть. Ох, ну и злобно же он вопил! Совершенно как черт! Готов поспорить, я знаю почему!

Оставив в стороне вопрос о причине обозленности лорда Вутервуда, Аллейн продолжил свои расспросы:

— Ты уверен, что он звал тетю уже после того, как Хихикс ушел?

— Конечно уверен. Еще бы.

— Ты еще кого-нибудь видел?

— Что-что? А-а-а… В прихожей я видел еще Диндилдон. Я вроде как увидел ее самым краешком глаза. Мне показалось, что она там наводила порядок в шкафу.

— И больше никого?

— Не-а, — Майк заерзал. — Ну ладно, — продолжал он, — я и без того могу запросто вам сказать, почему…

— Подожди своего отца, Майкл, — перебила Нянюшка. Майк по-детски засунул пальцы в уши и, дерзко уставившись на Нянюшку, завопил:

— Потому что в это время мистер Ворчалл и все остальные…

— Майкл! — оборвала его Нянюшка действительно страшным голосом. — Ты слышал, что я тебе сказала? Умолкни. — Она протянула руку и оторвала ладошки Майка от ушей. — Замолчи немедленно, — повторила она.

Тут Майк показал, как Миноги умеют впадать в немалую ярость. Глаза и щеки его горели. Он бессвязно вопил. За кого Нянюшка его принимает? Неужели она забыла, что он уже вышел из того возраста, когда безоговорочно подчиняются Нянюшке? Она соображает, сколько ему лет? Почему она продолжает обращаться с ним как с младенцем?

— Как с глупым сопляком! — негодующе ревел униженный Нянюшкой Майк.

Он перевел дух, открыл глаза и встретил холодный взгляд своего отца. Лорд Чарльз обогнул ширму и подошел к кровати.

— Майкл, — произнес он, — могу я тебя спросить, почему ты ведешь себя как совершеннейший осел?

— Он перевозбудился, милорд, — заявила Нянюшка. — Я же говорила, что этим кончится.

Майк открыл рот, не нашел что ответить и заколотил по одеялу кулаками.

Аллейн, поднявшись, покачал головой:

— Для детектива ты не очень-то разумно себя ведешь. Если не можешь совладать со своим характером, вряд ли из тебя выйдет приличный следователь.

Майк уставился на Аллейна. Большие глаза его подернулись слезами. Он натянул одеяло на голову и повернулся лицом к стене.

— О черт! — тихо пробормотал Аллейн.

— В чем, собственно, дело? — спросил довольно брюзгливо лорд Чарльз.

Аллейн многозначительно посмотрел на хохолок мышиного цвета, который торчал из-под одеяла, и повернул руку большим пальцем вниз.

— Я сглупил, — шепнул он.

— Давайте выйдем отсюда, — предложил лорд Чарльз. Выйдя из детской, Аллейн закрыл за собой дверь и объяснил:

— Боюсь, что Майкл расстроился, потому что ваша няня подавила замечательно гладкое течение его рассказа. Он сообщил мне, что в разговоре с вами лорд Вутервуд был чем-то раздражен. Няня очень правильно заметила, что вам лучше присутствовать при ответе Майка на этот вопрос. Майкл, который с восторгом давал показания, возмутился ее вмешательством.

— А он?..

— Да, боюсь, что он сказал одну весьма любопытную фразу. Простите меня, сэр, за то, что мальчик так расстроился. Поверьте, мне самому жаль, что так вышло. Если можно, мне хотелось бы помириться с ним и пожелать спокойной ночи. — Аллейн взглянул на лорда Чарльза и сухо добавил: — Я надеюсь, вы пойдете со мной, сэр.

— Очевидно, лошадь уже сбежала из конюшни, — пожал плечами лорд Чарльз. — И я почту за честь присутствовать при церемонии запирания за ней дверей.

Мужчины вернулись в детскую. Нянюшка пригладила одеяло на Майке. Он лежал, свернувшись в комочек. Щеки его были в слезах, глаза зажмурены.

— Прости, что снова разбудил тебя, — проговорил Аллейн. — Я просто хотел попросить тебя одолжить мне твою лупу. Она мне очень пригодилась бы.

Не открывая глаз, Майк покопался у себя под подушкой и вытащил свое увеличительное стекло. Аллейн взял его. Майк всхлипнул и спрятался обратно под одеяло.

— Это очень хорошая лупа, — сообщил он.

— Я понимаю. Спасибо тебе большое. Спокойной ночи, лорд Майкл.

Одеяло откинулось, и Майк возмущенно посмотрел на своего отца.

— Папа! — воскликнул он. — Неужели это все?!

— Увы, — развел руками лорд Чарльз, — боюсь, что все.

— Ну вот, — простонал Майкл Миног с трагическим видом, — это конец всему! Это даже хуже, чем кличка Дохлый Осьминог!

3

Мистер Фокс остался в гостиной в компании Миногов и Роберты Грей. Аллейн по возвращении вместе с лордом Чарльзом нашел его восседающим в безмятежной позе на стуле, вокруг которого сгрудилась вся семья, словно они вели приятную и беззаботную беседу. Вид у Фокса был как у светского льва, а Миноги слушали его, затаив дыхание. В особенности Фрида. Она сидела на полу с таким зачарованным видом, что в мозгу Аллейна немедленно всплыла сказанная кем-то чуть раньше фраза насчет того, что Фрида брала уроки сценического искусства. При виде своего шефа Фокс поднялся на ноги. Фрида обратила к Аллейну сияющий взгляд и попросила:

— О, пожалуйста, не прерывайте его: он рассказывает нам про вас.

Аллейн с изумлением посмотрел на Фокса, который кашлянул, но ничего не сказал. Аллейн повернулся к леди Чарльз.

— Доктор Макколдунн уже вернулся? — спросил он.

— Да. Он как раз осматривает мою невестку. Сиделка говорит, что ей стало гораздо лучше. Это замечательно, правда?

— Это просто отлично. Мы не можем продвигаться дальше без помощи леди Вутервуд. Мне кажется, что самое лучшее будет последовать вашему любезному предложению и использовать столовую под что-то вроде кабинета. Я попрошу полицейского, который стоит на посту у лифта, прийти сюда. Фокс и я пойдем в столовую, и, как только мы разберемся со своими записями, я попрошу вас по очереди приходить туда. Фокс вышел в прихожую.

— Который час? — спросил вдруг Генри. Аллейн посмотрел на часы.

— Двадцать минут одиннадцатого.

— Господи помилуй, всего-то! — невольно воскликнул лорд Чарльз. — Я-то готов был поклясться, что уже намного больше полуночи.

— Мне кажется, что нужно снова позвонить тете Кит, Чарли, — прошептала леди Чарльз.

— А мне еще кажется, что надо позвонить Найджелу Батгейту, — заявила Фрида.

— Батгейту! — воскликнул Аллейн, встрепенувшись при звуке имени своего приятеля. — Батгейту? Но зачем?

— Это же ваш друг, не правда ли, мистер Аллейн? И наш тоже. И мне показалось, что в качестве репортера он тут будет очень кстати, — пояснила Фрида.

— Фрид, голубушка! — укоризненно воскликнула ее мать.

— Ну, мамуля, в том-то все и дело. Позвонить Найджелу, мистер Аллейн?

Аллейн уставился на нее.

— Это не нам решать, знаете ли, — произнес он. — Батгейт может сослужить нам хорошую службу, удерживая на расстоянии своих стервятников-коллег. Могу только сказать вам, что вы создаете своего рода прецедент, когда приглашаете в дом репортера в такой ситуации… — Он умолк и взъерошил волосы.

— Да, я знаю, — проговорила сочувственно леди Чарльз. — Вне всякого сомнения, мы кажемся вам весьма неуравновешенной семейкой, бедный мистер Аллейн. Но вы скоро поймете, что в нашем безумии есть все же своя система. В конце концов, как отметила Фрид, это действительно поможет Найджелу Батгейту, который работает как вол, чтобы удержать свое место в газете, и, как отметили вы, это действительно поможет спасти нас от жадных красномордых репортеров, которые станут задавать нам вопросы про Габриэля и бедняжку Вайолет. Позвони ему, Фрид.

Фрида отправилась к телефону, а из прихожей в комнату вошел полицейский в форме и встал у двери. Чувствуя себя так, что впору было воздеть руки к небесам, а очи возвести горе, Аллейн присоединился в прихожей к Фоксу. Он вывел Фокса на лестницу и прикрыл за собой дверь.

— И какого черта, — вопросил он, — вы выложили им коллекцию шизофренических бредней обо мне?

— О вас, мистер Аллейн? Я?

— Да, именно вы. Собрали их вокруг себя, словно детишек, которым рассказывают на ночь сказочку. Кем вы себя воображаете? Оле-Лукойе? Или кем-то еще?

— Ну, видите ли, сэр, — невозмутимо ответствовал Фокс, — они принялись наперебой задавать мне такие дурацкие вопросы про это дело, что я был только рад переключиться на побасенки о ваших старых делах. Я ничего не сказал про вас, кроме самого хвалебного. Они считают, что вы просто замечательный.

— Как же, черт их побери! — пробормотал Аллейн. — И где доктор?

— У вдовы. Я прошелся по коридору, но ничего не разобрал из того, что они говорили. Она, кажется, все плачет.

— Эх, хотелось бы мне, чтобы Макколдунн дал ей что-нибудь тонизирующее и поскорее выпустил ее к нам. Я подожду его. Я уже попросил полицейского, чтобы он записывал все, что они в гостиной будут говорить.

— Надеюсь, что он не спятит от всего услышанного, — заметил Фокс. — Мозги ему еще понадобятся.

— На его счет не сомневайтесь: он довольно смекалистый молодой человек, — отозвался Аллейн. — По-моему, с ним все будет в порядке. Я вам вот что скажу насчет Миногов, Братец Лис. Они безумны только когда дует норд-вест, да и то слегка, а так они способны отличить перо от топора или, если уж на то пошло, от тесака для мяса. Пойдемте-ка в столовую. Я поймаю доктора на выходе и присоединюсь к вам.

Проходя через лестничную площадку, Аллейн услышал где-то внизу приглушенное пыхтение. Он заглянул в пролет. Кто-то с трудом взбирался по ступенькам. Инспектор услышал, как человек поднялся на предпоследний этаж. Потом в поле его зрения оказались блинообразная шляпа, пара сутулых плеч и небрежно надетая юбка. Новоприбывшая преодолевала ступеньки, опираясь на зонтик. Аллейн услышал одышливое дыхание и слабый шипящий звук: незнакомка что-то шептала себе под нос. В памяти инспектора моментально всплыло одно из замечаний Генри. Аллейн негромко кашлянул. Старательно карабкающаяся фигура никак не отреагировала, хотя была совсем близко. Аллейн кашлянул погромче — никакого ответа. Он подошел так, чтобы его тень упала на ступеньки. Блиноподобная шляпка запрокинулась назад, открыв его взору несколько седых прядей и усталое лицо пожилой леди, на котором застыло вопросительное выражение.

— О, — прошелестела она, — простите, я плохо разглядела… Лифт не работает… О, простите. Мне на миг показалось, что вы один из моих племянников.

Аллейн, вспомнив, как ее зовут, и вознося в душе страстные молитвы, чтобы никто из Миногов не услышал его и не выглянул на площадку, громко сказал:

— Простите, пожалуйста, если я напугал вас, леди Катерин.

— Ничуть. Но я боюсь, что не вполне… У меня такая плохая память…

— Мы никогда не встречались раньше, — прокричал Аллейн. — Я хотел бы поговорить с вами наедине.

По выражению лица своей собеседницы Аллейн сообразил, что она не поняла ни слова, и в отчаянии протянул ей одну из своих официальных визитных карточек. Леди Катерин прищурилась, силясь прочитать, что на ней написано, затем издала тревожный вскрик и в полном ужасе уставилась на инспектора.

— Ах, боже мой! Только не полиция, — запричитала она. — Неужели дошло до этого? Не может быть!

4

Аллейн рассеянно подумал про себя, что вряд ли во всей квартире найдется такое местечко, где он сможет конфиденциально орать на ухо этой леди. Потому он решил, что самым лучшим местом будет выключенный лифт при закрытых дверях, и заманил собеседницу внутрь, делая приглашающие жесты. Она упала на узкую скамеечку. Аллейн успел подумать, что Бэйли и Томпсон должны были давно закончить свои манипуляции в лифте. Он прислонился к дверям и всмотрелся в свидетельницу, которую собирался допросить. Она слегка напоминала овцу, и по ассоциации он вспомнил про белую Королеву из «Алисы в Зазеркалье» Кэрролла. Он наклонился к леди Катерин, и та тревожно заморгала.

— Я и не предполагал, — громко начал Аллейн, — что вы уже знаете о происшествии.

— Что?

— Вы все знаете про несчастный случай?

— Про что?

— Про эту трагедию! — завопил Аллейн.

— Да, действительно. Как печально. Мой бедный племянник.

— Боюсь, что дело серьезное.

— Бедняга, он мне сам все рассказал сегодня днем.

— Что?! — воскликнул Аллейн.

— Он все мне рассказал.

— Кто рассказал, леди Катерин? Кто вам рассказал? Она покачала головой.

— Это очень печально, — сказала она.

— Леди Катерин, ради бога, кто и что вам рассказал?

— Ну как это, мой племянник, сэр Чарльз Миног, конечно. А кто же еще? Я надеюсь… — Она снова прищурилась на его визитную карточку. — Я надеюсь, мистер Аллейн, что полиция не будет к нему слишком сурова. Я уверена, что он глубоко сожалеет о случившемся.

Аллейн громко сглотнул.

— Леди Катерин, что такое он вам рассказал?

— Про Габриэля и про себя. Мой племянник Вутервуд и мой племянник Чарльз. Я так испугалась, что до этого дойдет…

— До чего?

— Даже сейчас, — сказала леди Катерин, — даже после того, что случилось, я все надеюсь, что Габриэль оттает…

В мыслях Аллейна пронеслась дикая фраза: «Габриэль окоченеет, а потом Габриэль оттает». Инспектор взял себя в руки, еще раз перебрал все, сказанное леди Катерин, и мысли его стали проясняться.

— Конечно, — произнес он. — Конечно, вы же ушли еще до того, как… словом, когда лорд Вутервуд был еще жив.

— Что вы сказали?!

— Боюсь, — проревел Аллейн, — что у меня для вас плохие новости.

— Очень плохие новости, — ответила леди Катерин одной из тех полуразумных фраз, которыми глухие совершенно сбивают с толку всех окружающих. — Очень.

Аллейн махнул рукой на деликатность. Он приблизил свое лицо к лицу леди Катерин и прокричал:

— Он умер!!!

Леди Катерин побледнела и сжала руки.

— Не может быть, — прошелестела она. — Как вы сказали? Умер? Простите, я плохо слышу… Повторите, пожалуйста… Умер?

— Боюсь, что да.

— Но… О, как это ужасно! Какой тяжкий грех… Он наложил на себя руки? Бедный Чарли! Бедная Имми! И… Боже мой, детки!

— Господи помилуй! — возопил Аллейн. — Не лорд Чарльз! ЛОРД ВУТЕРВУД!!! ЛОРД ВУТЕРВУД УМЕР!!!

Он увидел, как лицо леди Катерин покрылось пятнами румянца.

— Габриэль? — неожиданно громко спросила она. — Габриэль умер?

Аллейн бешено закивал головой. Секунд тридцать она ничего не говорила, а потом со вздохом прошептала совершенно потрясающую фразу:

— Столько трудов понапрасну!

Глава 11 Светская беседа

1

Роберта полагала, что, когда двое офицеров из Скотленд-Ярда перейдут в столовую, обитатели дома смогут немного расслабиться и нормально поговорить. Ей казалось, что с момента появления Аллейна и Фокса ни она, ни Миноги не вели себя как настоящие, живые люди. Она первый раз в жизни столкнулась с тем, что отказывается разобраться в собственных мыслях. На поверхности ее сознания с упорством ночного кошмара теснились какие-то образы, предположения и гипотезы. Но ведь даже в кошмаре спящий может сопротивляться, стараться разорвать паутину сна, и Роберта пыталась избавиться от этих мыслей, затолкать их подальше, подавить и вытеснить. Она стремилась заслонить их мыслями и образами, которые не угрожали бы так страшно той любви, которую она шесть лет назад так нежно посвятила Миногам — всем вместе и каждому в отдельности. Ей казалось, что сейчас Миноги словно обособились, отдалились от нее. Хотя у них не было возможности поговорить без посторонних, они словно пришли к какому-то соглашению даже без слов. Девушка надеялась, что, когда она останется с ними наедине, они смогут снова притянуть ее к себе своей обезоруживающей честностью, которую многие ошибочно принимали за лестную искренность. Они позволят ей присоединиться к их единому фронту, которым они встретят полицию.

Но оказалось, что одним им побыть не удастся. Аллейн и Фокс оставили за их спинами здоровенного полисмена. Именно это зрелище — крупная фигура с чисто вымытой физиономией и надраенными пуговицами — вызвало у Роберты ледяной озноб паники. На Миногов это почему-то такого ужасающего действия не оказало. В ответ на шепот матери Колин предложил полисмену кресло и спросил, не хочет ли тот присесть к огню в другом конце комнаты. Заметив в руках у полицейского блокнот, Колин развернул к нему настольную лампу. От такой предупредительности полисмен густо покраснел, убрал было блокнот, потом достал его снова. Колин все умолял его присесть, и тот наконец послушался.

Колин вернулся к своим.

— Eh bien, — сказала Фрида, — maintenent, nous parlerons comme si le monsieur n'etait pas la.[12]

— Фрид, деточка! — воскликнула ее мать. — Как можно! Фрида поглядела в дальний конец комнаты и, повысив голос, обратилась к полицейскому:

— Я надеюсь, вы не будете возражать, если мы будем говорить по-французски? Понимаете, нам надо обсудить одну-две вещи, и они довольно личного свойства, так что, наверное, и для вас и для нас лучше будет, если мы станем говорить по-французски. Я хочу сказать, вы не подумаете, что мы страшные невежи?

Полицейский встал, покраснел, прокашлялся и сказал:

— Нет, мисс.

Видно было, что ему ужасно хотелось бы иметь руководящие указания по этому вопросу: он бросил на дверь взгляд умирающего. Поколебавшись, полицейский снова сел в кресло, предложенное Колином, и Миногам видна была только его покрасневшая макушка.

— Ну вот, мамуля, все в порядке, — сказала Фрида. — Alors. A propos les jumeaux…[13]

Роберта упала духом. Шарло и лорд Чарльз, как она знала, говорили по-французски совершенно свободно.

Фрида заканчивала школу в Париже. Генри и близнецы посещали университет в Гренобле и проводили свои каникулы с друзьями на Лазурном берегу. Даже Плюшка и Майк в новозеландские денечки превращали в ад жизнь гувернантки-француженки, которая уехала с Миногами в Англию и даже сейчас приходила давать им уроки. Роберта же, напротив, занималась французским только в школе и по горькому опыту знала, что, стоило Миногам начать говорить по-французски, как их речь обращалась для нее в поток носовых и гортанных звуков, в котором, словно нарочно, периодически проскальзывали знакомые слова. Так оно было и теперь. Лорд Чарльз, казалось, призывал их к порядку, Генри спорил. Близнецы были довольно молчаливы и упрямы. В ответ на длиннейшую тираду Фриды Колин сказал:

— Laissez-vous donc tranquilles, Frid.[14] Попросту говоря, заткнись.

— Должен сказать, — заметил Генри, — Робин все так интересно и понятно…

— Милая Робин, — спросила Шарло, — ты не возражаешь, а?

— Ну конечно нет! И потом, я все-таки немножко поняла.

— Taisez-vous donc![15] — драматически скомандовала Фрида. — Слушайте!

— Ну, в чем еще дело? — раздраженно спросил Генри.

— Да слушайте же, вы все!

Откуда-то из глубины квартиры донесся низкий голос.


— Это мистер Аллейн, — заметила Фрида. — С кем это он так вопит?

— Может быть, его довели до белого каления, — предположила Плюшка.

— Наверное, он арестовывает Нянюшку или что-нибудь в этом роде, — сказал Стивен.

— Не понимаю, зачем орать, арестовывает он ее или нет. И вообще, — заключила Фрида, — по голосу не похоже. Он кричит так, словно разговаривает с кем-то, кто стоит на первом этаже.

— Или с г-глухим, — подсказал Стивен.

— Господи, — ахнула Шарло, — уж не тетя ли это Кит?

— Право, Имми! — отозвался лорд Чарльз. — За каким чертом тете Кит возвращаться сюда в такое время?


— Все настолько странно, что я считаю, возвращение тети Кит даже и после полуночи будет вполне в духе последних событий.

— Еще не полночь, — заметила Плюшка.

— Мистера Аллейна слышно все хуже, — проговорил Колин. — Наверное, он спускается вниз и кричит по пути.

Плюшка выдвинула еще один вариант.

— Может быть, — предположила она, — Аллейн сидит в лифте и кричит, чтобы узнали, си нузавон парле вре о сюжет де мон онкль.[16]

— Плюшка, деточка! — простонала Шарло. — Твое произношение! Право же!

— Ну что ж, — заявила Фрида, оглядываясь на полицейского, — мы все равно не можем пойти и узнать, что там происходит.

— Господи! — воскликнул лорд Чарльз. — Это и впрямь тетя Кит.

И в дверь гостиной действительно вплыла леди Катерин Лоуб.

— Имми, голубушка, — шептала она, обнимая Шарло. — Это такой кошмар, но и такое благословение. Пути Его воистину неисповедимы, и нет сомнений, что Он избрал это орудие. Чарли, душа моя!

— Тетя Кит, где вы были?

— В Хэмпстеде. Метро и автобусом. Я вернулась бы раньше, но, к несчастью, я села не на тот автобус, а мистер Натан так долго копался… И как оказалось, все зря. Хотя даже сейчас, с уплатами посмертных долгов…

— Я ничего не понимаю! К кому вы поехали в Хэмпстед?

— К некоему мистеру Айседору 3. Натану, Чарли. Я поначалу думала, что застану его в лавке, но, конечно, все было уже закрыто, когда я туда добралась. Но я нашла в телефонной книге его адрес, и он, к счастью, оказался дома. Такой удивительный дом, Имми! Огромные картины и столько бархата. Но мистер Натан — просто очарователен.

— Господи, не может быть, что вы говорите о деде Иззи из ломбарда за углом! — ахнула Фрида.

— Что, деточка?

— Не может быть, чтобы это был ростовщик с Адмирал-стрит, тетушка?!

— Да. Понимаешь, Чарли, я всегда считала, что надо было давно так поступить во имя убогих и сирых, потому что очень уж глупо платить эту огромную страховку, когда я вовсе не так богата, но они — единственное, что осталось у меня от семьи, поэтому мне всегда казалось, что мама не одобрила бы этого. Но вы — совсем другое дело, вы — семья, и мне это доставило такую радость, дорогой мой. Честное слово, мне стало так хорошо. Сейчас, может быть, ты захочешь их выкупить, хотя это совсем не к спеху…

— Тетя Кит, — потрясенно спросил лорд Чарльз, — вы не про индийский жемчуг говорите?

— Что, деточка?

— Вы не про жемчуг двоюродной бабушки Каролины?

— Такое счастье, что я всегда их ношу, — тетя Кит покопалась в своем ридикюле и вытащила кусочек бумаги, который затем сунула в безжизненную руку лорда Чарльза. — Возьми, Чарли, душа моя. И я так рада. Я уверена, что мистер Натан — очень порядочный человек. Он долго рассматривал жемчуг, а я ему сказала, сколько он стоит, потому что жемчуг застрахован, и в конце концов мы с ним заключили очень выгодную сделку. Я попросила его выписать чек на твое имя, потому что…

Шарло, хотя и запоздало, перебила леди Катерин, выстрелив в нее громкую очередь французских фраз. Леди Катерин близоруко воззрилась в противоположный конец комнаты, издала сдавленное восклицание и упала в ближайшее кресло. Лорд Чарльз рассматривал в монокль чек, пытаясь что-то сказать своей тете, потом сделал беспомощный жест и повернулся к жене.

— Дорогая тетя Кит, — начала Шарло и осеклась. — C'cet trop…[17] — она снова смолкла. — Нет, я просто не в состоянии кричать по-французски, — сказала Шарло.

Она посмотрела на полицейского, подошла к письменному столу возле Роберты, взяла лист бумаги и вынула ручку.

— Право, — ужаснулась леди Катерин, — не может же он считать, что это кто-то из вас… — Она с трагическим видом повернулась к своему племяннику. — Это совершенно невозможно, — прошептала она. — Он показался мне таким джентльменом…

— Дай ей это, — попросила Шарло и сунула в руку Роберте листок, на котором она крупными печатными буквами написала:

ДОРОГАЯ, ТЫ СКАЗАЛА ИНСПЕКТОРУ, ЧТО МЫ ПРОСИЛИ У ГАБРИЭЛЯ ДВЕ ТЫСЯЧИ?

Послушно выполняя поручение, Роберта показала остальным этот листок, прежде чем сунуть его в руку леди Катерин, которая тут же принялась копаться в сумке в поисках своих очков. Она водрузила их на нос и медленно, шевеля губами, прочла записку Шарло, держа листок дрожащими старческими руками. Потом она положила листок на колени и, жалобно переводя взгляд с одного Минога на другого, прошептала:

— Я не сказала ему сколько.

Фрида протяжно застонала. Наступила краткая тишина. Роберта смотрела, как леди Катерин скрюченной артритом старческой рукой роется в ридикюле в поисках носового платка. Вдруг Генри встал, подошел к тетке и наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Дорогая тетя Кит, — мягко сказал Генри. — Вы так добры.

Наверное, именно в этот момент Роберта поняла, что влюблена в Генри.

2

Очень трудно поблагодарить глухого человека за доставленную им большую сумму денег, когда каждое слово благодарности может скомпрометировать говорящего в глазах — или, вернее, ушах — внимательного полицейского. Миноги взяли себя в руки и постарались сделать это как можно лучше.

Леди Катерин с трудом могла расслышать французские фразы, но весьма бегло шептала их себе под нос. Беседу вели одновременно на двух языках, отпуская наиболее невинные фразы по-английски, хотя Роберте казалось, что нет никакого смысла скрывать плачевное финансовое положение лорда Чарльза от Аллейна, коль скоро леди Катерин уже рассказала ему все о цели беседы двух братьев, а инспектор Фокс знал все про мистера Ворчалла.

Через несколько минут в дальнюю дверь постучали, и констебль ее открыл. Раздался невнятный голос Фокса, а немного погодя он вошел.

— Мистер Аллейн, милорд, — заявил Фокс, — был бы очень обязан, если бы леди Патриция пришла на несколько минут в столовую.

— Ступай, Плюшка, — кивнула ей мать. Голос ее оставался таким же бодрым, но, когда Плюшка проходила мимо, Шарло взяла ее за руку и одарила улыбкой, которая показалась Роберте самой тревожной на свете. Плюшка вышла.

— Как в фильме о Французской революции, — хихикнула Фрида. — Знаете, когда маленькая кучка аристократов делается все меньше и меньше.

— Господи помилуй, Фрид, — рассердился Генри, — попридержи язык.

— Ох-ох, лапуля, ну и манеры! — произнесла Фрида, подражая кокни.

Дверь открылась снова, и вошел доктор Макколдунн. Роберта подумала, неужели вся ночь так и пройдет под знаком визитов доктора Макколдунна? Каждый раз, когда он приходил, вид у него был весьма озабоченный и тревожный. И каждый раз он пожимал руки Шарло и лорду Чарльзу.

— Ну что ж, — начал он. — Она поправится, с ней все будет в порядке. Ей лучше. Она поспала и уже не так… возбуждена. Конечно, она все еще довольно сильно расстроена. И склонна к… — он сделал выразительный жест.

— Чокнутая? — спросила Фрида. — Совсем того, вы хотите сказать?

— Дорогая девочка, конечно же нет, но она беспокойна и не похожа на себя.

— Ну, она даже в самом веселом настроении — весьма мрачное существо, бедняжка Вайолет, — уныло заметил лорд Чарльз.

— А раньше с ней что-нибудь подобное бывало? — осторожно спросил доктор Макколдунн. — В смысле, с головой? Истерия и прочее такое?

— Мы всегда считали, что она немного странная, — отозвался лорд Чарльз.

— Немного! Ну, папа! — взвилась Фрида. — Дорогие мои, давайте смотреть правде в глаза, она же совершенно того! Нет-нет, папа, не отрицай! Как насчет того сумасшедшего дома, куда ее прятали время от времени?

— Да, периодически у нее сдавали нервы, — пробормотал лорд Чарльз.

— Она наблюдалась у психиатра?

— Да-да, мне кажется, наблюдалась. Однако теперь уже нет. Она обратилась, стала научной христианкой какое-то время назад, и, как мне кажется, мой брат считал, что это ей поможет. Но это продолжалось недолго, и в последнее время она от души увлеклась каким-то оккультизмом.

— Черная магия, — пояснила Фрид. — Она — ведьма.

— Господи помилуй! — покачал головой доктор Макколдунн. — Ну хорошо, — продолжил он, помедлив. — Я предложил ей посоветоваться с ее собственным доктором.

— И что она на это ответила? — поинтересовалась Шарло.

— Она ничего не сказала. — Доктор Макколдунн посмотрел на полисмена. — Она вообще мало что говорила.

— Да, я знаю, — согласилась Шарло. — Она просто глядит на тебя не мигая и молчит. Чувствуешь себя очень неприятно.

— Вы не знаете, принимает ли она какие-нибудь лекарства? Скажем, ну-у… аспирин? Или что-нибудь снотворное?

— Не знаю, — резко ответила Шарло. — А почему вы спрашиваете?

Доктор слегка пожал плечами и уклончиво ответил:

— О, я просто думал, что если она принимает что-нибудь, то ей и дальше лучше принимать лекарство. В той же дозе.

— Спросите у Диндилдон.

— Она ничего не знает.

— Доктор Макколдунн, — начала Шарло, — что вы хотите…

Тут ее резко перебил Стивен.

— Что там т-такое? — громко спросил он. — Послушайте!

Издали донесся гудящий звук. Раздался звонок в дверь. В коридоре прозвучали шаги Баскетта, и через несколько секунд он вошел в гостиную.

— Милорд, мистер Фокс хотел бы поговорить с вами…

— Да-да, Баскетт, конечно. Лорд Чарльз поспешно вышел.

Дверь закрылась, но не раньше, чем Роберта расслышала приглушенный грохот с лестничной площадки.

— Это же лифт, — сказал Стивен. — Я-то думал, что п-полиция его выключила…

— Так и есть, — ответил Генри.

— Мне кажется, я знаю, кто это, — сказал доктор Макколдунн. — Не волнуйтесь, леди Чарльз. Полиция занялась всеми необходимыми формальностями, и мы ждали… э-э…

— Они его увозят?

— Да.

— Понятно. Моя невестка в курсе?

— Я попросил сиделку объяснить ей. Леди Вутервуд настолько… Я не стал предлагать ей присутствовать при этом. Это только расстроит ее. Мне кажется, я должен сказать пару слов Аллейну. Извините.

Макколдунн вышел, столкнувшись в дверях с Плюшкой.

— Послушайте, — сказала Плюшка, — в номер двадцать шесть зашли какие-то люди. Они приехали на лифте.

— Закрой-ка дверь, — велел Колин.

Но даже при закрытой двери они слышали тяжелые шаги, которые безошибочно знаменовали окончательный уход дяди Г. из дому. Даже Миноги не могли найти слов и просто сидели в неуютном молчании. С тяжелым стуком захлопнулась дверь лифта, механизм тяжко вздохнул, и дядя Г. снова воспользовался лифтом…

Генри подошел к окну гостиной, отогнул штору и стал смотреть вниз на улицу. Остальные настороженно наблюдали за ним, потом близнецы не выдержали и присоединились к брату. Роберта поневоле читала все этапы продвижения дяди Г. на их лицах. Генри открыл окно пошире. Внизу, на Плезанс-Корт, хлопнула дверь фургона. Потом заревел мотор, прозвучал клаксон. Генри опустил штору и вернулся в комнату.

— Полагаю, — пробурчал он, — меня не запишут сразу в подозреваемые номер один только за то, что я смотрел на это.

— Плюшка, — спросила Шарло, — ты уже поговорила с мистером Аллейном?

— Да, мамуля.

— Тогда иди в постель, родная. Я приду сказать тебе «спокойной ночи», если сумею. Но не жди меня. Беги.

Плюшка уже подошла к двери, но что-то вспомнила и обернулась.

— А он меня почти ни о чем и не спрашивал, — сообщила она. — Только о том, что мы делали в столовой, когда…

— Pas pour le jeune homme,[18] — предостерегающе сказала Фрида.

Плюшка быстро скорчила гримаску в сторону констебля и открыла дверь.

— Эй, погоди! — с тревогой крикнула Фрида. Но она опоздала: Плюшка уже удалилась. — Послушайте, — обратилась Фрида к полисмену. — Могу я выйти за ней следом? Я хочу у нее кое-что спросить.

— Боюсь, мисс, что этого нельзя. Я могу, если хотите, попросить молодую леди вернуться сюда, — предложил, вставая, констебль.

— Да нет, не надо. Это бесполезно, — мрачно ответствовала Фрида. — У нее не настолько хороший французский…

Она принялась бесцельно бродить по комнате. Из прихожей вернулся лорд Чарльз и подошел к огню. Он положил локти на каминную полку, а голову на руки.

— Ну что, друг мой? — спросила Шарло.

— Вот и все, Имми, — ответил он, сменив позу. — Они его увезли. Ты ведь не знала его молодым, а?

— Нет…

— Нет. Мальчиками мы дружили. Странно, что он так от нас отдалился.

— Да, — отозвалась Шарло. — Странно. Он подошел и сел с ней рядом.

— И что же теперь будет? — спросил Генри.

— Наверное, продолжат допрос свидетелей, — откликнулась Фрида. — Как вам кажется, кого он вызовет следующим? Я с нетерпением жду своей очереди.

— Фрид, родная, — попросил ее отец, — не надо, прошу тебя.

— Что — не надо, папочка?

— Не будь тем, чем ты пытаешься казаться. Мы все так отчаянно устали… Имми, может быть, я попрошу полицию, чтобы мне позволили повидаться с Вайолет?

— Не надо, дорогой. Доктор Макколдунн говорит, что она ведет себя гораздо тише и разумнее. Несомненно, она…

Дверь в гостиную медленно отворилась. Молодой констебль немедленно поднялся на ноги, а за ним по очереди и все Миноги. В раме дверей, опираясь одной рукой на сиделку в форменном халате, а другой — на свою горничную, стояла вдовствующая леди Вутервуд.

Роберта видела в этот вечер слишком много страшного, поэтому ее природный иммунитет к потрясениям слегка ослаб. Несомненно, появление леди Вутервуд в гостиной вызвало в сердце Роберты чистой воды ужас. Возникало такое ощущение, будто некий зловредный режиссер задумал ее появление в худших традициях викторианской мелодрамы. Благодаря причудливой игре света зеленая дверь бросала зеленые же блики на лицо леди Вутервуд. Подбородок у нее отвис, а глубоко запавшие глаза тонули во мраке, зато рот, влажный и все еще со следами помады, блестел на свету. Узел крашеных волос распустился, и пряди свисали вперед. Наверное, леди отвергла помощь Диндилдон, потому что платье на ней было застегнуто вкривь и вкось. Она, казалось, совсем не имела костей. Руки ее, все в складках, свисали вдоль тела. Поскольку ее поддерживали с обеих сторон сиделка и горничная, у Роберты мелькнула дикая мысль. Ей показалось, что перед ней подвешенная за шею нескладная кукла, которой управляют кукловоды. Губы леди Вутервуд шевелились, и в комнате было так тихо, что Роберта расслышала шлепанье ее рта, когда она собралась заговорить. Но когда леди Вутервуд все-таки заговорила, голос ее был самым обычным, заурядным, без малейшего намека на трагедию.

— Чарльз, — произнесла леди Вутервуд. — Я пришла, чтобы повидать полицейских.

— Конечно, конечно, Вайолет. Я немедленно им сообщу.

— Я пришла, потому что есть вещи, которые они обязаны понять. Они увезли тело Габриэля. Оно должно вернуться ко мне, в мой дом. Похороны будут проводиться из моего дома, и ниоткуда больше. Я хочу им это сказать. Габриэль должен вернуться домой.

3

Шарло поспешила к невестке, и Роберта услышала, как она заговорила тем голосом, который девушка помнила с далеких дней детства. Таким голосом Шарло всегда говорила, если кто-нибудь падал и расшибался. Это был безмятежный, ласковый голос, но леди Вутервуд словно не слышала его.

— Ну-ну, пойдемте, — проговорила сиделка своим профессионально успокаивающим тоном. — Мы просто посидим и подождем, пока не придет доктор.

— Только не там, — резко отказалась леди Вутервуд. — Я в ту комнату не пойду.

— Ну-ну, дорогая.

— Где следователь? Я должна повидаться с полицейским начальством. — Леди Вутервуд повела глазами на Шарло. — Уходите, — велела она громко.

Лорд Чарльз повернулся к констеблю.

— Вы не могли бы прямо сейчас известить мистера Аллейна?

— Конечно, милорд, — ответил тот и посмотрел на леди Вутервуд, которая со своим эскортом совершенно загородила выход.

— В коридоре есть стул, сиделка, — напомнила Шарло.

— Пойдемте отсюда, миледи, — позвала Диндилдон тихим, но властным голосом.

Ее хозяйка склонилась к ней, неловким движением дернулась, повернулась и вышла в коридор, все еще поддерживаемая обеими женщинами. Шарло закрыла дверь и, посмотрев на свое семейство, развела руками.

— И что, — начала она, — вы полагаете…

Но ее перебила Фрида. Фрида стояла посреди комнаты и впервые в жизни выглядела по-настоящему драматично, хотя не отдавала себе в этом отчета. Она лихорадочно зашептала:

— Послушайте, он убрался прочь. Что нам делать? Что Плюшка сказала насчет того, что мы делали в столовой?

— Конечно, — вздохнул Генри, — она сказала правду.

— Она могла и наврать как по нотам.

— Ну что, мне в-выскользнуть и расспросить ее? — предложил Стивен.

— Дорогой мой, — возразила Шарло, — здесь же кишмя кишат полицейские. Тебя арестуют — и все тут.

— Ну что, — настаивала Фрида, — что нам говорить? Быстрее! Не то он вернется!

— Вы скажете Аллейну всю правду, Фрид, — произнес лорд Чарльз.

— Но, папа…

— Только правду, — повторил ее отец и посмотрел на леди Катерин. — В конце концов, — добавил он, — теперь уже ничто не имеет значения, раз столько сказано.

— Но… ладно, папочка, — сдалась Фрида. — Пусть будет правда. Я не знаю, что думают все остальные, но для меня совершенно очевидно, кто это сделал.

Остальные уставились на нее. Фрида показала на дверь. — Ну уж нет! — отозвался лорд Чарльз. — Это просто невозможно!

— Папа, ну конечно же. Она сумасшедшая. Абсолютно и несомненно. Ты ведь знаешь, как они друг друга ненавидели. И потом, мамуля, ты же сказала, что оставляла ее одну, когда пошла попросить мальчиков, чтобы они отвезли, ее на лифте вниз. Она тогда и сделала это. А кто еще?

— Чарли, ты думаешь?..

Лорд Чарльз уставился на жену.

— Кто еще, Имми? Кто же еще?

— Мне кажется, Фрид п-права, — пробормотал Стивен.

— А тогда, — попросил Генри, — ради всего святого, прекратите валять дурака, вы оба с Колином, и скажите нам, кто же ехал в лифте.

— Я ехал, — ответил Колин.


— Не будь идиотом, — отозвался Стивен. — Если это сделала тетя В., зачем тебе убирать за ней дерьмо? Ты с ума сошел.

— На самом деле оба вы с ума сошли, — рассердился Генри. — Как вы не понимаете! Если это сделала тетя В…

— Если Вайолет убила Габриэля, — перебила Шарло, — нам ничего другого не остается, как только очистить себя от всех подозрений.

— Имми, дорогая моя…

— Если это вопрос твоей невиновности, Чарли, или невиновности кого-то из детей против судьбы Вайолет, тогда я выступаю против Вайолет. Я считаю, Фрид права. Если Вайолет убила Габриэля, она сумасшедшая. Ее упрятывали в дурдом раньше, упрячут и теперь. Какая разница? Какая разница, даже если она его и не убивала?

— Имми!

— Она сумасшедшая старуха и более того — ужасная старуха. Ты же знаешь, Чарли, что она ужасна. А если даже она не была сумасшедшей раньше, так уж теперь точно стала. Ее и без того придется отправить в сумасшедший дом. Как только увижу мистера Аллейна, я недвусмысленно ему подскажу, что у Вайолет была такая возможность. И если он спросит, какие были отношения у Габриэля и Вайолет, я непременно отвечу. А почему, почему нет?

Шарло на секунду умолкла, обвела всех вопросительным взглядом и продолжила:


— Почему, господи, я не должна этого делать? Ты сам говоришь, что надо рассказать правду. А что может быть правдивее, чем то, что Вайолет и Габриэль ненавидели друг друга много лет? Мы же все знаем, что так оно и есть. Давай так и скажем. Как насчет той женщины, которую Габриэль содержал? Ты ведь мне сам говорил…

— Имми… — лорд Чарльз выразительно показал глазами на детей.

— Я знаю, детей ты в это не посвящал. Значит, скажи им теперь. Скажи им.

— Все в порядке, мама, — непринужденно отозвался Генри. — Мы все знаем про маленькие слабости дяди Г.

— Мамуля совершенно права, — заявила Фрида. — Ради бога, давайте будем держаться этой версии. Тетю В. наверняка не повесят. А все указывает на то, что она это и сделала. Поэтому давайте расскажем им все, что мы знаем. Близнецы уже поставили себя в совершенно ужасное положение, пытаясь сбить полицию с толку своим водевильным номером. Так давайте выберемся из этой трясины. Если обвинять будут кого-нибудь из близнецов или тетю Вайолет — по мне, пусть это будет тетя В. Если она врезала дяде Г. тесаком в глаз…

— Тогда понятно, — согласился Генри. — А вот если нет?

— Если нет, ее всего лишь запрут в сумасшедший дом, что и без того не мешает сделать.

— А что, — вопросил Генри, — думает по этому поводу Робин?

Робин внезапно вытряхнули в центр внимания. Поскольку мысли ее бродили по странным закоулкам, она сумела только пробормотать о своей уверенности в том, что никто из них этого не делал, и о своей готовности сделать все что угодно, лишь бы спасти их от подозрений. А потом, сообразив, что именно она сказала, девушка осеклась и с ужасом посмотрела Генри в глаза.

— Бесполезно, Робин, — улыбнулся Генри. — У тебя есть собственное мнение. И у меня тоже. Я только сейчас понял, что оно у меня есть, но это не меняет дела.

— Ты что хочешь этим сказать, Генри? — потребовала ответа Шарло, стискивая кулаки. — У нас всего несколько минут, сейчас вернется этот полицейский.

— Мы сможем продолжить по-французски, — предложила Фрида.

— Это не одно и то же. По-французски мы не так ясно понимаем друг друга.

— Мы и сейчас не понимаем друг друга, — буркнул Генри.

— Я и впрямь не понимаю, что ты хочешь сказать! — воскликнула Шарло.

— Я хочу сказать, что, по-моему, тетя В. не убивала дядю Г.

— Но почему, почему?!

— Просто потому, что она потребовала назад его тело.

— Так ведь она же сумасшедшая! — выкрикнула Фрида. Генри покачал головой.

— Сумасшедшая тетя В. или нормальная — а на мой взгляд, не такая уж она и сумасшедшая, — я не верю, что ей понадобилось бы тело ее мужа, если бы это она всадила ему в глаз тесак и едва не вышибла мозги.

Никто не ответил Генри. Молчание нарушила леди Катерин Лоуб. В течение всего разговора леди Катерин поворачивала свое напряженное от глухоты лицо то к одному из Миногов, то к другому. Тут она поднялась и, подойдя к своему племяннику, тронула его за рукав.

— Чарли, дорогой мой, — проговорила она. — Что случилось с Вайолет? Она выглядит как проклятая душа. Чарли, ты можешь мне сказать, что такого натворила Вайолет?

Но прежде чем лорд Чарльз смог ответить своей тете, дверь открылась и вернулся констебль.

Глава 12 По словам вдовы

1

Аллейн восседал во главе обеденного стола с Фоксом по правую руку и доктором Кертисом — по левую. В дальнем торце стола сидела леди Вутервуд, а за ее стулом, словно пара опереточных служанок, стояли горничная и сиделка. В глубине, у дверей, застыл констебль, который без своего шлема выглядел удивительно по-домашнему. Чуть ближе к столу стоял доктор Макколдунн, глядя на странную компанию…

При первой встрече с Аллейном Макколдунн предупредил его, что леди Вутервуд пережила сильный шок.

— Естественно, это так и есть, — согласился Аллейн, — но ведь у вас что-то совсем другое на уме, верно?

Макколдунн со смущенным видом начал бормотать что-то про истерию, замедленную шоковую реакцию, временное умопомешательство и болезненную депрессию.

— Иными словами, у леди слегка поехала крыша, — резюмировал Аллейн. — Ну что ж, пусть Кертис тоже ее посмотрит, если, конечно, вы не возражаете.

Он оставил докторов наедине, а потом выслушал мнение Кертиса, считавшего, что доктор Макколдунн несколько преувеличивает, напоминая этим пуганую ворону, которая куста боится, но все же лучше переждать, прежде чем пробовать беседовать с леди Вутервуд.

— Глаза у нее больно уж скверные, — пояснил Кертис. — Она просто смотрит и молчит. Я не мог заставить ее произнести ни слова. Разумеется, я не могу судить по одному только внешнему виду; но на вид она умом никак не блещет. Макколдунн — их семейный доктор, но и он никогда раньше ее такой не видел. Вроде как с этой дамой связана туманная история: что-то там насчет сумасшедшего дома. Периоды депрессии, если не ошибаюсь. Я бы на вашем месте не спешил.

Так что Аллейн спешить не стал, сперва закончил осматривать квартиры и расспрашивать слуг, поговорил с семьей в сборе, поговорил по отдельности с Плюшкой и Майком. Плюшка, когда на нее оказали давление, с величайшей неохотой поведала ему, что, пока ее отец и дядя разговаривали в гостиной, она с братьями, сестрой и Робертой лежали на полу в столовой. Это было как игра, сказала она.

— Черта с два это игра, — хмыкнул Аллейн после того, как Плюшка ушла. — Поглядите-ка на этот угол комнаты. Тут на ковре странные полосы — тут они и лежали. Вот и след от коричневого гуталина с ботинка одного из этих чертовых близнецов. Подойдите-ка сюда. — Он встал на колени возле забитой двери. — Ну да, вот и след от помады возле щели. Я слышу голоса. Послушайте-ка, Братец Лис.

Фокс улегся на ковер и приблизил свое кирпично-красное лицо к щели.

— Вот это да, — удивился он, — они же по-французски говорят. Это тот из близнецов, который не заикается. Вы такое себе можете представить? «Raisez vous donc» — это ведь по-французски, верно?

— По-французски, — подтвердил Аллейн. — Оставьте их пока, Братец Лис. Нет никакого сомнения, что детки прижимали уши к этой двери. Подслушивали. Вы виделись с бэйлифом, Фокс?

— Да, мистер Аллейн. Это дело о сорока одном фунте стерлингов. Фирма «Лейн и Игл» — художники по интерьеру — потребовала, чтобы судебный исполнитель взыскал долг. Ковер и пару стульев. Между прочим, бэйлифа зовут Варчелл, а вовсе не Ворчалл. Это они так услышали. Я не удивлюсь, если и Хихикс окажется просто Хиксом или как-нибудь в этом роде. Они вообще такие… забавные…

— Если они будут так забавляться в течение всего расследования, — перебил его Аллейн, — это будет нечто. Представляю, как они отпускают шутки в адрес коронера. И воображаю, как ему это понравится…

— А Варчелл говорит, что это очень милая семья.

— Так оно, скорее всего, и есть. Прекрасное общество и умны, как целая клетка мартышек. Они нас запросто обведут вокруг пальца, если мы не будем начеку. Леди Фрида — еще тот орешек. Они приняли вполне определенную линию поведения и будут впредь ее придерживаться, что бы ни случилось. Посмотрите на этих чертовых близнецов. Благородные лорды Стивен и Колин, исполняющие роли близнецов Сиракузского и Эфесского. Как, черт побери, узнать, кто из них спустился в лифте?

— Может быть, имеет смысл спросить у вдовы? — предложил Фокс.

— Нет, Братец Лис, не думаю, что это что-нибудь даст. Если бы не полная уверенность в себе, они не стали бы ломать комедию и рисковать. Я готов поспорить, их тетя скажет, что не заметила, кто из близнецов там был. Я также готов поспорить, что их мамаша знает, который из них это был, но она защищает своих лилейных мальчиков. Конечно она знает, кто это был. Какая мать спутает детей, которых родила и выкормила, черт побери?

— Никогда ничего подобного не слышал, — горячо сказал Фокс. — Пытаться сыграть такую комедию с близнецами, и перед кем же? Перед офицерами полиции! Неслыханно! Нельзя разрешать такое поведение!

— И что вы собираетесь с этим сделать?

— Это же позор. Если подумать, это же пренебрежительное отношение к полиции!

— Нет никакого смысла сердиться, Братец Лис. Если мы хотя бы раз потеряем самообладание с Миногами, нам конец. Кто там? Входите. Откройте дверь, Джибсон.

Рыжеволосый констебль, постучавший в дверь, был впущен своим коллегой.

— Почему вы оставили свой пост? — рявкнул Фокс.

— Что такое, Мартин? — спросил Аллейн.

— Простите, сэр. Я подумал, что мне лучше зайти. В коридоре — вдовствующая леди Вутервуд, и она хочет с вами увидеться. Поэтому я подумал, что мне лучше предупредить вас.

— И, едва только вы повернулись к ним спиной, — сердито засопел Фокс, — они тут же собрались на совет и решили, что им врать.

— Они и так это сделали, сэр.

— Что?!

— Прямо при вас? — спросил Аллейн.

— Да, сэр. Дело в том, что они говорили по-французски. Я застенографировал. Они говорили на очень хорошем французском, все, кроме леди Патриции. Я подумал, что вам нужно посмотреть, что они говорили, прежде чем вы будете действовать дальше.

— Надо же! — удивился Фокс. — А вы что, понимаете по-французски?!

— Да, мистер Фокс. Видите ли, я вырос в Конкарно, жил там до пятнадцати лет. Я не знаю, мистер Аллейн, что говорят полицейские правила про подслушивание в таких обстоятельствах. Они же не знали…

— Мы посмотрим, — сухо ответил Аллейн.

— Да, сэр. Вы поговорите с вдовствующей леди Вутервуд, сэр?

— Дайте мне ваши записи и три минуты, что бы их просмотреть, — попросил Аллейн. — Потом приведите ее. Подождите секунду. Они сказали что-нибудь важное?

— Они довольно много спорили, сэр. Главным образом из-за двух юных джентльменов. Близнецов. Его светлость и леди Фрида настаивали, чтобы они признались. Ее светлость казалась очень испуганной. Она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, кто из близнецов спускался в лифте. Лорд Генри был бесстрастен. Они главным образом говорили, что у них есть мотив, который говорит не в их пользу, сэр. Как я понял, лорд Чарльз… лорд Вутервуд…

— Пусть пока будет лорд Чарльз, — раздраженно буркнул Фокс. — Тут все кишмя кишит лордами и леди. Простите, мистер Аллейн.

— Ничего страшного, Братец Лис. И что, Мартин?

— Кажется, он в долгах на сумму около двух тысяч фунтов, сэр. Долги надо очень срочно отдать, как я понял. Он попросил лорда Вутервуда дать ему в долг две тысячи фунтов, а тот отказал.

— Ясно. — Аллейн просматривал записи. — Отлично, Мартин. Теперь пойдите и скажите леди Вутервуд, что мне доставит большую честь познакомиться с нею и так далее. Потом возвращайтесь и продолжайте стенографировать. Какое впечатление на вас произвела леди Вутервуд?

— Ох, сэр, она показалась мне очень странной. Она или не в своем уме или очень хочет, чтобы о ней так думали. Такое вот впечатление она на меня произвела, сэр.

— Вот как? Ну что ж, Мартин, идите.

Рыжий констебль вышел, а Фокс уставился на Аллейна.

— Ну и ребята попадаются нынче в полиции, — сказал он. — В ваше время, сэр, вы были чем-то вроде редкости. А теперь они ходят и стрекочут на иностранных языках направо и налево. А вы знали, что он говорит по-французски?

— Так уж вышло, Братец Лис, что знал.

— Надо попросить его поупражняться со мной, — просто сказал Фокс. — У меня не очень-то спорится дело…

— У вас вполне неплохо получается. Вот и она… Или, вернее сказать, вот и они. Мне кажется, я слышу голоса наших медиков.

Дверь открылась, и странная процессия вошла в комнату.

2

Аллейн наконец-то увидел женщину, которую начал было считать своим главным свидетелем. Инспектор давно взял себе за правило не предаваться игре воображения относительно обстоятельств дела, но при виде леди Вутервуд он не мог отогнать ощущения, что с ее появлением дело еще больше запуталось. Аллейн подумал, что она исключительно странная особа. Она неподвижно сидела на противоположном конце стола и смотрела на него не мигая. Присутствие доктора Макколдунна, горничной и сиделки придавало диковатой сцене логику безумия: леди Вутервуд словно давала аудиенцию. Не приходилось сомневаться, что дама была настроена враждебно, но, поскольку она сама просила Аллейна поговорить с нею, он решил ждать, пока она не заговорит первой. Вот как получилось, что леди Вутервуд и Аллейн в полной тишине с минуту разглядывали друг друга через длинный стол.

Наконец она заговорила. Ее глубокий низкий голос не отличался выразительностью, а интонации были столь монотонными, что становилось ясно: английский для нее не был родным языком.

— Когда, — спросила леди Вутервуд, — тело моего мужа будет мне отдано? Его забрали. Он должен вернуться.

— Если вы настаиваете, — ответил Аллейн, — его, разумеется, вернут.

— Хочу. Когда?

— Скажем, завтра вечером. — Аллейн посмотрел на Кертиса, тот кивнул. — Завтра вечером, леди Вутервуд.

— Что с ним собираются делать?

Кертис и Макколдунн исторгли звуки, выражающие досаду и укор. Сиделка положила руку на плечо леди Вутервуд. Диндилдон поцокала языком.

— Учитывая существующие обстоятельства, — отозвался Аллейн, — необходимо провести расследование.

— Что с ним будут делать?

Доктор Макколдунн подошел к ней и взял за руку.

— Ну-ну, — проговорил он, — вам не стоит растравлять себя такими вещами.

С тем же успехом леди Вутервуд могла находиться в ста милях от него: она не отреагировала никак. Руки она не убрала, но доктор сам отшатнулся от нее.

— С ним будут делать всякие жуткие вещи? — спросила вдова.

— Хирург исследует рану, — ответил Аллейн.

Она секунду помолчала, а потом промолвила таким же ровным голосом:

— Прежде чем они его вернут, скажите, чтобы закрыли ему лицо.

Кертис что-то неразборчиво пробормотал. Аллейн кивнул:

— Это обязательно сделают.

— Скажите им, чтобы закрыли ему лицо чем-нибудь толстым и тяжелым. Закройте ему глаза. Глаза мертвецов видят то, что скрыто от глаз живых. Это непреложный факт, иначе они не могли бы находить дорогу в чужие дома, как это иногда бывает.

Мистер Фокс строчил в своем блокноте, сиделка многозначительно посмотрела на доктора Макколдунна. Диндилдон через плечо своей хозяйки состроила несколько гримас и покачала головой. Аллейн и леди Вутервуд смотрели друг другу в лицо.

— У меня все, — сказала леди Вутервуд. — Кроме последнего. Вы все должны понять, что меня нельзя трогать, преследовать или следить за мной. Предостерегаю вас: великая опасность поджидает того, кто попытается мне воспрепятствовать. У меня есть друг, который охраняет меня. Очень могущественный друг. Теперь это все.

— Не совсем, — возразил Аллейн. — Леди Вутервуд, если бы вы не просили меня принять вас, я сам обратился бы к вам. Видите ли, обстоятельства смерти вашего мужа заставляют меня предпринять тщательное расследование.

Не меняя ни позы, ни застывшей пустоты взгляда, она изрекла:

— Вы поосторожнее. Вам грозит опасность.

— Мне… — пробормотал Аллейн. — Какая же опасность мне грозит?

— Мой муж оскорбил того, чье могущество намного выше его собственного. И мой муж мертв. Мне не было явлено, от чьего удара он пал. Но я знаю, что за сила убила его.

— И что же это за сила?

Углы неподвижного рта слегка изогнулись кверху. У глаз возникли мелкие морщинки. Лицо леди Вутервуд стало похоже на отвратительную маску Комедии. На вопрос Аллейна она не откликнулась.

— Я должен вам сказать, — заговорил он, — что, если вы знаете что-нибудь, хоть в малейшей степени проливающее свет на цепь недавних событий, повлекших за собой смерть вашего мужа, вам следует рассказать об этом полиции. С другой стороны, мы не можем заставить вас давать показания. Вы имеете право послать за своим адвокатом, который, вероятно, посоветует вам не отвечать на вопросы, если решит, что этим вы ставите себя под угрозу.

— Я очень хорошо знаю, — заявила леди Вутервуд, — каким образом меня могут заставить признаться в том, чего я не совершала, и признать своими слова, коих я не произносила. Но я помню Маргариту Лоундман из Бегвайлера и Анну Руффа из Дузи. А что касается адвоката, то его защита мне не нужна. Меня хорошо охраняют. Мне не грозит опасность.

— В таком случае, — спокойно ответил Аллейн, — может быть, вы не станете возражать против того, чтобы ответить на один-два вопроса.

Леди Вутервуд не отозвалась. Он минуту подождал и успел заметить потрясенную физиономию мистера Фокса, а также настороженное выражение лиц обоих докторов.

— Леди Вутервуд, — спросил Аллейн, — кто отвозил вас и вашего мужа на лифте вниз?

Она немедленно ответила:

— Казалось, это был один из его племянников.

— Казалось?

Леди Вутервуд рассмеялась:

— Да. Казалось…

— Я не понимаю, — сказал Аллейн. — Леди Чарльз Миног попросила одного из своих сыновей отвезти вас в лифте, правильно?

Она кивнула.

— И один из них вышел из квартиры, действительно вошел с вами в лифт и повез вас вниз? Вы видели, как он выходил из квартиры? И вы стояли рядом с ним в лифте? Это же был один из близнецов, правильно?

— Тогда я тоже так думала.

— Тогда вы тоже так думали, — повторил Аллейн и помолчал.

Леди Вутервуд снова рассмеялась, и смех ее, подумал Аллейн, точь-в-точь напоминал смех одной из ведьм в «Макбете». Это поразило его, и он снова мысленно перебрал все ее замечания, которыми она потчевала их последние десять минут. Странная мысль пришла ему на ум.

— Леди Вутервуд, — начал он, — вы думаете, что кто-то мог притвориться одним из близнецов?

Она посмотрела на него диковато и неожиданно быстрым, но плавным движением обхватила себя за плечи. Затем окинула Аллейна вызывающим жуть, знающим взглядом и едва различимо кивнула.

— Вам не бросилась в глаза какая-нибудь примета? — спросил Аллейн.

Миледи тихонько подняла правую руку к шее и показала за ухо. Слегка повернув голову, она увидела, как на нее смотрит сиделка, быстро убрала руку и прижала палец к губам. И в памяти Аллейна пронеслись три строки:

Ты дал мне знак, что понял,
Прижав костлявый палец
К губам бескровным…[19]

«Разве что, — думал Аллейн, — пальцы у леди Вутервуд не костлявые и губы не бескровные. А, что за дьявол!» Вслух он сказал:

— Он стоял спиной к вам в лифте?

— Да.

— И вы заметили отметину у него за ухом?

— Заметила.

— Вот здесь? — уточнил Аллейн, тронув за ухом подскочившего от неожиданности Фокса.

— Именно здесь. Это был знак. Ш-ш-ш! Он так иногда поступает…

— Маленький Хозяин? — понимающе спросил Аллейн.

— Ш-ш-ш! Да. Да…

— Вы думаете, это случилось до того, как вы туда вошли? Нападение на вашего мужа?

— Он сидел в углу и молчал. Я знала, что он очень зол. Он звал меня таким злобным голосом… Он не имел ни малейшего права так со мной обращаться. Ему надлежало быть поосмотрительней. Я предупреждала его о том, что ему грозит.

— Вы заговорили с ним, войдя в лифт?

— А зачем мне с ним говорить?

На этот вопрос ответа быть не могло.

Аллейн все-таки продолжал расспрашивать. Ему удалось выяснить, что леди Вутервуд почти не смотрела на своего мужа, который сидел нахохлившись в углу лифта, надвинув шляпу на глаза. С неожиданным актерским мастерством она словно сгорбилась в своем кресле и уткнула подбородок в грудь.

— Вот так, — сказала леди Вутервуд, хитровато поглядывая на Аллейна исподлобья. — Он сидел вот так. Я думала, он заснул.

Аллейн спросил свидетельницу, когда она впервые заметила, что что-то не так. Она ответила, что решила разбудить мужа, когда лифт был на полпути вниз. Она заговорила с ним, потом, видя, что он не реагирует, положила руку ему на плечо. Он упал вперед. Подойдя в своем рассказе к этому моменту, леди Вутервуд начала говорить очень быстро. Слова словно хлынули из нее, голос стал пронзительным. Доктор Макколдунн сделал сиделке предостерегающий знак, и она придвинулась поближе к пациентке.

— И вот он сидит: в глазу кольцо, а на лице красная лента. Он зевает. Рот открыт очень широко. Я его видела! О, до чего же здорово это было, Диндилдон, правда? Диндилдон, когда я его увидела, я поняла, что это на самом деле случилось, и я разинула рот, совсем как Габриэль, и стала кричать… кричать…

Голос леди Вутервуд поднялся до непристойно-истеричного вопля. Фокс начал методично закрывать окна. Доктор Макколдунн отрывисто скомандовал что-то Диндилдон, которая всем своим видом грозила последовать примеру хозяйки. Сиделка вдруг превратилась в самую властную фигуру. Она вытолкала из комнаты Диндилдон и со знанием дела склонилась над своей пациенткой. Аллейн подошел к боковому столику, смочил платок водой из графина, а потом с отвращением наблюдал, как доктор Макколдунн хлещет этим платком по щекам визжащей дамы. Вопли прерывались судорожными вздохами и омерзительным скрежетом зубов. Макколдунн, который все время держал руку на пульсе леди Вутервуд, вдруг громко сказал:

— Придется вам дать мне этот графин, сиделка, будьте любезны.

Аллейн передал графин.

— Ковер вот жаль, — пробормотал с гримасой Кертис.

— Ну-ну, леди Вутервуд, успокойтесь, голубушка, поскорее, как вам не стыдно! Теперь придется вылить на вас всю эту воду, — проговорила медсестра профессионально участливым и ласковым тоном.

Леди Вутервуд вряд ли сообразила, что за катастрофа ей грозит, но все же пароксизмы ее истерики становились все тише, и через несколько минут она замолкла. Доктор Макколдунн и сиделка увели ее.

3

— Откройте-ка побыстрее окна, Братец Лис, будьте так добры, — сказал Аллейн. — Впустите в комнату немножко воздуха. Исключительно мерзкая сцена.

— Я полагаю, вы с нею оба представляли себе, о чем разговариваете? — спросил доктор Кертис. — Но черт меня побери, если я хоть что-нибудь понимаю.

— Что вы о ней скажете, Кертис? Эпилепсией тут не пахнет, по-вашему?

— Я ничего подобного не заметил. Обыкновенная истерия чистейшей воды. Это, конечно, ничего не говорит о том, что именно у нее происходит с мозгами.

— Понятно… А что вы об этом думаете? Она совсем того?

— А-а, — сказал Кертис, — вы прикидываете, не отвечает ли она хрестоматийному представлению следователя о маньяке-убийце?

— Если и так, — ответил Аллейн, — то что вы скажете? Кертис потянул себя за губу.

— Знаете, друзья мои, это очень скользкая и деликатная материя. Она говорила очень бессвязно, дико, конечно, хотя у меня создалось впечатление, что вы с полным пониманием дела направляли эту беседу.

— Что она толковала, мистер Аллейн? — спросил Фокс. — И что за чушь насчет того, что у нее мощный покровитель, а близнецы ей только кажутся? Вы что, всерьез собираетесь утверждать, что кто-то прикинулся одним из близнецов?

— Нет, Фокс, я — нет. Но она — да.

— Ну так она совсем без царя в голове. А в чем суть-то?

— Суть настолько невероятна, что я едва смею думать, будто правильно понял ее. Однако могу вам более или менее изложить систему ее безумия…

Вернулся доктор Макколдунн.

— Сиделка и горничная укладывают ее в постель, — сообщил он. — Горничная подойдет сюда как только сможет.

— И очень хорошо. Садитесь, доктор, и расскажите, что вы знаете об истории этой пациентки.

— Очень мало, — немедленно ответил доктор Макколдунн. — Я ее не видел до сегодняшнего вечера. Насколько я понял со слов леди Чарльз и прочих, у нее в анамнезе есть некоторое нервное расстройство. Лучше спросите у них.

— Да, разумеется, — отозвался Аллейн слегка извиняющимся тоном. — Но мне казалось, что в первую очередь нужно спросить у вас. Я полагаю, они не упоминали, что дама интересуется черной магией?

— И откуда, черт побери, вы выкопали эти сведения?

— Я как раз собирался объяснить. Вы же слышали, как она упоминала Маргариту Лоундман из Бегвайлера и Анну Руффа из Дузи?

— Я это все записал, — кивнул Фокс. — Правда, не знаю, как они верно пишутся.

— Так вот, если только моя ненадежная память меня не подводит, упомянутые дамы принадлежали к когорте средневековых ведьм.

— Господи помилуй! — с отвращением произнес Фокс.

— Продолжайте, — попросил Кертис.

— Учитывая, что после этого леди Вутервуд намекала на своего мощного покровителя и на то, что ее мужа постигла заслуженная кара, что она узнала на том, кто вез ее в лифте, метину на шее от ее Маленького Хозяина и прочее мумбо-юмбо, я пришел к выводу, что она считает, будто ее мужа убил дьявол.

— Да не может быть, ну что вы, — воскликнул доктор Кертис. — Это уж слишком!

— Вам доводилось встречать книгу «Compendium Maleficorum»?

— Нет. А что?

— Могу поспорить, что у леди Вутервуд есть экземпляр.

— Вы что, хотите сказать, она так долго экспериментировала со всяким столоверчением и зельями, что у нее на самом деле начались галлюцинации?

— А разве среди женщин ее возраста такое уж редкое явление — увлечение разными шарлатанскими культами?

— Мне приходилось встречаться со всякими странностями, — пожал плечами Фокс, — особенно когда в деле фигурирует гадалка или прорицатель… Можно сказать, что эта дама пошла на шаг дальше.

— Именно, Братец Лис. Если только это не притворство.

— Ну не предполагаете же вы… — начал доктор Макколдунн.


— Конечно нет. Я хочу сказать, что если состояние леди Вутервуд — подлинное, то она — всего лишь еще одна глупая доверчивая женщина с пристрастием к сверхъестественному. Но насколько можно считать ее состояние непритворным? — Аллейн взглянул на доктора Макколдунна. — Что скажете вы?

— Прежде чем рискнуть высказать свое мнение, мне хотелось бы повнимательнее осмотреть миледи и ознакомиться с историей ее болезни, — неуверенно сказал доктор.

— И кроме того, — с усмешкой пробормотал Аллейн, — вам надо было бы посоветоваться с ее семьей.

— Мой дорогой Аллейн!

— Я не хочу вас обидеть, доктор. Пожалуйста, не обижайтесь. Но помимо того, что вы их семейный доктор, вы еще и лично к ним привязаны, ведь правильно?

— Мне кажется, что все, кто сталкивается с Миногами, рано или поздно влюбляются в них, — заявил Макколдунн. — Знаете, в них что-то такое есть чрезвычайно привлекательное. Шарм, наверное. Вы сами в них влюбитесь, если подольше с ними пообщаетесь.

— Неужели и я тоже? — рассеянно отозвался Аллейн. — Печальная картина рисуется, правда? Следователь, который питает нежную любовь к подследственным. Ну хорошо, давайте поговорим. Вы — два выдающихся медика. Я был бы весьма благодарен вам за ваше сугубо медицинское мнение о даме, которая только что столь драматически ушла со сцены. Без всяких предрассудков, хорошо? За что вы готовы ручаться? Что она симулирует? Или это никакая не симуляция? Ну давайте же, я не использую этого против вас. Скажите мне только ваше мнение — и все.

— Ну что же я могу сказать, — размеренно начал доктор Кертис. — На первый взгляд — конечно, давать такие заключения совершенно против правил, — но все-таки по внешним признакам я склонен считать, что она не симулировала. Она сохраняла постоянный характер поведения. В ее взгляде не было никаких изменений. Она не поглядывала на вас, чтобы проверить, какое впечатление произвела. Если она и симулировала, то это была необыкновенно последовательная, глубокая симуляция.

— Мне тоже именно так показалось, — согласился Аллейн. — В ее поведении не наблюдалось ни малейшего переигрывания в стиле «посмотри, какая я безумная». И ведь была в ней та самая логика, которая так часто встречается у душевнобольных… И все же: пусть она будет эксцентричной, как кролик на коньках, но все-таки до настоящей шизофрении ей может быть очень далеко. Как там говорит почтенный мистер Тейлор? «Очень трудно точно определить, что сумасшествие, а что — нет».

— Наверное, в таком случае, — хмыкнул Макколдунн, — не надо и пробовать.

— А что, если, — невозмутимо поинтересовался Фокс, — она убила своего мужа?

— Да, — согласился Аллейн, — если она это сделала… Доктор Макколдунн сунул руки в карманы брюк, потом снова вытащил и принялся бродить по комнате.

— Если она это сделала, — повторил Аллейн, — вопрос ее душевного здоровья или степени ее душевного нездоровья становится делом первостепенной важности.

Макколдунн задумчиво кивнул.

— Да-да, это очевидно. Как я понял, леди время от времени посещала какой-то э-э… санаторий. Разумеется, вы сами можете узнать, где это. Фрида, кажется, намекнула, что в какой-то момент у нее стоял диагноз умственного расстройства, но… Слушайте, Аллейн, вы серьезно подозреваете ее в убийстве? У вас есть основания считать, что она имеет мотив?

— Не больше, чем оснований считать, что мотив есть у Миногов, — несколько неопределенно ответил Аллейн.

— Но черт побери все это, — взорвался доктор Макколдунн, — не можете же вы на самом деле думать, что кто-нибудь из этих замечательных полоумных созданий способен… Для меня это совершенно чудовищно, невероятно… то есть я хочу сказать, вы только посмотрите на них!

— Посмотрите на всех подозреваемых, если уж на то пошло, — предложил Аллейн. — Миноги, леди Катерин Лоуб, леди Вутервуд…

— И слуги.

— И слуги. Нянюшка, дворецкий, кухарка и горничные из этой квартиры. Шофер и горничная Вутервудов. О да! Еше бэйлиф, который сидит тут, чтобы взыскать долг.

— Господи помилуй!

— Да. Мне кажется, что, когда господа «Лейн и Игл» прочтут в утренних газетах, что лорд Чарльз унаследовал пэрство, они все же ослабят удавку.

— Но пока что тут есть еще и мистер Варчелл, которого тоже можно вписать в список подозреваемых. Богатая фантазия может даже нарисовать такую красочную картину: мистер Варчелл пал жертвой рокового обаяния Миногов и, движимый раскаянием и отвращением к порученному заданию, решил из альтруистических побуждений убить лорда Вутервуда. Или, если хотите, мистер Варчелл решил таким образом обеспечить возврат долга Миногами.

— Я уж скорей поверю в это, — вызывающим тоном заявил Макколдунн, — чем в то, что это сделал кто-то из Миногов.

— Как вы описали бы Миногов? — вдруг спросил Аллейн.

— Вы же с ними сами встречались.

— Я знаю. Но как бы вы описали их тому, кто никогда сам с ними не сталкивался? Если у вас есть цепочка подходящих определений для описания Миногов, то какие они? Конечно очаровательные. А какие еще?

— Да на кой черт вам вдруг понадобилось мое описание их?!

— Мне хотелось бы его услышать.

— О господи! Ну хорошо, они все забавные и э-э… ну-у…

— Честные? — подсказал Аллейн. — Деловые? Педантичные? Принципиальные? Надежные? Что-нибудь такое приходит на ум?

— Они очень добрые, — быстро ответил Макколдунн, сильно покраснев. — Они очень добродушные. Они и мухи не обидят.

— Никогда не причинили никому ни малейшего вреда?

— Умышленно — никогда, в этом я абсолютно уверен.

— Они щепетильны в денежных делах?

— Очень щедры. Послушайте, Аллейн, я знаю, куда вы метите, но в этом нет никакого смысла. Может быть, они в долгах. Может быть, у них полный беспорядок в счетах, расходах и всяком таком. Я не говорю, что это не так. Поскольку мы себя ведем из рук вон неэтично и непрофессионально, я могу признаться, что мне самому хотелось бы, чтобы они более регулярно оплачивали свои счета. Все дело в том, что, когда у них есть деньги, они их моментально профукивают, а когда деньги кончаются — все равно не могут остановиться и жить экономнее. Но это только потому, что они беспорядочные люди. Им никогда не приходит и голову, что другие люди живут иначе. Им на самом деле кажется, что деньги не имеют особого значения. Они никогда в жизни не поступят безрассудно и отчаянно ради денег. Они просто не могут. Они так воспитаны, наверное.

— О нет, — Аллейн помотал головой. — С этим я не согласен. Деловые наклонности не связаны с классовой принадлежностью. И это не имеет никакого отношения к делу.

— Ну хорошо, послушайте, — поспешно сказал доктор Макколдунн, — мне действительно пора идти. Если я вам понадоблюсь, у Кертиса есть мой адрес. Я спрашивал леди Вутервуд про ее личного доктора, оказалось, у нее такого нет. Она вообще не консультировалась с врачами на протяжении последних трех лет. Если это важно, так я связался с врачом покойного лорда. Кэрнсток, специалист по мозгу, с которым мы консультировались, оставил отчет. Он не мог дожидаться вас, но здесь был мистер Фокс.

— Да, Фокс забрал отчет.

— Хорошо. До свиданья, Аллейн. — Доктор Макколдунн протянул ему руку. — Я… я надеюсь, что вы найдете…

— Вы имеете в виду кого-нибудь, — подсказал Аллейн с лукавой искоркой в глазах, — кого никто не любит?

— Черт, но ведь это мерзкое дело! — воскликнул доктор Макколдунн, являя своим поведением образцовый пример человека, который ужасно спешит, но почему-то не может уйти, хотя никто его не задерживает. — Она-то выкарабкается, леди В., я хочу сказать. Я дал ей успокоительное и всякое такое.

Он подошел к двери и потоптался.

— Кертис вам скажет, что мы… мы заметили странное состояние ее глаз…

— Зрачки величиной с булавочную головку? — спросил Аллейн.

— А-а, так вы тоже это заметили? Ну ладно… до свидания. До свидания, Фокс. До свидания.


— Ему было, по-видимому, очень неловко, — прокомментировал Аллейн, когда дверь за доктором закрылась.

Глава 13 Умственное расстройство леди Вутервуд

1

— Я дам этой горничной немного времени, чтобы упаковать свою хозяйку на ночь, — проговорил Аллейн. — Прежде чем она вернется сюда, давайте-ка посмотрим, что у нас тут есть. Проверяйте меня, Братец Лис. Мы получили худо-бедно, но все-таки представление о местоположении и действиях Миногов и компании с их собственных слов от того момента, как закончилась эта их шарада, и до того, как они внесли умирающего лорда, который был без сознания, из лифта в квартиру. Мы знаем теперь, кто из близнецов возил их в лифте.

— Знаем? — удивился доктор Кертис.

— Думаю, да. Я к этому вернусь немного позже. Мы знаем, что Миноги сидят на финансовой мели. И мы выяснили, что они надеялись получить от жертвы нападения две тысячи фунтов. Нам известно, что будущее орудие убийства они использовали в шараде, что тесак лежал на столе в холле как раз перед тем, как лорд Вутервуд ушел из гостиной. Буквально через несколько минут тесак оттуда исчез, в этом уверен юный Майкл, наш главный свидетель по данному эпизоду.

Похоже на то, что наш убийца — это человек, который находился в прихожей после того, как лорд В. пошел к лифту, и удалился оттуда до того, как Майк вернулся в прихожую из столовой. Из свидетельских показаний следует: в течение этого краткого момента леди Фрида и Патриция отправились из столовой в спальню леди Чарльз в квартире двадцать шесть, следовательно, должны были проходить через прихожую. Леди Вутервуд и Катерин Лоуб направились из спальни в соответствующие туалеты и через прихожую не проходили. Затем леди Катерин отправилась тайком к ростовщику, не заходя в эту квартиру. Лорд Чарльз остался в гостиной. Позднее к нему присоединились его сыновья, которые через прихожую не проходили.

Хихикс, шофер, прошел из коридора двадцать шестого номера в прихожую слуг в этой квартире, а оттуда заглянул в столовую, чтобы проститься с Майклом. Майкл пошел его провожать вниз. Тот факт, что после этого все слышали, как лорд Вутервуд своим обычным голосом кричал на жену, свидетельствует в пользу Хихикса, но это придется проверять. Вы обнаружили, Фокс, что дворецкий, Баскетт, находился в гостиной слуг за исключением того момента, когда надел на лорда В. пальто и подал ему котелок и шарф! Оттуда, из прихожей, он сразу же вернулся в гостиную слуг. Одна из горничных была выходная, другая сидела в кухне с кухаркой и зловещим мистером Варчеллом. Нянюшка, форменный дракон, сидела в своей комнате вместе с горничной леди Вутервуд, Диндилдон. Похоже, что Диндилдон пошла забрать свой капор и накидку из прихожей слуг и затем направилась вниз. Передвижения Диндилдон нам не удается установить точно. Все это страшно запутанно, но всплывает один очень досадный факт.

В соответствии со всеми их показаниями, у каждого была полная возможность выскользнуть в прихожую, забрать тесак, а затем посетить лифт. Если это сделал один из Миногов, то все остальные будут врать как по нотам, лишь бы спасти его шкуру от виселицы. Девушки станут говорить нам, что они все время были вместе. Мальчики — тоже. Но лорд Чарльз и леди Чарльз в какой-то момент оставались одни. То же самое относится к маленькой тихой новозеландке, которая, должен сказать, вовремя приехала в страну своих предков на каникулы. Таким образом, вне подозрений остаются только кухарка, горничная и бэйлиф.

А в качестве заключительного бравурного аккорда ко всей этой галиматье вспомним, что леди В. не пылала нежной страстью к своему господину и повелителю и, хотя прилежно вопила всю дорогу наверх в лифте, все-таки совершенно не удивилась, что он принял смерть от тесака в глазу.


И еще. Скажите, Кертис, разве не странно, что лорд не распростился с этой юдолью побыстрее? Ведь эта страшная штука превратила его мозг в настоящий фарш!

— Только что, — напомнил доктор Кертис, — вы цитировали Тейлора. Вы помните американское дело о ломике?

— Финеас П. Гейдж?

— Оно самое. Вы, наверное, помните, что голову Финеаса насквозь пронзил железный прут длиной сорок три дюйма и дюйм с четвертью в диаметре, с заостренным концом и весом четырнадцать фунтов?

— «Отчего последовало обильное кровотечение, — устало процитировал нараспев Аллейн, — и истечение мозговой ткани».


— В конце концов к пострадавшему вернулись все его умственные способности…

— …кроме зрения поврежденного глаза. Я знал, что вы польстите мне, ссылаясь на дело Финеаса П. Гейджа. А также на дело мистера Коллиера Адамса из Мадраса и на историю человека с ножом во лбу?

— Ну вот, видите, — ухмыльнулся Кертис. — Имея перед собой такие примеры, что же вы меня спрашиваете, почему наш пациент не скончался раньше? Насколько я понимаю, он мог бы даже прийти в себя и успеть рассказать вам, кто это с ним проделал, тем самым избавив вас от всей этой работы.

— Он получил еще и здоровенный удар в висок, — заметил Аллейн.

— Да, помню, и я хотел бы знать, чему вы его приписали.

— А он объясняется плохо вытертым пятном на стальной шишечке в решетке лифта. То же самое касается синяков на правом виске и вокруг глаз, туда же относится ссадина на левом виске и вмятина на котелке лорда Вутервуда, а также пятна крови на перчатках, которые мы нашли в лифте. Перчатки, кстати, принадлежат мистеру Генри Миногу, как он сам мне легкомысленно признался. Майкл видел эти перчатки в прихожей, так что их, скорее всего, взяли одновременно с тесаком. Я довольно явственно представляю себе хороший удар в висок. Затем картинка меняется… я вижу, как левую руку располагают поверх закрытых глаз жертвы большим пальцем вниз, так что основание кисти упирается в правый висок. Голову плотно прижимают к решетке лифта. Потом, учитывая, что левая рука держит голову потерявшей сознание жертвы, правая рука вкалывает тесак в глаз между пальцами левой руки. Очень мерзкая работа.

— Это ведь пока только гипотеза?

— Прежде чем тело увезли, мы с Фоксом провели эксперимент. Мы остановили лифт этажом ниже, где квартира пустует, и проделали все снова. К счастью, окоченение только начиналось. Тело абсолютно соответствовало отметинам. Вмятина в котелке полностью совпадает с выпуклостями хромированной стали на решетке лифта. Томпсон сделал все необходимые фотографии. Результаты будут весьма поучительные, рассчитанные на то, чтобы впечатлительные присяжные попадали в обморок. А вот, как мне кажется, идет мисс Диндилдон.

2

Диндилдон была тощей женщиной около пятидесяти лет без всяких признаков индивидуальности. На ее лице улавливалось лишь выражение легкого неодобрения. Она казалась абсолютно бесцветным существом, не только в смысле отсутствия красок на лице, но и в смысле производимого ею впечатления человека, начисто лишенного характерных личных, уникальных свойств. Глаза, ресницы, губы, голос — все выглядело каким-то бесцветным и вялым. При взгляде на нее появлялось ощущение, будто она сравнительно недавно произнесла фразу «Ах, как это неприлично!», а потом забыла, что же заставило ее сказать такое, но по глупости сохранила соответствующее выражение лица. Она была одета в платье, которое могло много лет назад принадлежать кому-то другому, но с тех пор впитало ее безликость. Волосы ее прятались под сеткой, а на носу сидело пенсне. Аллейн пригласил ее сесть. Диндилдон обогнула стул и неуверенно, словно ожидая подвоха, медленно опустилась на сиденье. Ее взгляд был устремлен на край стола.

— Ну что ж, Диндилдон, — спросил Аллейн, — надеюсь, ее светлость успокоилась?

— Да, сэр.

— Она спит?

— Да, сэр.

— Тогда будем надеяться, что вы ей не понадобитесь. Я просил вас прийти сюда, потому что мы хотим, чтобы вы, если можете, вспомнили все, что вы делали с того момента, как приехали сюда сегодня вечером, и до той секунды, когда было обнаружено тело лорда Вутервуда. Мы просим всех, кто находился в это время в квартире, восстановить свои действия как можно точнее. Вы можете вспомнить, что делали?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Итак, вы приехали с лордом и леди Вутервуд в их машине. Давайте с этого мы и начнем.

Однако из Диндилдон удалось вытянуть весьма немного. Она совершенно не противилась допросу, но отвечала крайне скупыми фразами, действуя только по схеме вопрос—ответ, ни в коей мере не откликаясь на предложение Аллейна свободно рассказать о том, что она делала. Выяснилось, что большую часть времени она провела с Нянюшкой, из чьей комнаты вышла в какой-то неопределенный момент и пошла в гостиную слуг в квартире номер двадцать пять. Терпеливо и упорно расспрашивая Диндилдон, Аллейн выяснил, что, покинув комнату Нянюшки, она обнаружила в коридоре Хихикса и Майкла, игравших с паровозиком, а в прихожей квартиры двадцать пять остальных юных Миногов, наряжавшихся для исполнения шарады. Диндилдон скромно подождала на лестничной площадке, пока молодые люди не ушли в гостиную, а потом проскользнула по коридору в гостиную слуг, где встретила Баскетта, с которым поговорила и выпила рюмочку шерри. Заглянула она и к кухарке. Она понятия не имела, сколько времени заняли эти ее блуждания. Когда ее стали расспрашивать подробнее, она еще вспомнила, что в двадцать пятой квартире вымыла руки. После этого действия неопределенной продолжительности она прошла по коридору к прихожей, собираясь вернуться к Нянюшке в квартиру двадцать шесть. Однако в прихожей она увидела Баскетта, который надевал на лорда Вутервуда пальто. Она немедленно направилась в гостиную слуг, услышала, как лорд Вутервуд зовет свою жену, забрала свою сумочку и поспешила на лестничную площадку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хихикс спускается вниз. Аллейн заставил ее повторить этот эпизод.

— Я хочу окончательно прояснить этот момент. Вы были в коридоре. Вы заглянули в прихожую и увидели там лорда Вутервуда и Баскетта. Вы направились в гостиную слуг, которая находится тут же, рядышком, взяли свою сумочку, снова вышли, прошли по коридору и через прихожую вышли на лестницу. Вы кого-нибудь встретили?

— Нет, — произнесла она немедленно. Диндилдон на любой вопрос отвечала сразу, но каждый из них встречала с видом упрямого неодобрения.

— Итак, направляясь на лестницу, вы увидели спину Хихикса. А кто-нибудь еще там был?

— Мастер Майкл. Он направлялся в другую квартиру.

— Где был лорд Вутервуд, когда вы вышли на площадку?

— В лифте.

— Он сидел?

— Да, сэр.

— Точно?

— Да, сэр.

— Хорошо. Продолжайте, пожалуйста.

В ответ на просьбу продолжать Диндилдон еще плотнее сжала губы.

— Что вы делали потом? — терпеливо спросил Аллейн.

Диндилдон неохотно выдавила из себя, что потом она пошла следом за Хихиксом вниз. Она вспомнила, как слышала, что лорд Вутервуд крикнул во второй раз. Когда это произошло, она была уже на полпути вниз. Она присоединилась в машине к Хихиксу и оставалась там с ним до тех пор, пока молодая леди не спустилась за ними вниз. Все это приходилось вытаскивать из нее чуть ли не клещами.

Аллейн делал очень аккуратные записи, заставляя свидетельницу повторять отдельные эпизоды по нескольку раз.

Диндилдон была совершенно уверена в точности своих показаний и монотонно повторяла, что не видела никого, кроме Хихикса и Майкла, проходя по коридору, через прихожую, через лестничную площадку и вниз.

— Пожалуйста, подумайте сейчас очень внимательно, — повторил Аллейн. — Вы действительно больше никого не видели? Вы совершенно уверены?

— Да, сэр.

— Вот и отлично, — весело сказал Аллейн. — А теперь, пожалуйста, припомните, о чем вы говорили со слугами весь вечер?

При такой резкой перемене тактики и тона неодобрение со стороны Диндилдон только усилилось.

— Не могу ответить, сэр, — невнятно произнесла она.

— Вы хотите сказать, что не помните, если я правильно вас понял?

— Да, сэр, не припоминаю.

— Но ведь хотя бы что-то вы же должны помнить, Диндилдон. Вы довольно долго беседовали с Нянюшкой, правда же? Это должно было занять немало времени, потому что, выйдя из ее комнаты, вы увидели, как Хихикс и мастер Майкл играют с паровозиком, а они принялись за это вовсе не сразу после вашего приезда. Так о чем же вы с Нянюшкой — ее зовут, кажется, миссис Бернаби? — разговаривали все это время?

Диндилдон снова поджала губы и промолвила, что речь шла о многих вещах.

— Ну вспомните хотя бы о некоторых, будьте так любезны.

— Мы упомянули молодых леди и джентльменов… — промямлила Диндилдон.

— Ну разумеется, — дружелюбно подбодрил ее Аллейн, — вполне естественно было поговорить о семье.

— Эта тема просто всплыла, — настороженно повторила Диндилдон.

— В связи с чем?

— Миссис Бернаби все не могла ими насытиться, — кисло сказала Диндилдон с таким видом, словно Нянюшка, как заправский гурман, объедалась Миногами на банкете. — Театральная школа мисс Фрид… Простите, надо было сказать — леди Фрид, — поправила себя Диндилдон.

— Наверное, вы обе с большим интересом говорили об этих уроках?

Лицо у Диндилдон было такое, словно она хлебнула уксусу, но она согласилась.

— Да, об этом и обо всех семейных делах.

— Лорд и леди Вутервуд бывали частыми гостями в этом доме?

Как оказалось — нечастыми. На протяжении всего разговора Аллейн чувствовал себя так, словно Диндилдон была исключительно упрямой пробкой, а он — весьма слабеньким штопором, который вытаскивал на свет божий какие-то незначительные кусочки показаний, в то время как большие и существенные куски проваливались внутрь и бесследно исчезали в вине.

— Значит, этот ваш визит — в своем роде событие? — спросил он. — А давно ли вы переехали в лондонский дом?

— Нет.

— Сколько времени назад?

— Нас здесь не было.

— Вы хотите сказать, что приехали в Лондон только сегодня?

Со стороны Диндилдон не последовало никакой реакции.

Аллейн настойчиво повторил вопрос:

— Я понял вас так, что вы приехали в Лондон только сегодня. Это верно? Откуда вы приехали?

На этот раз Диндилдон все-таки соблаговолила разомкнуть неодобрительно поджатые губы:

— Из «Медвежьего утла».

— «Медвежий угол»? Это же в Кенте, правильно? Скажите, пожалуйста, вы приехали сразу же прямо в этот дом?

— Да, сэр, мы приехали прямо сюда.

— Его светлость раньше поступал так, вы не знаете?

— Не припоминаю.

— Когда вы должны были вернуться в «Медвежий угол»?

— Ее светлость заметила его светлости в машине, что ей хотелось бы задержаться в городе несколько дней.

— И что он на это сказал?

— Его светлость не хотел оставаться в городе. Его светлость хотел вернуться завтра.

— И что они решили? — спросил Аллейн. Неужели ему удалось чуть посильнее подцепить пробку? Или это только его воображение?

— Его светлость, — ответила Диндилдон, — сказал, что его не затем вытащили в Лондон, чтобы он оставался тут дольше чем один день.

— Тогда получается, — сказал Аллейн, — что они прибыли в Лондон только ради посещения этого дома?

— Мне кажется, да, сэр.

— И где вы должны были провести ночь?

— В городской резиденции его светлости, — манерно сказала Диндилдон. — Браммелл-стрит, двадцать четыре, Парк-лейн.

— А слуги были предупреждены? Ведь вы так внезапно приехали.

— В доме живут несколько самых необходимых слуг, — ответила Диндилдон. — А как же иначе? — добавила она.

— Вы не знаете, почему был предпринят этот визит?

— Его светлость вчера получил телеграмму.

— От лорда Чарльза Минога?

— Мне кажется, да.

— У вас есть какое-то представление о том, зачем лорд Чарльз хотел видеть своего брата?

Выражение лица Диндилдон стало еще более неодобрительным, если такое возможно. Аллейн подумал, что мисс Диндилдон не настолько непроницаема для сплетен, как кажется, потому что за ее неодобрением проглядывало самодовольство.

— Ее светлость, — сказала она, — упомянула, что это должен был быть деловой визит. Гм…

— А вы знаете, что это было за дело?

— По дороге, — сказала Диндилдон, — этот вопрос всплыл в беседе между его и ее светлостью.

— И?

— Я сидела впереди с мистером Хихиксом и не уловила всей беседы, за исключением нескольких слов.

— И все же вам удалось понять…

— Разумеется, — подчеркнула Диндилдон, — я не прислушивалась.

— Конечно нет.

— Но его светлость повышал голос время от времени и сказал, что не сделает того, чего от него ждет его брат.

— И что это было, вы знаете?

— Это касалось денежных вопросов.

На губах Диндилдон появилось нечто весьма похожее на издевательскую ухмылку.

— Что за денежные вопросы?

— Обычное дело. Он хотел, чтобы его светлость за него заплатил.

Больше из нее не удалось вытянуть ни слова на эту тему. Она не выражала нежелания отвечать на вопросы Аллейна, но и не интересовалась ими. Он стал гадать, было ли в ней хоть какое-то теплое чувство, хоть какая-то привязанность. В качестве эксперимента он свел разговор на леди Вутервуд и обнаружил, что Диндилдон была у нее в услужении уже пятнадцать лет. Она жеманно сказала, что ее светлость всегда была к ней очень добра. Аллейн вспомнил тусклые глаза и отвисший подбородок миледи и подивился, где могла прятаться эта доброта. Он спросил, не заметила ли Диндилдон каких-нибудь перемен в поведении ее светлости. Та вяло ответила, что ее светлость всегда была одинакова: очень добра, и все.

— Она щедрая? — отважился спросить Аллейн. Да, оказалось, что ее светлость всегда была очень щедрой и внимательной. Нажав на Диндилдон посильнее, Аллейн спросил, не заметила ли она у леди Вутервуд какой-либо умственной нестабильности. От этого вопроса Диндилдон мгновенно захлопнулась, как устричная раковина, и на все следующие вопросы либо отвечала отрицательно, либо не отвечала вовсе. Она не считала поведение леди Вутервуд странным. Она не могла сказать, интересуется ли леди Вутервуд потусторонними явлениями. Нет, леди Вутервуд не принимает никаких лекарств. Отношения леди Вутервуд с ее мужем ни в чем не выходили за рамки обычных. Она не могла сообщить, в каком таком санатории лежала леди Вутервуд. Она не заметила в поведении леди Вутервуд несколько минут назад ничего странного или необычного. Ее светлость расстроена, заявила Диндилдон, а люди часто ведут себя несдержанно, когда бывают расстроены. Это ведь естественно.

— Это потому вы делали знаки сиделке через плечо ее светлости? — спросил Аллейн.

— Ее светлость страдает от последствий шока, — проронила Диндилдон в приливе относительной откровенности. — Ее никак нельзя беспокоить вопросами. Я знала, что ей надо быть в постели.

То же самое продолжалось, когда они перешли к теме покойного лорда Вутервуда. По словам Диндилдон, это был чрезвычайно тихий джентльмен. Она не сказала бы, что он был скуп, но и щедрым она его тоже назвать не смогла. Она не могла сказать, относился ли он к своей жене с пониманием.

При помощи поразительной скупости на слова Диндилдон сумела создать у Аллейна впечатление, что он свалял с ней дурака, и Аллейну оставалось только признаться в этом. Наконец инспектор истощил свой запас вопросов и сидел, молча глядя на эту удивительно раздражающую его женщину. Внезапно он поднялся, обошел стол и остановился возле нее. В отличие от большинства высоких мужчин Аллейн владел искусством быстрых и плавных движений. Диндилдон настороженно окаменела на краешке стула.

— Вы, разумеется, понимаете, что лорда Вутервуда убили? — спросил Аллейн, глядя в упор на упрямую горничную.

Она побледнела.

— Вы это знаете? — повторил Аллейн.

— Все так говорят, сэр, — отозвалась Диндилдон, избегая его взгляда.

— Это кто же «все»? Вы были с леди Вутервуд с того момента, как это произошло. Это она сказала, что ее мужа убили?

— Так сказала сиделка.

— Сиделка говорила вам, как он умер?

— Да, сэр.

— Повторите, пожалуйста, ее слова как можно точнее. Диндилдон облизнула губы.

— Сиделка говорила, что ему нанесли рану ножом.


— Каким ножом?

— Я хотела сказать — тесаком для мяса.

— Как это было сделано?


— Сиделка сказала, что его светлость закололи в глаз.

— Кто это сделал?

Диндилдон уставилась на инспектора.

— Вы меня прекрасно слышали, — сказал Аллейн. — Кто убил лорда Вутервуда?

— Не знаю. Я ничего об этом не знаю.

— Вы понимаете, что его убил кто-то, кто был в этой квартире.

— Так сказала сиделка.

— Так и есть. Вы понимаете, что, если вы можете доказать, что никоим образом не могли вонзить нож в глаз лорду Вутервуду, вам надо немедленно это сделать.

— Но я ведь уже сказала… Я сказала, что была уже внизу, когда он во второй раз позвал ее светлость.

— Откуда мне знать, правда ли это?

— Мистер Хихикс должен был это слышать. Он знал, что я иду сзади. Спросите мистера Хихикса.

— Я его спрашивал. Он не помнит, что слышал, как лорд Вутервуд кричал во второй раз.

— Но он действительно звал жену во второй раз, сэр. Я говорю вам, что слышала его. Наверное, мистер Хихикс был уже далеко. Я спускалась за ним следом.

— И вы говорите, что не встретили никого и никого не видели, пока шли по коридору, через прихожую и по лестничной площадке?

— Только мистера Хихикса, сэр, но он меня не заметил. Я только мельком увидела его спину, когда он начал спускаться по лестнице, и спину мастера Майкла, когда он пошел во вторую квартиру. Перед Богом говорю, что это правда.

— А вы довольно говорливы, когда дело касается вашей собственной безопасности, — подняв бровь, заметил Аллейн.

— Это все правда, — повторила Диндилдон пронзительным голосом. — Я вам сказала только правду.

— Вы находитесь в услужении у леди Вутервуд уже пятнадцать лет и, однако, не имеете представления, в какой лечебнице она находилась и по какой причине она там оказалась. Вы не знаете, интересуется она оккультизмом или нет. Вы утверждаете, что она никогда не принимает никаких лекарств. Вы все еще настаиваете, что эти три утверждения — правда?

— Я не стану обсуждать мою хозяйку. Она ничего плохого не сделала. Сейчас она испугана и потрясена. Я не имею права отвечать на такие вопросы о ней.

Руки Диндилдон судорожно ерзали с сухим шелестом по ткани платья. Аллейн с минуту смотрел на нее, потом отвернулся.

— Хорошо, — заключил он, — оставим все как есть. Прежде чем вы уйдете, я хотел бы, чтобы вы показали мне на этом плане точное свое положение, когда мастер Майкл пошел во вторую квартиру, а вы увидели лорда Вутервуда, который сидел в лифте.

— Не уверена, что помню точно.

— А вы постарайтесь вспомнить.

Он положил на стол план и карандаш. Диндилдон взяла карандаш в левую руку и, немного подумав, поставила на плане две бледные точки.

— Ваши показания через некоторое время перепечатают, и вам придется потом их подписать, — предупредил ее Аллейн. — Пока на этом все. Спокойной ночи.

3

— Вы удивительно резко повели себя с ней, — качая головой, промолвил Кертис. — Я никогда еще не слышал, чтобы вы были так резки с женщиной. В чем дело?

— Она — лгунья, — отрезал Аллейн.

— Потому только, что не пожелала обсуждать свою хозяйку? Помилуйте, разве это не достойно скорее похвалы?

— Не поэтому. Она наговорила нам тут сорок бочек арестантов. Посмотрите потом на ее показания, и вы сами заметите это.

— Боюсь, что вы мне льстите. Как вы думаете, почему она лгала?


— Во всяком случае, не потому, что убила своего хозяина, — проворчал Аллейн. — Это сделал абсолютный правша.

— Она может одинаково ловко владеть обеими руками.

— Не думаю. Она открывала и закрывала дверь, ставила точки на плане и вынимала носовой платок левой рукой. Она каждый раз пользовалась левой рукой, когда помогала леди Вутервуд. Не она наш человек, разве что она соучастница постфактум. Как вам кажется, Фокс?

— Мне кажется, что у нее тепленькое местечко под боком у ее светлости, — сказал Фокс, глядя поверх очков.

— Ну ладно, мне надо идти, — спохватился Кертис. — Узнаю, как там насчет вскрытия. Фокс позвонил коронеру. Я примусь за него с самого утра. У Кэрнстока завтра утром операция, он сказал, что заедет посмотреть потом. Не думаю, чтобы мы обнаружили что-нибудь интересненькое для вас. Я вам завтра позвоню где-нибудь в середине дня. Спокойной ночи.

Доктор Кертис вышел. Фокс закрыл записную книжку и снял очки. Где-то в квартире часы пробили одиннадцать.

— Ну что ж, Братец Лис, — задумчиво проговорил Аллейн, — дело идет. Лучше поговорим-ка мы с кем-нибудь еще из Миногов. Кого нам хотелось бы? Что, если мы последуем совету мистера Генри и побеседуем с его матушкой?

— Очень хорошо, — отозвался Фокс.

— Отпустим, пожалуй, леди Катерин домой. Не можем же мы все время держать их тут, как в коробке, до бесконечности.

Аллейн взглянул на констебля.

— Передайте от меня поклон леди Чарльз Миног и сообщите, что я буду очень ей признателен, если она уделит мне несколько минут. И скажите, что мы больше не станем задерживать леди Катерин Лоуб сегодня вечером. Только не называйте их леди Миног и леди Лоуб, это совершенно не принято! И не забудьте предупредить констебля, который стоит на посту у входа, что леди Катерин следует выпустить. Она живет в Хаммерсмите, Фокс. Придется за ней понаблюдать.

— Она не из того теста, из которого делают убийц, сэр, — заметил Фокс.

— Она и на фею не слишком похожа, но тем не менее обладает способностью внезапно исчезать и появляться.

— Как это, мистер Аллейн?

— По ее собственным словам, она встретила Майкла на лестничной площадке, когда он шел во вторую квартиру. Диндилдон видела Майкла, но не видела леди Катерин Лоуб.

— Может быть, юный джентльмен ходил туда-сюда два раза?

Аллейн отрицательно покачал головой.

— Юный джентльмен пока что наш самый лучший свидетель, Фокс. Он говорит правду. Насколько я могу судить, фамильный талант к художественному свисту с ним разминулся. Он хороший мальчик, юный Майкл. Не-ет. Либо наша Диндилдон прибавила к своему мешку вранья еще и это, либо…

Джибсон, констебль, открыл дверь и отошел в сторону. Вошла леди Чарльз Миног.

— Вот и я, мистер Аллейн, — произнесла она бодрым голосом. — Я готова посильно служить правосудию, но, надеюсь, вы не ждете от меня умных ответов, потому что сразу могу гарантировать вам их отсутствие. Если вы скажете мне, что это тетя Кит обагрила руки кровью Габриэля, то я только отвечу: «Ай-ай-ай, так это все-таки тетя Кит! Как некрасиво с ее стороны!»

Шарло придвинула кресло к торцу стола и опустилась в него, перенеся весь свой вес на руки, опершиеся на подлокотники кресла, как делают пожилые люди.

— Конечно, вы наверняка смертельно устали, — сказал Аллейн. — Вы знаете, есть одна общая особенность, которая проявляется у всех, когда возникает дело вроде этого. Все чувствуют себя морально и физически измученными и истощенными. Это последствия шока, наверное.

— И очень неприятное чувство, отчего бы оно ни происходило. Будьте так любезны, посмотрите, нет ли на боковом столике сигарет.

Коробка оказалась пустой.


— Позвонить, чтобы вам принесли сигареты, — спросил Аллейн, — или вы предпочтете воспользоваться моими? — Он положил перед ней свой портсигар, пепельницу и спички. — По-моему, они вашего сорта.

— Действительно. Как мило с вашей стороны. Но мне надо позаботиться, чтобы сигареты все-таки принесли. Если мы будем тут сидеть и говорить, вы оглянуться не успеете, как я выкурю все ваши, и что вы тогда будете делать?


— Курите, пожалуйста. Мне нельзя курить на работе. Аллейн понаблюдал, как леди Чарльз прикурила сигарету и глубоко вдохнула дым. Руки ее подрагивали.

— Теперь я готова ко всему, — заявила она.

— Это не будет серьезной торжественной беседой. Я просто хочу проверить все ваши передвижения по квартире, что, по-моему, труда не составит, а потом, возможно, задам вам несколько вопросов, которые смогут прояснить темные места в показаниях других.

— Боюсь, что я могу только еще больше запутать дело, но постараюсь отвечать разумно.

— По моим записям, — заговорил Аллейн, с сомнением глядя в бумаги, — вы пошли в свою комнату вместе с леди Катерин Лоуб и леди Вутервуд и оставались там, пока не услышали, как лорд Вутервуд зовет свою жену во второй раз. Затем вы направились в гостиную, а следом за вами пошла леди Вутервуд.

— Да. Только она в гостиную не заходила.

— Вы хотели попросить, чтобы кто-нибудь отвез гостей вниз на лифте?

— Совершенно верно, — спокойно отозвалась Шарло.

— Скажите, вы кого-нибудь еще видели по дороге в столовую?


— По-моему, в коридоре был Майк. Больше никого я не видела.

— А лорд Вутервуд в этот момент находился в лифте?

— Думаю, да. Я даже не посмотрела. Его голос звучал сердито, поэтому я как бы промчалась мимо него, понимаете?

— Да, понимаю. А потом вы попросили кого-нибудь отвезти гостей в лифте, и мистер Стивен Миног вышел и повез их.

4

Аллейн скорее почувствовал, чем услышал, как она ахнула, а затем беспечно ответила:

— Нет, не совсем так. Вы же помните, что мы не заметили, кто из близнецов вышел.

— Мне кажется, я знаю, — сказал Аллейн. — Я не пытаюсь поймать вас в ловушку и заставить признать, что и вам это известно. Давайте мы остановимся на том, что кто-то из близнецов вышел, а вы отправились следом в прихожую, чтобы попрощаться. Леди Вутервуд вошла в лифт, а вы вернулись в гостиную. Правильно?

— Про меня — да.

— Я потом попрошу вас подписать это, если не возражаете. Я надеюсь, что вы сейчас проясните для нас характер покойного лорда Вутервуда, дадите нам, так сказать, возможность взглянуть со стороны. Боюсь, что многие из моих вопросов покажутся вам наглыми и бестактными. Наверное, самое отвратительное в работе полиции — это вынюхивание. Нам по необходимости приходится раскапывать всякие неприятные вещи, поймите.

— Да, конечно. Раскапывайте, пожалуйста, — разрешила Шарло.

— Как вы полагаете, леди Чарльз, могли кто-то хотеть убить лорда Вутервуда?

— Это уже не вынюхивание. Это скорее бомбежка. Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь в здравом уме мог бы хотеть физически, буквально, убить Габриэля. Однако мне кажется, что множество людей готовы были в тот или иной момент убить его на месте. Понимаете, в нем не было ни капли обаяния и он был таким невеселым. То есть я хочу сказать, что люди гораздо симпатичнее, когда они умеют веселиться. Я очень ценю веселый нрав. Но конечно, людей не убивают только потому, что они с вами несовместимы, и у Габриэля, наверное, бывали свои скучные серенькие удовольствия. Он страстно интересовался санитарным оборудованием, канализацией и дренажем и провел массу интересных экспериментов в «Медвежьем углу», где приходится дергать цепочки там, где в других местах надо просто повернуть кран и все такое. Поэтому могу сказать, что с его трубами и китайской керамикой ему было очень даже уютно. А если учесть, что Вайолет с головой ушла в черную магию, так у них обоих были хобби.


— Кажется, я и в самом деле уловил в речах леди Вутервуд запах черной магии.

— Неужели она и с вами разговаривала в таком духе?!

— Она делала довольно выразительные намеки на некие невидимые силы.

— Не может быть… Нет, Вайолет уж чересчур странная!

— Леди Чарльз, — сказал Аллейн, — вы думаете, что она?..

— Чокнутая?

— Прошу прощения…

— Не извиняйтесь, мистер Аллейн. Вайолет заходила в гостиную перед тем, как с вами повидаться, и, если она продолжала в том же духе, я удивляюсь, что вы не позвонили, чтобы принесли смирительную рубаху. Скажите, она очень странно себя вела?

— Да, как мне показалось. Я подумал, все ли тут объясняется шоком.

Леди Чарльз ничего не сказала, но печально покачала головой.

— Вы думаете, не все здесь гладко? — пробормотал Аллейн.

— Боюсь, что, если честно…

— У нее когда-нибудь были серьезные проявления болезни?

— Видите ли, мы с ними редко видимся. Мой муж почти потерял связь с Габриэлем, пока мы были в Новой Зеландии, но время от времени нам писала тетя Кит и остальные. Поэтому мы знали, что Вайолет попала в санаторий для душевнобольных в Девоншире. Этот санаторий рекомендовала старая леди Лорример, чей муж, как всем известно, сидит под замком уже сто лет. Мы слышали, что у Вайолет ее болезнь проявляется временами. Циклично.


— Что-нибудь в этом роде в семье прослеживалось и раньше?

— О, я совершенно ничего об этом не знаю. Вайолет не то из Венгрии, не то из Хорватии или Боснии. Что-то в этом роде. Ее и зовут-то не Вайолет. У нее какое-то необычное имя, начинается с «Глэ», но не Глэдис. Какое-то фантастическое имя. Так что Габриэль назвал ее Вайолет. Мне кажется, ее девичья фамилия Задоди, но я могу и ошибаться. Она была совершенно никому не известна, даже на своей венгерской или южнославянской родине. Габриэль сказал, что он подобрал ее в посольстве. Боюсь, что Чарли как-то говорил мне, будто «Посольство» — это было такое кабаре или кое-что похуже. Вы можете это помнить по тем дням, когда вы сами были совсем зеленым и лихим юнцом на вечеринках. Конечно, Габриэль представил ее ко двору и все такое, как полагается. Она была очень оригинальна и представительна в те дни: выглядела как кинозвезда, только мылась реже. И мне кажется, что даже тогда у нее случались нервные срывы.

— Должно быть, для лорда Вутервуда это были нелегкие моменты?

— Да, просто ужасные. К счастью, у них не было детей. Для нас, наверное, тоже, поскольку все так обернулось. Хотя могу честно сказать, что это не самый приятный способ стать главой семьи.

Сигарета ее погасла, и она прикурила другую. Аллейн чувствовал, что в ее быстрой речи кроется еще что-то, кроме бравады. Она слишком бессвязно говорила, слишком подчеркивала свою непоследовательность, говорила в каком-то неестественном ритме. Он подумал, что ему показывают имитацию нормальной леди Чарльз Миног, которую играет леди Чарльз, совершенно потерявшая разум от тревоги. Раз или два ему послышался в ее речи намек на заикание, и это напомнило ему Стивена, который, очевидно, заполонил собой все мысли своей матери. Крайняя материнская преданность никогда не казалась Аллейну хорошей или полезной, но здесь присутствовала маниакальная сосредоточенность на своем ребенке, когда объект любви вытеснил собой все остальное. Тревога матери, думал Аллейн, многими понимается совсем не так, как надо, люди принижают ее страстность до нежности, смертную муку — до пафоса. Он слишком хорошо знал материнский ужас, которым сейчас полнились глаза леди Чарльз. Хотя Аллейн был вполне готов к тому, чтобы сыграть на нем, ему было очень неприятно понимать, что именно он сам этот ужас и спровоцировал. Он слышал звуки ее голоса и знал, что она пытается произвести на него впечатление. «Она хочет, — подумал он, — создать у меня впечатление, что ее невестка — сумасшедшая».

— …и я так опасаюсь, — продолжала леди Чарльз, — что эти события окончательно выведут ее из равновесия. Честно говоря, мы все испугались ее, когда она приехала сегодня вечером.

— Почему?

— Понимаете, когда мы к ней обращались, она вообще не отвечала, а потом вдруг начинала говорить про всю эту сверхъестественную чепуху, невидимые силы и все такое прочее. Самое странное во всем этом…

— Что же? — поддержал ее Аллейн, когда она слегка запнулась.

— Не знаю, может быть, мне и не стоило бы об этом говорить…

— Мы будем очень признательны, если вы расскажете нам все, что представляется вам заслуживающим внимания. Мне кажется, — добавил Аллейн без нажима, — что мы можем вам обещать не терять чувства меры.

Шарло бросила взгляд на Фокса, который невозмутимо просматривал свои записи.

— В этом-то я ничуть не сомневаюсь, — ответила она. — Я только боюсь сама его потерять. Просто мне теперь кажется очень странным то, что Вайолет мне сказала.

— И что она сказала?

— Это было, когда мы находились в спальне. Габриэль очень едко выразился насчет черной магии Вайолет или что там такое она делает… и она очень разозлилась на его издевательства. Она сидела у меня на постели, уставившись в пространство, и я готова была уже схватить ее и потрясти, когда она сказала совершенно театральным голосом (только почему-то сейчас он уже не кажется мне таким театральным): «Габриэль в опасности!» Это настолько отдавало мелодрамой, что мне стало вчуже просто неловко. Она снова стала говорить, но уже очень быстро, насчет того, что кто-то там предсказал Габриэлю будущее, что его жизнь истекает быстро и стремительно, как песок в песочных часах. Наверное, она для развлечения занимается еще и предсказанием будущего в свободное от колдовства время. Но прозвучало это просто безумно, и, честно говоря, в тот момент я подумала, что она окончательно свихнулась.

Леди Чарльз перевела дыхание и посмотрела на Аллейна снизу вверх. Он не вернулся в свое кресло, а стоял рядом, заложив руки в карманы пиджака и слушая. Наверное, в его лице она прочитала что-то, чего не ожидала там увидеть: может быть, сочувствие или сожаление. Она этого не ожидала, и ее словно прорвало.

— Почему вы так смотрите? — воскликнула леди Чарльз. — Вы должны были бы стоять, как статуя правосудия. А не смотреть так, словно вам кого-то жалко! Я…

Она осеклась так же внезапно, как и заговорила, дважды ударила кулачками по подлокотникам кресла, а потом внимательно посмотрела на Аллейна.

— Ох, простите, ради бога, — пробормотала она. — Боюсь, вы были совершенно правы насчет того, что у людей в такой ситуации сдают нервы. Мистер Аллейн, я понимаю, что не стоит мне ходить вокруг да около, когда вы на меня так смотрите. Я вовсе не отношусь к числу хитроумных и расчетливых женщин. Язык у меня работает быстрее мыслей, и я уже крепко сваляла дурака. Мне кажется, что лучше мне быть совершенно откровенной с вами.

— И мне так кажется, — согласился Аллейн.

— Да. Я уверена, вы догадались о том, что я думаю об этом ужасном деле. Все, что я вам сказала, — чистая правда. Я знаю, что порой преувеличиваю, но никогда, если это касается важных вещей. Я ничего не преувеличила и не придумала про Вайолет Вутервуд. Мне кажется, она совершенно безумна. И я верю, что она убила своего мужа.

Кончик карандаша у Фокса сломался с громким треском. Он с унылой досадой посмотрел на него и достал из кармана другой.

— Вы можете подумать, — внятно и членораздельно произнесла леди Чарльз, — что я стараюсь тут ради мужа и детей. Я знаю, тетя Кит сказала вам, что мы на страшной мели и просили у Габриэля денег. Я знаю, что для вас это может показаться весьма сильным мотивом. Я знаю, что близнецы вели себя совершенно идиотски. Я даже не жду, чтобы вы мне поверили, когда я скажу вам, что они всегда себя так вели, если им грозило наказание. Тогда они принимали его на себя оба. Так было с самого их детства. Я понимаю, что все это вам не нравится, и не знаю, что сделать, чтобы вы поверили мне, что ни мой муж, ни кто-либо из моих детей не могли бы даже при стократ худших обстоятельствах убить живое существо. Но даже если бы они не были моими детьми, если бы я была лишь посторонним лицом, наблюдателем, как Робин Грей, только без самоотверженной любви Робин к нам, я бы все равно сказала, что Габриэля убила его жена.

— Пока что это вполне разумная теория, — заметил Аллейн. — Можете вы сообщить мне что-нибудь еще, кроме описания ее поведения в спальне? Как насчет мотива?

— Они долгие годы жили на ножах. Раз или два они пробовали разъехаться. Неофициально, конечно. Габриэль никогда не развелся бы с женой официально. В этом я уверена. Ему не понравилась бы сама мысль о том, что надо публично признать свою ошибку. В чем бы то ни было. И мне думается, что Вайолет никогда не была настолько нормальна, чтобы обычным путем избавиться от мужа. Даже если бы это пришло ей в голову… боюсь, ей бы эта мысль тоже не понравилась. Существуют такие удобные вещи, как «Медвежий угол» и дом в Лондоне. Она, конечно, могла бы развестись с ним. У него было несколько довольно вульгарных связей, о которых все знали, но никто не говорил. Они ненавидели друг друга годами, тусклой холодной ненавистью, но сегодня днем они оба вели себя не как всегда. Вайолет просто исходила ядом. Было такое ощущение, что она слила свою неприязнь ко всем другим людям в одну страшную ненависть к Габриэлю. Вот как это было.

— Понятно. И когда, по-вашему, она могла успеть это сделать?

— Я думала об этом. Понимаете, она оставила меня и тетю Кит в спальне после первого окрика Габриэля. Она не возвращалась обратно до тех пор, пока он не крикнул во второй раз, потом мы обе вышли на лестничную площадку, а я пошла в гостиную. В прихожей и на лестничной площадке никого больше не было.

— В этот момент леди Вутервуд вела себя как-нибудь странно?

— Не могу даже сказать вам, насколько странно и угрожающе. Я протянула ей руку, чтобы провести по коридору, но она отшатнулась от меня, словно я ее ударила, и пошла за мной следом. Я даже испугалась и постаралась поскорее пройти коридор. Но она топала следом и что-то бормотала себе под нос. У меня было такое ощущение, что за мной по пятам крадется полудикая собака. В любой момент возьмет и цапнет за ногу.

Возникла пауза. Аллейн повернулся и подошел к одному из окон. Фокс удивленно поднял глаза на инспектора.

— Мистер Аллейн? — потрясенно спросила леди Чарльз. — Что вы делаете? Вы… Неужели вы смеетесь?!

Аллейн повернулся к ней. Лицо его покраснело. Он стоял перед леди Чарльз, протягивая к ней руки.

— Леди Чарльз, — проговорил он. — Я полностью заслуживаю, чтобы вы подали жалобу и меня выкинули бы из полиции. Я сделал абсолютно непозволительную вещь. Мне нет никакого прощения, и все же я прошу прощения от всего сердца.

— Но я совершенно не хочу, чтобы вас выставили из полиции. Но почему вы рассмеялись?

— Я… боюсь, что мое извинение окажется хуже проступка.

— Это вы надо мной смеялись, — убежденно сказала леди Чарльз. Напряжение исчезло из ее голоса. — Люди часто надо мной смеются. Но что такого я сказала? Мистер Аллейн, я настаиваю, чтобы вы объяснили мне.

— Ничего особенного. Есть люди, которые не могут удержаться от нервного смеха, когда они слышат о чьей-то внезапной смерти. Естественно, следователь полиции к ним не относится, но я боюсь, что, когда я слышу о чем-то зловещем и драматичном, да еще если это рассказывают с большим талантом, я иногда реагирую таким образом. То, как вы описали леди Вутервуд… как она шла за вами следом и бормотала… Простите, я жалкий человек…

— Послушайте, вы случайно с нами не в родстве? — задумчиво спросила леди Чарльз.

— Насколько мне известно, нет.

— Никогда не знаешь точно. Все Миноги смеются при разных плохих новостях, поэтому я подумала, что вы тоже из наших. Я и сама из Миногов, из очень отдаленной ветви. Ничего такого, что не позволяло бы выйти замуж по санитарно-гигиеническим соображениям. А как была девичья фамилия вашей матери?

— Бландиш, — беспомощно ответил Аллейн.

— Надо будет спросить Чарли. Бландиш… А пока что давайте вернемся к бедной Вайолет.

— Прекрасно.

— Осталось сказать не так уж и много. Правда, она могла сделать все что угодно, вместо того чтобы идти в туалет… или пока я была в гостиной, хотя ей надо было бы действовать очень быстро, чтобы успеть.

— Да.

— Это все?

— Еще один вопрос. Вы не могли бы назвать имя доктора, к которому леди Вутервуд обращалась, прежде чем ее положили в санаторий?

Леди Чарльз всплеснула руками.

— Господи, это же было сто лет назад! Конечно я не помню.

— А что это был за санаторий?

— Это где-то в Девоншире. Может быть, в Дартмуре… или это я о чем-то другом вспомнила?


— Как дела, мамуля? — спросила Фрида по-французски.

— Не так уж и плохо, — отозвалась леди Чарльз на том же языке. — По крайней мере, я его рассмешила.

— Рассмешила! — воскликнул лорд Чарльз. — Бог мой, но как?

— Пришлось над этим потрудиться, — устало сказала Шарло. — У него создалось впечатление, что я этакий постаревший enfant terrible.[20] Ему кажется, что он совершил непростительную бестактность, посмеявшись надо мной. Он совершенно очаровательно извинялся.

— Надеюсь, Имми, ты не переиграла.

— Нет, дорогой, ни в коем случае. У него не было ни малейшего представления, к чему я клоню. Не волнуйся, пожалуйста.


«Не волнуйся, пожалуйста», — написал по-французски констебль Мартин на последней страничке своего блокнота и со вздохом достал из кармана свежий.


— Черт побери эту женщину! — буркнул Аллейн в столовой. — Она вознамерилась меня сломить, и, видит бог, ей это удалось. И она думает, что это ей сойдет с рук!

— Вы очень мило извинялись, мистер Аллейн, — сказал Фокс. — Наверное, она тоже так думает.

— Подавайте сюда близнецов, Джибсон, — велел Аллейн.

Глава 14 Ложная клятва Роберты

1

— Видите ли, — проронил Аллейн, стараясь все время смотреть на близнецов, — вы не абсолютно одинаковые. Почти у всех людей расстояние между наружным углом левого глаза и левым углом рта отличается от такого же расстояния справа. Линия, проведенная через оба глаза, не будет параллельна линии, проведенной через рот. В каждом лице как бы есть острый угол и тупой. Вот почему, если вы посмотрите на отражение в зеркале кого-нибудь хорошо знакомого, оно покажется вам странным и искаженным. В обоих ваших лицах острый угол с левой стороны лица. Но у лорда Стивена этот угол более острый.

— Это что? — спросил Стивен. — Система Бертильона? Г-говорящий портрет?

— Что-то вроде того, — ответил Аллейн. — Бертильон уделял очень много внимания ушам. Он разделил ухо на двенадцать основных участков и заметил, что существует еще и внутреннее деление каждого участка. Ваши уши не совсем идентичны ушам вашего брата. И, кроме того, у вас на шее возле уха большое родимое пятно. Леди Вутервуд обратила на него внимание, когда ехала с вами в лифте. — Он повернулся к Колину. — Так что, как видите, было бы очень глупо продолжать утверждать, что в лифте вниз поехали именно вы. Это ведь ложные показания, а на ложные показания закон не всегда смотрит сквозь пальцы.

— Невезуха, Кол, — пробормотал Стивен, рассмеявшись дрожащим смехом. — Ты п-пропал.

— Мне кажется, вы нас пытаетесь подловить, мистер Аллейн, — заявил Колин. — У вас шанс пятьдесят на пятьдесят. Я не верю, чтобы тетя В. заметила на чьей-то шее фурункул, не говоря уже о родинке. Она совсем чокнутая. Я придерживаюсь своих прежних показаний. И могу точно сказать вам, что произошло в лифте.

— Я в этом уверен, — вежливо промолвил Аллейн. — Но, видите ли, я совершенно убежден, что нам этого не надо. У вас двоих было предостаточно времени еще до прихода полиции, чтобы пошептаться. Я знаю, что ваши рассказы будут совпадать во всех деталях, но не уверен, что нам понадобится их слушать, лорд Колин. Так что не вижу повода вас задерживать. Спокойной ночи.

— Это просто ловушка, — медленно проговорил Колин. — Никуда я не уйду. Вы запишете мои показания, хотите вы того или нет.

Инспектор устало вздохнул и терпеливо объяснил:

— Нам не разрешается ставить свидетелям ловушки. За это я вам ручаюсь. Кроме того, я бы ставил вам ловушку, если бы и дальше притворялся, что не знаю, кто из близнецов ехал в лифте, и тем самым подстегивал бы вас и дальше играть вашу комедию ошибок.

— Ут-тихни, Колин, — быстро сказал Стивен. — Не получится. Я и с самого начала не хотел, чтобы ты это делал. Мистер Аллейн, вы совершенно п-правы. Я не убивал дядю Г., но, даю вам свое слово чести, это я повез их вниз, а Колин остался в гостиной. Не надо больше ложных показаний, Кол, ради бога, п-просто посиди.

Побледнев, оба близнеца уставились друг на друга. Так получилось, что их позы оказались редкостно точным зеркальным отражением друг друга, вплоть до угла наклона головы. Идентичные близнецы всегда поражают стороннего наблюдателя. Нам всегда кажется, что внешнее сходство должно быть проявлением внутреннего единства. Легко поверить, что близнецы знают все мысли друг друга, трудно представить себе близнецов, которые ссорятся. Но Аллейн усомнился, что близнецы действуют по обоюдному согласию, когда Колин вдруг произнес:

— Пожалуйста, позвольте мне остаться, пока вы будете говорить со Стивеном. Я прошу прощения, что так себя вел. Я очень хочу быть здесь.

Аллейн ничего не ответил, и Колин добавил:

— Я не стану влезать в разговор. Я просто буду тут сидеть, и все.

— Он все знает п-про меня, — сообщил Стивен. — Я ему рассказал.

— Если ваш брат сперва сообщит нам, что он делал, пока вы были в лифте, — предложил Аллейн, — то пожалуйста.

— Сделай это, Кол, я прошу, — попросил Стивен. — Если ты этого не сделаешь, я буду выглядеть п-последним подлым трусом.

— Ладно, — ответил Колин, — я объясню.

— Ну вот и отлично, — сказал Аллейн. — Садитесь оба. Они уселись друг напротив друга у стола.

— Лучше, — заговорил Колин, — я сначала вам объясню, что мы не первый раз выкидываем это коленце, объединяясь для наказания. Еще маленькими мы так уговорились между собой. Конечно, может показаться, что это очень глупо звучит, совсем как в детской книжечке: «„Сэр, это сделал я!“ — признался маленький Эрик» — и все такое прочее. Но это просто у нас такой уговор. Не на каждый раз, конечно, только когда заваривается крупная каша. Это не означает, что я считаю, будто Стивен прикончил дядюшку Г. Ведь Стивен мне сказал, что это не он, так что я точно знаю.

Колин выговорил все это с непоколебимой уверенностью. Стивен только посмотрел на него.

— Это не я — и все, — подтвердил он.

— Я понимаю, Стив. Я просто объясняю все это мистеру Аллейну.

— Позднее мы поищем что-нибудь более убедительное для суда присяжных. А пока расскажите, что вы делали.

— Я? — переспросил Колин. — О, я просто стоял в гостиной вместе с Генри и с отцом.

— О чем вы говорили?

— Я листал «Панч».

— А остальные о чем говорили?

— Генри спросил: «Они уже ушли?» — а мой отец ответил: «Да». Мне кажется, никто ни слова не произнес, пока тетя В. не завопила, и тогда Генри удивился: «Это что, пожарная сирена? Мне казалось, пожарные машины ездят с колокольчиками?» Отец отозвался: «Это какая-то женщина». Генри фыркнул: «Как противно!» Тут отец заметил: «Это со стороны лифта», а Генри ответил: «Тогда, значит, это возвращается тетя В.». К этому времени вопли звучали ближе, и Генри, по-моему, повторил: «Ужасно противно!» Но тут отец сказал: «Наверное, что-то случилось» — и быстро вышел из комнаты. Генри заметил: «Она совсем рехнулась! Пошли». И тоже вышел. Моя мать, Фрид и, по-моему, Плюшка были на площадке, а лифт стоял наверху. Стив открыл двери и вышел. И придержал дверь. Тетя В. с воплем выскочила из лифта. Тут начался совершенно невообразимый хаос, и я не помню, что было дальше, да вы и слышали уже про это от других.

— Я бы хотел знать, когда ваш брат решил прибегнуть к вашему уговору.

— Я не хотел… — начал Стивен.

— Заткнись, — оборвал его Колин. — Когда они все стали бегать кругами и звонить докторам и полицейским, Стивен пробормотал, что его тошнит. Я пошел с ним в ванную, там его вырвало. Потом мы отправились ко мне в комнату, и он мне рассказал, как все было. И я ему напомнил, что если что-нибудь стрясется, — вроде вас, сэр, — то наш уговор остается в силе. Стивен ответил, что не хочет меня впутывать, но я, конечно, и сам впутался, как вы уже знаете. Вот и все.

— Спасибо, — ответил Аллейн.

Колин закурил сигарету.

— Наверное, теперь я могу рассказать, что случилось в лифте, — предложил Стивен.

— Будьте добры, — откликнулся Аллейн. — С того момента, как леди Чарльз вошла в гостиную.

Стивен выбил пальцами барабанную дробь на столе. Движения у него были более резкими, чем у его близнеца, заметил Аллейн. Колин произносил слова с немного деланой медлительностью, спокойно глядя на Аллейна сквозь светлые ресницы. Стивен говорил отрывисто, его заикание стало более заметно, он все время поглядывал на Аллейна и снова отводил взгляд. Его беспокоило, что Фокс делает пометки.

— Моя мать, — начал Стивен, — попросила кого-нибудь отвезти их на лифте. Я и п-пошел.

— К лифту?

— Да.

— Кто был в лифте?

— Он. Он там сидел.

— Двери были закрыты?

— Да.

— Кто их открыл?

— Я. Тетя В. стояла неподвижно, как будто примерзла к площадке. Когда я открыл двери, она словно бы очнулась и вплыла внутрь.

— А потом? Вы сразу зашли следом?

— Ну, я остановился, просто подмигнул маме, а потом вошел в лифт и нажал на кнопку спуска…

— Минутку. Как расположились в лифте лорд и леди Вутервуд?

— Он сидел в углу. Шляпа на голове, шарф замотан, воротник п-поднят. Я д-думал, что он уснул.

— Уснул? Но ведь только что он орал во весь голос.

— Ну, если не уснул, так надулся. Собственно г-гово-ря, я тогда именно и подумал, что дядя дуется, сидя там в углу.

— А почему он должен был дуться?

— Да он вообще был индюшачьей породы. К тому же тетя В. заставила его ждать.

— Вы заметили его шляпу?

— Ж-жуткая шляпа.

— А что в ней было такого особенного?

— Разве что у нее был такой вид, словно она принадлежала бродяге. По правде с-сказать, я не мог его как следует разглядеть. Тетя В… Тетя Вайолет стояла между нами, и свет не горел.

— Она стояла лицом к нему?

— Н-нет. Лицом к дверям.

— Хорошо. И что потом?

— Ну, я п-просто нажал на кнопку, и лифт пошел вниз.

— А дальше?

— К-когда мы проехали примерно с полпути, тетя Вайолет вдруг принялась вопить. Я на них обоих и не посмотрел. Я просто услышал вопль, подскочил как черт и машинально нажал на «стоп». Мы и остановились. Мы находились почти внизу. Чуть ниже второго этажа.

— И?

— Ну, конечно я обернулся. Я не видел дядю Г. Она стояла между нами спиной ко мне и вопила как резаная свинья. Это было ужасно. Словно над ухом завывал паровозный гудок. Она отодвинулась, и я его увидел.

— И что вы увидели?

— Вы знаете, как это выглядело.

— Не совсем. Мне хотелось бы услышать подробное и точное описание.

Стивен нервно облизнул губы и провел рукой по лицу.

— Н-ну вот, дядя сидел на скамейке. Я припоминаю, что в его шляпе образовалась какая-то вмятина. Тетя потрясла его за плечо, и он вроде как повалился вперед. Голова у него с-склонилась к коленям, а шляпа упала. Тут тетя Вайолет… она подняла его. И я увидел…

— Что вы увидели? Простите, — извинился Аллейн, — но это и правда очень важно. Описание леди Вутервуд было не слишком точным. Я хочу видеть перед собой четкую картину.

— Ч-чего бы х-хотел я, — пылко воскликнул Стивен, — так это как раз не видеть ее! Н-не могу… Кол, с-скажи ему… я н-не могу… Это слишком ужасно.

— А знаете, молодые люди, — проговорил Аллейн, — есть, по-моему, что-то очень правильное в теории о том, что нельзя стараться похоронить в себе страшные и скверные переживания. Идея Старого Моряка[21] очень разумна. Описывая что-то ужасное, вы частично избавляетесь от неприятного впечатления.

— Неприятное! Б-бог мой, тесак торчал у него из глаза, а кровь стекала по лицу и попадала в рот! Он издавал жуткие животные звуки…

— А кроме этого на лице были заметны какие-нибудь раны? — спросил Аллейн.

Стивен зарылся лицом в ладони. Голос его звучал глухо.

— Да. На виске. Что-то такое. Я заметил, когда посмотрел… вот сюда. — Пальцы Стивена коснулись виска.

— И что вы сделали?

— Моя рука лежала возле к-кнопок. Наверное, я сразу нажал кнопку верхнего этажа. Н-не знаю даже, нарочно или нечаянно. Мы поехали наверх. Тетя все кричала. Когда я открыл наверху дверь, она почти что в-выпала наружу. Это все. — Стивен схватился за край стола и в первый раз посмотрел прямо на Аллейна. — П-простите, что я не могу рассказать яснее, — извинился он. — Не знаю, п-почему я так вдруг расклеился. Я ведь держался до сих пор. Я даже сам удивлялся, что еще держусь.

— Шок, — пояснил Аллейн. — У некоторых людей он наступает не сразу. Скажите, во время спуска в лифте вы стояли лицом к кнопкам?

— Да.

— Все время?

— Да.

— Вы не слышали за спиной каких-либо движений?

— Я н-не помню, чтобы я вообще что-то слышал. Поездка ведь совсем недолгая.

— Точнее говоря, до первого этажа — тридцать секунд, — сказал Аллейн. — Вы спустились не до конца. Вы не слышали глухого стука?

— Если и слышал, то не помню.

— Ну хорошо. Вернемся немного назад. Пока ваш отец разговаривал с лордом Вутервудом, вы все лежали на ковре в этом углу.

Стивен и Колин обменялись взглядами. Колин беззвучно произнес только одно слово: «Плюшка!»

— Нет. Леди Патриция только сказала нам, что вы лежали на полу. Она объяснила, что это была такая игра. Мы обратили внимание, что игра происходила в том месте, где находится забитая дверь. На ковре сохранились следы губной помады возле щели, а чуть дальше — гуталин с ваших ботинок. Очень трудно удержаться от искушения предположить, что ваша игра состояла в подслушивании разговора в соседней комнате.

— Послушайте, — вдруг спросил Стивен, — а по-французски вы говорите? Да, разумеется… Вы, конечно же, должны знать французский.

— Заткнись, — буркнул Колин.

— Я на ковре не лежал, — сказал Аллейн. — А мистер Фокс пробыл на нем ровно столько, чтобы расслышать, как кто-то сказал: «Taisez-vous donc!» — по-моему, вы, лорд Колин.

— А он вечно говорит «заткнись», — мрачно пробормотал Стивен, — что по-английски, что по-французски…

— А ты зато вечно плюешь на мои советы, — огрызнулся Колин. — Нет чтобы хоть раз послушаться.

— Давайте не будем углубляться в это, — предложил Аллейн. — Значит, после того как закончилась эта увлекательная игра и вошел ваш брат Майкл, вы двое с вашим старшим братом отправились в гостиную, а ваши сестры — в квартиру двадцать шесть. Вы пошли в гостиную сразу же и все вместе?

— Да. Мы пошли все вместе. Девочки первыми.

— Генри только выглянул в к-коридор.

— В каком направлении?

— К прихожей. Его не было всего секунду или две. Он вошел в гостиную сразу после нас.

— И вы оставались в гостиной до того, как пришла леди Чарльз?

— Да, — ответили близнецы в один голос.

— Понятно. Ну что ж, почти все теперь понятно. Еще один вопрос, который, по-моему, я могу задать вам обоим сразу. Разумеется, вы понимаете, что я не стал бы его вам задавать, если бы он не был для нас важен. Какое впечатление у вас создалось от леди Вутервуд за этот вечер?

— Маньячка, — отозвались близнецы хором.

— В прямом смысле слова?

— Да, — ответил Колин. — Мы все так думаем. Сумасшедшая.

— Понятно, — повторил Аллейн. — Думаю, это все. Спасибо.

2

Когда близнецы снова появились в гостиной, Роберта заметила, что они бледны и трясутся в ознобе, словно Нянюшка дала им свое самое эффективное рвотное. Они холодно обвели взглядом остальных членов семьи, прошли к дивану и плюхнулись на него.

— Ну, — наконец проговорил Колин после долгого молчания, — не вижу никаких причин, почему нам не объявить на простом английском, что шило вылезло из мешка, что обман лопнул, что все про все знают.

— Что ты хочешь сказать, Колин? — воскликнула Шарло. — Ты не?..

— Мамочка, мы ничего нового ему не открыли, п-по-тому что он и так абсолютно все знал, — сказал Стивен. — Он знал, что в лифте был я. Что именно я нажал эту маленькую к-кнопочку.

— Я же тебе говорила, — изрекла Фрида. — Я тебе говорила, что вам никогда его не провести.

Стивен смерил ее ледяным взором.

— Неужели одна из моих сестер, — процедил он, — способна сказать такую избитую идиотскую фразу? Да, Фрид, да, дорогая, ты же мне говорила.

— Но, Стивен, — произнесла Шарло таким необычным голосом, что Роберта в первую секунду не могла понять, кто же это заговорил. — Стивен, дорогой, но не может же он считать, что это сделал ты?! Стивен!!!

— Все в порядке, не волнуйся, мамуля, — отозвался Колин. — Не вижу, откуда взяться таким подозрениям.

— Разумеется, неоткуда, — громко сказал лорд Чарльз. — Дорогая девочка, ты расстроена и устала, поэтому сама не знаешь, что говоришь. В полиции не дураки служат, Имми. Тебе не о чем волноваться. Ложись в постель, дорогая. — И он добавил древнюю успокоительную формулу, хотя и без особой убежденности: — Утро вечера мудренее.

— Но как они?.. — спросила Шарло.

— Сердце мое, ну конечно они во всем смогут разобраться. Несомненно, нас ждут очень неприятные времена. Кто-то убил Габриэля, и, хотя это совершенно ужасно, мы можем, естественно, надеяться, что полиция найдет убийцу. Это все страшно, но совершенно необязательно терзать себя, воображая всякие разные ужасы. — Он погладил усы. — Дорогая моя, — продолжал он, — предполагать, что для мальчиков существует какая бы то ни было опасность оказаться под подозрением, — значит оскорбить их, Имми. Невиновным людям даже в самом страшном деле не грозит никакая опасность.

Фрида посмотрела в противоположный конец комнаты, где над спинкой кресла виднелась рыжая голова констебля.

— Вы тоже с этим согласны? — громко спросила она.


Изумленный констебль поднялся на ноги.

— Простите, мисс?

— Было бы очень здорово, — промурлыкала Фрида, — если бы мы узнали, как вас зовут.

— Мартин, мисс.

— Так вот, мистер Мартин, я спросила вас, могли бы вы поклясться, что невиновные в этом деле находятся в такой же безопасности, как в раю, независимо от того, насколько подозрительно они выглядят?

— Да, мисс, — ответил констебль.

— Ослица ты моя, — фыркнул Генри, испепеляя Фриду взглядом, — это кто же подозрительно выглядит?

— Генри! — вмешалась леди Чарльз, — ты не должен так разговаривать с Фрид!

— Прошу прощения, мама, но Фрид абсолютно то самое, чем я ее назвал.

— И вовсе нет! — вскричала Фрида. — Мы все выглядим подозрительно. Разве нет? — требовательно спросила она у констебля. — Разве мы не кажемся подозрительнее Джека Потрошителя?

— Не могу сказать, мисс, — смущенно ответил констебль, и Роберте вдруг стало страшно жаль его.

— Ну хватит, Фрид, — оборвал ее лорд Чарльз. Роберта не могла себе представить, что в его голосе могут, звучать такие резкие ноты.

Фрида театральной походкой пересекла комнату и уселась на подлокотнике кресла матери.

В дверь постучали, и констебль с видом великого облегчения ответил на стук. Последовал обычный приглушенный разговор, но он был прерван веселым и громким голосом.

— Все правильно, — бодро произнес голос в прихожей. — Мистер Аллейн все про меня знает, а леди Миног меня ждет. Если вы мне не верите, идите и сами спросите.

— Это Найджел! — воскликнули Миноги, а Фрида прокричала:

— Найджел, ангел мой, идите сюда! Мы тут взаперти сидим, но мистер Аллейн говорил, что вас к нам пропустят.

— Привет, дорогая! — ответил голос. — Я знаю. Сию секунду к вам подойду. Они просто спрашивают… а, спасибо. Скажите ему, пожалуйста, что я приду и поговорю с ним попозже. Где вы там? О, понятно.

Констебль впустил бодрого молодого человека, который в провинциальных глазах Роберты выглядел ожившей иллюстрацией из модного журнала. Его одежда необыкновенно ладно сидела на нем, он был таким свежевыбритым и изящным: волосы тщательно зачесаны назад, усы приглажены. От него веяло светскостью и уверенностью. Молодой человек вошел в комнату красивой походкой, чарующе улыбаясь Миногам, хотя в его улыбке сквозила едва заметная тень тревоги.

— Найджел, дорогой мой, — вскричала Шарло, — мы в восторге от того, что вы пришли. Как вы думаете, Фрид не слишком плохо поступила, что позвонила вам? Мы все ужаснулись.

— Я подумал, что это просто прекрасный поступок со стороны Фрид, — отозвался Найджел Батгейт. — Привет, Чарльз, примите мои соболезнования по поводу того, что случилось. А что, кстати, случилось?

— Чертовски неприятное дело, — мягко проговорил лорд Чарльз. — Садитесь, Батгейт. Выпейте что-нибудь.

— Робин, — обратился к девушке Генри, — ты ведь не знакома с Найджелом? Мистер Батгейт, мисс Грей.

Пока Роберта пожимала руку Найджела, у нее было время порадоваться, что Генри про нее не забыл. Как только про Роберту вспомнил Генри, вспомнили и все остальные Миноги.

— Бедная Робин, — сказала Шарло. — Она буквально сию минуту приехала от самих антиподов, а ее бросили в человекоубийство в семье. Выпейте поскорее, Найджел, и выслушайте нашу страшную историю. Мы ужасно встревожены, но все же подумали, что если уж у нас в семье cause celebre,[22] то надо позвать вас первым.

— И осадить других репортеров, — добавила Фрида. — Вы же нам поможете в этом, Найджел? Эта сенсация — ваша добыча.

— Да какая сенсация? — спросил Найджел Батгейт. — Мне только десять минут назад передали, что вы звонили, и я сразу примчался сюда. Почему Аллейн и его веселые молодцы копошатся по всему дому? Что случилось?

Миноги кинулись наперебой рассказывать. Роберту потрясла ловкость, с которой Найджел Батгейт отделил бесстрастные факты от миножественного преувеличения и приукрашивания. Его круглое красное лицо становилось все серьезнее по мере того, как развертывалось повествование. Он мрачно переводил взгляд с одного члена семьи на другого и наконец с многозначительной гримасой кивком указал на полицейского в углу.

— О, мы уже махнули рукой на то, что он слушает, — хмыкнула Фрида. — Сперва мы говорили по-французски, но теперь уже и скрывать нечего. Тетя Кит сообщила мистеру Аллейну насчет финансового кризиса, а папуле пришлось признаться насчет бэйлифа.

— Что?!

— Мой дорогой Найджел, — произнес лорд Чарльз. — Здесь находится судебный исполнитель. Сквернее ситуации не придумаешь.

— А что касается близнецов, — продолжила Фрида, — так ваш закадычный друг вывернул их наизнанку, вытащил за ушко на солнышко и повесил сушиться.

— И м-могу сообщить тебе, Фрид, — дополнил Стивен, — что он прекрасно знает, чем мы занимались в столовой. Скажи на милость, тебе обязательно надо было вытирать свою крашеную пасть о ковер, да?

— Господи, спаси нас! — воскликнул Генри и швырнул две подушки с дивана в сторону заколоченной двери. — Почему, черт побери, мы об этом не подумали раньше?!

— Аллейн говорит, что не стал нас подслушивать. Наверное, мы и без того выдали себя с головой и п-потрохами.

— Но в чем дело? — спросил лорд Чарльз. — Что такого вы делали в столовой?

Смущенные дети поведали ему все.

— Не слишком красиво, — нахмурился лорд Чарльз. — И какого мнения он будет теперь о вас?

Наступило молчание.

— Не самого высокого, осмелюсь предположить, — промямлил наконец Генри.

— Лучше бы вы… — лорд Чарльз отвернулся с жестом отчаяния. Фрида быстро заговорила по-французски. Роберте показалось, что она говорила о том, что их пока не спрашивали про смысл подслушанной беседы.

— Но нет никаких сомнений, — заявил Колин, — что все, чего ему не сказали мы, с откровенностью шизофреника выболтала тетя В. Так зачем нам прятаться и скрываться?

— А где, — перебил твердо Найджел, — где эта ваша тетя Вайолет? Где леди Вутервуд?

— Она спит в моей постели, — ответила Шарло. — По одну сторону кровати ее сторожит сиделка, по другую — преданная горничная, которая ни на миг не желает ее оставить. Так что где проведем эту ночь Чарли и я, остается загадкой. Мы этого не знаем. Кроме того, нам надо устроить на ночь где-нибудь шофера по имени Хихикс, будто мало нам мистера Ворчалла.

— Послушайте, дело ведь серьезное, — начал Найджел.

— Конечно серьезное, Найджел. Мы сами понимаем, что серьезное. Мы все потрясены до самого основания, — сказала Фрида. — Отчасти поэтому мы и попросили вас прийти.

— Да, но вы говорите совсем не так… — начал Найджел и поймал взгляд Шарло. — О, простите ради бога, — пробормотал он. — Но вы не беспокойтесь! Аллейн…

— Найджел, — спросила Шарло, — какой он на самом деле? Вы так часто рассказывали нам про вашего друга, и мы всегда думали, как замечательно было бы с ним познакомиться. Однако мы даже представить себе не могли, при каких обстоятельствах это знакомство произойдет. Понимаете, совсем недавно я сидела напротив него в своей собственной столовой, пытаясь заглянуть в его мысли, полагая, что беседа пойдет так, как мне того захочется, а сейчас, когда я мысленно возвращаюсь к этому моменту, мне кажется, что все покатилось совершенно не так, как я задумала.

— Дорогая моя Имоджин, — широко улыбнулся Найджел, — я знаю, что вы — гений дипломатии, но, право же, на вашем месте я не стал бы пробовать ваш талант на Аллейне.

— Вы знаете, он смеялся надо мной, — оправдывалась Шарло.

— Ты твердо уверена, мамуля, — съехидничала Фрида, — что это не был зловещий такой смех: «Ха-ха-ха!»

— Ни в коем случае не зловещий. Он обыкновенным образом хихикал.

— Эх, послал бы он за мной! — пробормотала Фрида.

— Полагаю, ты рассчитываешь, — начал Генри, — разыграть перед ним роскошную сочную сцену, и в результате Аллейн в отчаянии бросит дело, потому что ты ему доставляешь слишком много хлопот? Деточка, твои сценические потуги…

— Дорогой, я не собираюсь применять никаких сценических потуг, как ты это назвал. Я буду держаться просто и с достоинством, буду бледна и очаровательна.

— Ну, если Аллейна не станет неукротимо рвать, значит, желудок у него крепче, чем у меня.

Фрида мелодично рассмеялась. Констебль поднялся и открыл дверь на стук.

— Это сигнал моего выхода на сцену, — прошептала Фрида. — Как вам кажется?

— Может быть, это за твоим отцом или за Генри, — предположила Шарло.

— Инспектор Аллейн, — возвестил вошедший констебль, — хотел бы поговорить с мисс Грей.

Роберта пошла за вторым констеблем по коридору к столовой. Сердце ее тревожно стучало. Она чувствовала, что рот раздирает неукротимая зевота. Во рту пересохло, и она боялась, что ее голос будет звучать надтреснуто и хрипло. Констебль открыл дверь, вошел и объявил:

— Мисс Грей, сэр.

Роберта, чувствуя, как не хватает ей сейчас высокого роста, вошла в столовую.

Аллейн и Фокс встали при ее появлении. Констебль придвинул ей стул в торец стола. Сквозь пелену тревоги Роберта услышала глубокий и приятный голос Аллейна:

— Мне очень жаль, что приходится вас беспокоить, мисс Грей. Ужасно неприятно, что вы оказались в самой гуще такого печального дела. Садитесь.

— Спасибо, — тихо ответила Роберта.

— Вы приехали только вчера, верно?

— Да.

— Из Новой Зеландии. Длинное путешествие. А вы из каких краев Новой Зеландии?

— С Южного Острова. Южный Кентербери.

— Тогда вы должны знать округ Маккензи.

Запах сожженной солнцем травы, ветра с заснеженных вершин, память о пронзительно голубом небе проснулись в сердце Роберты.

— А вы бывали там? — спросила она.

— Четыре года назад.

— В округе Маккензи? Текапо? Пукаки?

— От звука этих слов в памяти снова оживают те места.

Аллейн немного рассказал девушке о том, где ему приходилось бывать, и, как все жители колоний, Роберта попалась на этот крючок. Нервозность ее растаяла, и она вскоре услышала свой собственный голос, восторженно описывающий новозеландский «Медвежий угол» у подножия Малой Серебряной горы, английские деревья, растущие возле местных кустов, и то, как голоса завезенных из Англии птиц переплетались с низкими голосами птичек-колокольчиков и мока-моки.

— Это было имение лорда Чарльза?

— Да-да. Не наше. Мы-то жили в маленьком домике в небольшом городке. Но понимаете, я столько времени проводила в «Медвежьем углу»…

— Наверное, тягостно было расставаться с таким очаровательным местом.

— Им — не очень, — возразила Роберта. — Для них это было всего лишь новозеландское приключение. Что-то вроде интерлюдии в жизни. Они принадлежат Англии.

— Как вам кажется, лорду Чарльзу понравилось фермерствовать?

Роберта никогда не думала о лорде Чарльзе как о фермере. Он просто жил в «Медвежьем углу». Ей трудно было ответить на этот вопрос. Нравилось ли ему в Новой Зеландии? Невозможно было понять, поэтому она смущенно ответила, что они были там вполне счастливы, но, конечно, рады возвращению домой.

— Они — дружная семья?

Роберта подумала, что не будет ничего плохого, если она расскажет ему о привязанности Миногов друг к другу. Рассказ на любимую тему совершенно развеял остатки ее волнения. Так легко было рассказать, как они постоянно спорили, как добры все Миноги были к ней, как счастливы они были вместе. Как сама Роберта верила, что они всегда придут друг другу на помощь.

— Мы уже столкнулись с прекрасным примером этого, — улыбнулся Аллейн, — когда речь зашла о близнецах.

Роберта ахнула и посмотрела на него. В его глазах, с печально опущенными внешними уголками, читалось только теплое и веселое сочувствие, словно он приглашал ее вместе посмеяться над близнецами.


— Они всегда были такими, — воскликнула Роберта. — Даже в «Медвежьем углу», когда Колин взял однажды большую машину…

Она снова принялась рассказывать смешные истории из жизни Миногов, стараясь показать их преданность друг другу. Аллейн доброжелательно слушал девушку, словно все сказанное Робертой радовало и интересовало его. Роберта оседлала любимого конька и успела проскакать изрядно долго, прежде чем опомнилась и остановилась. Она покраснела от смущения.

— Простите, — пробормотала она, — я слишком заболталась.


— Напротив. Вы нарисовали передо мной замечательную картину. Но боюсь, теперь я должен вернуться к фактам действительности. Я хотел бы уточнить ваши собственные передвижения. Вы были здесь с того момента, как лорд Чарльз беседовал со своим братом, и до того, как трагедия была обнаружена. Правильно?

— Да. — Роберта собралась с мыслями и четко рассказала ему о разговоре с Майклом и о том, как она вышла на лестничную площадку.

— Отлично, — похвалил ее Аллейн. — Сжато и ясно. Есть два момента, которые я хотел бы очень тщательно прояснить. То, как кричал лорд Вутервуд. Вы говорите, что, когда он позвал первый раз, вы были все здесь.

— Да. Включая Майка. Он как раз только что вошел в комнату. Но остальные вышли буквально через секунду-две после того, как закричал лорд Вутервуд.

— А во второй раз?

— Майк ушел с Хихиксом. И почти сразу после этого лорд Вутервуд крикнул во второй раз.

— Вы совершенно уверены?

— Да, вполне. Потому что в комнате сразу стало очень тихо после того, как они ушли. Я помню, что после того, как он снова позвал, я услышала звук лифта. Потом услышала, как кто-то крикнул на улице, а в соседней гостиной послышались голоса. Все звуки были слышны очень четко. Я снова услышала лифт, когда достала из этой шкатулки сигарету. После того я, помню, стала искать спички. Я только что прикурила и оперлась на подоконник, глядя вниз, когда услышала, как она… Леди Вутервуд… Это было ужасно, как она кричала.

— Мисс Грей, я бы очень попросил вас рассказать все заново, если вас это не затруднит.

Роберта снова рассказала все то же самое и, к ее величайшему удивлению, Аллейн попросил ее повторить еще раз. Потом он прочел Роберте ее показания, она согласилась, что все записано абсолютно правильно, и подписалась. Он с минуту помолчал и потом вернулся к теме семьи.

— Вы нашли их очень изменившимися, когда снова увиделись? — спросил он.

— Да нет… Сперва они показались мне совсем взрослыми и модными, но это впечатление скоро рассеялось. Они остались прежними.

— Они совсем не повзрослели там, где дело касается денег, — с улыбкой сказал Аллейн.

Роберта была к этому готова и ответила, что Миноги никогда не придавали особенного значения деньгам и не умели с ними обходиться. С ощущением близкой опасности девушка продолжала развивать тему. Никогда в жизни, заверяла она, Миноги не сделали бы ничего отчаянного, чтобы раздобыть деньги.

— Но если бы им угрожало, к примеру, банкротство?

— Всегда что-нибудь случается и спасает их. Они знают, что всегда упадут на лапы. Они, конечно, кажутся отчаянно встревоженными, но про себя они постоянно забывают тревожиться. — Видя, что он внимательно слушает ее, Роберта добавила: — Даже сейчас, когда случились такие вещи, они постоянно забывают все время тревожиться. Они знают, что все обойдется.

— Все знают?

Роберта постаралась ответить правду.

— Наверное, нет… Шарло… Леди Чарльз… Она напугана, потому что Колин притворился, что был в лифте, и она боится, что вы заподозрите в чем-нибудь Стивена. Но я уверена, что где-то внутри она тоже знает, что все обойдется.

Роберта помолчала и невольно улыбнулась, потому что Аллейн спросил:

— О чем вы думаете, мисс Грей?

— Я думала о том, что Миноги совсем как дети. Видно, как они все время напоминают себе, что надо вести себя серьезно, и некоторое время назад они и правда были испуганы. Но через минуту-другую кто-нибудь из них подумает о чем-то смешном и произнесет это вслух.

— А лорд Чарльз тоже так поступает?

Роберта моментально почувствовала, что ее охватывает ледяной ужас. Неужели они в конце концов стали подозревать лорда Чарльза? И снова она подумала, что невозможно угадать мысли лорда Чарльза. Он всегда держался отстранение вежливо, словно бы создавая фон для своей семьи. Девушка осознала, что не может понять, как именно он воспринял смерть брата. Инспектору она сказала, что для лорда Чарльза это, конечно, трагедия: ведь лорд Вутервуд был его единственным братом. И немедленно пожалела о сказанном, предвидя следующий вопрос Аллейна.

— Как вам кажется, братья были очень привязаны друг к другу?

— Они редко виделись, — выпалила Роберта и поняла, что снова совершила промах.

Аллейн не стал дальше развивать эту тему, а просто спросил, что она думает о лорде Вутервуде. Она быстро ответила, что впервые увидела его сегодня вечером.

— И каково было ваше первое впечатление? — спросил Аллейн.

Но теперь Роберта уже была настороже и ломала голову, как бы отделаться общими словами. В конце концов она промямлила, что лорд Вутервуд был не очень приметным человеком. Довольно бесцветный. В доме было столько народу, она даже не обратила толком внимания… Она смолкла, обеспокоенная слегка недоверчивым взглядом Аллейна.

— Но мне показалось, — улыбнулся он, — что вы обладаете замечательной, просто редкостной наблюдательностью.

— Это относится только к тем людям, которые меня интересуют.

— А лорд Вутервуд вас не интересовал?

Роберта молчала, помня, что с превеликим интересом наблюдала за четой Вутервудов, зная о цели их визита. У нее перед глазами стояло надутое и самодовольное лицо. Она снова увидела кроличьи зубы, глаза, поставленные слишком близко к тонкому носу, хитроватый неодобрительный взгляд. Роберта не могла скрыть того, что помнит каждую мелочь. Аллейн секунду выждал и, видя, что она упрямо молчит, сказал:

— А как насчет леди Вутервуд?

— Ее невозможно не заметить, — быстро проговорила Роберта, — она такая странная…

— В каком смысле?

— Но вы же ее видели…

— Учтите, мне довелось увидеть леди Вутервуд только после убийства ее мужа.

— Никакой разницы нет, — не подумав, брякнула Роберта.

Аллейн пристально посмотрел на нее. Роберта стиснула под столом руки. Что дальше?

— Вы присоединились к разведотряду, мисс Грей?

— К чему? Я вас не поняла.

Аллейн по-прежнему не сводил с девушки внимательного взгляда.

— Ну, может быть, разведка — не совсем точное слово. Вы подслушивали вместе с остальными беседу в соседней комнате?

Тогда это совсем не казалось таким страшным, подумала застигнутая врасплох Роберта. Миноги уверяли ее, что лорд Чарльз не будет сердиться. Это было так интересно. Господи, ну почему, ну почему, думала она, сгорая со стыда, этот человек именно ее и именно сейчас спросил об этом! Она лежала на полу, прижав ухо к двери! Шпионила! Щеки ее пылали, как угли в камине. Она не могла разжать руки. Так она и сидела перед ним, сгорая от стыда, но не опуская глаз.


— Да, — отчетливо выговорила Роберта. — Я там была.

— Вы не могли бы рассказать мне, что именно вы услышали?

— Нет. Простите, я не хотела бы этого делать.

— Тогда придется поискать, кто из слуг подслушивал, — задумчиво пробормотал Аллейн.

Горячая волна стыда и бешенства помешала Роберте понять, что он не собирался ее оскорблять и не намекал на то, что она вела себя как аморальная горничная. И Роберта ничего не могла сказать в свое оправдание! Она слышала собственные с трудом выдавленные слова, которые были лишены всякого смысла. В состоянии кошмарного стыда она смотрела на собственный позор.

— Это совсем не то… мы были все вместе… мы совсем не потому так поступали… Это только потому, что мы волновались и хотели знать…

Чужой голос скулил у нее в ушах, пока из красного тумана собственного стыда она не увидела, что Аллейн с удивлением наблюдает за ней. Тогда девушка замолчала.

— Послушайте… Боже, да о чем вы? — встревожился Аллейн. — Что с вами такое?

Роберта, находившаяся на грани слез, уставилась на стену. Она скорее почувствовала, чем увидела, что он встал и подошел ближе. Теперь он возвышался над ней. В своем отчаянии она все же уловила, что от него приятно пахло. Чем-то напоминавшим новую книгу в дорогом переплете, определило ее сознание, пытавшееся думать сразу о тысяче вещей. Она не расплачется перед ним…


— Простите меня, ради бога, — говорил мягкий низкий голос над головой девушки, — я не сразу понял. Послушайте, мисс Грей, я не собирался оскорблять вас. Право слово. Я хочу сказать, что с моей стороны было бы просто свинством намекать, что… — Он умолк.


Его беспомощность успокоила Роберту. Она посмотрела на Аллейна снизу вверх. Лицо его было искажено необычной гримасой. Левая бровь поползла наверх до середины лба. Рот скривился на сторону, словно его терзала зубная боль.


— Вот черт! — прошептал он.

— Ничего страшного, — ответила Роберта, — но вы показали мне, как низко это было. Наверное, так оно и есть.

— Мы все иногда совершаем низкие поступки, — сказал успокаивающе Аллейн. — Я прекрасно понимаю, почему вы хотели услышать этот разговор. От этого слишком многое зависело. Лорд Чарльз попросил своего брата вытащить его из финансовой лужи, верно?

В мозгу Роберты теснились отчаянные мысли о том, сколько же Аллейн уже знал. Если он решительно знал суть разговора, она только навредит остальным, отрицая, что лорд Чарльз просил именно об этом. Если он не знает, то может в любой момент узнать. И что сообщила инспектору леди Катерин?

— Может быть, — ответила она, — я и подслушиваю у дверей, но зато умею держать язык за зубами относительно того, что услышала.

Даже эта фраза прозвучала плохо. «Он знает, — думала она в отчаянии. — Он все знает!»

— Поймите, — сказал Аллейн, — что, с нашей точки зрения, эта беседа двух братьев очень важна. Вы же понимаете, что мы уже знаем, зачем лорд Вутервуд сюда приехал. Мы знаем, что остальные очень надеялись на то, что результат этой беседы будет положительным. И я знаю, насколько все готовы радостно утверждать, что лорд Вутервуд согласился помочь своему брату.

Голова у девушки шла кругом, сердце бешено колотилось. Что скажут Аллейну Генри и лорд Чарльз? Миноги разговаривали об этом деле по-французски, но Роберта достаточно много поняла из их разговора, чтобы сообразить, о чем шла речь. Что ему сказали близнецы? Сговорились ли они врать и насчет этого? Почему нет? Почему нет, если дядя Г. мертв и не сможет их выдать? Но, кажется, Аллейн не спрашивал близнецов насчет разговора между их отцом и дядей, иначе они так и сказали бы, когда вернулись. Говорить или нет — зависело сейчас только от Роберты. Слово «лжесвидетельство» повисло у нее в воображении со смутной угрозой уголовной ответственности. Но она не могла причинить вред своим друзьям. Только самой себе, потому что солжет сейчас следователю из полиции. Лжесвидетельство. Но ей надо немедленно ответить. Сейчас. И ответить убедительно. Она, казалось, медлила целую вечность, а когда ее голос зазвучал, это произошло, казалось, помимо ее воли.

— Но разве, — произнес голос Роберты, — они вам не сказали? Лорд Вутервуд обещал помочь своему брату.

— Вы говорите по-французски, мисс Грей? — спросил Аллейн.

— Нет, — ответила Роберта.


Вернувшись в гостиную, Роберта снова села у камина. Миноги со сдержанным любопытством на нее смотрели.

— Ну, Робин, — спросил Генри, — как прошла твоя махонькая пытка? Надеюсь, без особых приключений?


— Разумеется, — совершенно беспечно отозвалась Роберта. — Мистер Аллейн просто расспрашивал, где я была и все такое. — Собравшись с духом, она проговорила: — Вы знаете, мои дорогие, я тут думала, что вам есть чем вспомнить покойного дядю Г. Так тепло вспоминать, что в конце концов он оказался таким щедрым и понимающим. Приятно вспомнить, правда?

Воцарилась мертвая тишина. Роберта посмотрела в глаза лорду Чарльзу, а потом и Генри.

— Приятно вспомнить, ведь верно? — повторила она.

— Да-а-а… — ответил Генри после затянувшейся паузы. — Очень приятно вспомнить.

Глава 15 Явление мистера Батгейта

1

— Отважная маленькая лгунья, ведь верно? — спросил Аллейн.

— Да, мне тоже так показалось, — согласился Фокс.

— Конечно, Братец Лис. Неужели можно себе представить, что они не выложили бы нам все подробно про этот разговор, если бы дело и впрямь обстояло так безоблачно? Они же шарахались как черт от ладана, едва только мы касались этого вопроса. Храбрая натура эта наша маленькая новозеландка. Французского она не знает, и, если только они не предупредили ее каким-то неизвестным образом, она по собственной инициативе решила врать изо всех сил и готова нести последствия своего вранья. Если Мартин не будет начеку, она уж как-нибудь сумеет предупредить мистера Генри и его отца. Давайте посмотрим, что наш двуязычный Мартин записал в блокнот. Ну вот. Пожалуйста. Посмотрите. Фокс взглянул на записи.

— Мне придется сперва попросить его расшифровать стенограмму, — сказал он. — Могу я попросить вас перевести, мистер Аллейн?

— Можете, Братец Лис. Они, кажется, обсуждали предложение близнецов и ни к чему больше не пришли. Вот тут леди Чарльз сказала: «Нам необходимо что-то решить по вопросу о Габриэле и его деньгах». Эта кошмарная девица успела вклиниться с замечанием, что нам, дескать, не нужно знать лишнее: голова не болит от того, чего не знаешь.

— Леди Фрида, сэр?

— Она самая. Мистер Генри сказал, что только их отец знает, как проходил разговор. Тут я могу отметить предостерегающую нотку в его словах. Он приказывал своим братьям и сестрам забыть, что они подслушали беседу. Ясное дело, лорд Чарльз понятия не имел о том, что они подслушивали.

— А что сказал его светлость?

— Его светлость изъяснялся таинственно. Он мало что говорил. Пара-тройка замечаний, и все. Вот тут… «Если судить по тому, что сказала нам тетя Кит, они совершенно не разобрались в финансовых вопросах». Совершенно верно. Леди Чарльз спросила, что говорил ее мужу Габриэль, а лорд Чарльз весьма справедливо заметил, что для всей его семьи будет лучше, если они смогут в ответ на вопросы отвечать, что они этого не знают. Представляю себе неловкое молчание, которое воцарилось среди участников коверного представления. К этому времени, несомненно, близнецы уже рассказали родителям про то, что они вытворяли в столовой, и про то, что мы это знаем. Ну что, Братец Лис, давайте поищем среди слуг.

— Мне кажется, сэр, дворецкий нам ничего не расскажет. Это тихий пожилой хитрец, и он любит эту семью. Если бы только та горничная что-нибудь подслушала, она еще могла бы нам рассказать.

— Пойдите переговорите с ней. Используйте ваше очарование. А пока, Фокс, я разберусь с мистером Генри.

Фокс проследовал в кухню, а констебль привел Генри. Аллейн сразу взял быка за рога, спросив, пообещал ли покойный дядюшка одолжить его отцу некую сумму денег. Генри немедленно ответил утвердительно.

— Так что финансовые проблемы, можно считать, кончились?

— Да, конечно.

— Но почему никто из вас не сказал об этом раньше?

— А зачем? — холодно спросил Генри. — Этот вопрос не вставал.

— Зато стоит вопрос о вашей возможной вине или невиновности, — отозвался Аллейн. — Как вы, без сомнения, понимаете, леди Катерин Лоуб рассказала мне о ваших финансовых затруднениях. Лорд Чарльз сообщил мне, что в квартире сидит судебный исполнитель. Не принято убивать человека, который собирался спасти тебя от банкротства.

— Так ведь мы и не убивали дядю Г., — ответил Генри.

— А кто, по-вашему, его убил?

— У меня нет своего мнения на этот счет.

— Вы не разделяете убеждения вашей матери относительно человекоубийственных маниакальных наклонностей леди Вутервуд?

— А разве моя мать в этом убеждена?

— Мне она заявила именно это.

Генри молчал.

— Коротко говоря, — продолжал Аллейн, — вы считаете, что леди Вутервуд — сумасшедшая и убила своего мужа?

— Я считаю ее сумасшедшей, — медленно проговорил Генри.

— Вот искренние речи, — неожиданно сказал Аллейн. Генри быстро поднял на него глаза. — Мне леди Вутервуд тоже представляется сумасшедшей, но я тоже не знаю наверняка, что она убила лорда Вутервуда. Интересно знать, имеет ли наша неуверенность в этом одну и ту же причину? Мне кажется странным, что женщина, убившая своего мужа, требует отдать ей его тело.

Генри пожал плечами.

— Я с вами вполне согласен. Но, если она безумна…

— Конечно, на это всегда можно сослаться. Только для меня здесь что-то не стыкуется. А как вам кажется?

— А для меня, — раздраженно выпалил Генри, — тут вообще ничего не стыкуется. Вся эта история — какой-то кошмар! Я знаю только одно: никто из нас этого не совершал. И я не могу видеть убийцу в ком-то из слуг. Хихикс служил у них с детских лет. Он добр и глуповат, он играет с Майком в паровозики. Диндилдон, конечно, никто не любит, потому что у нее физиономия дохлой камбалы, а пахнет она оческами со старой гребенки. Может быть, это она его убила.

— Мы бы продвигались в наших поисках на много быстрее, — заметил Аллейн, — если бы все говорили правду.

— Вот как? А вы считаете, что мы говорим неправду?

— Не могу вспомнить никого из вас, кто говорил бы правду, за исключением вашего брата Майкла. Разумеется, нам приходится вести себя вежливо и издавать сочувственное доверчивое мычание, но если оглядеться, так это все сплошное надувательство и обман. Со временем вы сами себя поймаете на вранье, но до тех пор нам остается только ждать и надеяться.

— Вы часто так разговариваете со своими подозреваемыми? — насмешливо спросил Генри. — Очень уж не похоже на полицейских.

— Мы поем разные песенки. А почему вы не пошли прямо в гостиную со своими братьями?

Генри подскочил на стуле, но взял себя в руки и ответил:

— Я сперва не понял, о чем вы. Полицейский нажим, понятно… Я пошел в прихожую, чтобы посмотреть, ушли они или нет.

— В прихожей кто-нибудь был? Генри отрицательно покачал головой.

— А на лестнице?

— Нет, там тоже никого не было.

— А в коридоре?

— Нет.

— Сколько времени это у вас заняло?

— Не так много, чтобы успеть найти тесак и убить дядю.

— А где был тесак?

— Этого я не знаю, — ответил Генри. — Мы им пользовались для шарады. Наверное, он находился или…

— Продолжайте же. Где?

— Скорее всего, в прихожей вместе с прочим барахлом.

— Вы собирались сказать «в прихожей» или «в гостиной»?

— Не знаю, — ответил Генри.

— Ничего страшного, — примирительно кивнул Аллейн. — Я просто спросил. Так как же?

— Да… Но я осекся, потому что понял, что в гостиной его быть не могло. Если бы кто-то его оттуда взял, мы бы заметили.

— По моим записям выходит, что лорд Чарльз какое-то время оставался в гостиной один.

— Тогда, — твердо сказал Генри, — он увидел бы, если бы кто-то вошел и взял тесак.

— Выйдя в прихожую, вы посмотрели на столик, который там стоял?

— Да, посмотрел, это я прекрасно помню. Я хотел убедиться, что дядины шляпа и пальто все еще там. Но, конечно, их там уже не было, поскольку к тому времени дядя, наверное, уже сидел в лифте.

Аллейн сцепил на столе руки и молча уставился на них. Потом он поднял голову и посмотрел на Генри.

— Вы помните, что лежало на столике?

— Очень хорошо помню, что там ничего больше не было, кроме вазы с цветами.

— Ничего? Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Я очень ясно помню, как выглядел стол. Его поверхность отражала луч света из окна. Кто-то, наверное, толкнул вазу, потому что на столе была лужица. Мой отец очень любит этот столик, и я попытался вытереть воду носовым платком, но это мало помогло. Больше ничего предпринимать я не стал. Я боялся, что откуда-нибудь вот-вот появится тетя В., а она у меня уже в печенках сидела. И я пошел в гостиную. Но на столе ничего не было.

— Вы могли бы в этом поклясться? Я имею в виду, дать показания под присягой?

— Да, — ответил Генри.

— О чем вы разговаривали, когда перешли в гостиную? Генри впервые за все время допроса растерялся. Глаза его приняли пустое выражение.

— О чем мы говорили? — беспомощно переспросил он.

— Да. Что вам сказал отец, что вы ответили ему, что сказали вашему отцу братья и так далее.

— Не помню… Ах да. Я спросил, ушли ли дядя с теткой.

— Еще что-нибудь?

— Нет. Мне кажется, что все мы в основном молчали.

— И все-таки, — заметил Аллейн, — у вас должно было быть приподнятое настроение.

Генри бросил было на инспектора вопросительный взгляд, но быстро спохватился:

— Ну-у… да. Да-да, конечно.

— Ведь снова все должно было пойти хорошо. Лорд Вутервуд обещал снова вытащить вас из беды. Кризис миновал.

— Да-да. Конечно. Это было замечательно, — отозвался Генри.

— И однако вы молча сидели в гостиной и не спросили ничего, кроме того, убрался ли благодетель восвояси. Ваша младшая сестра сказала мне, что и они с леди Фридой, уйдя тогда в квартиру двадцать шесть, тоже молчали. Странная реакция, вы так не думаете?

— Но может быть, — проговорил Генри, снова взяв себя в руки, — мы были переполнены благодарностью, для которой не находилось слов.

— Очень может быть, — ответил Аллейн. — Наверное, на этом все. Большое спасибо.

С изумленным видом Генри встал и пошел к двери. Там он остановился и после секундного колебания вернулся к Аллейну.

— Мы не совершали этого преступления, сэр, — сказал он. — Слово чести. Мы не маньяки-убийцы.

— Очень рад за вас, — безмятежно откликнулся Аллейн. Генри уставился на него и пожал плечами.

— Понятно, я не произвел на вас должного впечатления, — пробормотал он наконец.

— А вы хотите сказать, что искренне старались? Генри не ответил. Лицо его побледнело.

— Ну что ж, спокойной ночи, — выговорил он и почему-то протянул Аллейну руку.

2

Фокс не возвращался. Аллейн посмотрел на часы. Почти полночь. Что ж, за четыре часа сделано вовсе не так мало. Он добавил еще одну колонку в сводную таблицу передвижений всех обитателей квартиры с момента первого крика лорда Вутервуда до возвращения лифта. Констебль Джибсон кашлянул от двери.

— Все в порядке, — проронил Аллейн, не поднимая головы. — Мы продолжим через пару минут. Вы следили за показаниями?

— Да, сэр.

— И что вы об этом думаете? — спросил Аллейн, хмурясь над своими записями.

— Видите ли, сэр, мне и самому кажется, что со старой леди что-то крепко не так.

— Да, Джибсон, это всякий бы подумал. Но почему, почему, о почему она требует тело назад? Вы можете объяснить мне это, Джибсон?

— А может быть, потому что она чокнутая, сэр? — рискнул Джибсон.

— Это не все объясняет. Леди вопила, как паровоз, когда убийство было обнаружено. Она не пожелала пойти к нему, когда он умирал. Если она его убила, то почему, сумасшедшая она или нормальная, миледи хочет, чтобы его тело было в доме? Похороны могли бы состояться и из похоронного бюро, ведь траурной пышности в этом было бы не меньше, если она заинтересована именно в этом. Может быть, конечно… и все же… Нет, это не вяжется с непоследовательностью, которая бывает у маньяков-убийц. Впрочем, я не психиатр. Ладно, Джибсон. Мое почтение его светлости, и я хотел бы его повидать, если ему это удобно. Остальные, разумеется, могут отправляться в постель.

— Слушаюсь, сэр. Мартин, кстати, просил меня поставить вас в известность о том, что прибыл мистер Найджел Батгейт и сидит там со всей семьей. Мистер Батгейт спрашивал, когда ему будет можно с вами увидеться.

— Значит, они ему все-таки позвонили, — пробормотал Аллейн. — Невероятно! Давайте-ка его прямо сюда, Джибсон, прежде чем вы приведете лорда Чарльза.

— Хорошо, сэр.

Найджел немедленно появился. Аллейн услышал, как он идет по коридору, затем Батгейт ворвался в столовую.

— Послушайте, Аллейн, — воскликнул он с порога, — Мне надо с вами поговорить.

— Говорите сколько угодно, — сказал Аллейн, — только не во весь голос. И ради бога, если в вас есть христианское милосердие — не очень долго. Я как-никак на службе.

— Я не виноват, если… — Найджел замолк и посмотрел на Джибсона. — Я бы… я бы хотел поговорить с вами наедине.

Аллейн добродушно кивнул Джибсону. Тот сразу вышел.

— Ну, в чем дело? — спросил Аллейн, когда они остались одни. — Вы пришли сказать мне, чтобы я не смел разговаривать с вашими друзьями так, словно у них в доме убийство?

— Я пришел сказать вам, что считаю совершенно невероятным, чтобы в этом убийстве мог быть замешан кто-то из них. Я пришел сюда, если хотите, чтобы не дать им раскрыть рты и наговорить черт знает какой подозрительной чуши. Понимаете, Аллейн, я знаю Миногов всю свою жизнь. Прекрасно знаю. Может быть, они сумасшедшие, как мартовские зайцы и шляпники, но в них нет ни малейшего злонравия. Ни в ком из них. Черт, я совсем не так говорю, как надо! Я был настолько потрясен, когда услышал от них эту историю, что до сих пор не могу собраться с мыслями! Дайте мне возможность объяснить вам, что за люди Миноги.

— Двое их друзей уже объясняли мне весь вечер поведение Миногов, — сказал Аллейн. — Описание вполне совпало. Если свести все сведения к нескольким несимпатичным определениям, то можно сказать: очаровательные, безответственные, нещепетильные в денежных вопросах, добродушные, ленивые, забавные и всеми ужасно любимые. Вы согласны?

— Никто лучше вас не знает, — горячо запротестовал Найджел, — что людей нельзя свести к нескольким определениям.

— Совершенно с вами согласен. Так что же, по-вашему, нам с ними делать?

— Если бы я мог заставить вас понять Миногов! Я же вижу, что, невзирая на полученный ими шок, они уже начинают смотреть на все дело как на салонную игру! Они играют за одну команду, вы за другую! Они безнадежны! Они просто потому будут вам врать, что им интересно, удастся им перехитрить вас или нет! Вы это понимаете?

— Нет, — ответил Аллейн. — Если они дают ложные показания просто ради забавы, я их совершенно неправильно оценил.

— Но, Аллейн…

— Послушайте, Батгейт, лучше не лезьте в это дело. У нас с вами возникли те же самые сложности, когда мы встретились в первый раз. Дело Франтоков было лет семь тому назад? Вы помните, как отчаянно вы стремились влезть в нашу работу? Теперь начинается то же самое. Дорогой старина Батгейт, с полицейским хорошо дружить тогда, когда вы не дружите по совместительству с его подозреваемыми.

— Тогда, — проговорил Найджел, побелев, — скажите мне прямо, неужели вы подозреваете одного из них?

— Они все были в квартире, а с ними еще восемь посторонних, из которых у троих также была возможность стать убийцей. Мы занимаемся этим делом только четыре часа и пока что немногих отсеяли. Могу совершенно честно вам сказать, что мы только-только начали разбираться.

— Я готов поспорить на все, что у меня есть в жизни, что Миноги совершенно в этом убийстве не замешаны.

— Даже так? Но тогда, милый мой Батгейт, вам не о чем волноваться.

— Я знаю. Но мне очень страшно делается при мысли, что они еще могут вам ляпнуть. Они просто ненормальные.

— Пока что, за исключением нескольких излишне экстравагантных поступков, они вели себя далеко не как сумасшедшие. Может быть, в их поведении присутствовал оттенок безответственности, но, учитывая, что им приходится действовать под неусыпным оком полиции, они сумели врать весьма последовательно, выказав поразительную виртуозность. Они далеко не дураки!

— Аллейн, — попросил Найджел, — вы позволите мне быть с вами? Я не претендую на то, что разбираюсь в вашем деле. «Я только ваш Ватсон» — вот мое кредо. Но… но мне хотелось бы присмотреть за Миногами.

— Мне кажется, вам не следовало бы этого делать. Мы же не знаем…

— Говорю вам, что готов рискнуть. Я только прошу вас разрешить мне делать то, что я уже делал вместе с вами раньше. Я буду собирать материал для газеты. Они дали мне карт-бланш в этом смысле. Фрида отметила, что для меня это хорошая пожива. Так оно, увы, и есть, — честно добавил Найджел. — Лучше я, чем другие, в конце концов.

— Можете остаться, если хотите, но если мы окажемся в конечном итоге по разные стороны барьера, то…

— Я знаю, что вы хотите сказать, и убежден, что это совершенно невозможно.

— Значит, вы хотите остаться?

— Да.

— Ладно! — разрешил Аллейн. — Джибсон! — Дверь открылась. — Я готов видеть лорда Чарльза.

3

Аллейн уже привык к походке лорда Чарльза. Она живо напоминала ему о его собственной юности. Между 1919 и 1920 годами жадный взгляд юного Аллейна следил за стройными фигурами во фраках, которые изящно двигались по извилистым коридорам дипломатии. Эти фигуры двигались походкой лорда Чарльза Минога, и Аллейн невольно подумал, не был ли он тогда среди них. Лорд Чарльз вошел в столовую, вынимая на ходу монокль. В нем ощущалась какая-то домашняя торжественность, на лице застыло вежливо-настороженное выражение. Он был одним из тех белокурых мужчин, у которых трудно определить возраст. Где-то, подумал Аллейн, между сорока пятью и пятьюдесятью.

— Вам будет приятно услышать, сэр, — начал Аллейн, — что на сегодня мы практически закончили.

— Конечно, — ответил лорд Чарльз. — Замечательно. Привет, Найджел. Вы остались с нами? Это хорошо.

— Батгейт попросил, чтобы ему разрешили быть пресс-атташе, — объяснил Аллейн. — Разумеется, если вы не возражаете.

— Вы не будете возражать, Чарльз? — спросил Найджел. — Как вы знаете, я Ватсон при Аллейне. Конечно, если вы скажете, что вам это не улыбается, я мгновенно испарюсь.

— Нет-нет, — ответил лорд Чарльз. — Оставайтесь, конечно. Мы же сами вам предложили. Боюсь, Аллейн, что вы пришли к выводу, что мы совершенно неординарная семейка.

Старая песня, подумал Аллейн. Все Миноги словно сговорились подчеркивать свою эксцентричность.

— Мне кажется, сэр, — ответил он, — что это весьма разумное предложение. Батгейт очень талантливо исполняет роль связного между прессой, вами и полицией.

Ответа на это не последовало. Найджел заерзал, лорд Чарльз сидел по-прежнему абсолютно невозмутимо. Аллейн заговорил снова:

— Там, где речь идет о ваших собственных передвижениях по дому, у нас нет вопросов. Вы не выходили из гостиной с того момента, как приехал лорд Вутервуд, и до того, как вернулся лифт и было обнаружено происшествие.

— Так и было. Все это время я находился в гостиной.

— Да. Теперь же я должен задать вам несколько вопросов относительно вашего разговора с лордом Вутервудом, когда остальные оставили вас вдвоем.

Лорд Чарльз положил правую руку на край стола, так что кисть свободно повисла. Левую руку он сунул в карман брюк. Он выглядел так, словно собрался позировать модному художнику.

— Видите ли, Аллейн, — начал он, — из того, что мне сказала моя тетя Кит, и из моих собственных рассказов вам и мистеру Фоксу вы уже, должно быть, поняли, для чего сегодня приезжал мой брат. Я оказался в отчаянно затруднительном финансовом положении и попросил своего брата о помощи. Это и составило содержание нашей беседы. Мои ужасные дети сообщили мне, что подслушивали нас. Несомненно, они весьма колоритно должны были пересказать вам нашу беседу.

— Я бы хотел услышать ваш собственный рассказ о ней, сэр.

— Вот как? Хорошо. Я рассказал Габриэлю, как обстоят дела, и он… он прочел мне весьма неприятную нотацию. Я полностью ее заслужил. Не знаю почему, но у меня никогда не получалось вести дела. Мне кажется, я мог бы оправдываться тем, что мне всегда ужасно не везло. Совсем недавно мне казалось, что все идет очень и очень многообещающе. Я вступил в дело с опытным партнером, но, увы, он потерял рассудок и э-э… оказался настолько глуп, что застрелился.

— Сэр Дэвид Стейн?

— Да-да, — ответил сэр Чарльз, широко раскрыв глаза. — Вы его знали?

— Я помню это дело, сэр.

— А-а… Ну да, конечно. Очень печально, а для меня — катастрофа.

— Надо полагать, вы все это объяснили лорду Вутервуду?

— Да-да. Разумеется, он бранил меня за все это. В самом деле, мы сначала очень ругались. Так всегда бывало. Габриэль сперва ругал меня на чем свет стоит, мы оба начинали сердиться, но потом, бедняга, он всегда приходил на помощь.

— На сей раз он тоже пришел на помощь?

— Он не выписал мне чека на месте, — проговорил лорд Чарльз. — Он никогда не поступал так. Наверное, он хотел, чтобы я не спал всю ночь, думая о том, какой я негодный человек.

— Но он обещал вам помочь? Последовала секундная пауза.

— Да, — ответил лорд Чарльз.

Карандаш Аллейна шуршал по бумаге. Аллейн перевернул страницу, разгладил ее и посмотрел на лорда Чарльза. Ни лорд Чарльз, ни Найджел не шевельнулись, но Найджел прочистил горло и вынул портсигар.

— Он обещал, — спросил Аллейн, — совершенно недвусмысленно и определенно заплатить ваши долги?

— Ну, не совсем такими словами. Он пробормотал, что ему придется, как всегда, вытаскивать меня из беды… чтобы я ждал, он мне сообщит… и все в таком духе.

— Понимаю. Лорд Чарльз, как вы уже знаете, ваши дети лежали в углу столовой и подслушивали вашу беседу. Предположим, я сказал бы вам, что они не услышали этого обещания вашего брата, что бы вы в таком случае мне ответили?

— Я бы не удивился ни в малейшей степени. Они и не могли его слышать. Габриэль при этом отошел в дальний конец комнаты и пробормотал его так, словно ему наполовину было стыдно участвовать в таком деле. Я едва сам расслышал, о чем идет речь.

— Тогда, допустим, я сказал бы вам совершенно противоположную вещь: что ваши дети ясно и отчетливо слышали, как их дядюшка громко обещал вам помощь. Вы стали бы утверждать, что они лгут?

— Кто-то мне говорил, — произнес лорд Чарльз, — что офицерам полиции запрещено расставлять ловушки свидетелям.

— Офицеры полиции не имеют права соблазнять свидетелей завуалированными обещаниями и пугать замаскированными угрозами, — пояснил Аллейн. — Это не одно и то же, сэр. Я уверен, вы знаете, что имеете право не отвечать на этот вопрос, если не хотите.

— Могу только повторить, — почти беззвучно проговорил лорд Чарльз, — что он обещал мне помочь и я считаю маловероятным, что они слышали это обещание.

— Понятно, — отозвался Аллейн, продолжая писать. Найджел наклонился через стол, предлагая лорду Чарльзу сигарету. Лорд Чарльз не изменил своей красивой позы. Он выглядел совершенно спокойным и, казалось, прекрасно отдавал себе отчет, в каком он окружении, и все-таки не заметил жеста Найджела. Было что-то странное в его внезапно обнаружившейся рассеянности. Найджел коснулся его руки своим портсигаром. Лорд Чарльз вздрогнул, резко отдернул руку и с извинениями взял сигарету.

— Мне кажется, на этом почти все, — сказал Аллейн. — Есть только небольшой момент, связанный с появлением в гостиной ваших трех старших сыновей после того, как оттуда ушел лорд Вутервуд. В каком порядке они появились?

— Близнецы пришли первыми. Генри — секундой или двумя позже.

— Как долго его не было, сэр? Минуту? Две минуты?

— Никак не больше чем две минуты. Мне кажется, никто не произнес ни слова, прежде чем появился Генри.

— Вы не сразу сообщили им, что лорд Вутервуд обещал вывести вас из трудностей?

— Нет, не сразу. Я все еще чувствовал унижение от нотаций своего брата.

— Ах да, — вежливо сказал Аллейн. — Разумеется. Это все, сэр, благодарю вас. Мне очень неприятно, но я должен буду пока оставить двух-трех человек в квартире на всякий случай.

— Но завтра нам можно будет выходить из дому?

— Разумеется. Ведь вы не собираетесь покидать Лондон?

— Нет.

— Предварительное слушание состоится в понедельник. Сэр, не могли бы вы сообщить мне имена поверенных в делах лорда Вутервуда?

— Криссоэт. Они были нашими поверенными в течение нескольких поколений. Наверное, придется позвонить старому Криссоэту.

— Тогда действительно на этом все. — Аллейн встал. — Мы попросим вас подписать завтра утром ваши показания в перепечатанном виде. Большое вам спасибо, сэр, за то, что вы так долготерпеливо сносили нашу полицейскую рутину.

Лорд Чарльз не поднялся с места. Он посмотрел на Аллейна снизу вверх, и на его лице читалось сомнение.

— Собственно говоря, Аллейн, — начал он, — есть одна вещь, которая меня очень беспокоит. Диндилдон, горничная моей невестки, вы знаете, только что пришла в столовую в безумном волнении. Оказывается, моя невестка, которая, как мы полагали, мирно спала в постели моей жены, теперь проснулась и пришла в ужасное состояние. Она говорит, что ей немедленно понадобилось что-то из ее дома на Браммелл-стрит и что найти это может Диндилдон, и только Диндилдон. Какое-то патентованное средство или что-то в этом роде. Только ведь ваши люди не разрешают никому покидать квартиру. Я это сказал Диндилдон, и она ушла, чтобы через несколько минут вернуться и сказать, что ее светлость выскочила из постели и начала одеваться, а сиделка с ней не может справиться. Сиделка утверждает, что не может в одиночку справиться с такой пациенткой. Мы уже позвонили, чтобы прислали вторую сиделку, но теперь Диндилдон, которая согласна и дальше сотрудничать с сиделками, явно перепугалась.

Все это очень досадно, я понимаю, но Имоджин и я уже полностью вымотаны и находимся на грани безумия.

Я не стану притворяться, что мы все будем очень огорчены, если простимся с бедной Вайолет, но мы все-таки считаем, что если вы отпустите ее сегодня домой, то с ней в этом мавзолее на Браммелл-стрит должен быть кто-нибудь, кроме сиделки и слуг. Имоджин говорит, что готова ехать с ней вместе, но я ее не пущу. Она совершенно измучена, а где она будет спать, если Вайолет останется в этой квартире, я себе совершенно не представляю. Я… видите ли, это дело зашло так далеко, что мы больше не можем вынести. Простите, не могли бы вы нам помочь в этом вопросе?

— Думаю, могу, — ответил Аллейн. — Мы можем перевезти леди Вутервуд в ее дом. Нам придется послать туда кого-нибудь подежурить, но это легко устроить.

— Я в высшей степени рад.

— А как насчет того, чтобы поехал кто-то еще? Кого вы предлагаете?

— Видите ли, — лорд Чарльз потер затылок, — Робин Грей… мисс Роберта Грей, вы знаете… она очень любезно вызвалась поехать с ней.

— Довольно юная опекунша, — Аллейн приподнял бровь.

— Да-да, конечно… Но она весьма ответственная и собранная молодая дама, и она сама сказала, что ей это не трудно. Моя жена предлагает, чтобы Нянюшка поехала с ней и составила ей компанию. Я хочу сказать, что с ней все будет в порядке. Две квалифицированные сиделки и Диндилдон, которая, невзирая на все свои страхи, настаивает, что с ее госпожой все будет в порядке, если только она примет это свое патентованное лекарство. Видите ли, Фрид — моя старшая дочь — не оправилась от этого потрясения, а Плюшка — Патриция — еще слишком мала. А мы считаем, что ехать с ней должна женщина… судя по тому, как развиваются события. Видите ли, сиделка говорит, что она не может взять на себя ответственность, если, кроме Диндилдон, не будет второй сиделки. Поэтому мы подумали, что если Робин… то есть, конечно, с вашего одобрения.

Аллейн вспомнил серьезное лицо сердечком, бледное, с огромными серыми глазами. Он вспомнил свою собственную фразу «отважная маленькая лгунья». Но ему не было, собственно, дела до того, кого Миноги отправляли на Браммелл-стрит для соблюдения приличий. Может быть, оно и лучше, что это будет маленькая новозеландка, которая наверняка не участвует в этой трагикомедии, разве что в роли доверенного лица и некритичного почитателя семьи.

Со смутным беспокойством Аллейн согласился, что мисс Грей и нянюшка Бернаби поедут в такси на Браммелл-стрит. Что леди Вутервуд, Диндилдон и двух сиделок отвезет на машине Хихикс, а в качестве полицейского эскорта поедет Джибсон. Лорд Чарльз поспешил организовать переезд. Найджел с сомнением поглядел на Аллейна, пробормотал что-то о том, что вернется через пару секунд, и выскользнул следом за лордом Чарльзом. Аллейн, оставшись один, начал беспокойно расхаживать по столовой. Когда Фокс вернулся, Аллейн немедленно сунул ему под нос запись своей беседы с лордом Чарльзом.

— Вы только посмотрите, — сказал он. — Или, вернее, лучше не смотрите. Я вам сам скажу. Он заявил, что, когда они ушли в дальний конец комнаты, его брат обещал ему помочь, но очень тихим голосом. Утверждает, что никто из его драгоценного выводка не мог этого слышать. Он попался. Ведь не мог же он знать, что они мне тут наболтали. Я его поймал, Братец Лис.

— Что ж, ловко и аккуратно, — заметил Фокс, просматривая записи.

— Да, но, черт побери, это в конце концов может оказаться правдой. Они все могли врать, но он мог сказать и правду. Только почему-то я готов поклясться, что и он лгал.

— Я точно знаю, что он лгал, — отозвался Фокс.

— Неужели?!

— Да, сэр. Я говорил с горничной.

— С горничными, Фокс, — от души восхитился Аллейн, — вам нет равных. И что она сказала?

— Она все время была в кладовой, — сообщил Фокс, вылавливая из карманов блокнот и очки. — Дверь кладовой была открыта, и она слышала почти все, что говорилось между братьями. Я заставил ее признаться, что она выскользнула в коридор и подслушала большой кусок разговора. Я спросил ее, не слышали ли прочие слуги того, что говорилось в гостиной, но она сказала, что все прочие слуги будут держаться заодно с семьей. Ей же объявили об увольнении, поэтому ей наплевать. Довольно мстительная девица, невзирая на красивые формы.

— Очень мило, — ответил Аллейн. — Продолжайте. Как ее зовут?

— Пупкорн ее зовут, сэр. Кора Пупкорн. Она говорит, что оба джентльмена страшно разгорячились и разговор зашел о том, что его светлость лишит своего брата в завещании всего, чего только можно. Пупкорн говорит, что ругались они ужасно. Что его покойная светлость обозвал его теперешнюю светлость всеми бранными словами, начиная от паразита и кончая негодяем. Сказал, что готов видеть его в сточной канаве, но ни пенни больше ему не даст. Тут, говорит она, его нынешняя светлость потерял терпение и они оба стали страшно кричать, пока мальчик — мистер Майкл — не вошел в гостиную со свертком. Когда Пупкорн увидела мистера Майкла, она притворилась, что чистит что-то в автомате с газировкой, который стоит в коридоре. Мальчик вошел в гостиную, братья опомнились и больше не сказали ни слова. Покойный почти сразу же вышел оттуда. А у самых дверей он, по словам Пупкорн, очень тихо и злобно сказал: «Это наш последний разговор. Если вы еще раз приползете, скуля о помощи, я приму меры юридического характера, чтобы избавить себя от вас». Пупкорн, сэр, — сказал Фокс, глядя на Аллейна поверх очков, — крутилась возле автомата с газированной водой в коридоре. Она утверждает, что слышала, как его нынешняя светлость сказал: «А я бы очень хотел избавиться от тебя, будь то с помощью законных или незаконных средств!»

— Батюшки! — ахнул Аллейн.

— И я то же самое говорю, сэр, — сказал Фокс.

Глава 16 Ночь сгущается

1

Роберта, находясь в каком-то трансе, выразила готовность провести остаток этой бесконечной ночи в неизвестном доме с явно помешанной вдовой убитого пэра. Лорд Чарльз проявил резкость, которая удивила Роберту. Когда Шарло сказала, что поедет на Браммелл-стрит, он резко ответил: «Я категорически это запрещаю, Имми». Роберту еще больше удивило, что Шарло сразу послушалась. Фрида выдвинула свою кандидатуру, но без особого энтузиазма, и Шарло с сомнением посмотрела на нее. Поэтому Роберта, опасаясь, что говорит что-то неподходящее, и надеясь, что наконец может что-то сделать для Миногов, робко предложила себя. За исключением Генри, всех охватило радостное облегчение. Роберта знала, что Миноги, находясь под впечатлением смутных представлений о мужественных колонистах, всерьез считали, что все жители колоний меньше поддаются превратностям судьбы, чем их английские ровесники. Они просто очаровательно проявляли свою благодарность и заботливо спрашивали, уверена ли она, что ей это не трудно.

— Ты даже не увидишь тетю В., — заверила Фрида, а Шарло добавила:

— И ты действительно просто должна посмотреть этот дом, Робин. Не могу даже описать тебе, на что он похож! Викторианская мрачность, а по стенам набитые чучела. Просто фантастика!

— Не понимаю, почему ехать должна Робин, — нахмурился Генри.

— Робин сама говорит, что она не возражает, — заметила Фрида. — А если поедет и Нянюшка, то Робин в большей безопасности, чем сокровища британской короны. Какая Робин прелесть, правда, мама?

— Она самая добрая девочка, это точно, — подтвердила Шарло. — Право, Робин, милая, ты уверена?

— Я совершенно уверена, если вы считаете, что меня там будет достаточно.

— Да там просто должен быть кто-нибудь, чтобы успокоить сиделок. Если Вайолет почему-то начнет устраивать сцены, ты всегда можешь позвонить сюда. Но я уверена, что этого не будет. Она может даже и не знать, что ты там.

Так все и устроилось. Констебль Мартин, покинув кресло, упорно глазел на портрет Минога викторианской эпохи. Лорд Чарльз отправился побеседовать с Аллейном. Фрида старательно красилась, близнецы мрачно листали старые номера «Панча». Шарло, отказавшись идти спать, пока не закончатся все допросы, забросила ноги на стол и закрыла глаза.

— С каждой минутой, — усмехнулся Генри, — эта комната все больше напоминает приемную зубного врача. Робин, вот тебе ужасно старый номер «Светских сплетен». Хочешь почитать и довершить картину?

— Спасибо, Генри. А ты что читаешь?

— Певца английской словесности. Читаю «Макбета». Шекспир написал об убийстве весьма кровавые куски…

— А тебе нравится Бард?

— Наверное, да. Время от времени я его перечитываю.

— В данном случае, — сказал Стивен, — читать «Макбета» — д-дурной вкус.

Фрида немедленно продекламировала сценическим голосом:

О, ночь сгущается,
Тускнеет свет, и ворон в лес туманный
Летит. Благие силы дня уснули.
Выходят слуги ночи на добычу…[23]

— Чего же еще от тебя ждать, — язвительно буркнул Колин.

Роберта переворачивала страницы «Светских сплетен», но не могла утешиться миниатюрами, выполненными с дам, которых, казалось, слегка мутило, и моментальными снимками тех же или очень похожих дам, которые выглядели на фото или контуженными или шизофренически веселыми. Она хотела бы отложить журнал, но это у нее не получилось, потому что, быстро подняв глаза, она обнаружила, что на нее пристально смотрит Генри. Робертой овладели странные мысли. Она полагала, что многих дам со страниц «Сплетен» Генри знал лично. Возможно, одной из них была таинственная Мэри. Может быть, она была длинноногой нимфой с гладким холеным видом, который не по карману простенькой провинциалке. Так почему же, думала Роберта, несмотря на то что в доме убийство и все обращаются с нею пусть и очень мило, но рассеянно, она чувствует себя такой счастливой, хотя Генри на каждом шагу поджидают богатые, ухоженные наследницы? И прежде чем она успела осадить свое воображение, ей представилось, как эти выхоленные дамы ускользают от Генри, потому что он оказался замешан в убийстве, а истинная ценность ее, Роберты Грей, раскрывается перед ним во всем блеске. Эти фантазии так заняли ее ум, что она даже не заметила, как прошло время. Когда вернулись Найджел Батгейт и лорд Чарльз, она даже удивилась, почему их так мало допрашивали в столовой. Она встряхнулась и заметила, что лорд Чарльз выглядел совершенно отрешенным, а Найджел Батгейт — удивительно встревоженным.

— Имми, дорогая, — спросил лорд Чарльз, — почему ты не пошла спать?

— Если кто-нибудь еще, — отозвалась Шарло, — спросит меня, почему я не в постели, при этом прекрасно зная, что моя постель занята умалишенной вдовой, я тут же попрошу мистера Мартина его арестовать.

— Ну, постель уже скоро освободится. Аллейн говорит, что она может отправляться домой, а Робин и Нянюшка могут поехать с ней. Он посылает еще и полицейского, так что, дорогая моя Робин, ты будешь в полной безопасности. Остальные же… — лорд Чарльз отвлекся в поисках монокля, — могут идти спать.

— Кроме меня, — заявила Фрида. — Мистер Аллейн захочет со мной поговорить, несомненно. Очевидно, он оставил меня напоследок.

— О тебе он ничего не говорил.

— Поживем — увидим, — ответствовала Фрида, поправляя прическу.

Вошел Фокс.

— Простите, миледи, — сказал он, — мистер Аллейн просил меня поблагодарить вас, его светлость и других леди и джентльменов за их терпение и любезность и сказать, что больше он вас сегодня беспокоить не будет.

— Ну-ка, попробуй с достоинством удалиться в ответ на такое, — безжалостно сказал Генри, глядя на Фриду.

2

Могло ли это быть, смутно удивилась про себя Робин, что всего сорок восемь часов назад она упаковывала этот самый чемодан в каюте? Время, подумалось ей, совсем теряет свое привычное значение, когда происходят странные вещи. Невероятно, что она проспала в Англии всего одну ночь. На дне чемоданчика валялись всякие мелочи, которым она пока не смогла найти места: последнее меню с корабля, изрисованное подписями, которые уже потеряли свой смысл, моментальные снимки соревнований на палубе, листок писчей бумаги из кают-компании… Они принадлежали совсем далекому от нее времени, и все же на миг Роберте страстно захотелось снова оказаться в своей уютной каюте. Она вспомнила, как по ночам, лежа в постели, она с наслаждением слушала плеск волн, отмечавший продвижение лайнера по океану. Девушка упаковала вещи, стараясь не забыть, что может ей понадобиться, и гадая, сколько времени ей придется прожить на Браммелл-стрит с сумасшедшей тетушкой Миногов. В соседней комнате, у Шарло, раздавались какие-то звуки, и наконец Роберта услышала, как открывается дверь. Неуклюжие шаркающие шаги послышались в коридоре, а потом донесся профессионально успокаивающий голос сиделки:

— Ну вот, ну вот, скоро мы будем дома, в уюте, в собственной теплой постельке. Пойдемте, моя дорогая. Сюда, вот так…

В ответ раздался низкий скрипучий голос леди Вутервуд:

— Оставьте меня в покое. Где Диндилдон?

— Я тут, миледи. Пойдемте, миледи. Мы едем домой. Роберта услышала, как они прошли мимо и вышли на лестницу. Она защелкнула крышку чемодана, но все еще сидела на полу, когда зазвенели кольца шторы, отделявшей ее импровизированную комнату от коридора. Она быстро обернулась и увидела Генри.

На нем были пальто и шарф, а в руках он держал небольшую охапку одежды.

— Привет, Робин, — сказал Генри. — Я тоже отправляюсь на Браммелл-стрит. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Генри! Что ты! Я страшно рада!

— Тогда все в порядке. Я спросил у Аллейна. Ему кажется, что так и надо сделать. Я только упакую это барахло, потом мы поймаем такси и поедем. Мама позвонила туда и предупредила слуг. А Диндилдон известила тетю В.

— И что на это ответила тетя В.?

— Мне кажется, в восторг она не пришла. У Плюшки начались кошмары, поэтому Нянюшка не поедет.

— Понятно.

Генри серьезно посмотрел на Роберту и улыбнулся. В улыбке Генри всегда было нечто такое, что трогало ее до глубины души. Он сделал фамильную смешную гримасу, подмигнул и показал ей нос. Она повторила ту же гримасу, и Генри исчез. Сердце Роберты пело вопреки всем переживаниям, пока она надевала пальто, шляпку и шарф. Девушка взяла чемоданчик и вышла в коридор подождать Генри. Подумать только, прошлым вечером в то же самое время она танцевала с ним.

Неприятно было проходить по лестничной площадке, где на посту возле темного лифта стоял констебль, но Генри придал всему юмористический оттенок, когда сказал полицейскому:

— Офицер, не подумайте, что мы бежим от правосудия.

— Ничего-ничего, сэр, — ответил полицейский. — Старший инспектор нас предупредил.

— Спокойной ночи, — пожелал Генри, ведя Роберту под локоть по ступенькам.

— И вам спокойной ночи, сэр, — откликнулся полицейский, и его голос эхом отдался в шахте лифта.

Роберта вспомнила, что в последний раз она спускалась по этим ступенькам, чтобы привести Хихикса и Диндилдон, и тогда все казалось нескончаемым кошмаром. Теперь лестница показалась единственным путем для побега. Как замечательно было увидеть внизу сквозь стеклянные двери огни города, услышать звук машин. Как замечательно было, когда двери распахнулись и они с Генри смогли вдохнуть ночной лондонский воздух. Генри взял Роберту под локоть, и они пошли вперед, прямо в ослепительную вспышку, которая тут же погасла. Молодой человек довольно циничного вида подошел к Генри и угодливо начал:

— Граф Рунский? Вы не возражаете, если мы зададим вам несколько вопросов?..

— Боюсь, что возражаю, — ответил Генри и замахал рукой: — Эй, такси!

Такси подкатило немедленно. Когда они садились в машину, взорвалась еще одна фотовспышка, и на сей раз Роберта разглядела фотоаппарат.

Генри затолкал свою спутницу в салон и захлопнул дверцу, отвернувшись от окна.

— Черт побери! — воскликнул он. — Я же совершенно забыл про презренных коллег Найджела!

Он крикнул водителю адрес.

«Граф Рунский, — звучало снова и снова в мыслях Роберты. — Генри — граф Рунский. Репортеры подкарауливают его с фотокамерами. До чего все это странно!»

Генри разбудил ее, похлопав по спине.

— Какая ты умница! — сказал он.

— Почему? — спросила Роберта.

— Что ты сумела предупредить нас, как именно солгала Аллейну.

— Как ты думаешь, констебль это заметил?

— Только не он. Но знаешь, мне не нравится лгать Аллейну.

— Я возненавидела себя в этот момент. И знаешь, Генри, мне кажется, он не очень-то поверил в то, что дядя Г. пообещал деньги.

— И я бы не поверил. Ну ладно, мы просто обязаны были попытаться. — Он обнял Роберту за плечи. — Храбрая старушка Роберта Грей, она сама пошла в логово ведьмы. Чем мы тебя заслужили?

— Абсолютно ничем, — живо откликнулась Роберта. — Не говоря худого слова, вы все-таки безнадежные люди.

— Ты помнишь наш разговор много лет назад на склоне Малой Серебряной горы?

— Да.

— И я тоже. И вот я тут, и по-прежнему без работы. Осмелюсь сказать, мне жаль, что дядя Г. не дожил до того, чтобы похихикать сатанински над нашим банкротством. Только страшная беда нас вылечит. Может быть, когда разразится война, она сможет это сделать. Так сказать, или убить — или вылечить.

— Мне почему-то кажется, что вам удастся проскользнуть сквозь войну, как вы проскальзываете сквозь все остальное. Но разве война — не страшная беда?

— Наверное. Но знаешь, Робин, хотя я понимаю, что мне следует волноваться и бояться, внутри себя я чувствую, что никто из нас не попадет на скамью подсудимых.

— Ради бога, не надо! Разве можно так легкомысленно об этом говорить?

Генри отрицательно помотал головой.

— Это не бравада. Мне надо бы чувствовать панику, а ее нет.

Роберта выглянула в окно и увидела квадригу героических коней, которые стремились в ночное небо, красноречиво не замечая менее величественных бронзовых артиллеристов под копытами.

— Теперь уже недолго осталось ехать, — произнес Генри. — Не могу тебе передать, что за страшилище этот дом. В представлении дяди Г. комфорт — это смешение слоновьего размера украшений и спартанского образа жизни. Слугам запрещено пользоваться электричеством, когда хозяева уже легли в постель, поэтому они бродят при свечах. Правда-правда, сама увидишь, я тебе обещаю. Дом отделывал мой дедушка по случаю своей свадьбы, и с тех пор там ничего не изменилось, лишь накопились страшненькие произведения якобы искусства.

— Я где-то читала, что викторианская эпоха опять входит в моду.

— Так и есть. Только с небольшой разницей… Все равно мне кажется, что это дурацкая эпоха. Иногда я начинаю искренне сомневаться, что на свете вообще существует красота.

— Я думаю, что красота существует только в глазах того, кто смотрит.

— Не согласен. Глаза глазам рознь. Мода искажает саму концепцию красоты. В моде есть что-то изначально вульгарное.

— И все-таки, — возразила Роберта, — если бы Фрид пришло в голову нарядиться красавицей из двадцать девятого года, ты бы убоялся показываться с ней на людях.

— Это бы означало всего-навсего одеться по моде десятилетней давности.

— Ну и что же тебя устроит? Нудизм? Или набедренные повязки из мешковины?

— Тебе невозможно ответить, но я все же попытаюсь… Он продолжал подробно излагать ей свои взгляды на моду, а Роберта удивлялась его хладнокровию.

Такси промчалось по Парк-лейн и наконец свернуло на славную улочку, где лондонский шум почти не был слышен, а ряды одинаковых домов, казалось, спали.

— Ну, вот мы уже и приехали, — сообщил Генри. — Кажется, у меня хватит денег заплатить за такси. Сколько там? А-а, отлично. Хватит даже на чаевые. Значит, с этим порядок. Ну, пошли.

Когда Генри позвонил в колокольчик, Роберта услышала, как часы пробили одну низкую ноту.

— Час ночи, — сказала она. — Где это бьют часы?

— Наверное, это Биг-Бен. Ночью его слышно по всему городу.

— Раньше я слышала его только по радио.

— Теперь ты в Лондоне.

— Да, знаю. Я все время себе об этом напоминаю. Огромная дверь отворилась внутрь. С чувством, что она читает страшную сказку, Роберта увидела очень старую женщину, одетую в черное шелковое платье, со свечой в серебряном подсвечнике. Она стояла на фоне медвежьих чучел, мраморных статуй и гигантских картин на широкой лестнице, которая уходила высоко во мрак. Генри заговорил:

— Здравствуйте, Моффат, — и добавил: — Я надеюсь, Диндилдон объяснила вам, что мисс Грей и я приехали немного побыть с ее светлостью.

— Да, мистер Генри, да, милорд, — ответила старуха и добавила, словно ведьма в сказке: — Вас уже ждут.

Молодые люди последовали за ней по толстому ковру вестибюля, затем по лестнице. Пройдя два пролета, они оказались на устланной ковром площадке. Моффат шепотом извинилась за свою свечку. Приехавший полицейский, сказала она, настоял, чтобы не отключали электричество на главном распределительном щите, но слуги будут подчиняться правилам его покойной светлости и пользоваться свечами, по крайней мере пока его светлость еще не остыл (последние слова Моффат просто просмаковала). Серые тени вырастали и падали на невидимых во тьме стенах, пока Моффат шла со своей свечой. Кругом, если не считать шороха ее шелкового подола, стояла тишина. Иногда она просто шла впереди, вырисовываясь во мраке черным силуэтом, но иногда поворачивалась, чтобы посветить Генри и Роберте, и ее тень вырастала перед ними. В конце концов все оказались перед дверью, в которую Моффат, извинившись, прошла первой. Роберта, застыв на пороге, увидела в темном зеркале тусклое отражение Моффат. На туалетном столике огромных размеров стоял ветвистый канделябр. Моффат зажгла в нем свечи и посмотрела на вошедшую в спальню Роберту. Следом за ней вошел Генри.

— Вам что-нибудь понадобится, мисс? — спросила Моффат. — Может быть, распаковать ваши вещи? Мы держим только двух горничных, когда семья не в Лондоне, и обе они уже в постели.

Роберта сказала, что распакует вещи сама, и Моффат удалилась вместе с Генри и свечой.

В спальне был очень высокий потолок с лепной розеткой в центре. Стены покрывали толстые обои с выпуклым рисунком, и повсюду висели тяжелые драпировки. Комната была уставлена мебелью огромных размеров, воплощавшей порочную страсть какого-то викторианского мебельщика к черному дереву и барельефам. Кровать оказалась почтенной двуспальной громадиной с тонкой резьбой, выцветшим французским балдахином и вышитыми занавесками, на которых золотые нити переплетали розовые букеты. Толстый ковер был покрыт растительным орнаментом. На стенах Роберта обнаружила несколько гравюр и цветную литографию, изображавшую ребенка с котенком. В этом рисунке было трогательное очарование, настолько безыскусны были восторги девчушки в ленточках и кудряшках над синей ленточкой на шее котенка. На прикроватном столике Роберта нашла Библию, роман Мари Корелли и жестянку с сухим печеньем.

Девушка распаковала чемодан и, слишком робея, чтобы искать по темным коридорам ванную, умылась холодной водой из кувшина, украшенного цветочными гирляндами.

В дверь постучали. Вошел Генри в халате.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да.

— Кошмарный дом, правда ведь? Я напротив тебя, в этом же коридоре, так что, если что-нибудь понадобится, просто перебеги коридор. В этом крыле никого больше нет. Тетя В. обитает в жутковатых комнатах по другую сторону лестницы. Спокойной ночи, Робин.

— Спокойной ночи, Генри.

— Ты меня перебила, — сказал Генри. — Я собирался сказать: моя дорогая.

Он с серьезным видом подмигнул ей и вышел.

3

В предрассветные часы поднялся ветер. Он тоскливо блуждал по Лондону, колотясь в спящие дома. Он стонал у дома на Плезанс-Корт, тряс стекла в окнах лифтовой шахты. Полицейский, который там дежурил, с тоской смотрел на дребезжащие черные стекла и страстно желал, чтобы рассвет поскорее сделал их серыми. Ветер вдул внутрь занавески в комнате Плюшки. Они хлестнули девочку по лицу и вызвали новый кошмар. Плюшка страшно захрипела. Остальные члены семьи, услышав Плюшку, заворочались в постелях, прислушиваясь к шарканью шагов Нянюшки в коридоре. Набрав силу на открытых пространствах Гайд-парка, ветер засвистал по Парк-лейн и задул в Браммелл-стрит с такой силой, что старые крышки дымовых труб в доме номер двадцать четыре закачались с протяжным скрипом. Роберта услышала в дымоходе стоны: «Гра-а-аф… Ру-у-унский… Гра-а-аф… Ру-у-унский». Где-то в Хаммерсмите ветер морщил черные воды Темзы и врывался в невинные сны леди Катерин Лоуб. Воистину единственным участником драмы на Плезанс-Корт, которому ночной ветер не мешал, был покойный лорд Вутервуд, что лежал в морге, ожидая свидания с доктором Кертисом.

— Ветер крепчает, — сказал Фокс в кабинете старшего инспектора в Скотленд-Ярде. — Я бы не удивился, если бы еще до зари пошел дождь.

Он аккуратно вынул из пишущей машинки листы бумаги и копирки, положил их на стопку готовых листов на столе и достал свою трубку.

— Сколько времени? — спросил Аллейн.

— Без двадцати пяти два, сэр.

— Мы почти закончили, а, Фокс?

— По-моему, да, сэр. Я только что вытащил последнюю страничку вашего отчета.

Аллейн смял лист бумаги и швырнул им в Найджела Батгейта, который спал в кресле.

— Батгейт, проснитесь. Делу почти конец.

— Что?.. А?.. Мы что, идем по домам? Это что, отчет? Можно посмотреть? — спросил Найджел.

— Если хотите. Дайте ему копию, Фокс. Мы еще поразмышляем над этой пакостью.

На протяжении следующих двадцати минут они читали и дымили под шорох бумаги и порывы ветра, сотрясавшие окна.

— По-моему, это все, — сказал наконец Аллейн. Он посмотрел на Найджела, который с нервной и раздраженной сосредоточенностью репортера все еще читал отчет.

— Ну да, — медленно произнес Фокс, — что касается семьи, тут все понятно и просто. Их правдивые показания сходятся, и их, так сказать, вымыслы тоже вполне согласуются.

Найджел поднял голову.

— Вы настолько уверены, что часть их показаний — неправда?

— Разумеется, — сказал Аллейн. — История о том, что Вутервуд в конце концов согласился за них заплатить — чистейшая выдумка. Роберта Грей ухитрилась предупредить лорда Чарльза и мистера Генри. Мартин, который дежурил в гостиной, услышал, как она говорит: «Надо помнить, что под конец он проявил щедрость. Приятно будет помнить об этом». Вы найдете это в отчете. Я же сказал, что она — храбрая маленькая врунья.

— Это единственная ложь, которой она нас попотчевала? — вопросил Фокс с глубокомысленным видом.

— Я уверен, что да. Она храбро решила это сделать, но ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы так поступить. Я бы сказал, что по натуре она необыкновенно правдивое создание. Готов поставить свое жалованье, что она понятия не имеет о единственном поразительном и сенсационном кусочке своих показаний. Она была совершенно уверена в том, что говорила. Повторила это дважды и подписала свои показания.

— Ну-ка погодите! — воскликнул Найджел и бросился перелистывать страницы отчета.

— Если она права, — сказал Фокс, — это же ставит все проклятое дело с ног на голову.

— Это может замечательно упростить дело. Фокс, на портье можно положиться, это надежный человек?

— Я бы сказал, да, сэр. Он очень даже заметил эту эксцентричную старую леди — Катерин Лоуб. Она ведь сошла вниз, а он ее все равно не прозевал. Он не прозевал и этого… Хихикса, и Диндилдон тоже. Он развлекался тем, что следил, кто спускается вниз. Кстати, как вы можете заметить, он подтвердил, что Диндилдон сошла вниз сразу после Хихикса.

— Омерзительная женщина, — пробормотал Аллейн. — Вот уж записная лгунья! Все-таки консьерж — хорошее подспорье в этих алиби.


— Весьма наблюдательный парень, я скажу, — согласился Фокс. — На такой работе поневоле станешь наблюдательным.


— И он говорит, что лифтом не пользовались с того момента, как Вутервуды поднялись наверх, до «рокового путешествия», как Батгейт обзовет это в газете?


— Именно. Он говорит, что ни в коем случае не ошибается. Он все время смотрел, кто спускается и поднимается, потому что ему же нужно следить за всеми, кто входит и выходит, чтобы не впустить сомнительных людей. После того как в квартиру поднялись Вутервуды, лифт больше не спускался. Он говорит, что живущие на втором этаже никогда не пользуются лифтом. Третий этаж уехал в отпуск, а четвертый пустует. Сейчас лифтом фактически пользуются только Миноги.

— Ну и хорошо, — сказал Аллейн. — Это прекрасная линия расследования. Придется и ее отработать.

— Что такое? — возопил Найджел. — О чем вы говорите?

Он несколько минут впивался глазами в отчет, потом спросил:

— Вы про этих двух слуг, Диндилдон и Хихикса?

— Вы внимательно прочитали отчет, Батгейт?

— Конечно. Я знаю, что вы хотите сказать. Юный Майкл говорит, что Вутервуд завопил своей жене после того, как Хихикс спустился вниз. Допустим, он спустился для отвода глаз. Что, если Хихикс потом поднялся наверх и сделал это черное дело?


— Проходя мимо Диндилдон по дороге наверх и скорее всего рискуя нарваться на леди Чарльз? Помните, что леди Чарльз вышла из номера двадцать шесть и перешла в номер двадцать пять, в гостиную.

— Тогда, кем бы убийца ни был, он рисковал встретиться с ней.

— Убийца, — отозвался Аллейн, — рисковал очень многим, но не этим.

— Господи, Аллейн, да что же вы хотите этим сказать?

— Я же говорил, что вам лучше держаться в стороне. Я не могу полностью обсуждать с вами это дело. Это было бы несправедливо по отношению к нам всем. Если мы обнаружим, что дело уводит нас от Миногов, вы немедленно помчитесь к ним и все им выложите. Если дело приведет нас к одному из них, то что тогда? Ваше положение станет невыносимым. Лучше держитесь в сторонке.

— Нет, — ответил Найджел. — Нет и нет. Я останусь с вами. А что такое насчет того, что Диндилдон лгунья?

— Она, должен отметить, единственная в этой толпе, о ком я с уверенностью могу сказать, что она не убила лорда Вутервуда. Это было бы физически невозможно.

— Тогда, — заявил Найджел, — у меня только один ответ на этот вопрос. Это вдовствующая маркиза. Больше некому. Возможно, у нее мания убийства. Наверное, она взяла тесак, когда Имоджин пошла в столовую попросить одного из близнецов спустить лифт.

— К тому времени тесака там уже не было. По словам Майкла.

— Ну, если он не ошибается, она могла взять его раньше и сделала свое черное дело, пока все думали, что она в туалете.

— Да, — улыбнулся Аллейн, — вполне крепкая гипотеза. Но посмотрите, что говорит Роберта Грей.

— К черту вашу Роберту Грей. А что там с Робертой Грей?

— Если вы хотите увидеть дело как единое целое, — сказал Аллейн, — запишите себе его в виде таблицы. Возьмите за основу передвижения лорда Вутервуда с того момента, как он вышел из гостиной, и до тех пор, пока лифт не вернулся со своим страшным грузом. Потом возьмите все показания и соотнесите передвижения остальных с его передвижениями. Вы обнаружите, что после того как Вутервуд второй раз позвал свою жену, лестничная площадка была пуста до того момента, когда леди Чарльз перешла в квартиру двадцать шесть, в гостиную. В течение этого времени, судя по показаниям, лорд Чарльз и его трое старших сыновей были в гостиной. Леди Чарльз и ее дочери — в ее спальне. Леди Вутервуд и леди Катерин Лоуб — в двух туалетах. Хихикс спускался вниз, Диндилдон следовала за ним, Баскетт был в гостиной слуг, Роберта Грей — в столовой, Майкл в квартире двадцать шесть, а Нянюшка находилась в своей спальне. Остальные слуги и бэйлиф были на кухне, и в течение того же промежутка времени леди Катерин Лоуб спустилась вниз, на улицу.

— Это и есть тот самый ключевой момент?

— Маловероятно, чтобы лорд Вутервуд звал жену обычным своим голосом — а именно это и утверждают все остальные — уже после того, как ему всадили в глаз тесак.

— Леди Катерин сказала мне, что она выскользнула после того, как леди Чарльз перешла в другую квартиру по лестничной площадке. Это означает, что сама леди Катерин была в этот момент на площадке и шла к лестнице. Она посмотрела в сторону лифта, но никого там не увидела. Если кто-то сидит в лифте, его не видно через закрытые двери. Вутервуд в это время был в лифте, но его убийцы — если только он не сидел там вместе с ним — в тот момент в лифте не было. Конечно его не было и на лестничной площадке. А секундой позже Стивен Миног вышел, чтобы спустить лифт.

Найджел ткнул пальцем в копию отчета.

— А когда Стивен вышел на площадку, там была его тетя — совсем одна.

— Так он утверждает в своих показаниях, — сказал Аллейн ровным голосом.

— У вас есть какие-нибудь основания сомневаться в его показаниях?

— Пока что никаких.

— Очень хорошо. Следовательно, она была на площадке одна.

— Как я понял, ваша версия заключается в том, что она к тому времени уже успела сделать свое дело, так почему в таком случае она осталась на площадке?

— Я только хотел заметить, что возможность убийства у нее была.

— Правильно.

Воцарилось недолгое молчание.


— Аллейн, — попросил наконец Найджел, — пожалуйста, скажите мне. Вы думаете, что это сделала она?

— Ну вот, о чем я вам и говорил, — устало сказал Аллейн. — Оставайтесь-ка просто репортером, мой мальчик. Идите себе и напишите передовицу, да принесите мне ее посмотреть, прежде чем отдадите в вечерний выпуск вашего бульварного листка. Пошли. Мы — к нашим несчастным женам, Фокс — на свою безгрешную койку.

Они распростились на набережной. Найджел подозвал такси. Фокс, склонив голову набок — одна рука придерживает котелок, плащ колотится по ножищам, — храбро двинулся против ветра к себе домой. Аллейн пересек набережную и облокотился на парапет, глядя на черные тени Вестминстерского пирса. Река билась о мокрые камни, и Аллейн ощутил на губах брызги. Он стоял там так долго, что постовой полицейский начал присматриваться к нему и в конце концов подошел и посветил ему в лицо фонариком.

— Все в порядке, — сказал Аллейн. — Я еще не устал от жизни.

— Простите меня, сэр, пожалуйста. Вы же мистер Аллейн? Я вас сперва не узнал. Ночь-то какая темная.

— Жуткий ветер, — согласился Аллейн. — А мы в самом худшем месте.

— Да, сэр, верно.

— Противная работа — ночное дежурство, а?

— Занудная, сэр. Обычно делать нечего: ходишь себе да думаешь о всяком.

— Я знаю.

Польщенный доверительным разговором, констебль сказал:

— Да, сэр. Я всегда начеку: а вдруг на моем участке какой-нибудь парень или бабенка, не приведи бог, так же вот ходят и решают, проделать им головой в речке дырку или нет. И обычно решаются между двумя и четырьмя утра, если уж решаются. И речные патрули говорят то же самое.

— Да, — подтвердил Аллейн. — И доктора и сестры в больницах тоже считают, что в это время умирает больше всего людей. Это час упадка жизненных сил.

Инспектор не уходил, и констебль решил продолжить беседу.

— Вы когда-нибудь читали пьесу «Макбет», сэр? — спросил он.

— Да, читал, — признался Аллейн, посмотрев на констебля.

— Я только не уверен, это вы ту книжку читали или нет. Ту, про которую я говорю, написал Шекспир.

— Думаю, что мы говорим об одном и том же.

— Так вот, сэр, я как-то на театре смотрел про это спектакль. Я там был на дежурстве. Вообще-то я таких страшных штук не люблю: если уж развлекаться — так не такое надо смотреть. Жутковато… Но меня так и захватило, сэр, а потом я достал книжку, где про это написано, ну, те слова, что они на сцене говорили, и прочитал. И все время вспоминаю кусочек оттуда, когда стою ночью на посту. Не знаю почему, ведь в этой книжке дело где-то в провинции происходит, там и вереск тебе, и леса, и всякое такое.

— И ведьмы, — вставил Аллейн.

— Вот-вот, сэр. Очень жутко. Диковато оно как-то. И все-таки пара слов у меня так и засела. Что-то насчет того, что «сгущается ночь», а дальше — как птицы летят в лес, и «благие силы дня уснули», и еще… э-э-э…


— «Выходят слуги ночи на добычу»…

— Ага. Точно.

И вот у меня тут — то же самое. Мурашки прямо по коже, сэр.

— Верно.

— И есть еще одна фраза там, которая меня очень поразила. Макбет спрашивает свою жену: «Как ночь?» Он хочет спросить, сколько времени, а она ему говорит: «Уж ночь и утро спорят, кто сильнее!» Ведь как сказано, а? Дурная пара. Дрянные люди. И суеверные, как все мошенники. Она, по мне, куда хуже его. И ведь как подстроила: что бы все подумали на слуг! Помните, сэр?

— Да, — медленно проговорил Аллейн, — я это помню.

— И ведь подумать только, — воодушевившись, продолжал констебль, польщенный вниманием старшего инспектора, — если б он не струхнул под конец, им бы все с рук сошло. В те дни ведь никаких тебе отпечатков пальцев. И вы знаете, как оно было бы. Никто же не ждет, чтобы люди их класса совершали убийства.

— Верно.

— Да-да. А то, что возле слуг валялось всякое оружие? Тут ведь любой скажет: «Ага, вот они, голубчики!» И никакого расследования тогда и вовсе бы не было.

— Не совсем так, — возразил Аллейн.

— Нет, сэр, не было бы, — убежденно сказал констебль, поворачиваясь спиной к ветру. — Кабы Макбет не струхнул и не спутал все карты, они бы сухими из воды вышли. Их вроде как любили в округе. Чуть не королевской крови люди. Так ведь людей их класса кто стал бы подозревать? Вот как я это понимаю.

Аллейн поглубже надвинул шляпу и поднял воротник пальто.


— Ну что ж, — произнес он, — пойду-ка я с дежурства.


— Да, сэр. И простите — сам не знаю, что это я так разболтался.


— Все в полном порядке, — отозвался Аллейн, — вы мне подкинули парочку идей. Спокойной вам ночи.

Глава 17 Мистер Фокс находит образ

1

Северный ветер, который пришел ночью, принес тучи. Еще до рассвета они разразились проливным дождем. В девять часов Роберта и Генри завтракали в комнате, битком набитой сувенирами викторианской эпохи. Окна ослепли от дождя, и Генри включил свет.

— Не думаю, что такое тут делали раньше, разве что когда смог был густым, как гороховый суп, — сказал он весело. — Как ты спала, Робин?

— Не так уж плохо, только вот ветер выл в дымоходе. И выл он почему-то твое имя.

— Мое имя? — быстро спросил Генри. — Сроду не слышал, чтобы северный ветер издавал что-либо похожее на «Ге-е-енри»!

— Нет, твое новое имя: «Граф Ру-у-ун»!

— А-а, — ответил Генри, — вот оно что. Такое льстит самолюбию, правда?

— Ты не знаешь, как себя чувствует леди Вутервуд?

— Я встретил Диндилдон на площадке. Она говорит, что тетя В. спала как бревно. «Очень мирно», — сказала Диндилдон, точь-в-точь как говорят о покойнике.

— Не надо…

— Наверное, это все-таки не сон, — сказал Генри, возвращаясь от буфета с яйцами и ветчиной. — Наверное, вчера кто-то действительно убил дядю Г. Сегодня утром в это почти невозможно поверить. Что мы сегодня будем целый день делать, Робин? Ты представляешь себе, что, куда бы мы ни направили свои стопы, за нами будет неотступно следовать фараон в штатском? Интересно было бы посмотреть, удалось бы нам оторваться от его слежки или нет… Мне всегда казалось, что оторваться от «хвоста» довольно легко. Попытаемся? Или ты считаешь, что сегодня слишком уж мокро и холодно?

— Генри, полицейский находится внизу в вестибюле.

— Не повезло бедняге — ни в сказке сказать, ни пером описать! — посочувствовал полицейскому Генри. — Мне кажется, что вестибюль — самая скверная часть этого дома. Когда мы были маленькими, Нянюшка пугала нас самой страшной карой: «Вот отправят вас жить на Браммелл-стрит!» Даже сейчас я стороной обхожу чучело медведя: мне все мерещится, что он того гляди вытянет лапищу и придушит меня.

— Такой огромный дом, — сказала Роберта. — В нем даже и медведь кажется маленьким. Этот дом давно принадлежит вашей семье?

— Он построен еще тем Миногом, который провернул какое-то очень сомнительное дельце в эпоху доброй королевы Анны для одного из ее министров. Ничего себе дельце было, если на чай ему дали такое чудище, как этот дом… А вдогонку королева пожаловала ему еще и титул маркиза. Наверное, в те дни дом казался прекрасным. Чтобы его так разделать, понадобился мой дедушка. Дядя Г. и тетя В. просто добавили несколько толстых-толстых слоев уныния к всеобщему хаосу.

— Наверное, теперь этот дом будет принадлежать твоему отцу.

Генри замер с чашкой в руке.

— Ба-атюшки! — сказал он. — Действительно, похоже на то, что так и есть… А знаешь, Робин, ведь из этого дома можно было бы сделать просто конфетку…

Лицо Генри приобрело такое знакомое выражение, что у Роберты упало сердце: так обычно выглядели все Миноги, когда намеревались профукать кучу денег.

— Погоди, посмертные долги могут оказаться огромными! — воскликнула она в панике.

— Да, конечно, — с величественной небрежностью отмахнулся от упомянутых долгов Генри.

Завтрак они доели молча. Ужасно старый слуга, который, как догадалась Роберта, должен был быть мужем миссис Моффат, пришел и сказал, что Генри просят к телефону.

— Я сниму трубку в библиотеке, — ответил Генри и обратился к Роберте: — Наверное, наши звонят. Пошли.

В угрожающе темной библиотеке Роберта рассеянно слушала, как Генри беседует с матерью по телефону.

— Доброе утро, доброе утро, — бодро говорил Генри в трубку. — Кого-нибудь уже арестовали или вы пока на свободе?.. Вот и отлично… Да, спасибо, мамуля… Нет, но Диндилдон говорит, что с ней все в порядке… — Он отвечал в том же духе еще минуты две, и Роберта отвлеклась, но тут же снова насторожилась, когда Генри вскричал: — Баскетт!!! Но, черт возьми, почему?.. Боже, это же чудовищно… — Он быстро сказал Роберте: — Эта громадина Фокс заперся вместе с Нянюшкой и Баскеттом на целый час, все теперь гадают, уж не Баскетт ли… Хорошо, мама… нет, я думал показать Робин этот домище, а потом, может, проведать вас… сегодня вечером. О-о… понятно… Ладно, если ты считаешь, что мы должны… Да-да, я знаю, что он чудовищный, но его можно отделать вполне прилично, как ты считаешь? — Генри понизил голос. — Слушай, мам, — спросил он осторожно, — он теперь чей — тети В. или наш? А-а… Ну ладно, до свиданья, мамуленька. Он повесил трубку.

— Боюсь, что нам придется побыть здесь и сегодня ночью, Робин, — сказал он. — Его привезут сюда.

— Понятно…

— И мама думает, что дом теперь достанется нам. Давай хотя бы его посмотрим.

2

В одиннадцать часов Аллейн получил отчет о вскрытии. К нему была приложена записка от доктора Кертиса. Тесак, гласила записка, вошел в левую глазницу и перерезал кровеносные сосуды у основания головного мозга.


Это все, что нужно знать коронеру или присяжным, — писал доктор Кертис, — но, полагаю, придется угостить их высоконаучной болтовней, как обычно. А то им мало покажется. Для вашего сведения: наш голубчик довольно долго копался ножом в глазнице, прежде чем нашел черепной шов, через который проник в мозг. В черепе отвратительная каша. Нет никаких сомнений в том, что действовал праворукий тип. Могу предположить, что рана на левом виске вызвана резким столкновением с элементом решетки лифта и что покойный был без сознания, когда его кромсали тесаком. Смерть наступила в результате повреждения мозга. Надеюсь, вы его — или ее — поймаете. Искренне ваш С. К.


Аллейн задумался над отчетом, потом отложил его и позвонил мистеру Криссоэту, поверенному в делах семьи Миногов. Мистер Криссоэт был старым знакомым Аллейна. Он сказал, что как раз собирался выйти из дому, чтобы нанести визит новому лорду Вутервуду, но зайдет к инспектору через час. Голос его звучал крайне озабоченно и сухо-официально. Аллейн от души возблагодарил небо за то, что Миноги не послали за мистером Криссоэтом прошлым вечером. Если уж кто и мог запереть их языки на замок, чтобы они ни о чем не проговорились, так это он. «Не много же я из него вытяну, — подумал Аллейн. — Он будет сухим, как крекер, и кислым, как лимон. Уж он присмотрит за Миногами». Со вздохом он вернулся к своему отчету. Наконец появился Фокс, умеренно сияя, в аккуратно завязанном белом шарфе под мокрым макинтошем и с зонтиком под мышкой.

— Привет, Братец Лис. Как вам понравилось с утра играть в «Счастливые семьи»?[24]

— Спасибо, мистер Аллейн, все прошло прекрасно. Я с утра заглянул в дом на Браммелл-стрит. Мистера Генри Минога — то есть лорда Руна — я не видел, мисс Грей тоже, но, как я понял, ночь для них прошла спокойно. И ее светлость тоже малость поуспокоилась, как мне сказала сиделка. Она считает, что и одна справится сегодня ночью. Потом я повидался с этим шофером, Хихиксом, и довольно славно провел с ним времечко. Хотя ему, мне кажется, наше общение почему-то совсем не понравилось.

— Иногда ваше понятие о «славном времяпрепровождении», Братец Лис, кажется мне весьма зловещим. И что вы сказали Хихиксу?

— Мне показалось, что следует немножко потрясти его насчет точного времени, когда он спустился вниз. Конечно, он стал ужасно нервничать, когда я в него вцепился, но все-таки он настаивает, что спустился сразу после того, как лорд Вутервуд позвал жену в первый раз.

— Это правда, — сказал Аллейн. — Юный Майкл видел его. Этого вам не опровергнуть, Братец Лис.

— Так оно и оказалось, сэр. Ну, в общем, я оставил этого типа с расстроенными нервами и отправился на Плезанс-Корт. Они все такие же. Им ужасно понравилось подписывать свои показания. Мне кажется, они почти не спали, но по-прежнему очень оживлены и ужасно ласковы.

— Гроша ломаного их ласковость не стоит, — пробурчал Аллейн.

— Леди Фрид страшно расстроилась, что вы прошлой ночью не стали ее допрашивать, — продолжал Фокс, закрывая дверь и отряхивая истекающий водой зонтик в коридор.


Аллейн хмыкнул.

— Вы произвели на это семейство весьма глубокое впечатление, сэр.

— Закройте дверь, уберите куда-нибудь ваш пижонский зонтик и идите сюда, черт бы вас побрал.

Фокс с невинным видом послушно выполнил приказ. Он уселся и вытащил свой официальный блокнот. Аллейн осознал, что его любовь к Фоксу, должно быть, несокрушима, если она устояла перед зрелищем того, как Фокс всякий раз слюнявит указательный палец, чтобы перевернуть страницу. Такая привычка у всякого другого напарника побудила бы Аллейна избавиться от него как можно скорее.

— Да, — сказал Фокс, поудобнее устроившись и отыскав нужную страничку. — Да. Баскетт. Так вот, мистер Аллейн. К сожалению, я мало что смог выудить из этого типа, кроме того, что нам и так уже известно. Он помог его покойной светлости надеть пальто, а потом пошел обратно в гостиную для слуг. Он положительно утверждает, что не встретил по дороге мисс Диндилдон. Говорит, что и вовсе ее не видел. Но если ее рассказ — правда, если она видела Баскетта и его светлость из коридора и брала свои вещи из гостиной слуг, тогда они хоть где-нибудь да обязаны были столкнуться. И, знаете, сэр, этот дворецкий кажется мне честным малым.

— А она, в свою очередь, не производит на меня впечатление честной пожилой девушки. Что верно, Фокс, то верно. Но не по этой птичке плачет наша клетка.

— И все-таки мне кажется, что она что-то скрывает, и, похоже, я докопался, что именно.

— Вот это да! Для этого мы вас и держим, лис вы наш!

— Вот оно как? — сказал Фокс, и его рот медленно расплылся в улыбке. — Ну вот, мистер Аллейн, я подумал, что я закончу в их квартире все дела и дам им возможность сделать уборку. Вы мне посоветовали осмотреть прихожую. Вы сами помните, она была в страшном беспорядке. Молодые люди, что показывали шараду, не очень-то за собой прибрали, разве что пошвыряли все как попало в шкафы. Так вот, шкаф был открыт. И на полу, наполовину выпав из шкафа, лежал один из таких прозрачных дождевиков, какие носят женщины. Внутри шкафа и на плаще я нашел пару отпечатков ног. Женские туфли с так называемыми кубинскими каблуками. Знаете, такие скошенные внутрь. Один из каблуков прорвал пластик, а другой оставил глубокую вмятину. Очень славные отпечатки: поверхность плаща хорошо вдавливается и сохраняет отпечатки. Так вот, сэр, на ком из дам были такие туфли?

— Например, на Диндилдон, — ответил Аллейн. — А как насчет горничной в квартире?

— Нет. Я проверил Кору. Она носит только шпильки. Я забрал плащ с собой, мистер Аллейн, и, с вашего разрешения, попробую взять мисс Диндилдон в оборот вместе с ее туфлями.


— Лучше попросите мистера Генри или мисс Грей утащить для вас туфли Диндилдон. Они будут в восторге от предложения пошпионить за слугами.

— По-вашему, на них можно положиться?

— На нее — да. Но мое предложение только в шутку, Братец Лис. Как по-вашему, что такое скрывала Диндилдон?

— Я как раз собирался спросить ваше мнение на этот счет.

— Ну вот еще, старый лис! Пронюхали про что-то и скрываете? Что ж, Фокс, шкаф стоит между прихожей и гостиной. Может ли быть, что дама в шкафу подслушивала разговор в гостиной?

— Когда?

— Единственное возможное время — вчерашний вечер.

— Что и было на самом деле, — торжествуя, ответил Фокс. — Баскетт говорит, что шкаф был в ослепительном порядке, пока молодежь не затеяла шараду. Нам повезло, что в шкафу не делали уборку. Баскетт собирался там прибрать как раз тогда, когда обнаружили его покойную светлость, а потом наши ребята велели ему оставить все как есть. Значит, она подслушивала разговор между братьями. Я разговорил старую Нянюшку. Она не скажет ничего против семьи, сэр, но у нее зуб на мисс Диндилдон. Вы же знаете, сэр, какими бывают эти бабушки. Миссис Бернаби все время вроде как намекала, что мисс Диндилдон очень любопытна, любит, дескать, совать нос не в свои дела. Что она живет душа в душу с ее светлостью и они вместе строили козни против его светлости. Мне кажется, что в свое время мисс Д. и миссис Б. поругались и миссис Бернаби этого не забыла. По-моему, они закадычные враги, если вы меня понимаете, сэр.

— Очень даже. Это не слишком-то надежные показания.

— Правильно, но и в них что-то может быть, сэр. Она слова доброго про мисс Диндилдон не сказала, но к этому не придерешься и зацепиться не за что. Одно время мисс Диндилдон ужасно вольничала со слугами-мужчинами, в особенности с Хихиксом, по словам миссис Б.

— Господи помилуй!

— Ну да. А еще было время, когда мисс Диндилдон разносила сплетни про мисс Фрид, как ее называет миссис Бернаби.

— Какие сплетни?

— Ну, насчет того, что для молодой леди неприлично быть на сцене. Ничего определенного. Нянюшка все говорила «эти двое».

— Это про кого?

— Я и спросил ее, но она просто хохотнула и сказала: «Ничего такого, но они жили душа в душу против его покойной светлости, и в этом куда больше, чем на первый взгляд кажется». Мне показалось, что она про Диндилдон и ее светлость. А потом она добавила, что ее светлость угодила бы кое во что, кабы не мисс Диндилдон. Черт ее знает, — продолжал Фокс, — на что она все время намекала, но я все записал, так что сами можете посмотреть, сэр. От начала до конца одни домыслы и сплетни, по-моему, но все указывает на то, что мисс Диндилдон — та еще пролаза. И, принимая во внимание отпечатки в шкафу, если это ее следы, я бы сказал, что она шпионила для кого-то. Не будем называть имен, как говорит миссис Б.

— С другой стороны, — проговорил Аллейн, — она могла подслушивать просто из любви к искусству, как ваша приятельница Кора.

— Правильно. Знаете, сэр, я вот иногда думаю: а что сказали бы люди, если бы услышали хоть раз, что про них говорят их слуги?

— Мне кажется, Миноги смеялись бы до колик, — усмехнулся Аллейн. — Помню, как-то после обеда, в те дни, когда мой братец Джордж и я были самодовольными юнцами, мы взяли пару шезлонгов и книги и устроились под окном гостиной для слуг. Окно было открыто, и мы услышали серию весьма талантливых имитаций нас самих и наших родителей. Особенно талантливым оказался мальчишка, который чистил ботинки. Джордж в те времена переживал весьма сомнительный роман, о котором даже я ничего не знал. Но мальчишка-чистильщик знал все в малейших подробностях! — Аллейн от души рассмеялся, что с ним бывало редко. — Для нас это было чертовски полезно, — добавил он.

— Как по-вашему, сэр, они говорят правду? Если эта старая Нянюшка говорит, что мисс Д. и этот шофер Хихикс крутят амуры, или что мисс Д. спелась со своей хозяйкой против лорда Вутервуда, или что мисс Д. имеет здоровенный зуб на Миногов… Это вранье или правда, сэр?

— Если Нянюшка на ножах с мисс Д., — отозвался Аллейн, — шансы пятьдесят на пятьдесят. Я бы сказал, что нянюшка Бернаби немножко мегера. Она неразумно ревнива и обидчива, но она очень верный домашний дракон всей семьи. Готов поспорить, что вы не вытянули из нее ничего против семьи.

— Господи, конечно нет. Для нее они — ангелочки.

— Я все думаю: стоит ли еще раз поговорить с Хихиксом? Если он воздыхатель Диндилдон, — просто жуть берет при одной мысли! — он может подать нам эту фигуру совсем в ином свете. Мы с ним увидимся, Фокс. Позвоните на Браммелл-стрит и попросите его прийти сюда. И вот что я вам скажу, Братец Лис, — мрачно добавил Аллейн, — похоже, нам предстоит посетить еще и Кент. Это одна из тех поездок, которые так очаровательны в детективных романах, но так невыносимо и чудовищно скучны в жизни. Вы читаете детективы, Братец Лис?

— Нет, — ответил Фокс. Потом, пытаясь смягчить резкую категоричность ответа, он счел нужным разъяснить свой взгляд на литературу и добавил: — Не то чтобы я не пытался, сэр. Я знаю, что люди в основном представляют себе нашу работу по этим книжкам, вот я и подумал, что стоит взять почитать. Не сказать, что они не интересные. На каждой странице случается что-то, что совершенно сбивает с толку: только что подозрение падало на одного—и тут же на другого. Только вся настоящая работа делается как бы между делом. В одном из двух романов, которые я читал, следователи оставили дело в покое еще на три убийства, а при четвертом следователь затаился и подслушивал, как убийца рассказывает жертве, каким образом он совершил предыдущие три убийства. И полицейские вошли, едва преступник приготовился убить и четвертого. Мы-то в отделе так не работаем. Начальство на ковер вызвало бы. Не скажу, что не остроумно придумано, но уж слишком много наврано.

— Да, немного есть.

— Правда в том, — сказал серьезно Фокс, — что дела об убийствах совсем не такие, как люди их себе представляют. Ну, сколько было у нас таких дел, чтобы сразу куча подозреваемых, причем у каждого и мотив, и возможность убийства?

— Немного, слава богу, но вот ведь случилось такое…

— Ну да… Но не все мотивы одинаково веские. Обычно очень легко найти самый серьезный мотив.

— Да.

— Вот именно. Главным образом, подозреваемый один, а наша проблема в том, чтобы доказать, что это именно он виновен.

— А как насчет нашего теперешнего дела?

— Ну что ж, сэр. Я скажу так: мотивов тут два. Во-первых, деньги. В этом случае либо кто-то из семьи, либо кто-то из слуг и есть наш человек. Во-вторых, шизофреническая ненависть. В таком случае нам надо расставлять сети на ее светлость. Это лежит на поверхности, не считая того, что мы обнаружили, когда стали копаться. Ну, может, откроется и еще что-то, но я очень удивлюсь, если это не впишется в первую или вторую схему. Вы не знаете, он в завещании отписал что-нибудь слугам?

— Попробую сегодня вытянуть это из мистера Криссоэта. Не думаю, что он откажется отвечать. Они все плевать хотели на слуг. Разве что кроме леди Вутервуд. Ей не так просто будет найти замену преданной Диндилдон.

— Может быть, — сказал Фокс, — ей не понадобится горничная.

3

Мистер Криссоэт вошел, что-то бормоча себе под нос, выставив подбородок вперед и зажав под мышкой кожаную папку. Этот поверенный в делах просто источал аромат своей профессии. Про Криссоэта рассказывали, что как-то раз он вышел летним вечером из дому и немедленно подвергся нападению знаменитого режиссера. Гений кино прошел с мистером Криссоэтом половину Стрэнда, чуть не со слезами умоляя его сыграть в своей новой картине роль семейного поверенного в делах. Отказы оскорбленного мистера Криссоэта столь точно соответствовали его роли, что с каждой юридически заковыристой возмущенной фразой, сказанной сухим и кислым тоном, режиссер все больше впадал в экстаз. Он все повышал и повышал размер гонорара. До тех пор, пока мистер Криссоэт визгливым тоном не пригрозил засудить его по муниципальному акту о нарушителях общественного порядка и не начал оглядываться вокруг, ища глазами полицейского…

Увидев Аллейна, Криссоэт поспешно просеменил через всю комнату, подал ему и тут же отдернул свою птичью лапу. Он пронзил взглядом сперва Аллейна, потом Фокса и только после этого сел. Затем высунул кончик языка и слегка пошевелил им, точно отведал горячего и обжегся.

— Мы очень признательны вам, сэр, что вы нашли возможность зайти к нам, — сказал Аллейн.

— Что вы, что вы, что вы, — закулдыкал мистер Криссоэт. — Ужасное дело. Возмутительное.

— Кошмарное.

Мистер Криссоэт с большой силой повторил вслед за Аллейном:

— Кошма-а-арное, — и молча уставился на Аллейна, ожидая продолжения разговора. Инспектор решил, что выбора у него нет и остается только идти напролом.

— Полагаю, вы понимаете, зачем я попросил вас сегодня утром прийти к нам, сэр.

— Искренне говоря, — ответил Криссоэт, — не совсем.

— Боюсь, что по нашему обычному поводу, сэр. Мы очень надеемся, что вы расскажете нам о завещательных распоряжениях покойного лорда Вутервуда.

Высунутый язык мистера Криссоэта уже затрепетал, предвкушая отповедь, и Аллейн заторопился:

— Разумеется, мы представляем себе, что вы поставлены в — как бы это сказать?.. — конфиденциальное положение, и оно может стать весьма затруднительным, если мы начнем осуществлять определенный нажим, но в интересах правосудия…

— Именно в этих интересах, — ловко вставил мистер Криссоэт, — у меня есть долг перед моим клиентом.

— Разумеется, сэр.

— Сегодня утром, сэр, как вы знаете, я имел беседу с теперешним лордом Вутервудом. Могу сообщить вам, что на предварительном слушании я буду наблюдать за процедурой от его имени и по его поручению. Мне кажется, что я могу, не нарушая профессиональной этики, уведомить вас, что мой клиент стремится предоставить полиции всяческую помощь, какая только будет в его силах. Больше всего он хотел бы, чтобы убийца его брата предстал перед правосудием. Однако вы должны понять: во всем, что касается сведений, которые могут представить моего клиента в невыгодном свете, — это отнюдь не означает, что таковые сведения существуют, — я занимаю весьма определенную позицию.

Аллейн ничего другого от мистера Криссоэта и не ожидал и потому сказал:

— Но в качестве поверенного в делах леди Вутервуд…

— Нынешней леди Вутервуд?

— Вдовствующей леди Вутервуд, сэр.

— Э-э… ме-е-е-е! — громко проблеял Криссоэт. — Я отнюдь не поверенный в делах вдовствующей леди Вутервуд, старший инспектор.

— Вот как, сэр?

— Отнюдь! Насколько мне известно, она консультировалась в прошлом с поверенными. Эти сведения я получил из надежных и проверенных источников. Полагаю, что могу назвать вам имена ее поверенных: господа Гладомор, Гладомор и Джиртраст.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн, делая пометку. — В таком случае, сэр, ваше положение не представляется мне столь затруднительным, как я полагал в начале нашей беседы. — Аллейн замолк, от души мечтая, чтобы стиль высокопарных речей мистера Криссоэта не был бы таким заразным. — Может быть, — продолжил Аллейн, — вы не будете возражать против того, чтобы сообщить мне, каково положение вдовы лорда Вутервуда в свете его завещания?

— Я предвидел этот вопрос. Могу сказать, что я подробно изучил все аспекты этого дела… короче говоря, старший инспектор, существуют детали, с которыми я решил вас ознакомить.

Мистер Криссоэт заерзал всем телом. Кабы он не был таким иссохшим и тощим, такие движения означали бы, что он предвкушает нечто лакомое.

— Вдовствующая леди Вутервуд, — быстро произнес он, — по условиям брачного контракта получает весьма значительное состояние. Помимо этого состояния она пожизненно наследует процент от дохода с «Медвежьего утла» в приходе Святого Иуды, что в Кенте, и с поместья Мэнор-Хайс возле Богнор-Региса.

— Значит, она становится весьма состоятельной женщиной?

— Весьма состоятельной! — повторил мистер Криссоэт, как если бы выражение это было туманным, вульгарным и совершенно непрофессиональным. — Э-э… можно сказать, что она получает довольно значительное, я бы сказал, весьма значительное наследство. Да-с.

— Ясно.

Аллейн очень хорошо знал, что совершенно бессмысленно пытаться подъехать к Криссоэту с вопросами о наследстве Миногов. Лучше всего, думал он, постараться выудить что-нибудь из тех сведений, которые сам Криссоэт посчитал бы «безопасными для его клиентов». Поэтому он продолжал:

— Мне кажется, я могу быть вполне откровенным с вами относительно леди Вутервуд. С момента трагического происшествия ее поведение представлялось, мягко говоря, довольно-таки эксцентричным. Из того, что я успел узнать от окружающих, это нельзя отнести исключительно на счет потрясения. История подобного ее поведения гораздо старше. Вы сами понимаете, сэр, что в ходе расследования нас очень интересуют отношения между лордом Вутервудом и его супругой. Надеюсь, вы не откажетесь поделиться со мной тем, что вам известно.

Мистер Криссоэт сделал несколько судорожных хватательных движений, в результате чего на свет божий из недр кармана явилось пенсне. Он замахал им на Аллейна.

— Разумеется, при не столь чрезвычайных обстоятельствах… — начал он, и Аллейну пришлось довольно долго выслушивать, как повел бы себя мистер Криссоэт при не столь чрезвычайных обстоятельствах. Однако постепенно сквозь сухую труху юридических фраз стали сыпаться приличные кусочки сведений. Оказалось, что мистер Криссоэт очень даже немало знал о леди Вутервуд. Аллейн узнал из его рассказа, что она была дочерью мелкого венгерского чиновника и русской артистки варьете. В девичестве ее звали Глафира Задоди. Он также узнал, что брак с самого начала оказался чудовищной ошибкой и одно время лорд Вутервуд консультировался с мистером Криссоэтом, всерьез рассматривая преимущества развода. Они обсуждали вопрос душевной болезни как повод для развода. Этого Аллейну было маловато. Кроме того, он уловил, что Криссоэт словно стоит на грани более смелых излияний. В конце концов после нескольких странных гримас и овечьего блеяния мистер Криссоэт раскрыл свою страшную тайну.

— Я вспоминаю, — проговорил он и выглядел при этом точь-в-точь как диккенсовский персонаж, готовый разразиться рассказом в рассказе, — я вспоминаю, что был один случай, о котором я нахожу нужным поставить вас в известность, хотя сперва я посчитал его не имеющим значения. Не далее как в прошлом феврале покойный лорд Вутервуд посетил меня в моем доме. Он показался мне странно возбужденным и расстроенным. Должен сказать, что тогда меня поразило его поведение, которое я могу описать только как тревожное и испуганное. Он не сразу приступил к цели своего визита, но в конце концов из разговора выяснилось, что он хотел знать, может ли он принять какие-либо юридические меры, чтобы защитить себя от угроз своей жены. Я попытался выяснить у него, в чем именно дело, и он дал мне еще кое-какие сведения. Могу утверждать, что в тот момент его рассказ показался мне нелепым. В нем разве что содержались дополнительные доказательства душевной болезни его жены.

Мистер Криссоэт прочистил горло, бросил косой испуганный взгляд на Аллейна, помахал пенсне и быстро заболботал:

— Он сообщил мне, что сделал неприятное открытие. Он нашел в ящике туалетного столика леди Вутервуд… ме-е-е… свидетельство, как он уверял меня, покушения с ее стороны… на него… при помощи… ме-е-е… потусторонних сил.

Аллейн сдавленно ахнул.

— Я вполне понимаю вас, — сказал мистер Криссоэт. — Фантастика! Я весьма подробно его расспросил, но он не представил мне никаких доказательств своего рассказа, хотя и намекал на конкретное и осязаемое доказательство. Он пребывал в почти истерическом состоянии и не был похож на себя. Я… право, в тот момент я совершенно не знал, как поступить. Я указал ему на то, что никакая юридическая защита в данном случае невозможна. Он же ответил мне на это буквально тем, что законы против колдовства никто пока не отменял. Я предложил ему проконсультироваться на сей предмет у психиатра. Его ответ был чрезвычайно странным: если леди Вутервуд и поместят под наблюдение, она все равно сможет тем или иным образом ему навредить.

Должен пояснить, что, хотя его светлость находился почти в панике, он в то же время отрицал мысль о какой-либо опасности. Он вел себя крайне необычно и нелогично, многократно противоречил сам себе и приходил во все большее возбуждение. Я не мог успокоить его. Он все время вел себя раздражительно и даже, я бы сказал, несколько враждебно. Наконец он собрался уходить и в дверях повернулся и… э-э… ме-е-е… — Мистер Криссоэт несколько раз облизнулся и со свистом втянул воздух. — Лорд Вутервуд, — решился он наконец, — сказал последнюю фразу: «Попомните мои слова. Если кто-нибудь ее не остановит, она до меня еще доберется!»

— О черт! — пробормотал Аллейн.

— Вот так, — вымолвил Криссоэт после долгого молчания. — Можете отбросить это происшествие, старший инспектор, как абсурдное и не имеющее касательства к данному делу. Уверяю вас, что я долго колебался, прежде чем поставить вас в известность о нем.

— Я очень рад, что вы о нем сказали. А что он сделал со своими вещественными доказательствами намерений жены, если эти доказательства у него действительно были?

— Запер в каком-то своем тайнике. Выяснилось, что из-за каких-то собственных предрассудков он не хотел их уничтожать, хотя отказался мне сказать, что же это такое было.

— А вы не знаете, обсуждал ли он этот вопрос со своей женой? Обвинял ли он ее напрямую?

— Никогда. Я задал ему тот же вопрос. Он ответил, что нет.

— Нет… Да, так я и думал. Странная история.

— Это весьма знаменательный инцидент.

— Смею сказать, он укладывается в схему.

— О, — сказал мистер Криссоэт, который давно был знаком с Аллейном. — Укладывается в схему! Ваша излюбленная теория.

— Да, сэр, моя излюбленная теория. Надеюсь, вы сможете дать мне еще один кусочек мозаики. Не оставил ли он по завещанию крупных сумм своим слугам?

— Он сделал обычные в таких случаях распоряжения. По сто фунтов слугам, которые были у него в услужении пять лет и более. В случае со старыми слугами семьи наследство в отдельных пунктах весьма значительное.

— Как насчет тех слуг, которые были с ним вчера? Уильям Хихикс и Грейс Диндилдон?

— Уильям Стенли Хихикс, — отчеканил мистер Криссоэт, словно зачитывая невидимый документ, — сын покойного кучера лорда Вутервуда и внук кучера его отца. Он получает более значительное наследство в виде размещенного в надежных бумагах капитала, который приносит триста фунтов годового дохода вместе со свободной от налогообложения недвижимостью: коттеджем и тремя акрами земли на окраине «Медвежьего угла».

— Это недавнее распоряжение?

— Нет-нет. Лорд Вутервуд составлял несколько завещаний, но этот пункт переходит из самого раннего из них. Как я понимаю, он был сделан еще по распоряжению отца лорда Вутервуда.

— А Диндилдон?

— Диндилдон? Это личная горничная леди Вутервуд?

— Да.

— Ей не назначено ничего.

Аллейн состроил гримасу и отбросил карандаш на письменный стол.

— Разве это не странно при том, что сама леди Вутервуд столько получает?

— Она получила бы намного меньше, — сказал мистер Криссоэт, — доживи его покойная светлость до сегодняшнего полудня.

Наслаждаясь эффектом от своих слов, он счел нужным пояснить:

— Я должен был сегодня в двенадцать часов зайти к лорду Вутервуду, чтобы он подписал приготовленное новое завещание. По этому завещанию леди Вутервуд получает абсолютный минимум, которого в таких случаях требует закон, и ни на один пенни больше.

4

Появление Хихикса совпало с уходом мистера Криссоэта. Хихикса привел мистер Фокс. Туповатое равнодушие вчерашнего дня покинуло шофера. Он был очень бледен и даже не пытался скрывать свою встревоженность. Очевидно, подумал Аллейн, его встряхнул сегодняшний утренний разговор с Фоксом. Хихикс стоял навытяжку, вертя в руках свою шоферскую кепку и с превеликим недоверием глядя на Аллейна.

— Послушайте, Хихикс, — произнес Аллейн, — вам нет никакой необходимости беспокоиться, если вы до сих пор правдиво отвечали на наши вопросы.

— Оно так и есть, сэр. Я правду сказал, сэр, помоги мне бог. Честное слово, сэр, меня там не было. Мистер Майкл вам подтвердит, сэр. Он видел, как я спускался вниз, и они все слышали, как его светлость кричал, когда я уже сошел.

— Все правильно. Нам нужны всего лишь факты, понимаете? Если вы рассказали нам все как есть, вам не о чем беспокоиться.

— А можно спросить, сэр, мистер Майкл подтвердил мои слова?

— Да. Он заявил, что видел, как вы спускались вниз. Хихикс вытер рот рукой.

— Ну, слава богу! Прошу прощения, сэр, но юные джентльмены его возраста не всегда все примечают, я и беспокоился, как не знаю что.

— Мы попросили вас прийти сюда сегодня утром, — сказал Аллейн, — чтобы выяснить, не сможете ли вы сообщить нам кое что еще.

— Если только смогу, сэр, ради бога! Только я же ничего не знаю. Я с этим вообще никакого дела не имел. Я никогда не желал смерти его светлости. Его светлость всегда относился ко мне по справедливости.

— До такой степени справедливо, что оставил вам кое-какие средства, насколько я знаю.

Хихикс разразился неуклюжей тирадой в защиту своей персоны. Он же не виноват, что его светлость жаловал своего слугу.

— Это ж все потому, что еще мой папаша служил у родителя его светлости. А я никогда ничего не просил, да и не ожидал. Вы на меня собак не вешайте. Это завсегда так получается: если у полиции нелады с благородными господами и с простыми людьми, всякий раз простой люд виноват. Господи ты боже мой, неужели нельзя понять, что…

Аллейн не перебивал Хихикса. Наконец шофер умолк. Очевидно, ему больше нечего было сказать, и он стоял, взмокнув, переминаясь с ноги на ногу и закатывая глаза, как перепуганная лошадь.

— Ну вот, раз уж вы выговорились, — продолжил Аллейн, — может быть, выслушаете пару вопросов. Садитесь.

— Я уж лучше постою.

— Пожалуйста. Вы сообщили нам, что спустились вниз к машине и что впервые узнали о трагедии, когда за вами пришла мисс Грей. Отлично. А вот когда вы спускались вниз, не обогнал ли вас спускающийся лифт?

— Нет, сэр.

— Он не спустился вниз за все то время, что вы сходили по ступенькам?

Хихикс словно весь нахохлился.

— А что такое с этим лифтом, сэр? Он был наверху. Я его вообще не видел после того, как спустился вниз.

— Это все, что я хотел от вас узнать, — кивнул Аллейн.

— Ох! — пробормотал себе под нос Хихикс.

— Есть еще одна мелочь. Как ладил его покойная светлость со слугами?

Хихикс помедлил и дал осторожный ответ:

— Вполне сносно.

— В самом деле?

— Ну уж в ловушку вы меня не заманите…

— Не говорите глупостей, — сурово оборвал его Фокс. — Что это с вами такое? Старший инспектор задал вам простой вопрос. Почему вы не отвечаете на него? Вы только представляете себя в самом невыгодном свете, вот и все.

— Послушайте, Хихикс, не упрямьтесь, — попросил Аллейн. — Будьте умницей, успокойтесь.

— Вы уж простите меня, сэр, но я сильно нервничаю. Его светлость в своем роде вполне прилично ладил со слугами. Ну, поговаривали, что я, мол, хожу в любимчиках, а некоторые — совсем наоборот, были и такие, что не любили его за ехидную манеру, но меня-то это не задевало. Он ко мне честно относился.

— А кто-нибудь среди слуг предпочитал ее светлость его светлости?

— Может быть.

— Например, горничная?

— Может, и она…

— А вы в хороших отношениях с горничной ее светлости?

— Мы с ней ладим, — осторожно ответил Хихикс, подозрительно глядя на Аллейна.

— У вас с ней есть какие-нибудь совместные планы?

— Да какого черта?! — взревел Хихикс. — Что тут общего с этим делом? Кто наболтал, что между нами что-то есть?

— Ну вот, вас опять занесло, — качая головой, устало заметил Аллейн. — Вы будете отвечать на вопрос или нет?

— Ничего такого между нами нет. Мы с ней в приятельских отношениях, вот и все. Ну и что такого? Я не говорю, что мы с ней не дружим.

— Как вы считаете, встала бы Диндилдон на сторону леди Вутервуд против ее мужа? Сочувствовала она ей?

— Она очень любит ее светлость. Она у нее служит уже давно.

— Вот именно. Значит, она обычно становилась на сторону леди Вутервуд, когда у той были нелады с супругом?

— Наверное, да.

— Значит, между лордом и леди Вутервуд не все было гладко?

— Да, сэр, не все, — ответил Хихикс, явно обрадованный, что беседа свернула в такое русло.

— А вы случайно не знаете, о чем они ссорились?

— А у ее светлости всякие странные идеи. Она с чудными людьми якшается.

— Как вы считаете, она вполне нормальная?

Хихикс потоптался и стал разглядывать свою кепку. Губы у него подрагивали.

— Ну, говорите же, — подбодрил его Аллейн.

— Так ведь все хорошо знают, что она маленько не в себе. Грейс Диндилдон не любит, когда так говорят, но это факт. Ее даже на время запирали в сумасшедший дом, и она уже никогда не станет нормальной, как другие люди. Мне кажется, что все слуги так считают.

— Кроме мисс Диндилдон?

— Она это тоже знает, — сказал Хихикс, — только не говорит об этом. Она просто такая… верная по натуре.

— Хорошо, — произнес Аллейн. — Пока все. Хихикс вытер лоб дрожащей рукой. Казалось, он хочет сказать что-то еще.

— Что?.. — спросил Аллейн.

— Господи, сэр, я так разволновался. Думаю и думаю про это. — Он снова замолчал и потом с решительным видом быстро сказал: — Я прошу прощения, сэр, что так забылся и совсем расклеился. Это потому, что мистер Фокс с утра за мной пришел и…

— Все в порядке, — отозвался Аллейн. — До свидания.

Хихикс бросил на инспектора перепуганный взгляд и исчез.

5

Полуденный поезд повез Аллейна, Фокса и Найджела Батгейта в Кент. Найджел позвонил Аллейну за две минуты до того, как поезд отошел с вокзала Виктория, и вскочил в вагон-ресторан уже когда состав тронулся.

— Верный до гроба, я с вами всегда, — продекламировал он и заказал выпивку на всех троих.

— Вряд ли вы очень много там получите, — предупредил Аллейн.

— Ну, заранее никогда не скажешь. Мы послали туда фотографа. Надеюсь, удастся хоть что-нибудь сфотографировать. — Найджел с сомнением посмотрел на Аллейна, хотел было что-то добавить, но передумал.

— Давайте перекусим, — предложил Аллейн.

Во время путешествия он вел себя дружелюбно, но неразговорчиво. После ленча Фокс и Найджел задремали и не проснулись, пока поезд не подошел к Кентербери. Здесь их встретило солнышко, задумчиво светившее сквозь тучи, неторопливо плывущие к югу. Они пересели на боковую ветку и приехали на станцию «Медвежий угол» в три часа дня.

— Вылезаем, — сказал Аллейн. — Начальник местной полиции должен прислать за нами машину. До замка Вутервудов отсюда, как я понял, мили три. Ага, вот и наш человек.

Сам начальник полиции встретил их на платформе и проводил на проселочную дорогу, где уже ждала полицейская машина. Начальник полиции явно был польщен визитом из Скотленд-Ярда и с большой охотой готов был обсуждать «Медвежий угол» и семью Миногов. Когда они выезжали из деревни, он указал на красивый коттедж, который стоял в переулочке.

— Теперь он принадлежит Биллу Хихиксу, — сообщил начальник полиции.

— Повезло Биллу Хихиксу, — заметил Аллейн.

— Очень даже. Вообще-то странное дело, как оно все получилось. Древняя история, можно сказать. Папаша Билла Хихикса был кучером у отца его покойной светлости и спас ему жизнь. Лошади понесли и все такое, а кучер не испугался и сладил с ними. Старый лорд обещал папаше Билла Хихикса коттедж за его работу и за храбрый поступок. В конце концов именно лошади и доконали старого лорда, потому как лошадь его на охоте скинула и затоптала. Он прожил всего несколько минут, но все, кто с ним был, слышали, как он жалел, что не успел вставить в завещание пункт насчет коттеджа. И велел передать своему сыну — его покойной светлости, значит, — чтобы тот выполнил обещание. Ну вот, а его новая светлость — как мы его тогда называли — был скуповат, так что коттедж сразу не отдал, а только послал за адвокатами и вставил в свое собственное завещание пункт насчет коттеджа и велел сказать Биллу Хихиксу, что тот получит дом, когда сам его светлость помрет.

— Понятно…

— Ну, и если учесть, что там собираются проложить новую железнодорожную ветку, похоже, Биллу Хихиксу и впрямь счастье привалило.

— Это точно, — заметил Аллейн.

Потом он молчал всю дорогу. Они проехали по лугам, потом мимо засеянных полей, маленьких хуторков, ручейка и небольшого частного поля для гольфа и, наконец, подъехали к воротам «Медвежьего угла». Дом скрывался за деревьями, и, пока они карабкались по уходящей вверх аллее, Фокс все больше проникался уважением к этому месту.

— Да, видное место, — заметил Фокс.

— Погодите, то ли вы еще скажете, когда увидите дом, — сказал начальник полиции. — Это такая усадьба, что на весь Кент славится не хуже замка Лидс. Не такая большая, конечно, но внушительная.

Он оказался прав. Над огромным парком стоял на возвышении громадный дом. Дом был построен во времена Джона Ивлина, и сей тонкий знаток изысканных домов не нашел бы в нем никакого изъяна. Он бы мог описать этот дом как совершенно целостное здание, примечательное за счет благородного окружения и сверкающее собственной красотой, как диадема. Сравнение очень подошло бы, подумалось Аллейну. В лучах предзакатного солнца на фоне зеленого бархата парка здание действительно сияло, как драгоценный камень.

— Вот это да! — воскликнул Найджел. — Я никогда и не думал, что усадьба такая роскошная. Господи, даже не по себе делается, что Миноги приедут в эти пенаты как к себе домой.

— Я полагаю, лорд Чарльз родился здесь? — заметил Аллейн.

— Ну да, конечно. Да… наверное. Впечатляющий дом, правда? — Найджел невольно подтянул галстук.

— Я уже предупредил слуг о нашем приезде, — сказал начальник полиции. — То-то они забегают, готов поспорить!

Но дворецкий и экономка, когда Аллейн встретился с ними, казались не столько встревоженными, сколько глубоко изумленными. Казалось, их беспокоило только, что им теперь делать. Слуги совершенно растерялись, что никто не дает им никаких указаний. Они узнали о смерти его светлости из колонки в местной газете. Никаких распоряжений они не получали и не знали, следует ли кому-то из них отправиться за указаниями в Лондон? Где похоронят его светлость? Аллейн посоветовал им позвонить на Браммелл-стрит или на Плезанс-Корт. Он показал им ордер на обыск и принялся за работу. Конечно, обыск в такой громадной усадьбе занял бы добрую неделю, но Аллейн надеялся на удачу. Секретарь лорда Вутервуда, как оказалось, уехал в отпуск. Аллейн не пожалел о его отсутствии. Он попросил, чтобы ему показали комнаты, которыми его светлость пользовался чаще всего, и его провели в библиотеку и в подобие кабинета. Фокс отправился в гардеробную лорда Вутервуда в отдаленном крыле. Батгейт отыскал и припер к стене экономку, чтобы получить от нее «интервью с верным слугой», как он это назвал. Аллейн привез с собой связку ключей, снятых с тела его светлости. Один из них прекрасно подошел к великолепному бюро эпохи короля Иакова в библиотеке. Оно было набито связками старых писем и бумаг. Со вздохом Аллейн устроился поудобнее и стал изучать их, время от времени глядя на очаровательный пейзаж за окнами.

Бюро эпохи Иакова мало помогло ему. Там лежали веселые письма, в которых тем не менее лорд Чарльз умолял о помощи. Голубой карандаш перечеркивал их кислыми надписями его брата: «Отвечено 10/5/38. Отказано», «Отвечено 11/12/39. Категорически отказано». Покойный лорд Вутервуд, заметил Аллейн, был человеком методичным. Но он не всегда отказывался помочь своему брату. Письмо из Новой Зеландии было отчеркнуто голубым карандашом: «Отвечено 3/4/33. 500 фунтов». На письме, присланном чуть раньше, красовалось: «500 фунтов через Новозеландский банк». Это были единственные случаи, когда лорд Чарльз получил помощь от брата. Были там и письма от леди Катерин Лоуб, которая напоминала своему племяннику о его долге перед бедняками и требовала пожертвовать на свои обожаемые фонды. Эти письма были отмечены решительным «Нет». Среди бумаг Аллейн наткнулся на извещение из приюта Недберна для душевнобольных, в Оттертоне, Девон. В нем сообщалось, что состояние леди Вутервуд несколько улучшилось. Он пометил себе адрес.

Странное открытие сделал Фокс. Аллейн сидел на корточках, копаясь в нижнем ящике бюро. Солнце уже опустилось ниже окон библиотеки, ее начинал заполнять прозрачный сумрак, когда дверь открылась, и за ней материализовался Фокс. Аллейн сел на пятки и наблюдал, как Фокс медленно вступает в полосу света. Он нес на ладони какой-то небольшой странный предмет. Аллейн безмолвно смотрел на него. Ковер на полу был толстый, и Фокс шел бесшумно, как призрак. Однако Аллейн смог разглядеть предмет у него на ладони, только когда тот подошел совсем близко.

Это была маленькая и совершенно омерзительная кукла.

Не говоря ни слова, Фокс положил на ковер уродливую фигурку, грубо вылепленную из какого-то грязновато-блестящего вещества желтоватого цвета. Одежда куклы являла собой пародию на черный пиджак и серые брюки. На макушке уродца топорщилось несколько приклеенных седых волосков. Глаза были сделаны из булавок с черными стеклянными головками, ноздри изображала пара дырочек. Обломки спичек представляли зубы под уродливо вздернутой верхней губой. Пальцы Аллейна коснулись груди куклы. Оттуда, вонзившись в грубо сделанную жилетку, торчала длинная булавка.

— И где вы это нашли?

— В гардеробной. В глубине ящика стола.

— Вот что он не хотел показывать старому Криссоэту. Интересно — почему?

— Может, он боялся, что Криссоэт над ним посмеется.

— Может быть, — согласился Аллейн.

Глава 18 Сцена при свечах

1

В тот день над Лондоном стояли беспросветные тучи. С утра до ночи неумолимо лил дождь. Всякий раз, подходя к окну в библиотеке на Браммелл-стрит, Роберта и Генри видели внизу только колышущиеся зонты, блестящий от влаги макинтош полисмена, крыши машин и струи воды, которые эти машины выбрызгивали из-под колес. Когда после ленча молодые люди вышли на Браммелл-стрит, укрываясь под зонтиком, взятым из прихожей, резкий порыв ветра чуть не сбил их с ног. Генри плотнее прижал к себе руку девушки. Невзирая на все, что до сих пор случилось, на сердце у Роберты потеплело в предвкушении путешествия по Лондону: вокруг спешили под дождем лондонцы, сверкали в свете ламп витрины, над потоками машин важно проплывали ярко-алые двухэтажные автобусы. Кругом шумело людское море, а рядом шел Генри и вел ее сквозь потоки дождя. Она была счастлива, что в карманах у Генри нашелся только шиллинг и девять пенсов и что он не стал одалживать у нее предложенные десять шиллингов и брать такси. Вместо этого он предложил, чтобы они поехали на автобусе, а потом на метро до Плезанс-Корт. «Замечательно, замечательно, все просто замечательно!» — пело сердце Роберты. Как хорошо забраться на колышущийся автобус, медленно ехать по Парк-лейн, как здорово нырнуть в метро и удивиться неожиданно свежему воздуху, который нагнетает туда вентилятор, погрузиться ниже улиц, в глубокий подземный мир, войти в поезд, мчащийся по темному подземелью. «Как хорошо!» — думала Робин, сидя в поезде напротив Генри и видя в полутьме, что он улыбается ей.

— Нравится тебе Лондон? — спросил он, угадав ее мысли, и она кивнула ему, чувствуя себя независимой и смелой. Самое прекрасное, думала про себя Роберта, это именно ощущение независимости. Никто в переполненном метро не знал, что она Роберта Грей из Новой Зеландии. Она для них абсолютно ничего не значила так же, как и они для нее, и она симпатизировала им именно поэтому. Ее не пугало даже то, что они с Генри должны быть в доме на Браммелл-стрит до того, как привезут дядю Г. в гробу. Смешно было и думать о том, что Миногам может угрожать какая-нибудь опасность. Ведь Роберте было двадцать лет, и она была в Лондоне!

Поведение Миногов никак не испортило ей настроения. Шарло отдыхала, лорд Чарльз отправился к управляющему банком, где у него был счет, а остальные, пусть даже с черными кругами под глазами, вели себя в своем обычном духе. Все пили чай в столовой, включая Майка, который сидел с триумфальным видом. Фрида рассеянно наливала чай во все чашки, которые перед ней стояли, Плюшка лопала апельсины у буфетного столика, а близнецы пожирали тосты в огромных количествах.

— Наверное, вы слышали, — сказал Колин, — что мистер Ворчалл убрался.

— Его зовут не Ворчалл, а Варчелл, — поправил Стивен.

— Он ушел, — встряла Плюшка, — потому что папуля теперь стал ужасно важным и богатым, так что с деньгами все в порядке.

— Ты что же, — проворчал Генри, — полагаешь, что золотые горы дяди Г. теперь в мгновение ока стали нашими? Есть еще долги и налоги на наследство, лапочка.

— А что такое налоги на наследство?

Оказалось, никто из Миногов не знал ответа на этот Плюшкин вопрос. Даже Генри, увы, оказался совсем несведущим.

— Ну и ладно, — бросила Плюшка. — У нас всегда есть в запасе денежки за жемчуг, который загнала тетя Кит. Может быть, они оплатят налоги на наследство.

— Или оплатят хорошего адвоката для одного из нас, — промолвила Фрида.

— Чего еще от тебя можно ждать, Фрид, — сказал Генри.

— Ну, надо смотреть правде в глаза: если один из нас…

— Pas pour le jeune homme… — начал Колин.

— А я знаю, что это значит «не при мальчишке»! — сказал Майк. — Но вы не беспокойтесь. Старший инспектор Аллейн еще до ужина разгадает эту загадку. Я так думаю. Робин, а ты знаешь, что старший инспектор Аллейн вчера советовался со мной по одному важному делу?

— Вот как, Микки? И что, это было здорово?

— Неплохо, неплохо, должен сказать. Так уж получилось, что ему надо было узнать одну ужасно важную вещь, а я ее как раз знал. Знаешь, он парень что надо. То есть, я хочу сказать, только на него посмотришь — и сразу поймешь, какой он необыкновенный. Это же сразу заметно. И знаешь, Робин, у него вчера не оказалось с собой увеличительного стекла, и я ему одолжил свое! Спорим, он найдет с моим стеклом самую важную улику, а? Ух ты! — сказал Майк, в упоении колошматя ногами по ножке стула. — Спорим, старина Б. К. перестанет хвастаться, когда я ему расскажу про это!

— Это кто такой — старина Б. К.?

— Да так, — ответил Майк, — один противный парень. На самом деле его зовут Беним-Кей, он в моем классе. Страшный задавака. Ничего, сразу как миленький перестанет задаваться, когда я ему расскажу…

— Твоя беседа, — сказала Фрида, — очень напоминает оперу, где все партии исполняет один и тот же человек.

— И что ты сказал мистеру Аллейну, Майк? — спросил Генри.

— А-а, насчет тесака, когда он лежал в прихожей, а когда потом его уже не было. Он сказал, что я ужасно хороший свидетель.

— Робин, — сказал Генри. — Уже половина шестого. Нам пора на вахту.

2

Обратная дорога на Браммелл-стрит была совсем не такой веселой. Генри, одолжив денег у Нянюшки, взял такси. Он был очень молчалив, и Роберта поневоле стала думать про ночь, которая ждала их на Браммелл-стрит. У нее было предостаточно времени подумать, куда положат дядю Г. и появится ли к обеду тетя В., которой до сих пор не было ни видно ни слышно. Казалось, Шарло ждет от Генри и Роберты, что они останутся на Браммелл-стрит, и девушка стала волноваться, не будет ли Генри скучно долгим вечером сидеть с ней в библиотеке, больше похожей на морг. Может быть, тетя к ним тоже присоединится, и Роберта представила себе, как тетя В. будет просто сидеть и таращиться на Генри и на нее, а потом, когда придет время ложиться спать, они молча поднимутся по длинным пролетам лестницы и молча пойдут по бесконечному коридору. Может быть, им придется проходить мимо той комнаты, где будет лежать дядя Г., и тетя В. станет с безумным блеском в глазах настаивать, чтобы они зашли и посмотрели на него… Роберте страстно захотелось, чтобы дождь прекратился и немного вечернего солнца согрело бы Браммелл-стрит. В первый раз с тех пор, как она приехала в Англию, девушка почувствовала себя одиноко. Она решила, что после обеда напишет своей неизвестной пожилой тетушке, которая, внутренне улыбнувшись, подумала Роберта, наверняка потрясена вечерними газетами. Вечерние выпуски были назойливо полны дядей Г. На углах улиц Роберта видела плакатики:

СМЕРТЬ ПЭРА!
УЖАСНАЯ ТРАГЕДИЯ — УБИТ ЛОРД ВУТЕРВУД![25]

Она не могла не подумать, попали ли в эти газеты фотографии Генри и ее самой, сделанные газетчиками у выхода из дома на Плезанс-Корт. Может быть, под фотографией есть подпись: «Лорд Рун и его подруга покидают роковую квартиру». Генри остановил такси на углу и купил газету.

— Это газетенка Найджела, — сказал он. — Ну что, посмотрим, что за чушь он там накатал?

Они читали газету в такси. Действительно, там была помещена их фотография. Снимок делался со вспышкой, и лица выглядели осунувшимися и бледными, похожими на манный пудинг с глазами-изюминками, что очень подходило к ситуации. Роберта решила, что пресса пишет про них просто непристойно и нагло, но Генри сказал, что все могло быть намного хуже и Найджел спас их от кучи неприятностей. Такси подъехало к Браммелл-стрит, двадцать четыре. Газету они оставили в машине и снова вошли в мрачный дом. Они немедленно ощутили, что в доме есть какое-то движение. Повсюду пахло цветами, горничная с охапкой лилий взбегала по ступенькам. Моффат, старый слуга, который впустил их, сказал, что часть слуг из «Медвежьего угла» выехала утренним поездом в Лондон.

— Но мы и без них неплохо справились, милорд, — сказал Моффат. — Все приготовлено. Цветы просто замечательные.

— В которой комнате? — спросил Генри.

— В зеленой гостиной, милорд. На втором этаже.

— Наверху? — с сомнением спросил Генри.

— Ее светлость назвала зеленую гостиную, милорд.

— Ее светлость будет обедать, Моффат?

— Не внизу, милорд. В своей комнате.

— Вы не знаете, как она себя чувствует?

— Как я понимаю, не очень хорошо, милорд. Мисс Диндилдон сказала мне, что не очень хорошо. Если вы не возражаете, милорд, пусть дежурная сиделка пообедает с вами.

— Господи, конечно, — сказал Генри.

Из мрака в конце коридора появилась Диндилдон. Генри окликнул горничную и принялся расспрашивать относительно ее хозяйки. Диндилдон подошла поближе и, все время оглядываясь, шепотом отвечала, что леди Вутервуд чувствует себя довольно плохо. Она ведет себя очень беспокойно и весьма странно, прибавила горничная. И, поскольку Генри ничего не ответил, Диндилдон снова ускользнула в темноту.

— Очень беспокойно и странно, — мрачно повторил Генри. — Веселенькие дела, ничего не скажешь.

Часы в глубине холла пробили шесть.


В этот самый момент в спальне леди Вутервуд в «Медвежьем углу» Аллейн поднял глаза от экземпляра «Compendium Maleficorum».

— Фокс, — спросил он, — сколько человек вы оставили на Браммелл-стрит?

— Одного, сэр, Кэмпбелла. За домом присматривают. — Пристально поглядев в лицо своему шефу, Фокс поинтересовался: — Что-нибудь не так, сэр?

Длинный палец Аллейна уперся в книгу знакомым Фоксу жестом:

— Прочтите это.

Фокс надел очки и склонился над книгой.

— «Книга вторая, — прочел он, — посвященная всевозможным видам колдовства и прочим разным вопросам, кои требуется знать».

— Продолжайте.

— «Глава первая. О сонных зельях и наговорах. Изложение». — Фокс читал все это отчетливо и монотонно, словно полицейский протокол, пока Аллейн не остановил его. — Ну и что с того? — пожал плечами Фокс. — Мне кажется, это глупость всякая. Однако тут пометки разные есть на полях, надо полагать, она что-то в этом соображала. Наверное, что-нибудь задумала.

— Тут в библиотеке полно книг по колдовству. Некоторые из них весьма редкие. Да, Фокс, мне кажется, она что-то задумала. И мне сдается, что мы только что расшибли лоб о краеугольный камень ее поведения. Насколько быстро мы сможем вернуться?

— В Лондон? Никак не раньше одиннадцати тридцати, сэр.

— Черт побери… Фокс, послушайте, у меня появилась совершенно дикая идея, до такой степени дикая, что мне стыдно самого себя. Мне кажется, я знаю теперь, почему она хотела привезти его тело домой.

— Господи! — воскликнул Фокс. — Вы что ж, решили, что она задумала состряпать то, что тут понаписано?

— Я бы не стал утверждать, что она не способна на такое. Мне не по себе, Фокс. «Колет пальцы: так всегда надвигается беда…» Так, кажется, в «Макбете»? Вот и у меня что-то покалывает внутри… Когда скорбный груз должен быть доставлен? В десять, кажется?

— Да, сэр. Фургон из морга…

— Да, знаю. Поехали обратно в Лондон.

3

Было уже десять минут одиннадцатого, когда дядю Г. привезли домой, на Браммелл-стрит. Генри и Роберта были в библиотеке. Дождь со страшным грохотом бил в оконные стекла, а в каминной трубе завывал ветер, но они немедленно почувствовали, что в доме появились новые звуки.

— Сиди тут, Робин, — сказал Генри. — Я скоро вернусь. Он вышел, закрыв за собой дверь, но невозможно было отрезать звуки, сопровождавшие возвращение домой дяди Г. Робин все равно слышала, как его пронесли по огромному вестибюлю и длинной лестнице. Роберта сидела на коврике у камина и тянула руки к огню. Сердце у нее колотилось в бешеном ритме — шаги по лестнице ступали медленнее. Утром она и Генри ходили на разведку в зеленую гостиную. Она располагалась над библиотекой, и вскоре с потолка донеслись шаги, знаменующие воцарение там дяди Г. Шаги на несколько минут прекратились, а потом возобновились, но стали легкими и быстрыми, избавившись от тяжести. Теперь люди снова спускались по лестнице, потом шаги пересекли вестибюль. Немного погодя вернулся Генри. Он нес поднос с графином и двумя бокалами.

— Я раздобыл их в столовой, — объяснил Генри. — Робин, давай немного выпьем. Да-да, я помню, что ты не пьешь, но сегодня это то самое, что доктор — то есть я — прописал.

Непривычное тепло от выпитого разогнало холодную тоску в груди Робин. Генри подбросил в огонь поленьев, и они с полчаса сидели перед огнем, болтая о добрых старых временах Новой Зеландии.

— Я окончательно решился, — сообщил Генри. — Когда этот кошмар кончится, я найду себе работу. Да-да, знаю, я уже давно говорю об этом, целых шесть лет…

— И сейчас, — кисло сказала Роберта, — когда впервые за все время в этом нет насущной необходимости…

— …я решил это осуществить. Да. Я буду служить в частях гражданской обороны, в своей скромной, но ужасно нужной должности. Я буду готовиться к различным странным и не очень важным экзаменам, готовиться к неинтересному и непонятному делу, которое называется в просторечии «выполнением своего гражданского долга». А когда придет война, — с печальным и торжественным видом провозгласил Генри, слегка повысив голос, — Генри Миног, граф Рунский, займет свое место в рядах цвета английского рыцарства, охраняя вход в стратегически важную, но уязвимую общественную уборную…

Роберта понимала, что Генри пытается скрасить для нее эту зловещую ночь. Хотя его шутки были не совсем на обычном уровне Миногов, она сумела даже посмеяться над ними. Часы пробили одиннадцать. Они не могли сидеть всю ночь у огня в библиотеке. Настанет время — и все равно им придется пропутешествовать по длинным коридорам, подняться по нескончаемой лестнице. Роберта мечтала оказаться в постели, но чувствовала себя очень странно. Она совсем не хотела спать, и в то же время глаза у нее слипались сами собой. Горло и рот временами судорожно сводила зевота, голова болела.

— Ну как, Робин? — спросил Генри немного погодя. — Баиньки?

— Наверное, да.

Они снова прошли мимо чучела медведя с разинутой пастью и хищно протянутыми вперед лапами. Миновали холодные мраморные статуи у подножия лестницы. Поднялись на третий этаж, где тетя В., ее сиделки и, наверное, Диндилдон спали или бодрствовали за закрытыми дверями. Потом прошли по длинному коридору, который теперь освещали электрические лампочки.

— Я велел им разжечь огонь в твоей комнате, Робин.

Какой же Генри замечательный, что подумал об этом! У весело потрескивающего огня раздеваться было гораздо приятнее. А когда девушка тихонько выскользнула в халатике из комнаты, за дверью ее ждал Генри, тоже в халате, и они вместе пошли умываться, и Генри сидел на краю ванны, пока Роберта чистила зубы. Они вместе вернулись к дверям ее спальни.

— Спокойной тебе ночи, дорогая Робин. Спи крепко.

— Спокойной ночи, Генри.


Неспешный поезд из Кента опоздал. Полицейская машина проколола шину в полумиле от станции «Медвежий угол», поэтому они не успели сесть на экспресс. На каждой станции поезд останавливался, печально вздыхая и исторгая клубы пара. Аллейн вторил этим вздохам.

— Что вас гложет, инспектор? — весело спросил Найджел.

— Не знаю.

— Никогда еще не видел, чтобы вы сидели как на иголках.

— Вы велели этому парню Кэмпбеллу держать ушки на макушке, Фокс?

— Да, мистер Аллейн.

— Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Мы опять останавливаемся!

4

Сердце у Роберты колотилось так бешено, что она подумала, не сердцебиение ли ее и разбудило. Широко раскрытыми глазами она всматривалась в темноту, силясь что-нибудь в ней разглядеть, но не могла различить даже занавеску возле себя, даже поднесенную к глазам руку. На миг она совершенно потеряла ориентацию. Расположение вещей в комнате выпало из памяти. У нее не было никакого представления о том, где она находится. Ощущение было такое, словно она открыла глаза в пустоте. Она не смела протянуть руку, боясь, что стены не окажется на месте. Тут она совершенно проснулась. Девушка вспомнила, в какой комнате находится, и поняла, что слева, за занавесками алькова, должна увидеть камин, а в нем — огонь. Она дотронулась до такой близкой, но невидимой занавески, и занавеска отодвинулась. Где-то вдалеке от кровати светился красный огонек потухающего камина. Она проспала долго — огонь почти совсем погас. На улице все еще лил дождь, ветер все еще выл в каминной трубе, но не дождь и не стенания ветра разбудили Роберту. Она услышала, как кто-то прошел мимо ее двери. Девушка принялась уговаривать себя, взывая к разуму, что нет абсолютно никаких причин бояться. Наверное, это полицейский спокойно и размеренно обходит дом, желая удостовериться, что все в порядке. Она в панике искала спасительные доводы того, что все идет как надо. Но даже в страхе мысли ее неслись очень быстро, и она тут же сообразила, что шаги услышала, уже проснувшись. Так что же тогда ее разбудило? Роберта тихо лежала, вслушиваясь в окружающие звуки. Страх иголочками покалывал ее тело, а девушка пыталась понять, что же такое она услышала во сне. И вот звук раздался снова. Под ней, под кроватью, под ковром на полу, под самим полом — ниже этажом. Звук еле уловимый, терзающий душу. В нем был свой ритм. Он связывался в памяти Роберты с каким-то очень знакомым, примитивным делом. С какой-то тяжелой работой. В тот момент, когда Роберта поняла, что это такое, звук прекратился, оставив Роберте четкий образ руки, держащей пилу. И тут она вспомнила, что именно под ее спальней находится зеленая гостиная.

Может быть, если бы звук не возобновился, Роберта так и осталась лежать в постели. Но есть разные степени ужаса, и она знала, что такого ей в одиночку не вынести. Роберта щелкнула выключателем у двери, но света не было, и она поняла, что кто-то выключил его на распределительном щитке. Она ощупью нашла на прикроватном столике коробок спичек и зажгла свечу. Комната вынырнула из мрака. Тень Роберты поднялась по всей стене и протянулась по потолку. Девушка надела халат и, взяв свечу, на