Первостепь (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Первостепь.


Вечному Солнцу посвящается.


Вода так сильно сияет на солнце, что даже слепит глаза. Охотник щурится и прекращает грести.

Его долблёнка остановилась ровно на середине реки. Впереди, на том берегу, могучей зелёной стеной встаёт густой лес. Туда и нужно охотнику. Там много укромных местечек, там он найдёт, где спрятать своё потаённое; но оттуда как раз подул ветерок, прямо в лицо, словно просит одуматься, словно гонит назад.

Охотник как раз и думает. Не то чтобы думает, просто безмолвно сидит, просто будто бы ждёт, чего-то ждёт, какой-то подсказки, какого-то знака или… он и сам совсем не знает, чего же он ждёт. Какой-то ясности. Решился он или нет.

Над водой летят птицы. Три лебедя. Тяжело машут крыльями, грузные птицы, успели отъесться за лето, скоро им улетать. «Скоро им улетать», - повторяет охотник, про себя, в голове, и опять берётся за весло. Надо плыть. Решение принято.

Однако сделав несколько гребков, он вновь останавливается. Из лесу вышли олени. Много оленей. Ланки с детёнышами, молодняк и несколько взрослых рогатых самцов. Все хотят пить. А охотник не желает им мешать, не хочет их отвлекать и тревожить. Пускай себе напьются. Некуда ему спешить. До вечера далеко.

Не только олени хотят напиться. Поодаль из лесу вышла лосиха с лосёнком, а ещё дальше появилась стайка косуль. Охотник вдруг улыбается. Если так он заботится, чтоб никого не потревожить, придётся ему ждать дотемна. Но в темноте как найдёт он хорошее место? И ежели поздно вернётся назад, его молодая жена станет ведь волноваться. Он же ей ничего не сказал.

Но весло продолжает бездействовать. Охотник вспомнил жену и… Теперь улыбка долго не сойдёт с его лица. Ведь его жена – это чудо, это – всё для него, это… она такая, такая… Не зря же он повздорил с шаманом, не зря же решился ослушаться. Есть из-за чего. Из-за кого.

Но он ещё может одуматься. Ещё может вернуться и сжечь. Сделать так, как велел старик Еохор. Сделать так, как и полагается делать. Наверное, полагается. Всегда полагалось. А он так не хочет. Не хочет. Не может. Весло опускается в воду. Гребёт.

Всполошились олени. Важенки первыми, а за ними, как по команде, и все остальные. Подняла морду лосиха. Напряжённо глядит. Косули тоже глядят, хотя те совсем далеко. Но косули будто услышали мысли, что они совсем далеко. Согласились. Опять себе пьют. Искоса только поглядывают. И олени уже снова пьют. Одна только лосиха всё ещё тревожится. Некому ведь её защитить. Одна она. Одна с детёнышем. Но и эта уже поняла, что охотник не представляет угрозы, по своим делам направляется – ну и пусть направляется, а она может пить, сколько влезет. Пьёт лосиха. И детёныш её тоже пьёт. Жарко.

Охотник загребает немного левее. Хочет пристать к берегу ровно посередине между оленями и лосихой. Чтобы не было слишком близко ни к тем, ни к другим. Чтобы никого не побеспокоить. Но лосиха всё равно опять подняла голову. Насторожилась. Одна она. Никто не поддержит. Одна сама. Охотник решает забрать ещё чуть-чуть влево, чтобы та успокоилась, чтобы точно увидела, что ничего он не замышляет против неё, и против детёныша не замышляет, ничего не замышляет – но теперь всполошились олени. Лани дружно подняли головы, а одна, самая робкая, та и вовсе вдруг фыркнула – и все олени бросились прочь от воды, и большие, и малые, и даже рогачи. Лосиха тоже услышала бегство оленей, и она, со своей стороны, побежала с детёнышем в лес, а за нею уже и совсем далёкие косули, те тоже решили поспешно уйти. Всех встревожил охотник, всем помешал, и теперь только грустно покачивает головой. Но уже поздно. Зато теперь может спокойно приставать к берегу. Теперь уже никого он не обеспокоит.

Всё же он несколько озадачен. Как будто бы слишком робкие звери. Как будто бы не должны так пугаться. Ведь издали видно, что не охотиться он собирается, что для другого плывёт на чужой берег. Чего же тогда всполошились? Зачем убежали? Зачем?..

Долблёнка уткнулась в берег. Охотник проворно выскочил, вытащил лодку подальше из воды, быстро осмотрелся, потом снова нагнулся к лодке и достал какой-то замотанный в шкуру предмет. Очень бережно он взял этот предмет, двумя руками прижал к груди и направился в лес. Сделав несколько шагов, он всё же остановился, обернулся, поглядел на свою лодку, ведь он оставил там копьё, свёрток взял, а копьё оставил, но не передумал. Так и пошёл без копья.

В этом месте прямо к берегу подступали заросли орешника. Охотник не стал искать звериных троп и решительно углубился в кусты.

Продираться было не так-то легко. Ветки цеплялись, ударяли по лицу, тонкие частые стволы преграждали путь. Однако охотник издали заметил в чащобе прогалину и теперь устремился туда.

Прогалина как будто его устраивала. Он уже собрался разворачивать свой таинственный свёрток, как вдруг несколько раз потянул носом. Он наклонил голову вперёд, а пальцы правой руки сами собой сжались, будто бы обхватывая копьё. Но его копьё осталось в лодке, а здесь пахло медведем. Не просто медведем. Судя по примятой траве, здесь совсем недавно катался медвежонок. А судя по запаху, рядом с ним, несомненно, была и медведица.

Охотник тихонько попятился назад. Встречаться с медведицей никак не хотелось. Раз уж даже он учуял её запах, то уж сама медведица учуяла его давным-давно. Загодя учуяла, ещё на реке. И теперь, наверное, наблюдает.

Охотник внимательно осмотрелся по сторонам. Понятна теперь пугливость оленей, понятна пугливость лосихи. Эти-то знали, что где-то неподалёку медведи. Он только не знал. Но теперь видит, по сломанной ветке, куда направилась медведица. В глубину леса. Проверяла орехи, когда те созреют, а тут заявился охотник. Хорошо, что ушла, не стала сердиться. Но и ему теперь тоже нужно уйти.

Охотник двинулся назад. Потом стал понемногу забирать в сторону, влево. На реке заклекотал орёл-рыболов, совсем близко, хотя и нельзя было ничего разглядеть из-за густых ветвей. Место вроде бы выглядело хорошим. Здесь, ближе к реке, орешник немного поредел, вдобавок тут был взгорок. Значит, весной вода не доберётся. Значит, будет сухо. Сухо и тепло.

Охотник уже начал разматывать свёрток – и вдруг снова остановился. Замер. Задумался.

Слишком близко от реки. Женщины скоро пойдут по орехи. Женщины, дети пойдут. Придут и сюда. Может быть, прямо сюда. И тогда найдут его тайну. Нельзя.

Пришлось ему возвращаться назад. Пришлось снова сесть в лодку и плыть дальше к полудню. Он медленно плыл по течению, не особо старался грести, некуда было спешить. Солнце не думало опускаться. До вечера далеко.

Орешники скоро закончились. Теперь вдоль берега тянулся лиственный лес: берёзы, осины. А у самой воды раскинулся ивняк. Великолепные ивы с блестящими листиками, словно покрытыми лаком, словно отполированными, как наконечники дротиков. Одна ива особенно приглянулась охотнику. Не молодое уже дерево, крепкое, могучее. И с развилкой. Вдобавок из ветвей выпорхнул крапчатый дрозд, но не стал возмущаться, а молча спрятался неподалёку.

Охотник вытащил лодку на берег. Потом взобрался на дерево, до развилки. Свёрток, конечно же, прихватил с собой. Здесь он его и развернул. Внутри оказалась резнина, изящно вырезанная из бивня фигурка молодой женщины. Очень красивая была фигурка: тонкая, стройная, будто прозрачная, будто готова взлететь, как пушинка. Охотник глядел и не мог налюбоваться. Хороший он резчик. Все хвалят. Красиво вырезал. Но, самое главное, кого он вырезал. Не просто ведь женщину. Жену свою вырезал. Молодую жену. Чёрную Иву. Ивушку, как он её про себя называет. А шаман велел сжечь. Не бывать такому. Никогда не бывать!

– Вот здесь и будешь теперь жить, - обратился охотник к фигурке. – Печалиться нечего. Тут ведь красиво. Река вся видна и наш степной берег за нею. Там, дальше, стойбище. Там солнце восходит. Каждое утро станешь солнце встречать. Хорошо тебе тут будет. Совсем хорошо. Не горюй. Весной дрозд пропоёт тебе сладкие песни вместо меня.

Он заботливо поставил фигурку в развилке. Немного даже поскрёб кору, углубил, чтоб фигурка держалась, чтобы ветром не сдуло, когда подует. Не должно было сдуть. Потом охотник пригнулся, поглядел вниз, дабы определить: не будет ли видно снизу, особенно с реки, с лодки. Не было видно с воды. Разве что с середины реки или дальше. Но оттуда уже только орёл разглядит. А тому можно. Орёл пускай смотрит. Пускай.

Орёл тут же и заклекотал, словно услышал. Охотник даже вздрогнул. Орёл клекотал сзади, оттуда, откуда он приплыл. Но не было видно. Сидел где-то за ветвями, на другом дереве, и наблюдал. Может быть, и за охотником наблюдал, не только за рыбой. Наверное, и за охотником.

«Пусть наблюдает», - подумал охотник. Плохого ничего он не сделал. Шамана только ослушался. Но для орла что плохого? Ничего нет плохого тут для орла. Пусть наблюдает.

Охотник слез с дерева, вернулся к лодке. Внимательно осмотрелся: не наблюдал ли ещё кто-нибудь кроме орла? Никого не было видно, даже орла, и того не было видно, невозможно было заметить, поскольку тот смолк. Но теперь высоко над водой заострённо скользила светлобрюхая скопа, высматривая себе рыбину – и орёл наверняка наблюдал уже за нею, не за охотником, потому тот удовлетворённо хмыкнул, затем глянул вверх, на развилку, где оставил свою резнину – не было отсюда видно и фигурки тоже. Вроде бы удачно всё складывалось. Вроде бы хорошо.

Можно было теперь возвращаться.

****

За три дня быстрого пути разведчики достигли окраины земли степных людей. Впереди теперь вздымались жёлтые покатые холмы, а за ними должна быть пустынь, безлюдное место, куда никто не ходил. Живут ли там дальше хоть где-нибудь люди – неведомо. Но если всё время забирать вправо, тогда через два дня пути появятся горы, там проживает родственное племя горных братьев. Если же забирать влево, тогда, рано или поздно, придёшь к маленьким людям тундры, злому, враждебному народу, который предпочитает жить в уединении, на самом краю земли, у кромки отступающих льдов. «А вот если идти прямо, упорно идти на восход, что встретишь там? – думает Сосновый Корень, молодой светловолосый охотник, с голубыми глазами, высокий и стройный. – Хорошо бы туда однажды добраться. Как-нибудь взять и сходить».

Сосновый Корень идёт первым во главе отряда из четырёх молодых разведчиков. Он вроде как главный и гордится этим, хотя, конечно же, никому не покажет своей гордости. Но вот когда они вернутся в стойбище, можно будет при случае рассказать, всем рассказать. И про то, как дошли до края земель – тоже.

Степных людей привели на эти земли ещё деды. Они пришли с благодатной полуденной стороны, где людям стало тесно. Здесь же было совсем не плохо, безбрежный степной простор по левую сторону от реки невозможно было окинуть взглядом. Степь уходила за небосклон. Это сейчас степь потихоньку отступает на восход, а тогда, говорят, были одни только травы, без единого кустика. И множество травоедов на этих травах. Всяких-всяких. И мамонтов тоже.

Сосновый Корень остановился, приставил ладонь ко лбу и стал оглядывать дальние холмы. Жёлтые холмы сверкали на солнце и, казалось, колыхались в полуденном мареве. Трава здесь полностью выгорела и рассыпалась в пыль от малейшего прикосновения. Травоедам нечего делать в таких бесплодных местах – и людям тоже, кажется, нечего делать. «Надо бы передохнуть», - подумал Сосновый Корень. Но где найти тень? Не сидеть же на солнце, на раскалённой земле.

– Сосновый Корень, наверное, надо дойти до холмов и возвращаться, - предложил Канюк, второй в их отряде. Канюк прав. Они взяли мало воды. Не рассчитали. Сосновый Корень молча кивнул головой и двинулся дальше. Незачем отдыхать. Дойдут до холмов и повернут назад.

Солнце палило нещадно, почти невыносимо. Сосновый Корень внимательно оглядывал местность, пытаясь заметить хоть какие-то признаки жизни: птицу, ящерицу, змею или хотя бы следы – не было тут никого. Только люди и солнце. И Сосновый Корень в первый раз усомнился: а не ошибся ли шаман? Но пока что очевидно, что ошибся он сам, Сосновый Корень, он рассчитывал, что они найдут воду по пути, но они ничего не нашли, и теперь им больше нечего пить. Последние капли выпили утром. И теперь всех мучит жажда. Сосновый Корень представил, как они вернутся в стойбище с поникшими головами, и другие охотники при встрече станут опускать глаза, а женщины… вот его жена, Игривая Оленуха, у неё такой бойкий язык, от неё Сосновому Корню достанется.

Сосновый Корень поморщился. Не полагается думать о жёнах, когда на охоте или в разведке, не должно думаться, но вот думается. Значит, конец. Их жёны вовсе не умрут от голода. Еды хватит в стойбище, они найдут другую добычу, кроме мамонтов. Но сейчас конец разведки. Пора им поворачивать ни с чем.

Однако Сосновый Корень всё ещё не повернул. Он вдруг вспомнил о сегодняшнем сне во время короткого ночного привала. Уже тогда приснилась жена, уже тогда всё было ясно. Игривая Оленуха насмешливо улыбалась, такая красивая, а потом вдруг сказала: «Пришлю тебе ворону». И всё. Что это значит? – думает теперь Сосновый Корень. – Какая-то насмешка? Придётся терпеть ему насмешки. Придётся.

Между тем отряд дошёл до первых холмов, и все остановились. Конечно, если подняться на холм, можно увидеть ещё вперёд, далеко – но уже хватит. У людей нет воды. Не нашли её в оврагах, как собирались. А солнце жарит нещадно, укрыться негде. И подняться на холм в такую жару совсем нелегко. На небе ни облачка, только солнце, нещадное солнце, вокруг ни звука, никакой живности – что тут разведывать? Они дошли до края земель. И пора возвращаться. Пора, - решил Сосновый Корень:

– Идём назад.

Никто не стал возражать. Все измучены жаждой, все устали не меньше Соснового Корня и все признают его главным. Никто не перечит.

Отряд молча двинулся назад. Сосновый Корень опять впереди, остальные трое за ним, ступают след в след, как полагается, Сосновый Корень – главный, но ему не по себе. Он колеблется. Может быть, всё же стоит рассыпаться и подняться каждому на свой холм, чтобы увидеть далеко во все стороны – так надо бы сделать для пущей надёжности, чтобы никто потом не смеялся, чтобы никто потом не винил, не глядел с упрёком на главного, на Соснового Корня, ведь это его шаман послал в разведку, но… Сосновый Корень остановился, и остальные трое тоже, молча глядят на него, ждут, что же он скажет, а у него так пересохло в горле, язык присох к нёбу и перед глазами огненные круги. Сосновый Корень может вовсе упасть, зачем они так быстро выпили всю воду, зачем так мало взяли воды… Надо было кого-то постарше послать шаману вместо Соснового Корня. Тогда бы хватило им воды. Тогда бы поднялись на холмы. И, может быть, что-то увидели бы. Может быть. А теперь надо идти, назад надо идти. Отступать. Покуда они не свалились от жажды. Покуда не стало их кровью рвать.

Надо идти, но Сосновый Корень стоит. Кажется, ему начинает мерещиться. Он что-то слышит. Не только слышит, он даже видит посреди огненных кругов. Ворон летит. Длинноклювый. Откуда здесь ворон? Ему мерещится. Но ворон каркает. Три раза каркает. И летит прямо на холм. Ворону легко. У него крылья. Ему легко. А Сосновому Корню – трудно.

– Там может быть вода, – говорит Канюк. – Там за холмом должно быть сухое русло. Там могла остаться вода.

Сосновому Корню трудно. Но он ведь здесь главный. Он пойдёт и проверит. Его язык отлепился от нёба:

– Сосновый Корень поднимется на холм.

Никто не возражает. Им тоже трудно. Стоят и пошатываются. Если там есть вода, тогда они спасены, тогда… Но Сосновый Корень уже ни о чём не думает. Он весь сосредоточился на цели. Ему нужно подняться на холм, добраться до самой вершины и поглядеть. Он не может терять свою цель, он смотрит вперёд и вверх, он должен подняться - и он поднимается. Ноги вязнут в песке. Ногам горячо. Босым ногам горячо, песок обжигает, наверное, обжигает. И солнце – оно во всю ширь, оно всюду, отовсюду слепит, но Сосновый Корень должен подняться на холм, это последнее, что он должен, а после… Но про «после» он уже не знает – подняться, только подняться. Перед глазами всё кружится, песок полыхает, марево, одно только марево. Ноги будто в огне, горят ноги. И всё же Сосновый Корень поднялся на холм, сделал как надо и – с ним что-то случается. Разом. Мгновенно. Нет больше солнца, нет жажды, жары. Всё исчезло. Он видит мамонтов. Идут!

Сосновый Корень падает. Не от бессилия, а по-охотницки падает. Левой рукой подаёт знак назад, туда, вниз, а сам – ему нужно пересчитать. Он пытается пересчитать. Пальцы левой руки, локоть, предплечье, плечо… пальцы правой руки… пальцы левой ноги… лодыжка, колено. Нет, сбился. Много мамонтов. Много. Понуро бредут. Жарко им. Жарко. Как и ему. Не легче. Идти далеко. В сухом русле совсем нет воды. Даже мамонтам не добыть. И они идут к реке. К настоящей реке, большой, с прохладной водой, где много-много воды, которую никогда никому не выпить. Никогда не выпить. Впереди Старая Мамонтиха, вожак, как полагается, дальше самки, детёныш, есть и самец, взрослый самец. Сосновый Корень несколько удивлён: что делает в таком стаде взрослый самец? Однако он слишком задумался, он должен быть осторожен, нельзя выдать себя, никак нельзя, а в конце стада один поднял хобот, направил как раз на холм, в его сторону, нюхает… молодой мамонт, на лбу глубокая впадина, словно из двух долей лоб, нюхает… Сосновый Корень его понимает. Сосновому Корню вдруг хочется встать, просто встать, чтоб тот не нюхал, чтобы не мучился, не предчувствовал… ведь им всем быть убитыми, скоро, всем, этот мир так устроен, что все убивают, и люди… охотники. Сосновый Корень тоже охотник, не просто охотник, а главный… разведчик – и он не встаёт. Он подавил в себе смутное, чуждое смутное, как прежде подавил жажду и зной, он теперь тщательно запоминает направление, ведь ему бежать в стойбище, два дня бежать или три, он сам побежит, никому не доверит, сам принесёт долгожданную весть, и жена его будет довольна, жена его обрадуется, но чтобы такое случилось, он твёрдо запоминает направление мамонтов. Ведь когда он побежит, его след должен быть далеко от пути стада, чтобы мамонты не смогли учуять его след, он не должен ошибиться.

Сосновый Корень уже ползёт вниз, тихо ползёт по склону холма, потом приподнимается, встаёт, но и сейчас ему нельзя бежать, потому что у мамонтов чуткий слух и даже из-за холма они могут услышать ногами, как под охотником осыпается песок. Сосновый Корень осторожно ступает – он уже начал свой забег, он уже несёт весть.

Внизу тоже всё поняли. Все глядят на него, замерли, не шелохнутся. Теперь им оставаться и следить дальше. Вести. Сопровождать.

Есть. Нашли мамонтов. Обнаружили. Шаман не ошибся. Не ошибается Еохор.

****

От горячего солнца невозможно укрыться, у него мириады хвостов, будто рой мошкары, и каждый из этих хвостов так и норовит хлестануть жаром по усталой спине – и некуда львице деваться. Попросту некуда.

Сильная Лапа поднялась на ноги, попробовала оглядеться и тут же зажмурилась. Повсюду сверкает на солнце выгоревшая пожухлая трава, и негде взгляду зацепиться, как негде отдохнуть набитому животу. Солнце и солнце.

Хвост львицы обмахивался сам по себе – и вдруг кто-то поймал хвост на взмахе и укусил, будто шершень. Львица сразу же дёрнулась, огрызнулась – и замерла на полурыке. Конечно, это был он, её Детёныш, выскочил из травы и вцепился в хвост матери повыше концевой кисточки, поймал добычу. Поймал.

Однако такой добычи малышу показалось мало. Он отпустил хвост, протиснулся между задних лап и вцепился в сосок. Львица тут же с готовностью плюхнулась на бок. Малыш почему-то испугался, не понял манёвра и вскочил на упавшую мать, прошёлся по раздутому от еды животу и по рёбрам тоже. Львица снова дёрнулась, оторвала от земли голову, словно хотела сказать, что не ходят у львов по животам, не полагается – она что-то подобное рыкнула, но львёнок будто не слышал. Преспокойно завершил свой пробег через всё материнское туловище, соскочил на землю, оббежал обратно вокруг и теперь только по-настоящему вцепился в сосок. Проголодался охотник.

Мать опустила голову, повернулась больше на спину, поджала задние лапы, полностью обнажив белый живот. Детёныш урчал, глотая молоко – и в груди матери тоже что-то урчало, словно и она сама глотала вместе с ним, будто пила сама. И это было приятно, приятней всего: приятней, чем убивать, чем хлебать кровь, чем рвать плоть, приятней всего… будто сама ты детёныш, будто кто-то щекочет тебя, сильный, могучий, не боящийся никого – и ты вся в его власти, он тебя защитит, он не бросит, ото всего защитит, даже от солнца.

Детёныш так жадно лакал, что утомился и быстро утих. Заснул с соском в зубах. Сильная Лапа боялась пошевелиться, чтобы не разбудить. Лежала и слушала звон цикад, стрёкот каких-то жучков, далёкие голоса птиц в знойном небе и трепет солнечных лучей вокруг. Но зашелестела рядом трава, прибежал другой львёнок, полез к молоку, разбудил спящего, стали вместе сосать. Тут же явился и третий, совсем облепили Сильную Лапу, как это самое солнце, нежное солнце, приятное, своё. Родное.

Родным был только один из сосущих львят, самый первый, но львицы не делают разницы. Все дети – дети, у всех у них один отец, все их матери – сёстры. Две сестры Сильной Лапы валялись неподалёку, такие же сытые и утомлённые, остальные отдыхали подальше, сейчас не видимые и не чуемые – но сейчас и не было в них никакой надобности, потому что ночная охота так далеко, что её вовсе нет, отсутствует сейчас в памяти, прячется где-то, спит, наверное, утомлённая и разморённая. Спит.

Напились детёныши, оторвались один за другим, побежали играть. Львица слышала их в полудрёме, и этого было достаточно. Вот Детёныш вцепился в загривок Пятнистой – та заскулила и повалилась. Тут же напрыгнула сверху Кроткая, но испугалась, отбежала назад. Детёныш погнался за Кроткой – хозяин, будущий лев. Настиг, повалил – та заскулила… Напрасно. Прибежала Пятнистая, тоже набросилась, вдвоём стали мотать… взад-вперёд, из стороны в сторону – и перед закрытыми глазами Сильной Лапы тоже что-то моталось из стороны в сторону, солнечно-жёлтое, жаркое и пятнистое. Ей надоело следить – и поплыло пятнистое, расползлось пеленой, обволокло, убаюкало – и уже сама Сильная Лапа была маленьким львёнком на полях счастливой охоты: бегала, прыгала, кувыркалась; радостно было ей, невыразимо радостно, как всегда радостно детёнышам и как радостно взрослым, когда живот их набит, когда кувыркаются дети, когда ничто не тревожит, кроме знойного солнца – но и солнце само кувыркается, наблюдая за львятами в жухлой траве, ему радостно тоже. Радостно всем.

Однако поднялась на лапы Прыткая, зашуршала трава под тяжестью товарки – и Сильная Лапа тут же проснулась, подняла голову.

Прыткую доконало солнце. Прыткая направилась в кусты, все трое детёнышей радостно побежали за ней, и Куцая, третья львица, тоже поднялась. Поднялась и Сильная Лапа. Махнула чёрной кисточкой хвоста назойливому солнцу и грузно зашагала вслед за вереницей больших и маленьких львов.

Далеко до кустов. Жарко идти. Тяжело дышится. Полпути прошла Сильная Лапа и прилегла, будто надеялась, что остановится Прыткая. Не остановилась. Всё так же настойчиво двигалась к зарослям, не оглядываясь; детёныши её обогнали и не собирались возвращаться. Зато Куцая вдруг вернулась. Прошла мимо, стукнула обрубком хвоста по плечу, как бы заигрывая – какие игры в такую жару… – развернулась и дальше пошла. Вслед за Прыткой с детёнышами. Не было выбора. Не полежишь. Надо идти.

В кустах стоит совсем другой запах. Сразу за кустами болото, оттуда тянет сыростью, торфяным смрадом и комарами. А детёнышам весело. Носятся, солнце застряло в листве, зато мухи будто на падаль слетелись и комары как гиены: маленькие, крохотные – но ненавистные. Всё же не станет львица рычать на комаров. На мух тоже не станет. Просто их не заметит, сделает вид, что не замечает, будет спать в листвяной тени. Сильная Лапа сразу же улеглась, закрыла глаза – и не стало мух, не стало комаров. Тоже застряли в листве, как и солнце, даже не жужжали и не пищали. Снова радостно львице, снова резвится она на далёких полях, будто львёнок. Весело, радостно – и невозможно другое, не с чем даже сравнить, нет другого, просто-напросто нет, не существует. Будто бабочка львица, будто пчела, да и не львица она уже вовсе, а само солнце, сияет и наслаждается, потому что вокруг одни дети, все – дети, все сыты, всем хорошо. Сёстрам и детям. Всем.

Но внезапно вскрикнула Прыткая – и тут же вскочила Сильная Лапа, ломая боками кусты. Кончился сон. Улетел одним взмахом хвоста. Перед ней стоял бык, могучий, с кривыми рогами навыкат, как две луны, пронзающие ночь. Из глубоких чёрных ноздрей валит пар, толстая шея вздулась буграми, глаза будто лопнули в ярости, кровью залиты. Бык пришёл на охоту, не львица – а бык. Бык не желает видеть здесь львов, бык ненавидит. Другой бык приближается сбоку, и с той стороны тоже. Львов окружили так же умело, как они это делают сами… Затрещали кусты позади, Прыткая бросилась прочь, отступает. Куцая – следом, но львята… Сильная Лапа яростно зарычала, прижала уши – сейчас она вцепится в толстое горло, вот сейчас… Она сама верила, что сейчас вцепится, только бык не поверил, не видел, не хотел видеть – и дрогнули лапы. Попятилась львица назад, всё так же рыча, кусты стали хлестать по бокам, будто пытаясь сдержать, но уже пригнул свою мощную голову бык, наставил рога возле самой земли – и его ноги не дрогнули. Вздрогнула сама земля. Взвизгнули кусты и рассыпались во все стороны, искры посыпались от рогов прямо у львицы перед глазами. Словно червяк, она изогнулась, словно пушинка, взлетела, опять приземлилась и отскочила. Не задели рога в первый раз, но второго она не хотела. Выскочила из кустов, заметалась, как тень, между гигантами; что-то держало её, не убегала, не соглашалась признать, что добыча – сейчас не добыча, как день меняется с ночью, как голод с сытостью – так добыча меняется с охотником, так поменялась, но Сильная Лапа не соглашалась. Потому что в кустах был Детёныш, её детёныш – и не мог улизнуть, как улизнули взрослые львицы, Прыткая, Куцая, все улизнули, заскочили в болото со своими широкими лапами, не проваливаясь, а быки не могли за ними погнаться туда, не соблазнились, остались. И детёныши тоже остались где-то там, вжались под корни за стволами бычьих ног, стволы движутся, как дубы, роют землю копыта, грохочут рога – и нет никого, кто поможет. Одноглазый, гривастый Одноглазый, который должен валить быков, который должен спешить – нет его, никого нет. Только ярость отчаяния, только это. Опять увернулась Сильная Лапа, прыгнула, зарычала, оскалилась. Не верит ей бык. Развернулся и наступает. А сбоку носится смерч по кустам, и нет такой силы, чтоб остановить. Взметаются в воздух листья и ветки, блещут рога. Взвизгнул детёныш, к небу взлетел, поддетый рогом, и упал на кусты, повис лоскутом на высоте бычьей морды. Тут же бросился бык добивать, всё смешалось и затряслось в одном диком ужасе – но Сильная Лапа вдруг бросилась тоже. Не её детёныш это был, ещё не её, она узнала Робкую, мгновенно узнала – и бросилась как разъярённая мать. Вскочила на спину быку, впилась в хребет, как на охоте… не доставали клыки, не прокусить… но бык развернулся, оставил детёныша, стал брыкаться – и она соскочила, кинулась прочь. Бык понёсся за ней, но Сильная Лапа легко увернулась, как было всегда, и вспрыгнула уже сзади на круп, впилась в бока когтистыми лапами, стала рвать. Треснула бычья шкура, взревел бык от боли, завертелся на месте, затрясся неистово. Закружилось перед глазами у львицы, не удержалась и спрыгнула, отскочила. Бык развернулся и замер, больше не нападал. Другие тоже не нападали, смотрели мутными глазами, роняя пену изо ртов, и не могли двинуться. Падала на землю пена, и вместе с пеной падала бычья ярость; забыли уже про львят, про вечных врагов, смотрели на смелую львицу, не жертву – охотницу. Молча смотрели, а потом развернулись и затрусили прочь, косо оглядываясь. И противник Сильной Лапы, оставшись один на один, сразу одумался, повернулся к охотнице задом и пустился наутёк, сотрясая копытами землю. Сильная Лапа рванулась в погоню, ту же настигла, вспрыгнула на спину – и опомнилась, соскочила обратно. Остановилась. Ведь не нападала она, оборонялась. И в кустах был Детёныш. Ещё был. Наверное, был.

Длинное узкое облако наползало на солнце, такое же грузное, как отступивший бык. Пробежал ветерок, кусты встрепенулись, зашуршала оставшаяся листва. Две жёлтые львицы бежали к кустам, а третья львица застыла с другой стороны. Смотрела, как пятится солнце, как прячется – не хочет видеть светило, как только что бык не хотел, как не хотела сама Сильная Лапа, никто не хотел. На измятых кустах качался изодранный львёнок, распоротый пополам – и теперь уже он не хотел. Ничего не хотел. Не хотела душа его здесь оставаться. Отыгралась уже. Оставила мясо назойливым мухам – и улетела. Куда-то туда, где пряталось солнце… Куда-то туда, куда львице не углядеть. Никак не углядеть. И Сильная Лапа глядела другое. Стала медленно приближаться, с каждым шагом принюхиваясь, будто там всё ещё прятался невидимый бык. Но не прятался. Детское тельце валялось в траве, ещё одно равнодушное тельце, мясо для мух вместо Пятнистой. Сильная Лапа обнюхала трупик, даже лизнула, будто пытаясь подбодрить или понять, как может так произойти, как такое случается, что детёныш становится мясом для мух – но она всё же знала, как такое бывает, с нехотью знала, как другие детёныши превращаются в мясо, для-неё-в-мясо, и не детёныши тоже, она это знала, но не такое, не так. Подбежала Прыткая, зарычала, оттолкнула. Тоже стала облизывать, тоже подбадривала. Тщетно. Не верила Сильная Лапа. Прыткой – не верила. Муторно было в её животе, и в голове – и повсюду, даже в небе, где совсем исчезло солнце. Дурно пахли кусты, противно, мерзко смотрелись, изломанные. Она отрывисто низко рыкнула, призывая Детёныша, но никто не отозвался. Будто стон, этот рык. По-разному рыкает львица: как охотница, как неустрашимая… и как мать. Когда львица рыкает как мать, словно стонет она. Будто хочет сказать: «Где ты, родной? Где ты? Вернись!» Снова принюхалась львица и снова рыкнула над самой землёй, чтобы стон покатился, заскользил над корнями, протиснулся между травинок – повсюду, где может быть он, где услышит и где поймёт, как он нужен, где отзовётся. Но вновь не услышал. Не отозвался. Дурно пахли кусты, противно, мерзко. Спряталось солнце, воздух набух, будто вымок в смраде, пропитался болотом. Не хотела львица ничего видеть, не знала, что делает. Только рыкала над землёй, только стонала. Раз за разом стонала без устали. Звала детёныша.

И вдруг тявкнуло рядом что-то знакомое, так близко – и львица тут же шагнула туда.

Её Детёныш, будущий лев, сумел выжить. Маленькие глазёнки испуганно бегали и шарахнулись в сторону даже от матери – львёнок снова прижался к земле, несмышлёныш, но мать уже стала с ним рядом и вновь могла защитить. Ото всех защитить. Без разбора.

Ото всех.

И он вспомнил её, лизнул в мокрый нос; она тоже лизнула его, потом облизала всего. Весь его страх нужно было ей вылизать, весь оставшийся страх. Она с радостью делала это, с огромной радостью. С радостью огромнее быка. Огромнее всего.

И опять солнце выпласталось из-за облаков. Вновь где-то там пели птицы. Вновь стрекотали кузнечики.

****

Ледяная пустыня кроваво сверкает под низким западающим солнцем мириадами маленьких радуг. У подножия ледяной горы Мира выпал первый снежок. Липкие белые мухи танцуют в причудливом танце, долго-долго кружатся, а потом медленно нехотя падают, укрывая своим одеялом ещё не остывшую землю. Теперь она будет спать, эта земля. Долго спать.

Большущий бурый медведь разгребает снег мохнатой лапой и собирает своей страшной пастью траву. Маленькой травке снится покой – и теперь она обретёт этот покой в животе у медведя.

Самому лоснящемуся от жира косолапому тоже хочется спать. Глаза его уже мутные, избегают смотреть на стелящееся над снегами красное солнце, ищут, где спрятаться. Наелся медведь. На всю зиму наелся. Уходит.

Вслед за медведем на снегу появляются волосатые люди. Они невысокого роста, но могучи в плечах, у них длинные мощные руки и короткие крепкие ноги. Головы тоже у них необычные: небольшие глаза глубоко вдавлены, лоб просторный, покатый, скулы широкие, прямо медвежьи, нос мясистый. Крепко сбитая голова выглядит слишком большой, и кажется, будто она растёт сразу из плеч, из-за неё почти не видно шеи. Трудно схватить за горло волосатого человека. Трудно пробить его голову даже хорошей мамонтовой дубиной. Крепкие люди. Несокрушимые. И животы у них тоже могучие. Много жира они накопили на долгую зиму.

Волосатые люди собирают ту же траву, что не успел доесть медведь. Они тщательно срывают каждую пожухлую травинку, набирают по полной жмене и пихают в грубые меховые сумки, висящие на их голых плечах. Ловко работают волосатые люди, проворно.

А медведь уже добрался до своей пещеры. Последний раз встал перед входом, поднялся на задние лапы, оглядывает свысока заснеженную равнину, глядит вперёд, по солнцу. Огромный зверь. Устрашающий. Даже горб у него на спине вздулся, как у сытого мамонта. Спать теперь будет медведь. Долго спать. Покуда не кончатся зимние бури, покуда высокое новое солнце не явится там, куда он сейчас вглядывается. Но уже перестал вглядываться. Опустился, пыхнул, тяжело развернулся, пригнул морду к земле и вошёл в своё логово. Больше не видно медведя.

Но волосатые люди крадутся к медвежьей пещере. В их руках дубины из мамонтовых костей, и только у одного из них, у самого последнего, тяжёлое копьё. Нельзя колоть медведя копьём и проливать попусту драгоценную кровь, не тот это зверь. А предпоследний в веренице волосатых людей вообще без оружия. Этот взвалил на свои плечи чашу из черепа мамонта, с ней пригибается, тоже крадётся след в след, как и все.

Волосатые люди уже совсем рядом с пещерой, окружили вход, спрятались пока за камнями. Предпоследний поставил на снег тяжёлую чашу, заботливо отёр рукой. Этот выглядит иначе, чем другие охотники. Его волосы рыжие, красноватые, как закатное солнце, а на груди они вообще будто выщипаны – на том месте во всю грудь вытатуирован точно такой же медведь, какой уже видит сладкие сны в своей тёплой пещере. Братья они, человек и медведь. Брат-человек заползает в пещеру, разведывает, потом появляется обратно и делает знак рукой остальным. Люди с дубинами поднимаются, мажут виски и подмышки медвежьим помётом, который только что подобрали, потом осторожно идут. Ступают как рыси, бесшумно.

Медведь спит и не чует, как младенец, свернулся, лапа под головой, будто сосёт. Разом взметнулись дубины первых охотников – и все сразу ударили. Очень сильные люди, могучие – так ударили, что не проснулся медведь, не взревел. Только тюкнула плоть – и конец.

Отложили в сторону дубины. Тащат наружу медведя за лапы, за голову, как муравьи облепили. Сильные люди, могучие. Затащили на камень бесчувственного, хотя тот размером не меньше быка. Снова взяли дубины, друг за другом стали вокруг камня змеёй, левую руку каждый возложил на плечо предстоящему, в пляс пошли, притопывают, и дубины взмахивают, разом, все как одна. Брат-человек поднёс к камню чашу, поставил. Брат-человек берёт нож, что болтался на поясе, режет горло распластанному на камне медведю. Дёрнулась голова в последний раз – и затихла. Отлетела душа,из разреза ручьём брызнула кровь, полилась алыми струями в чашу. Много крови у медведя, долго вся вытекает. Брат-человек бормочет заклинания, помогает ей течь.

Вот и вся медвежья кровь вытекла. Кончился пляс. Стащили обратно тело на снег, брат-человек теперь разрезает живот, достаёт печень, поднимает над головой, чтоб все видели, потом кладёт на камень.

Остальные волосатые люди тоже пришли: женщины, старики, дети – все тут. Разводят костёр из принесенных хворостинок, режут мясо медведя. Начинается пир. Быстро жарится мясо. Вот уже все едят. Только брат-человек не прикасается к еде. Этот колдует над чашей с кровью: сыплет туда порошок из сонной травы, длинной костью помешивает.

Готово теперь сонное снадобье. Волосатые люди подходят один за другим и, нагибаясь, пьют из чаши. Детям и женщинам брат-человек подаёт вдобавок сырую печень – пусть откусят, сколько могут. Съели всё, выпили.

Теперь люди сами заходят в пещеру, заносят туда оружие и весь нехитрый скарб. Глаза у людей быстро становятся сонными, смотрят куда-то под лоб, закатываются. Люди ложатся на шкуры вповалку, подгибают ноги под себя, как младенцы в утробе – и засыпают. До новой весны засыпают. Вместо медведя. А брат-человек и самые крепкие из мужчин ещё не легли. Они подкатывают два больших камня и напрочь затворяют вход. Даже лисица теперь не пролезет, разве что в самом верху узкий лаз ей остался, как дымовое отверстие. Но туда не долезет она, высоко. Не запрыгнет. Всё. И последние волосатые люди ложатся. Все засыпают. До новой весны.

Хорошо спят волосатые люди. Их широкие тёмные лица будто сияют во тьме. Хороший им видится сон. Где они вместе на новых угодьях, где много-премного зелёной травы, деревья, цветы, нарядные бабочки, птицы, олени – все там. Все как один, кто им нужен. Им хорошо.

А по снежной равнине теперь бредут другие. Высокие, стройные, с копьями в руках. Их безволосые тела укутаны тёплыми шкурами, но всё равно они зябнут. Их животы впалые. Их бледные лица вытянуты, будто ищут чего-то; их узкие, не способные глубоко нюхать носы покраснели от холода. Нет покоя этим людям. Нет приюта этим людям. Донимает их стужа. Им нечем кормить своих жён и детей. Умирают их дети и жёны. Скоро умрут. А потом они сами вослед.

Но один из них не такой. Старый уже, с круглым дряблым лицом, испещрённым морщинами. Этот не несёт с собой копья. Этот что-то почуял. Пристально вглядывается в одну и ту же сторону. Подозвал двух разведчиков и туда показал. Где как раз крепко спят в затворённой пещере волосатые люди.

Теперь уже одетые в шкуры крадутся туда же, куда раньше крались волосатые. Старик идёт последним, не пригибаясь, медленно ноги переставляет, а охотники уже далеко впереди. Вышли прямо к пещере. Правильно указал им старик. Теперь поджидают его.

Но поспел и старик. Совещаются. На лицах охотников возбуждение, даже ярость. Видно, что-то не то говорит им старик. Другого хотят. «Какой запрет? – возражает молодой охотник. – Они не люди. Они спят, как медведи. А мы не спим. Мы убиваем медведей! И мы их едим. Чтобы жить нам самим, нашим жёнам и детям. Они не люди. У них общие жёны на всех. Как у зверей. Они не делают лодок, как мы. Они спят!». «Разве так Он сказал?» – не согласен старик, не сдаётся. Но в одиночестве тот. Один против всех. «Так сказал Резвый Олень, лучший воин! Или кто-то хочет оспорить? Пусть выйдет!» Никто не выходит. Попятился старик. Все слушают молодого. Этот приказывает осторожно отвалить камни. «А потом бейте всех, – говорит. – Женщин тоже. Очень сильные женщины у волосатых людей. Детей только сразу не убивайте. Потом. Когда этих съедим».

Отвалили оба камня. Никто не проснулся из волосатых. Спят как сурки. Разобрали охотники каждый по волосатому, разом копья подняли – и разом ударили. Дети вдруг закричали, кто-то хрипит, кто-то булькает кровью; но один волосатый вскочил, тот самый, с медведем на груди – вырвал копьё у нападавшего, переломил об колено, как хворостинку, но другое копьё ударило в грудь и ещё одно – в живот. Вырвал оба копья. Оба сразу хотел переломить об колено – не смог. Ноги предали, подкосились – стал на колени. Тут и огрели дубиной по голове. Переломилась дубина и отлетела, но упал волосатый. Затих. Кровь полилась из ушей, изо рта. Отлетела душа.

Настоящие люди пируют. Их длинные лица светятся счастьем. Их животы набиты едой. Их молодой вождь бахвалится: «Мы нашли выход. Мы победили! Волосатым здесь не место. Они ведь не люди. У них общие жёны. Мы только люди! Настоящие люди!» Охотники вторят вождю весёлыми криками, вскакивают со своих мест, вверх подпрыгивают, будто хотят пробить головами высокие своды пещеры – нет, не допрыгнуть. Женщины смотрят на них и вращают глазами, двигают бёдрами в такт… женщины их хотят… и мужчины хотят, все хотят. Старик поднял руку, чтоб замолчали, старик теперь говорит:

– Пусть никто не вожделеет к жене другого. Пусть получит её и успокоится. Как заповедали предки. Мы все как один. Мы – кровные братья. Все как один!

Это знак оргий. Люди снова кричат. Все кричат, как один, и подпрыгивают, женщины валят мужчин, мужчины – женщин. Дети валят детей. А старик… он уже молодой, что-то случилось с лицом, изменился, совсем безбородый, кареглазый щуплый красавец без единой морщинки, лицо его можно узнать, очень знакомое лицо, густые брови нахмурил, стоит в стороне,.. все лица можно узнать… все лица знакомы… все как одно, но что за странное имя у изменившегося вождя, Но,.. Но… – но Еохор вдруг осознаёт, что он спит. И этот сон ему не по душе. Этим сном он не командовал. Сон командовал сам. И ему не понять. Когда снятся предки, это знамение. Да ещё вдруг обновившийся вождь с таким знакомым лицом… Совсем как у непослушного молодого охотника из их племени. Что-то случится великое. Необычайное. Что-то тревожное. Готовым надо быть.

Шаман хочет проснуться, ищет во сне свои руки – и не находит. Видит опять Волосатого с медвежьей татуировкой. Лицо у того мрачное, толстые губы пытаются что-то сказать – и не могут. Нет, говорят: «В тот день падёт падающее, небо расколется и будет оно в тот день слабым». Всё, смолк. Струйка крови течёт изо рта. Алая струйка. Одна – и другая. Больше и больше, целый потоп, всё в крови, уже всё в крови – сколько можно? – нет! хватит!

Еохор вдруг понимает, что это значит. С ужасом понимает – и просыпается.

Как раз вовремя. За пологом его чума кто-то уже дожидается. Кому-то не спится. Хотя, Еохор уже знает, кому.

Опять этот юноша. Мальчик.

Пусть ждёт.

****

Утро. Людское становище проснулось рано, до первых лучей солнца, как и вся степь.

Небо едва-едва зарделось на восходе, ночной туман ещё мглится, а молодой безбородый охотник уже вышел из чума. И не он один.

Если идти на охоту, как раз самая пора, немедленно нужно выступать – даже, пожалуй, уже и поздновато для дальней охоты, только для ближней ещё в самый раз. Но Режущий Бивень на охоту не настроен. На его лице царит смущение. Он будто что-то потерял.

Женщины тоже уже на ногах. Одни пошли умываться к реке, другие уходят в степь, чтобы собрать какой-нибудь приправы к мясу – но эти, которые пошли в степь, Режущего Бивня, кажется, не интересуют. Он поглядывает в сторону реки. Как бы невзначай, как бы нехотя, но нет- -нет да и глянет туда. Ведь там его Чёрная Ива. Пошла умываться. Вот-вот вернуться должна. Но не видно пока. Где-то там она за кустами, в туманной дымке.

Режущий Бивень не один такой, кто слоняется по стойбищу. Ещё двое охотников уже сошлись в самом центре, где чуть не до блеска утоптана небольшая площадка для сборищ. Там лучше всего мужчинам поговорить. Женщины же говорят всюду.

Эти двое – Медвежий Коготь и Львиный Хвост. Медвежий Коготь – могучий охотник в самом расцвете сил, когда уже на грубоватом лице проступают первые очевидные следы мудрости, которые, вместе со шрамами, очень по-своему красят мужчину. Хотя, конечно, Медвежий Коготь и не нуждается ни в каких прикрасах, поскольку его охотничья слава очевидна и известна всякому, от мала до велика. Вот другой охотник, рыжеволосый Львиный Хвост, заметно моложе и ничем пока ещё особенно не прославился. Удаль при нём, охотничья отвага тоже, да ещё молодость – к тому же он лучший друг Режущего Бивня, и тот долго не колеблется, подходит к сборищу. Где двое, там и третий.

Короткое приветствие, и можно вступать в разговор.

– Опять будет жара, – спешит сообщить своему другу пылкий Львиный Хвост, но, выпалив, тут же и умолкает, как бы вспомнив, что в присутствии куда более опытного охотника молодому не стоит много болтать. Режущий Бивень рассеянно глянул в небо и, кажется, соглашается, но, что сегодня будет ещё жарче, не говорит. А ведь это очевидно, по мнению Львиного Хвоста. Будет ещё жарче, чем вчера – хотя куда уже жарче? Львиный Хвост бегло вглядывается в продолговатое лицо Режущего Бивня, потому что долго смотреть в лицо прилично разве что для шамана, а Львиный Хвост только глянул – и не выглядел ничего, сам смутился.

А вот Медвежий Коготь разговор поддержал:

– Не помнит Медвежий Коготь такого жаркого лета. И такого длинного тоже не помнит.

– Да, - тут же поддакивает Львиный Хвост. А ведь прошлым летом шли дожди, а в позапрошлое даже мокрый снег выпадал. Что ж такое случилось, люди тревожатся, не придётся ли нам искать новые земли, как делали наши деды? Но у них тогда все зимы были как зимы, и лето тоже одно на другое походило, - много сказал Львиный Хвост, как старейшина рассуждает, только те могут помнить, что было во времена дедов, а Львиный Хвост рассуждает с чужих слов, и не та это тема, чтоб ему обсуждать. Медвежий Коготь переводит разговор в другое русло:

– Что-то Режущий Бивень спозаранку не в духе. Наверное, странный сон озадачил охотника?

Режущий Бивень кидает хмурый короткий взгляд в сторону Медвежьего Когтя и опять глядит поверху. Поверху и ещё вбок. В сторону реки. Где кусты уже чётко видны и ночной туман совсем рассеялся.

– Режущему Бивню часто снятся вещие сны, все знают, – Львиный Хвост оправился от мимолётного смущения и явно хочет разговорить своего друга. Львиный Хвост всегда не прочь поболтать, он вёрткий, пронырливый, хотя взгляд его кажется простодушным. Так и есть, так у льва хвост – вроде бы вещь с самого заду, наипоследняя, а вот непрестанно болтается туда-сюда и всё расскажет опытному глазу о своём хозяине. А хозяин для человека тот же, что и для льва, как раз об этом и снилось Режущему Бивню, но теперь слово взял Медвежий Коготь:

– Режущий Бивень глядит на закат. Там жилище шамана.

Режущий Бивень сразу же поворачивает голову в другую сторону, и Медвежий Коготь многозначительно смолкает.

Молчат теперь все. Долго молчат. И тогда Медвежий Коготь опять забирает разговор к себе, как и положено по опыту:

– Если дело во сне, то шаман сейчас занят. К Еохору пришёл ученик.

– Какой такой ученик? – с ходу выпаливает Львиный Хвост, но Медвежий Коготь не отвечает.

Режущий Бивень теперь старательно глядит на восход, да только смущение на лице так и осталось. Густые брови нахмурены, карие (и обычно сверкающие) глаза теперь прячутся. Очень он озадачен. Даже, кажется, побледнел. Как про шамана вспомнили, так сразу и побледнел.

– Если Режущий Бивень не хочет рассказывать, это его дело, – голос Медвежьего Когтя твердеет, становится строгим. Он – умудрённый охотник, не женщина, выпытывать не станет. Готов вообще отойти, пускай молодые судачат о длинном лете, но Режущий Бивень всё же опомнился:

– Медвежий Коготь как всегда прав. Сон необычный приснился. Молодой вожак львов пришёл во сне знакомиться.

– Молодой вожак львов? Не Одноглазый? Ха! Конец, значит, Одноглазому… – несдержанно восклицает Львиный Хвост, но быстро смолкает под укоризненным взглядом Медвежьего Когтя. А Режущий Бивень будто и не слышал.

– Сначала мы все вели хоровод. Мы танцевали все вместе. Много нас было. Незнакомые, но как будто знакомые… и очень даже хорошо знакомые. Там была грустная женщина, у неё очень сильные руки, охотница эта женщина; и ещё был длинноносый чужеземец, очень огромный, в меховой парке… И, странно, он держал за руку малыша, который другой рукой закрывал лицо и как будто бы плакал. Но не по-настоящему плакал. Ещё была весёлая девочка с дротиком, очень хотелось рассмотреть её дротик, но почему-то не получалось, – Режущий Бивень, сильно задумавшись, на мгновение запинается – и тут же встревает Львиный Хвост:

– А что Одноглазый, Режущий Бивень? Не было Одноглазого?

– Что? – Режущий Бивень словно очнулся. – Нет, там был рыжеволосый юноша. Юношей был вожак львов. Рыжим, красивым и сильным. Как подобает, – Режущий Бивень даже морщит лоб, припоминая. – Не сразу узнал вожака. Юноша как бы. Как мы… Потом узнаю, говорю: «Постой, постой, ты же – лев», – а тот сразу меняется в лице. Львиное проступает, не спрячешь, но тот бьёт себя в грудь, то ли рукой, то ли лапой. Бьёт в грудь и удивляется: «Я – лев? Ну а ты тогда кто?»

Львиный Хвост глядит во все глаза, неприлично уставился, он же сам рыжеволосый, как будто на себя намёка ищет, но Режущий Бивень не замечает. Захватил его целиком рассказ. Теперь не успокоится, покуда не доскажет:

– Помню сильное недоумение: кто я такой? В самом деле, кто я такой? А потом вдруг чёткий ответ: Тот, кто видит… Что это значит, Медвежий Коготь? «Тот, кто видит»… И ещё: «Вверх посмотри»…

Медвежий Коготь пока особенно не удивлён, не то что Львиный Хвост. Отвечает степенно:

– То и значит. «Тот, кто видит».

– Так и юноша-лев так же ответил: «Я – тот, кто видит», – Режущий Бивень начинает торопиться. – Он тоже – тот, кто видит. А потом говорит: «Делай своё дело, и будь оно что будет!»

– Хорошие слова. Правильные, – однако Медвежий Коготь выглядит излишне спокойным, как будто вовсе не захватил его чужой сон, не может он никак понять, что же такого смущающего обнаружил Режущий Бивень. Просто молод ещё и неопытен. Зато сам Режущий Бивень явно разочарован таким безразличием. Он ждёт вопроса о том, что же ещё поведал дух льва интересного, он даже глядит в лицо Медвежьему Когтю, будто забылся – и тот отворачивается. Тогда вступает Львиный Хвост:

– Да, сон интересный. Одноглазому, значит, конец.

Режущий Бивень глядит теперь на Львиного Хвоста. Неприлично глядит. Колеблется. Совсем сбил его с толку Львиный Хвост своим Одноглазым. При чём тут Одноглазый? Разве он хоть словом его упомянул?

– Пусть Режущий Бивень расскажет, если хочет, – Львиный Хвост тоже теперь отворачивается, и его смутил своей странностью Режущий Бивень. Всполошил ни с того ни с сего своим сном… «Тот, кто видит…» А он вот ничего не видит. Только у львов сменился вожак, если правильно всё понял Режущий Бивень. Ну, так этого и ждали. Отметили ведь Одноглазого. А в остальном ничего особенного. Чем таким ещё важен этот сон? Стоило и рассказывать?.. Вот жара не нормальная. А про Одноглазого быстро узнают охотники сами, сегодня же к вечеру, как только вернутся из степи, кто-нибудь принесёт новость, потому что не спрячешь следы. «Нет, странный всё-таки охотник Режущий Бивень, – думает Львиный Хвост. – Совсем не такой, как другие».

– Режущий Бивень закончил о своём сне?

– Нет, не закончил ещё, – спохватывается Режущий Бивень. – Про жену лев сказал.

– Про жену? – с нескрываемым удивлением перебивает Львиный Хвост. Но Режущий Бивень как будто не слышит, досказывает:

– «Одна жена у тебя. Охраняй её строго», – так лев сказал.

Львиный Хвост чуть не подпрыгивает при этих словах. Вроде как засмущался. С ноги на ногу переминается. Неприличная тема. Не пристало охотникам говорить о жёнах. Недоволен Львиный Хвост, ищет повод, чтоб улизнуть, назад стал оглядываться, что-то заметил, чуть не кричит:

– Вон Корсак идёт, этот вчера ходил в степь, может, Корсак что-нибудь знает про Одноглазого? – раз, и побежал к другому охотнику, совсем как ребёнок, даже Медвежий Коготь смутился таким поведением собеседника и тоже задумчиво пошёл вслед за Львиным Хвостом, оставив Режущего Бивня одного и в полном недоумении. На лице у того огорчение ярче загара.

Вот, убежали, – думает Режущий Бивень. – Что же он такого сказал? Честно пересказал о жене, ведь было такое во сне, ведь не придумал же он – а они убежали. Как дети. Дался им этот Одноглазый! Дух льва ещё говорил о каком-то высь-камне, о злобном мамонте говорил, который может сверкающий камень остановить, о чём-то ещё… Но они не дослушали. Не интересно. И теперь уже вряд ли дослушают. Ведь о жене он упомянул, а это неприлично. Неприлично и несерьёзно, по их мнению. Тогда, по-ихнему, и всё остальное и неприлично, и несерьёзно – и дальше нечего слушать. Режущий Бивень огорчённо вздыхает. Напридумывали запретов! Он не просто огорчён, он даже рассержен. Об этом можно говорить и о том можно, обо всём можно – но только о жёнах нельзя. Почему? Почему, раз только дух льва упомянул о жене, так дальше и нечего слушать его? Будто это дух комара!.. Комара, и того стали б слушать со всякой ерундой, но тут – запрет. Есть дела поважнее. Жара, Одноглазый. Режущий Бивень аж стукнул себя кулаком по бедру, настолько задумался. Хочет вспомнить, о чём ещё говорил юноша-лев, хочет вспомнить, но в голове лишь одно.

«Охраняй свою жену!»

****

Кто такой мамонт, объяснять не надо. Всякий его видел. Всякий его знает. Громада ещё та. Крупнее мамонта нет никого, неизвестно в степи. И в лесу неизвестно. Нигде. Самый первый гигант – это мамонт. Гигант из гигантов.

Старая Мамонтиха неожиданно остановилась. Спешила, спешила, но остановилась. Чей-то мягкий лоб уткнулся в её зад, недоумевая, и замер, не стал подталкивать. Стадо послушно остановилось вслед за своим вожаком.

Нещадно палило солнце, накаляя землю и песок – скоро, наверное, невозможно станет ступать по такой горячей поверхности и мамонтам придётся искать другой путь. Старой Мамонтихе следовало иметь это в виду. Потому она устало огляделась вокруг.

Они двигались по сухому руслу когдатошней реки, зажатому между холмами, прежде покрытыми пышной травой, но теперь полностью выгоревшими на солнце. Старая Мамонтиха, оглядываясь, едва узнавала эти места. Ещё прошлым летом здесь вместо песка журчала вода, а травы тут было столько, что мамонты объедались и никуда не торопились идти. Теперь, вот, торопятся. Потому что голодают. Изнывают от жажды.

Старая Мамонтиха с робкой надеждой глядела вперёд. Там холмы становились всё ниже, покатее, покуда и вовсе не разглаживались вдали. Дальше впереди простиралась равнина. Когда-то зелёная до одурения, а теперь… Старая Мамонтиха подняла хобот и долго пыталась что-нибудь вынюхать в том направлении, учуять хоть что-то прежнее, памятное – ничего не вынюхивалось такого. Выжженные травы да песок. Без звуков и без жизни. Будто умерли все. И только они, только мамонты, эти только остались на иссушенной земле. Так показалось.

Путь их был привычным. Каждый год мамонты в своих странствиях проходят огромный круг в поисках лучшего корма и лучшей доли. Зимой они направляются к полудню. Там меньше снега, там легче найти пропитание. Зимой у мамонтов каждый сам за себя. Каждый ищет себе лучшее место, где меньше снега и больше травы. Но как только возвращается весна, мамонты сбиваются в стада. Как только начинает зеленеть свежая трава, как только появляются первые нежные листики на кустах, мамонты вместе уходят на летние пастбища. Они движутся далеко в полуночную сторону, в степь и дальше, аж до самой тундры. Хотя и не все доходят до тундры. Слишком долог туда путь, и слишком много там надоедливых комаров, забивающихся в хоботы, в уши, в глаза и повсюду. В стаде Старой Мамонтихи был детёныш, Рваное Ухо, с малыми детёнышами обычно не уходят в тундру, но остаются в степи. К концу лета в степи начинается невыносимая засуха. И тогда нужно идти на закат, упорно идти через пустынные земли, чтобы добраться до большой реки, которая никогда не пересыхает. Как раз это сейчас и делали мамонты – шли к реке. Собирались снова идти после отдыха.

Старая Мамонтиха теперь вглядывалась в небо. Хотела заметить каких-нибудь птиц, которые что-нибудь бы да подсказали. Птицы ведь не живут без воды. И без тени тоже не живут. Но не было в небе ни одной птицы, даже стервятника. Вчера только ворон один пролетел поперёк их пути, будто призрак какой. Помахал чёрными крыльями и скрылся в холмах. А сегодня уже никаких крыльев. И облаков тоже не было, ни одного. Старой Мамонтихе очень хотелось заметить хотя бы облако, заметить и понять, откуда оно идёт и куда, как пройдёт его путь и как этом пути пересечься с путём мамонтов, чтоб подарить страждущим хоть мимолётную тень. Но ничего не хотело небо дарить. Кроме солнечного жара, ничего. И Старая Мамонтиха понуро опустила вниз свою большую голову.

Её стадо было не совсем обычным. Обычное стадо состоит из одних только мамонтиц, а также из их детёнышей, когда есть, из малышей и подростков. К обычному поначалу стаду сперва примкнул молодой мамонт, Двойной Лоб. Старая Мамонтиха, конечно, догадывалась, почему тот примкнул. Ведь одна из её мамонтиц, Густая Шерсть, готова была принять ухажёра. От неё далеко окрест распространялся особый запах, она оставляла после себя особые метки, особо урчала – против этого ни один мамонт не устоит. Сразу придёт, едва лишь учует или услышит. Да только мало осталось мамонтов в степи. Совсем мало. Раньше, в давние дни, когда сама Старая Мамонтиха была спелой мамонтицей, тогда на такой запах сходились тучи грозных мамонтов и дрались днями напролёт, сотрясая зелёную землю бряцанием мощных бивней. Теперь же появился один этот юнец, которого Густая Шерсть презрительно не подпускала, а тот всё же на что-то надеялся. На то, что не будет других, один только он. Двойной Лоб не буянил, ничем особо не мешал остальным, никого не гонял – и Старая Мамонтиха не противилась его присутствию. Просто как бы не замечала. Идёт и идёт. Но вскоре явился и другой, взрослый Кавалер с крепкими бивнями, и теперь Двойной Лоб должен был бы убежать, чтобы не вызвать гнева более сильного, чтобы не оказаться побитым или даже убитым. Но Двойной Лоб ухитрился не вызвать гнева. Шёл тихонечко в хвосте стада и старательно делал вид, что совсем не интересуется Густой Шерстью. Старой Мамонтихе он не мешал. Пускай себе идёт. От них не убудет. Да и некуда было теперь тому уходить, поздно уже. Теперь всем им нужно к реке, и только к реке. Потому что в других местах воды не осталось.

Разморила Старую Мамонтиху жара. Долго они шли без отдыха. Всю ночь напролёт шагали, когда не так жарко. И теперь тоже нужно идти, торопиться, да только ноги одеревенели, не слушаются. И в голове одурело звенит – и ничего уже не понять, чего хочется. Отдохнуть хочется. Прежде всего отдохнуть. Надоело идти. Стоит Старая Мамонтиха на месте, обмахивается ушами и словно спит. Или дремлет. А солнце сверху печёт без устали.

Есть в стаде и третий самец. Старик Длинный Хобот, ровесник Старой Мамонтихи. Этот тоже давно уже должен был бы уйти, да не уходил. Этого кроме воды ничего уже не интересовало. Вот и сейчас, покуда все отдыхают, Длинный Хобот решил заняться раскопками. Отошёл немного по сухому руслу, нюхал, нюхал – непонятно, что вынюхал, однако начал копать. Роет ногой сухой песок, бивнями разрыхляет, хоботом выгребает. Старая Мамонтиха перестала дремать, заинтересовалась. Даже хобот вытянула в ту сторону, нюхает. Вдруг и вправду водою пахнёт. Но не пахнет пока. Песком только пахнет. Песком и тщетой. Однако и Двойной Лоб пришёл на помощь старику, тоже стал усердно рыть. Старая Мамонтиха заколебалась, уже и ей захотелось порыть. Раз эти двое так рьяно докапываются – наверное, там что-то есть, есть всё же вода под песком, просто Старая Мамонтиха отсюда не чует. Но, может быть, вблизи почует. Двинулась сквозь стадо, подошла вплотную к копальщикам, хобот в их яму засунула, внюхалась… вроде бы что-то есть под песком, но так смутно… где-то совсем далеко там вода, мамонтам не докопаться до такой глубины. Ничего не получится. К реке нужно идти, торопиться.

Старая Мамонтиха уныло отступила назад, собиралась уже вернуться на своё место во главе стада, чтобы подать им сигнал, что пора, хватит без толку рыться, хватит поджариваться на одном месте – но тут сбоку случилось… Это всё же случилось. В самый неподходящий момент.

Густая Шерсть отделилась от стада, отошла в сторону. Не просто так отделилась. Кавалер сразу же за ней ринулся следом. А Двойной Лоб прекратил копать, задрал хобот, издали нюхает. Густая Шерсть решила, наконец, подпустить Кавалера. Надоело испытывать. Подпустила. Хоботами вместе сцепились и медленно шествуют рядом. Всё им теперь нипочём. Жара нипочём, и жажда нипочём. Шествуют рядом, сцепились. Но вот расцепились. Теперь Кавалер ищет подарки. Нетерпеливо обследует хоботом редкие чахлые травы, как будто это свежий, только что пробившийся ковыль, как будто молодая полынь, как будто можно эту зелень положить подруге в рот, как будто это покрывшаяся жёлто-зелёными метёлками вожделенная конопля, как будто типчак, как будто… Ничего не нашёл подходящего. Без подарков остался. Спину стал гладить своей подруге. Гладит хоботом, гладит, а та довольна, глаза прикрыла длинными ресницами, наслаждается. В ответ стала гладить своего кавалера. Этот сразу всё понял. Теперь стал напротив неё. Они долго стоят друг против друга, вновь переплетя хоботы, сцепившись бивнями, подняв головы вверх. Их рты соприкасаются. Один и тот же воздух вдыхают они. Одни и те же у них помыслы. И одно нераздельное тело. Старая Мамонтиха неотрывно за ними наблюдает, как зачарованная. И всё остальное стадо тоже наблюдает, даже детёныш. Один только Длинный Хобот по-прежнему ковыряется в яме. Пусть роет. А эти двое вдруг ненадолго разделились. Кавалер обходит подругу и, опираясь на задние ноги, взгромождается передом на её спину. Совершается таинство. У всех н виду. Эти двое, слившись в единое, призывают новую жизнь. Верят, что здесь хорошо. Что прекрасно. Что много будет воды, предостаточно – и ещё больше зелени. Вкусной-вкусной. Старая Мамонтиха всё видит. Так было, так будет, так должно быть. Она за это в ответе, она это блюдёт. И вдруг ёкнуло сердце у Старой Мамонтихи, вдруг что-то почудилось. Там, на последнем холме, Старой Мамонтихе что-то послышалось подозрительное. И не одной ей. Двойной Лоб тоже вдруг развернул хобот в том направлении, нюхает. А Старая Мамонтиха навострила уши. Хотела получше прислушаться, но отвлекают влюблённые нежными хрипами, этим всё нипочём. А тут вдруг и хобот почуял… Игрунью почуял, мамонтицу Игрунью, у которой вздувшийся живот. И эта решилась не вовремя. От этой клубится родильный запах. Измучилась ждать до реки. Не вытерпеть больше. Решилась рожать прямо здесь.

Старая Мамонтиха устремляется к Игрунье. Это самое важное, важнее влюблённых, никак нельзя бросить Игрунью в таком состоянии. Чтобы там ни было. Ещё одна самка, Задира, тоже готова помочь. Втроём отходят от стада в сторону. Но недалеко. Чтобы все видели. Но все и так теперь смотрят только на них, на Игрунью. Задрали кверху хоботы, выставили бивни. Готовы прогнать любого врага, если тот вдруг объявится. Но некого прогонять. Одно солнце в небе – его не прогонишь. А Игрунья уже тужится. Тужится, тужится. Старая Мамонтиха подбадривает, рядом стоит, вся в нетерпении, ждёт. И Задира вся в нетерпении, эта глазами вокруг стреляет, осматривается – на любого готова кинуться и растоптать, если вдруг помешает. Но никто не мешает, Игрунья тужится – и, наконец, выходит из лона мокрый комочек, сначала чуть-чуть появился, потом ещё больше, до половины уже. Напряглась Игрунья, громко вздохнула, всхлипнуло что-то внутри, и тут же вывалился на землю новый маленький мамонт. Просто Бурый Комочек. Всё стадо сразу же принимается нюхать его новый запах, всё стадо радуется, разве что кроме Длинного Хобота, который по-прежнему тщетно копает. А Старая Мамонтиха осторожно сдирает с новорожденного детёныша пуповину и отдаёт Игрунье, чтоб съела. Та, хрумкая, поедает послед. Ничего не пропадёт зазря.

Теперь всё стадо подходит знакомиться с новым членом. Даже Длинный Хобот оставил, наконец, свою неудачную яму. Глаза у всех мамонтов светятся радостью, а их чуткие хоботы по очереди и наперебой нежно поглаживают мокрую спинку детёныша. Годовалый Рваное Ухо, сам ещё сосущий молоко, и тот пытается сбоку пристроиться, чтобы тоже погладить, как взрослый. Теперь Рваному Уху будет не скучно. Найдёт теперь, с кем играть. И Густая Шерсть уже гладит, оставила своего Кавалера, тот в одиночестве задрал хобот, один только он и стоит сейчас настороже, остальные все бурно радуются. А солнце жжёт. Без устали жжёт. Но мамонтам теперь не до солнца. Забыли совсем про жару. И про жажду забыли. Радостно мамонтам. Переживают за нового члена.

Бурный Комочек пытается встать. Взрослые мамонты дружно переживают, будто сами они подымаются, будто сами превозмогают. Старая Мамонтиха помогает детёнышу своим заботливым хоботом. И мать с другой стороны тоже помогает, подсовывает хобот под животик, подталкивает. Должен встать новый мамонт, должен подняться. И – вот – поднялся. Бурый Комочек стоит на трясущихся ножках, а взрослые мамонты торжествуют. У них всё как надо.

Игрунья подгибает передние ноги, приседает на колени, детёныш своим маленьким ротиком нащупывает материнский сосок. Теперь только стадо может немного расслабиться. Детёныш начал сосать молоко. Всё в порядке у нового члена. Всё как надо.

Как надо. Старая Мамонтиха знала уже слишком много, чтобы не поддаваться таким легковесным порывам. Она хорошо помнила прежние дни. Когда она сама готова была принять семя новой жизни. Когда она урчала об этом, оповещая степь, то уже к утру являлись одинокие исполины со всей округи, бряцая бивнями. От одних ухажёров пахло травой, от других выдранными деревьями, а иные вообще выходили словно из-под земли и приносили с собой неведомые запахи. И у всех у них увлажнялись виски от проступающей отваги. Они сходились в жестокой битве, потому что она могла принять семя только самого крепкого. Того, кто не дрогнет. Нигде, никогда. Только таким может быть истинный мамонт. Только такому позволят продлить свой гордый род. Кровь слабого должна вернуться к Матери, прежде чем семя сильного войдёт в её дочь.

Но теперь всё изменилось. Кавалер – настоящий красавец, но кто проверит его? Кто испытает? Юнец Двойной Лоб не посмеет поднять глаз, Длинный Хобот тоже отвернётся. Будут ли стойкими новые мамонты, зачатые без испытаний, без жертвы Силе? Тех детей поведут по жизни уже другие, но ведь за начало всё равно отвечает она, Старая Мамонтиха. А каково начало, таков и конец. Длинный Хобот когда-то убил двоих претендентов, а ещё многих обратил в бегство – и только тогда восхищённая мамонтица допустила его в своё лоно. Только тогда оставил он след, не смываемый дождями. У Кавалера с Густой Шерстью теперь всё по-другому. Будто это два голубка, а не грозные мамонты. И у Игруньи было уже всё по-другому, и Старая Мамонтиха, может быть, не удивилась бы, если б родился детёныш с голубиными крыльями. Однако родился мамонтёнок с обычным запахом и вёл он себя тоже обычно – и вожачихе пора бы уже успокоиться, угомониться и радоваться вместе со всеми – но как?.. Всё как было, всё как всегда – и всё по-другому. Раньше детёныши появлялись весной, в зелёной степи, а не на переходе. Никогда не появлялись детёныши на переходе, ведь очень трудно с ними идти, с такими маленькими. Раньше они бы сначала дождались малыша, и только потом бы двинулись в путь с весенних пастбищ. Или бы вовсе не уходили. Но теперь по-другому. Всё по-другому. Теперь земля сохнет. Теперь нельзя ждать. Придётся идти. С новым детёнышем идти.

Тяжело мамонтам. Тяжело Старой Мамонтихе. У неё прекрасная память. Она помнит, как было раньше. Зима была зимой, а лето было летом. Земля не тряслась, скалы не сыпались, лили дожди и солнце не жгло. И мамонты всегда знали наперёд, когда опять будет снег, а когда дождь, когда зима, а когда лето. А потом мир словно взбесился. Земля стала часто трястись, каждая зима отличалась от предыдущей, каждое лето было особенным. То слишком долго шёл снег, то бесконечно лил дождь. То бушевали сумасшедшие ветры. То не стихали пожары. То было холодно, когда должно быть жарко. То наоборот. И вот теперь стало чересчур жарко. Невыносимо. А им нужно идти. Идти с детёнышем.

Мамонт издали кажется как бы приплюснутым, напоминающим дугообразную волосатую гору. Вернее, даже две сросшихся вместе горы с ложбиной в области шеи. Его задние ноги короче передних, как у гиены, отчего он выглядит словно бы приседающим под своей собственной тяжестью. Так и есть. Передние ноги тянут голову мамонта вверх, как можно выше, чтобы оттуда глазам обозревать дали; зато заднюю часть исполинского зверя будто притягивает земля, манит к себе, не отпускает. Тяжело мамонту. Хуже всех этот неповоротливый зверь поспевает за изменениями. А мир вступил в полосу перемен. Мамонты это знают. Они – не двуногие люди, они не способны бить в бубны, вызывать духов и вопрошать: кто виноват?.. почему? Они просто знают, что мир вступил в полосу перемен. Весной знают, что лето будет плохое, сухое и жаркое, бескормное; осенью знают, что и зима придёт плохая, малоснежная, но холодная. Они это знают безо всяких вопросов, они с этим смиряются, принимают как есть, не протестуют. Сами мамонты не протестуют, а вот их тела… тела мамонтов нервничают, у них испаряется аппетит, начинаются боли – в животе и повсюду. А ещё они меньше сходятся друг с дружкой, меньше и реже, меньше рожают детёнышей, совсем мало рожают. Но и те, что рождаются, те рождаются хилыми и спешат умереть. Очень часто спешат. Нету смены для мамонтов. Покидают они эту землю. Безропотно покидают. Не умеют роптать. Старая Мамонтиха – не умеет. Знает, что нужно к реке, что сейчас они отдохнут и пойдут дальше. Она поведёт. С детёнышем поведёт, до вечера только даст отдохнуть, набраться сил. И пусть будет, что будет.

****

Людское стойбище шумит как пчелиный рой.

Это большое стойбище. Здесь сейчас расположилось всё племя степных людей. Много тут чумов. Трудно и пересчитать. Целых десять человек должны выставить все пальцы на обеих руках, тогда только получится счёт. Да ещё нескольких пальцев не хватит. И в каждом чуме живут по нескольку человек.

Чумы сделаны просто, но добротно. В их основании, как позвоночник, длинные шесты, составленные многоножником и связанные вместе сверху. По окружности они скреплены поперечными рёбрами из костей и веток и снаружи обтянуты прочными шкурами. Лучше для этой цели подходят шкуры мамонтов, но и другие тоже годятся – оленя, лося, быка. Снизу вокруг основания каждого чума присыпан небольшой земляной вал, придавливающий низ растянутых шкур и не позволяющий людскому жилищу сдвигаться. Помимо чумов есть в стойбище и несколько палаток с каркасом из костей мамонта, обтянутым также шкурами мамонта. Никуда не деться степным людям без мамонтов. Куда одни, туда и другие вослед. Прочная сцепка.

Вот и сейчас все думают о мамонтах. Даже женщины. Но вслух не обмолвятся. Нельзя. Несколько дней уже, как шаман провёл обряд Поиска и обнаружил стадо мамонтов далеко на восходе. Люди выслали разведчиков, но те до сих пор не вернулись. А ведь всем хочется большой охоты, настоящей охоты, после которой не нужно рыскать по степи каждый день, после которой можно запасти вкусной еды сразу на всю зиму, может быть, даже до следующей большой охоты. И жить себе припеваючи, ни о чём не тужась. Ну разве что земля опять затрясётся – пускай трясётся, или ветер очень сильный задует – пусть дует, когда у людей полно мяса, чего им тревожиться? Чум недолго поправить, если повалится. Разве что пожар в степи нериятен, но есть меры и против пожара, встречный пал можно пустить или ров вырыть.

Игривая Оленуха чувствует себя героиней. Это её молодой муж повёл разведчиков, вот какой он удалой охотник, и всё теперь зависит от её мужа, и все, наверное, думают о её муже, как он там справляется. Однако нельзя подавать виду. Никто и не подаёт. Но Игривая Оленуха знает, догадывается, ничего от неё не утаишь. Говорит об одном, а думает про другое. Как и все.

Игривая Оленуха лучезарно улыбается ослепительной белозубой улыбкой. Молодая, красивая, счастливая – что ещё нужно женщине? Всего предостаточно. И как тут не улыбаться?

Рядом с ней Чёрная Ива. Такая же молодая, такая же красивая, вот только улыбается реже. Третья женщина, Сквалыга, уже в годах. И почему-то совсем не улыбается. Хотя день такой радостный: солнце светит, птицы поют и вести хорошие будут непременно, но у Сквалыги своё на уме. И не понять младшим подругам, что именно.

Они сидят на поваленном бревне на окраине стойбища. Бревно когда-то было вкопано и стояло торчком, служа для совсем других целей, но потом оно состарилось, его повалили – и теперь на нём сидят женщины. Женщинам сидеть приятно. Занятий у них нет никаких. С утра сходили в степь, но уже до полудня вернулись, еду приготовить недолго, а что-нибудь там сшить – пока что нечего шить, когда дождь зарядит, тогда и сошьют. Но сейчас рядит солнце, на склоне лета оно всё ещё нещадное, но всё равно женщинам не досаждает. Когда досадит – напьются воды. А пока нет у женщин других забот, кроме как сидеть и радоваться жизни.

– А мой охотник какой-то задумчивый стал, таинственный, - говорит с притворным вздохом Чёрная Ива. Игривая Оленуха сразу же, непритворно, смеётся:

– Наверное, мало любит его Чёрная Ива. Потому остаются силы у её мужа и на задумчивость, и на тайны. Надо, чтоб не оставались.

Игривая Оленуха громко смеётся, Чёрная Ива тоже заулыбалась, и даже у Сквалыги вроде как немного поднялись уголки толстых губ, но эта, кажется, думает совсем о другом. И теперь говорит:

– Слышали, призрак появился. По ночам вокруг стойбища бродит.

– Какой такой призрак? – Чёрная Ива удивлена, первый раз о таком слышит, но Игривая Оленуха опять всё переводит в шутку:

– А по ночам спать надо. Притом вместе с мужем. Тогда и не будет никаких призраков.

Игривая Оленуха смеётся, а Чёрной Иве вдруг подумалось: не слишком ли много смеётся подруга? Словно не хочет серьёзного разговора, словно что-то скрыть пытается. Что?

Но теперь и Сквалыга начинает о том же самом:

– А вот Львиный Хвост как будто бы знаки подаёт тайные. Интересно, кому из нас троих?

Подруги перестают улыбаться. Недоумение властвует на смуглом лице Чёрной Ивы, недоверчивость сквозит во взгляде Игривой Оленухи.

– Да-да, вот как раз отвернулся, как будто почуял, - подтверждает Сквалыга, но Игривая Оленуха уже опять прыснула смехом:

– Как хвост может чуять? Что ему чуять? Задницу?

Чёрная Ива досадливо морщится. Но вслух не говорит. Игривая Оленуха и так всё поймёт по её лицу. Нехорошая это шутка. Да только ведь не старуха Чёрная Ива, чтоб осуждать. Но всё же ей не нравится.

А Львиный Хвост и вправду теперь глядит в сторону женщин. Один стоит возле своего чума, скучает. И вот повернулся. Вот мельком встретился взглядом с Чёрной Ивой, расширил зрачки, будто даже вздох изобразил (хотя не слышно отсюда); но Игривая Оленуха так громко хохочет, что сразу же засмущался молодой охотник. Отвернулся. Случайно он сюда посмотрел. Непреднамеренно. Напрасно молодые женщины смеются. Не о них его думы, - так, наверное, хочет сказать спина Львиного Хвоста, и шея, и затылок. Но Сквалыга узрела другое:

– А ведь некрасивый у Львиного Хвоста затылок. Какой-то приплюснутый. Медведь как будто наступил.

– У хвоста не бывает затылков, - хохочет по-прежнему Игривая Оленуха – и Чёрная Ива теперь не выдерживает:

– Да что вы прицепились обе к этому Львиному Хвосту? Хороший же охотник. И молодой. И затылок как затылок. И чем вообще затылки могут различаться, а, Сквалыга?

– Ну, для кого и хороший, а для кого и не очень, - продолжает смеяться Игривая Оленуха, но Чёрная Ива не приняла к себе её намёка. Сквалыга тоже не приняла. Так и повис он в воздухе смешком: «ха-ха-ха».

– Вот у Игривой Оленухи муж настоящий охотник, - Сквалыга меняет направление разговора, но быстро спохватывается и осекается. Сразу перескакивает. – Вот мой Пёстрый Фазан, - она даже досадливо взмахивает рукой, сопровождая взмах тяжким «ахом», да только деланно всё это. Чёрная Ива не верит. А Игривая Оленуха опять за своё:

– Ну так пускай Сквалыга ответит Львиному Хвосту взглядом на взгляд. Этот охотник помоложе будет и побойчее.

Однако Чёрная Ива перебивает готовую вновь рассмеяться Игривую Оленуху:

– Так ли уж ни на что не годен Пёстрый Фазан?

– Да на что он может быть годен, - с кислой улыбкой отвечает Сквалыга. – Мечтает, мечтает. Только мечтает!..

– Вот скоро оргии будут, - перебивает Игривая Оленуха, - вот мы с Чёрной Ивой проверим твоего Фазанчика, так ли уж ни на что не годен? А то вдруг сама Сквалыга не так чего делает?

Сквалыга сначала нахмурилась, но ненадолго. Быстро отпустила хмарь. Уже улыбнулась:

– Чёрной Иве на оргиях не до моего мужа будет. Львиный Хвост от неё ни на шаг не отступит. Вот уж тогда подробно рассмотрит Чёрная Ива и затылок, и всё остальное.

Смеются подруги, хохочут. Чёрная Ива только смутилась. Но Игривая Оленуха ещё и добавляет:

– Про Чёрного Мамонта тоже нельзя забывать. На прошлых оргиях, помнится, не отставал от Чёрной Ивы. И сейчас, наверное, не отстанет. Почему так везёт Чёрной Иве! Чем она манит охотников? Пусть научит и нас!

Хохочут подруги. А Чёрной Иве совсем не смешно. Неприличные разговоры. Оргии – это древняя традиция, от самых давних предков так пошло, и не полагается это обсуждать. Она тоже могла бы сказать, с кем была на прошлых оргиях Игривая Оленуха, но ведь не полагается. А они… Чёрная Ива вдруг вспоминает недоконченный разговор и прерывает смех подруг:

– О чём же таком мечтает Пёстрый Фазан?

Сквалыга глядит на Чёрную Иву, смеётся. Нет, перестала. Вспомнила тоже, что не прилично. Отвечает:

– О всяком мечтает. О всякой ерунде. Вабик такой хочет вырезать, чтоб на всякого зверя. Подул в дуду – и в любое место добычу можешь заманить. Хоть прямо к себе в чум.

– Тогда уж и заклинание надо ему придумать, - всё ещё смеётся Игривая Оленуха.

– Какое заклинание? – не понимает Чёрная Ива.

– Ну как… приманил зверя вабиком к чуму, потом произнёс заклинание – и с того шкура долой, кости долой, требуха прочь, жаркое сразу дымится румяное – кушайте, люди!

Теперь все трое дружно хохочут.

– Мой Режущий Бивень тоже бы не отказался от подобного вабика, - давясь смехом, говорит Чёрная Ива.

– А мы бы, женщины, не отказались от такого заклинания, - вставляет Сквалыга. – Вот было бы здорово! Как такого добиться?.. А ещё чтоб растения всякие нужные там, где захочешь, там бы и вырастали, чтоб не ходить за ними далеко в степь.

Смеются подруги. Долго смеются. Игривую Оленуху вообще не остановить. Чёрной Иве даже как будто немного завидно: ну откуда столько радости в женщине? Хотя, она знает, откуда, конечно же, своим мужем гордится Игривая Оленуха, Сосновый Корень повёл разведчиков, а вот её собственный муж… Но додумать о собственном муже ей не позволяет Сквалыга, внезапно перебивает все думы:

– Как ни прячется Чёрная Ива, а Львиный Хвост зарится по её душу.

– Да что вы пристали с этим Львиным Хвостом! – сердится Чёрная Ива. – Игривая Оленуха так громко хохочет, что уже все охотники только и глядят в её сторону. Чёрная Ива тут не при чём.

– Все?.. Или только один Львиный Хвост? – с нарочитым недоумением переспрашивает Игривая Оленуха, давясь смехом, но Чёрная Ива прячет глаза, ответа не будет, нечего ей ответить – и это тоже повод для смеха, новый повод. Радостно Игривой Оленухе. Ну очень радостно. Как радостно жаркому солнцу греть эту землю лучами, как радостно нежному ветерку обвевать разгорячённые лица, как… Игривая Оленуха вовсе не знает всех «как», не до того ей, чтоб думать и сравнивать, смех, подобно роднику из скалы, преодолевает все преграды и струится, струится, струится. Родник стал ручьём, ручей влился в реку, река течёт в море, куда-то там в море – не обуздать неукротимый поток, не стоит и пытаться. Чёрная Ива уже поняла и смирилась. Пускай хохочет дальше Игривая Оленуха. Она и сама улыбнётся. Вот прямо сейчас. Вот уже и улыбается.

Однако теперь это не нравится Сквалыге:

– Зря так много смеётся Игривая Оленуха. Кто много хохочет, тот беду наохотит.

Игривая Оленуха приостанавливает свой хохот:

– Беду? Какую беду? Пускай Сквалыга пояснит.

– Так говорят, - коротко отвечает Сквалыга, но Чёрной Иве такой разговор уже кажется скучным. Потому она спешит сказать о другом:

– А всё-таки хороша жизнь степных людей. Сиди себе на бревне да посмеивайся. Всё есть: еда, чум, муж. И смейся себе на здоровье, - обе подруги глядят ей в глаза, ловят слова. Правильны эти слова, кажется, правильны; даже Сквалыга согласна, хотя всё же не до конца. Перебивает:

– А зимой?

– А что зимой? – усмехается Чёрная Ива. – Разве долго утеплить чум, ещё слой шкур наложить мехом внутрь? Разве трудно питать огонь?

– А если мяса не будет? Ежели закончится мясной порошок?

Чёрная Ива уже злится на неугомонную Сквалыгу:

– Если да ежели… Если бы да кабы… Да разве ж было такое когда? Чего ж об этом думать?

– А старики говорят…

Но Чёрная Ива совсем выходит из себя. Чуть не кричит:

– А что, Сквалыга уже старухой заделалась? Ворчать начинает! Ещё про Великий Лёд пускай вспомнит, про который и самая древняя старуха не помнит. – Чёрная Ива хочет добавить, аж про драконов, чьи кости иногда находят, но её взгляд сам собой прокрался к чуму Львиного Хвоста – и того уже нет, перед чумом никто не стоит. И это почему-то смущает. Чёрной Иве вдруг хочется сказать об этом, что уже нет молодого охотника, но она не знает, как это сказать. Не получается. Вроде ей неудобно об этом сказать. И она говорит о другом. О прежнем:

– Всё-таки чудный день. Комаров даже нет. Куда подевались?

– Ой, не зови! Не надо! – непонятно чему пугается Сквалыга, и Чёрная Ива аж готова рассмеяться над таким призрачным страхом. Игривая Оленуха по-прежнему улыбается. Солнцу, наверное, синему небу. Радостной жизни. Зато со Сквалыгой происходит что-то не то. Сквалыга прикрыла глаза и как будто даже натужно морщится. Комары! Много-много перед ней комаров, перед закрытыми глазами, целые тучи – и ей очень страшно. Так уже было, - она понимает, что так уже было, но не может вспомнить, когда. Потому что ей мерещится Ужас. Самый пренастоящий. Две бараньих башки срослись вместе, огромные крылья летучей мыши. Туман в голове у Сквалыги. Непроглядный туман. Забыла совсем про подруг. Хотя Чёрная Ива должна быть где-то рядом, должна непременно помочь. А вот Игривая Оленуха внизу. Далеко-далеко. И горько плачет. Невыносимо!

Сквалыга раскрыла глаза. Её щёки в холодном поту, с них смыло загар, её руки дрожат, пальцы сцеплены. Игривая Оленуха по-прежнему улыбается, ничего не заметила, только своё на уме. Чёрная Ива с испугом глядит на дрожащие руки Сквалыги и не знает, что и подумать. Ей и самой вдруг стало страшно. Внезапно по-настоящему страшно.

А солнце светит всё так же. Птицы поют. Людское стойбище привычно гудит. Нет причины для страха. Никакой – нет.

****

Сосновый Корень почувствовал боль. Болела спина, болела поясница, болели колени. «Тебя только не хватало», - со злостью сказал охотник и едва узнал свой собственный голос. Какой-то старческий хрип. «Хрип так хрип», - уже бесстрастно отметил Сосновый Корень и побежал дальше.

Сосновый Корень бежал второй день. Если б он мог видеть себя со стороны, то наверняка бы испугался. Он заметно похудел. Его лицо осунулось и заострилось, кожа стала дряблой и покрылась морщинами. Будто состарился Сосновый Корень всего за один день. Это солнце так сделало с ним. Солнце и жажда. А ещё упрямство. Потому что он должен был добежать, должен был заранее предупредить, чтобы люди успели подготовиться, чтобы всё было организовано надлежащим образом, чтобы… чтобы жена могла им гордиться, - подумал напоследок Сосновый Корень и вдруг остановился.

По правую руку, совсем недалеко, ровную степь прорезал глубокий овраг. Сосновому Корню даже померещилось, как он слышит птиц, в овраге пели птица, а ещё… там квакали лягушки. Это больше всего удивило охотника – какие такие лягушки, откуда? Он поднял глаза вверх, к небу, и тотчас поспешил прикрыть их ладонью. В небе нещадно сверкало солнце, а ещё там парил стервятник. Парил прямо над ним, над охотником, и Сосновому Корню захотелось сказать: «Не дождёшься!» - громко сказать, даже крикнуть. Но не крикнул. И не сказал. Молча пошёл вперёд, туда, куда надо, а лягушки продолжали квакать прямо в его голове, перед глазами начало мутиться – и на Соснового Корня напал приступ страха. Он вдруг развернулся назад и пошёл вспять по своим же следам. Мамонты тоже услышат лягушек, они повернут к оврагу и учуют след охотника. После такого охота провалится, после такого мамонты уйдут, а он… ему будет стыдно смотреть в глаза людям… Ему будет стыдно, но ему будет стыдно также и оттого, что не успеет, ведь он не успеет, ведь он идёт назад. Тем не менее Сосновый Корень теперь свернул вбок и продолжал обходить овраг. Солнце жарило так же само, а лягушки как будто бы смолкли. Вскоре Сосновый Корень достиг края оврага, опустился на четвереньки и заглянул вглубь.

Ничего там не было. Ни лягушек, ни воды – ничего. Только сухой песок. Сухой и унылый. Ещё там была тень, охотнику захотелось спуститься, укрыться и немного отдохнуть, самую малость, чуть-чуть. Но вместо этого он поднялся, развернулся и побрёл обратно. В прежнем направлении. В правильном направлении. Он шёл всё быстрее, а потом и вовсе побежал. Болели колени, ныла поясница, каждый шаг отдавался болью, только чужая это была боль и чужие шаги. Ноги сами бежали, поясница сама болела, рука продолжала держать копьё, а Сосновый Корень – ему что-то виделось вдалеке, что-то мерещилось в мареве. И кто-то бежал. Кто-то нёс весть. Важную весть. Самую важную. Кто-то должен был ждать эту важную весть, кто-то должен был ждать и самого бегущего, кто-то был где-то, где-то там-то, а тут – тут жарило солнце и раскалённая степь слепила глаза, и ничего уже нельзя было разобрать впереди, просто следовало бежать, кому-то следовало бежать, и этот кто-то хотел пить, хотел окунуться в холодную воду, смыть с себя липкий пот, липкий-липкий, а ещё он хотел – ничего уже не хотел, не мог даже вспомнить, ничего не хотел, кроме воды. Много-много воды. Ему даже виделась эта вода, как будто виделась, она была очень холодной, совсем ледяной – и вдруг кто-то спросил в пустоте: «Знаешь, как шли наши давние предки?» Сосновый Корень не знал, и тогда кто-то сам же ответил: «По краю льдов они шли. Им было так холодно, всегда было холодно у края вечных льдов. И там они шли. С жёнами и детьми».

Он вдруг и вправду увидел, как они идут – долговязые, исхудалые. Он знает их всех, он сам один из них. Они идут по краю льдов в поисках мамонтов, они хотят перемен, люди всегда хотят перемен, им нужно новое, им нужны новые земли. Там, за грудами льда, за ледяными полями, за ледяными горами, там снова есть тёплые земли, покрытые тучными травами, а в тех травах пасутся мамонты, много жирных горбатых мамонтов, очень много. Люди там всегда будут сытыми, их жёны снова станут смеяться, их дети опять вспомнят про игры. Но сейчас только льды, и ещё сверху снег, и низкое заходящее солнце. А ещё… они встретили след волосатых людей. Все встревожены. Все как один.

Сосновый Корень остановился и стал трясти головой. Он как будто пытался понять: в какой стороне эти вечные льды – но льдов нигде не было заметно, зато он вдруг обнаружил неподалёку кусты, впервые тут появились кусты, на них не было листьев, сухие прутья, такие же жаждущие, как и охотник, но всё равно там притаилась хилая тень, Сосновый Корень сделал последние шаги и повалился без чувств.

Было темно. Темно и тихо. А потом появился мамонт. Тот самый мамонт с впадиной на лбу. Его маленькие глаза излучали неизбывную грусть.

– У людей много еды, - сказал четвероногий. – У мамонтов совсем нет еды.

Это был упрёк, мамонта стало жалко, как будто бы жалко или как-то так, но всё уже исчезло. Осталась пустота. Безвидная.

А потом сместилась тень, всемогущее солнце вновь дотянулось до Соснового Корня, и тот быстро очнулся.

Кажется, ему стало легче. Он почувствовал, что вновь может идти и даже бежать, что у него ещё есть силы. Но так же само он вдруг почувствовал грусть. Он готов был бежать – и не хотел. Он будто усомнился. Бежать, бежать – а зачем? У людей и так хватает еды, люди просто обленились, не желают охотиться каждый день, хотят устроить одну большую охоту и потом пировать до весны. Но для этого должны погибнуть все мамонты, сразу всё стадо, и большие, и маленькие, и детёныши, и старики. Сразу всё стадо. А им и так туго.

«Всем туго», - подумал Сосновый Корень. Никогда ещё не было столь знойного лета. Вот и они ошиблись с водой, не рассчитали. И теперь охотнику добираться до стойбища ещё два дня. Без воды. Но ежели он повернёт направо, тогда уже к утру окажется у источника возле Каменного Лба. Этот источник никогда не пересыхал, там обязательно будет вода, прохладная и чистая – и он сможет напиться. Вволю напиться… А мамонты смогут спастись. Хотя бы часть мамонтов, потому что тогда люди не успеют расставить свою ловушку, не подготовятся. И осудят Соснового Корня. С укором будут глядеть, особенно женщины, а жена… Но Сосновый Корень уже двинулся. Двинулся к стойбищу, не повернул. Наоборот, побежал.

Он бежал и пытался представить, как тяжело сейчас оставшимся товарищам, его разведчикам, которые остались наблюдать и следить за мамонтами, покуда он понёс весть. Да, им тяжело. И у них нет воды. Но их трое. А он один. Им не надо бежать, им можно идти. Им только нужно следить. Мамонты им помогут. Те самые мамонты, которых прочат убить.

Сосновый Корень опять остановился. Почему-то ему представилось, как Корсак жадно пьёт воду. Все пьют воду. Все трое оставшихся. Вода льётся и льётся, стекает по их подбородкам к ладоням – так много воды. Так много.

Сосновый Корень вполне мог быть правым. Его разведчики не должны пропасть. Мамонты наверняка им помогут. У мамонтов на спине горб, там запас жира, воды и жира, мамонты долго могут обходиться без воды и без еды, дольше людей. Но у тех мамонтов горбы уже сдулись, вода им нужна позарез, они станут искать воду. И найдут, непременно. Ведь мамонты находят воду лучше всех, никто в этом гигантов не превзойдёт. Глубоко под песком учуют влагу и станут копать, покуда не докопаются. А людям надо только следить. Его разведчики будут следить, и когда мамонты уйдут, доберутся до их ям и напьются. Если надо, раскопают поглубже, выроют настоящий колодец – главное, чтобы мамонты указали, где рыть. И тогда… Сосновый Корень попытался сглотнуть пересохшим горлом. Не смог. Ему стало завидно. Он опять представил, как жадно пьёт сейчас воду Корсак и как много воды льётся мимо, напрасно. Он разозлился, почему так небрежно они пьют. Он как будто бы видел, как они пьют. Мысленно видел. Его разведчики никак не пропадут. Лишь бы он сам не пропал. Лишь бы смог добежать. У него ведь совсем нет горба на спине. Вздохнул Сосновый Корень. Грустно вздохнул. И вновь побежал.

Вечерело. Солнце, наконец, перестало жарить и просто слепило глаза. Мешало бежать, противилось. Не хотело солнце, чтобы Сосновый Корень спешил. Не хотело, чтобы быстро добрался, успел. Хотело, чтоб пощадил мамонтов. Оно как будто даже говорило, оно или кто-то внутри у охотника, кто-то чужой, неопознанный, постоянно нашёптывал: «Не спеши. Опоздай. Просто опоздай». Этот чуждый голос мешал бежать и сбивал с толку. Сосновый Корень вдруг обнаружил, что много взял влево – и остановился. Похоже, это был знак. Дурной знак.

Влево забирать было нельзя. Так получалось прямее, но примерно так же должны были идти и мамонты. И могли учуять оставшийся след охотника. Издалека учуять. Сосновый Корень не мог такого допустить. Потому он пошёл как надо. Чужой голос замолк, видно, смирился. И даже жажда куда-то исчезла. Сосновый Корень вдруг подумал, что больше совсем не хочет пить. Кажется, это было плохо. Совсем плохо. Нечто подобное он слышал, ему рассказывали: когда вообще перестаёт хотеться пить, тогда пора готовиться к переходу, совсем скоро встретишься с предками. Готов ли он встретиться? Он спросил сам себя – и не ответил. Как будто ему было всё равно.

Солнце сошло к небосклону и окрасилось кровью. Пробежал испуганный ветер, закричала дрофа и ещё другая птица откликнулась, потом замычал бык, тявкнул шакал. Сосновый Корень по-прежнему не хотел пить, но теперь он также не хотел бежать. Не хотел даже идти. Хотел спать. Повалиться – и спать. Ноги стали заплетаться, перед глазами крутилась тьма.

По земле растеклась лужа, в эту лужу опустился голубь и жадно пил воду, задирая кверху хвост. Сделав несколько глотков, птица поднимала голову и осматривалась по сторонам, а потом снова пила. А некто смотрел, наблюдал – и этому некто было как-то всё равно. Вот голубь пьёт, задрал кверху хвост. Вот поднял голову, опустил хвост. Смотрит. Вот опять задрал хвост. Голубь пьёт. Вот поднял голову. Смотрит. Вот… Что-то заело с этим голубем. Бесконечно он пил. Бесконечно осматривался. Пил и осматривался. Но раз тот так часто осматривался, должен был быть кто-то ещё. Кого голубь боялся. Кого опасался.

Голубь боялся женщины. Женщина делала что-то постыдное. Что-то неправильное. Толкла в ступке какие-то корешки и бросала в огонь. Как шаманка. А ещё женщина пела. Неправильно пела. Но всё равно это пение притягивало. Не голубя притягивало, а того, кто смотрел.

«Найди мамонтов, муж! – пела женщина. – Приведи к людям! Обеспечь их добычей! Сделай так, не споткнись!»

Последние слова звучали особенно громко. «Не споткнись!» – гремело вокруг. «Не споткнись!» – а он… он ведь как раз и споткнулся. Он просто лежал, уткнув глаза в землю или куда-то ещё, а жена пела. Он не хотел жену, но та так настойчиво пела. Просила его разыскать мамонтов. Просила принести людям весть. Просила не спотыкаться. Просила. Просила. Опять просила.

Сосновый Корень поднялся. В который уже раз. В голове шумело, но никакого голубя больше не было. И лужи не было. Он видел звёзды. И он нашёл нужную. Чтобы идти. Он пошёл.

А вдалеке ревел лев. Очень грозно ревел. Льву стала поддакивать львица, потом другая, затем ещё одна. Теперь ревели все львы. И они помогали Сосновому Корню идти. Он мог сосредоточиться. Он слышал рёв справа – и больше ничего. Ничего другого не было. Ничего постороннего. Только рёв – и звезда. Та звезда, которая вела к стойбищу. За которой он бежал. Уже бежал.

А львы по-прежнему ревели. Теперь бегущий знал, что львы ревут для него. Специально. Он даже понимал, что те хотят внушить, о чём предупреждают. Он понимал. И всё равно бежал.

Упадут мамонты – упадёт мир. Так ревели львы. Человек с копьём на плече их понимал. Лучше всего было упасть ему одному. Только ему. Он понимал. Не просто понимал. Он почему-то это знал. Надёжно знал. Но не мог остановиться.

****

Детёныш не долго пугался. К вечеру круглые глазёнки перестали таращиться на малейший шорох, малыш больше не прятался от бабочек или стрекоз. Быстро забылось тяжёлое, негде тому уместиться в столь маленьком тельце. А вот недоумение на мордочке осталось. Потому что исчезли друзья. Не с кем было играть. Как ни оглядывался Детёныш, как ни вслушивался – никто больше не таился в засаде на его хвост, никто не подбирался сбоку, никто другой не клянчил молока у его матери. И, кажется, Детёныша это устраивало. Так даже было спокойнее без резких движений, без каких-то внезапных перемен. Малыш жался поближе к Сильной Лапе, сосал молоко, приятно урчал – и был таким же, как прежде. Родным.

Сильная Лапа ничего не хотела. Или, наоборот, хотела, чтобы так было всегда, без конца. Ты уютно лежишь, и рядом Детёныш, который сосёт молоко. Его нежная мордочка тыкает в твой живот, шероховатый язычок лижет – так было приятно всё это, настолько невыразимо, что львица даже и не урчала, боясь посторонним звуком нарушить идиллию. Прыткая, Куцая – их сейчас не было, никого не было, никаких львов, и быков, и самой степи тоже не было. Только радость. Только приятный невыразимый восторг. Ты и малыш. Он сосёт молоко. Вы – единое.

Конечно, у львов нету слов. У всех зверей нету. Но разве радость, оттого что ты не можешь её обозвать, становится меньше? Наоборот. Совершенно наоборот. Когда не нужно тебе отвлекаться на обзывания, когда можно полностью сосредоточиться лишь на одном, лишь на единственном, тогда это одно, оно, вправду, единственное, оно – всё. Без остатка. Ничего нет другого. Ничего и не было другого для львицы. Только она и детёныш. Единое.

А потом малыш оторвал мордочку от соска. Он скрутился клубочком под материнским боком и тут же задремал. Львица слышала его нежный храп и даже чувствовала сердечко своего львёнка. Каждый крохотный ударчик отзывался сквозь соприкосновение тел и в то же мгновение достигал сердца матери – что б оно тоже знало, что б чувствовало и радовалось. Что б билось вместе.

Вдалеке, над рекой, кричали чайки, ниже, под деревьями, забавно сгущались вечерние тени, всё ещё роились комары и мухи, всё ещё существовали где-то неподалёку две другие львицы, Прыткая и Куцая, которые как будто не могли угомониться, как будто что-то где-то искали, но искали они там – в далёком постороннем позабытом сне, от которого лишь иногда мимолётом всплывали картинки или отдельные робкие всплески – всплывали и становились лёгким туманом, совершенно не беспокоя главное и основное. Клочки тумана быстро проплывали мимо, не оставляя заметных следов. Потому что опять билось сердце. Всё так же билось маленькое сердце: тук… тук… тук. Всё так же билось – и всё так же отзывалось восторгом в сердце большом.

А потом один клочок тумана приобрёл более чёткие очертания. Появились лошади. Табун направлялся на вечерний водопой и по пути наткнулся на отдыхающих львов. Любопытные лошади фыркали, раздували ноздри, впитывая поглубже вражеский запах, но не уходили. Однако Сильной Лапе не было до них дела. Прыткая с Куцей могли бы заинтересоваться – но и до их интереса не было дела Сильной Лапе, а без неё сёстры-подруги тоже как бы не заинтересовались. Так и фыркали любопытные лошади. Долго фыркали. А сверху парил стервятник, зоркий и невозмутимый, дальше, ближе к реке, кричали чайки, о чём-то суетились, чего-то хотели – и так покойно было всё это созерцать, просто созерцать, как второстепенное, как какой-то еле видимый небосклон или затуманенные далью горы, а гораздо ближе, совсем рядом, у самого сердца оставалось «тук… тук… тук». Да, Сильная Лапа сейчас доподлинно знала, что в этом мире главное и основное, ради чего стоит драться и убивать. Именно ради этого знания и являются души, что б наслаждаться, что б… Сильная Лапа стала дремать под эти мерные счастливые «туки». Тотчас же пришёл сладкий сон. Снились ей заливные луга, стада травоедов и ещё люди, двуногие. Эти двуногие вели хоровод. Во сне львица прекрасно знала, что такое хоровод. Удивительно, но она знала и всех двуногих, могла каждого назвать по имени, могла о каждом рассказать его подноготную. Были там и гиены, в том хороводе. Удивительно, но во сне они вовсе не были врагами, даже наоборот, они действовали сообща, вместе вели хоровод – и ни капли ненависти не испытывала спящая, только любопытство и азарт. Очень ей было забавно, что гиены тоже участвовали в танце. Ещё забавнее был вид этих гиен. Они также были двуногими, однако Сильная Лапа чётко различала, кто считался человеком, а кто – гиеной. Ещё там была лошадь. И эта тоже на двух ногах. Они нечаянно столкнулись, она и лошадь – и лошадь как будто бормотала ей извинения, а Сильная Лапа рассмеялась в ответ, потому что лошадь бормотала свои извинения как будто на очень понятном и самом настоящем львином языке. Сильная Лапа тоже примирительно прорычала, а потом грянул гром – и все испугались. Все вдруг разбежались кто куда. Сильная Лапа как будто ждала дождя, очень хотелось ей освежиться, но дождь не пошёл. Спустился какой-то серый туман, тягомотный; ей захотелось уйти из тумана, и она куда-то направилась. Куда-то далеко-далеко. Туда, где хорошо. Где лучше всего. Где вдруг привиделся яркий отчётливый свет вдалеке. Она точно знала: там лучше всего. И она туда шла. И рядом с ней как будто шёл кто-то ещё. Кто-то огромный и с длинным носом. Этот огромный вёл за руку малыша, который жалобно плакал. Плач отвлёк Сильную Лапу от яркого света вдали, на мгновение она потеряла этот манящий свет из виду и тут же почувствовала сквозь сон, как шевелится Детёныш.

Сильная Лапа проснулась рывком, моментально, как просыпаются все звери. Раз – и сна уже нет, львица полностью готова к смертельному прыжку, к борьбе, и даже к быстрому бегству, готова ко всему. Однако ничего такого не требовалось. Сытый малыш просто ёрзал во сне, что-то снилось и ему, Сильной Лапе ничего не нужно было делать. Она прислушалась к степным звукам. Всё ещё кричали чайки над рекой, не угомонились. Вдобавок к ним в другой стороне каркали вороны. И уж совсем далеко как-то странно шумели двуногие. Неинтересные были звуки, не важные, не такие, как «туки» - однако и «туки» пропали. Малыш слегка отодвинулся, и теперь его сердечко билось само по себе, материнское сердце не слышало, но львица не стала двигаться, не стала прижиматься плотнее, боясь разбудить детёныша. Вместо этого она лениво оглядывала окрестности.

Прыткая с Куцей ушли за кусты. Их не было видно, но слабый запах доносился из-за кустов, иногда также слышались негромкие щелчки, когда Прыткая отгоняла ударами хвоста назойливых мух. Куцая, кажется, спала.

Стервятник всё ещё кружил в небе, бдел на своём бессменном посту, потихоньку приглядывая сверху за львицами: вдруг те решат поохотиться и сумеют добыть еды и себе, и ему. Сильная Лапа безошибочно угадывала интерес стервятника, но не испытывала никаких охотничьих намерений. Любопытные лошади ушли к реке и всё ещё были там, шумно пили воду и плескались, львица могла их хорошо слышать, но ни какой план засады у неё не возник, ни один мускул не дрогнул призывом атаки. Нет, хорошо было львице. Просто хорошо. Хорошо и покойно. Безо всяких лошадей, безо всяких нападений и засад. Так покойно ей было, будто она всего лишь какой-нибудь камень, разогретый на солнце; или облако в небе, пушистое, белое, лёгкое-лёгкое, легче ветреной бабочки. Так казалось львице, приятно казалось – и не было у неё ни малейших желаний, ни малейших хотений, просто мгновение остановилось и чудным образом повисло. Как облако в небе висит. Такое радостное, такое простое, такое воздушное. Хорошо было львице, так хорошо – невыразимо, никаким рыком не выразишь, никаким звуком – да и не было необходимости что-нибудь выражать: для кого? Для чего? Всё имелось здесь, всё при львице, всё с нею. Ей оставалось ловить свой момент, ловить, зависать и наслаждаться.

А потом пришёл гром. Внезапный гром от земли. Внезапный и странный. Неслыханный прежде.

Львица вскочила. Детёныш проснулся. Сёстры за кустами тоже засуетились. Неслыханный гром означал перемены. Серьёзные перемены. Да и громом он показался только со страху. Ведь Сильной Лапе действительно было страшно. Неуютно и страшно. Теперь.

Ревел чужой лев. Объявлял, что он не чужой, он теперь тутошний.

Чужим теперь становился Детёныш.

****

Мамонт – воистину устрашающий зверь. Человеку, чтоб дотянуться до холки гиганта, нужно два своих полных роста. Дубоподобные ноги как будто способны истолочь камень, хотя и ступают бесшумно. А крепкие острые бивни, длиннее нескольких человеческих рук, проткнут насквозь любого, даже другого такого же мамонта, когда что-то они не поделят. Длинный цепкий хобот пригоден для многих дел. С его помощью бурый гигант может пощипывать травку или листочки с высоких деревьев, может всасывать воду или сухую пыль, но может также и вышибить мозги неосторожной гиене, ежели не поспешит несчастная увернуться. Мамонт запросто валит мощными бивнями молодую сосну, чтобы добраться до сочных иголок ближе к верхушке. И добирается. Набивает вечно урчащий живот вкусной хвоей, наполняет свои длинные-длинные кишки. И на спине тогда вздувается горб с запасами жира на голодную пору. Но теперь горбы у мамонтов опали, а животы втянулись. Потому что не стало зелёных сосен в степи. Негде мамонтам показать свою удаль. Зачахли редкие деревья. Остались пожухлые травы да горькие кусты, на которых листья скрутились в трубочки и рассыпаются в прах от малейшего ветерка. Голодно великанам. Голодно и невыносимо жарко в своих жёстких шубах.

Сердце мамонта бьётся медленнее, чем сердце двуногого. И желает он тоже медленнее, чем люди. Но желания у них часто схожи своими обманчивыми оболочками. Когда подходит зима, мамонт хочет иметь густую длинную тёплую шерсть. У него отрастает густая длинная тёплая шерсть. Когда вновь возвращается лето, мамонт хочет короткую шерсть и быстро линяет, хотя всё равно ему жарко. Но есть ещё то, чего мамонт хочет всегда, и зимой, и летом, и в жару, и в холод, будучи голодным, и будучи сытым. Мамонты – это воля степи. Её жажда силы, быть выше и больше, могуче. Всегда делать то, что хочу. Двуногие люди, наоборот, скорее разум степи. Они тщательно обдумывают всякое своё хотение. Вместе люди и мамонты создают равновесие. Ведь если бы волю ничто не обуздывало, она б возросла до размера дракона и больше. И безумно топтала бы всё подряд, травы, кусты, деревья, зверюшек и птиц. Потому мамонтам и противопоставлены люди с их коварством и хитростью, дабы огромные звери оставались всегда начеку, дабы не было у них досуга зазнаваться. Также и людям некогда зазнаваться, когда они помнят, как играючи способны растоптать их мамонты, как легко может задрать их лев. Этим достигается равновесие. Все степные силы равны в своём противодействии, и духу достаточно лишь легонечко дунуть со стороны – и будет движение, будет Сила.

Дух уже дунул. Мамонты ничего об этом не знали.


Стадо не может теперь идти быстро. Старая Мамонтиха смирилась и не пытается подгонять. Бурый Комочек не может летать, нет у него крыльев. Не голубок. Может только плестись на своих заплетающихся ножках. А стадо должно приноравливаться. И приноравливается. Старая Мамонтиха за этим строго следит. Первым делом поглядывает на малыша: как он, что с ним? Поглядит – и остановится, даст передохнуть. Так они и передыхают. Почти только и передыхают. Не будь малыша, уже вышли б к реке, наверное, вышли б, а теперь выйдут попозже. Но с малышом. С новым мамонтом.

Старая Мамонтиха не просто ведёт их к реке. Не напрямую. По пути она выискивает ложбины со съедобной травой, и стадо двигается от ложбины к ложбине, когда не ждёт уставшего детёныша. Чаще ждёт. Но всё равно двигается. Однако вчера за весь день вновь не нашли ни одной лужи, ни капли воды, даже в ложбине. Больше всех страдал Длинный Хобот, старожил этой степи, много зим повидавший, много раз ходивший со всеми к реке. Длинный Хобот спустился в овраг, стал рыть бивнями яму, разбрасывая землю основанием хобота и передней ногой. Он рыл и рыл, а стадо терпеливо поджидало. Но вода опять не желала показываться. Ничуть не желала. И в этот раз не желала. Длинный Хобот совсем обессилел и долго не мог вылезти обратно, сухой склон под ним осыпался, он постоянно сползал к своей яме. Не мог покинуть. Его подбодряли, протягивали хоботы навстречу, но он никак не мог дотянуться и ухватиться. А стадо не могло ждать. У Игруньи может пропасть молоко от недостатка влаги. И у Задиры может пропасть, которая всё ещё кормит Рваное Ухо. Трудно всем. Все не могли погибать от жажды из-за неуклюжего Длинного Хобота. И когда стадо двинулось прочь, он затрубил так протяжно, что кровь стыла в жилах от горя. А он трубил и трубил. И вдруг сумел выбраться. Тогда стадо остановилось, поджидая старшего товарища, но внезапно тот рухнул у самого края оврага. Не догнать ему остальных. А солнце всё так же палило. Мамонты поспешно вернулись, окружили павшего полукругом, подсовывали хоботы ему под бок, подталкивали бивнями, понуждая подняться и идти дальше со всеми к реке, к её зелёному берёгу, к его роскошным берёзкам и тополям, к соснам на взгорках, к ивам у самой воды – только Длинный Хобот не помнил уже о реке. И о жажде не помнил. И о голоде тоже. И теперь остальные рыли бивнями землю, вырывали остатки травы и забрасывали товарища. Чтоб лежал он спокойно, чтобы солнце не жгло его бок и стервятники не садились на тело, не клевали беззащитного, чтобы волки не грызли и гиены не рвали. Чтоб ушёл он достойно в страну теней. Они швыряли комья и пучки, а стервятники уже парили над ними, и гиены быстро сбегались со всей округи, терпеливо дожидаясь своего часа. Бесполезно что-нибудь прятать от спутников смерти. Мамонты в бесплодной ярости бросались по сторонам, пытаясь настичь изворотливых падальщиков, но те даже не злились, только слизывали жадные слюни, а стервятники сверху закрыли солнце – и тогда Старая Мамонтиха, помотав головой, протрубила: «Вперёд!» – и стадо двинулось дальше, заторопилось, и никто не оглядывался, никто не желал слышать торжествующего воя. Так будет со всеми. Но покуда живых зовёт жизнь.

Старая Мамонтиха всё же вернулась. Отдала последнюю дань уже от себя, не от стада, тому, кто так неизменно приходил на её зов. Теперь она сама услышала прощальный зов, одна сама услышала и снова вернулась к павшему, бросила стадо, когда то опять остановилось на отдых. Отдыхать они могли и без неё, ведь она нужна им не для отдыха. Для пути.

Тоскливо ей было. Она разогнала полчище трупоедов, давила, кромсала, металась – да только что она могла сделать? Рушилась крепкая связь, и тот конец связи, который принадлежал ей, теперь вырывался наружу всплесками ярости. Безудержной ярости и бесполезной.

Было ещё кое-что. Запах врагов. В пылу ярости Старая Мамонтиха долго не замечала запаха двуногих, но он тут присутствовал. Нет, двуногие не стали трупоедами, как гиены или стервятники, но они были в овраге, там, где Длинный Хобот когда-то пытался добраться к воде. Вода не вышла тогда. Но теперь из оврага пахло водой. Вышедшей. И двуногими пахло тоже. Следами двуногих. Это ошеломило Старую Мамонтиху. Но даже тогда она не отступила. Она сбросила останки Длинного Хобота в овраг и стала сверху засыпать землёй. Запах двуногих исчез, вместе с запахом воды, она погребла этот запах, она победила. И бросилась назад к своим.

Она нагнала дремавшее стадо и чаяла успокоиться. Тщетно чаяла. Она опять погнала их вперёд, как можно быстрее, ей стало легче, покуда они шли, покуда надо было следить за невидимой тропой, за безуханными травами, за разбегающейся чернотой, за скучным небом. Следить и не помнить о вражьих следах. Следить и не думать о том, кого больше нет рядом. Кто теперь позади и тянет назад остальных через память. Могучую память могучих зверей, под стать их размерам.

А вдалеке ревели львы. Как-то грустно ревели. Как-то не так. Старой Мамонтихе казалось, что даже львы отдают последнюю дань Длинному Хоботу.

Под утро, когда они снова стояли на отдыхе, над их головами посыпались звёзды. Стадо мирно дремало, но Старая Мамонтиха не могла сомкнуть глаз. Она видела. И не радовалась. Одна тревога сменилась другой, как жаркий палящий день сменяется удушливой ночью. Как было ей не тревожиться? Всем по нраву привычный порядок, а когда что-то вдруг нарушается и сдвигается – оно ведь не может сдвинуться только одно, оно сдвинет всё сразу. И кто знает – в какую сторону? Старая Мамонтиха, конечно, не знала. Тревожилась. Почему-то ей примерещилось, будто крохотные невидимые муравьи забрались внутрь её хобота, и, казалось, вот-вот она ощутит их жгучие укусы и впадёт в бешенство. Понесётся навстречу непонятно чему, чтобы крушить. Так ей казалось, так ей мерещилось, и её уши натужно дрожали, а хобот свивался кольцом, развивался обратно, фырчал. Стремился выдуть невыдуваемое. И вроде бы выдул. Но тогда пришла львица. Была как живая, как настоящая. Даже более чем настоящая. Львица могла говорить. Сказала, что нужно отдать детёныша. Оставить гиенам. Тогда будет всем хорошо. Тогда очистится тропа. Потому что двуногие не подчиняются, и нужна жертва. Старая Мамонтиха не желала ничего очищать. Очень боялась за малыша. Хотела прогнать львицу подальше. Хотела – и не могла. Потому что спала.

А потом к ней неслышно подошёл Двойной Лоб. Не чета Длинному Хоботу, молодой и светлый, с необычной продольной впадиной на лбу, но всё равно тот. Тот, кто приходит на зов. Тот, кто согласен сражаться. Двойной Лоб положил мягкий хобот на её голову и долго гладил её. Долго-долго. И тогда пришло утро.

****

Шаман поздно проснулся. Он плохо выспался. У него болит голова, ломит в плечах, колет в затылке. Будто дубиной огрели – но кто?.. Старость?.. Может быть, старость. Старик Еохор уже много пожил и много всякого повидал на своём долгом веку, но и сейчас он по-прежнему нужен людям. Как шаман нужен, не как дряхлый старик. Нет ему замены. Потому он не может расслабиться, не может снова прилечь. Нехорошо это так долго спать. Не хорошо.

У шамана особенное жилище. Это не обычный тесный чум. Посередине вместо опорного столба растёт живая сосна. Крона её уже выше жилища, над дымовым отверстием, потому в жилище шамана темнее, чем в других чумах. Ветви сосны дополнительно задерживают тот скудный свет, который мог бы проникнуть сквозь дымовое отверстие. Зато у шамана просторно. И всегда пахнет смолой.

Стеновые шесты в шаманском чуме тоже стоят по-особенному. Они высотой в человеческий рост и поставлены прямо, без наклона. А к ним под углом привязаны сводные шесты. Эти сходятся к стволу сосны и образуют покатую крышу, которой нет в обычных жилищах. И стены, и крыша покрыты летними шкурами – мехом наружу и в один слой. Жилище внутри, как и полагается, разделено на две половины, мужскую и женскую. Входной полог с полуденной стороны. В центре жилища дом огня – углубление для очага возле самых корней сосны. За огонь отвечает жена шамана, Большая Бобриха. А вот дальше за очагом, за сосной, напротив входа, у задней стены лежит плоский камень, покрытый шкурой. Это дом духов, алтарь. Кроме шамана до алтаря вообще никто не смеет дотронуться.

Еохор поглядел на алтарь. Вроде как что-то там зашуршало. Потом шум какой-то почудился уже за жилищем, снаружи. И вдруг Еохор осознал: идут к нему с важною вестью.

Однако пришёл мальчишка. Тот самый долговязый. Крыло Аиста.

– Сосновый Корень вернулся.

Шаман удивлён. Глаза вытаращил, глядит на мальчишку. Разведчиков все ждали, давно уже ждали – но почему к нему пришёл этот юноша, а не охотник, не сам Сосновый Корень?

– Крыло Аиста ещё до рассвета отправился в степь. Взошёл на Одинокий Холм, взобрался на Охотничью Сосну…

Шаман покачивает головой: откуда такое рвение у этого юноши?

Крыло Аиста поперхнулся и, как будто услышав сомнение, стал оправдываться:

– Крылу Аиста скоро предстоит посвящение. Он тоже станет охотником, он должен быть как все… Крыло Аиста хотел понаблюдать за степью, за зверями… Все так делают, готовясь к посвящению…

«Все, да не ты», - усмехается шаман, но про себя, не вслух. Вслух же говорит совсем другое:

– И что же увидел Крыло Аиста с Охотничьей Сосны?

– Разведчика увидел… Соснового Корня…

– И что?.. Где сам Сосновый Корень?

Крыло Аиста совсем смутился, даже покраснел:

– В своём чуме теперь Сосновый Корень. Он еле живой… Он полз… Его водой отпаивают.

– А что сказал Сосновый Корень? Что велел передать?

Крыло Аиста поднял глаза кверху и щёки надул. Заважничал. Сразу и не говорит, будто припоминает, будто на совете слово держит.

– Они идут, сказал… Их много.

– И всё?

– Всё, Еохор.

– Тогда ступай к Чёрному Мамонту. Скажи и ему. Потом иди к старейшине. К Бурому Лису.

Юноша вспыхнул от гордости. Долговязое лицо аж засветилось.

– Ещё скажи им, что Еохор будет спрашивать духов. Пусть ждут.

Юноша быстро ушёл. Шаман вслушался в его торопливые шаги, а потом призадумался. Как-то всё это не так. Разведчик приполз. Его нашёл мальчик. Мальчик, по сути, и принёс весть. Никогда такого не было. По-другому должно быть. Не так.

Но отступать поздно. Шаман ведь уже сообщил, что станет спрашивать духов. Мальчику сообщил. Но теперь он и вправду должен спросить.

Шаман скинул с себя всю одежку, взял в руки бубен и подошёл к алтарю. Поклонился четыре раза. Ударил. Ещё раз ударил. Ещё.

Привычное дело. Руки сами пошли. И бубен. Бубен тоже, наверное, сам. Все здесь сами, а он – где же он? Синий туман только видит, синий туман, а в нём грохот, сердце огромное бьётся, сердце всего: бум-бум-бум… Искры посыпались сквозь туман.

Еохор запел. Его песнь не такая, как поют люди. Особенная. И слова не такие. Он поёт горлом. Он поёт всем свои существом – и от резких звуков уже дрожат стены. Словно ветер воет в степи. Словно катятся камни. Словно трескают скалы. Так зовёт духов. Зовёт и зовёт.

Шаман начинает дрожать. Он глубоко дышит. Перестал петь. А бубен по-прежнему бьёт.

Вот и духи явились. Не замедлили ждать. Расположились на алтаре. Знают уже, зачем звал. И Мамут тоже тут. Тот, кто нужен.

Бубен больше не слышен. Сердце не бьётся. Духи глядят в тишине. Спрашивать надо. Он должен спросить.

– Люди просят Мамута отдать им своих сыновей. Люди будут почтительны. Соблюдут все обычаи. Никого не обидят.

Молчит дух Мамут. Как гора волосатая. Ни большая, ни маленькая. Как клок шерсти. Просто дух. Повторяет шаман:

– Люди будут почтительны. Никого не обидят. Соблюдут все обычаи. Принесут дары духу Мамуту. Много даров. Дух станет доволен.

Молчит. Гора волосатая. Ни большая, ни маленькая. Но теперь хобот виден. Хобот и глазки. Опять шаман просит:

– Нельзя людям без мяса. Не вытянут зиму. Погибнут… Погибнут люди. Детей Мамута много в степи. Новые народятся. Люди будут почтительны. Соблюдут все обычаи. Пускай дух Мамут отдаст людям необходимое.

Нет, молчит и теперь. Но уже видны уши, сквозь шерсть проступили, услышит Мамут, повторить надо только ещё раз.

– Люди будут почтительны. Никого не обидят. Принесут дары духу Мамуту. Много даров. Пусть отдаст дух Мамут необходимое. Пусть не погибнут люди зимой. Все они просят его, великого духа. Вся степь просит. Отдай!

«Вся степь просит?» - услышал. «Все люди? И Который Без Бивня тоже?» Голос каменный. Трубно-каменный.

Что за Который Без Бивня? Не знает такого шаман, не может припомнить. Но слушает дальше. Нельзя пропускать.

– Пусть берут тогда люди. Пусть берут, сколько смогут. Мамонты держат крышу. Люди сами пусть держат. Пусть берут и пусть держат. Львица может помочь одинокому мамонту. Пусть берут своё люди. Сколько подымут. Пускай заберут!.. Один бивень остался, другой бивень режет…

Всё. Только синий туман. Уже даже не синий, какой-то другой, будто бы серый, какой-то тягучий, какой-то смолистый… Болит голова... Болит голова у шамана. Очнулся шаман. Болит голова. Сильно болит. Стена перед ним. Стена, покрытая шкурами. А под нею алтарь. Алтарь пуст.

Еохор отложил бубен в сторону. Оглянулся вокруг, посмотрел в полутьме – входной полог опущен, только сверху, сквозь дымовую прореху падает под углом робкий свет. А внизу у земли мерцает очаг. Еле теплится огонёк, ждёт Большую Бобриху, когда та вернётся, чтоб подкормить. Тишина. Никого не слыхать. Духи ушли. Сквозь прореху ушли. Люди боятся приблизиться, люди за пологом, люди – там, с другой стороны. И Большая Бобриха там, вместе с ними.

А на этой стороне у шамана болит голова. Ему хочется спать. Хоть немножко нормально поспать. Как все могут спать. Все кроме него. Просто прилечь и дремать. Просто лечь на лежанку. Пускай люди ждут.

Он должен подумать. Подремать и подумать. Поставили духи задачу. Слишком много задач. Слишком много.

Пускай люди ждут.

****

Сосновый Корень очнулся.

Странное дело. Он не спал две ночи, он так много пробежал, кажется, целых полстепи, а вот и сейчас ему не уснуть. Ведь не старик же он. Хочется действовать. Затачивать наконечники, готовиться к охоте, обсуждать, кто как нападёт – скорей бы уж это всё было, скорей бы. Но затачивать наконечники сейчас как раз нельзя. Ничего делать нельзя, что может выдать людской замысел. Только ждать. Ждать, что решит шаман и что скажут старейшины. Сосновый Корень об этом знает, как и все. Он закрыл глаза, попытался ни о чём не думать, просто уснуть – и тут же появился ворон. Тот самый ворон начал каркать: «Карр – карр – каррр». Сосновый Корень подумал: «Как долго он каркает. Как-то не так», - и ворон тотчас исчез. Осталась тишина.

Но тишина длилась недолго. Из стойбища донёсся женский смех, Сосновый Корень вспомнил о жене и сразу же улыбнулся. Он всегда улыбается, когда думает о жене, если только никто посторонний не видит его улыбки, как сейчас. Нельзя другим этого видеть. Не полагается. А женой он доволен. Очень доволен. Она – красивая. Она – самая лучшая. Как весна в степи завораживает. Она… Сосновому Корню даже становится стыдно. Стыдно своих собственных мыслей. Не пристало так думать. Он же охотник, а не какой-нибудь соловей… Хотя, если б он умел петь, как соловей, он бы спел Игривой Оленухе, когда никто не слышит, непременно бы спел. Вот бы та обрадовалась. «Ух!» Сосновый Корень даже раскрыл глаза и повторил: «Ух!» Повторил вслух, так что весь чум услышал, наверняка – и он улыбнулся опять: пускай слышит. Чума он не стесняется. Они здесь живут и радуются друг другу. А чум это видит. Всё видит… Пусть видит.

Снаружи послышались лёгкие шаги, и Сосновый Корень встрепенулся. Он не может ослышаться. Её шаги он узнает всегда. Отличит ото всех. Его жена возвращается.

Полог чума откинулся, Игривая Оленуха пробралась внутрь. От неё сразу же пахнуло радостью, радостью и весельем, она… она красивая, она – самая лучшая. Самая самая! Сосновый Корень не может глядеть на неё без улыбки, когда не видят другие. Когда можно не стесняться. Сейчас как раз можно. Они только вдвоём. Они у себя .

Она сразу даже и не заметила, что он не спит. Но вот встретились глаза – и всплеснула руками:

– Так охотник очнулся. Тогда ему пора на совет, – как будто она не знает, что совещаются старейшины и вожди, а её муж пока что простой охотник, молодой охотник, который очень её любит…

– Разве звали Соснового Корня?

– Мог бы и сам пойти. Он же весть принёс. Такую важную весть. Без такой вести и шаман ничего не придумает.

Сосновый Корень молчит. Не знает, что сказать. Вроде как не о том жена разговор повела. Лучше промолчать. Но её не проведёшь.

– Так охотник не спит? Размышляет о предстоящей охоте?

– Нет. О жене размышляет. – Сосновый Корень не может больше прятаться. Улыбается. Но жена вроде как недовольна. Чем?..

– А чего о жене размышлять? Жена новости принесла, - Игривая Оленуха кажется не замечает его улыбки. Всё же в чуме темно без огня.

– Львиный Хвост заглядывается на Чёрную Иву, - сообщает свою новость жена, и Сосновый Корень перестаёт улыбаться. Что же это за «новость»? Женские сплетни. Не пристало ему это слушать. Не полагается.

– Женщины болтают как сороки, - Сосновый Корень не хочет обидеть жену, но ведь нужно же ей показать, что она не права, что не дело она говорит, не о том. Но она обижается.

– Сами вы как сороки. «Карр – карр», - она каркает как ворона, деланно каркает, и Сосновый Корень не может понять столь быстрого перехода. Что же он такого необычного сказал? Чем её разозлил? Чем?

– Не каркай так громко. Люди услышат.

– Люди? Пусть слышат. Что эти люди? Бегают за шаманом толпой. Разговор явно идёт не туда. Сосновый Корень ничего не может поделать, не бить же ему жену, как другие, он о таком и помыслить не пытается, однако его жена опять не в духе, но почему так быстро, что же он такого сказал?..

– Вот и Сосновый Корень бегает за шаманом. Как маленький мальчик. Шаман, шаман… А что вы без шамана?

Сосновый Корень даже испуган. Его жену понесло. Опять понесло. Такое бывает. Говорит несуразное. Пускай выговорится. Лучше молчать. Не раззадоривать.

– Нет, ведь правда, охотник. Почему на всё нужно спрашивать разрешения, почему мы как дети перед шаманом? Сидите и ждите. Он совещается… С духами… Или просто храпит.

Сосновый Корень уже не рад, что помешал жене рассказать про Львиного Хвоста и Чёрную Иву. Пусть бы и рассказывала. Зачем ей трогать шамана? Что она говорит?.. Но Игривая Оленуха не замечает его тревоги. Гнёт своё дальше. Не остановится:

– Нет, правда, охотник… А если не будет шамана, что тогда? Как своих мамонтов загоните? (Сосновый Корень закрыл ладонями уши – нельзя же про мамонтов вслух, нельзя!) Почему без шамана ловушку придумать не можете? Или копьё какое особое сделайте. Чтобы дальше летело, чтоб сильнее било.

У Игривой Оленухи бабка была ворожеей, Сосновый Корень это знает. Он уже замечал, что его жена с недоверием поглядывает на шамана, но какая муха сейчас её укусила, куда её так понесло?

– О чём женщина говорит? Разве женское это дело? – муж хочет проявить строгость, хочет твёрдо сказать, даже с лежанки поднялся, присел – только не получается твёрдо. Не слышит жена.

– А кто это решил, что женское, что мужское?.. А знает ли вообще охотник, кто ворона направил?..

Нет, не то она говорит, совсем не то. Сосновый Корень больше не может сдерживаться, перебивает:

– Какого ворона! О чём женщина говорит? Пусть замолкнет!

Игривая Оленуха действительно замолкает, глядит на мужа широко раскрытыми глазами, не ожидала от него такой грубости, никак не ожидала. Сосновый Корень и сам смущён. Обидел жену. Надо помягче. Она ведь хорошая. Он её любит.

– Какое такое копьё мы должны сделать? Несерьёзные слова. Женщина говорит, не думая.

Игривая Оленуха встрепенулась, плечами передёрнула, как мужчина. Лишнее сказал Сосновый Корень. Зазря её поддел. Опять не получилось успокоить.

– Это вы должны думать. Вам надо придумать. Оружие новое надо придумать.

– Как это, женщина? – Сосновый Корень поднялся на ноги, рассержен Сосновый Корень, не понимает, ничего он не понимает. Лучше бы отдыхал.

– А вот так! – Игривая Оленуха тоже рассержена, непонятно, с чего, как всё так получилось, с пустого места ведь началось, с пустого места! И всё вдруг разладилось, всё. Сосновый Корень готов схватиться за голову и убежать, просто куда-нибудь убежать… Но не пристало… Не пристало мужу убегать от жены. Придётся слушать и дальше.

– Как иголку придумали. Придумать надо. Ведь не было в старину иголок. И чумов таких тёплых не было. А потом люди придумали. Ведь сами придумали. Без шамана. Без духов.

Игривая Оленуха вроде как успокаивается, и Сосновый Корень больше не перебивает. Просто спрашивает:

– Но откуда женщина знает, как всё это было?

Игривая Оленуха уже улыбается. Так быстро, как солнышко из-за туч!

– Знаю. Во сне привиделось, - она смеётся, и Сосновый Корень тоже всё забыл, всё своё раздражение, весь свой гнев. Улыбается в ответ:

– Ага, значит всё ж таки духи подсказали.

– Не духи! – машет рукой Игривая Оленуха. – Мне просто приснилось. Самой. Мне самой. Вот как сейчас я сама беру эту шкуру: раз – и схватила.

Она и вправду схватилась за полог, оттянула: раз – и её уже нет, полог откинулся назад, а Игривая Оленуха оказалась снаружи. Оттуда смеётся:

– Сама же схватила. Не дух подсказал. Вот сама!

Куда-то пошла. Сосновый Корень слышит шаги: лёгкие, нежные, - но они удаляются. От него удаляются, от его чума.

Он остался один. Ему грустно. Неладное что-то творится с женой. Неладное.

И вдруг у него что-то ёкнуло в груди, вдруг что-то почудилось… Когда он шёл,.. когда он бежал со своей вестью – ему виделось, важное ему тогда виделось – что? Хочется вспомнить Сосновому Корню, вдруг хочется вспомнить, и непременно сейчас. Но не может. Не вспоминается. Только тревога, только сердце щемит почему-то.

Вздыхает Сосновый Корень. Наверное, это всё же жена его расстроила. Всполошила своими нападками на шамана. Зря она так. Надо будет мужу с нею построже. Надо будет. Он попытается.

А снаружи слышны шаги. К Сосновому Корню идут. Не жена. Много старше жены, и охотник. Старейшина.

Так и есть.

Бурый Лис.

****

Рыжегривый, великолепный огненно-золотистый лев, в первый раз обходит свои новые владения. Несколько дней назад он явился сюда из предгорий, изгнал прежнего вожака, Одноглазого, и вот теперь гордо шествует по невысокой пожухлой траве. Временами он останавливается, приопускает морду и так сильно вдыхает степной воздух, что его бока втягиваются, кажется, едва не слипаясь. Зато мощную грудь распирает, сколько могут выдержать рёбра и прочная шкура, а затем всё тело льва содрогается в едином порыве и сквозь раскрытую пасть извергается раскатистый рык, от которого пыль вздымается столбом перед хищником, напоминая маленький смерч, а грозный рокот, подобно перекати-полю, катится над землёй до самого небосклона. Вся степь обязана знать своего нового владыку. Всё здесь принадлежит только ему. И если кто-нибудь смеет оспорить права Рыжегривого – пускай появится, он ждёт.

Но никто не появляется. Из львов – никто. Однако недалеко позади Пятнистый Демон, вожак банды гиен, матриарх, с небольшой сворой идёт по огромным следам Рыжегривого и засыпает землёй и травой все отметки и запахи, которые оставил тут лев. Засыпав, гиена мочится поверх. Она здесь хозяйка, Пятнистый Демон, что бы там ни воображал заносчивый лев.

Но Рыжегривый не желает видеть гиен, не может ронять своего достоинства на столь мерзких тварей. Покуда те бредут сзади. Он вызывает врагов спереди. Он вызывает львов.

Рыжегривый родился в предгорьях, в полуденной стороне, где высокие травы взбираются по косогорам к убежищам горных баранов и медвежьим берлогам. Но первое, что он помнит, это смертельную схватку с гиенами. Он сумел вскарабкаться на неприступную для пятнистых тварей скалу, но его мать и сестра остались внизу. Сестра сразу исчезла в пятнистом море, мать окружили плотным кольцом, она, присев, яростно извивалась, рыча и кусая, отбиваясь передними лапами, но тучи гиен своими жуткими пастями впивались сзади в её хребет, и когда подоспела подмога, она уже не могла подняться на изодранные лапы, её сломанная челюсть не закрывалась, изо рта сочилась кровь. От сестры вообще не осталось следов, даже запах исчез. Рыжегривый оказался сиротой-одиночкой.

Выжженная коричневая степь пылится при каждом шаге. Сухие, шуршащие на ветру пучки травы без цвета, без запаха, как скелеты былого плодородия. Если бы лев мог сочувствовать травоедам, очень впору было бы посочувствовать. Но нет такого в зверином мире, жалости нет. И сочувствия тоже. Каждый чувствует за себя.

Стая его не отвергла, но он был самым младшим изо всех котят, потому его превратили в живую игрушку. Львицы выкармливают детей сообща. Он тоже мог попросить молока у любой тётки, после того, как насытились её львята. Меньше ему доставалось, конечно, чем остальным – зато он не страдал от изнеженности. Днями напролёт, лето и зиму, его кусали, стукали лапами, загоняли, ловили. Его юная шкура покрылась сетью царапин и шрамов, он стал клетчатым львёнком, его так и признавали, как Клетчатого, покуда не появилась на его шее рыжая поросль подобно венку двуногих.

Впереди, между двумя редкими кустами, заблистали на солнце валуны. Цвета мамонтовой кости, эта куча больших камней почему-то напомнила льву кучу помёта. Только очень большую кучу. Такой не оставит и мамонт, и даже целое стадо мамонтов. Знакомится Рыжегривый. Внимательно осмотрел все камни, стал обходить и обнюхивать. И вдруг остановился. Его предшественник, тот, кого уже не было, оставлял здесь свои метки. Самого уже не было, а запах всё ещё оставался, и это вызвало ярость у нового владыки. Рыжегривый угрожающе зарычал, но слабый запах былого соперника от этого, конечно, не исчез. И тогда Рыжегривый оставил свою метку поверх. Тщательно помочился на камни в нескольких местах, принюхался и остался доволен. Перебил чуждый запах. Напрочь изгнал. Не осталось следа.

Однажды осенью молодых львов изгнали из стаи. Втроём они подались в бескрайнюю степь. Поначалу свобода их радовала. Они гонялись за зайцами, хватали жирных сурков и вёртких тушканчиков, пугали шакалов. Не брезговали птицами, ящерицами, змеями и мышами. Даже от саранчи не отказывались и от совсем смехотворных кузнечиков. Лишь бы набить животы. Чтобы чувствовать растущую силу. И радоваться току горячей крови. Однажды наткнулись они на грузного серого носорога. Никто из них не умел убивать носорога, но всем хотелось играть. Они окружили фыркающего увальня, и тот, кто оказывался сзади, подскакивал и бил лапой по крупу нелепого зверя. Носорог разворачивался рогатой мордой к обидчику, яростно пыхтел, кидаясь в атаку, но другой лев догонял его сзади и опять бил по крупу. Когда игра уже стала надоедать, один из троицы молодых львов немного замешкался, уверенный в своей юной неуязвимости. А носорог вдруг с удвоенной прытью рванулся вперёд и подцепил страшным рогом зеваку. Тот высоко взвился в воздух, перевернулся и грохнулся оземь. Носорог его тут же настиг и поддел снова, потом ещё раз. Рыжегривый и его компаньон совершенно опешили, в такую игру они не хотели играть, не собирались. Их бездыханный товарищ достался проклятым гиенам, которые тут же сбежались со всех сторон, безжалостно рвали юное тело и возбуждённо катались в пыли, словно хотели впитать в свои шелудивые шкуры последний запах погибшего льва.

Гиены и сейчас не отстают. Прежний владыка этой степи, Одноглазый, сильно их распустил. Никакого почтения ко львам. Уже достигли камней, уже изучают метки нового хозяина, изгаляются. Рыжегривый не станет оглядываться. Пока что он знакомится со своими землями, размечает границы. Его путь вперёд. Черёд гиен ещё настанет.

Потом выпал снег, пришла зима. Степь опустела. Только волкам вольготно зимой. Эти серые бестии сбиваются в неисчислимые стаи и способны загнать в глубоком снегу любую добычу. Разве что с мамонтом им не совладать. Но зубров, оленей, коров, антилоп, лошадей волки добывали каждый день, а Рыжегривый и его компаньон на почтительном расстоянии брели по волчьим следам и доедали кости их жертв, подменяя пропавших гиен.

Однако волки уходили далеко в холодные земли, молодые львы не могли за ними поспеть и решили остаться в предгорьях. Стало трудно с едой. Иногда они подбирали разбившихся горных баранов, иногда загоняли зайцев или другую мелкую живность. А однажды нашли в снегу огромный труп мамонта. Много дней они пировали вместе с шакалами. Мяса хватало всем. И когда приплелись три тощие гиены, сытые львы лишь слегка порычали, но пустили к добыче и тех, забыв на время извечную вражду. А потом случилось несчастье. Когда они с набитыми брюхами бродили по склону горы, компаньон Рыжегривого вдруг провалился в медвежью берлогу под снегом. Львиный рык и медвежий рёв хаотически переплелись в оглушительный гул, Рыжегривый не рискнул подобраться к краю ямы и заглянуть, он только слушал поодаль звуки борьбы. И когда от этого гула со склона горы осыпались тучи снега, очень быстро всё стихло. Победителей не было. Медвежья берлога превратилась в двойную могилу.

Рыжегривый опять остановился. На этот раз его тропу пересекали чужие круглые следы, много-много следов. Огромных, не очень огромных, маленьких и даже совсем маленьких. Стадо мамонтов недавно тут прошло. Стадо медленно двигается, в стаде есть детёныши, на которых можно напасть, на которых львы нападают, но Рыжегривый ведь не на охоте сейчас. Рыжегривый на тропе. На тропе хозяина. Потому эти следы его не возбудили. Осмотрел, обнюхал и двинулся дальше. Но вдруг снова остановился.

Двуногие тоже прошли здесь недавно. Двуногие шли после мамонтов, они как будто выслеживали гигантов, как будто бы собирались охотиться. Кажется, лев удивился. Или даже и не удивился. Его интересовали гривастые львы, а не мамонты и не двуногие. С гривастыми львами он стал бы биться, он жаждал биться, всё ещё горел возбуждением, всё ещё жаждал вызова. Чтоб ни малейших сомнений не осталось у этой степи. Рыжегривый победит всех. Он здесь хозяин. Однако тут прошли мамонты. А за ними двуногие. Много мамонтов и мало двуногих. Двуногими почти и не пахло совсем, а вот мамонтами пахло. Но лев двинулся дальше. Он искал других львов, а не мамонтов.

Рыжегривый вернулся к объеденной туше мамонта. Он остался один воевать с беспощадной зимой, и теперь у этой войны сменились правила. Первым делом он бросился в драку с гиенами и ценой нескольких клочьев шерсти сумел отогнать конкурентов. Мелких, почти безобидных, шакалов он прогнал тоже. Останки мамонта принадлежали только ему, впервые он заявил права. Стал грозно рычать на закате, пуская раскатистый рык над снежной землёй. День за днём поедал он труп мамонта, заедал жажду снегом и после спал, свернувшись в тёплый мохнатый клубок. Но он не мог много спать. Гиены кружили неподалёку, увязая в снегу, только и ждали момента, чтобы украсть. И однажды, поднявшись с тёплой лёжки, он снова ринулся в бой, настиг пятнистую тварь и ловким ударом тяжёлой лапы сломал её тощий хребет. Через несколько дней он перекусил лапу другой гиене, и хотя та тоже разодрала ему плечо, львиная рана быстро зажила, а вот раненая гиена недолго ещё ковыляла. Издохла. Её товарка, оставшись одна, удалилась, и Рыжегривый царил теперь полновластно.

Так и дождался он весны. Заместо детских зубов выросли огромные клыки и распирали пасть. Сама Сила его распирала. Он стал крепким и яростным львом, умеющим убивать, и с первыми талыми ручейками почувствовал зов создать свою стаю.

С холодных земель из открытой степи давно уже по вечерам ветерок доносил будоражащий запах молодых спелых львиц. Оттуда же на закате докатывался рык их хозяина, и Рыжегривый каким-то образом ощущал в этом рыке изъян. Его владелец старел, его опыт вряд ли мог устоять перед дерзкой отвагой. В любом случае, молодому льву не терпелось проверить.

И он явился. Однажды впервые явился. Но не так было просто, как выглядело издалека. Когда старый лев приблизился, ревущий, такой грозный, сотрясающий землю – с первого раза ничего не получилось. Струсил Рыжегривый с первого раза. Поджав хвост, убежал. Как шакал. Но потом пришёл снова, уже летом. И опять убежал. Потому что был сильным старый лев, всё ещё сильным. Рыжегривый бродил неподалёку от чужих владений, прохаживался вдоль границ и ждал. Может быть, ждал новой снежной зимы в предгорьях, новых драк за чьи-то останки. Или ждал случая. Своего случая. И дождался. Случай как раз и выпал. Его противник получил от двуногих рану, отметился, у того пропал рёв, а Рыжегривый сразу же это обнаружил. И явился в последний раз.

Старый лев теперь был одноглазым. Его морда распухла от свежей раны, оставалось только добить отмеченного. Чтобы тот не задерживался, болтаясь промеж, и не мешал тем, кто видит мир в оба глаза. С царственным рыком молодой лев шёл в лоб на старого вожака. Львы слишком грозные звери и потому в своих схватках всегда осторожны. Стоит только одному из бойцов заколебаться, проявить слабость – и сильнейший позволит такому уйти. Но на сей раз борьба была не на жизнь а на смерть. Отмеченный никогда не признал бы, что столь наглый юнец может его обломить, как какой-то засохший сучок. Он не успел ещё свыкнуться со своей раной и не брал её в расчёт. Он привык прогонять – и хотел снова прогнать. Но переполненный восходящей силой Рыжегривый тоже не мог уступить. В этот раз – больше не мог. Старый самец истошно рычал, но не смел посмотреть в молодые глаза, отворачивал распухшую морду в сторону. А соперник подходил ближе и ближе, вплотную. И тогда старый лев нанёс первый удар своей мощной лапой. Но Рыжегривый сумел увернуться – и теперь уже его вёрткая лапа располосовала морду врага, из которой сразу же хлынул гной. Старый лев распахнул когтистые объятья, словно бесстрашный медведь, чтобы передними лапами обхватить Рыжегривого и повалить – но и на этот раз здоровая молодость оказалась проворнее. Соперник в ответ обхватил ветерана, они сцепились в ревущий клубок и повалились. Старый лев оказался внизу, и крепкие свежие клыки Рыжегривого сомкнулись на его глотке. Старый лев ударил обеими лапами, раздирая бока молодого, но жёлтые когти давно затупились, и Рыжегривый смог удержаться, его цепкие челюсти не разжались, покуда старый лев не захрипел. Тогда победитель оставил гиенам поверженного врага.

Рыжегривый достиг перелеска. Сухие деревья без листьев вперемешку с кустами образовывали небольшое укрытие. Здесь можно устроить засаду, здесь можно прятаться от солнца. Хорошее место для львов. Рыжегривый не спеша обошёл все кусты, обнюхал сухие деревья. И вдруг насторожился. Стал внюхиваться тщательнее. Здесь были львицы. Его уже львицы. Его, но не подчинившиеся. Пока – не подчинившиеся. Но Рыжегривый вполне был уверен в себе. Все львицы подчинились – и эти, последние, подчинятся тоже. Ведь он одолел их прежнего вожака. И у львиц нет теперь выбора. У его уже львиц. У его. Рыжегривый не торопился. Он решил отдохнуть. Понравилось ему здесь. Хорошее место, хорошие запахи. Очень понравилось. К тому же отстали гиены, где-то свернули, он даже и не заметил. Лев прилёг отдохнуть посреди приятных запахов. И сразу же задремал. Но не все запахи были приятными. Один, неприятный, вдруг пробился сквозь дрёму. Совсем хиленький, еле живой такой запашок, но не приятный. Лев тут же проснулся. Сощерил пасть, ещё раз принюхался – он не ошибся. И он это запомнил, хиленький запашок.

Спустился вечер, солнце клонилось к закату, самое время было рычать. Рычать новому хозяину, объявлять свои права. Неоспоримые права. А потом идти дальше. Метить границы. И искать своих львиц. Не подчинившихся искать в первую очередь.

****

Ночь. Высокое небо усыпано прыткими звёздами, духи умёрших оттуда взирают вниз; в стойбище светло, почти как днём, но не столько от звёзд и луны, как от повсюду горящих костров. Никто не спит, кроме малых детей да некоторых женщин и ко всему уже привычных стариков. Племя готовится.

Охотники собираются кучками и обсуждают предстоящее. Обсуждают по-хитрому, больше взглядами, чем словами. Повторяют друг другу то, что рассказал Сосновый Корень.

Сосновый Корень выглядит счастливым. Его можно понять. Он принёс важную весть, справился с задачей, и теперь он в центре внимания. Все охотники норовят к нему подойти и что-нибудь сказать. Засвидетельствовать почтение. Лицо Соснового Корня сияет ярче костра, а глаза то и дело мельком смотрят в сторону стоящих кучкой женщин, внимательно слушающих издали. Они все, несомненно, восхищаются им. И жена восхищается.

И Львиный Хвост восхищается. Стоит рядом со своим другом и чуть ли не в глаза заглядывает. Снова хочет услышать рассказ, как разведчики шли, как отчаялись – и как вдруг появился ворон и трижды каркнул. Львиный Хвост, весь красный, как будто и сам готов каркнуть. Так живо всё воспринимает. «Много их», - повторяет вслед за Сосновым Корнем. И опять: «Много!»

А вот Режущий Бивень стоит один. К Сосновому Корню не подошёл, ни к кому не подошёл, как будто и не волнует его охота. Однако и он уже намазался красной охрой, свернувшейся кровью земли, спрятанной в камне и добытой оттуда огнём.

Никто не подаёт виду, но все втихомолку следят за двумя жилищами.

Отдельный шалаш Чёрного Мамонта поставлен со стороны восходящего солнца. Чёрный Мамонт – главный охотник для этой охоты. Чёрный Мамонт умеет издавать утробные звуки и лучше других способен общаться со своими братьями-тёзками. У всех ведь схожие души, но тела по-разному оглашают порывы души, по-разному намекают на веления духа. Намёки шерстистых гигантов исходят из глубины живота и низким рокотом стелются над землёй на далёкие расстояния. Мамонты превосходно слышат друг друга, не видя. А человеческое ухо плохо воспринимает их потаённые разговоры, оно для этого слишком мало. Но Чёрный Мамонт слышит сейчас внутренним ухом, не зависящим от телесных размеров. Только он один знает и может завлечь стадо гигантов в ловушку. Если духи будут на его стороне, если не прогневит он стихии. Чёрный Мамонт постится, не покидая временного жилища. Никто не может его потревожить. Никто не догадывается, что именно он сейчас делает, но все терпеливо ждут.

Большой круглый чум шамана Еохора тоже стоит на отшибе. Но с другой стороны. Иногда порыв ветра доносит оттуда странные звуки. Дух шамана беседует, созывает небесные силы на помощь, загоняет подземную нечисть на место. Но это – запрет для всех остальных, от чума шамана всегда лучше держаться подальше, ежели только нет крайней нужды.

Режущий Бивень выглядит странным. Как будто думает о чём-то совсем постороннем. Хотя неотрывно следит за чумом Чёрного Мамонта. Но только туда и глядит, не оборачивается. Многие это могли уже заметить, что в одну сторону глядит. Но Режущий Бивень как будто сам по себе, на других внимания не обращает.

Предутренние звёзды все как на подбор. Искрятся, одна краше другой. Звёздам всегда интересна людская жизнь. Людей же, в ответ, волнует мнение звёзд. Весь ночной мир дышит, радуется и сражается под их сенью. Небесные светляки знают всё. В стороне от огромного скопища Звёздной Росы блистает голубоватый Орёл. Дальше к восходу звезда Дракона, два Близнеца, Великан, Волк. Красный Воитель отдельно, пониже. Танцоры прямо в полуночи. А бледно-жёлтое Око Мамонта у самого края серого неба. Недалеко от Небесного Кола. Но и оттуда видит людей. Потому и нельзя напрямую говорить об охоте. Звёзды могут услышать, не только духи. И тогда пошлют весточку о людских замыслах. Тогда гиганты не придут никогда. Даже духи шамана будут бессильны их заманить. И не сгодится искусство Чёрного Мамонта. Не напьются горячей крови наконечники копий, не возрадуются пики и ударные камни. У охотников, у их жён и детей, у стариков и старух не будет тогда зимой достаточно мяса. Придётся питаться почками, корешками, желудями да корой. Хотя не было ещё подобного худа на людской памяти, но всё ведь возможно, ежели духи вдруг порешат. Вот почему так серьёзны лица людей.

А вверху упала неведомая звезда. Сорвалась со своего скрытного места, скатилась к восходу, блеснула и снова спряталась. Переместилась. И ещё одна словно брызнула искрами и разлетелась. А потом целый сноп расчертил небо пучком гибких дротиков. Редкий знак. Необычный. И повторяется. Уже был такой знак две ночи назад. Звёзды падают мамонтам под ноги. Наверное, чтобы помочь – но кому? Наверное, предки спустились на землю для помощи родичам, наверное, им интересно, они тоже хотят поучаствовать и получить свою долю. Получат. Губы многих охотников тайно шепчут: «Пол чите. Но помогите».

Розовая рассветная лань выгнула гибкую спину, приподнялась над землёй, чтобы вытолкнуть пробудившееся светило. Сонное красное солнце понемногу выкатывается из Подземного мира, и множество глаз напряжённо следит, не осталось ли пятен от рогов лани. Нет, поверхность светила чиста, люди радостными вздохами приветствуют верную примету. Слышат ли их в чуме Чёрного Мамонта?.. Слышат ли в чуме шамана?..

Слышат. Чёрный Мамонт первым откинул полог временного жилища, вышел, пошатываясь, огляделся, осмотрел новое светило и теперь направляется к шаману. На его плечах Шкура Детёныша, все видят, все замерли. Даже утренний ветер притих.

Шаман выходит навстречу. Его бесстрастное лицо раскрашено. От одной щеки до другой через виски и лоб проведена жирным углем чёрная линия. Это дуга Западни. Она означает видимый глазами мир. Тот мир, в котором заперты тела. Охотников, мамонтов и всех остальных. Но от кончика носа через весь нос, по переносице и дальше по лбу взбегает вычерченная кровавой охрой широкая красная полоса Огненного Столпа. Путь, по которому вырываются души из плотского плена, когда тело не сможет уже их удержать. Либо души охотников, либо души их жертв.

Они идут друг другу навстречу, шаман Еохор и охотник Чёрный Мамонт, люди почтительно расступаются перед ними, уступают дорогу, чтобы эти двое могли сойтись в центре стойбища, там, где высится вкопанный в землю резной священный Шест Всех Родов.

Режущий Бивень по-прежнему глядит в одну сторону. За Чёрным Мамонтом только следит, не за шаманом. Его губы даже слегка вздрагивают в ехидной усмешке. Не про охоту думает Режущий Бивень. Про другое. Про мухоморы. Сушит ли уже Чёрный Мамонт мухоморы, вот что он хотел бы знать. Но по виду этого не узнаешь. Если сушит, то где-нибудь в тайном месте в лесу. Как найти это место? «Никак», - повторяет себе Режущий Бивень и вдруг вспоминает про охоту, про то, что сейчас происходит со всеми, и с ним тоже бы должно происходить. Кажется, он начинает чувствовать стыд. Отвернулся от Чёрного Мамонта, глянул-таки и на шамана.

Шаман подошёл первым, и Чёрный Мамонт замер, не дойдя трёх шагов.

Шаман чертит в воздухе знак, огненный круг; Чёрный Мамонт поворачивается к племени, во все стороны поворачивается – и над головами проносится стройный гул, уходя в небо.

Звери преданы людям. Согласие духов получено. Звёзды просыпались не зря. Они вселятся в мамонтов и приведут. Они отметили.

Будет Охота.

Кровь взыграла в людских жилах. Дети восторженно прыгают. Женщины знающе переглядываются. Мужчины бегут за оружием, на ходу загадочно перемигиваясь. Всё давно готово, собрано в надлежащих местах и теперь быстро приводится в действие.

И Режущий Бивень побежал, как и все.

Будет Охота!

Священная пляска охотников. Охотники приседают на согнутых задних ногах и опираются на длинные руки. Так они выглядят словно мамонты, только без бивней и без хвостов. К чему лишние украшения? Важна суть. У человека зубы обычные. А у мамонта передние верхние зубы, резцы, облачены в плотные костяные трубки внутри рта. Дальше они выходят наружу в виде прекрасных огромных бивней, сначала идущих вперёд, потом расходящихся вверх и в стороны, образуя огромные дуги, обратно сходящиеся в острых концах. Люди же свои бивни держат в руках. Они уже встали на ноги, с песней идут друг за другом вкруг малого чучела мамонта и неотступно следят за Медвежьим Когтем. У того в правой руке Копьё Предков, древнее оружие из кручёного бивня со вставленными у острия кремневыми плавниками. Это прямое оружие изготовлено из одиночного бивня Великой рыбы, плавающей в бескрайних холодных солёных водах и вскармливающей детёнышей молоком. Совсем как мамонт. Но неожиданно замерла песня. Копьё Предков с пронзительным воем вонзается в шерстистое чучело, разрывая брызгами бурую шкуру – и вслед за этим со всех сторон с громкими криками подбегают охотники и втыкают в Шкуру свои копья. Все охотники так делают. И Режущий Бивень протнул, и Львиный Хвост, и все остальные, кроме Чёрного Мамонта – все подбегают и протыкают. В разных местах протыкают. Вся Шкура изодрана копьями. Живого места не осталось. Сосновому Корню, последнему, уж и протыкать негде. Даже замешкался, еле место нашёл, куда пнуть.

А потом все охотники становятся в ряд. Шаман обходит строй с зелёной веткой в руке, останавливаясь перед каждым. Шаман поёт заклинания горловым голосом. Охотникам надлежит быть не отягченными. Каждый рассказывает о своих тягостях, о допущенных нарушениях давних обычаев. Каждый только часть целого, зуб в одной общей челюсти, и то, что застряло между зубами, то шаман чистит и смахивает веткой, изгоняя тягости вон.

Режущий Бивень тоже отягчён, и что-то бормочет, как все, но неразборчивое. Просит прощения у кого-то и в чём-то кается. Шаман Еохор как будто бы перед ним задержался, взмахнул своей веткой и замер, глядит в глаза и поёт. Но недолго глядит, опустил ветку, смахнул. Режущий Бивень – как все. Можно считать, что очистился. И Сосновый Корень очистился, и Львиный Хвост, и Чёрный Мамонт, и другие – все.

Ничего не случилось плохого. Будет охота. Люди так ждали её – и она будет.

****

Нелегка жизнь гиганта. Хотя и немного врагов у шерстистых великанов. Стаи волков или львов иногда застигают врасплох детёнышей. И медведь может тоже при случае задрать несмышлёныша. Но только при случае. Когда в стаде строгий порядок, когда все знают место и старшие в оба приглядывают за малышами – никакой волк, никакой лев не рискнёт и приблизиться, потому что не хочет быть стоптанным в пыль. Казалось бы, можно расслабиться мамонту. Соблюдай привычный порядок – и всё. Следи за детёнышами, не оставляй без присмотра, а тебе самому ничего не грозит. Казалось бы, так. Но всё-таки есть один хищник, столь страшный хищник, страшнее которого и не представить. Старой Мамонтихе не представить. Потому как этот хищник – другой. На двух ногах. И этот страшнее всех остальных вместе взятых. Хищник хищников.

Старой Мамонтихой все сильнее овладевала безотчётная тревога. Чуть ли не с каждым шагом она беспокоилась, останавливалась и принюхивалась, высоко задрав хобот. И всё стадо нюхало вдаль следом за ней. Потом все прислушивались. Долго прислушивались, но ничего не было слышно. Ничего такого, что могло бы объяснить тревогу их вождя. Тогда мамонты двигались дальше. Чтобы вскоре снова остановиться.

Мамонты никогда ничего не забывают. Старая Мамонтиха помнит, сколько следов двуногих они обнаружили у реки прошлым летом. Их ужас был так велик, что они вернулись в степь, не успев даже полакомиться молодой порослью. Смятённые, не растоптали отметины вражьих ног, не приняли вызова. Нет, Старая Мамонтиха давно знала двуногих и непререкаемо увела стадо прочь. Но тогда было лучше для мамонтов. Зной не так лютовал. В степи, в глубоких оврагах, по-прежнему оставалась вода, и пригодную в пищу траву тоже можно было найти. Тогда не было с ними Бурого Комочка, был другой детёныш, Рваное Ухо, но тот был постарше, родился весной, ещё до перехода. Потому и вернулись мамонты в прошлый раз, не дошли до реки. Но в этот раз такого нельзя допустить. В этот раз, если они не дойдут, то детёныш не выживет. Бурый Комочек не выживет. Рваное Ухо не выживет. Взрослые мамонты тоже не выживут. Упадут, как Длинный Хобот, один за другим, упадут – и не поднимутся.

Старая Мамонтиха повернула по направлению к полуночи. Нужно было сделать большой крюк, обойти те прошлогодние следы двуногих как можно подальше. Потому что все звери ведь одинаковы. Ходят там, где ходили всегда, по тем же тропам. Не любят других, неизведанных, путей. Где ходили двуногие прошлым летом, там будут ходить и сейчас. А мамонты их обойдут. Обойдут как можно дальше. Умный вожак Старая Мамонтиха. Надёжный вожак. Только вот не дано ей раскусить до конца коварство двуногих. И откуда ей знать, что те следы прошлым летом, от которых они побежали назад, те следы им нарочно были оставлены. Нет, такого мамонт не может предположить, слишком сложно такое для мамонта, даже для умудрённого годами ветерана, даже для Старой Мамонтихи. Не могла она догадаться. И стадо свернуло. Заранее свернуло. Не назад развернулось, как в прошлом году, а только свернуло против полудня, в ту сторону, что для двуногих зовётся полуночью. А для мамонтов, наверное, назовётся Конец. Но они об этом ещё не подразумевают. Только тревожатся. Сильно тревожатся.

Старая Мамонтиха тревожится больше других. Самая опытная, так много знает. Нюхает, нюхает. Слушает, слушает. Будто чувствует что-то, будто вот-вот – и догадается, только немного осталось, только ещё один шаг до разгадки. Но не догадывается. Дальше идёт, как и шла. И опять останавливается. Снова принюхивается. Снова прислушивается. Приглядывается. Ничего. Надо дальше идти. Торопиться им надо. Туда, где сверкает на солнце вода. Где свежие травы повсюду, где сосны с вкусными иголками, где берёзы с мягкой корой и с листочками, где зелёные липы, осины, где рябины с красными гроздьями, где… Старая Мамонтиха снова принюхалась, в который уже раз, и вдруг ленивый утренний ветерок донёс желанный запах влаги. Вздрогнула Старая Мамонтиха, подняла хобот как можно выше, принюхалась тщательнее. Сомнений не оставалось. С левого бока, с закатной стороны, уже пахло водой. Впервые за долгие-долгие дни.

Новый запах нельзя было скрыть. Что почуяла Старая Мамонтиха, то почуяли и остальные. Вдруг все рванулись туда, не спросились вождя, не послушались, обогнали её, оставили в стороне, позабыли обо всякой осторожности, обо всём позабыли, кроме этого нового запаха. Понеслись. И детёныши тоже со всеми вместе. Старой Мамонтихе пришлось зычно затрубить, чтоб призвать их к порядку. Затрубить даже дважды. Чтоб у них зазвенело в ушах, чтоб они все опомнились. Они остановились. Но теперь, когда Старая Мамонтиха затрубила, враги могли издалека их услышать. Те враги, что оставили запах в овраге, где копал Длинный Хобот, те могли их услышать. И погнаться. Теперь нужно было быть ещё более осторожными.

Старая Мамонтиха вернулась на своё законное место во главе стада. Остальные покорно стояли, не шевелясь, только обмахивались ушами и выглядели виноватыми. Порядок восстановился. Но всё равно Старой Мамонтихе было не по себе. Она не пошла, не повела дальше стадо, она пожелала стоять. Хотя теперь стоять никто не хотел. Все хотели попасть к воде, и как можно скорее. А Старой Мамонтихе что-то мерещилось. Она снова принюхивалась, она снова прислушивалась, она снова приглядывалась, но ей казалось, будто запахи прячутся от её хобота, а унылая степь убегает от её глаз. Жёлтые травы словно бы не желали с ней видеться: не ластились к её нюху, как прежде, не шевелились вместе с её дыханием, ничем не привлекали, а как-то задумчиво замерли, будто боялись обмолвиться – но о чём травам думать? О чём они могут обмолвиться? И о чём думать Старой Мамонтихе? Если они не выйдут к реке, то погибнут не только детёныши, погибнут все. Все как один. Может быть, именно этого жаждали коварные травы… Никогда больше не попадать мамонтам в рот?.. Старой Мамонтихе вдруг безотчётно захотелось повернуть назад, просто взять и повернуть, как прошлым летом, как тогда, когда тоже было тревожно – она даже вдруг развернулась, шагнула в ту сторону и стала смотреть назад. Но стадо не стало за ней разворачиваться, стадо смотрело вперёд и желало идти. Позади ничего для них не было интересного, только такие же травы, безмолвные, чахлые, и ещё… позади шли гиены, Старая Мамонтиха их услышала, они шли по следам мамонтов и не таились. Будто чуяли поживу. А выше, в небе, над гиенами парил стервятник. И разглядывал мамонтов сверху. Старая Мамонтиха тоже захотела его разглядеть, но не смогла. Не такие у неё глаза, как у стервятника. Многого ей не разглядеть. Очень многого. Зато Старая Мамонтиха вдруг ощутила, что они всё знают. Все всё знают. И гиены знают, и стервятник знает, и все остальные мамонты тоже знают, что сейчас они пойдут дальше. Пойдут вперёд. Все это знают вокруг, а Старая Мамонтиха будто забыла. На солнце теперь поглядела, даже на солнце. Карабкалось кверху жаркое солнце, над степью, над тем самым местом, куда так хотелось вернуться, где было спокойно. Слепит солнце глаза, а Старая Мамонтиха всё равно глядит назад. Глядит – и ничего не видит. Ничего такого, что может ей подсказать, что может напомнить. О чём напоминать? О чём?..

Двинулось дальше стадо мамонтов. Вдруг само двинулось, как по команде, и подтолкнуло своего вожака. И вожак подчинилась, привычно пошла впереди. А где-то сзади завыли гиены. И сверху как будто стервятник заклекотал, как орёл, отвечая гиенам, что те не ошиблись, что по-ихнему вышло. По-ихнему разве? Старая Мамонтиха снова упрямо остановилась. Опять ей что-то почудилось. Опять померещилось. Ветерок донёс новый запах, смутный, неразличимый – но всё же тревожный. Эти двуногие так коварны, могучей Старой Мамонтихе, не боявшейся никого, ни с зубами, ни с когтями, ни с лапами, ей достаточно было только намёка на запах непостижимых заклятых врагов, чтобы тут же забыть о желанной воде, обо всём остальном, - и решиться. Нет, Старая Мамонтиха много уже повидала на своём долгом веку. И сейчас она повернёт. Ещё дальше повернёт. Ещё решительнее. Вода, ветки, кора отодвинутся, жары и жажды станет побольше, но этот мерзкий ненавистный запах не потревожит больше её хобота.

Стадо понуро свернуло вбок. Старая Мамонтиха решила сделать ещё один крюк. Большой крюк. Огромный и хитрый. До заката они пойдут в сторону, как бы назад, как в прошлый раз, и только потом начнут обходить тревожное место как можно дальше. Все покорно побрели разбухшей цепочкой в совсем другом направлении, чем то, откуда заманчиво пахло водой, вожак властно прибавила шагу, но что за странные звери запрыгали далеко впереди?.. Что за каменный стук вдруг послышался?.. Стадо вновь остановилось и стало усиленно принюхиваться. Но кроме суши от мёртвой травы ничего не попадало в их хоботы. А глаза видели странную важенку и непохожего волка. Непохожего, потому что без запаха, глазами похожего, но почему-то не пахнувшего. Эти странные двое, важенка и волк, забавно прыгали вдалеке, будто играли друг с другом; волк и оленуха гонялись друг за дружкой, но не как охотник и жертва, а по-другому, как двое детёнышей, шаловливых детёнышей. Старая Мамонтиха подивилась, но опять сворачивать не стала, что за дело ей до нелепых детёнышей, она двинулась дальше, прочь от реки, от тревожного места – но теперь вдруг воздух наполнился резким запахом. Плохим запахом. Гарью.

Там, где только что скакали странные детёныши, теперь полыхал огонь.

У Старой Мамонтихи не оставалось выбора. Они опять развернулись и побежали к реке. Прочь от огня. К спасительной воде.

Хитрость мамонтам не удалась.

****

Порывистый ветер щекочет кусты, и те заходятся смехом, переливаясь блеском листвы и краснотой спелых плодов. Круглокрылый канюк, сверху кажущийся синеватым, завис над кустами. Прожорливая мышь забралась чересчур высоко в поисках самых вкусных ягод и совсем не заметила нависшей смерти. Канюк сделал несколько медленных обратных взмахов крыльями и не очень умело опустился в тускло-зелёную гущу. Белый Стервятник представил, как мышь ускользнёт, но обжора его подвела. Канюк неспешно поднялся над кустами с жертвой в когтистой лапе, подтянул лапу с добычей к голове и на лету оторвал полоску мышиного мяса. Очень маленькую полоску, но стервятнику всё равно стало завидно. Ведь не он оторвал, а канюк.

Белый Стервятник всё видит. Хрупкую мышь в высокой траве разглядит он из поднебесья. Хотя нет ему прока от серых мышей. Все достанутся канюку. Бурые мамонты – это добыча. Добыча добыч. Такую никто не оспорит. Всем хватит. Даже ненавистному Чёрному Грифу, даже мерзкому Белоголовому Сипу, если те вдруг прилетят. Но чтобы стал мамонт добычей, прежде шерстистый должен упасть. И не подняться.

Пока же мамонты плетутся далеко внизу. И нет от них прока. Ни от кого нету прока. Сверкающий свет заливает холмистую степь от широкой реки до далёкого горизонта, и трава, рыжая, как шкура льва, будто горит в этом свете. Но дальше к закату рыжее вдруг натыкается на зелёное, вдоль реки тянется полоса кустов и деревьев, а на другом берегу вообще только лес, тёмный, кудлатый и неинтересный. Далеко к полудню речной поток сливается с ещё более мощной водной лавиной. Сдвоенная река неукротимо поворачивает на восход, широкой лощиной прорезая туманные горы. За горами опять простёрлась обширная равнина до самого моря, но туда даже острому взору стервятника не дотянуться. Там чужие земли. И чужое небо. Там нечего делать.

У стервятника грязновато-белое тело, если глядеть на него свысока, как он сам любит взирать на остальных, а хвост и кончики крыльев заметно темнее, можно сказать, светло–чёрные. Перья на концах крыльев как растопыренные пальцы, и он цедит сквозь них восходящий тёплый воздух, и весь мир внизу тоже цедится острыми глазами стервятника. Ничего не укроется, ничто не ускользнёт. У него жёлтое лицо и лысый затылок, утеплённый едва заметным пушком. На жёлтом лице красуется блестящий жёлтый клюв с чёрным изогнутым остриём. После каждой сытной еды стервятник полощет в реке свою голову, блюдёт чистоту. От этой бдительной птицы не будет пощады упавшим. Никому. Ни одному.

Канюк быстро расправился с мышью, сожрал на лету; Белый Стервятник и вовсе потерял к нему интерес. Куда приятнее наблюдать за львами, когда те замышляют охоту, когда их бесстрашный вожак вознамерился загнать добычу прямо на притаившихся львиц. Ведь львы охотятся не на мышей, львы заботятся обо всех. Когда только не дрыхнут вповалку. Как сейчас.

Львицы валяются на солнышке, задрав кверху лапы, красуясь белыми, бледно-пятнистыми животами, а изумлённые лошади наблюдают за ними так же, как и стервятник. Лошади подошли совсем близко и неприлично вытягивают морды, излишне любопытствуя. Молодой жеребец вообще едва не наступил на крайнюю львицу. Белый Стервятник даже представил: не хочет ли тот её растоптать? Нет, жеребец лишь желает получше запомнить смертоносный запах, чтобы всегда быть настороже. Всегда, когда львы не отдыхают, когда заботятся о других, о стервятнике в первую очередь. Но сейчас их разглядывать – только портить себе настроение, не нужны изголодавшейся птице эти ленивые неумехи. Лучше следить за мамонтами.

Вспухшее бурое стадо еле плетётся. Значит, еда стервятника плетётся к нему ничуть не быстрее. Он может не торопить свои глаза. Он умеет быть терпеливым. И если ему сейчас не насытить живот, он всё же может насытить душу. Насытить памятью.

Давеча рухнул шерстистый возле оврага. Огромная туша. Казалось, большая удача. Казалось, нет больше нужды высматривать львиный помёт. Белый Стервятник тотчас был там. Но как следует поживиться не удалось.

Стадо косматых гигантов не желало оставить чужую добычу. Они рыли землю своими грозными бивнями и сыпали сверху на мясо. Они бушевали, и больше всех Старая Мамонтиха, но что они могли сделать, нелепые гиганты… Солнце клонилось к закату, всех ждали дела, всех ждал свой путь. И путь мамонтов звал их к реке. И они отступили. И тогда пришёл черёд Белого Стервятника.

Он камнем упал на огромную тушу. Нужно было разорвать живот возле заднего прохода, добраться до кишок, залезть внутрь, но клюв Белого Стервятника не способен проткнуть свежую шкуру гиганта. Как и клювы сородичей. И в суматохе они лишь сметали бессильными крыльями землю и ветки с павшего тела и пропускали гиен.

У гиен крепкие зубы. Кажется, камни могут они перекусить. Буро-пятнистые твари, нетерпеливо толкаясь, уверенно вскрыли брюхо – и Белый Стервятник наконец тоже мог лакомиться. Никакой драки не было. Хватало всем. Даже пришедший из-за оврага молодой скрытный лев не задирался, впился в плечо и мирно жевал. Даже двуногий охотник вдруг выскочил из оврага и, спугнув льва, отрезал большой кусок мяса. Хватало всем. Двуногий быстро вернулся в свой овраг, а лев и все остальные вернулись к еде. Светлый хохолок на затылке Белого Стервятника испачкался кровью и внутренностями жертвы, он успел бы насытиться до отвала прежде темноты, но тут внезапно свалился кошмар.

Старая Мамонтиха возвратилась. Она неслась, поджав хобот, наклонив голову, без единого звука, и хотела пронзить бивнями льва, но рыжий хитрец в последний момент сумел увернуться, гиены тоже бросились врассыпную с жутким визгом, крылатым же пришлось туго. С набитыми мясом зобами никто не мог быстро взлететь. И перьевой смерч закружил по степи. Старая Мамонтиха никого не щадила. В неистовой ярости давила и рвала, втаптывала в землю уже безжизненные тела и тут же бросалась за новыми жертвами.

Белый Стервятник сумел-таки улизнуть. Смерть обошла его на сей раз. Не приметила сразу, а потом было поздно, когда он расправил крылья. Тяжело поднимаясь кругами, он с ужасом наблюдал, как гибнут сытые братья. Много погибло. Гиенам осталась пожива.

Передавив всех раздувшихся птиц, сколько могла, Старая Мамонтиха столкнула тушу собрата в овраг. И долго забрасывала землёй. А потом спустилась ночь, Белый Стервятник вернулся в гнездо, ночью царят гиены, ночью никто не оспорит их право.

Утро, как и обычно, выдалось тихим. Такое же солнце, такой же ветерок. Всё та же иссохшая степь.

Белый Стервятник поднялся в свой новый дозор, и его поражало пустынное небо. А на земле в глубоком овраге всё ещё пировали ненасытные гиены и острозубые шакалы. Только скрытного льва больше не было. Но в овраг Белый Стервятник соваться не мог. Там бы он не взлетел никогда. Нет, теперь дожидался он другой удачи. Он зорко следил за усталым стадом Старой Мамонтихи и видел, как трудно идти им к реке наперегонки со смертью. Возбуждающие струи утробного газа больше не клубились у них позади. Ведь безмерные животы давно были пусты. И ещё Бёлый Стервятник видел по бокам стада, вдали, сопровождение. Двуногие прочили гигантов своей добычей, втыкали в их огромные следы свои острые палки, калечили тени, а умная птица знала: после двуногих всегда остаётся, чем поживиться. И хотя сейчас позади за двуногими оставалась горящая степь, клубы дыма, ненасытная утроба стервятника всё равно радостно урчала - вместо пустых животов мамонтов.

Но очень долго двуногие не нападали. Уже и гиены к ним присоединились, следят за двуногими, как те сами следят за мамонтами. Даже огня не боятся. Мало огня. Мало травы - мало огня. Один дым. Нечему гореть. Белый Стервятник может теперь не суетиться. Он может смотреть за гиенами. Раз гиены следят – эти уж не пропустят вперёд никого. И его не пропустят. Только после них.

Солнце поднялось совсем высоко и нещадно опаляло светлые крылья, лысую голову и клиновидный хвост. Даже игривый верхний ветерок где-то прилёг вздремнуть, а Белый Стервятник не мог оставить свой пост, кружил и кружил над стадом бурых гигантов, сверху, впрочем, не выглядевших особенно большими. Большие они только в размерах земли. Если же глядеть сверху, нетрудно приметить судьбу как у всех. Старая Мамонтиха, неизменно шедшая во главе стада, довольно часто посматривала вверх, будто ждала милости от беспощадного солнца или подсказки от безжалостной птицы. Но Белый Стервятник – уж точно – не желал ей ничего подсказывать. Единственное, чего он желал, так это попрыгать по её мёртвой туше. И по тушке спотыкавшегося детёныша тоже. По детёнышу даже в первую очередь. Из его клюва капали тонкие слюнки, но эти дождинки не могли долететь до иссохшей земли. Жадный воздух их поглощал, выпивал всю их влагу, оставляя лишь невесомую алчность, которая, может быть, и долетала до бурых запылённых спин. В этом мире нет жалости. Все хотят есть. Есть, чтобы жить. Жить и радоваться. Ведь величественна земля. И небо… И всё. Нет у стервятника слов, нет таких умных мыслей – но он же не всегда высматривает добычу. Не только добычу. Ещё он видит другое – прекрасную степь. И не выразить стервятнику этой красоты. Никак не выразить. Разве что клекотать, радоваться. И он клекочет иногда. А потом снова следит за добычей. Чтобы кто-то мог радоваться, кто-то должен отдать свою плоть. Стервятники давеча отдали плоть. Теперь наступал черёд радоваться тем из них, кто остался. Белый Стервятник остался за всех. Из его клюва капали тонкие слюнки.

Молод ещё Белый Стервятник. И, возможно, ему дольше всех парить над этой землёй. Век стервятника долог, если птица осторожна. Тогда переживает стервятник и мамонтов, и двуногих. Белый Стервятник тоже надеялся пережить и тех, и других. Потому что сверху ему виднее. Потому что он не торопится понапрасну. Потому что от своей судьбы никто не уйдёт.

А канюк пускай ловит тщедушных мышей, пусть канючит. И ленивые львы пускай спят.

****

Режущий Бивень идёт в основном отряде. У него с собой три тяжёлых копья с самыми прочными наконечниками и ещё острый топор. Против мамонтов не используют отравленных дротиков, дабы яд не осквернил мяса, которым питаться всю зиму. Да и слишком медленно действует яд на столь огромных животных. Потому задача охотников нелегка. Смерть витает над всеми – и поди угадай, кто приглянётся Костлявой.

Весь хитроумнейший замысел держится на искусстве Чёрного Мамонта. И благосклонности духов. Когда громадные звери приблизятся к нужному месту, Чёрный Мамонт в шкуре мамонтёнка начнёт жалобно трубить, изображая попавшего в беду детёныша. Мамонты никогда не оставят в беде детёныша. Своего ли, чужого – не важно. Если Старая Мамонтиха, вожак стада, признает детёныша за свой род, за мамонтов, то она бросится на подмогу. И всё стадо вдогонку за ней. Детёныш же, человечьего рода, начнёт ускользать, отступая прямо к ловушке. Если человек-приманка замешкается, и звери настигнут его раньше засады – дела его плохи. Дела всех людей тогда плохи. Но Чёрный Мамонт отважный охотник и опытный. Он долго постился, разговаривал с духом-хранителем, и шаман тоже беседовал с нужными духами – значит, всё будет как надо, звери схватят приманку, ловушка захлопнется. И людям тогда не придётся зимой копошиться в снегу ради сухих корешков.

Ни о чём другом вроде бы и не может думать Режущий Бивень, только о мамонтах, о предстоящей охоте, об удачной, успешной охоте… Но что-то стороннее всё равно есть в его голове. Что-то сидит там занозой, незримой, ушедшей под кожу – но ведь болит…

Чёрный Мамонт. Неприятен ему Чёрный Мамонт. Статный и крепкий, волосы как смоль… – нет, не может он удержать перед собой образ Чёрного Мамонта, об охоте следует думать, не о своих опасениях по-пустому… Или всё же не по-пустому. Ведь сказал ему дух льва: «Охраняй!» А он… он как охраняет? Никак… И шамана он не послушался тоже. Ни в чём не сознался. Не повинился. Своим умом живёт Режущий Бивень. Вопреки всем.

Охотники прибыли на место засады. Два ряда больших валунов образуют узкий проход, выходящий прямо к реке и постепенно сужающийся. Посередине прохода ещё давними предками вырыта огромная яма с острыми кольями на дне. Колья заранее подновили, яма присыпана ветками и травой. Старая Мамонтиха должна сюда угодить. Для остальных уготовлены копья, пики, дротики, камни и топоры.

Близится полдень. Степь будто замерла, ни звука, ни ветерка. Река тоже притихла и нежится. Только земля под ногами охотников чует неладное и напряглась. За детей своих переживает. Все её дети: и те, и другие. Одни уже прибыли, и другие вот-вот прибудут. Прольётся скоро кровь.

Издали мамонты выглядят словно бы приседающими, но это обман. Режущему Бивню уже доводилось разделывать туши гигантов, и он знает, как устроены их ноги. Прямые кости словно обуты в мягкие подушки. Из-за этого у мамонтов негнущаяся походка, и ступают они как бы на цыпочках. Шаги громад не слышны, как шаги вкрадчивого льва, и всё же, когда охотник приложит ухо к земле, он может почувствовать её дрожь. Земля дрожит. Охотники слушают, подают знаки друг другу, говорят взмахами рук: уже скоро. Совсем скоро. Они все густо смазаны охотничьей мазью, новой кожей поверх красной охры, однако ветер может озлобиться, подуть в сторону мамонтов и донести человеческий запах. Если Старая Мамонтиха во главе стада догадается о западне, тогда мамонты сами станут охотниками, люди же превратятся в квохчущих куропаток. Никто не может знать наперёд.


Чёрная Ива, молодая жена Режущего Бивня, идёт вместе с женщинами. Они несут инструменты, которые понадобятся сразу после охоты: ножи для разделки убоины, скребки, пилы, молотки, топоры, иголки. Ещё укромно несут приправы для праздничного пира. Ведь все верят, что пир состоится. Но нельзя выдавать эту веру. Никому. У каждой женщины за плечами большущий мешок из сыромятной кожи. За женщинами поспешают дети и старики. У этих ноши поменьше.

Солнце близится к полудню. Истомлённая степь недвижна. Цикады, кузнечики -попрятались все. Остался шелест шагов. Даже дети молчат.

Все думы Чёрной Ивы вертятся рядом с мужем. Второй раз идёт он на мамонтов. Он много не рассказывал ей про прошлую охоту, не полагается; но Чёрная Ива сама ведь знает имена тех, кто уже никогда не поднимет копья. И её брат не поднимет тоже, но брат ушёл с мамонтами ещё раньше, и Чёрная Ива теперь совсем смутно помнит того. У тех жизнь своя, а тут – другая. А её муж – умелый охотник, она не должна волноваться, ей надо бы радоваться, как и всем. Надо бы, да не получается. Всё равно вспоминается. Лезет и лезет.

Её брат лежал на траве. Не брат уже вовсе. Не он. Какие-то части, какое-то мясо, куски. Её не пускали смотреть, не подпускали, только она всё равно слышала разговоры. Сначала проткнул бивнем насквозь, а потом наступил ногой на живот и оторвал хоботом голову. Голова покатилась под гору, как кустик перекати-поля, а зверина гнался за ней и пинал. Ничего не осталось. Так говорили. Она не видела. И сейчас не должна думать, гонит прочь злые мысли, пытается – плохо выходит. Волнуется Чёрная Ива. Очень волнуется. Любит она своего мужа. Не может представить себя без него. Что будет тогда? Как помыслить!

Нет, неправильно как-то, - думает она. – Что-то не так у людей. Надо бы по-другому. Как-нибудь по-другому. Без оторванных голов. Без раздавленных животов. Не должно такое повторяться. Почему каждый раз нужно тревожиться: чья возьмёт? Если б как-нибудь людям придумать ловушки получше. Или оружие, такое копьё, чтоб сразу мамонта насквозь пронзало, как зайца, такой наконечник какой-нибудь. Могут же люди. Наверное могут. Когда же так будет? Когда?

На небе ни облачка. Тревожное солнце угрюмо пялится вниз – и ни одной птицы над головами людей, никого. Только тягостные ожидания.

Всё. Чёрная Ива больше не хочет гадать. Надоело. Взмахнула рукой перед глазами, стряхнула. Не старуха она, дабы каркать: что будет? что будет? Лучше вспомнить, как было.

Последней весной они взяли друг друга. Чёрная Ива недавно прошла посвящение и впервые вышла на главный праздник как полноправная женщина – и была она красивее любой газели в степи.

Они танцевали Пробуждающий танец. Ожерелья на кистях рук звенели в такт притопам, украшенные священной змеёй груди вздымались и опускались так часто, как бьётся сердце. Юноши танцевали напротив, весенние журавли, все цепляли её, но она не глядела на юношей. На ней была маска. Женская маска. И на нём была Маска солнца. Красный круг с четырьмя лицами внутри ободка. И одним большим Ликом солнца посередине. На всех мужчинах были подобные маски. Но она видела сквозь маску. И когда начали кидаться грязью, она целилась в Режущего Бивня, сразу целилась только в него; и когда мужчины прорывали цепь женщин, Режущий Бивень бросился к ней самый первый. Его тело блестело, скользкое тело, натёртое жиром, он мог легко ускользнуть, но он не хотел ускользать, не пытался, она поймала его, прижалась грудями к его спине – и его руки нечаянно нежно ласкали её мягкие бёдра… Когда-нибудь Чёрная Ива состарится, и Режущий Бивень возьмёт вторую жену, помоложе, и будет крепче любить молодую – но разве забудет она те счастливые дни...

Привал. Детям нужно напиться, ведь кружной путь женского отряда долог и тяжёл. Ни у кого нет лёгких путей.

Вдалеке показался понурый табун лошадей, бредущий к реке. Мальчики дружно подняли вверх свои мелкие дротики, издали охотничий клич. Но пока такой клич опасен разве что суркам.

Сурков здесь, среди каменных россыпей, очень много. Лоснящиеся мягкие комочки с острыми чёрными мордочками верещат там и сям, несмотря на жару. Однако мальчики не обращают внимания на столь ничтожную дичь. Не сегодня, не в такой день. Но есть охотники и посерьёзнее. Вдруг из-под солнца мелькнуло белое брюхо орла. С прижатыми крыльями, подобный молнии, он бесшумно свалился с небес. Схваченный страшными когтями, жирный байбак взвизгнул от боли. Рядом запоздало свистнул растерявшийся сторожевой, наблюдавший мальчишек. Всё сурчиное племя бросилось к норам, а победитель орёл гордо заклекотал. Он поднял лапу с живым ещё комком мяса поближе к кривому клюву, наклонил голову, внимательно разглядывая круглым глазом свой удачный обед. Осмотрев несчастную жертву со всех сторон, орёл грузно взмыл вверх и исчез также быстро, как появился. Иллюзорно степное спокойствие. Призрачно.

Чёрная Ива поднялась первой. Дальше. Пора идти дальше.


Шаман Еохор тоже идёт. Но сам по себе. Старуха-жена только с ним. Но она позади – и её как бы нет. Для него как бы нет. Не до неё.

Размышляет шаман. Много нового. Не всё так, как должно быть. Вроде бы так, но чуток по-другому. По-другому говорят духи, загадками, и другие приметы. Вот хотя бы утром сегодня. Вместо ворона прилетела ворона. Схожие птицы, но ведь другие. А сорока и вовсе другая. Всё утро вертелась перед жилищем, трясла хвостом, как трясогузка. Потом прояснилось. Перед самым уже выходом прибежал-таки разведчик. Идут мамонты, как надо, только медленно идут. Детёныш родился, так поздно, никто не ожидал. Старейшина Бурый Лис пришёл посоветоваться. «Вроде как не полагается нападать на детёнышей, никогда ведь не нападали на таких маленьких, не осерчают ли духи?» «Не осерчают», - решил шаман. Сказали ведь: «Пусть забирают!» Так заберём. Заберут люди всех. Или сколько смогут. Как выпадет. Бурый Лис согласился. Но всё равно пошёл к Чёрному Мамонту тоже. Спросил и у того. И тот не стал возражать, не пойдёт против шамана. Заберут и детёныша, если так выпадет. Всех заберут.

Решение принято. Всех заберут. Еохор так сказал. Шаман. Прежде вот отпускали стада, если там были детёныши. Даже когда голод грозил, отпускали. А теперь… Теперь что-то не так. Жара несусветная. И люди… люди стали другими, как та жара… не желают охотиться каждый день, разморило их, обленились. С весны ещё приставали к шаману, чтоб нашёл мамонтов. Чтоб нашёл и зазвал. Не могут они без мамоны. Все говорили: не могут. И Еохор нехотя согласился. И если теперь вдруг решит отступиться, пойти на попятную, если вдруг скажет: детёныш, нельзя! – как он так скажет? Не сможет сказать. Не сказал. Не послушают люди. Начнут роптать. По-серьёзному станут роптать. Пусть уж будет, что будет. Негоже шаману идти против своих же людей. А мамоны ему хочется и самому.

Старик глядит в небо. Солнце ослепительно ярится, нет ни облачка, и примет никаких тоже нет, всё уже сказано, всё теперь будет. Нет, облако появилось, белое, твёрдое, словно камень. Закроет солнце, - шаман уже знает, - сейчас закроет.

Закрыло. Темнее стало. Но ненадолго. Опять солнце вылезло, опять светит вовсю. Еохор готов рассмеяться: что с ним такое? Чурается облачка? Отдохнуть ему надо, хорошо отдохнуть.

Вот охота пройдёт – и тогда отдохнёт. Если будет как надо. Как обещано. Как он понял обещанное. Как услышал. Как истолковал. «Пусть берут, сколько смогут».

Всех должны смочь. Ведь не остановишь посередине охоту. Ведь как начнётся, так уже не на жизнь, а на смерть. Либо мамонты, либо люди.

Нет на небе ни облачка. Солнце ярится. Но вот и примета: вдалеке взлетел орёл. Еохор присматривается: прямо к солнцу взлетел Остроклювый. Хороший знак. Да ещё и с добычей, добыча в когтях у орла. Удастся охота! Заберут, сколько смогут. И шаман отдохнёт. Наконец, отдохнёт.

****

Сильная Лапа поднялась со своей лёжки, лениво потянулась всем телом вперёд и принюхалась.

Равновесными были запахи – такими же, как и сама львица: пустой живот не возбудился, не заурчал, но и покалывать не перестал; отёкшие мускулы не задрожали в нервном порыве, но и отлёживаться не желали. Потому львице пришлось пройтись. Обойти вокруг кустов и принюхаться с другой стороны.

Эта сторона являлась подветренной, запахов оказалось гораздо больше. Вроде тоже не пахло ничем особенным, ни чем таким, что зовёт сразу к действию – можно было бы повалиться обратно и лежать под кустами до самого вечера, до настоящего времени львов, но Сильная Лапа осталась стоять. Что-то её привлекало вдали. Что-то тревожило в пыльной степи, привычно жужжащей под солнцем.

Что-то происходило. На закате вдали ревел чужой лев. Молодой и нахальный. Спесивый. На рассвете он ревел снова, теперь уже много ближе, все львицы хорошо слышали этот рёв, все взволновались – но что они могли сделать… Устроились отдыхать.

Сильная Лапа вернулась к кустам, к своему прежнему месту. Обнюхала спящего Детёныша, лизнула в пятнистый бок. Детёныш вздрогнул, нежно мяукнул – и не проснулся. Сладкий, наверное, снился сон. Лежащая рядом Прыткая приоткрыла один глаз, устало моргнула – и надо бы Сильной Лапе тоже повалиться на спину, на бок, не торчать на жаре, а спать дальше. Надо бы. Но Сильная Лапа осталась стоять.

Куда-то исчез Одноглазый, отец Детёныша, вожак львиц. Не отвечал на вызов соперника, не появлялся. Оттого и тревожилась Сильная Лапа, наверное, оттого. Наверное, всё уже ведала внутренним чутьём, как могут львы. Они здесь были втроём – Сильная Лапа, Прыткая, Куцая – но теперь им, наверное, надо искать остальных. Львицы перед родами отделяются от стаи и не ведут родившихся малышей к остальным. Потому что прошлогодние львята превратят малышей в живые игрушки и будут нещадно гонять. Малышам нужно немного окрепнуть перед таким испытанием. Потому их матери не спешат возвращаться. Но у Прыткой и Куцей нет больше маленьких львят, потому что убили быки, теперь эти львицы захотят вернуться к остальным – и Сильной Лапе, пожалуй, придётся направиться следом, вместе с Детёнышем, чтоб не остаться одной. Хотя ей не хочется возвращаться.

Но не слышно пока других львиц, потому спят безмятежно и Прыткая, и Куцая – а Сильной Лапе тревожно. Не может она улечься. Скоро проснутся сёстры. К вечеру непременно проснутся и направятся в полуденную сторону. Туда, где должна быть вся стая. Скоро направятся. И она тоже.

Львы не строят затейливых планов, никаких они планов как будто не строят, хотя превосходно умеют делать засады, окружать добычу и загонять, много что умеют безо всяких планов – и как-то так получилось у Сильной Лапы движение. Само собой получилось. Одно, первое, – а за ним последующие. Она вдруг повернулась согнутым в круг хвостом к солнцу и отправилась на охоту. Одна сама. Потому что так надо.

Она пересекла открытую местность с совсем низкой травой и уверенно направилась к краю болота. Там должны прохлаждаться в грязи быки или коровы с детёнышами, там она сможет выбрать добычу.

Она не ошиблась. Как только земля под лапами стала влажной и вязкой, тут же попались глубокие следы быка, совсем свежие. Наверное, он был за кустами, в осиновой рощице. Львица навострила свои круглые уши в нужную сторону – и тотчас услышала. Бык тёрся о тонкое дерево грязным боком, счищал клещей. Дерево сотрясалось.

Сильной Лапе не приходилось в одиночку охотиться на быка. Львы так не делают. Для быка нужна стая, хотя бы две львицы, когда они вместе. И даже для коровы. Но коровы Сильная Лапа ничуть не боялась, а сейчас она вдруг перестала бояться быка. Он не видел её, не глянул открыто в глаза, не наставил рога, ничем не напомнил, что бык. Он вёл себя как добыча, у которой глаза по бокам, а у охотника – прямо, оба глаза охотницы впились туда, где тёрлась добыча, оба глаза, и оба уха, и обе ноздри. Бесшумно подкралась львица. Не хлюпнула грязь, не зашуршала трава, не хрустнула веточка. Подобрались под живот могучие лапы, оттолкнулись от мягкой земли, вспрыгнули на опешившего быка. Никак не ожидал он такой наглости, совсем растерялся, пустился в бегство со львицей на спине – и проиграл. Нельзя бежать. Не туда попали копыта, тут же увязли, заплелись одно за другое – пошатнулось болото, скакнуло, а бык вдруг повалился. Неожиданно повалился. Нельзя ему было валиться. Никак нельзя. Львица тут же перескочила и зажала в своей пасти бычью морду. Крепко зажала, что было сил, навалилась сверху всем телом так, что самой даже стало трудно дышать, еле-еле дышала. Но у львов широкие ноздри, специальные ноздри, как раз для этого, для подобных захватов; у быков не такие широкие. Бычьи ноздри и рот оказались внутри чужой пасти, для быка внезапно закончился воздух и не стало жизненной силы. Закатились глаза, оледенели. Сбежала душа, не на что было ей больше смотреть. Очень быстро сбежала. Сильная Лапа не успела даже заметить. Держала челюсти на замке, долго держала, будто склеились они, будто срослись в поцелуе смерти на бычьей морде, на бычьем мясе уже. Но у львов и у львиц помимо зубов есть ещё длинные усы. Усы неприметно касались глотки быка и подсказали, что тот больше не дышит. Уже не дышит. А Сильная Лапа всё ещё ждала. Но, наконец, разжала хватку, поднялась, отошла. Гордо рыкнула, призывая Детёныша и остальных, Прыткую и Куцую, чтобы те знали, что большая добыча совсем в другой стороне, не там, где их стая. Большая добыча, много еды. Но никто не отозвался на её короткий рык.

Сильная Лапа нагнула морду к самой земле, чтобы рёв покатился как можно дальше, и протяжно зарычала. На такой рёв отозвались болотные птахи, заголосили в тревоге – поздно было им голосить. Бык уже лежал мёртвый, не было больше быка. Птахи, наверное, поняли сами, что поздно, поголосили и успокоились. Всё же какое-то беспокойство осталось висеть над кустами, что-то почудилось львице в полуденном мареве, что-то совсем не такое, чего она ожидала. Она вновь зарычала, на всякий случай, чтоб упредить то тревожное. Болотные птахи опять заголосили, но уже не так дружно, и быстро умолкли. А тревога осталась.

Сильная Лапа не робкого десятка, главная львица в своём прайде. Некого ей опасаться. Вернулась к добыче, распорола живот, полезла в кишки. Вроде бы снова птахи заголосили, возмутились, наверное – Сильная Лапа подняла голову, поглядела. Не слышно было гиен и стервятников в небе не видно. В воздухе пахло разорванным брюхом быка, вкусными внутренностями – львица не долго колебалась. Вернулась к еде.

Теперь уже птахи молчали. Он неожиданно появился из-за кустов и так решительно направился к её добыче, что Сильная Лапа оторопела. Отпрыгнула в сторону. Даже не рявкнула.

Это был он. Тот, который рычал на закате и который рычал на восходе. Тот, который прогнал Одноглазого. Молодой и наглый. Рыжегривый.

Всё же нервничал молодой лев. Не стал много есть, хотя сразу было видно, что голоден, бока впалые. Только имеются дела поважнее. Вспомнил о львице. Отошёл от еды и горделиво остановился – пускай рассмотрит. Рыжая грива уже как у взрослого, пышная, взора не оторвать, огромным в ней кажется лев, хотя это лишь волосяная накидка, как двуногие накидывают на свои плечи зимой. Но красиво. Величественно. Дрожь пробирает. Вот пасть приоткрыл, потянулся, клыки показал – настоящие, львиные. Силу видать. На спине и боках шкура гладкая, мышцы тугие. Прекрасный лев, не поспоришь с таким, хозяин – но Сильная Лапа вдруг оскалила зубы и бросилась на него в ложном выпаде. Рыжегривый молниеносно отскочил, но не зарычал. На его морде будто застыла улыбка. Шутка это, игра, если он победил старого льва, как может львица в нём сомневаться? Не может. Но львица снова бросилась в атаку, и на этот раз лев не смог так ловко отскочить, увязли передние лапы. Зато лапа львицы нашла свою цель – мотнул лев головой, дёрнулся от удара – и с широкого носа потекла струйкой кровь. Но опять промолчал Рыжегривый, не подал голоса. Играется львица, что ему с этой забавы, не такое видал… А Сильная Лапа сама испугалась, не ожидала, что лев так подставится, страшно ей стало от собственной дерзости, отскочила подальше. Лев тут же за ней: выпростал из грязи лапы, настиг в три прыжка. Львица, рыча, обернулась, готовая защищаться – лев сразу же замер, будто в болото лапами врос. Львица опять отбежала, но лев не стал преследовать. Вдруг вспомнил о еде. Степенно вернулся, разлёгся подле убоины. Послышался треск раздираемой шкуры, хруст костей, чавканье, все львы одинаковы, все так едят, и Одноглазый тоже так ел, не подпускал львиц, но Одноглазого Сильная Лапа почти не боялась – и этого тоже почти не боится. Её ведь добыча. Её!

Львица приблизилась. Лев будто не замечал, всё так же хрустел и чавкал. Сильная Лапа сделала новый шаг и ещё – но теперь лев заметил. Вдруг показал всю свою силу. Прямо взвился от ярости, распахнул окровавленную пасть и зарычал так, что даже кусты затряслись. Отпрыгнула львица, будто смерч подхватил. Не видать ей добычи. Никак. Сразу решила уйти. Сделала небольшой круг, оббежала вокруг льва, потом просто пошла привычным грузным шагом, подгибая передние лапы. Пошла туда, откуда утром пришла. Она не ожидала, что лев отправится за ней, но тот без раздумий бросил добычу и горделивой поступью направился за львицей. Прямо по её следам. На каждый отпечаток её лапы он накладывал свой отпечаток, намного больший – следы львицы просто исчезли, будто и не было её здесь никогда, только он, один только хозяин.

Сильная Лапа не желала замечать преследователя. Шла спокойной походкой, не оборачивалась – но тот так же само шёл сзади, след в след. Львица вдруг разъярилась, внезапно развернулась в прыжке, собираясь напасть, но лев остановился с игривой мордой, как бы недоумевая – и львица замерла.

Однако морда льва вдруг изменилась: сморщилась, пасть приоткрылась, верхняя губа словно пыталась втянуться под нос. Лев учуял спешащих к добыче Прыткую и Куцую. Сильная Лапа упреждающе зарычала, но молодой лев уже не слышал её рыка. Побежал к другим львицам, более податливым. Сильная Лапа видела всё. Прыткая, шедшая первой, оскалилась и остановилась. Лев тоже остановился и вновь стал принюхиваться. Куцая легла в траву, взмахнула обрубком хвоста – лев внимательно поглядел на неё, стал подходить. Детёныш залёг в невысокой траве позади Куцей, Сильная Лапа всё видела, но ничего не могла сделать. Что-то с нею случилось. Так быстро, так просто. Будто один взмах хвоста. Её мускулы оцепенели. Детёныш, за которого она могла отдать жизнь без малейшего колебания, лежал в траве, и огромный чужой лев направлялся к нему, обходя Куцую. Лев направлялся к Детёнышу, а Сильная Лапа не шевелилась. Будто Детёныш стал не родным, таким же далёким, как Одноглазый, таким же слабым, не-львом. Уже не-львом. Кто-то другой уже был в траве. Кто-то другой. Обречённый.

Чужой лев схватил детёныша своей огромной пастью за складку на шкирке, как хватает львят мать, – львёнок послушно замер и вытянулся, растопырив кроткие лапки. Но не мать держала его. Огромная пасть вдруг подбросила львёнка высоко вверх, а затем на лету подхватила и перекусила пополам одним махом. Даже не взвизгнул маленький львёнок. Молча ушёл, как и отец, Одноглазый. Быстро всё кончилось. В мановение ока. Чужой лев презрительно отшвырнул перекушенного львёнка и направился к Прыткой. Та играючи побежала. Рыжегривый – за ней.

Сильная Лапа подошла к одинокому трупику, тщательно обнюхала, потом облизала. Не отзывался детёныш, не мог отозваться.

Повернулась львица прочь и пошла. Туда, где осталось мясо быка.

****

Режущий Бивень притаился за валуном. За соседним валуном прячется Львиный Хвост, напротив них, с другой стороны, Колючий Ёрш и Волчий Клык. И так за всеми валунами, за каждым прячутся охотники. А на плоских вершинах и на прилегающих скалах заготовлены метательные камни, теперь туда вскарабкались проворные молодые охотники, те, кто выступают на мамонтов в первый раз. Они будут бросать камни и метать дротики сверху, тогда как Режущий Бивень и остальные более старшие нападут снизу.

Режущий Бивень – хороший охотник и видный мужчина. Хотя его щупловатое телосложение наводит на мысль, что душа была занята чем-то другим, когда росло тело, и не очень заботилась о широких плечах или бычьих рёбрах. Всё равно он красив. Красота знаменуется слаженностью, а у этих людей всё на месте. И у Режущего Бивня. Правильное, смуглое от загара лицо. Глубокие карие глаза прикрыты густыми сросшимися волчьими бровями. И это как раз к месту. Если б не они, не настоящие охотничьи брови в виде крыльев взлетающей птицы, лицо казалось бы слишком добрым и открытым, как лицо человека, который сидит только в чуме да думает непонятно о чём. Но Режущий Бивень думает об охоте. Сейчас – об охоте, о том, о чём надо. Его лицо насторожено.

Он одет в аккуратные кожаные штаны, на шее болтается ожерелье из медвежьих когтей. Длинные тёмные волосы за правым ухом украшены одиноким орлиным пером. С приходом холодов жена сошьёт ему куртку из меха, а пока его плечи, спина и безволосая грудь покрыты лишь крепким здоровым загаром да красноватой охотничьей мазью, из-под которых едва пробивается затейливая юношеская татуировка рода Медведя племени Людей Срединной Степи.

В небе недвижно повис чёрный коршун. Скоро прибудут ещё коршуны, а потом и вездесущие вороны, это плохой знак, слишком рано здесь коршун. Мамонты могут заметить.

С валуна грозят кулаком зоркой птице. Режущий Бивень серьёзный охотник, он твердит про себя заклинание: «О всевидящий Дух Орла! Не спугни наших мамонтов, которых сам нам отдал. Не оставь нас голодными на всю долгую зиму. Люди согласны отдать твою дань, но чуть позже. Не мешай же нашей охоте сейчас. Прошу тебя, скройся!»

Заклинание, кажется, действует. Коршун снижается, с рассерженным клёкотом скользит над головами охотников и исчезает за цепью камней. Затаился.

Молодой охотник на валуне готов вскрикнуть от радости. В глазах гордые искры. Режущий Бивень глядит в его сторону, но тот как не видит. А мамонты уже близко. Всё стадо. Режущий Бивень осторожно высовывает из-за камня наконечники своих копий. Пускай видят добычу. Большущее стадо несётся без шума, без пыли. Будто во сне. Впереди совсем крохотный Чёрный Мамонт, отважный охотник, приманка. Он мчится согнувшись, вприпрыжку, он сейчас мамонтёнок, зовущий на помощь. Вот он достиг ямы, укрытой ветвями, для него специально наискосок переброшено деревце. Он играючи пробегает по деревцу. Изумительно похож. Пересёк яму, обернулся, трубит, трясёт своим приделанным хоботком.

Плохие глаза у гигантов. Слишком малы. Старая Мамонтиха до сих пор не видит подвоха. Опустив хобот и прижав уши, спешит в ловушку. Три шага. Два. Всё! Грохот, рёв, столбы пыли – кажется, небо само затряслось, а земля и подавно идёт ходуном. С тыла раздаётся дружный клич охотников: мамонты замкнуты, люди с факелами в руках выскакивают из-за камней и преследуют стадо, гонят вперёд. А впереди Старая Мамонтиха ухнулась в яму с острыми кольями, бежавшие позади мамонты падают сверху: один, ещё один, ещё… Рёв. Грохот. У охотников вскипела кровь, сердца готовы выпрыгнуть из груди, так неистово бьются. Перелом мироздания. Человек сверху мамонта. Перелом Человек! Будто все молнии сразу сошлись в одном месте. Яма заполнена доверху, но огромное стадо охвачено паникой и не в силах остановиться. Ведь последние, сзади, не ведают, какой лютый ужас свалился на вожаков. У них свой двуногий Ужас сзади мечет горящие факелы под ноги – и гигантские звери несутся по спинам, по головам своих братьев, заполнивших доверху яму и уже вряд ли живых. Теперь новые спотыкаются, падают, загромождают проход, а последние всё ещё давят. Словно рушится мир. Для мамонтов всамделишно рушится. Раскалывается и рассыпается.

Несколько мамонтов вырвались из затора, бросились по сторонам. Теперь с валунов и со скал им на головы летят камни, звери обезумели от боли, готовы крушить что попало, даже друг друга. В неистовой ярости сталкиваются, мечутся – но никто не уйдёт. Никто не должен уйти. Однако один, кажется, прорвётся. Напал на Соснового Корня, опрокинул защитный камень. Режущий Бивень видит мельком Соснового Корня и успевает подумать, что тому худо. Но он ничем не может помочь. Сосновый Корень далеко, а между ними ещё столько мамонтов, и один уже бросается на него самого и тоже может прорваться.

Режущий Бивень метнул копьё. Целил в ямку на шее, позади уха, надёжное место, но не смог сдержать дрожи, поторопился – бросок неудачный, чуть-чуть промахнулся, и кремневое остриё, задев кость, обломилось. Раненый зверь беснуется всего в нескольких шагах, но между валунами вкопаны колья и вырыт ров, где земля помягче. Обезумевший исполин бросается в ров, падает на передние ноги, мощными бивнями рушит стену песка. Режущий Бивень бросает второе копьё. И снова спешит. Это копьё проходит сквозь ухо и застревает в шее. Из уха сочится кровь, мамонт истошно ревёт, но не перестаёт работать бивнями, заваливая яму под собой. Сверху на того падают камни, два копья Львиного Хвоста вонзились в бок, и прибежавший на помощь Колючий Ёрш тоже добавил своё, последнее – тщетно, всё тщетно. Мамонт ревёт, аж на дыбы взвился, ничто не способно остановить разъярённого гиганта. Ещё немного, и полностью засыплет ров. Тогда вырвется на свободу. И по пути растопчет охотников. Подденет бивнями. Вот он вылезает. Огромный, шерстистый, он кажется до небес, он нависает сверху, как скала, как чёрная скала, готовая обрушиться; огромная шерстистая скала с громовым рёвом нависла, Режущий Бивень видит только её, глаза округлились от страха, все мысли застыли, все чувства куда-то сбежали, нет ничего, только это, только скала – и тут что-то случается новое с Режущим Бивнем. Как-то всё стало медленным, как-то вдруг засверкало, как лёд, ослепительный лёд. И посреди блеска ужас. Ярче всякого блеска. Ужас на кончиках бивней, ужас в грохочущем воздухе, ужас в трясущейся земле. «Так уже было!» - хочет воскликнуть Режущий Бивень. Это всё, что он помнит. «Так уже было!» Он помнит ужас и сверкающий лёд. И огромного мамонта помнит, который вздыбился, как скала. Подтёки крови на белом снегу. Огромный мамонт. Сердце застыло, не бьётся, и память застыла на этом моменте, внезапно застыла – и невозможно понять, какой это лёд, какой это снег и какой это мамонт. Так уже было. Сейчас случится ужасное, прямо сейчас, один только миг остаётся, один только миг – но кто-то кричит совсем рядом, ему прямо в ухо кричит – и застывший последний миг рассыпается. Мамонт навис, а кричит Львиный Хвост, лето сейчас; Львиный Хвост кричит: «Бей!» - у него есть копьё, последнее, третье, и никакого льда нету, и снега, только мамонт перед ним, ревущий раненый мамонт, но недобитый, огромный и страшный, ужасный – однако Режущий Бивень взял себя в руки вместе с последним копьём. Он уже метит это копьё прямо в глаз, тщательно метит и шепчет: «Брат, воткнись глубоко, чтобы не было худо». Мамонт судорожно трясёт головой, Режущий Бивень пытается подладиться под эту тряску, чтоб его рука слилась с движениями головы исполина и, кажется, это ему удаётся. Вот точный бросок, визг, теперь уже жалобный визг, копьё всажено в глаз на целый локоть, самое время просить извинения. «О, большой чёрный мамонт! – кричит Режущий Бивень, еле слыша себя в этом грохоте, рёве и визге. – Прости, что охотник заберёт твою плоть. Не гневись. Со всеми так будет. Когда-нибудь станем квиты». Удивительно, но мамонт, похоже, вполне понимает охотника. Залитый кровью, быстро смиряется. Но чуть дальше другой исполин сумел прорваться – и теперь бросается на охотника. Режущий Бивень слишком отвлёкся на своего зверя, покуда просил прощения, ему не хватает какого-то мига, чуть-чуть он запаздывает, чтоб увернуться. Он видит глаз нового исполина, пылающий уголёк, смерть совсем рядом с ним, смерть достанет его, он ничего уже не сможет сделать, подошёл и его черёд, так стремительно подскочил. Сейчас они станут квиты, уже вот сейчас. Так быстро! Не двигаясь, Режущий Бивень холодно смотрит смерти прямо в очи. Кажется, он готов её встретить. Достойно встретить. Лялякать не о чем. Разве что… Вроде как есть небольшая обида, вроде как что-то возмущено… «Три копья разрешают, всего только три… Глупые правила!» Это последнее, о чём пытается подумать Режущий Бивень, чтобы только не думать о самой смерти, чтобы только не думать… Но удачно пущенное Львиным Хвостом копьё настигает гиганта, тот, вдруг, в самый последний миг спотыкается и, присев от свирепой боли, оборачивается на нового врага. Вовремя Львиный Хвост подобрал копьё! У Режущего Бивня появляется возможность. У него ведь остался за поясом топор, в два прыжка он подскакивает к раненому зверю и сильным точным ударом перерубает сухожилия на согнутой в колене передней ноге. Теперь успеть отскочить, Режущий Бивень хочет успеть отскочить, но хобот гиганта всё же проворнее, удар приходится по щеке, из глаз сыплются искры, скалы резко взметаются – и вслед за ними падает тьма, сплошная завеса.

****

У неё белые зубы. Как снег. Когда этот снег сияет под радостным солнцем. Она шепчет про ямы. Женщины вырыли ямы, он не должен споткнуться, иначе ему её не догнать. Нет, он догонит. Всё равно он догонит. По честному! Напрасно она ему подсказала. Не полагается.

И вот он бежит. Быстро бежит. Она впереди. Он хочет догнать её неподдающейся, он догонит её непременно, она будет его, они будут вместе – бух! Земля подскочила и стукнула по лбу. Сверху сыплется хохот. Ледяной град. Он упал. Он её не догонит. Упал!

Тишина. Внезапная тишина. Она, впереди, тоже упала. Нарочито споткнулась и бухнулась. Так не бывает. Зачем она поддалась?

В тишине поёт жаворонок. Оглушительно звонко поёт прямо над ними, лежащими. И над толпой притихших женщин, вырывших скрытные ямы. Он смотрит в небо, туда, не на неё. Сокол, как дротик, рассёк звонкое небо, расплескал переливы острыми крыльями, но промахнулся. И жаворонок не умолк. Жаворонок всё так же поёт, изумительно звонко поёт, удирая, спасаясь от смерти. Сокол, наверно, настигнет его. Но до тех пор, покуда смертельные когти не схватят, невзрачная птаха всё равно будет петь. До тех пор.

Он опять видит её. Она странная. На ней будто маска, непонятная маска. Она смеётся. Нет, это мамонт смеётся. Мамонт, совсем как она. Мамонт ему говорит:

«Всё ты сгрёб.

Не подавишься?»

Лицо мамонта искривилось в ухмылке, и что-то здесь не так, он понимает: не так, он всё знает, но мамонт уже лезет прямо в рот, засунул длинный хобот, ему противно, он давится, он хочет выплюнуть, всё чужое выплюнуть, мамонтово выплюнуть, чтоб вернулась она, одна она, только она, и пусть поёт жаворонок, ничего больше не нужно, ничего-ничего, всё пускай рушится, только пусть поёт жаворонок – и она!…

Но он видит шамана. Еохор грозит ему пальцем. Хмурое лицо, очень хмурое. Ну да, он же не повинился, он всех обманул. У шамана есть повод. Есть повод…


Он пробуждается то ли от шума, то ли от того, что кто-то бесцеремонно копается у него во рту. Гомон людей перемешан с вороньим карканьем, клёкотом коршунов, волчьим скулежом и тявканьем шакалов. И над всем этим витает густой запах крови.

Он видит небо. Синее небо плотно заполнено птицами. Другими. Не жаворонками. Низким солнечным лучам трудно пробиться сквозь трепет чёрных крыл. Голодные птицы шныряют вверх-вниз, потом падают камнем на землю, бесстыдно подхватывают кусочки чужой добычи и тут же стремительно взмывают ввысь, опасаясь заслуженного наказания. Ведь их долю отложат отдельно. А они, нетерпеливые, выхватывают не своё. Но теперь им ещё нужно отбиться от менее храбрых сородичей, которые со страшным гвалтом налетают на смелых воришек и пытаются вырвать из клюва добытое. Коршуны атакуют ворон. Вороны набрасываются на коршунов. И вороны на ворон тоже. И коршуны на коршунов. Только стервятников нет в этой сутолоке.

Режущий Бивень лежит на носилках из веток. Чёрная Ива, его молодая жена, принесла мех воды и, смеясь, брызгает мужу в лицо. Увидев, что тот открыл глаза, она хватает его за руку, пытается поднять:

– Хватит лодырничать. Пора резать мясо. Костры уже горят.

Действительно, запах крови потихоньку перебивается запахом дыма, не один день предстоит людям свежевать туши, коптить и вялить мясо, истирать в порошок.

Режущий Бивень шевелит ногами. Кажется, целы. Он сможет подняться, он пытается встать, но резкая боль в боку останавливает его полуприсевшим. А через мгновение он и вовсе садится на носилки.

– Прекрати, лодырь! Никто лодыря не понесёт, – хохочет жена, и её беззаботный смех сразу притупляет боль. Режущий Бивень – охотник, не к лицу ему корчиться и кряхтеть, он был непочтителен к мамонту, нанёс смертельный удар прежде, чем извинился – и был за это легонько наказан, мамонт шлёпнул его, как ребёнка, ладошкой – да и только. Жена давно это поняла, потому и смеётся. Пора улыбнуться и ему самому.

Однако во рту у Режущего Бивня не всё в порядке. Правая щека болит, скула распухла, и за щекой плотно напихана трава. Жена замечает его недоумение и, смеясь, поясняет:

– Мамонт взял у Режущего Бивня два верхних малых коренных зуба. Болотная Выдра уже посмотрела рану и положила туда лекарство из разжёванного тысячелистника. Теперь Режущий Бивень стал Сломанным Зубом.

Чёрная Ива хохочет ещё громче, а Режущий Бивень ощупывает распухшую щеку. Что ж, отныне ему труднее будет есть мясо. Но сколько может жена хохотать…

– Чёрная Ива уже принесла инструменты? – голос его заметно не изменился, несмотря на траву за щекой, значит, действительно, всё в порядке.

– Конечно, – отвечает жена. – Вот он, нож моего мужа, – она подаёт ему большой кремневый нож-секач. А в другой руке у неё тут же оказывается нож поменьше, её собственный. Пора за работу. Все уже заняты делом.

– Мамонты никого не забрали с собой? – последний вопрос.

– Нет, все тут, – обратно смеётся жена, обводя грациозным взмахом руки пространство вокруг себя. И коварно добавляет: – Кроме двух верхних зубов одного незадачливого охотника.

Теперь смеётся и Режущий Бивень. Дались ей его зубы. Разве это главное. Разве это?

– Духи к нам благосклонны, как никогда. Кто ещё так сумеет? – веселится Чёрная Ива. Но муж уже глядит строго.

И вправду, пора за работу.

Но сначала за ним остался долг. Львиный Хвост и Гривистый Волк уже вскрыли живот его мамонту, разрезали шкуру толщиной с большой палец, и вынули внутренности. Теперь ждут Режущего Бивня. Режущий Бивень остановился и вроде как думает. Есть ведь обычай, он должен исполнить, от него ждут. А ему почему-то не хочется. Он же был ранен, он может забыть, он… Нет. Они ждут, они не отстанут. Режущий Бивень снимает штаны, остаётся полностью голым. Сквозь вскрытый живот он осторожно влезает в межрёберную полость убитого мамонта, в большую красную пещеру со стенами из рёбер. Одинокая муха одурело жужжит в полутьме густого кровавого запаха. Покуда не стало дурно, Режущий Бивень торопится высказать необходимое Тому, кто, возможно, ещё не покинул эту пещеру. Пусть большой брат не злится и не вредит. Со всеми так будет.

****

Сосновый Корень пропустил мамонта. Его никто не винит, ни один охотник не обмолвился даже словом, будто никто и не видел – но сам-то он всё видел. Он – пропустил.

Ещё перед охотой ему снилось что-то не то. Мамонт снился, тот самый мамонт с впадиной на лбу, которого он и пропустил. Мамонт просто смотрел ему в глаза, во сне смотрел в глаза – и на охоте тоже взглянул. Одним только глазом взглянул – но достаточно. Их взгляды встретились – и… Случилось то, что случилось.

Сначала всё шло хорошо. На Соснового Корня бросилась мамонтица. Она свернула в сторону, туда, где прятался Сосновый Корень, она хотела выбраться из западни, но люди не настолько глупы. Спасаясь от одной западни, мамонтица угодила в другую. Не много она пробежала. Нога угодила в прикрытую яму-ловушку, и зверина с отчаянным рёвом упала. С ней было покончено, она сломала себе не только ногу, но наверняка и хребет, её нужно было оставить умирать, но Сосновому Корню вдруг стало жалко. Она так ревела от боли, её глаза налились кровью, она пыталась приподнять голову, но не могла. Сосновый Корень подскочил сзади и воткнул копьё ей в затылок. Воткнул глубоко, брызнула кровь, а она заревела ещё громче. Тогда он схватил второе копьё и воткнул его тоже. Мамонтица перестала реветь. Она умирала, молча умирала, но налившиеся кровью глаза не закрывались и с молчаливым упрёком смотрели на Соснового Корня. У него было третье копьё, он хотел вонзить и его, но услышал крики. Молодой мамонт прорывался вслед за мамонтицей. Сосновый Корень сразу узнал его. Это был тот, с двойным лбом, он бежал со всех ног, охваченный ужасом, и его нога тоже должна была угодить в присыпанную ловушку, но сверху поспешно кинули камень и промахнулись. Камень попал как раз в яму-ловушку и проломил настил. В последний момент мамонт сумел повернуть. Он бросился на валун, с которого метнули спасший его камень, и так сильно ударил бивнями, что валун зашатался. Тогда мамонт отпрянул и бросился убегать дальше – и тогда на его пути встал Сосновый Корень с последним копьём. И вот это видение ему никак не забыть до сих пор. Мамонт со скрученным под себя хоботом, с прижатыми ушами и обломанным бивнем несётся, а Сосновый Корень стоит у того на пути. Не было смысла кидать копьё спереди, ему следовало отступить и чуточку выждать, покуда мамонт не пронесётся мимо – вот тогда он и должен был метнуть копьё в основание уха. Или прямо в сердце. Или хотя бы в брюхо. Он отступил, замахнулся – и не метнул. Метнул уже позже, когда мамонт промчался, метнул вдогонку – и копьё пролетело у мамонта между ног. Тот удрал. А Сосновый Корень теперь не находит себе места. До сих пор не находит.

Он выбрал самую тяжёлую работу. Вытаскивать туши из главной ямы. Он сам, первым, пошёл сюда. Потому что упущенный мамонт заполонил его думы. Как в тумане всё было. Как-то так, будто там и не он находился. Будто кто-то другой. Вроде как сами копья летели, лишь по привычке. И мамонты сами бежали и падали, один за другим. Он только смотрел. Как со стороны. А там были брызги крови, леденящий душу рёв и муторный запах смерти. А он как будто ушёл куда-то в сторону. Ничего не делал. Рука метала копья, и те сами куда-то летели. А он, ему кажется, он даже и не смотрел, куда они полетят, не хотел видеть. Теперь ему стыдно перед собой. Теперь он залез в яму, где самая тяжёлая работа.

Он отрубил одну ногу, обвязал верёвкой, бросил конец наверх Корсаку. Пускай тянут. Их много там. Нога будто взлетела. Надо скорее рубить другую. Сейчас скинут верёвку назад. Быстро работают там наверху, ловко и споро. Сосновый Корень срезал мешающее мясо, теперь пытается перерубить кость на другой ноге. Быстро рубит, вроде как хорошо, но это руки его сами работают, а думы Соснового Корня совсем в другом месте. «Что скажет теперь его жена? Что подумает? Как же так он упустил мамонта… Плохой охотник. Разве прокормит много детей? Разве осилит?»

Нога отрублена, привязана. А думы всё те же у Соснового Корня: как он так опозорился? Упустил мамонта… Хотя не только он один такой. Мамонтов ведь было меньше, чем охотников. На каждого мамонта по 2-3 охотника. По четыре даже, наверное, если считать и всех первогодок, метавших сверху камни. Конечно, каждый не мог убить. Не хватило мамонтов каждому. Вот и Корсак не убил, и Барсук и … Верёвку сбросили. Ещё одна нога отрублена, пока Сосновый Корень думал, руки сами отрубили, теперь он обвязывает, кричит, чтоб тянули. Тянут. Сейчас новую потребуют. Отрубит им новую, это же быстро, это же не охота… А на охоте… Слабые у него копья… Руки слабые… глаз… плохой он всё же охотник… Плохой.

Все ноги отрублены, хобот отрезан, вдвоём с Барсуком голову отделили, теперь надо под туловище верёвки продеть, чтобы всё оставшееся разом вытянули. Можно продеть, продевают. Сосновый Корень с одной стороны, Барсук с другой, продели, узлом завязали – пусть тянут.

Кричат наверху, подмогу зовут. Как муравьи сейчас вцепятся, и гора шерстистого мяса поднимется вверх. Чтобы освободить для Соснового Корня другую тушу. Её он тоже разделает, быстро разделает, но сначала надо с прежней помочь, подтолкнуть снизу, а то что-то не ладится там у них. Мало людей, наверное.

Сосновый Корень хватается за тушу, ждёт сверху команды. Вот они крикнули: «Разом!», - за свои верёвки потянули, и он тоже подталкивает, аж закряхтел от натуги. Подалась туша, поползла вверх, ещё, ещё. Сосновый Корень снизу толкает, увлёкся, даже забыл о своих думах. Только вот мельком заметил, что Барсук не толкает, а в сомнении покачивает головой. Только подумал об этом – и вдруг сразу треск. Быстро успел отскочить Сосновый Корень, не растерялся. Верёвка лопнула, туша шмякнулась назад. Теперь новую верёвку надо продевать. Сейчас принесут.

Барсук с другой стороны туши тоже не пострадал. Хмурый стоит:

- Вот тебе и верёвка из мамонтовых сухожилий, - недоволен Барсук, - мамонт мамонта не может выдержать. Не хочет своего держать.

- Верёвки не те, - поддакивает Сосновый Корень. – Крепче нужны, - хотя какие могут быть ещё крепче? Просто так он сказал, не думая.

- Да, - вздыхает Барсук. – Вот раньше, сказывают, были верёвки. Их долгими зимами сплетали из паутины… Это были верёвки! Всё наше стадо одна верёвка удержала бы… Сейчас ни у кого уже не хватит усердия, чтоб такую верёвку сплести. Паутины даже не наберут достаточно. Даже и не попытаются. А раньше, сказывают, даже сети сплетали из таких верёвок. Мамонта запросто можно было поймать такой сетью.

Барсук намного старше Соснового Корня, виски уже давно тронуты сединой, много больше Барсук повидал и знает побольше. Сосновый Корень никогда не слыхал про верёвки из паутины, но раз Барсук говорит, не станет же тот врать. Сосновый Корень удивлён такой верёвке, особенно сети, но как это, собирать паутину… Сколько же надо собрать?.. Всё лето на карачках ползать? И то не наберёшь… Нет. Его интересует другое оружие:

- Зато копья раньше похуже были. Наконечники не такие острые делали, грубые. Потом лучше стали делать. Когда-нибудь ещё лучше сделаем. Крепче, острее.

Барсук внимательно смотрит Сосновому Корню в глаза. Сосновый Корень смущается. Как будто бы догадывается, о чём может подумать Барсук. Копья, мол, ему помешали. Наконечники не такие. А вот Режущему Бивню не помешали. Пронзил-таки мамонта, прямо в глаз попал стоячему, а не лежачему. И другие тоже справились. Им ничего не помешало. А ему?

Стыдно Сосновому Корню, опять ему стыдно. Отвернулся от Барсука, тушу разглядывает. Хотя его никто не стыдит. Никто никого не стыдит. Не принято даже об этом упоминать, а попрекать и вовсе зазорно, но Сосновый Корень сам себя попрекает. Потому что узнает жена, узнает Игривая Оленуха, как он охотился, сколько мамонтов поразил, и хоть не скажет ни слова, но ведь обидно подумает. Наверняка подумает. Стыдно Сосновому Корню.

Сбросили новую верёвку. Барсук уже продел со своей стороны, а Сосновый Корень зазевался, задумался. Окрикнул Барсук, тогда спохватился. Подхватил верёвку, вытянул. Пускай опять сверху тащат.

Тянут. Сосновый Корень подталкивает. Обеими руками вцепился, изо всех сил толкает. Если ещё верёвка порвётся, придавит тогда Соснового Корня, слишком уж он увлёкся, почти целиком под тушу подлез, словно на плечи себе взвалить захотел. Но выдерживают обе верёвки, и новая, и старая. Исчезла туша за краем ямы, только песок вослед осыпался. За новую надо браться.

Опять Сосновый Корень отрубает ногу, потом другую, потом ещё. И опять будто не он это делает, будто кто-то другой работает за него. Кто-то чужой распоряжается его руками, кто-то чужой кричит: «Тяните!» Кто-то чужой поддакивает Барсуку, когда тот говорит. А самому Сосновому Корню слышится смех. Жена его громко смеётся, Игривая Оленуха, такая красивая, такая хорошая, самая лучшая – она где-то смеётся. Смеётся над ним. А он в яме. Он режет, рубит, обвязывает, толкает. И всё равно слышит смех. Не смолкает тот смех. Не смолкает!

Прямо над ямой кружит стервятник. Совсем низко кружит. Сосновый Корень даже отчётливо видит блеск его глаз. Глаза стервятника блестят от обилия мяса, от такой прорвы, но Сосновому Корню мнится другое. И этот тоже смеётся над ним! И этот тоже сверху всё видел. Как же так получилось? Вчера ещё было всё по-другому. Вчера ещё он был лучшим разведчиком, самым лучшим, обнаружившим мамонтов, вчера ещё он мог рассказывать - а сегодня?.. Что он расскажет сегодня? Что?.. Два копья воткнул в лежачую. Третье мимо. И кто теперь вспомнит про удачливого разведчика? Сегодня будут говорить совсем о других. О тех, у кого копья не улетают впустую. О них. Не о нём.

Плохо Сосновому Корню. Болит голова. Муторно на душе. Тошнит его от обилия мяса, от запёкшейся крови, от вездесущих мамонтовых кишок, от жужжания мух – ото всего. Надо вылезти ему из ямы. Пускай Барсук один теперь рубит. Кто-нибудь спустится другой. Будто пива хмельного напился Сосновый Корень, даже шатается.

Старейшина Бурый Лис заметил, подошёл сзади к Сосновому Корню, руку на плечо положил:

– Устал, должно быть, Сосновый Корень. Пускай отдохнёт. Хорошо в яме действовал.

У Бурого Лиса язык не раздвоен, все это знают. Бурый Лис хочет, чтобы Сосновый Корень отдохнул. А Сосновому Корню ещё больше стыдно. Повернулся назад, пошёл к яме обратно. Спрыгнет и станет дальше рубить. До конца. Пока всё не закончат. До самого конца.

****

Режущий Бивень любит свою жену. Высока ростом, стройна, умелая и прыткая, сильная, свежая – лучшую женщину разве можно сыскать охотнику? Нельзя. Негде. У неё гладкая любвеобильная кожа, её руки нежны как ветки берёзы, тело как мечтательная грусть речной ивы, свесившейся над водой – но главное… главное то, что всё это любвеобилие, вся эта мечтательность, всё… принадлежит ему. И он сразу запутается в словах, если захочет о ней рассказать, хотя бы приблизительно. Просто Чёрная Ива прекрасна. Воистину. Не зря он вырезал из бивня её фигурку, очень умело вырезал. Он должен был вырезать Мать-Землю, а вырезал Чёрную Иву. Он вложил туда всё своё мастерство и даже кое-что большее. Даже длинные изысканные ресницы получились как настоящие, даже короткие торопливые ногти – всё было там, в этой фигурке. Фигурка так походила на Чёрную Иву, что та захлопала в ладоши от восторга, когда увидела… Но она не должна была видеть… Он должен был вырезать толстую старую Мать, как делали раньше, как делали предки, как делали все. Но у них ведь не было Чёрной Ивы. А у него есть. И он вырезал её. Само собой так получилось. Прекрасная была фигурка. Он очень тонко перенёс любимые черты на податливый бивень, он долго просил этот бивень поддаться и вместить красоту,.. но Чёрная Ива напрасно хлопала в ладоши от восторга. Когда фигурку увидел шаман, тот похвалил резчика за мастерство, а потом обозвал глупцом. Еохор сказал, что раз Чёрной Иве так понравилась фигурка, её душа может нечаянно переселиться туда, и тогда глупый резчик останется с резной Чёрной Ивой из бивня. А ещё он якобы обидел предков и даже Великую Мать. Землю обидел. Всех он обидел… Все просто завидуют его Чёрной Иве, и шаман приказал уничтожить фигурку немедленно и принести искупление, а он… Он сделал по-своему. И не повинился. И не повинится. Никогда не повинится. Потому что он прав.

Режущий Бивень вырезал и затем вытащил огромное мощное сердце гиганта. Два таких сердца по тяжести будут как Чёрная Ива. Ну, может, чуточку легче. Но только самую чуточку. Она ведь как пёрышко. Он поднимет одной рукой.

Она нарезает большие куски мяса на длинные узкие полоски и раскладывает на шкуре. Он порезал сердце и нарубает для неё большие куски, но временами останавливается и исподтишка поглядывает на увлечённую работой жену. Её колышущиеся смуглые груди с нежными сосками опять не дают ему покоя, он взял бы её прямо сейчас, забыл бы обо всём и взял бы, ведь она – сама молодость и сама красота. Она словно сила весенней земли, ждущей дождя. Перед ней не устоять. Нет…

Рядом с ними работает Львиный Хвост со своей женой. У этих дела тоже ладятся, как у всех. Проворно работает Львиный Хвост. Явно хочет обогнать Режущего Бивня. Постоянно поглядывает в их сторону. Разрубит побольше кусок и подглядывает: а сколько разрубил Режущий Бивень, а сколько разрезала Чёрная Ива? Режущего Бивня такое внимание не злит. Он только улыбается. Копьё Львиного Хвоста спасло ему жизнь. Если б не тот, если бы не успел… Но так все поступают охотники. Сделал как должно. Режущий Бивень тоже бы так поступил, не задумываясь. И даже говорить об этом не полагается. Ничего нет особенного в таком деле. Охотник стоит за охотника, как брат за брата. Они и есть все братья. По-другому нельзя.

Но забыл уже Режущий Бивень про Львиного Хвоста. Опять за женою подглядывает. Опять женою любуется. Рубит мясо, режет – и любуется. Какая она… невыразимая! И она с ним. Его жена! Но вдруг закричала сверху ворона, о чём-то своём закричала, о мясе, наверное, но Режущий Бивень как испугался. Как будто ему закричала. Всё же шамана ослушался. Всё же фигурку не сжёг. Не может беды какой приключиться? «Не может», - успокаивает себя Режущий Бивень. Жену свою он вырезал из бивня мамонта, его это дело, шамана вообще не касается. Не Большую Бобриху же вырезал, - Режущий Бивень даже морщится, вспомнив толстую и сварливую жену шамана, старуху противную. Даже остановился Режущий Бивень, работу вдруг прекратил, перестал резать. Но Чёрная Ива удивлённо на него взглянула, улыбнулась – и всё мигом исчезло. Нет никакой Большой Бобрихи. Чёрная Ива одна только женщина, других вообще нет, для Режущего Бивня – нет, не существует. И совсем не о чем беспокоиться, когда она рядом с ним. Что может быть тут неправильного? Что может быть дурного? Наказали уже Режущего Бивня за всё. Вот, мамонт зуб выбил, два зуба. Так может, это и была месть за фигурку из мамонтова бивня, того же зуба? Тогда теперь он в расчёте с духами. В полном расчёте. Режущий Бивень опять улыбается. Режет мясо и улыбается. Какая всё-таки ерунда, эти его опасения. Духи ведь обитают далеко, где-то там, на небе и под землёй. И так уж ли много дела им до людей? До какой-то спрятанной фигурки, спрятанной, а не сожжённой? Вот самому Режущему Бивню разве так много дела до духов? Разве следит за ними неусыпно, и днём, и ночью разве глаз не смыкает? Почему же им тогда должно быть до него дело, до него и до его жены?.. Почему?

Серые галки сидят на широких ветвях ближнего тополя. Сидят парами. И одна птица вдруг спорхнула вниз, когда Чёрная Ива на миг отвернулась, бесстрашно склюнула упавший мясной огрызок прямо у неё под ногами. И тут же обратно взлетела на ветку. С добычей.

Чёрная Ива заметила и всплеснула руками: «Ах ты седовласый воришка! Ну ладно уж, ешь».

Но воришка украл не для себя. Для неё, для подруги. И та уже кланяется подобострастно и плаксиво щебечет, словно галчонок. И он, как галчонку, пихает ей лакомство в клюв, проталкивает прямо в глотку. Подруга сглотнула и аж засветилась от удовольствия к зависти остальных. А воришка подбоченился горделиво, взъерошил голову, прикрыл томно глаза и уже подставляет подруге серую шейку: «Почисть-ка теперь мои пёрышки! Отрабатывай!»

Отрабатывает. И Чёрная Ива нет-нет да и глянет туда – и опять улыбается, молвит: «Хитрец». А Режущий Бивень исподтишка наблюдает за нею, и когда она произносит: «Хитрец», – он всегда отворачивается, словно не слышит.

У Режущего Бивня помимо зубов разбито бедро и плечо. Но кости целы. Жена вместе со знахаркой Болотной Выдрой наложили ему повязки из размягчённой коры с нужными листьями, покуда он путешествовал во тьме, быстро всё заживёт. Если б мог бы он сейчас уединиться со своей Чёрной Ивой, зажило бы ещё быстрее, это уж точно. Но он вынужден здоровой рукой разрубать тушу. Рубить левой не так привычно, но хороший охотник всё может, а он ведь хороший охотник, он сегодня это ещё раз всем доказал, и жена, несомненно, сейчас им гордится.

Будто поймав его мысли, жена бросает и в его сторону тайный улыбчивый взгляд, глаза их встречаются – и они уже оба смеются. Как дети.

Детей у них пока нет. Чёрная Ива совсем молодая. Но скоро будут и дети, Режущий Бивень не сомневается. Уж он постарается. Не всё же ей мясо полосовать.

Подруга Чёрной Ивы кличет их к большому костру. Лучшие куски поджарены, печень и сердце для духов готовы, можно начинать пир.

****

Шаман Еохор, идя по кругу, размашисто бьёт в бубен. Так стучит сердце. Но не одно, маленькое, а большое. В котором все сердца сразу. Бум-бум-бум…

Сверху на голове шамана закреплена уродливая Маска мамонта в виде человечьей головы с круглыми ушами и маленькими бивнями во рту. Уродливой она кажется для людей, да и то только для не понимающих, для женщин в первую очередь. Темя маски увенчано чёрным диском Луны, на котором сидит дух Кумира. Одет шаман в ритуальный передник из рыбьей кожи с изображениями духов-помощников, передник подпоясан широким поясом Силы. На голой груди Еохора вытатуированы змеи и морда Медведя. Поверх татуировки, поперёк, сегодня проведены красные и чёрные полосы специально для душ мамонтов, чтобы ввести в заблуждение. На шее на крепкой нитке болтается зелёное нефритовое Кольцо Всех Миров. В таком наряде шамана трудно узнать. На него опасно пристально смотреть. Духи входят в него.

На нижних ветвях молодой кудрявой берёзки развешены деревянные фигурки зазываемых духов, идолы. Их имена на древнем тайном языке известны немногим. Только тем, кому полагается знать. Для остальных же достаточно таинственных слов и того, что и так видно. Внизу под деревом полыхает священный огонь, на котором поджариваются дары обитателям неба и грозным стихиям земли. Огонь изрядно приправлен чистым сушёным шалфеем, дым благовонный, духам понравится.

Охотники становятся в круг и берутся за руки. Женщины и дети позади круга, они подносят цветы и свежие зелёные ветки, чтобы в последний раз накормить души мамонтов.

Режущий Бивень не может стать в круг. Он пролил свою кровь, провинился. Он и ещё трое охотников. Эти четверо становятся на колени внутри круга, по правую руку от шамана.

Шаман берёт в руки трещотку. Всё племя замерло, и только трещотка тревожно трещит, и ей вторит зычный глас Еохора. Он взывает к солнечному восходу, к дающему силу полудню, к проницательному закату, к очищающей ночной стороне, к небу, к земле, к срединному миру. Всех духов зовёт он в свидетели. И великого духа Мамонта тоже.

И духи нисходят. Входят в колышущиеся фигурки. Шаман кормит фигурки свежей кровью, а потом просит прощения у духа Мамонта.

Покормив духов, Еохор берёт в рот варган. Деревянный варган по размеру не больше свистульки, трудно даже и разглядеть, да и не полагается особо глядеть. Полагается слушать. Будто сами духи запели. Духи скал и камней, подземные духи. Звуки кажутся потусторонними, невозможными, чужими. Будто наструганными из камней. Души мамонтов их услышат, испугаются, остерегутся. Поймут, что духи так рассудили, что люди тут не при чём, незачем держать зло на людей. Незачем.

Смолк варган. Шаман Еохор отступил в сторону. Охотники долго стояли вкруг. Теперь начинают свой танец, все вместе. Не расцепляя рук, все вместе делают шаг назад, громко притопывают левой ногой – и теперь шаг вперёд, взмах руками. И снова назад. Обратно вперёд – и новый взмах. Женщины бросают поверх голов охотников цветки и зелёные ветки внутрь круга. А охотники дружно запели песню:

Могучий гигант с бурой шерстью!

Нет никого сильнее тебя,

Нет никого мудрее тебя,

Нет никого прекрасней тебя

Из тех, чьи следы остаются в степи.

И что тебе жалкий нелепый охотник,

Который вышел с копьём в своей хилой руке.

Рука его жаждала бросить большое копьё

И облегчиться…

Режущий Бивень взывает к Великому Духу. Он отнял плоть бурого мамонта, но ведь так будет и с ним, ведь он, когда придёт время, отдаст свою плоть и уйдёт в другой мир, туда, куда спроваживают сейчас охотники тени мамонтов. Это не просто. Тени большие, громадные, приникли к земле, присосались – и всё же с каждым дружным взмахом охотничьих рук поднимаются в воздух, парят. Женщины швыряют для них их любимые угощения, сосновые ветки, цветы, охапки листьев – пусть не держат зла тени мамонтов, пусть не мечутся над землёй, пусть поймут, что Великий дух так рассудил, что сегодня выпало жить здесь охотникам; им – уходить и рассеиваться. Чтобы когда-то вернуться обратно.

Радостны люди. Но один человек всё же в трауре. В притворном трауре. Чёрный Мамонт стоит поодаль, не участвует в танце, ему не полагается. Высокий, черноволосый, виден издалека, даже с колен. Чёрный Мамонт глядит в сторону женщин, не на охотников. Режущему Бивню это кажется несколько странным, ведь всё же траур притворный, ведь всё же душою Чёрный Мамонт наверняка с охотниками, а вот глядит не туда. Режущий Бивень знает, куда глядит Чёрный Мамонт, догадывается – и теперь ни о чём уже думать не может, только об этом.

Шаман снова бьёт в бубен, громко-громко бьёт в бубен – и вдруг прочной глыбой падает тишина. Остатками жертвенной крови шаман заливает священный огонь, пламя гаснет, шипит, обращается в густой дым, возносящийся в царствие духов. Застывший круг распадается. Охотники обнимают друг друга. А женщины мягкими ветками игриво стегают четвёрку проливших свою кровь. Режущий Бивень очнулся от своих дум, закрыл глаза и мысленно просит прощения, ощущая удары пахучих веток по голове и плечам. Правда, ему не совсем понятно, в чём же его вина? Это тоже притворство, как у Чёрного Мамонта, с показным смирением он терпит все игривые удары. Так нужно, так заведено, конечно, никто не посмеет роптать, никто не поймёт такого ропота. Смирение, только смирение. Режущий Бивень изображает смирение или и вправду смирился. Наверное, вправду. Женщины выбивают остатки вины, вытрясают дух зла. И когда стеганья прекращаются, Режущий Бивень может подняться с колен. Теперь он такой, как и все, теперь он очистился и обнимается с остальными охотниками; потом к ним подбегают женщины, дети – и все стремятся дотронуться до счастливых победителей. И вот, наконец, начинается пир.

****

Одинокая львица как ветер – свободна. Как много ей видно одной: никто не тревожит, не беспокоит. Можно наблюдать за бегущими облаками, за блестящими узорами солнца в траве, за скучающими древесными тенями и за шелестом щуплых листьев, за усталым бормотаньем травы – за всем. Можно прикасаться, щупать всеми чувствами, как катится по земле лето, как день набухает и кувыркается, как бесшумно крадётся ночь. Львы – как все звери, не как двуногие. Нет у них в голове сита, которое отсеивает чуть ли не половину из того, что можно слышать, видеть и чуять, оставляя взамен только одно, непреклонное – у львов тоже есть непреклонное, но не такое… Оно – внутри. Потому нет нужды им что-то придумывать и тосковать, когда придуманное не стыкуется с тем, что видят глаза и слышат уши. У львов глаза видят заранее и уши слышат заранее, до того, как придумать. Многие полагают, будто львы только спят. Когда львы все вместе, тогда они, действительно, долго спят. Но когда львица одна, её тянет вперёд, будто сама даль машет хвостом перед ней, как вожак. Львица следует за вожаком. Всё интересно на этой земле. Как солнце выплёскивается по утрам, как укрывается вечером, как бегут легкокрылые облака, как блестят звёзды, как бормочет трава – они все говорят об одном, они шепчут: «Иди!» Как идёшь на охоту за пищей, так иди на охоту за жизнью. Не сворачивай. Иди и смотри, нюхай и слушай, чувствуй и ощущай. Нечто подобное все говорят, всё и вся. Нечто подобное чувствуется, не выразимое, но живое.

Длинное узкое облако вытянулось навстречу, будто огромный разбухший червяк. У него белое туловище, заострённая морда и синяя прорезь на месте глаза. Червяк глазел вниз, прямо пялился – и Сильная Лапа остановилась. Она забрела далеко на восход. Здесь кончались владения стаи, дальше львицы никогда не ходили, дальше было чужое, неведомое, раньше было чужое, неведомое, но не сейчас. Сейчас всё казалось своим: жёлтые свалявшиеся травы, скользящий над травами жаркий ветер, зигзагами убегающий вдаль овраг, сыплющиеся сверху, будто дождь, будто радужные пылинки, крапинки всепронизывающей Силы – всё это своё. Принадлежащее Сильной Лапе. Да, именно здесь было своё, а сзади – туда львица не собиралась оглядываться. Ничего не было сзади, совсем ничего. Какой-то бесплотный туман: тянучий, противный. Въедливый, как туча клещей. Сразу накинутся клещи и станут сосать. Не было пути назад. Не существовало.

Львица вдруг улеглась: подобрала под себя лапы и опустилась на жёсткое ложе из низкой травы. Вдали что-то происходило. Небо за оврагом струилось в обратную сторону, будто плясало, и при этом всасывало в себя столбы пыльной земли. Воздух вокруг колебался, как болотная почва, качался, шатался, рассыпался на полосы, кружился пятнами. Львы не боятся болот, у них широкие лапы. Гиены боятся болот и отступают, быки вязнут, а львы не боятся. И небесных болот не боятся тоже. Львица смотрела, как пляшет марево, будто видела такое впервые, будто верила появившемуся посреди пляски озеру, которое, поколебавшись, излилось рекой, а в той реке бродил чёрный мамонт. Один.

Странным был мамонт. Печальным. Каким-то таким не из привычного мира. Каким-то таким, с чем не сталкивалась Сильная Лапа, не желала сталкиваться. Не хотелось ей видеть мамонта – и тот расплылся в знойном воздухе. А потом солнце скрылось, упала тень – и львица вдруг как-то так оказалась на высоком обрыве, поросшем соснами, а далеко внизу раскинулось озеро, и в том озере плавало много двуногих, так много, как муравьёв. Но среди этих людей плавал медведь, выделялся, как главный, бесспорный вожак. Он мог охотиться на любого, он был охотником, странный медведь белого цвета, необычный медведь. Медведь быстро плыл, быстрей любой рыбы, а за ним нёсся лев, за главным охотником гнался он… Рыжегривый. Львица поморщилась сквозь дрёму, львы не любят воды, недолюбливают, вода годится только для питья, не для плаванья – а эти так быстро плыли, что львице стало страшно: если медведь взберётся сюда, на обрыв, чтобы стащить её в воду, сможет ли она убежать? Что-то ей подсказывало, что, кажется, сможет, но в лесу много медведей других, обычных. Львица забеспокоилась, а внизу белый охотник настиг двуногого и перекусил пополам, словно детёныша. От двуногого осталось полтуловища, озеро окровавилось, а откуда-то сбоку пришёл сильный шум. Шум был серьёзный – и львица мгновенно очнулась, вскочила на лапы.

За оврагом над степью быстро двигалось тёмное облако, из него до самой земли пророс пыльный столб, который шумно вращался, вздымая вверх клочья травы и тучи пыли. Смерч стремительно приближался, его мощный рёв заглушил все остальные звуки – и Сильной Лапе стало страшно. Со всех сторон поднялся ветер, помчал новую пыль навстречу столбу и будто подталкивал львицу тоже туда, через овраг – и в воронку, а потом, как пылинку, дальше, в чёрное облако. Она побежала, понеслась прыжками прочь, встречный ветер свистел в ушах, засыпал глаза землёй и пытался сбить с ног. Будто жуткий сон приснился. Но львица уже не спала. Проснулась. И где-то сзади смерч вдруг повернул – и быстро всё стихло, ветер улёгся, как не было. Снова светило солнце, вокруг пахло никчемной пожухлой травой, а впереди, заметив львицу, свернулся клубком дикобраз.

Она подошла к колючке, осторожно обнюхала, стараясь не приближаться к его острым иглам; дикобраз не шевелился – и львиная лапа вдруг попыталась поддеть его снизу, чтобы перевернуть, но резко отдёрнулась, потому что в ней уже торчало несколько длинных игл.

Львица негодующе фыркнула и поплелась на трёх лапах прочь. Немного отойдя, улеглась на землю и стала выдёргивать иглы зубами. Сделать это было непросто. Хрупкие иглы легко ломались, но их зазубренные концы по-прежнему оставались в лапе, не желая выходить вон. Пораненная лапа неприятно зудела.

Львица решила передохнуть. Наступал вечер, низкое небо впереди окрасилось соком рябины – львица смотрела туда, не мигая, будто чего-то ждала, будто было там что-то ей нужное – и, наконец, дождалась.

Львиный рык катился так быстро, как давешний смерч. Казалось, можно даже видеть, как никнет трава на пути, как вздымается в испуге пыль. Мощно ревел Рыжегривый, как надо, по-настоящему. Лучше Одноглазого. По-настоящему. Истый хозяин степи, тот, кто призван нести львиную долю вместе со львицами. Львиное семя. Рёв достиг Сильной Лапы, прошёл сквозь неё – и что-то там задрожало внутри, затрепетало, огромное сердце забилось быстрей, закрученный хвост сам собой подскочил, а под хвостом защемило. Львица вдруг встала и быстро пошла. Даже про иглы забыла. Несколько раз наступила на пораненную лапу, опомнилась. Опять улеглась. Стала зубами выдёргивать острия игл.

На этот раз всё получалось. Невзирая на боль, она выдёргивала остатки иголок с кусочками собственной плоти, и ничто не могло её остановить. А там, на закате, опять ревел лев, рёв катился над степью, достигал львицы, хлестал по ушам, по хвосту, по всему телу – и львица пошла. На всех четырёх лапах пошла, хотя из одной сочилась по капелькам кровь.

Совсем солнце село, спустилась ночь. Закатный лев успокоился – и львица тоже теперь не спешила. Опять улеглась, стала облизывать лапу с запёкшейся кровью, потом заодно и другую, словно задумавшись – но о чём львице думать? Не думают львы. Сразу действуют. Поднялась Сильная Лапа и направилась дальше. Она уже знала, куда.

Ночь выдалась лунной. Кругломордое светило изо всех сил румянилось, заливая притихшую степь потоками призывного света. Львов такой свет зовёт на охоту, а их жертв заставляет оглядываться и остерегаться. Однако для лёгкой охоты было слишком светло, Луна и не думала прятаться или хотя бы мигать. Обычно в такие ночи львы охотятся на лошадей. Лунный свет разморит жеребца, потянет на подвиги среди кобылиц – вот тогда и появится львица как снег на не ждущую голову. Но сейчас табунное время прошло. Кобылицы уже давно отелились, не до игр им было, жеребята успели подрасти, стали прыткими – не догонишь в открытой степи без засады. Но Сильная Лапа гоняться не собиралась. Она теперь шла к Сурчиной лощине.

Сурчиное поле изрыто норами. Оно удобно зажато между склоном холма, поросшим кустами терновника, и глубоким оврагом. Сурки понарыли здесь множество нор – и если удастся загнать сюда травоеда, то и гоняться особо не нужно. Подожди только, покуда разгорячённое копыто угодит на бегу в нору – повалится лошадь и даже бык – иди и подбирай. Львы давно это знают. И часто охотятся здесь. И двуногие тоже охотятся. Эти ещё понарыли дополнительных нор, чтобы уж точно ни один быстроног не смог проскочить, не споткнувшись. Но двуногие здесь охотятся днём. А львы предпочитают ночь.

Однако Сильная Лапа была одна, без напарниц. Одинокому льву не часто везёт на охоте, и всё же охотник остаётся охотником. Табунок быстроногих носатых сайгаков брёл как раз в нужном направлении, ветер дул сбоку, не сзади – вполне можно было попробовать поохотиться. Сильная Лапа ускорила шаг, прижала торчащие уши, вся вытянулась, как нацеленный дротик. Она знала, что проворных сайгаков ей никак не догнать, потому и особо не пряталась – не застывала, не ложилась на землю – бежала ускоренным шагом, готовая перейти на прыжки, как только сайгаки её обнаружат.

Сайгаки заметили хищницу. Фыркнула самая бдительная антилопа, испуганно всхрапнула, да ещё громко стукнула по земле передней ногой – и понёсся по степи неудержимый ветер, оставляя за собой цокот и пыль. Львица бросилась следом, даже не примеряясь, не особенно быстро бежала, видела, что сайгаки её перехитрили, не поддались на уловку, не побегут на сурчиное поле и не споткнутся. Оббегут холм с другой стороны и исчезнут. Только призрачный запах останется да следы. От которых нет проку.

Сильная Лапа остановилась и учащённо дышала, восстанавливая силы. Сайгачий табун почти исчез за холмом, львица всё ещё провожала его остывающим взглядом – и вдруг что-то случилось. Вдруг развернулись сайгаки и ошалело помчались обратно, прямо на львицу. Сильная Лапа тут же впласталась в траву, подобрала задние лапы к прыжку, приготовилась, замерла. Но сайгаки учуяли львицу, опять развернулись, и теперь, наконец, побежали туда, куда следовало. Понеслись, сломя головы. Сильная Лапа вскочила, чтобы их подстегнуть, чтоб быстрее бежали – но объятые ужасом травоеды мчались и так со всех ног – ведь с другой стороны за ними спешил грузный лев, Рыжегривый.

Сильная Лапа ничуть не смутилась. Эта охота была её, это она её начала – и не отступится. Что есть силы, гналась за сайгаками, но львиная сила, хотя и могучая, всё ж таки коротконогая, быстро требует отдыха. Опять уходили сайгаки, теперь направились вверх, по холму, наверное, знали про коварную лощину – не догнать быстроногих сайгаков ни львице, ни льву. Не догнать. Рыжегривый остановился вдали, Сильная Лапа тоже запыхалась, села, приподнимаясь над землёй, словно прощаясь с добычей до другого раза, до скорой встречи; потом её гибкий хребет изогнулся – и она повалилась в траву.

И опять произошло неожиданное. Не успела львица отдышаться, как что-то заставило её вскочить. И не просто вскочить, а сразу помчаться. Одна чересчур нервная сайга отбилась в панике от стада и понеслась по сурчиному полю. Не долго неслась. Вот прыжок, вот ещё, задранный хвостик вдруг будто завис – а потом взметнулись копытца выше хвоста и… свершилось. Шмякнулось тело об землю, взвизгнуло горло, забились в неразберихе ноги – уже не найти им опоры, уже не поддержат сайгу, не унесут. Поздно.

Сильная Лапа поспела первой к добыче. Тут же схватила за глотку и перекусила гортань. Подняла ещё бившуюся в зубах антилопу, потащила к оврагу.

Но Рыжегривый её настиг. Упреждающе зарычал – добыча принадлежала ему, вся добыча принадлежит льву, львице только остатки. Сильная Лапа покорно остановилась, разжала челюсти и отскочила. Едва успела добыча упасть на землю, как хозяин-лев её подхватил своей страшной пастью и играючи подбросил вверх, как пёрышко. Да, добыча его – не поспоришь, не станешь драться – Сильная Лапа пошла вдоль оврага, не собираясь оглядываться… но всё же оглянулась, не услышав треска раздираемой шкуры и хруста разрываемых костей.

Вновь случилось так, как обычно не случается. Лев отошёл. Обозначил права на добычу – и отошёл. Ждал назад львицу. Хотел поделиться. Хотел предложить ей подарок. Могучий хозяин степи – как птичка какая-то, как певчий дрозд, как ворона, как галка. Но всё поняла Сильная Лапа. Не растерялась. Вернулась. Обхватила передними лапами круп добычи, подмяла под себя, развернула, облизала, примериваясь, и ловко вспорола зубами живот. Вытащила кишки, стала выдавливать передними резцами их содержимое, будто процеживая – там содержалась вся сила травы, львам ведь тоже нужна эта сила, львам и львицам. После кишок – задние ноги, самое вкусное, потом стала слизывать шершавым языком мясо с рёбер, потом… Потом не вытерпел Рыжегривый, присоединился, смиренно пристроился спереди, у головы, будто они поменялись телами, будто львицей был он, будто просился, выражая покорность – Сильная Лапа не стала рычать: пускай насыщается. Пусть будет рядом. Так ведь бывает. Там, где львица, там нужен когда-нибудь лев. Пускай будет.

****

Что может быть вкуснее свежеподжареного сочного мяса? Особенно, если это мясо – мамона. Особенно, если вырезано из отборных мест, таких, как горб на спине. Пускай добыча оказалась не слишком упитанной, даже, наоборот, худой – всё равно, люди так соскучились по мамоне, многим она давно уже снилась. И вот – те сны сбылись. Лакомятся все: охотники, женщины, дети. И даже старики пришли уже из стойбища, принесли соль и приправы. И даже приблудным волкам в стороне набросали ненужных кишок и хвостов.

Пирующие облепили пригашенные костры, ворошат золу, выхватывают из ароматного дыма, втыкая острые костяные палочки, дымящиеся куски мяса, немного отходят назад, садятся, а освободившееся место у огня тут же занимают следующие.

Все разговоры мужчин теперь о пиве. Как бы сейчас оно пригодилось. Пора отправлять женщин в степь по зерно. И в лес пора за рекой, орехи поспели. Самим же мужчинам подошло время готовить сети. Благодатная пора! Скоро пойдут по реке на нерест невообразимо вкусные таймени. Такие же вкусные, как большие осетры. Но осетров нужно бить острогами поодиночке, а таймени идут целыми стаями, косяками, такими огромными косяками, что сразу вскипает вода. Их едят даже сырыми, вкус этой благодатной рыбы столь нежен, что огонь только попортит её. Ради тайменей можно забыть на миг и о мясе мамонта, о благословенной мамоне. Даже бобровый хвост не вкуснее. Режущий Бивень положил на колено свой остывший кусок и увлечённо рассказывает Львиному Хвосту, как нескончаемые рыбы шли вверх по реке прошлым летом. Львиный Хвост согласно кивает, и когда собеседник замолкает, вспомнив о мясе, теперь сам Львиный Хвост ведёт речь о рыбе. Ведь и он рыбак не из последних, ведь и он там был – и снова будет. Но ещё несколько дней всему племени придётся потратить на вяленье и копченье изобильной мамоны. Старухи и дети отправятся в лес по ягоды. Клюква, брусника как раз поспели, а плоды вишни заготовили заранее. Ягоды и плоды растолкут, превратят в кислую пасту и подмешают к мясу. Потом всю смесь перетрут в порошок. Много работы. Теперь уже женской работы. Зато много будет вкусной и питательной тёртой мамоны, которой хватит аж до весны. Голода снова можно не опасаться. Зима будет сытной и радостной.

По другую сторону от Режущего Бивня жуёт свой кусок Кривой Хребет. Этот тоже был ранен на великой охоте. У него разбиты колено и локоть. И, похоже, сломано ребро.

Кривой Хребет не весел. Ему всегда не везёт. И жена у него совсем дряхлая. Режущий Бивень, глядя на соседа, тоже мрачнеет:

– Кривой Хребет, а ведь солнце мигало, когда мы просили прощения. Кривой Хребет не приметил? – спрашивает он вполголоса.

– О чём сомневается Режущий Бивень? – уныло возражает Кривой Хребет. – Всё в порядке. Духи к нам благосклонны.

Плохой разговор. Скучный он человек, Кривой Хребет. Всё ему худо. Как львы рычат даже во время еды, так и он. Говорит: «Всё в порядке», – а на лице будто медведи отплясывали. И как такому верить?

– Последних гигантов люди спровадили, – продолжает Кривой Хребет. – Вот раньше их было не счесть, говорят старики. Но тогда зимы долгие стояли. А летом прохладно было. Теперь мамонты ушли в тайгу. И ещё дальше в тундру, в тень от восхода. Худо нам будет.

Режущий Бивень слегка усмехается. Не долго ждать пришлось. Так бы и начинал. А то: «Всё в порядке»…

– Но одного зверя упустили, – встревает в беседу Львиный Хвост. Ушёл Хитрец целым и невредимым. И теперь может мстить, ежели не трус. И упредить может другие стада.

– Кого ему упреждать? – кисло противится Кривой Хребет. – Раненого мамонтёнка, которому сохранили жизнь? Шаман хотел его принести в жертву, но когда увидел, что тот хромает, велел привязать к дереву. Пущай пока пасётся.

Кривой Хребет испортит любой разговор своей мятой рожей. Такой запросто накаркает беду. Режущий Бивень тянется за новым куском, а сам – ему уже и есть почему-то не хочется. Об оргиях вспомнил Режущий Бивень, опять об оргиях. Тогда тоже люди пируют. Все запреты снимаются. Все. И.. Чёрная Ива, вот она любит Режущего Бивня, ей никто другой не нужен, пока не нужен, но… Вот когда будут оргии, кто-нибудь скажет: «А что Чёрная Ива, отведаем белены». Или даже не скажет, а просто подсыплет, как маковых зёрнышек, тот же Кривой Хребет возьмёт и подсыплет. А если не Кривой Хребет, то уж Чёрный Мамонт наверняка подсыплет. Так уже было на прошлых оргиях. Чёрный Мамонт тогда постарался. И опять постарается. И Чёрная Ива станет неистовой. А он любит истовую. И его любит истовая. А когда ей предложат белены или, там, сушёный мухомор, что будет дальше, лучше не думать. Чёрная Ива станет чужой. Она будет любиться с кем попало, с Чёрным Мамонтом, с Кривым Хребтом, с кем попало; она может вообще дойти до того, что всунет себе мухомор в женское место, и тогда… Режущий Бивень вдруг чувствует, как скрипят его зубы. Готовы треснуть. И пальцы готовы сломаться, сжатые в кулаки. Чёрная Ива будет бросаться на всех мужчин, на любого, а он… ему только останется бегать за нею с баклагой, с лоханью, и когда Чёрной Иве захочется помочиться, тогда он выпьет её мухоморной мочи и тоже станет неистовым. Или – нету ведь «или», просто-напросто нету, ничего не сможет Режущий Бивень сделать другого, ничегошеньки. Вместо Чёрной Ивы ему останется только её моча. И то, если кто-то другой не опередит.

Сморщился Режущий Бивень. Зажал рот рукой. Отрыгнуть будто хочет. Так и поднялся с зажатым ртом. На другое место перешёл. Может, тут лучше. Может, лучшие думы придут.

Здесь у людей иной разговор. О странном сне. Угрюмому Носорогу перед самой охотой приснился мудрый старик из полуденных земель. Теперь он решил рассказать остальным о том сне.

– Старик показывал муравьёв, – говорит Угрюмый Носорог, не выпуская из рук огромного куска мяса.

– Муравьёв? – удивленно переспрашивают несколько голосов.

– Да, муравьёв, – повторяет рассказчик и надолго впивается в мясо зубами. Может быть, это всё, только это и хотел рассказать охотник о странном сне, сидящие рядом как будто бы ждут продолжения, не дожидаются, вспоминают о еде. Режущий Бивень тоже для виду выбрал ещё кусок, даже пытается откусить, хотя в него уже не лезет. Кажется, лопнет живот. Или в горле застрянет. Но всё не лопается. И не застревает.

– Муравьи догоняют тлей и щекочут, – Угрюмый Носорог опять говорит, хотя люди вроде уже и забыли, о чём он. Нет, помнят. Переспрашивают: «Щекочут?»

– Да, не убивают, щекочут. И тли за это кормят муравьёв молоком, как матери младенцев.

Режущий Бивень отложил своё мясо. Неожиданный разговор. Да, муравьи якшаются с тлями, это все знают. Но к чему такой сон? Странный.

– Мудрый старик сказал вот что. Люди тоже могли бы быть муравьями.

Угрюмому Носорогу поддакивают:

– Муравьи хорошие охотники. Настоящие. Правильный сон. Только рассказчик ещё не досказал. И теперь озадачивает всех до одного:

– Люди тогда могли бы вместо тлей использовать коров. Все же знают, что у внезапно убитой кормящей коровы вымя полно сладкого молока. Его можно пить…

Можно пить?.. Вот теперь, наконец, застряло в горле. У Режущего Бивня – точно – застряло. Хотя мясо отложено, он подавился. От возмущения подавился. Но кто-то уже очухался, возражает:

– Охотникам – пить? Чт говорит твой старик?.. Как младенцам! Да ведь люди поднимут на смех такого охотника, а женщины станут ему предлагать своё молоко, как младенцу.

Люди смеются. Всё так. Стыдно, позорно. И всё же Угрюмый Носорог отговаривается:

– Да, но этим молоком можно было бы кормить детей.

Нет, никто не согласен. Чуть не кричат:

– Детей должны кормить молоком их матери! Иначе они перестанут их любить! И дети станут считать своими матерями коров. А отцами – быков! Ха-ха-ха… Зачем нам такое? Или нам спать с коровами? Разве плохо живём? Вон, сколько мяса! Всё у нас есть. Предки так жили – и мы так живём…

Режущий Бивень хочет уйти и отсюда. Он возмущён, может быть, больше всех. Неправильно как!.. Коровы кормят людских детей. Тьфу – он готов сплюнуть. Разве Чёрная Ива – корова? Как можно её заменить? Нет, только она. С ней он спит, и она будет кормить их ребёнка своей прекрасной грудью, такой полной… Он уже это видит, он представляет, и не хочет ничего слышать о каких-то коровах и глупых снах. С него хватит!

Он встаёт, чтоб уйти и отсюда, переместиться – и вдруг его взгляд натыкается на Соснового Корня. Этот сидит невесёлый, не возмущается вместе со всеми, о чём-то так задумался – Режущий Бивень даже забыл на мгновение о своём, присел назад. Захотелось спросить у Соснового Корня, вот только о чём? Что тот думает о коровьем молоке? Могут ли коровы заменить женщин? Тьфу. Передумал спрашивать Режущий Бивень, вернулось негодование. Как вообще много у людей глупостей. И без коровьего молока. Вот их с Кривым Хребтом заставили виниться. От предков, мол, так заведено. Пролили свою кровь, значит, виноваты. Но он никак не может взять в толк, в чём же он виноват? В том, что убил огромного мамонта и обеспечил племя прекрасной едой? Да его пожалеть бы надо и похвалить, если по-правильному. А то поназавели обычаев. Он бы высказался, да только стыдно, что Чёрная Ива может услышать, неженкой станет считать, что за два зуба своих заступается. Но не виноват же он ни в чём, храбро поступил и умело. Дурацкий обычай! Дурацкий.

А вот и Утка на глаза попалась, толстая пожилая женщина, считай, старуха, взрастившая много детей – Утка зачем-то глядит на Режущего Бивня, и он совсем растерялся. Забыл все свои думы. Что нужно Утке от него? Толстая, как мамонтица. Плодовитая. Это с неё он должен был вырезать фигурку Мать-Земли, конечно же, с неё, но… Как он поставит рядом Утку и Чёрную Иву? Да он только взглянул на эту толстую Утку, на её отвислые длинные груди, как уже сразу расхотелось есть. Даже мамону расхотелось… Носорожьи бёдра, груди можно на плечи закидывать, да и всё остальное, а живот – кажется, там полмамонта застряло. А может и целый мамонт. Нет. Режущий Бивень чувствует, как его лицо морщится, словно от тухлого мяса – и он поскорее отворачивается. Он ещё не испил мухоморной мочи, чтобы на Утку заглядываться. И надеется, что не дойдёт до такого, никогда не дойдёт.

Пронзительный детский крик поднимает мужчин на ноги. Две гиены рвут крайнюю тушу мамонта, уже добрались. Несколько охотников бросаются туда с камнями и палками – гиены трусливы, но также хитры и коварны и очень умны. Эти пятнистые падальщицы знают доподлинно, сколь далеко летит камень, и не отступят ни на миг раньше.

Гиена – омерзительный зверь. Неопрятный. Нечистый. Якшается с тёмными силами. Намного крупнее волка, но с виду неуклюжа. Широкие плечи, скошенная спина, передние лапы длиннее задних, оттого зад будто приплюснут. Словно Великий Дух ещё в детстве шлёпнул гиену по заднице за её подлость. У неё всегда грязная и оттого резко пахнущая косматая бурая шерсть с редкими светлыми пятнами. Зато ни у одного зверя в степи нет зубов крепче гиеновых. Человек не всегда камнем может так раздробить кость, как сделает это гиена своими челюстями. Людям нужно её опасаться, особенно ночью, когда бродят гиены огромными стаями и нападают на спящих. Но и днём эти твари приносят несчастье.

Отступили гиены перед людскими камнями. Но аппетит разыгрался, не хотят уходить. В темноте поблескивают сине-зелёные огоньки жадных глаз. Чёрный Мамонт с ярким факелом в руках остался у крайней туши и ещё двое юношей с ним. До утра теперь караулить. А гиены степенной трусцой направились к волкам.

Трое приблудных волков как будто уже насытились, однако не те это звери, чтобы отдать своё. Тоже охотники. Гиена крупнее волка и, наверняка, сильнее. Но заметно трусливее. Никогда не нападёт она в лоб. Её приём: обойти сзади и вцепиться крепкими зубами во вражий хребет. Или просто цапнуть за ногу. Так и сейчас. Волки оскалили зубы и яростно рычат, сбившись в кучку. А гиены со своей коварной улыбкой, кивая головами и задрав торчком короткие щетинистые обрубки хвостов, полубочком носятся вокруг, дожидаясь момента, когда какой-нибудь из волков зазевается и хоть на миг подставит спину. Однако серые начеку. И совсем не боятся. Их больше. Они проворнее.

Охотникам нет особого дела до звериных свар. Вернулись к кострам. Но двое оставшихся подростков с короткими дротиками сумели подкрасться к месту драки, покуда гиены безуспешно окружали волков. Волки – благородные звери. Но не мерзкие падальщики. Разом метнули юноши дротики, и один глубоко воткнулся в пятнистое плечо.

Истерично захохотала гиена, поджала хвост и, кривя пасть, понеслась прочь. Её песенка спета, ведь дротик отравлен. Пускай тот яд детский, не настоящий охотничий, всё равно гиене несдобровать. Потому что правильно дротик метнули. Скоро повалится наземь зверина, забьётся в предсмертной судороге, испуская кровавые слюни. Так ей за жадность. И товарка её, оставшись одна, тут же скрылась в сгустившихся сумерках. Юноши, издав победный клич, вернулись обратно. Волки сыто разлеглись на траве.

Вокруг костров разговоры утихли. Люди спешат закончить трапезу, потому что ждёт их работа всю ночь. Одним предстоит охранять трофеи великой охоты от ночных мародёров, львов и гиен, другим нужно разделывать туши. Потому что времени мало. Летом мясо портится быстро.

Режущий Бивень поднялся одним из первых. Совсем стемнело. В трёх шагах от огня уже ничего не видать, покуда глаза не привыкнут. Однако кто-то молча стоит впереди. Старейшина Бурый Лис. Режущий Бивень хочет его обойти, но у старейшины к нему дело.

– Режущий Бивень ранен. Он может спать эту ночь.

Теперь планы меняются. Он воткнёт в землю несколько бивней, натянет покрышкой свежую шкуру и устроит шалаш. Но сначала он хочет предупредить Чёрную Иву, что ей придётся работать одной. Он направляется в сторону женского смеха, однако громкие крики с другой стороны останавливают его.

Случилось невероятное. Как будто тень мамонта вернулась в плоть. В кругу огней, весь в жутких красноватых отблесках, стоит страшный гигант. Распустив уши, пригнув грозные бивни к земле, зверь угрожающе мотает головой.

Режущий Бивень бросается туда, даже не вспомнив об оружии.

****

Двойной Лоб шёл в конце стада. Вместе с молодым Урчащим Животом они прикрывали с боков Игрунью, перед которой семенил её Бурый Комочек.

Двойному Лбу было трудно понять, куда столь упорно ведёт их Старая Мамонтиха, ведь призывный запах реки давно уже достигал его хобота совсем с другой стороны, но он не мог просто так взять и свернуть напрямую. Кто бы тогда прикрывал Игрунью? И кто бы поглядывал исподтишка на Густую Шерсть?

Не его это дело перечить Старой Мамонтихе. Его и так терпели непонятно почему. Сам он когда-то примкнул из-за Густой Шерсти, но потом пришёл Кавалер, и Двойному Лбу пришлось притворяться. И ждать. Он привык притворяться и ждать, свыкся уже, и как будто ему даже нравилось. Потому и шёл, никому не перечил. Оставался на своём месте, покорно шёл. А когда все вдруг побежали, то и он так же само покорно побежал. Куда и зачем – не мог он этого знать. Просто бежал.

А потом внезапно задрожали земля и воздух. Отчаянный рёв грозил разорвать его уши. Шедшая за ними Короткохвостая вдруг рванулась вперёд словно бешеная, оттолкнув Игрунью. И тут что-то стукнуло Двойного Лба по голове, и в глазах его потемнело. На спину упала горящая ветка, шерсть его задымилась, он взвыл от боли. И бросился прочь. Но в глазах оставалось темно. Он не заметил, как нога зацепилась о что-то мягкое, совсем маленькое и нежное. Он не видел, он только почувствовал, как другая нога утопает в тёплом шерстистом комочке. И заревел ещё громче от ужаса. Но вдруг он почуял, как Густая Шерсть убегает, одна, прочь ото всех. Он тут же рванулся за ней, не колеблясь, Бурого Комочка ведь уже не было, а Густая Шерсть оставалась. И без Кавалера. Но Густая Шерсть вдруг упала, с рёвом и грохотом, и теперь её не было тоже, как и Бурого Комочка. Двойной Лоб оббежал то, что лежало, и бросился наутёк дальше, но вдруг сверху перед ним упал камень и пробил землю как раз там, куда должна была ступить его нога. Двойной Лоб упал бы так же само, как Густая Шерсть, но он не желал падать. Он повернул. Впереди перед ним возвышалась скала. В ярости он готов был ударить даже скалу. Он с разбега ударился лбом о скалу – и лоб его выдержал. А скала зашаталась. И со скалы, откуда-то сверху, спрыгнул двуногий, побежал, завертелся и сразу упал. Двуногий – его вечный враг, он вполне мог прикончить распростёршегося двуногого, затоптать, и всё же ноги никак не хотели топтать; Двойной Лоб почему-то решил прикончить скалу. Он упёрся в неё мощным лбом и огромными бивнями, надавил – и скала подалась, повалилась. Вместе с ней отлетел и кусок его бивня, но зато Двойной Лоб был свободен. Он вполне мог протиснуться между упавшей скалой и другим валуном. И он сделал это, ничуть не задумываясь, и помчался куда-то дальше. Перед ним выскочил двуногий, поднял руку с палкой – и вдруг отступил. Двойной Лоб не стал нападать на отступившего, хотя ярость подсказывала, что он сможет того растоптать. Однако он не желал топтать. Он желал убежать – просто не видеть, не слышать, не чуять. И он убегал. А вдогонку ему неслись крики и рёв, и он внятно желал лишь одного: не слышать! не слышать! не видеть! не чуять!

Куда он бежал, зачем – опять он не знал. Ничего он не знал. Страх командовал им. Огромный безудержный страх. Имя которому – Ужас.

Нескоро он успокоился. Хотя спина его уже не горела, только ныла, а глаза вновь смогли различать, он не стремился ничего различать, он просто брёл в полутьме, куда-то брёл, и его чуткие уши всё ещё слышали рёв. Этот рёв прилепился к ушам, будто сухая трава к густой шерсти. Он остался один, совершенно один, каким-то образом он точно знал, что нет больше ни Старой Мамонтихи, ни Густой Шерсти, ни Игруньи, ни кого-то ещё из его бывшего стада. Нет никого. Только он, один он, нелепый гигант в опустелой степи.

Вскоре он понял, куда бредёт. Он описывал круг, широкий круг возле страшного места, он не мог оторваться оттуда, что-то незримо его звало. Но ему было страшно ответить на зов.

Обломанный кончик бивня неприятно нудил: то ли чесался, то ли даже болел. Зато рёв в ушах прекратился. Остался звон. И ещё издалека доносилась задорная песня проклятых двуногих.

Двойной Лоб повернул голову. И чуткие уши прилежно уловили чуждые звуки.

Могучий гигант столь огромен,

А жалкий охотник так мал.

И так глуп.

Как мог он заметить гиганта?

И он перепутал шерстистый живот

Со степной крышей, что держит небесные воды.

Он метнул копьё в крышу, чтоб отворить небо,

Чтоб потёк дождь

И напоил иссохшую землю.

Он не знал, что та крыша была лишь большим животом.

И дурное копьё протыкало крышу степи,

Так оно думало.

Но заместо воды полилась неожиданно красная кровь,

И гигант теперь мёртв.

Но охотник не тронет его, не осквернит.

Только жена его, дети и племя

Съедят плоть гиганта и заберут беспризорные кости,

Чтоб не оставить тёплого мяса мерзким гиенам,

Исчадиям тьмы.

Чтобы не гнило оно под безудержным солнцем,

Не зловонило, разлагаясь.

Прости же глупость охотника, о великий Мамут!

Понимал ли последний мамонт, о чём эта песня?.. Скорее, чувствовал. Он действительно чувствовал нечто, неизъяснимо нелепое, жуткое и щемящее. Что с его бесполезной огромности против коварства двуногих? Что с его безразмерного живота против голой степи? Что с его густой шерсти против палящего солнца? И что с его видящих глаз, его чутких ушей и умелого хобота против его одиночества? Не ему принадлежит эта земля. Не ему. И никогда не принадлежала ему, никогда. Он только гость, нелепый гость, совершенно нелепый под этим небом, ко всему безразличным.

Двойной Лоб наткнулся на странное дерево без сучьев, без листьев и без коры, но прямое и пахнущее двуногими. Метка. Знак хозяев степи. Настоящих хозяев.

На мгновение ему стало страшно, чем-то жутким веяло от этой метки и надо бы её обойти стороной, подальше – но что было терять одинокому мамонту? Он вырвал хоботом знак, переломил пополам и разбросал бивнями груду камней у его основания и даже оставил поверх свою метку, помочился… Потом он заметил деревянные резные чурбаны. Они стояли совсем как двуногие и тоже пахли двуногими. Много их тут было. Но мамонт добрался до всех. Как добрался бы он до самих двуногих, если б они сейчас ему тут попались. Беззащитные. Без огня, без камней, без острых палок. Мамонт крушил и крушил. И потом испражнился на кучу обломков и хотел что-то сделать ещё: вырвать ближнее дерево, поломать, расщепить, разнести все деревья вокруг, сколько встретит – он бы мог это сделать, вполне, ему стало бы легче – но всё равно не он был хозяином и не Старая Мамонтиха. Нет! Такой огромный, такой могучий – и не он. Ярость его опустилась так же внезапно, как и вскочила. И всё так же нелепо Двойной Лоб побрёл дальше, а потом вдруг свернул на голоса.

Смеркалось. Его слабые глаза различили лишь длинные тени от скал по сторонам и ликующую красную пляску огненных языков впереди. Он обречённо шагал на языки. Он не хотел оставаться один. Он намеревался присоединиться к своему стаду, куда бы оно ни отправилось. Обратно занять своё место в строю и больше не покидать никогда. Конечно, он не обманывался. Его хобот не мог обмануться. Омерзительный запах поджаренной смерти пропитал всё вокруг, даже первые звёзды. И гиена, спутница вечной тьмы, вдруг захрипела почти под его ногами. Он не стал поворачивать. Он лишь удивился, какое странное место, смерть воевала здесь даже с гиеной, смерть меняла союзника, смерть предпочитала двуногих. И он шёл к двуногим. Сам шёл к двуногим. Пересёк цепь огней и подкрашенной тенью остановился внутри красного круга.

Двуногие засуетились. Они вовсе не ждали его. В их руках не оказалось привычных палок. Они бросились врассыпную… но они окружали его со всех сторон. А он стоял, оттопырив уши и покачивая головой. Он знал, что двуногие чувствуют его нерешительность, и сейчас острые палки появятся, прорастут, а затем полетят в его сторону и проткнут его шкуру, его спину, живот. А после двуногие станут петь, будто пытались выпустить звёзды – он это знал, но всё так же мотал головой, потому что только двуногие могли справиться с этой безмерной нелепостью. Не преходящей.

Но разве можно предугадать двуногих? Один из них, непохожий на всех, странно одетый и сильный, безудержно сильный во взгляде тёмных очей, вышел вперёд и поднял руку. Этот хотел говорить, говорить с ним, Двойным Лбом, и он заговорил:

– Люди не станут убивать Мудрого Лба. Но и Мудрый Лоб пусть не мстит людям. Люди отдадут ему жертву. Люди вернут ему то, что принадлежит мамонтам.

Из-за спины странного двуногого показался Рваное Ухо. Детёныш из стада Старой Мамонтихи, из его стада, Двойного Лба. Двое других двуногих подталкивали детёныша сзади, но тот уже заприметил сородича, поднял хоботок и жалобно затрубил.

Двойной Лоб рванулся к детёнышу. Двуногие не мешали ему, двуногие тут же исчезли во тьме, только их плотный запах не мог испариться, но Двойной Лоб не помнил уже о двуногих. Он обнюхивал и гладил Рваное Ухо. Нежно ласкал его хрупкую спинку своим мощным хоботом, а детёныш в ответ радостно тёрся о его заднюю ногу, выщупывая воображаемое вымя своим тоненьким хоботком.

Долго так длилось. Хорошо им было обоим. Как будто бы хорошо. А потом они вместе направились в степь.

****

Режущему Бивню не спится. В его лёгком шалашике нет боковых стен, потому ночные звуки и ночные события неукротимой рекой проносятся сквозь его укрытие.

Вот грозно и надрывно зарычал лев. И тут же нервно захихикали гиены. Осторожно оспаривают ночную власть у царя зверей… Вот воют волки. Эти сами по себе, эти самые умные, не останутся без добычи, дождутся. Вот с другой стороны раскатисто заржал жеребец. Ведёт свой табун на водопой. Вольготно сейчас в степи лошадям, когда все хищники стеклись к людям за своей долей с великой охоты… Залаяли шакалы. Громко гукнула сова. Даже кваканье лягушек с недалёкой реки достигает шалаша. Даже, кажется, слышно, как плеснул хвостом по воде огромный осётр. Медведь пришёл с гор. Или переплыл реку. Его отрывистый рык тоже участвует в ночном хоре. Скоро здесь будет много медведей, близится их пора.

Заспорили люди. Вспугнули ночных птиц. Режущий Бивень не слышит причины пустяшного раздора, до него долетают лишь возбуждённые ухи и ахи, и это всё так несерьёзно, просто смешно по сравнению с тёмным, проколотым яркими звёздами, небом.

Вот красный Воитель, причина пожаров. Жирный и злобный, опасный. Нельзя с ним шутить. От него тянется через всё небо Путь Кабарги, много-много следов. Большая Звезда, где отдыхают шаманы во время своих путешествий, одна в стороне. Мерцает. Ведёт разговор. На восходе вот-вот взойдёт ночное светило, скоро станет светлее. Жёлтая Утрянка, звезда влюблённых, тоже ещё не видна, однако Режущий Бивень упорно хочет её отыскать, но не может, и ему уже надоело разглядывать небо.

Смеются женщины. Задорно смеются, и этот смех… он очень знакомый. Режущий Бивень не сомневается, это смеётся его жена, Чёрная Ива.

Он приподнимается, садится, и голова его упирается в низкую крышу из свежей, густо пахнущей шкуры. Возле одного из костров неподалёку Чёрная Ива беседует со вдовой Крикливого Селезня. Вдова не смеет раскрыть рта, она бегло говорит руками, но Режущему Бивню её слова плохо видны, потому что хохочущая жена заслоняет их своей спиной. Вдова и сама улыбается. Хорошо, если даже вдовам весело.

Режущий Бивень вдруг усмехается: вот и вдова виновата,.. он виноват, все они тут виноваты, понапридумывали правил. Как всё это понять? О чём предки заботились? Человек должен быть счастлив – вот и все правила.

Засияло во всей красе ночное светило. Лунь, белый небесный бык, изливает на томную землю семя своих лучей, понуждая расти доверчивые травы. И доверчивые души понуждая воспарять.

Режущий Бивень выбирается из шалаша, незаметно подходит к радостным женщинам. Чёрная Ива узнаёт его свист и внезапно смолкает. Вдова настороженно смотрит во тьму, но чтобы увидеть там прячущегося, необходимы глаза совы или же нос гиены. Вдова поворачивается, подбирает с земли свой скребок и возвращается к работе. И Чёрная Ива направляется к холмистой туше, опять режет мясо, не подаёт виду, ни одного взгляда в сторону, вся в работе. Режущий Бивень ждёт.

Потрескивает костёр, прыгают красные тени по усеянной мясом траве, рычат медведи на реке, Кольцо Миров снит ночной сон, и оттого колышется тьма, плывёт в голове затаившегося охотника и клубится. Но что-то случилось у Чёрной Ивы. Сломался нож. Она огорченно показывает обломок вдове, сокрушённо машет рукой и, наконец, идёт к мужу.

Она удивительно быстро находит его, ему даже не надо свистеть. Он берёт её за руку и молча ведёт к шалашу. Лунь заливает их спины мерцающим светом, вдова, может быть, смотрит им вслед, но какое им дело, они муж и жена.

Перед шалашом они останавливаются. Режущий Бивень вдруг начинает говорить торжественно, будто старейшина на празднике:

– Чёрной Иве пора подарить племени сына. Пусть и он поглядит на это чудное небо. Пусть вдохнёт аромат степных трав. Пусть увидит, сколь прекрасны могут быть женщины, как пьянеет от них голова безо всякого пива. Доколе мужу Чёрной Ивы ходить безбородым?

В серых глазах Чёрной Ивы блестят огоньки, лунные капельки:

– К чему охотнику столько слов? Проворонит всю дичь.

Он хватает её в охапку и затаскивает в шалаш. Она слегка упирается, понарошку: «Ты же ранен… Разве можно сегодня, в такой день?.. Ведь нельзя…» Но он уже впился в её волшебную грудь, уже скинул повязку и рвётся в знойное лоно. Воздух трясётся от огненной страсти, звёзды таращатся в изумлении. Вдова Крикливого Селезня, наверное, слышит ярые вздохи, грустнеет – всему свой черёд. Высоко-высоко в мягком ласковом небе зажглась новая звёздочка. Это спорхнула розовой бабочкой душа с ветвей Древа Жизни. Увлёк её танец двух любящих тел, заметила Чёрную Иву, слилась в изнурительно сладком порыве с Режущим Бивнем.

Скользит теперь душа вниз, притянулась, назад не поднимется. Может быть, пожалеет потом. Может быть, горько заплачет. Но не существует «потом», нет его здесь, нет и не пахнет. Соблазнилась душа. Такие красивые люди. Такие горячие, сильные. Нет уже ходу назад, не сдержаться, никак не сдержаться. Спустилась душа с Древа Жизни. Вошла. Прилепилась.

А вдова Крикливого Селезня скребёт новую шкуру. Только под утро придёт к ней на помощь товарка с новым ножом.

****

После такого сытного пира работать совсем не хочется. Львиный Хвост зол: надо бы всем теперь отдыхать до утра, вот как Режущему Бивню, надо бы – да нельзя. Львиный Хвост вздыхает. Ему и самому понятно, что нельзя. Будь погода похолоднее, люди бы сейчас преспокойно спали, но поскольку жарко даже ночью, приходится спешить. Люди ведь не львы, которым больше по нраву тухлое мясо. Наверное, потому львы и спят день и ночь. А людям нравится свежее мясо. Чем свежее, тем лучше. Значит, не получится поспать, покуда не разделают всю убоину. «Эх, были б мы львами, как бы сладко сейчас дрыхнули», - думает Львиный Хвост.

Львов, впрочем, не слышно. Львиный Хвост специально прислушался, но услышал только отдалённые визги гиен. У львов, похоже, другие дела. Хватает им своего мяса, не зарятся на чужое.

Но не только гиен услышал Львиный Хвост. Гораздо ближе смеётся Чёрная Ива, и этот смех просто завораживает охотника, он замер и слушает, слушает. Чудный смех у Чёрной Ивы. Всё у неё чудное, и лицо, и стать, не то что у его Черепахи. Даже и сравнивать не стоит.

Его Черепаха с укоризной глядит на мужа, словно мысли узрела. При свете костра её лицо кажется красным, как вареный рак. Нос крупный, мясистый, глаза злые, а плечи вообще широкие, как у мужчины. То ли дело у Чёрной Ивы: всё такое ладное, как антилопа в степи, как газель. И ещё Львиного Хвоста страшно злит, что жена обо всём догадывается. Наверняка догадывается. Но он ничего не может с собою поделать. Чёрная Ива его словно приворожила. Стоит только увидеть, стоит только услышать – и он потерялся. Ни о чём другом больше не думает, ничего другого не замечает.

Львиный Хвост немного постарше своего друга Режущего Бивня. И женился он на две весны раньше. Чёрная Ива тогда ещё ходила в девочках, и он её почему-то не замечал. А Черепаха была дочерью Степного Орла, очень уважаемого охотника, которого все признавали вождём. Львиный Хвост, ещё будучи мальчиком, мечтал быть таким, как Степной Орёл. Но Степной Орёл умер, а его дочь… его дочь совсем другая. Теперь-то Львиный Хвост понимает, что взял Черепаху себе в жёны лишь из-за славы её отца. Теперь понимает, когда Чёрная Ива стала женой его друга. И не похоже, что у них какие-то разлады, что Чёрная Ива может уйти. Не уйдёт. Не уйдёт и не станет второй женой Львиного Хвоста. Останется с Режущим Бивнем. А Львиный Хвост останется с Черепахой. Растить детей.

Львиный Хвост принялся, наконец, за работу. Груды мяса кажутся нескончаемыми, сколько дней и ночей ещё резать, полосовать. Иногда просто хочется кликнуть гиен, львов, волков, стервятников – всех. Пускай помогают. А самому… Самому слушать смех Чёрной Ивы.

Но Чёрная Ива теперь не смеётся. Львиный Хвост понимает: там что-то произошло. Кажется, Чёрная Ива ушла. Куда? Почему? Львиному Хвосту хочется пойти и посмотреть, прямо сейчас, но он всё же сдерживается. Мало ли куда отошла Чёрная Ива. Вернётся назад. И снова станет смеяться. А он опять будет слушать. И резать своё мясо. Резать и резать. Сколько же мяса добыли люди, как много!

Львиный Хвост теперь пытается думать о мясе, вспомнил охоту. Как шли мамонты, как всё стадо неслось за приманкой, как ловушка захлопнулась, как полетели копья. Режущий Бивень пустил свои копья, но мамонт готов был убить его друга. Львиному Хвосту отчётливо вспомнился этот момент, будто вновь сейчас происходит всё то же самое. Будто медленно повторяется. Режущий Бивень смирился. Видно бесстрастие на холодном лице. Готов покинуть эту землю. Готов оставить… Чёрную Иву. Ему оставить. Ему, Львиному Хвосту. А у него… у него есть копьё, он подобрал копьё и он совсем не думает о Чёрной Иве, он должен помочь своему другу, он торопится это сделать, пускает копьё – и мамонт глядит теперь на него, Режущий Бивень спасён, Чёрная Ива не станет вдовой, он не услышит её рыданий, он будет слышать её смех, прекрасный смех, без которого…

Львиный Хвост по-прежнему не слышит смеха Чёрной Ивы. Она всё ещё не вернулась. Надолго ушла. Куда же так надолго? Неужто отдыхать пошла к мужу? Не может такого быть, Львиному Хвосту не верится, но сердце в груди забилось так гулко, что, кажется, выскочит. Выскочит и ляжет в кучу к другим сердцам, уже нарезанным.

Львиный Хвост вновь вспоминает охоту. Хочет представить, что было бы с Режущим Бивнем. Хочет представить, как он не подобрал копья, оставил валяться на окровавленной земле. Хочет такое представить, но не может. Не может представить, как Чёрная Ива стала вдовой, не может представить, как он говорит: «Жена моего друга пусть станет моею женой». Думает так, но представить не может. Он ведь всё же охотник. Он же всегда хотел быть похожим на Степного Орла. И он стал похожим, он правильно сделал, он даже не думал об этом тогда, ни капельку, совершенно не думал… Интересно, знает ли Чёрная Ива, что это он спас её мужа. Наверное, знает. Наверное, даже ему благодарна за тот бросок. Хотя… Разве принято вообще о таком рассуждать. Охотник действует как охотник – и всё. Иначе он не охотник. И Чёрная Ива наверное думает, что Режущий Бивень тоже бы так поступил. Наверное, о другом совсем думает. О том, как вонзил копьё прямо в глаз Режущий Бивень. О муже своём думает, не о других. И сейчас она с мужем. Да.

Львиный Хвост больше не сомневается, что Чёрная Ива пошла навестить своего мужа. Слишком долго отсутствует. Чересчур долго. Но что они там могут делать? Ведь Режущий Бивень должен уже спать, ведь он был ранен и устал после охоты. Что же они делают? Что?

Львиный Хвост чувствует стыд. Он только теперь заметил, что уже отложил в сторону нож, распрямил спину и напряжённо вслушивается. А Черепаха опять глядит на него с укоризной, красная, как рак, нет бы гордилась, она ж его попрекает своим отцом, но вот он на охоте спас другого охотника от неминуемой смерти, как часто делал и её отец, он, её муж, тоже это сделал, но она всё равно попрекает, презрение в глазах, будто он, будто он… и вправду не поднял того копья. Нет, Львиный Хвост не глядит больше на жену, отвернулся. Всё же ему стыдно. Подобрал свой нож, согнулся, опять мясо режет. Пусть только жена отвяжется. Как и все он работает. Как и все, кроме Режущего Бивня. Который спит… Или… Или… Нет, Львиный Хвост отшвырнул нож:

– Черепаха пусть подождёт. Надо до ветру сходить.

Пошёл «до ветру». Жена в спину глядит, прямо прожигает. Круг надо сделать побольше. Подальше от костров отойти. А потом. Потом он встретит Чёрную Иву, как та возвращается. Она вздрогнет сначала от неожиданности, но после засмеётся. «А, это рыжий охотник… Как поживает рыжий охотник?» Она так ему скажет при встрече, как всегда говорит, ноги сами уже туда заворачивают, где она должна быть. Но её всё ещё нет. Не возвращается. Шаги становятся вкрадчивыми, медленными, а уши так чутко вслушиваются, прямо до звона, вслушиваются, вслушиваются – и уже слышат. Действительно слышат. Чёрная Ива стонет в любовном угаре, так сладко стонет, а Режущий Бивень грузно ухает, весь выкладывается, до последнего, всю свою силу вложил, всё, что осталось. Чёрной Иве так хорошо, так хорошо – а Львиному Хвосту так плохо, просто противно. Он остановился, он не знает, что делать, ему стыдно, он не должен это слушать, он понимает, что не должен, что ему стыдно – но он не может не слушать. Он даже хочет подойти ещё ближе, кашлянуть, зашуметь, как-нибудь сделать, чтоб они услышали, чтоб и им стало стыдно, чтоб они остановились, чтоб Чёрная Ива вернулась к работе, чтоб стала смеяться, опять смеяться, а не стонать. Нет, не стонать. Смеяться. А он будет слушать.

Но стоны вдруг смолкли. Сделали дело. Теперь отдыхают. А Львиный Хвост всё стоит и прислушивается. Стыдно ему. Но стоит. Вдруг вспомнил про Черепаху, и даже вздрогнулось. Как-то холодом проняло. Показалось, что та тоже сзади стоит. Как он слушает их, так та слушает его. Медленно оборачивается Львиный Хвост, очень медленно, так ему стыдно, так боится увидеть жену, но не видит. Всё же смутно что-то мелькнуло во тьме. Будто тень. Ночью – тень? Может быть, померещилось. Или та похитрее. Скрылась уже в темноте. Стыдно Львиному Хвосту. Скрылась, не скрылась жена – всё равно стыдно. Перед самим собой стыдно. Опустил голову, пошёл назад.

Будет резать мясо. До самого утра, и дальше. Сколько нужно. Не покладая рук.

****

Он просыпается на рассвете. Пепельное небо зарделось, что красна девица, а над самой землёй стелется лёгкая дымка тумана. Холодно. Режущий Бивень замёрз.

По привычке, прежде чем встать, он вспоминает свой сон. Сон снова был странным.

Он бродил по миру из костяных фигурок. Он расставлял фигурки по местам, одни зачем-то двигал, другие почему-то убирал. Фигурку земли он тоже убрал. Фигурка эта почему-то была круглой, как шарик, но он знал, что это – земля. Вся земля, какая только есть. Он захотел её переставить в другое место – и выронил из рук. Шарик раскололся, из него во все стороны потекли слёзы, а потом вообще стала плакать… Чёрная Ива. Ничего не понятно про этот сон. Нехорошее что-то. Но не к шаману же ему обращаться. Запрет он всё же нарушил. Серьёзный запрет. Для них серьёзный, а для него – глупый. Но всё же… наверное, ему надо проведать ту фигурку, что он спрятал в развилке дерева. Оставил там одну. А вдруг она упала?.. Что-то случилось, наверное. Надо проведать, - думает Режущий Бивень, но утро такое спокойное, тихое, и всё вокруг тоже – мало ли что ему там приснилось. Забыл он уже.

Он вылазит из ночного укрытия, разминает кости, потягивается. Обе повязки на его теле ночью свалились, скоро открытые раны привлекут мух.

Чёрная Ива находится на своём месте. Она выглядит сонной, какой-то задумчивой, но руки её не утратили прежней ловкости. Вдова Крикливого Селезня неутомимо скоблит, подошедшего Режущего Бивня будто и не заметила, только усерднее стала тереть разостланную шкуру.

– Чёрная Ива пусть сделает мужу повязки. А потом идёт спать. Режущий Бивень будет работать.

Чёрная Ива послушно подходит, осматривает раны мужа, чутко гладит рукой, в глазах замелькало лукавство:

– Стра-ашные раны. Надо сбегать к Болотной Выдре за листьями.

Она упорхнула, как птичка; вдова Крикливого Селезня занята делом. Режущий Бивень садится на мягкую стопку сложенных шкур.

День будет тёплым. Один из последних дней лета. Совсем не хочется вспоминать о работе, которая рядом, которая ждёт не дождётся. «Надо напомнить Чёрной Иве, что пора подновить зимние шкуры», – думает Режущий Бивень.

У реки поёт иволга. Красивая птица, Жёлтое Брюшко. В утренней прохладе её присвист словно нарезан кусочками, и каждый кусочек изящен, как большеглазый детёныш газели, как сама птичка. Или как Чёрная Ива. Можно слушать и слушать.

И Режущий Бивень слушает. Совсем забылся. Будто унёсся куда-то, как птаха, и порхает над степью. Видит сочные травы, цветы, видит негу земли, чувствует все её ароматы. Как хорошо! И ведь так уже было, откуда-то он всё это помнит, где-то встречал, может быть, там, на полях блаженной охоты.

Но смолкла иволга. И Режущий Бивень вернулся из своих странствий. Чует другой аромат. Мясом пахнет повсюду. Сырым неразделанным мясом. И первые мухи уже зажужжали. А где-то тут отложен его нож. Резать надо ему. Много резать. Нескончаемо много.

Чёрная Ива возвращается с другой стороны. И зовёт отойти.

Она принесла свежие повязки и вместе с ними плохую новость. Заболел Чёрный Мамонт. Внезапно заболел.

Она не договаривает до конца, но Режущий Бивень легко угадывает её дальнейшие мысли. Они виноваты. Нельзя было этой ночью им спать вместе. Духи прогневались.

– Нет, Чёрная Ива, – говорит он вполголоса. – Какая духам разница… – но, возможно, разница всё же и есть. Эти странные сны… Не в его силах знать до конца. Если Чёрному Мамонту не полегчает, он, пожалуй, вечером сходит к шаману поговорить. Пока же нет причины для беспокойства.

Чёрная Ива приладила мужу повязки и теперь может идти спать. Режущий Бивень остаётся работать вместе со вдовой.

Вовсю занялся день. Рыжее солнце вскарабкалось выше скал, по остывшей за ночь земле задвигались тени. Проснулись вороны, наполнили воздух своими сплетнями, застрекотали в траве кузнечики. Занял привычное место высоко в небе стервятник, жадно следит за людьми, где оставят отходы. Однако там дежурят волки, лишь проворным воронам иногда удаётся что-нибудь отщипнуть, стервятник не может спуститься на землю. Коршун тоже не может спуститься, и потому гоняет ворон, одну подбил на лету, только серые перья посыпались ворохом вместе с бешеным граем вороньей стаи.

Мужчины собрались в кучку, о чём-то напряжённо толкуют. Режущий Бивень откладывает нож. Наверное, они обсуждают состояние Чёрного Мамонта. Ему тоже надо осведомиться.

При его приближении разговор смолкает как по беззвучной команде. Никто не смотрит ему навстречу, все заняты чем-то своим и очень секретным. Разглядывают стороны света, наблюдают за вороньей кутерьмой.

Режущий Бивень нерешительно останавливается, не дойдя пары шагов. Он уже хочет свернуть и пройти мимо как ни в чём не бывало, но Львиный Хвост, его лучший друг, кладёт руку ему на здоровое плечо:

– Чёрный Мамонт только что нас покинул. Никто не винит Режущего Бивня.

Все вдруг глядят на него, много пар глаз, много-много, а он ничего не способен понять, он отрывисто буркает: «Да», – и спешит прочь. До ветра.

Вдова Крикливого Селезня всё так же скоблит. Режущий Бивень останавливается прямо напротив неё, и слова его злы:

– У женщины длинный язык.

Вдова вздрагивает при его голосе, но тут же тень робкой улыбки крадётся к её губам. Её широкое и немного скуластое лицо ещё без морщин, а если разгладить спутанные сальные волосы, помыть и причесать – вдова вполне бы могла вдохновлять отдельных охотников на новые подвиги. Но не Режущего Бивня. И она об этом догадывается. Грустно вздохнув, распрямляет спину и, не выпуская скребка из руки, отвечает быстрыми жестами: «Язык женщины вырван. Женщина в скорби».

Режущий Бивень не станет ругаться с женщиной. «Иди спать!» – это всё, что он может сказать. Вдова безмолвно с ним соглашается, не прекословит, уходит. Он остаётся один. Ему нужно к шаману.

****

Двойной Лоб и Рваное Ухо медленно шествовали по степи. Взошла Луна, раздвинула звёзды, посеребрила траву под ногами двух мамонтов. Детёныш немного прихрамывал, поэтому Двойной Лоб еле передвигался, приноравливаясь к нечёткой поступи мамонтёнка. Рваное Ухо родился прошлой весной и ещё сосал молоко. Должен был сосать. Двойной Лоб не мог достать ему молока, не мог заменить Задиру, но возле реки растут мягкие сочные кустики, очень нежные – и детёныш, наверное, сможет их есть.

Всё теперь изменилось для огромного мамонта. Быстро так изменилось. Он был вожаком! Он отвечал. Отвечал за своё стадо. И пусть, помимо него, в этом стаде был лишь один малыш-сирота, мамонты всё равно не умеют считать. Стадо есть стадо. А стадо с детёнышем – вообще особое стадо. И именно такое, особое, стадо вёл теперь Двойной Лоб.

У мамонтов прекрасная память, в их огромной голове умещается всё, всякая мелочь о степной жизни. Двойной Лоб никогда не чаял быть вожаком, это не удел самцов, это удел самок, таких, как Старая Мамонтиха или Густая Шерсть; самцы же, окрепнув, обычно уходят и любят бродить в одиночку – потому и не помнил Двойной Лоб, чтоб когда-нибудь самец вёл детёныша, но что с того? Вот он вёл. И всё сразу снова оказалось на своих местах. Некогда было теперь Двойному Лбу тосковать, некогда было вспоминать. Теперь он должен был отвечать. Отвечать за детёныша. И ему это было по душе. Как раньше было по душе идти под руководством Старой Мамонтихи. А потом должно было стать по душе бродить одному. Но теперь стало другое. Он вёл детёныша. Он отвечал за своё стадо. Он готов был ответить. Ответить всей своей недюжинной силой: мощными ногами, цепким хоботом, крепкими бивнями. И даже ещё кое-чем. Чем-то таким, о чём знает лишь сердце, не голова. Не было больше никаких сомнений. Не было ничего, кроме ответственности.

Впереди запахло львами. Стая львиц вышла на охоту. Двойной Лоб остановился, и Рваное Ухо тоже послушно замер между его передних ног, а львицы приближались. Они заметили мамонтёнка и быстро окружили Двойного Лба. Хищные глаза светились холодными зеленоватыми огоньками, из ноздрей вырывался зловонный пар. Они скалили зубы, рычали, дразнили большого мамонта. Двойной Лоб знал, что ни один зверь, кроме двуногих, не посмеет на него напасть, покуда он держится на ногах, поэтому львиц он не опасался. Но у тех был другой план. Они намеренно дерзили гиганту, рычали, делали ложные выпады, ожидая, когда же он бросится наказать наглецов и хоть на мгновение оставит детёныша позади. Вот тогда львиная свара не упустит момента, во мгновение ока набросится на малыша, и покуда гигант сообразит, как жестоко его провели, всё будет кончено. Бездыханный трупик останется на холодной земле, истекая кровью; большому мамонту, рано или поздно, придётся его оставить хитрым победителям. Так вполне могло быть, будь Двойной Лоб чуть посильнее. Конечно, львицы вели себя чересчур нагло, конечно, кровь его закипала и даже сломанный бивень рвался в атаку. Однако сегодня выдался тяжкий день и слишком много свалилось на крепкие плечи гиганта. Его ноги просто примёрзли к земле, и поэтому ничего не получалось у львиц. Их вожак, огромный светлогривый лев, яростный и бесстрашный, всё ещё спал вдалеке, и только визг поверженной львицами жертвы мог бы его разбудить. Вот тогда бы он быстро явился за своей главной долей добычи. Но теперь без него львицы трусили. Даже Сильная Лапа, первая среди равных, сплошь одни мускулы, да ещё когти, зубы и отвага, даже она лишь подскакивала к шерстистым столбам и не могла впиться, вонзить зубы в ногу, чтобы гигант заревел и взвился от ярости, не стерпел, кинулся мстить. Нет, так не получалось, и Сильная Лапа, порычав для острастки, отступила во тьму. Вся львиная стая повернула за ней. В степи много добычи полегче. Мамонты двинулись дальше своей дорогой.

Двойной Лоб и теперь не торопился, не подгонял малыша. Львы не вернутся. А если вернутся, всё равно он детёныша отстоит. Никто никогда не сможет их разлучить. Никто не порушит их стадо.

Заржали лошади, застучали копыта. Завизжала несчастная жертва. Должно быть, Сильная Лапа вцепилась ей в горло… Двойной Лоб почуял Рыжегривого. Грозный убийца как устрашающий призрак скользил в ночной мгле. Спешил к своим львицам. Львицы всего лишь большие детёныши в сравнении со львом. Одним своим рыком разгонит лев всю стаю львиц и первым набросится на поверженную добычу. Двойной Лоб не раз уже видел такое. Но никогда той добычей не были мамонты. И никогда Рваное Ухо не будет добычей, ничьей, покуда он жив. Никогда.

Они идут хитрым путём. Как хитрила когда-то Старая Мамонтиха, так хитрит теперь и Двойной Лоб. До реки совсем близко, но и до двуногих близко тоже. Конечно, двуногие станут думать, что мамонты поспешили к реке, к которой так долго стремились. Так будут думать двуногие – и просчитаются. Потому что мамонты сделают крюк. Сначала они сделают маленький крюк, потому что им всё же нужно напиться перед дальней дорогой. Они напьются, поедят и быстро пойдут дальше, чтобы сбить с толку врагов. Они пойдут прямо в степь, будто хотят вернуться к местам зимовки, будто заранее спешат туда, ведь им теперь долго идти с малышом. Они обманут двуногих. Они отойдут подальше в степь, затем свернут к предгорьям и снова выйдут к реке, только как можно дальше от людей. Так наверняка сделала бы Старая Мамонтиха, и так без неё сделает Двойной Лоб. Двуногие больше не выследят мамонтов. Никогда.

Незадолго перед рассветом они остановились. Детёныш серьёзно устал, а Двойной Лоб хотел спать. Детёныш улёгся между передними ногами взрослого мамонта, и тому пришлось спать стоя. Мамонт умеет спать стоя, и ему даже снятся высокие сны, но на этот раз Двойной Лоб только дремал, не смыкая глаз, потому что львы бродили неподалёку и гиены хихикали рядом.

А когда рассвело, степь накрыл холодный туман и надолго сбил запах реки.

****

По обычаю, шаман разбил свою палатку на закатной окраине лагеря. Сразу за палаткой вздымается пологий холм, за которым в лощине болото, ещё дальше к ночной стороне соединяющееся с рекой. Очертания холма полностью съедены густым туманом, а вот из болота в лощине позади холма как будто доносится кваканье. И это кажется странным. Никогда раньше не слышал здесь кваканья Режущий Бивень. Может, это другие лягушки, не из болота?

Он остановился перед пологом временного укрытия, собирается с мыслями. Но низкий полог откидывается сам, изнутри возникает искореженное глубокими морщинами лицо Большой Бобрихи, бездетной жены шамана. У неё на диво редкие белесые брови, такие обычно бывают у лгунов, у тех, кто лишён стеснительности.

– Шаман беседует с духами. Подожди пока там, – она протягивает руку в туман, где, как знает пришедший, вкопана в землю специальная сосновая чурка для отдыха.

Режущий Бивень садится. Похоже, сидеть тут ему долго. С шаманом всегда так.

Он думает о Чёрном Мамонте. Ведь он недолюбливал его. Однако никогда между ними не было стычек или плохих слов. Никогда. Но на Осенних Оргиях, на большом празднике, когда все сходят с ума, когда любой может сойтись с чужой женой и даже с женщиной из своего клана, и даже с собственной матерью – на Осенних Оргиях Чёрный Мамонт гонялся за едва созревшей Чёрной Ивой и овладел ею при всех. Режущий Бивень стоял в стороне, будто бы веселился, но не мог глаз отвести от этой пары. «Какие они чужеродные», – морщился он. «Зачем она с ним?.. Какой глупый праздник». Степная Лисица тянула его, стремясь повалить, а он отбивался шутливо и тайком наблюдал. И когда взял он Степную Лисицу, когда она его взяла, он всё ещё думал о чужеродности. О несовпадениях жизни. Тогда уже он решил, что возьмёт Чёрную Иву в жёны. И клялся себе, что никогда не отпустит её на Осенние Оргии. Никогда.

И вот теперь Чёрный Мамонт почему-то умер. И они думают, это из-за того, что Режущий Бивень нарушил запрет, спал с женой. Режущий Бивень усмехается про себя: сколько глупостей у людей накопилось. Цепляются за старое, как древние старухи. Какой такой запрет он нарушил с Чёрной Ивой? Запрет касается охоты и подготовки к охоте. А после охоты вроде бы и нет уже запрета. Или всё-таки есть, пока не разделано мясо? Наверное, есть, шаман сейчас скажет, но всё равно, что бы тот ни сказал, всё равно Режущий Бивень не согласится, он заранее знает, что не согласится. Он спал с женой, когда по-ихнему нельзя, и от этого умер другой охотник? Нет, у него есть своя голова на плечах, никогда он не поверит в подобную чушь, нет здесь никакой связи, и пусть шаман говорит всё что хочет. Он не поверит. И не согласится. Нечего даже и думать об этом. Нечего думать.

Из чума шамана раздаётся негромкое пение. Режущий Бивень знает уже, для кого эта песня. Для Паи, первого духа-помощника, маленькой девочки, о которой Еохор всегда говорит: «Она такая болтунья, она бывает повсюду, всё видит и слышит, всё знает и мне передаёт». Она спит у шамана под мышкой, когда устаёт от своей болтовни. И шаману тепло под сердцем от её сна. Это первая кровь его матери, когда он появлялся на свет.

Всё чудно у шамана. Зловеще чудно. Теперешний охотник был маленьким мальчиком, когда умер прежний шаман. Но помнит того. Тело умершего отнесли далеко в степь, в тайное место, и уложили на помост из травы и веток. И ни один стервятник ни разу не клюнул безжизненный труп, ни одна гиена и ни один шакал не возжелали отведать мяса шамана. Даже степные мухи совсем не роились в том месте. Только солнце испепеляло ненужную плоть. А люди снялись со стойбища со всем своим скарбом и переселились на новое место. Никто никогда не пойдёт охотиться, собирать грибы, зёрна и ягоды там, где умер шаман. Никто никогда. Ни люди, ни звери.

Именно так и было. Хотя, конечно, Режущий Бивень не видел своими глазами могилу того шамана, никто не видел, кроме нескольких избранных, самых сильных, самых отважных, но нет повода сомневаться. Люди пугливо шептались, люди всё знали, и Режущий Бивень тоже знает. Возможно, даже знает больше других. Ведь он считается другом шамана. Помощником. Почти как тудин.

Тудин – это тот, кто толкует шамана. Кто назначается духами, чтобы присматривать за шаманом, ежели шаман не радеет о своих обязанностях. Тудином был Степной Орёл, прекрасный охотник, которого люди безоговорочно уважали. Его слово ценили, как и слово шамана, иногда даже больше. Режущий Бивень, конечно, тоже хотел бы называться тудином – а кто не хотел бы такого почёта? Но Режущий Бивень ещё совсем молод, у него недостаточно опыта, да и… духи должны назначать, а как это… как это может произойти, он даже не представляет. Но Чёрная Ива им бы гордилась, очень гордилась, если б считалась женой тудина.

Однако тудина сейчас у людей нет. Вождь Бурый Лис уважается всеми, но тот не тудин. Степной Орёл был тудином, но умер. Все умирают, не только охотники. Прежний шаман, когда умер, принёс со своей смертью много бед. Люди, когда вспоминают об этом, до сих пор содрогаются. Люди долго ждали другого шамана. Но он не являлся. Напасти и беды валились на племя. Охотники возвращались пустыми с охоты, старики непрерывно болели, женщины рожали мёртвых детей, в степи совсем прекратились дожди, а зимой лютовали морозы. И некому было со всем этим бороться. Но однажды пожилой уже внук древнего могучего шамана из рода Длинной Шерсти заболел шаманской болезнью. Он кричал по ночам и распевал песни духов во сне. Убегал в степь совсем голый и безоружный, зимой и летом, и бродил там помногу дней, и никто не догадывался, жив он ещё или мёртв. Но тот всегда возвращался. И всё повторялось. Он мог спать, не просыпаясь, много-много дней подряд. И столько же дней мог не спать вообще, пытаясь спастись от назойливых духов, заполнивших все его сны. Он ел сырое волчье мясо и закусывал живыми змеями. Он мучился в кошмарах. Старики утверждали, что он станет шаманом, потому что вспомнили, как он родился в рубашке. И однажды после трёхдневного припадка, когда многие опасались, что он не вернётся, Готовящийся полностью выздоровел. Он сделал себе бубен из толстого сука рябины и колотушку из ветки ильма. Потом разжёг большой костёр, и когда тот истлел, стал плясать на пылающих углях. И втыкал в себя многажды кремневый нож, но ни одной капли крови не пролилось. Он только сплёвывал кровь изнутри, сам сплёвывал, сколько нужно. А затем изрыгнул большое нефритовое кольцо и доставал изо рта фигурки духов. И все теперь видели, что есть новый шаман. И он начал камлать.

Тот, кого ныне зовут Режущим Бивнем, успел вырасти и пройти посвящение, а Еохор всё это время шаманил. И дела племени шли хорошо. Еохор стал сильным шаманом и успешно лечил любые болезни. И только прошлым летом, когда отряды охотников ходили далеко в холодные края, они оттуда завлекли зло.

К осени несчастья после долгого перерыва вновь обрушились на племя. Исчезали маленькие дети, пропадали бесследно. Сгорел чум Колючего Ерша, в огне погибла его старуха мать. Гадюка укусила Клыкастого Вепря. Гиена ночью поранила руку Скользкому Угрю. Внезапно умер тудин Степной Орёл. Молния поразила Длинное Копьё. Умер младенец Дубового Пня, за ним ещё двое детей. А когда вдруг ни с того ни с сего заболела и тут же скончалась Прыгучая Жаба, шаман Еохор позвал к себе двух молодых охотников. И одним из них был Сверкающий Глаз.

Это случилось будто вчера, всё так и стоит у него перед глазами нетронутое. Потрескивает бездымный костёр внутри чума, сварливая жена шамана жарит рыбу, хмуро поглядывая на гостей. Шаман долго молчит, задумчиво выстукивая медвежьей косточкой по куску кварца. Его нельзя перебить. И Сверкающий Глаз, и Львиный Хвост тревожно замерли в ожидании. Сварливая хозяйка сняла рыбу с огня, сложила на листья лопуха, принялась чавкать.

Шаман встаёт и идёт за перегородку из мамонтовой шкуры, делая знак охотникам следовать за ним.

Сверкающий Глаз тогда ещё ни разу не был за такой перегородкой. Здесь висят вещи шамана, фигурки некоторых его духов. Но охотник боится разглядывать, не его это дело, можно накликать беду. Он уставился в земляной пол, потом перевёл взгляд на небольшой огонёк в специально вырытой ямке – священный огонь шамана.

Еохор подкладывает в огонёк мелко наломанные веточки багульника, подкармливает, и закуток наполняется горьковатым пахучим дымом, который так нравится духам. Шаман еле слышно твердит заклинание, предлагает охотникам встать на колени перед пахучим огнём и попросить у дыма очищения. Он поджигает пучок новых веточек и окуривает спины охотников а также их головы. Только после этого Еохор приступает к делу:

– Не сходились ли молодые охотники с женщинами в эти дни? – первый вопрос. Нет, ещё неженатый Сверкающий Глаз был занят другим, а жена Львиного Хвоста донашивает ребёнка. Шаман согласно кивает:

– Вы проворные охотники, – говорит он скрипучим шершавым голосом. – У Сверкающего Глаза есть дух-хранитель. И у Львиного Хвоста есть дух-хранитель. Злой шаман Маленьких Людей Тундры насылает злых духов на нас. Они касаются наших людей. Вы это знаете. В полночь злой дух придёт за душой Прыгучей Жабы, которая сегодня умерла. Он придёт в шкуре гиены или шакала. Так сказали мои духи. Мы положим тело Прыгучей Жабы возле её чума, и все уйдут из стойбища. Но двое молодых охотников останутся рядом с Прыгучей Жабой; Львиный Хвост встанет по левую руку, а Сверкающий Глаз – по правую руку. Охотники будут стоять тихо, не шевелиться. Они не спугнут злого духа. Они сделают острые дротики из болотных коряг и обожгут их на новом огне из веток багульника. Никто им не помешает, никто их не увидит. Еохор распорядится, чтобы все уходили. Когда злой дух явится, охотники его поразят. Тогда завтра злой шаман Маленьких Людей Тундры умрёт. Так будет. Идите!

Темно. Ни зги не видать. Моросит тихий дождик, холодные капли заунывно бьют по лицу, нагоняя дремоту. Но страх сильней дремоты. До рези в глазах Сверкающий Глаз вглядывается во тьму, чтобы увидеть заранее, не прозевать, успеть подготовиться. А там только призрачный шелест дождя о зловещую мутную ночь.

Должно быть, полночь. Что-то ёкнуло в груди. Вдруг совсем рядом, в каких-нибудь двух шагах, над самым ухом ухнул филин, и Сверкающий Глаз так сильно вздрогнул, что едва не выронил дротик из правой руки.

Львиный Хвост протянул к нему руку над трупом, коснулся плеча. Его пальцы идут мелкой дрожью, пульсируют. «Надо бы успокоить его», – думает Сверкающий Глаз, но кто успокоит его самого…

Силуэт появляется ниоткуда. Пальцы Львиного Хвоста дрожат сильнее, он вцепился в плечо, цепко сжал. Шакал приближается, чёрный, бесшумный, вкрадчиво ступает как будто над землёй.

Правая рука заносит дротик. Зачем Львиный Хвост его так трясёт, он может промазать, зачем так трясёт… Сильный резкий бросок. Дротик втыкается в бок и проходит насквозь чёрный сгусток тумана. Шакал припадает с жалобным хрипом и тут же вскакивает, начинает вертеться, быстро-быстро вертеться, пытаясь зубами вырвать чуждую палку, но у него жёсткий хребет, он не способен так изогнуться, он только вертится и вдруг исчезает. Совсем исчезает. Беззвучно.

Львиный Хвост давно уже выронил свой дротик. Он отпустил плечо товарища и деревянным голосом ломает тишину:

– Сверкающий Глаз поразил шелудивую гиену. Его голос в этот момент страшнее темноты, страшнее шакала; Сверкающий Глаз не может опомниться, рука застыла после броска, он не воспринимает слов товарища, он слышит грохот вместо слов. Грохот собственного сердца.

Доносятся странные звуки. Гудят, нарастают. Шаман идёт с песней. Камлает. Он поёт о том, как корчится от боли его недруг в стане Маленьких Людей Тундры, какая страшная сквозная рана у того в боку, какая большая дыра. И сквозь эту дыру тонкой струйкой один за другим бегут злые духи. За ними вслед убежит жизнь. Шаман Маленьких Людей Тундры неистово катается по земляному полу, корчится в судорогах, но никто не поможет ему. Он умрёт, очень скоро умрёт.

Никаких следов шакала не осталось в том месте. Только несколько незначительных вмятин в сырой траве. Но дротик, который метнул Сверкающий Глаз, исчез. Шакал унёс его с собой под хребтом.

Несчастья племени сразу же прекратились. Ничего плохого не произошло больше той осенью. Люди теперь с нескрываемым уважением глядели на поразившего злыдня. А спелые девушки просто заглядывались. Шаман предложил ему вырезать фигурки болезнетворных духов из дерева или из бивней, он стал помощником шамана. И обрёл новое имя, которое носит до сих пор. По которому злой дух его не выследит. А весной, наконец, выбрал себе жену, Чёрную Иву.

Туман рассеялся. Ещё робкое солнце стыдливо ласкает озябшие плечи охотника. Смолкло и пение в чуме. Задумавшийся Режущий Бивень совсем не заметил, как вышел шаман и стал перед ним.

****

Река продолжала спать. Величавой, ей некуда торопиться. Ведь голод и жажда не гложут её. Двойного Лба уже загодя очаровывало это спокойствие. Ни малейшего колыхания, никакой ряби не заметно на гладкой блестящей поверхности. Словно тонкий первый ледок игриво пробежался. Но до ледка ещё далеко.

Два мамонта, огромное шерстистое чудище и малыш, вступили в воду, и небольшая волна полукругом заскользила от ног гиганта, но вскоре затихла, не докатясь и до середины застывшего потока.

Двойной Лоб взболтал хоботом воду, потом опустился на передние ноги и стал шумно пить ртом, подавая пример малышу. Стоявший позади Рваное Ухо прилежно повторил его манёвр и тоже напился.

Они вышли на берег. Кругом росли ивы, сочные и вкусные, будто плачущие от обиды за свою никому не нужную вкусноту, но теперь они дождались, наконец, почитателей и хором испускали радостный аромат. Большой мамонт ловким хоботом срывал над водой самые нежные веточки с длинными узкими выгнувшимися листочками и предлагал малышу прямо в рот. Тот хватал веточки и жевал, как мог, своими ещё незрелыми зубами. Двойной Лоб, покуда малыш разжёвывал очередную порцию корма, иногда успевал набить ветками и собственный огромный рот. А когда малыш как будто насытился, начал выказывать признаки лени, выплёвывать жвачку, топтать ногами, тогда они двинулись по пологому склону от берега. Ещё не стало жарко, день только распалялся. Двойной Лоб ничуть не насытился, его безразмерная утроба сердито урчала, но он не мог сейчас думать о себе. Он наложил большую лепёшку помёта и стал его перебирать и пихать в рот, чтобы малыш повторял его действия, чтобы хлипкий живот малыша не скрутило от взрослой пищи. Так всегда делали матери маленьких мамонтов, и Двойной Лоб теперь старательно подражал всем их действиям. И малыш его послушался. Приправил желудок взрослым помётом и вновь захотел кушать по-настоящему. Они отправились дальше. Двойной Лоб искал подходящий корм для малыша, самый лучший, наивкуснейший. Звонкие трели дроздов насторожили его внимание. Несколько пёстрых птичек порхнуло над головой, и Двойной Лоб повернул вслед за мимолётными всплесками. Раскидистое оранжевое деревце полыхало на взгорке. Как раз то, чьи сладкие ягоды до одури нравятся мамонтам. Рябина.

До самого полудня обрывал Двойной Лоб спелые красные гроздья, налитые кровью земли. Ничего не осталось дроздам. Зато животик Рваного Уха вздулся от сытной еды, он стал икать и забыл про купание, ему хотелось играться. Детёныш пытался поднять хоботком сломанную ветку, но слабый хоботок плохо слушался, ветка не поддавалась. Тогда большой мамонт пришёл на помощь: перехватил у детёныша ветку, поднял, помахал, потом водрузил себе на голову, как рога. Забавно, наверное, он смотрелся, мамонт с рогами, детёнышу нравилось, да и самому большому мамонту нравилось тоже. Разойдясь, он вдруг выдрал с корнем целое деревце, молодую рябинку, и запросто вскинул себе на спину, чтоб иметь теперь гриву, огромную, больше львиной; но детёныш уже на него не смотрел. Детёныша сморил сон. Рваное Ухо свалился под одним из уцелевших деревьев, дававшим слабую узорчатую тень, и уснул. Старший мамонт не успел даже набросать мягких веточек ему под голову. А теперь было поздно. Рябина упала на землю со спины мамонта и больше его не интересовала. Он и сам хотел спать. Но не мог.

Двойной Лоб начал страдать от жары. Однако спуститься к воде означало оставить спящего малыша без присмотра, о таком взрослый мамонт не мог и помыслить. Рядом не было крупных деревьев с достаточной тенью, и ему ничего не оставалось, как стоять на месте, обмахиваясь хоботом, ушами и хвостом, и сонно оглядывать кусты. Подул небрежный ветерок, и над редкими чахлыми кустами заклубился странный манящий запах. Клочьями аромат поднимался вверх от самой земли, дрожал в солнечном мареве и постепенно окутывал мамонта пушистым коконом.

Двойной Лоб знал этот запах. По краю кустарника росли более низкие кустики стеблистой травы. Коричневатые стебли с красноватыми крапинками кверху разбегались небольшой кроной с редкими перистыми тёмно-зелёными листьями и белыми зонтиками цветков на самом верху. Болиголов, весёлая трава, трава смеха, от которой шумит голова как далёкое море на краю земель. Трава, которую Старая Мамонтиха обходила всегда стороной, так, что молодые мамонты едва успевали украдкой выдрать несколько стебельков. Но теперь не было Старой Мамонтихи, никого не было рядом, кроме спящего Рваного Уха, и Двойной Лоб являлся его вожаком. Потому он медленно тронулся с места, подошёл к источнику неотразимого запаха, чтобы лучше исследовать, встал на колени, сощипнул хоботом запретный кустик вместе с корнями, отряхнул несколько раз о согнутую переднюю ногу и отправил в рот. Трава показалась ему горьковатой, с мятным привкусом, даже язык слегка занемел у основания. Но Двойной Лоб немного подполз и сорвал другой кустик. Потом следующий. И ещё один. И ещё, сколько их было. Затем передвинулся дальше, к новым дразнилкам, а когда подъел их, то к другим. Спрятав глаза за частоколом длинных ресниц, мамонт быстро забыл обо всём. О том, что он – вожак стада, и на его попечении спящий малыш. И о палящем солнце тоже забыл. И о купании. И о том, что надо уходить в степь, подальше от двуногих, и об этом мамонт забыл. Он имел на то право. Ведь душа зверя без устали пребывает в теле, рыская вместе с ним по необъятным просторам. Но однажды душа может затосковать и уйти. Потому всякий зверь знает, что душе нужен отдых и хоть когда-нибудь необходимо веселье. Огромный мамонт уминал мятно-горькие кустики, густая слюна обильно текла изо рта, а желудок просил ещё и ещё запретной травы. Но травы больше не было, он съел всю. И тогда он попробовал встать во весь рост, чтобы больше увидеть, чтобы высмотреть новые кустики, однако ноги его плохо слушались, не хотели вставать, подгибались, но в конце концов всё же встали.

Удивительно радостным выглядел белый свет. Воздух весь пузырился, искрился, блистал. Дерево в радужном ореоле будто плыло над землёй, приглашая играть – и Двойной Лоб кинулся к дереву как шаловливый детёныш, обнял хоботом ствол и безо всяких усилий выдрал с корнями невесомое деревце, подбросил вверх – и оно запрыгало в воздухе как длинный-длинный растянутый заяц. Двойной Лоб удивился странному зайцу, а какой-то большой мохнатый жук вертелся под ногами. Он поддал мохнатому игривого шлепка – и тот кубарем покатился в кусты. Двойной Лоб двинулся следом, но перед его глазами запрыгали огненные круги, сцепляясь друг с другом, пляша и расцепляясь. Потом круги разом лопнули и мириадами янтарных брызг рассыпались по кустам. Кусты засветились и скопом дружно подпрыгнули, перевернулись набок; Двойной Лоб успел удивиться, какие диковинные кусты, но затем всё поплыло мутным зелёным потоком, пронизанным жёлтыми жилками вен, заблестело, засверкало, заискрилось, вихрем закружилось и провалилось. Поплыло чёрной рекой. Из черноты выполз огромный паук с длинными-длинными лапками, будто солнечными лучами. Старая Мамонтиха откуда-то сбоку предупреждала: «Остерегайся запаха паутины! Она притянет к дереву, не вырвешься! Придут двуногие». Он не понимал. Ведь двуногие уже приходили, зачем им быть снова? И как можно притянуть его к дереву? Он тогда вырвет дерево, вырвет с корнем – и всё! Он сразу же хотел предложить дереву помериться силами, но как-то запутался в своих желаниях и решил для начала растоптать паука. Но покуда решал, паук спрятался в темноту, перед ним никого уже не оказалось. Только огромный-огромный камень. Холодный. Камень-зима. Камень был обмотан паутиной и висел где-то вверху. Но если бы он потянул за паутину, камень плюхнулся бы прямо сюда, в темноту. Почему-то он решил, что камню рано ещё плюхаться. Пускай себе висит. И камень остался висеть, а ему… ему стало как-то не по себе. Что-то нависло над ним, вместе с камнем. Нечто корявое и вонючее. Что-то, чего он не видел из-за темноты. Тогда он вознамерился раздавить темноту, стукнуть хоботом, крепко стукнуть, но его хобот куда-то ушёл от него, как и Старая Мамонтиха. Все ушли. Он остался один. Совсем один в темноте. Маленький-маленький. Его звали Тоска. И он плакал. По его вискам текли слёзы.

****

– Молодая Луна рано пропадает, а старая – поздно появляется.

У шамана мрачные глаза. Его цепкий колючий взгляд не сбросишь с себя, подобно пылинке – наоборот, Режущему Бивню сразу же кажется, что сейчас куда-то сбросят его, куда-то туда, где совсем не будет приятно; но шаман вдруг усмехается и отводит глаза. Изучает сплетение сил в стороне.

У него круглое всеохватывающее лицо. Сквозь редкие чёрные и совсем не седые волосы проглядывает обтянутый сморщенной кожей череп, но Режущему Бивню боязно долго глядеть на шаманский череп. Вообще, ему боязно. Какая Луна? К чему эти слова? Уже Солнце взошло. Но Еохор молчит. Словно специально предоставляя возможность охотнику ещё раз его рассмотреть. Уже по-другому.

Он не особо высокого роста и отнюдь не кряжистый. Скорее, щуплый. Сильный внутри. Волосы спереди обрезаны ровно и высоко, полностью открывая широкий морщинистый лоб, выдающий много забот. Узкие и глубокие глаза теперь кажутся злыми, пронизывающими, потому что они не желают, чтобы кто-то рассматривал их. Потому что рассматривать должны они сами. А если что-то упустят, крупный мясистый нос тотчас донюхает. Большие продолговатые уши, слегка оттопыренные, услышат неслышимое, и – всякий попался. Всякий. Режущий Бивень уже понимает, что густые гневливые брови, бесстрашные чёрные усы, мясистые вздорные губы, сильный, далеко выступающий подбородок можно увидеть только отдельно на круглом лице. Можно видеть отдельно – подбородок шамана, его нос или рот – но никак нельзя усмотреть всего лица целиком, как у прочих людей. Невозможно постичь, узреть думы и чаяния. Сидящее на властолюбивой крепкой шее, это лицо всегда ускользает и тут же ловит смотрящего. И тот сразу чувствует, что смотрит вовсе не он. Наоборот, очень пристально разглядывают его самого, даже отведенными глазами, и всё его потаённое, должно быть, стремглав выходит наружу. И тотчас же будет схвачено волосатыми ручищами. Скрюченные пальцы на концах этих рук как когти хищника… Зато, говорят, не везёт в любви таким пальцам… Может и так. Но вот Режущий Бивень забыл уже все свои давешние желания, как сразу хотел наброситься на шамана, чтоб тот разъяснился, чтоб тот сразу знал: не верит охотник ни в какую чушь. Но теперь уже Режущий Бивень не знает, что значит «чушь». Ничего он не знает. Не ведает.

Одет шаман в длинную рубашку до колен из телячьей кожи с рисунками духов-помощников и птичек-душ на груди. Сухие волосатые ноги голые, икры защищены змеиной татуировкой. Ходит шаман босиком, как и все в эту пору.

Режущий Бивень видел шамана премножество раз, и всегда узнавал его будто заново, скользил глазами по мимолётной поверхности, маскировке, которую (он не сомневался) шаман может сменить так же просто, как остальные меняют одежду. Потому нет особого смысла запоминать, как тот выглядит. Всё равно уже завтра он будет другим, чем сегодня. Может быть, уже вечером. Может быть, даже раньше. Хотя всегда его можно узнать безошибочно.

Режущий Бивень не помнит, как начать свой разговор, с какой стороны подойти. Вскочил, переминается с ноги на ногу. Шаман, прищурившись, опять изучает его и улыбается одними уголками жёстких губ:

– Семь сторон света, светило взошло – им надо воздать. Воздал ли охотник?

Режущему Бивню, конечно, не до светила. У него важный вопрос, у него всё трясётся внутри, какие там стороны света, он только отмахивается. Еохор о чём-то немного раздумывает для солидности, а потом вдруг качает головой, будто беседует с кем-то невидимым. С кем? С остатками тумана?..

– Благодарил ли охотник светило сегодня? – пристал… не отцепится!

– Светило… За что?.. Какое светило?.. – Режущий Бивень растерян и говорит невпопад. Слова его будто чужие, будто вовсе не он говорит… Но тогда кто? – Разве может оно не взойти? –Зачем терять время, он не по-пустому пришёл, ему надо – это он говорит, его губы, а глаза смотрят в туман над землёй и не видят. Вправду не видят!

– Конечно, может. – Еохор, наверно, имеет в виду туман, тот может весь не рассеяться, остаться до вечера – ну и что! охотник не маленький, не ребёнок, не проведёшь его на такой ерунде. Режущий Бивень противится:

– Да разве ж было такое на нашей памяти? Или на памяти предков? Солнце всходило каждое утро на восходе и закатывалось каждый вечер на закате. Так было и так будет! И сейчас оно есть… за туманом… ведь уже видно!.. Туман рассеется. И опять будет жарко.

– Смотря где рассеется, – усмехается шаман. – Благодарить всегда надо. Разве охотник благодарит солнце?.. Что есть солнце? Разве это сияющий шар за туманом?.. На самом деле ведь мы благодарим Того.

– Кого Того?..

– Того, Кто позволяет миру быть. Кто позволил сегодня быть Режущему Бивню.

– Но Кто это? – ничего не понимает Режущий Бивень. Совсем ничего.

– Это Он, – спокойно отвечает Еохор. – Тот, Кто сновидит в твоих снах.

– А Кто в моих снах? – невозможно понять шаманских слов, никак не возможно. Какие сны? Зачем он пришёл? Режущий Бивень забыл, зачем он пришёл и чего хотел от шамана. Ему просто страшно, тревожно и страшно – и весь он в тумане. В тумане.

– Разве охотник не видел ни разу во сне себя самого?

– Конечно, видел. И много раз…

– И кто же смотрел на него в его сне?

– Как кто?

– Как раз Он.

– Кто?

– Тот, Кто позволяет миру быть.

– Кто!?

– Тот. Ведь есть ещё другой. Которого Тот видит во сне. Который может однажды решить, что солнце – это сияющий огненный шар, небо – просто голубизна над головами, земля – чёрный сжатый песок, а дерево – ствол с ветками. Огонь приходит вместе с дымом, дым жаждет пережить огонь. Однажды Другой может всё так назвать, как охотник называет Чёрную Иву своей женой, так другой может закрепить за каждой вещью имя и понятие – и тогда останется мир из имён и понятий, будто труха из опавших листьев. В этой трухе людям придётся копошиться, подобно навозным червям. Этого хочет охотник? – глаза шамана злы, но Режущий Бивень не понимает, по-прежнему не понимает и вообще… в дыме тоже есть толк,.. но зачем он пришёл?..

Шаман опять усмехается, словно мысли видит насквозь. Конечно, видит! Вдруг перескакивает:

– Чего о нём спрашивать?.. Разве не видел: на его губах истаял вкус жизни, он утратил свою безупречность; он не жилец. Позволяй миру быть, благодари!.. Вот о чём надо думать. Не о дыме. Не о нём.

О ком – «о нём»? О каком «дыме»? – Не понимаю… – всё, что можно ответить… теперь, о ком?! – Не понимаю!

Еохор в досаде хлопает себя по ляжке. Глупый охотник! Пустой и глупый. Как все! И что ещё можно сказать…

– Когда у кого-то есть зерно или мясо, тот делает из камней печь и печёт. Но когда кто-то печёт завтрашний день – это и есть печаль.

– Какая печаль? О чём Еохор всё утро толкует?.. о чём?..

– Да всё о том же… Охотник ведь знает, что утром взойдёт солнце, что у него под боком есть жена, которую он любит, что…

Но слушать дальше Режущий Бивень не в силах. Он прерывает шамана, он резко кричит: – Далась шаману моя жена!.. – так делать нельзя, он сам понимает и осекается. Разве привяжешь гиену? Перегрызёт любую верёвку… и даже свою лапу вместе с верёвкой. Потому не привяжешь. Так и с шаманом. Не свою лапу перегрызет, а твою, запросто. Потому надо слушать, обязательно надо. Ласточки не летают в грозу – надо слушать! Но Еохор замолк, сам замолк, глядит в сторону, притих тоже, как ласточка, уронившая весть – значит, охотнику можно спросить, наконец, и о том, за чем пришёл:

– Что случилось с ушедшим?

Шаман меняется в лице. Привычным становится лицо. Не страшным, понятным. Ничего не было, будто разом рукой смахнулось, как пылинка. Ничего не было. Семь сторон света, светило, Тот – всё забыто, рассыпалось одним махом. Просто шаман рассказывает, как одному охотнику (Чёрному Мамонту) днём стало плохо, он слёг, а посреди ночи вдруг захотелось мяса, и тот подавился большим куском. Его били по спине и даже перевернули кверху ногами и долго трясли, но он умер. И в глотке не было мяса.

Загадка не меньше. Режущий Бивень наморщил свой лоб, и, кажется, что голова его лопнет. Расколется. Но всё равно хочет знать.

– Тогда почему же умер столь славный охотник? – вот что хочет знать Режущий Бивень. Как – об этом пускай судачат старухи.

«Идём!» – подаёт знак шаман. И они направляются в лагерь. Действительно, солнце полностью пробилось уже сквозь туман, пережило, но ещё мутное. Режущий Бивень отстал на три шага, почтительно следит за раскосой тенью своего вожака, хуже нет, чем невзначай наступить на неё.

Чёрный Мамонт лежит на земле. Руки сложены на груди крестом, ноги подогнуты в коленях. Тело посыпано цветочными лепестками, пахучей травой и листиками багульника. У изголовья поставлена костяная плошка с водой, кусок оленьей печёнки ещё дымится на деревянной тарелке. Вдова Крепкая Ветка сидит на траве и отрешённо кормит грудью младшего сына. Она уже выдрала на своей голове клочья волос, чтобы душа умёршего мужа без затруднений могла её опознавать. Заметив подходящих, вдова потупляет взор. Режущий Бивень может теперь внимательно всё рассмотреть.

Причина видна с первого взгляда. Правый глаз Чёрного Мамонта налит кровью и вспучен. Шаман подтверждает:

– Он ведь из клана Мамонта. Тот мамонт, которого охотники поразили в глаз, оказывается, был его двойником. Умер мамонт, вскоре умер и двойник-человек. Люди этого клана хотят теперь навсегда запретить своим убивать мамонтов и прикасаться к их мясу. Они спрашивают мнения духов.

Режущий Бивень не может знать мнения духов. Не сведущ в этих делах. К тому же он из рода Медведя. И он уже видел достаточно, он спешит отвернуться от жуткого зрелища.

Ему в спину неприязненно глядит старший сын умершего. Мальчик-подросток не смеет встретиться взглядом с охотником, поспешно отводит глаза, но они уже высказались. Режущий Бивень не сомневается. Ему здесь не рады.

– Наверное, Режущему Бивню лучше не приходить на проводы, – добавляет шаман. – Он всё равно из другого рода.

Режущий Бивень молча уходит. Он сам не догадывается, что творится у него на душе. Однако есть и хорошая новость. И почему-то он не может не вспомнить об этом.

Очень скоро, после путины, состоятся опять Осенние Оргии. И он не сможет никак удержать Чёрную Иву. И сам тоже не сможет остаться. Но никогда уже Чёрный Мамонт не овладеет его женой. Никогда!

****

У Соснового Корня больше нет сил. Он нашёл себе место, бросил шкуру под бок – и свалился. У него болит поясница, у него ноют руки, у него всюду кружится мясо перед глазами – мясо, мясо, кусочки мяса. Весь мир стал из мяса. И даже сон. Не хочет он мяса, морщится, хочет другого – чего? Мухи жужжат над головой, носятся, одурелые, за кусочками мяса, которые кружатся, от которых тошнит – Сосновый Корень переворачивается на другой бок, но и там тоже носятся мухи. Везде.

Никогда ещё так не болела спина. Что с ней случилось? Сосновый Корень поднялся, попробовал потереть поясницу, помассировать пальцами – нет, болит всё равно. Сильно устал Сосновый Корень. Надо ему отдохнуть. Надо поспать.

Он подобрал свою шкуру, отошёл чуть подальше. Может, здесь нету мух, может, все там останутся, вместе с мясом. Пусть остаются! Сосновый Корень отходит ещё, проходит по тропинке мимо валунов, но замечает между камнями просвет. Как раз он туда поместится, там и отдохнёт.

На новом месте вроде бы тихо. Вороны только неистово каркают. И люди тоже слышны, Сосновый Корень догадывается: это род Мамонта устроил сходку, бросили мясо, обсуждают загадочную смерть своего главного. Сосновому Корню нет дела до Чёрного Мамонта, вовсе не хочется думать ещё и об этом – у него болит бок, он устал, ему надо поспать. Потому что когда проснётся, опять полезет в яму. Но и об этом ему не хочется думать, о яме тоже не хочется – почему замешкался сон, где пропал?

Сомкнул веки Сосновый Корень, руки сложил на груди, голову повернул к камню, чуть не впритык – мухи сюда наверняка не доберутся. А сон?.. Сон пришёл.

Он видит лёд. Много-много припорошенного снегом льда до самого небосклона. Всё сверкает под ярким солнцем. И слепит глаза. Глаза у него почему-то маленькие. Один глаз смотрит влево, другой глаз смотрит вправо – плохие глаза. Он теперь мамонт, огромный и шерстистый. Их много, мамонтов. Они идут строем. У него даже есть задание. Он должен убить волосатого человека, ему так сказали, что должен, но вроде не хочется ему никого убивать. Он мирный зверь. Его глаза смотрят по сторонам, в разные стороны один от другого, он видит мамонта справа и видит мамонта слева, но волосатый человек где-то спереди. Туда ему как раз и не доглядеть. А ещё он слышит ногами. Это так чудно. Он слышит гул вдалеке и знает, что там колется лёд, падают мощные белые глыбы, такие большие, как он, и даже больше. Ещё он слышит ногами всех других мамонтов, кто как идёт. У всех поступь спокойная, тревоги нет и беспокойства тоже нет. И другим мамонтам сказано, чтоб убить волосатого человека, другие готовы убить, а он – не готов. Мамонты громко трубят, будто кличут боевой клич, звенит в ушах, сверкает лёд и не хочется никого убивать. Просто не хочется.

И тогда он опять видит лёд, один только лёд до самого небосклона. Мамонтов больше нет. Одинокая палатка стоит посреди льда. Палатка сложена из грубых шкур, даже не сшитых как следует между собой. В палатке сидят волосатые предки. С ними будет совет.

Он немного смущён. Ему не всё ясно. Как это мамонт держит совет с волосатыми людьми? Мамонту нужно держать совет с мамонтами, - так ему кажется, а потом будто кто-то хлопает его по голове. Это ведь то же самое, люди и мамонты. То же самое!

Волосатые предки ему улыбаются. Рады, что он, наконец, догадался. Они могут помочь в его деле. Они могут сказать.

Один спрашивает: «Ежели не хочешь убивать, как же быть тебе охотником?» Он тоже думает: «Как?» Он не знает. «Кем-то другим надо быть», - говорит волосатый предок. «Кем же? - он удивлён. – Все мужчины охотники. Все». «Не хочешь убивать, тогда бери в плен. Зверей бери в плен. И растения тоже», - советует волосатый предок, а он не понимает, он удивлён: как это можно взять в плен зверей? И как взять в плен растения? Нет, он не понимает. Потому спрашивает: «И как же взять в плен растения?» Волосатый человек усмехается. Раскрыл ладонь, там у него целая горсть зёрен ячменя, из которых варят пиво, когда много сумеют женщины собрать. Но волосатый предок не собирается варить пиво, волосатый предок бросает зёрна ячменя в землю – и те вдруг начинают прорастать зелёными росточками. Он удивлён.

И опять мерцает лёд. Опять он стал мамонтом. Левый глаз видит влево, правый глаз видит вправо, а впереди… по бокам только мутно сверкают льды, впереди должны быть волосатые люди, которые строят ловушку, которые приготовили для него западню – он не должен попасть в западню, ему надо убить волосатых людей, схватить хоботом, пронзить бивнями, растоптать ногами, но он знает, что не станет убивать. Пойдёт прямо в ловушку. Потому что не видит её. Потому что его глаза смотрят по бокам, один вправо, другой влево. А по бокам только льды. Мутные льды. Не станет он убивать. Никого. Останется мамонтом. Угодит в западню.

Сосновый Корень внезапно проснулся от жужжания мухи. Кроме мухи он слышит лягушек с далёкого болота; хорошие у него уши, - думает Сосновый Корень.

Теперь он слышит шаги. Торопливые. Молодой охотник несётся… куда… Молодой охотник… Режущий Бивень, - почему-то Сосновый Корень не сомневается, что узнал шаги своего друга, но ему совсем не интересно, куда тот так спешит. Хотя тот, наверное, ищет его, - Сосновый Корень почему-то и об этом догадался и ничуть не сомневается.

Вслед за другом идёт по тропинке шаман. Сосновый Корень как будто видит ушами. Точно – шаман, никаких нет сомнений. По-своему покряхтывает, устал, тяжкими думами озабочен. Про них про всех думает, - почему-то знает Сосновый Корень. И ещё про какой-то камень думает шаман, про какие-то перемены… Но стихли шаги, и больше не угадать Сосновому Корню. Да и не очень-то ему уже верится, что всё так и было. Может быть, примерещилось от усталости.

Солнце уже поднялось выше камней и заглядывает в гости к отдыхающему. Он жмурится. В небе нарезает свои круги стервятник, всё сверху видит, ничего не упустит. Видит, куда убежал Режущий Бивень, видит также, где сейчас шаман. Может быть, тоже ищет Соснового Корня. А он отвернулся. От солнца, от стервятника, от дум.

Опять ему мерещатся льды. Бесконечные льды. И вроде бы снова он мамонт. И вроде бы должен убить волосатого человека. А он теперь хочет понять: почему же он должен? зачем ему убивать? для чего?

Странно как всё. Опять та палатка из грубых шкур, только внутри уже никого нет. Нет волосатых людей. Он один в той палатке. Он слышит голос. Голос ему говорит: «Кто хочет вернуться, пускай возвращается! Кто не хочет – пускай живёт сам!»

Голос как гром, громовой голос, а он, он – как? Он хочет ли не хочет? Он хочет понять про себя, куда ему следует возвращаться, он знает, конечно, куда, ведает, только вспомнить не может. Его память сейчас как глаза. Влево видит, и вправо – а впереди…Слепое пятно. Впереди западня. И про неё никак не получается вспомнить. Никак.

Снова очнулся Сосновый Корень. Неудобно он разлёгся. Левый бок разболелся. И на руках пальцы задеревенели, будто сведены судорогой.

Поднимается Сосновый Корень. Пальцы на руках разминает. Потом трёт левый бок. Интересная мысль пришла ему в голову, будто бы про него самого. «Кто не хочет убивать, тот должен работать. Много-много работать».

Улыбается Сосновый Корень. Пора ему в яму опять. Отдохнул.

****

Режущий Бивень сам не в себе. Несётся по тропинке, как угорелый, и ничего вокруг не замечает. О Чёрном Мамонте думает, о том, как всё затейливо сложилось. Затейливо и жутко.

Чёрный Мамонт вожделел к Чёрной Иве. Это не секрет. Для Режущего Бивня – не секрет. И то, что Чёрный Мамонт имеет власть над четвероногими мамонтами, в этом никто не станет сомневаться. Чёрный Мамонт ловко заманил стадо мамонтов в западню, сделал свою работу – а дальше? Что было дальше? – рассуждает Режущий Бивень. Ведь Чёрный Мамонт не может сам проливать кровь четвероногих мамонтов. Когда те в ловушке, Чёрный Мамонт уходит в укромное место, предоставляя убийство другим охотникам, таким, как Режущий Бивень или Львиный Хвост. Но что же делал Чёрный Мамонт, покуда другие убивали? Теперь Режущий Бивень знает, что делал Чёрный Мамонт. Думал о Чёрной Иве! Вышел из своего тела, вошёл в тело мамонта и хотел убить мужа Чёрной Ивы, чтобы та стала вдовой, чтобы снова можно было брать её в жёны. Чёрный Мамонт хотел убить Режущего Бивня, но у Режущего Бивня оказалось верное копьё, самое последнее. Колдовство рухнуло! И теперь Режущий Бивень аж трясётся от возбуждения, будто по-новому сражается с коварным колдуном. Как же близко он был от гибели. Если б не то последнее копьё… Но копьё вонзилось в глаз, чужая душа в смятении выскочила вон, растерялась и не смогла вернуться обратно, не нашла дороги. Потому что Чёрный Мамонт потерял безупречность, позарился на чужую жену. Недостойный поступок – и получил поделом. Так ему и надо. А ведь как ловко было подстроено, - думает Режущий Бивень. Ничего необычного он не заметил, ни о чём таком и не подумал. Будто и вправду мамонт нападал… Хотя. Режущий Бивень напрягает свою память, даже морщится от натуги, и, кажется, вспоминает. Была одна несуразность. Вроде каким-то чёрным тот мамонт ему показался. Хотя мамонт – бурый. Но тогда над ним будто чёрная тень какая витала или… или просто сам себе теперь внушает Режущий Бивень. Надо бы это в тайне держать, про чёрную тень. И вообще, надо бы ему разузнать, что думают и что знают другие. Почему Львиный Хвост сразу сказал, что его никто не винит? Значит, шаман им не объяснил, что к чему, а сами не догадались.

Режущий Бивень остановился, оглядывается по сторонам. Он пришёл, куда ему нужно. Одни люди работают, рубят и режут мясо, нельзя им мешать. Другие отправились спать, немного передохнут и снова примутся за работу. Людей как-то мало, но Режущий Бивень не знает причины, почему их так мало – наверное, многие спят… Или сбежались к умёршему. Режущий Бивень подходит к яме, заглядывает. Соснового Корня там нет. Никого нет. Только останки и мухи. Неужто и Сосновый Корень побежал к умёршему? Режущему Бивню это кажется сомнительным, но, по любому, туда возвращаться он не станет. Однако Львиного Хвоста тоже не видно. Ни его, ни Черепахи.

– Режущий Бивень хороший охотник.

Режущий Бивень оборачивается. Девочка Маковый Лепесток подошла сзади и как будто хочет с ним говорить. Но о чём ему разговаривать с ребёнком, его брови хмуро сдвигаются, девочка сразу смутилась и потупила глаза. Но Режущему Бивню безразлично её смущение, он уже развернулся обратно и направился к своему топору. Надо работать.

Удивительно, как он сразу не заметил! Львиного Хвоста вовсе не нужно искать. Сам присел рядом с его топором, будто охраняет, будто ждёт владельца, а он – куда он глядел?.. Непонятно.

Непонятно, и даже как-то страшно. Режущий Бивень вроде смутился. Если Львиный Хвост сам его ждёт – это плохо. Уж не всё ли тот знает? Ведь Львиный Хвост ему помогал. И про Чёрную Иву тогда догадывается? А этого как раз совсем не хочется Режущему Бивню. Какое им всем дело до его жены, какое им дело до того, что Чёрный Мамонт потерял рассудок из-за Чёрной Ивы. Не надо им этого знать, пусть останется тайной. Режущему Бивню надо схитрить, получше схитрить, чтоб его друг ни о чём не догадался. Ведь это касается только его, только Режущего Бивня.

– Вот, Львиный Хвост, Режущий Бивень был у шамана.

Львиный Хвост молча глядит на него снизу вверх, как будто ждёт продолжения, и Режущий Бивень продолжает:

– Заумный какой наш шаман. Непостижимый. Одними загадками говорит. Вместо того, чтоб разъяснить, ещё больше запутал.

– Да, Режущий Бивень. Шамана понять нелегко, – соглашается Львиный Хвост, и это согласие подзадоривает Режущего Бивня. У него может получиться. Должно получиться!

– А что вообще можно понять в нашей жизни, а, Львиный Хвост?

Львиный Хвост смешно выкатил глаза, не понимает:

– Как это?

– «Как это?» – говорит Львиный Хвост… А вот пускай объяснят про все эти глупые запреты. Почему разрешены всего три копья, ведь из-за этого можно погибнуть; почему раненый ещё и виноватым считается – и какая тут может быть связь между мамонтом, которому копьё воткнулось в глаз, и умершим охотником?

Режущий Бивень затаил дыхание: вот, сказал главное, хитро добавил к затравке, что же сейчас подумает Львиный Хвост? Неужели станет расспрашивать? Или проглотит?

Львиный Хвост уже как будто готов ответить, но вот про умершего зря Режущий Бивень добавил. Нельзя теперь того поминать. Сразу вздрогнул Львиный Хвост, словно призрака увидел. Хотел что-то сказать, да смутился. Только Режущий Бивень не видит смущения. Не всё ещё высказал. Много надумал:

– Надо бы молодым охотникам вместе выступить на собрании. Надо бы попросить шамана и старейшин, кто из них сможет, пускай объяснит прилюдно, для чего нужны все эти запреты, кто их придумывает и сколько ещё это будет длиться?

Понесло Режущего Бивня. Сам не думал так много сказать, не предполагал. Хотел только следы замести, затуманить. Да перестарался. И Львиный Хвост теперь испуган. Головой покачивает в несогласии. Режущий Бивень удручён: ежели лучший друг в несогласии, на кого же тогда рассчитывать? Испугался, кажется, Львиный Хвост.

– Может, Львиный Хвост скажет, что думает?

Львиный Хвост сначала оглядывается по сторонам, словно хочет проверить, не слышит ли кто посторонний, и только потом отвечает:

– Но ведь предками так заповедано. Всегда же так было.

– Что было, Львиный Хвост? – Режущий Бивень не может даже дослушать. – Глупости были, никому не понятные запреты. Почему нельзя их отменить? Как придумали, так и отменим, если все разом скажут.

– Но духи?..

– Что, духи? Духам есть дело? – Режущий Бивень теперь тоже озирается по сторонам и даже разводит руками, распугал стайку мух, но только мух, а духов, их ведь нету нигде – и вот это он пытается показать всем своим видом. Но Львиный Хвост не понимает:

– Нет, Режущий Бивень. Без духов люди ничто. Опасно их гневить. Кто тогда доставит нам мамонтов и другую охотничью добычу?

– Мы доставим. Сами доставим, – Режущий Бивень бьёт себя в грудь, – Львиный Хвост, Режущий Бивень, другие охотники.

– Нет, нет! – Львиный Хвост испуганно вскакивает и машет обеими руками. – Львиный Хвост никуда не пойдёт без согласия духов. Львиный Хвост не посмеет.

– Зато Режущий Бивень посмеет! – Режущий Бивень опять горделиво бьёт себя в грудь кулаком, и это оказывается последней каплей. Львиный Хвост постыдно бежит, сам не зная, куда. Просто прочь от этого безрассудного разговора. Режущий Бивень остаётся один. У него поначалу возникает желание поискать вновь Соснового Корня и поговорить с этим, а не с беспутным Львиным Хвостом, не с трусливым Львиным Хвостом,.. но ведь «трус» совсем недавно спас ему жизнь, Режущий Бивень вдруг снова вспоминает об этом, и как будто ему становится стыдно. Не слишком ли он возгордился победой над Чёрным Мамонтом? Не возомнил ли уже лишнего о себе? Он присаживается на бывшее место Львиного Хвоста. У него в голове полная сумятица. Кажется, никто ему не поможет. Шамана не обманешь нужное сказать, Львиный Хвост испугался и на собрании не заступится, никто, может быть, не поддержит, даже Сосновый Корень. Что же ему тогда остаётся? Поговорить со старейшинами? Но ведь старейшины как раз больше всех и пекутся обо всех этих нелепых обычаях и традициях, как раз старейшины везде и всюду призывают блюсти заветы предков, а против может быть разве что молодёжь. Да, только молодёжь! Ему нужны молодые помощники. Но кто? Кто не побоится бросить вызов? Хотя бы поддержать вопрос на собрании?.. Сосновый Корень? Где он, Сосновый Корень?.. Режущий Бивень уже встал, уже идёт среди рубщиков мяса, весь в своих думах, ни на кого не глядит, так задумался, что проскочил и Соснового Корня, тот сам окликает его:

– Режущий Бивень куда так спешит?

Режущий Бивень не сразу и останавливается, так разогнался. Приходится возвращаться. И сразу к делу, без предисловий:

– Вопросы замучили. Совсем непонятны наши обычаи. Глупостей много.

– Каких таких глупостей? – Сосновый Корень тоже выкатывает глаза, уж очень он напоминает сейчас Львиного Хвоста, Режущий Бивень даже усмехается и заранее чувствует, что и здесь не найдёт соучастия. Но всё же говорит:

– Про три копья хочу понять. Почему только три копья можно брать с собой на мамонтов? Почему не больше?.. так ведь и погибнуть не далеко, потому что копья закончатся.

– Вот оно что, – Сосновый Корень тоже усмехается, только по-своему, как-то нехорошо, Режущий Бивень чувствует, что нехорошо, – Разве Режущий Бивень никогда не слышал? Это же всем известно.

– Что известно, Сосновый Корень?

– Про три копья, – Сосновый Корень явно удивлён и как будто даже не замечает, что Режущий Бивень спрашивает всерьёз. Но тот упрямо глядит прямо в глаза, и Сосновый Корень отводит взгляд.

– Ну, три копья нужны, чтобы помнить о духе. Это ведь дух целит копьё. Если будешь много заботиться о копьях, тогда позабудешь о духе. Потому не рассчитывай на свои копья, а помни о духе.

– «Дух целит копьё», – Режущий Бивень словно передразнивает, – а рука Соснового Корня что делает? А его глаз для чего?

Сосновый Корень смутился, как будто даже покраснел:

– Ну, глаз, конечно, видит. И рука держит. Но дух командует.

– А-а-а! – рука Режущего Бивня рассерженно взлетает и так же опускается. И здесь неудача. Он резко разворачивается и быстро уходит. Ничего не добился. Совсем ничего.

Львиный Хвост уже рубит мясо, вернулся. Вот заметил, остановился, голову поднял. Сам на вопросы напрашивается.

– А что, Львиный Хвост, для чего нужны людям оргии? Если им отменить непотребство?

Львиный Хвост даже не знает, куда сунуть топор. Из руки в руку переложил, потом вдруг вообще на землю бросил. Голову опустил, глаза прячет. Как будто провинившийся ребёнок, прямо можно расхохотаться, Режущий Бивень как будто хочет расхохотаться и пристыдить, но что-то ему ничуть не хохочется. Только досада внутри. Одна только досада. «С волками жить – по-волчьи выть», – говорит он сам себе. И уже забыл про все свои вопросы, будто вышвырнул одним махом. Потому что надо работать. Надо мясо рубить и на куски полосовать. Много ещё впереди работы. Одна только работа. И никаких дум, никаких вопросов. Топор давно ждёт.

****

Чёрная Ива только что проснулась и сразу пришла на подмогу. Её золотистые волосы дымятся молодой силой, окутанные призрачной дымкой. В её серых глазах поют светлячки.

Режущий Бивень только взглянул на неё, один только раз, мимоходом, и – мимоходом стало всё остальное. Всё, кроме неё.

– Режущий Бивень, мне приснился радостный сон, – как чудно она улыбается, как раннее солнышко. А голос журчит словно первый весенний ручей.

– Порхала птичка, – продолжает она. – Серый воробейчик, несмышлёныш… – она делает паузу, смеётся, обнажая ровные белые зубы, безупречные, как и всё в ней… – И дальше видела, будто весной на рассвете родилась девочка. И отец поднимал её высоко к солнцу на вытянутых руках. Отец назвал её Утренней Радугой. Наверное, так и будет на самом деле, – она заканчивает уже с серьёзным видом, её тонкие брови мечтательно хмурятся – Режущий Бивень не может не улыбнуться в ответ:

– Может быть… Но отец всё же надеется на мальчика.

Они оба дружно смеются, как шаловливые дети, суровый охотник и его спутница,.. и смех спутницы звонкий, звонче жаворонка, резными струйками вьётся над лагерем, над натруженными руками и потными согнутыми спинами, над всклокоченными головами. Но Режущий Бивень не может долго смеяться. Ему надо быть начеку. Вот ведь как близко он был от того, чтобы всё это мгновенно потерять. Чёрную Иву он мог запросто потерять. При одной мысли об этом у него холодеет в груди, и даже руки слегка трясутся. Чёрная Ива уже взялась за работу, и Режущий Бивень тоже вроде бы режет, но искоса поглядывает на неё. От одного только взгляда на Чёрную Иву его сердце радуется, его сердце живёт. А если бы без неё – нет, без неё он бы сразу умер. Как лосось после нереста, в несколько дней увядает и мёртв. Но… - Режущий Бивень вздрагивает, - всё ли уже закончилось? Много ли он знает? Чёрная Ива такая прекрасная, неужели помимо Чёрного Мамонта больше никто её не желает… Никто больше не колдует?.. Никто не ждёт оргий, чтоб одурманить и овладеть? Не может быть. Её хотят все. Потому что только больной может её не хотеть. Больной или дряхлый старик. Но он никому её не отдаст. Никому не уступит. Ни одному!

- Отчего Режущий Бивень такой серьёзный? Уж не новую ли охоту затевает? И на кого же? – Чёрная Ива опять рассмеялась, как легко из неё льётся смех, как родник из скалы, когда вокруг зной, как сейчас, когда многие дни не напиться, а тут родничок. Режущий Бивень уже улыбается, от Чёрной Ивы нельзя не улыбаться, её волшебный смех завораживает и не отпускает. Режущий Бивень уже смеётся и сам вместе с нею. Глупости всё. Когда она рядом, всё остальное не существует, исчезло.

Люди работают. Но Кривой Хребет будто о чём-то задумался. Львиный Хвост вроде бы только что отвернулся. Наверное, услышал смех. Колючий Ёрш из рода Сазана рассекает топором тушу. С каждым взмахом острого камня на длинной ручке большой кусок мяса катится по разостланной шкуре. Жена Колючего Ерша подхватывает кусок и кладёт в кучу. А Колючий Ёрш рубит и рубит. Его потное рыбье лицо с водянистыми глазами утыкано бородавками словно нашествием саранчи. Чёрный ряд на щеке, два кружка на носу, на обеих крыльях, и три на шее и ещё на другой щеке. Колючий Ёрш – хороший охотник, и Режущий Бивень знает, что, ежели придётся, они могут отдать жизнь друг за друга… Но Режущий Бивень сейчас представляет другое. Ему уже видится, как на оргиях Колючий Ёрш поймал Чёрную Иву, и противные бородавки трутся о гладкую нежную кожу, а покрытые струпьями руки ласкают места, сладость которых невыразима. И он больше не хочет смеяться, не слышит звонкого смеха жены, над головой померкло солнце, руки сжались в два кулака. Колючий Ёрш рубит мясо как ни в чём не бывало, и его размытые глаза разбирают кости гиганта, но Режущий Бивень уже замечает в этих глазах юркие сальные отблески, его голова начинает кружиться от гнева. Он грубо хватает за руку жену: «Сколько можно смеяться? Пора и работать. Поторопись!»

Они работают молча. Долго-долго работают молча. Режущий Бивень сам не рад своей грубости. Хотел бы загладить вину, сказать что-нибудь доброе, ласковое – да ничего не приходит путного на ум. Переволновался он из-за Чёрного Мамонта. Чёрная Ива надулась, насупила брови, на мужа не глянет, занята исключительно резкой мяса. Зато работа теперь спорится. Работы по рубке осталось уже не так много, к вечеру вся убоина будет разделана. Но ещё предстоит сушить мясо на солнце, перетирать и смешивать с кислой пастой, много работы для женщин. Часть мяса закоптят и засолят. Специальный отряд ушёл к Солёному озеру за солью и скоро вернётся с тяжёлым грузом. Еды должно хватить на всю зиму, зима будет сытной.

К Чёрной Иве пришла подруга, чтобы пересказать новости. Режущий Бивень забыл про свой давешний гнев, улёгся на травку, заложил руки под голову и мирно дремлет, покуда женщины судачат.

А новости интересные. Встревать в женские разговоры Режущему Бивню негоже, но слушает он внимательно. Новости его касаются. Похоже, все решили, что это духи наказали Чёрного Мамонта за то, что заманил в ловушку стадо своих братьев. Пришла, мол, расплата. Мамонты озлились. Один из этих мамонтов был его близнецом, но духи не предупредили не трогать этого мамонта («Вот почему меня и не винят, - думает Режущий Бивень. – Раз духи не предупредили, с них и спрос». Его это очень устраивает). И мамонта, близнеца человека, нечаянно убили. И другой близнец, человек, от этого умер. Так теперь рассказывают люди. Весь род Мамонта ужасно напуган. Боятся, что месть на этом не кончится, что и другие люди могут пострадать. Потому род Мамонта устроил сходку, и все их мужчины поклялись отказаться навечно употреблять мясо своих старших братьев и поднимать на них копья. Значит, у остальных этой зимой мяса будет побольше. И работы немного побольше, потому что люди из рода Мамонта уже направились в стойбище, чтобы готовиться к пляске Оленя или к пляске Быка, ведь остаться совсем без мяса они не хотят. Им нужно успеть до ловли тайменей хорошо поохотиться, времени мало, – сообщает подруга Чёрной Иве и бежит дальше по своим делам. А у них дела всё те же, Режущий Бивень кряхтя поднимается, Чёрная Ива больше не хмурится, улыбнулась два раза над его леностью, и от её улыбок даже тяжёлый топор полегчал.

Закат. Солнце, раскисшее, как перезрелое яблоко, испещрено бурыми пятнами. Его длинные красные руки над небосклоном далеко протянулись в сторону бурь, зазывая ветра. Живот охваченной пожаром Луны тоже вздулся в сторону бурь в едином сговоре неба – и ни у кого нет сомнений: через два-три восхода заявится стылая осень. Жара теперь всё же закончится.

Режущий Бивень рубит и рубит, взмах за взмахом, рубит и рубит и как будто ни о чём не думает, как будто в камень превратился – но почему ему страшно? Опять с ним что-то происходит. Он всё же думает. О чём-то думает. Неужели даже шаман не догадался? Наверное, нет. Ведь шаман и растолковал про «близнеца». Стареет Еохор. Не всё уже может, слабеет, не ведает. Но упрямо цепляется за старое, за пережитки. А ведь можно по-новому, - думает Режущий Бивень. Можно сделать по-новому. Вот как он – взял и сделал, и никого ведь не просил, никакого духа, даже и не догадывался. Но то копьё он бросил сам. И это копьё, последнее, он как будто снова видит в своей руке. Копьё, а не топор. Он какой-то чужой, он впал в ярость, он… словно кто-то ему демонстрирует сон наяву. Да, он как будто куда-то идёт, очень быстро идёт, ему что-то мерещится… Он втыкает копьё прямо в глаз. Но не мамонту, а… человеку. Врагу! Он его видит! Он это сделал. Он! Отомстил за Чёрную Иву. Он, который тот, другой… который увидел насквозь… Который всё знал… Или он просто сходит с ума… Он не знает…

Чёрная Ива тоже не знает, что стряслось с её мужем. Вдруг бросил топор, голову руками обхватил, удержать хочет, будто боится, что убежит. Куда убежит? Как? Впору бы рассмеяться Чёрной Иве, окликнуть, спросить – да вот застыла в изумлении и не понимает. Ничего не понимает.

****

По чёрному полю сыпались жёлтые искры. Падали звёзды. За каждой звёздочкой тянулась длинная-длинная жилка, блестящая, которая на самом своём конце как раз лопалась маленькой звёздочкой.

Потом появилась большая звезда. Длинная и хвостатая. Огромный небесный головастик. Головастик грозил превратиться в рыбу или в лягушку, это было совершенно очевидно, что так и произойдёт. Очевидно и неинтересно. Совсем.

Кто-то сказал, что мир умер. Старая Мамонтиха, наверное. Проурчала низким утробным звуком. Или Густая Шерсть. Их тени немного выделялись на чёрном поле, их и ещё множества мамонтов, и всем им на спины сыпались звёздочки.

А под этими звёздочками, посередине, разговаривали двое – их. Один спокойный, степенный, с рогами и хоботом, с большими ушами, как у осла, а другой в белой шкуре, как у двуногих. Они спорили… или как-то это было иначе, просто они, эти двое, как люди и мамонты. Несовместимые. И от этого было грустно. Тоскливо. Но тот, свой, вдруг подал знак, взглянул опасливо и поднял хобот – и сон тут же рассыпался.

Двойной Лоб раскрыл глаза. Перед ним стоял двуногий. Огромный шерстистый двуногий, красновато-коричневого цвета, тянулся вверх, раскинув когтистые руки.

Двойной Лоб всегда ненавидел двуногих и даже сейчас ненавидел, когда мир вдруг изменился, когда деревья и кусты светились радужным ореолом, воздух угревался и пузырился, а у двуногого вместо острых палок на руках выросли когти.

Но двуногий вдруг опустился на четыре лапы и стал здорово смахивать на обыкновенного медведя с вытянутой бурой мордой. Похожий на медведя двуногий шумно втягивал воздух раздутыми чёрными ноздрями, и запах от него валил вполне медвежий.

Лежащий на боку мамонт попытался подняться. Подогнул ноги, дёрнулся, крутанул головой – не получалось. Медведь с нескрываемым интересом следил за его выкрутасами.

Он не боялся медведя. Но его поражал валящийся мир. Земля скользила под боком мамонта и не позволяла подняться. Хотя мамонт всегда должен стоять на ногах. Ведь он самый мощный в степи, и ему следует предъявить свою мощь тому же медведю, чтобы не пялился, а убирался прочь.

Двойной Лоб затрубил полулёжа. Звук получился солидный, воздушная струя из хобота подняла столбик пыли, нахальный медведь два раза шумно чихнул и попятился. А мамонт, наконец, сумел встать на колени.

Теперь его рост уже заметно превосходил медвежий, и нахал почувствовал себя неуютно. Стал кивать головой, словно трусливая гиена, и понемножку отступать. А когда Двойной Лоб затрубил ещё раз и что было сил, медведь попросту развернулся и поковылял в кусты. Гордый мамонт в порыве погони вскочил было на ноги, но обе задние опоры предательски подогнулись, и гигант снова сильно стукнулся о землю, на этот раз своим нехилым задом.

Воздух всё ещё пузырился, сверкающие солнечные жилы сцепляли небо и землю в единую паутину, в этой паутине, как малая мушка, как раз и запутался мамонт. Стоило только пошевелиться, и паутинка начинала дрожать, опутывать голову, в глаза тут же вплывали палевые круги. Ничего плохого в таком состоянии не было, Двойному Лбу даже нравилось наблюдать за столь забавным миром, но внезапно он почувствовал сильную жажду. Она прорвалась в его голову откуда-то извне и тут же заполонила всё без остатка. Не осталось никакой паутины, пузырящегося воздуха и радужных кустов. Весь мир одним незаметным движением обернулся нестерпимой жаждой, жёлтой иссушающей пеленой.

Обратно мамонт попробовал встать. И снова ноги его подкосились. И тогда он пополз на коленях к воде, не замечая колючих кустов, то и дело встречавшихся на пути. Множество колючек запуталось в его шерсти, много царапин осталось на шкуре под шерстью, в довершение всех своих бед обезумевший от жажды зверь едва не выколол глаз об острый сук, но уже у самой реки сумел-таки подняться на ноги. Шатаясь, он вошёл в воду и долго, бесконечно долго пил. Голова его прояснялась, чем больше он пил, и, наконец, он вспомнил о своём маленьком спутнике.

Поскользнувшись на скользком берегу и едва не упав в очередной раз, Двойной Лоб быстрым шагом взбежал на прибрежный откос и дальше на взгорок, поросший кустарником.

Детёныша нигде не было.

****

Вода небрежно плещется о песчаный берег, а Режущему Бивню кажется, будто он слышит, как поёт каждая капелька. Поёт соприкосновение. Нежность.

Он улыбается. Он пришёл искупаться после нелёгкого дня, пришёл один – и вдруг передумал, забыл. Эта вода, она так хороша и без него, он не хочет порушить её сладкую песню.

А по воде плывут лебеди. Как три облака в синем небе. Он, она и птенец, уже большой. И теперь охотник смотрит на них, на белых птиц.

Это знак. Знак ему. Их будет трое. Чёрная Ива родит ему сына, они станут как эти лебеди, дружные и прекрасные. Как белые птицы. Как облака на ветру.

Кончается лето. Мир поёт песню Заката. Всё поёт, не только вода. У алого неба тоже есть голос, узор сиреневых облаков напевает, подобно качке деревьев, подобно трепету кустов. И вечерние мотыльки шуршат песню, и стрекозы, и все остальные. Ухо не слышит большинства этих песен, но сердце чувствует. Шаман утверждает, что даже гусеницы могут петь, они поют для муравьёв и дают им молоко, как матери детёнышам. А «детёныши» защищают их, как отцы. И Режущий Бивень будет защищать, теперь у него есть, кого защищать, теперь он знает, о ком заботиться. Весь мир сошёлся в одно, в Чёрную Иву – и в ней это всё, все эти напевы, вся эта прелесть. В ней, в белой лебеди.

В стороне раздались громкие всплески, кто-то грузно плюхнулся в реку – и всё испортил. Режущий Бивень морщится, глядит чуть ли не со злобой. Конечно же, Кривой Хребет. Три лебедя повернули и быстро поплыли вдоль берега прочь. Режущий Бивень тоже поднялся и потихоньку направился следом. Очаровали его эти птицы.

Берег порос светлыми ивами, им достаточно влаги, их узкие листья сочны и блестящи с изнанки. Они все смотрят вслед заходящему солнцу, провожают светило, готовятся ко сну. Режущему Бивню тоже надо бы возвращаться, немного поспать и опять браться за работу. Опять. Потому что работы оказалось больше, чем он рассчитывал. Потому что семье нужно мясо на долгую зиму, потому что у него есть жена, ненаглядная Чёрная Ива, а ещё будет сын. Или дочь.

Плесканье Кривого Хребта больше не слышно, лебеди остановились. Мирно покачиваются на воде, словно дремлют. И Режущий Бивень присаживается. Ещё светло. Ещё солнце не село. Ещё рано спать. И, всё равно, Чёрная Ива не может спать с ним рядом, не полагается. А одному – какой сон?

Может быть, он вздремнёт прямо здесь, на берегу, подальше от шума, под сенью ив. И эти ивы будут спать вместе с ним, этим не запрещено, никаких душ они не обидят, никаких духов. Хотя… хотя он не понимает, ну никак не понимает, кого может обидеть любовь, их любовь с Чёрной Ивой, с женой, почему так долго нельзя… Почему? А на оргиях можно. Всё можно. Всё, что угодно!

Он так сильно стискивает зубы от возмущения, что, кажется, слышит их яростный треск. Зубы его понимают. У них тоже много запретов: не ешь то, не ешь это, даже не пробуй… Исстари так повелось, заповедано, духи рассердятся… Может, и вправду рассердятся, а ему всё же кажется, что возрадуются. Настоящей любви и неистовой духи радуются – как может быть иначе? Разве у львов есть запреты? Сделают немного шагов в сторону – и опять. Упадут, поднимутся – и опять. Без конца, днями и ночами напролёт. А носороги? Кажется, солнце успеет оббежать полнеба, а они всё ещё взгромождены друг на дружку. И никого не стесняются. Никаких духов. Никаких душ. У душ ведь другие заботы, что им любовь?.. Что волку рога…

Пробежал ветерок по воде, поднял рябь, взбаламутил. Лебеди прижались к самому берегу, к низким тростникам. Там, наверное, и заночуют.

Но не думают ещё лебеди о ночлеге. Опрокидываются в воду, погружают длинные шеи, достают клювами тину со дна. Кормятся. А над ними нависли ивы и плещут светлыми листьями, а ещё выше, в верхушках деревьев, полощется ветер. И бегут алые облака к ночному водопою. «Прекрасная жизнь», – думает Режущий Бивень. Вернее, он даже так и не думает, это думается само – и без слов. Одними улыбками. Одной непрерывной улыбкой. Очарование.

Но что-то ещё происходит в его голове. Он что-то слышит такое… от духа?.. кто-то отчетливо произносит: «Оргий не будет». Режущий Бивень от неожиданности озирается по сторонам: кто же так мог сказать? Неужели Кривой Хребет так бесшумно подкрался?. Нет, конечно же, нет. Тот, кто это сказал, тот невидим. И, наверное, просто почудилось. Однако он согласен. Оргиям не место в этом очаровании. Режущий Бивень уже успокоился, но… Но опять кто-то так говорит прямо в самое ухо или вовсе внутри головы, у её основания. Нехорошее теперь говорит. Что-то про смерть. Не воскреснешь, пока не умрёшь. Мир тоже воскреснет. Оргий больше не будет. Звери станут послушными. И даже растения… Ничего не понятно. Режущий Бивень в смятении и опять озирается по сторонам. Но там нет ничего. Ничего, никого. Ничего он не видит. Но всё ещё слышит: «Оргий не будет». Должно быть, не выспался он. Должно быть, устал.

А на пологую, наклонившуюся над водой иву неслышно взобралась лиса. Плутовка бесшумно прошла по суку – и вдруг свалилась с небес на беспечную троицу. Рыжий снег на белую голову. Режущий Бивень опешил, поначалу даже не понял, что за яркий комок вдруг мелькнул, и почему птицы так всполошились, загоготали, и почему лебедь, она, вдруг пригнула шею к самой воде, распластала, а поверх этой шеи навис воротник. Лебедь, он, растерялся, первым делом прикрыл детёныша, не бросился сразу же на подмогу Белянке – и вместо него бросился Режущий Бивень. Возмущённо вскочил, вбежал в воду, махая руками – всех разогнал. Лиса поплыла от берега, и двое лебедей тоже, в разные стороны, но третья птица, самая белая, уже не могла поднять над водой перекушенной шеи. Режущий Бивень не верит, всё ещё машет руками, всё ещё говорит, что-то там говорит или шепчет. Без толку. Красные пятна крови прибило к берегу, прямо к ногам охотника, водные духи отдают добычу ему… А он всё ещё видит белую лебедь. Он ведь думал, что это – знак, он так решил для себя и… ошибся. Ошибся.

Лиса в отдалении выбралась из реки и затаилась, словно чувствуя, что добыча всё-таки от неё не уйдёт. Но появился другой охотник, раздетый Кривой Хребет – заявился на шум и обрадовался:

– Хорошую добычу заполучил Режущий Бивень, ловко расправился.

Режущий Бивень медленно, как в полусне, повернул голову. Кривой Хребет радуется. Чему?

– Лисья это добыча. Режущему Бивню она не нужна.

Кривой Хребет взглянул недоумённо, но долго думать не стал. Вошёл в воду, забрал тяжёлую птицу, ещё бьющую перепончатыми лапами в предсмертной агонии, вынес на берег и довершил лисье дело, свернул окончательно шею.

Нет больше лебеди. Только мясо.

«Всё-таки это знак», – думает Режущий Бивень. Так и на оргиях какой-нибудь лис прыгнет на его лебедь… а он… что он сделает? Что сможет сделать? Разведёт руки в стороны и уступит… Кривому Хребту!..

Надо бы ему ополоснуться в воде, он ведь за этим первоначально пришёл, но теперь как? Теперь в воде плавает кровь, он и без того замочил ноги.

Солнце село. Пора возвращаться. Впереди ещё много работы.

****

Ночь – это время Пятнистого Демона. Весь день она с небольшой свитой шла по пятам самонадеянного льва, вместо того чтобы спокойно спать в уютной норе. Весь день её желудок был пуст. А после заката лев вернулся к своим жёнам, у львов ведь главенствует лев, не как у гиен, у которых самцы не смеют и рявкнуть. У гиен женского пола даже имеется длинный кичливый отросток промеж задних лап, точно такой же, как у жалких самцов, украшение. Украшения ведь подобают сильнейшим. А самцы – это вынужденная ошибка природы, такая же, как и все львы, удручающая необходимость.

Полыхают костры вокруг становища двуногих, насквозь пропахшего мясом, ослепляют чуткие холодные глаза. Чует нос, да зуб неймёт, ходят по кругу двуногие с острыми палками и пылающими ветками в руках, не подберёшься к желанной еде, как бы ни был пуст твой желудок. Острые палки не подпустят.

Пятнистый Демон лежит в сухой траве, затаилась, как и вся её стая. Когда-нибудь надоест двуногим носиться, улягутся спать, ослабят бдительность – тогда и рванутся гиены со всех сторон тёмными призраками, и ни что не сможет их удержать, повелительниц ночи.

Пятнистый Демон всегда была вожаком, от рождения. Потому что её мать была вожаком, и она унаследовала её силу и дерзость. Их родилось двое в глубокой норе, но её робкий братец осквернял эту землю своей щенячьей слюнявостью. Едва зубы немного окрепли, как Пятнистый Демон пустила их в дело. Не всё же сосать молоко. Она с недетской яростью набрасывалась на брата, оттачивая свежие клыки о его жёсткую шкуру. Тот беззубо скулил, недоносок, лишь распаляя ярость. Наверное, он был рождён для тренировок сестры. И однажды её клыки нащупали место смерти. Место смерти щенка находилось на его морде, нужно только сжать её своей пастью и не отпускать. Убить братца оказалось полегче, чем съесть. Пасть забилась дурной шерстью, шкуру было не разодрать. Но она научилась и этому, и с тех пор распарывать трупы для неё куда лучше, чем убивать.

Костёр шипит и щёлкает всего в нескольких коротких прыжках от Пятнистого Демона. Вокруг огня сидят двуногие. Бывалый охотник рассказывает молодым, как загнать лошадь. Двуногим нужно бежать равномерно, позволяя четвероногой дёргаться и петлять, останавливаться и оглядываться, сбивая дыхание. И когда, наконец, морда лошади покроется обильной пеной, когда с её лоснящихся боков повалит пар, тогда двуногим следует затаиться. Пусть горячая лошадь уляжется и остынет. Тогда её ноги задеревенеют – и двуногие резко набросятся на неё, забивая дубинками по голове, чтобы не портить хорошую шкуру.

Время от времени рассказчик приподнимается, направляя во тьму пылающий сук – в такие моменты Пятнистый Демон опускает глаза, чтобы их голодный мутный блеск не выдал зверя. Но двуногого не интересует гиена лежащая. А гиене нет нужды слушать, как загонять лошадей. Она знает сама, как воровать жеребят и терзать их живьём, и если ей повстречается больная взрослая лошадь – она растерзает живьём и такую. Но куда лучше выискивать трупы.

Ярко светит луна, дополняя костры. Плохая ночь. Всё ближе утро, всё меньше надежды стащить добычу двуногих. Но куда-то обратно бежать, ощерив зубы от голода, Пятнистому Демону вовсе не хочется. Победные голоса львов не разносятся по округе, значит, пусты их животы, значит, нечего отобрать и у львов. Остаётся лишь терпеливо ждать.

Сломанный Клык прокралась мимо костра и цапнула кусок мяса. Двуногие сторожа всполошились, кинулись со всех сторон на воровку; гиены дружно загоготали. Отличный шанс. Двуногие, болтавшие о лошадях у костра напротив Пятнистого Демона, бросились наказать Сломанный Клык – но другая всклокоченная тень с царски задранной метёлкой хвоста рванулась им в тыл, и когда двуногие обернулись, солоноватая мясная лента уже змеёй извивалась в цепких зубах.

Пятнистый Демон удрала во тьму, отбежала подальше от костра разъярённых двуногих. Ей перепала хорошая добыча. Пусть горьковатая, но мясо есть мясо. И не такое едали. Гиена несколько раз отряхнула мясной ремень от снежных кристаллов соли. Пары горящих жадных глаз окружили добытчицу, но никто не посмеет оспорить еду Пятнистого Демона, достаточно только встопорщить загривок и рявкнуть. Её тут же оставят в покое, так было всегда с прошлой зимы. И так будет вечно!

Прошлой осенью Пятнистый Демон начала охотиться со взрослыми как равная. У неё не накопилось ещё опыта, зато ярость и наглость имелись в избытке. Вместе с поддержкой матери всё это обещало безбедную жизнь крупному бурому зверю с огромной головой на толстой бычьей шее. Почти вся голова являла собой сплошные неистовые челюсти, потому что стоячие круглые уши, широкий нос и скользкие глаза по сути были только придатками, наводящими для бездонной пасти. Наводящими зубов. А зубы гиены легко выжимают сок из костей, как из травинок. Из любых костей. В том числе из костей непослушных сородичей. Однако наступала зима, когда короткие задние лапы трупоедов предательски вязнут в глубоком снегу, а беспощадные волки не оставляют ни крошки добычи. Потому в конце осени степные гиены уходят отсюда. Они бредут по речной долине за горы, бредут много дней, грызясь друг с дружкой и голодая, зато на приморских еланях их ждёт обильная добыча. Там редко выпадает снег. И там телятся коровы, поставляя в изобилии вкусных сосунков. А море оставляет на берегу много ваворков, разных бывших морских зверей, теперь ставших мясом. Но там также много местных гиен, сильных, отъевшихся, с куда более крупными пятнами на светлых шкурах. Почти каждый день приходилось там драться. Не за добычу. За жизнь.

В одной из драк охромела мать Пятнистого Демона. Старый вожак не могла теперь бегать проворно, как раньше, и коварная стая набросилась на ослабевшую. Молодая гиена ничем не могла помочь своей матери. Её мгновенно оттеснили частоколом свирепых зубов. Власть её матери кончилась. Никто не мог больше помочь Пятнистому Демону. И никто не желал теперь с ней считаться. Все кусали её, выражая презрение. Никакую добычу не могла она удержать, вся стая скопом набрасывалась на неё и отнимала еду. Ей оставалось подобострастно хохотать и поджимать хвост. Ей уготовили голодную смерть, ей, родившейся вожаком. Она не могла всю жизнь хохотать и бегать с поджатым хвостом. Она покинула подлую стаю. Лучше умереть в одиночестве, нежели в унижениях. Она соглашалась уже умереть, но жизнь обратно заставляла драться. Ночью она забрела в чужую стаю и оказалась в окружении. Выхода не было. Она могла только быстро умереть без борьбы либо мучиться в долгой агонии, отбиваясь. Рождённая вожаком предпочла отбиваться.

Они мычали, как стадо травоядных. Из их не закрывающихся пастей капала бешеная слюна. Пятнистый Демон, присев, отчаянно вертелась, тщетно пытаясь отбить наскоки со всех сторон сразу, но её беспомощный визг не мог даже пробиться сквозь передний ряд атакующих. А сзади щёлкали зубами новые ряды.

Она уже готовилась смириться, упасть и не отбиваться, но пара заблудившихся львиц вдруг расколола её врагов на две половины. В кольце окружения открылся проход – и Пятнистый Демон ринулась бежать. Её преследовали с нестерпимым воем, челюсти врагов непрерывно лязгали за её спиной, а впереди шумело море.

Её загнали в солёную воду. Вода щипала раны, но больше никто здесь не нападал. Враги сидели на песчаном берегу, как череда бесконечных камней, и глубоко дышали. Их кровожадные глаза полыхали огнём, не оставляя надежды. И тогда Пятнистый Демон сама бросилась на них, чтобы ускорить развязку.

Но молодое тело не хотело ещё умирать. Ноги сами собой опять повернули в воду, однако разъярённые враги тоже бросились в воду, пытаясь настичь несчастную и там – и Пятнистый Демон из последних сил поплыла в море. Ведь утонуть не будет так больно. И врагам не достанется её плоть.

Всё же долго плыть не пришлось. Вскоре не потерявшие чуткости уши услышали, как волны разбиваются о камни, и гиена повернула на шум. Она выкарабкалась на каменистый берег и упала без сил.

Раннее солнце разбудило её. Безоблачное утро улыбалось, красное море играло и пенилось. Молодая гиена поднялась на ноги и отправилась в разведку.

Все камни были густо облеплены засохшим птичьим помётом, но сами птицы кричали в другой стороне. Оттуда накатывался страшный гул, будто камни ревели. Или неведомые громадные звери. Но гиене нечего было терять. Пятнистый Демон пересекла островок, и её глазам открылось непередаваемое зрелище.

Весь другой берег был усеян тучами жирных зверей. Эти огромные увальни с короткими ластами вместо лап ползали по камням как черепахи. Но их острые усатые морды иногда раскрывались в злобном оскале, и гиене становилось ясно, что с такими зубами лучше не связываться. Неужели предстояло ей умереть от голода посреди прорвы жирного мяса…

Выход нашёлся и на этот раз. Морские котики, как и все звери, делились на самцов и самок. И заправляли у них огромные грозные самцы-секачи. Они сгоняли в кучу по несколько малых самок и никуда не отпускали, целыми днями занимаясь любовью со своими невольницами. У многих самок в центре лежбища имелись пушистые детёныши, беззащитные и аппетитные, только Пятнистый Демон никак не могла добраться до желанной добычи сквозь плотный заслон взрослых зверей. Но они помогли ей сами.

Похотливые подростки изгонялись грозными секачами на неприютные окраины лежбища и даже мечтать не могли о подругах. Потому они воровали детёнышей. Улучив момент, когда мать отправилась в море за рыбой или занимается любовью с грозным самцом, подползший втихомолку юнец хватал за шкирку детёныша и тащил к себе на окраину, уворачиваясь от попутных укусов взрослых. Когда воровство удавалось, здоровый подросток превращал маленького детёныша в свою подругу и насиловал её. Детеныш жалобно пищал, бессильно извиваясь под массивной тушей, и быстро умирал. А если не успевал умереть, то Пятнистый Демон приходила ему на помощь, помогая своими зубами избавиться от мучений, когда зубов мучителя не было поблизости. Жирное мясо детёнышей пахло рыбой, но сразу же понравилось гиене. Патрулируя окраины лежбища, она каждый день добывала полумёртвую жертву и вскоре сама разжирела не хуже морского котика. Жизнь показалась ей раем, сладостным сном, все невзгоды исчезли, их не было вовсе на белом свете.

Вскоре на острове появилась пара острозубых шакалов. Эти юркие твари всегда и везде поспевали раньше гиены, и ей снова пришлось туго. Она сбросила лишний жир, стала стройной и ловкой в беспощадной борьбе. Потом на остров приплыла ещё одна гиена. Этой Пятнистый Демон дала достойный отпор. Остров принадлежал только ей. Она загнала захватчицу обратно в море и не позволяла выйти на свой берег. И та погибла в холодной воде. А потом уплыли все котики. Исчезли в море. Много дней ещё гиена вместе с шакалами поедала остатки неосторожно раздавленных секачами детёнышей в запретном раньше центре лежбища, а затем пришёл голод. Шакалам удавалось иногда вскарабкаться на горланящие скалы, белые от гнездящихся чаек, но лапы тяжёлой гиены скользили вниз по камням. Проголодав несколько дней, она вошла в студёное море и поплыла к неприветливой земле.

Она нашла свою стаю, вернулась и дралась с нескончаемым остервенением. Будто заново родилась. Будто не помнила ничего о своём прошлом позоре. И стая вдруг смирилась и признала её, рождённую вожаком. И теперь эта степь принадлежала ей. Ей и только ей, бурой гиене с размытыми пятнами на свалявшихся боках.

Рыжегривый, бесстрашный лев, дремавший в кустах после утомительного обхода, не мог согласиться с гиеной. И Двойной Лоб, взъерошенный мамонт, мотавшийся по кустарнику с другой стороны, никогда не признает власти гиены. И сердитый охотник, осветив факелом круглые следы ночной воровки, тоже откажет ей в праве власти. «Вождя гиен пора проучить, – говорит он юношам. – Надо позволить негоднице украсть специального мяса. Пускай наестся до отвала».

Но Пятнистый Демон до отвала не наелась. Вкусное мясо, да только мало. Лишь аппетит разыгрался. Очень ей хочется ещё такого мяса. Неотвратимо хочется. Гиена даже прикрыла глаза и представила большой кусок мяса в своих зубах. Как ароматно он пахнет! Аж носом зашмыгала, будто и вправду в зубах уже мясо. Но это только хотение. Очень уж хочется.

И вдруг пришло решение. Откуда пришло – неведомо, гиена в этом не разбирается. Просто Пятнистому Демону что-то вдруг подсказало, что будет мясо ещё. Надо зайти с другой стороны, обойти кругом костры и зайти с тыла, там, где не ждут. Там будет мясо. Она знала, что будет. Пятнистого Демона не проведёшь.

Гиена скользнула в ночь и заторопилась. Остальные пятнистые недоумённо пошмыгали носами и отказались сопровождать своего вожака. Мясом пахло здесь. Там – не пахло.

****

Еохор почти весь день провёл с родом Мамонта. Был на их сходбище, участвовал в похоронах. Ото всех этих событий на душе у шамана остался тяжёлый осадок. Как-то всё не так. Не чистая это история с Чёрным Мамонтом. И, кажется, Режущий Бивень не всё рассказал. Вернее, - усмехается шаман, - Режущий Бивень про это и вовсе ему не рассказывал, как будто совсем ничего не знает. «Ой, так ли?» - думает Еохор.

Уже стемнело, высыпали первые звёзды. Люди ещё работают, но многие пошли отдыхать. У шамана свои заботы. Участвовать в разделке убоины ему не полагается, для него разделают мясо другие. И жена его тоже разделывает, где-то там в стороне, но шаману меньше всего хочется думать о жене. Да и разыскивать Режущего Бивня для расспросов он тоже не станет. Придёт время, и тот сам прибежит и расскажет всё, что только знает. Шаман в этом не сомневается. От него не бывает утаек. Он даже и сам наперёд всё узнает.

Шаман подобрал медвежью шкуру, которую утром заранее оставил для сна. Староват он, чтобы спать на голой земле. На мягкой шкуре ему гораздо удобнее. Еохор уже довольно далеко отошёл от костров и теперь подыскивает себе надлежащее место. Остальным людям проще, они спят внутри огненного круга, там шумно, тесно и светло. Шамана такое не устраивает. Он пристраивается под одинокой берёзой, здесь тихо и покойно. Он не боится гиен или львов, у него ведь есть духи-охранники, да и к тому же звери придут с другой стороны, с восхода, из открытой степи. А отсюда, со стороны реки, разве что медведь забредёт, но Еохор об этом особо не беспокоится. Кто посмеет тронуть шамана? А ежели посмеет, значит, тот уже и не шаман, значит, духи покинули. Но насчёт своих духов Еохор не сомневается.

Есть, правда, ещё слушок. Поговаривают, что по ночам вокруг стойбища бродит какой-то призрак. Шаман не особенно верит в такое, но если вдруг бродит – шаману ли бояться призраков? То же самое, что охотнику бояться зверей. И думать об этом не стоит.

Еохор вольготно разлёгся, ему хорошо. Берёза его не тревожит, не шумит, наоборот, охраняет. Вдалеке видны звёзды, яркий Волк светит прямо в глаза. Как стервятник, сверху всё видит. У шамана возникает намерение. Он войдёт в сон и разыщет души зверей. Пускай эти расскажут ему, что происходит в степи и что утаивают люди. Пускай доложат утаиваемое. Потому что ведь что-то утаивают люди, шаман это чувствует.

Еохор сосредотачивается на своём деле. Он должен правильно войти в сон и не пропустить момент засыпания, чтобы не провалиться, но проскользнуть. Тогда сон будет бодрствующим, он не забудется в таком сне, а станет его направлять, станет делать своё дело, как вознамерился.

Еохор опытный шаман. Зачесался затылок, толчок, кувырок – и вот уже светлая степь расстилается перед шаманом. Стервятник первым поджидает на своём привычном месте. Сидит на скале и чистит пёрышки. Шаман приветствует стервятника. Красивый стервятник, величественный, а клюв сверкает как солнце, которое всё освещает и для которого нет нигде тайн. Пускай же стервятник осветит пути людей!

Но стервятник не отвечает на приветствие. Стервятник зол. В овраге погибло много стервятников, но никто не помог. «Как же? - удивляется шаман. - Люди ведь отомстили тем мамонтам. Превратили всех в мясо». «Не всех ещё», - возражает стервятник, ничего не сказал, но подумал – и сразу же понял шаман. Недоволен, значит, что двоих отпустили. Но что с этих двоих? Один совсем маленький. Шаман намерен говорить о другом.

Шаман понимает без слов, чего хочет стервятник. Хитрая птица, не проведёшь. Хочет что-нибудь взамен.

– Стервятник спит ночью и не знает, что делают львы. Пускай шаман наблюдает за большим рыжим львом, пускай тот добывает больше мяса.

Заговорил-таки стервятник. Шаман запомнил. Но возражает:

– Мои охотники сами добывают много мяса. От них тоже перепадает стервятнику.

Взмахнул крыльями стервятник, клюв молнией сверкнул.

– Твои охотники лежат в тёплых гнёздах со своими жёнами. Они изнежились. Они говорят: «О, нам скучно. Мы хотим перемен». Стервятники не хотят перемен!

Замахал крыльями стервятник, поднялся со скалы, полетел. Не угнаться шаману за ним, да и не погонится. Сказал же: сначала за львом наблюдай, потом проси своё. Но у шамана несгибаемое намерение, шаман не отступает. Другого найдёт.

Лев появляется из ниоткуда. Раз – и стоит перед шаманом, хвостом бьёт по земле и по-своему рычит: «Кто? Кто? Кто?»

– Шаман Еохор… От людей. От двуногих, - отвечает шаман.

Успокоился лев. Не рычит. Глаза такие большие, а в них светится солнце и всё освещает. Всё знает могучий лев, обо всём может сказать, про всё ведает. И про людские дела тоже ведает. Но и этот зол на людей. Почему? Пускай скажет!

Взмахнул хвостом лев, глазами сверкнул. Говорит:

– Не противься, шаман! Двуногим нужны перемены. Люди изнежились. Они больше не воины. Пусть получат свои перемены. Пусть ужаснутся!

Вот как. Зол, значит, лев. Шаман не согласен. Люди мамонтов победили. Как так – не воины, раз победили? Однако не возражает шаман. Хитро слушает льва. Ладно, что ещё скажет? Шаман хочет знать. Пускай всё поведает! Пусть не таит!

– Жадные вы. Мамонтов всех перебили. Львы никогда так много не убивают.

«Ну да?» - не верит шаман. Лев недоволен победой. Не может он согласиться с таким обвинением, возражает:

– Нам разрешили.

Лев ударил хвостом так, что пыль поднялась.

– Сами себе разрешили. Мамонты держат порядок. Кто теперь будет держать?

Не говорит больше лев, а рычит. По-своему, грозно. Пугает шамана. Хочет совсем запугать, чтоб тот убежал. И, действительно, страшно шаману. Хочет уйти, уже хочет – и уходит. В одно мановение всё изменяется. Другой стала степь. Травы пожухлые, жёлтые. Льва нигде нет, в такой низкой траве ему не спрятаться. Зато мамонт идёт. Вроде как ищет кого-то. Но не его. Подошёл. Останавливается. Бурая шерсть, большущая голова, уши только маленькие. Хлопает ушами мамонт, но плохо получается, не так, как надо. Зато важное знает. О той по-беде. О взятой беде для охоты. Выпущенной из ловушки. Большое и важное знает. Огромное даже. Как сам он, огромное. Шаман догадался: сейчас расскажет, слушать надо внимательно, не пропустить.

– Камень летит, - говорит мамонт грозным голосом и покачивает головой. – Могу задержать. Но что шаман даст взамен? Пускай сохранит животы!

Вот тут и попался шаман. Как же он сохранит этих мамонтов, не получится у него, не знает он, как сохранить. Не отменит победу. Люди в мясо её превратили. Как же отменит? Но тогда будет страшное. Тогда надо бежать. Но куда?

Трясёт хоботом мамонт, зол на шамана. И этот тоже зол. Совсем плохо стало шаману. Наверное, пора ему просыпаться или в другой сон перескакивать. Уже хочет так сделать, но что-то не получается. Чересчур испугался шаман. И застрял. Какой такой камень, хочет узнать. Большой камень, огромный. И волосатый. Как мамонт. Но где он? Как посмотреть?

Степь покрылась туманом. Вроде как сумерки наступили. Серое всё, как волчья шкура, ничего не видать. Застрял тут шаман и что делает? Сам не понимает. Но в полутьме сверкают зелёным чужие глаза. Кто-то прячется от шамана, кто-то за ним наблюдает. Но он не боится.

– Давай, выходи! – приказывает шаман. Выходит гиена. Бурая, вся в пятнах, глаза зелёным светятся, нос ко всему принюхивается. И к шаману принюхался этот нос, и всё уже знает.

– Пусть скажет гиена, что ведает, - просит или, скорее, требует шаман.

– Гиена всё ведает, - подтверждает гиена. – За женщиной надо следить. Женщина – главная, - она снова начинает принюхиваться к шаману, шумно втягивает носом все его запахи, непонятно, какие – для него непонятно, не для неё. Неудобно шаману, он так не привык, он хочет сам нюхать не хуже гиены, пробует нюхать, пытается – и ничего. Будто и носа у него вообще нет. Нечем нюхать.

Шаман теперь испугался за свой нос, почему с ним такой непорядок, нос надо найти, потрогать рукой, ощутить. Сквозь сон он находит свой нос, дотрагивается двумя пальцами и успокаивается: на месте его нос. Можно снить дальше. Можно слушать гиену, что та ещё скажет.

– Изо льда камень, - подсказывает гиена, сама догадалась, о чём шаман хотел спросить, унюхала, что о камне, но он хотел спросить ещё о чём-то, пытается вспомнить, напрягается, но гиена так сопит своим носом – отвлёкся шаман и забылся.

– Зачем гиену спрашивать? – подсказывает пятнистая. – Спрашивай Простирающего Десницу. Этот верховодит.

«Вот оно что!» - обрадовался шаман. Ясно теперь, к кому обращаться. Вроде бы даже знает такого, вроде бы сможет найти. Но хохочет гиена, так громко хохочет – и это другая гиена, эта уже не во сне, Еохору пора просыпаться.

Над ним покачивается берёза, сквозь листву светят звёзды, вокруг стрекочут сверчки, но куда громче их воет гиена, воет по-своему, как хохочет. Она совсем близко, глаза сверкают зелёным, как низкие звёзды, будто упавшие. Шаман даже чувствует её запах. Мяса ей надо, требует мяса, она заслужила.

Шаман кряхтя поднимается.

Что-то метнулось в сторону. Что-то или кто-то. От гиены не металось, а вот от проснувшегося шамана метнулось. Он даже не разглядел, что это было. Просто мельком почувствовал нечто. Возможно, и вправду призрак. Но гиена упредила.

– Сейчас принесу тебе кусок мяса. Жди здесь. Ближе не подходи!

****

Ночь была бесплодной на добычу, и Рыжегривый под утро лёг отдыхать. Ему снится весна. Бескрайняя степь покрыта цветами: красными, синими, жёлтыми. Их безудержный аромат дурманит сквозь сон.

Рассвет редко застаёт львов спящими, особенно голодных львов. Первый же багровый лучик, пробежавший по огненной гриве, будит её владельца. В животе у того пусто.

Это первое беспокойство льва. О пустом животе. Оно возникает само, беспощадный тиран, и уже не отступит. Большущий лев потягивается, зевает, поводит плечами, подобно круглолицему медведю или двуногому, и поднимается на все четыре лапы.

Тёмно-синее небо нависло над рыжей травой. Дымящийся солнечный шар осторожно выглядывает в новый день. Лев снова зевает. Он хочет есть. Но его львицы этой ночью не охотились. И теперь они тоже думают о чём-то другом. Беззаботно резвятся, напоминая больших котят. Гоняются друг за дружкой, катаются по траве, сбивают лапами багровые лучи. Рыжегривый смотрит на них и вроде как тоже хочет играть. Кататься в траве, сбивать лапами мух. Его увенчанный кисточкой длинный хвост уже постукивает по траве, он уже хочет броситься в кучу, кого-нибудь отшлёпать, кого-нибудь поймать, но его азартный взгляд сам собой останавливается на Сильной Лапе. Эта лежит на животе и с задумчивым видом смотрит вдаль. Игры её не привлекают.

Взгляд Рыжегривого становится пристальным. Сильная Лапа, как будто почувствовав, что она в центре внимания, томно встаёт и направляется вдоль кустов. Её хвост взметнулся вверх и призывно машет. Беззаботная морда Рыжегривого моментально меняется. Ноздри вытягиваются, раздуваются, верхняя губа оттянулась в смешной гримасе, чтобы туда попадал нежный запах; округлившиеся настороженные глаза неотступно следят за уходящей подругой. А та издаёт короткий рык: «Иди!»

Он, конечно, идёт. Забавно сморщив нос, жадно нюхает воздух там, где только что ступала Сильная Лапа, исследует примятую ею траву. Сильная Лапа уходит всё дальше. Лев не отстаёт.

В своих глазах лев хранит солнечный свет, а шкура львицы тоже горит как солнце, и взметнувшийся машущий хвост подобен громовой стреле, рассекающей небо и передразнивающей оглушительным грохотом львиный рык. Так они движутся, двое. И нет им дела ни до чего.

А в небе уже появился стервятник и кружится на одном месте. Туда же устремляются коршуны, вороны, сороки, галки – всё крылатое племя, кто питается мясом, все несутся туда. Лев тоже питается мясом, потому всегда знает, куда направляется крылатое племя, всегда за этим следит и сейчас, по привычке, краем глаза тоже видит и догадывается, какая большая пожива должна быть совсем недалеко. Но Сильная Лапа гораздо ближе, хвост её поднят, она удаляется – Рыжегривый не должен отстать.

Впереди в кустах слышится подозрительный треск. Но Сильная Лапа никак не реагирует, а идущий следом Рыжегривый видит только её поигрывающий хвост.

Но треск всё сильнее, хруст сломанных веток. Так ведут себя мамонты. Рыжегривый всё же воротит морду в сторону надоедливых звуков и бегло приглядывается.

Детёныш мамонта застрял в кустарнике. Взрослых мамонтов рядом нет. Превосходное мясо само просится в рот.

Желудок голодного льва начинает интенсивно работать. Слюна пошла к горлу, глаза загорелись. Убить такого детёныша не составит труда, такой даже не может удрать, какой превосходный подарок… Но почему Сильная Лапа не подождёт?..

Сильная Лапа идёт не оглядываясь. Её призывный запах слабеет, и Рыжегривый тревожится. Он не может решить, что вкуснее: запах подруги или детёныш мамонта.

Детёныш тоже заметил льва, вернее, учуял. Забился сильнее, пытаясь вырваться из колючего плена, и этот бессильный шум как приманка, Рыжегривый не в силах уже устоять, двинулся к пленнику, примеряясь, с какой стороны лучше добраться,.. но далеко-далеко впереди снова рявкнула Сильная Лапа, недоумевая – и Рыжегривый замер на полпути.

Равновесие. Что-то стороннее возникает передо львом, вроде как-то вспомнилось. Вроде бы снился ему двуногий, и большой мамонт тоже снился, а они, двуногий и большой мамонт, связаны с маленьким мамонтом, а он,.. это так смутно, так не отчётливо… ему просто хочется есть, он даже приоткрыл пасть, но там, под верхней губой, ещё сохранился тот запах. Он должен догнать Сильную Лапу!

Детёныш затих, вытаращил глазёнки от ужаса, сейчас ноги подкосятся сами собой… Но Рыжегривый уже принял окончательное решение. Он покидает кусты и, покуда подруга ещё видна, ускоренным шагом бросается вслед.

Он, наконец, настигает её. Осторожно хватает лапой, притрагивается. Она по-прежнему идёт не оглядываясь, только замедлила шаг. Он стукает лапой по её задней ноге, но львица не откликается. И тогда лев нетерпеливо кладёт свою громадную лапу ей на спину, понуждая прилечь. Он садится на неё сзади, их тела соприкасаются в нужных местах, и свершается таинство. Сотрясаясь, лев лижет подругу и мяукает в наслаждении, будто львёнок. Огромный лев будто львёнок. Львица рокочет в ответ своим басом, предупреждая, потом вдруг резко оборачивает голову, сверкнули клыки – и довольный лев тут же с рёвом соскакивает. Хватит нежностей, дело сделано. Лев отходит назад, а львица уже катается по траве от восторга. Или просто катается. Рыжегривый задумчиво смотрит по сторонам. Будто бы хочет вспомнить про мамонта, про детёныша. Разве же хочет?.. Не хочет. Некогда. Львица ведь рядом. Его львица. Скоро они соединятся ещё раз, потом ещё и ещё, множество раз до позднего вечера. И ничего им не нужно из бескрайней степи, ни еда, ни питьё, ничего. Им достаточно друг друга.

Сверху следит за ними Белый Стервятник, покачиваясь на распростёртых крыльях. Он раздосадован, почему большой лев не сумел прикончить детёныша мамонта. Кто из клыкастых забредёт теперь в кусты? Все гиены сбежались к двуногим, там шныряют и прячутся, а в кустах ни одной нет. Только лев недалеко. И его подруга. Но от этих толку ещё меньше, чем от жадных гиен. Стервятник – умная птица. Ему даже отчасти жаль Рыжегривого. Молодой лев и неопытный. Ни одна толковая львица не станет рожать ему львят посередине зимы.

Так думает Белый Стервятник. Возможно, он прав. Но Рыжегривый опять покрыл самку, и его наслаждение не имеет границ. Миром правит любовь. Даже львы это знают. Не сомневаются двое.

****

Шкуру мамонта растянули на чистой траве, Режущий Бивень вбил по краям деревянные колышки, Чёрная Ива и вдова Крикливого Селезня соскребают со шкуры остатки мяса и жира, а также мездру, потом они промажут чистую шкуру смолой-живицей и станут отбивать для мягкости. Режущий Бивень тем временем надул огромный мочевой пузырь и подвесил для просушки. Получится прекрасный вместительный сосуд для воды. Но это ещё не всё. Режущий Бивень должен почистить целую гору сухожилий и с помощью женщин вытянуть жилы. Он протрёт их золой и скрутит в моток. Ремешки и бечёвки всегда пригодятся. Последнее, что останется сделать охотнику, это отсортировать пригодные кости и, если будет желание, разбить их на нужные куски, годные для различных инструментов. И тогда от гигантского мамонта останутся только скромные кучки отходов, которые тут же подчистят гиены, как только люди уйдут.

К полудню люди собираются возле костров. Торопиться больше некуда, теперь можно поесть до отвала. Огромные куски мяса шипят на раскалённых плоских камнях, брызгая соком, у людей давно текут слюнки. Самые нетерпеливые уже хватают полусырое лакомство и, не морщась, жуют. После них никто уже не может устоять, для каждого поджаривается отборный кусочек, животы вздуются у всех.

После обильной еды наевшиеся отходят подальше от дыма костров и валятся на спину. Двигаться больше нет сил, почему бы не поваляться на ласковом солнышке?

Режущий Бивень смотрит в небо. Стервятник кружит высоко-высоко, его еле узнать, но это он, его крылья. Пониже носится с сердитым клёкотом пара коршунов, не могут, бедолаги, спокойно глядеть на людское обжорство, когда собственные желудки пусты. Но каждому – своё. Когда люди уйдут отсюда, кое-что перепадёт и коршунам. Нечего так суетиться.

Режущему Бивню вспоминается ночной сон. Тревожный был сон. Оттого сейчас осталась тяжесть на душе, а не только в желудке. Приходил какой-то предок в белых-белых одеждах, как давешний лебедь. Как давешняя лебедь, которую убили лиса с Кривым Хребтом. Нехороший был сон. Что-то он предвещает дурное. Но трудно разгадать. Предок был весь белый: голова, волосы – весь. Грудь подпоясана сверкающим поясом, глаза блистают огнём, а в простёртой руке держит звёзды. Предок что-то изрекал, кажется, предлагал ему дунуть, но слова предка грохотали так нестерпимо, словно рушились горы. Режущий Бивень не вытерпел грохота – и проснулся. Ему надо бы знать, что всё это значит, но как теперь узнаешь? Не к шаману же вновь обращаться, - Режущий Бивень сразу морщится при одной только мысли об этом. Может, снова придёт белый предок, тогда он спросит его напрямую во сне. Куда ему дуть и зачем? Если получится спросить…

Далеко над лесом роятся тяжёлые облака. Пока ещё светлые и ленивые. Но за ночь они набрякнут чернотой. К утру погода изменится. Однако у людей достаточно мяса и тёплых шкур против любых облаков или туч.

Девушки, прихлопывая в ладоши, запели песню. О том, какое хорошее лето, и как люди ему благодарны. О том, что и осень будет хорошей, и люди тоже её поблагодарят. У девушек чистые голоса, наверное, они специально не ели много, готовились петь. Гудящий Рог, молодой охотник, дудит на камышовой дуде певуньям в лад. Мальчишки вскочили в круг и притопывают ногами, замужние женщины одна за другой присоединяются к поющим. Поёт и Чёрная Ива, Режущий Бивень даже слышит отдельно её высокий голос. Весь временный лагерь наполнился песней.

Последними поддаются охотники. Они сменяют мальчишек, и начинается настоящий Охотничий танец. Медвежий Коготь, прижав руку к носу, становится мамонтом, остальные его атакуют. И вскоре поражённый мамонт падает на колени, а охотники дружно добивают раненого. Танцоры неистово топают в тесном кругу, их голые спины взмокли от пота. Выскочил новый мамонт, Львиный Хвост, и охотники ловко расправляются и с этим. Мамонт, которого поразил в глаз Режущий Бивень, не станет участвовать в танце. И сам Режущий Бивень всё так же лежит на траве. Только голову приподнял, следит за празднеством.

Медвежий Коготь обратно вскочил, теперь он танцует охотника. Подпрыгивает с воздушным копьём в руке, искусно метает, попадает в цель. Мускулы на его могучей спине перекатываются буграми, вены на шее вздулись, Медвежий Коготь силён как медведь. И Режущему Бивню уже мерещатся близкие оргии. Медвежий Коготь овладевает его женой, и Чёрная Ива восторженно дёргается. Ведь все женщины только и зарятся на Медвежьего Когтя, их глаза будто прикованы к его ловким движениям в танце. К его выпуклой мощной груди. К его мышцам.

Первая тучка накрыла солнце. Распалённые танцоры не обращают внимания на небесные выкрутасы, зрители тоже, но Режущий Бивень почувствовал холод в спине. В пояснице. Ему надоело лежать. Лучше он пойдёт осматривать бивни.

Бивней много, очень много. Выбор большой. Прямо глаза разбегаются. Режущий Бивень долго присматривается, а потом берёт самый крайний. Всё равно он ещё не решил, что именно будет делать.

Шаман Еохор неслышно подходит сзади. Угрюмый охотник постукивает кусочком кости по бивню, прислушиваясь к звучанию. Звук ему нравится.

– Режущий Бивень, старуха Проточная Вода жалуется на боли в пояснице. Одолела её Огнея. Сделай болвана болезни!

Режущий Бивень оборачивается к шаману, растерянно смотрит на его голые ноги с татуированными икрами. Ему нечего ответить, кроме правды:

– Нельзя. Охотник спал с женой. Огнея не войдёт в его фигурку, – говорит он, потупясь.

Опять выблеснуло солнце, прямо шаману в глаза, и тот жмурится. Женщины громко поют, охотники пляшут, а шаман… шаман вдруг указывает на девочку. Красивая девочка стоит одна, в стороне, грустная, имя её – Маковый Лепесток. Но что с того? Стоит себе и стоит…

– Солнце прекрасно,.. как Маковый Лепесток, - говорит вдруг шаман. – Много-много Маковых Лепестков. Каждый лучик как Маковый Лепесток. Весь мир в Лепестках, одни Лепестки. Сердце бьётся в груди, кровь, как солнце, горячая, в голове будто брызги от водопада, водопада из маковых лепестков… Вся наша жизнь как этот Лепесток. Наш мир великолепен.

Режущий Бивень ошеломлён шаманской речью. Куда того понесло? На девочку старик зарится. Прямо песню поёт. Непотребство какое. И к чему только клонит Еохор?..

Солнце снова нырнуло, и шаман никуда уже не клонит, а укоризненно качает головой, усмехается:

– Режущий Бивень слишком любвеобильный! Разве не знает обычаев? Можно навлечь неприятности.

– Знает. Всё знает, – отвечает охотник. И вдруг глядит шаману прямо в глаза: – Еохор видел мою жену. Разве можно с такой устоять?

Шаман опять усмехается, даже как бы сплёвывает надменно. И долго молчит, чтобы слова набрали вес.

– Женщина – это немощный сосуд. Режущий Бивень не верит его хорохорству, ничуть не верит. И тогда шаман упреждающе добавляет:

– Если дойдёт до старейшин, вас ведь сурово накажут.

Но Режущий Бивень боится другого:

– Зачем нам нужны Осенние Оргии, а, Еохор? Что думают духи об этом безумии? Может, нам запретить их? Не распылять свою силу?

Усмешка не покидает лица шамана. Он оглядывается по сторонам, словно опасаясь, что их подслушают, потом небрежно «объясняет»:

– Нет ничего более важного, чем другое. Всё нужно делать так, как заведено. Убьёшь лишнего комара – и от такой «мелочи» разразится жестокая буря. – Еохор вдруг замолкает, задумчиво трёт подбородок, будто не верит себе, но потом продолжает: – Мы лишим степь плодородия. Духи не думают. Духам нравятся оргии.

Вопрос исчерпан, шаман собирается уходить, но настойчивый охотник останавливает его:

– Разве Еохор спрашивал духов?

Шаман, недовольно кашлянув в кулак, присаживается на кучу бивней. Режущий Бивень, немного поколебавшись для приличия, пристраивается рядом, и воцаряется долгое молчание. Еохор поглядывает на собирающиеся на небе тучи, прислушивается к топоту танцующих. Теперь они танцуют пляску Лошади, Львиный Хвост стал лошадью, прицепив сзади к штанам ветку.

– Осень будет короткой и бурной, – говорит вдруг шаман и глядит так значительно, будто это и есть ответ на вопрос. Но подобный «ответ» Режущий Бивень, пожалуй, и сам сумел бы раздобыть, потому в его взгляде сквозит недоверие. И тогда Еохор разражается длинной речью, предварив её коротким смешком.

– Хм… Охотник есть тот, кто охоч. Охотник как ветер – разве можно его привязать? Бегающий по древесным стволам вверх и вниз юркий поползень обмазывает глиной вход дупла, в котором поселяется. Дети, подражая ему, иногда тоже обмазывают глиной свои игрушечные чумы, в которых поселяют разные палочки. Дети ещё не подозревают, что земля не может быть сразу со всех сторон, потому что тогда это будет могила, а не жилище. У зверей и у птиц сильные проливают кровь слабых, принося её в жертву, прежде чем изольют семя. У людей охотники не сражаются из-за женщин. У людей женщины сами приносят жертву каждую луну. У людей женщины – слабые. Ежели уткнёшься в бабский подол, это словно обмажешь жилище глиной. Так никогда не войдёшь в общей танец, если станешь излишне заглядываться на женщину. Её дело – земля, а не танец. Когда человек целый, когда он в равновесии, тогда мир сияет. А когда мир сияет, разве можно думать о дележе женщин? Режущий Бивень попался! Он слаб. Его мир перестал сиять. Об этом надо болезновать, только об этом. Не бабиться!.. Женщине нужно одно: родить ребёнка и накормить. Много еды, крепкий чум… что скажут духи про такую жизнь?..

Режущий Бивень вдруг вскакивает. Всё равно он не согласен. Никак. Он едва не кричит:

– Но ведь все звери так живут, все наши братья. Пчёлы… - он хочет что-то досказать, но гневный взгляд шамана его осекает. Не может он перечить. А на лице Еохора опять появилась усмешка. Шаман вновь будто сплёвывает:

– Тогда рождайся пчелой, Жалящий Бивень! Собирай мёд – и дожидайся медведя…

– Но ведь это же непотребство! - не может угомониться Режущий Бивень.

– Какое такое непотребство? – не понимает шаман.

– Ну как?.. Мухоморы едят, мочу пьют, совокупляются все со всеми… Непотребство!

Шаман, кажется, злится:

– Непотребство, это если так сделать сейчас. А на оргиях можно. Он глядит снизу в упор на Режущего Бивня, видит насквозь его несогласие и добавляет:

– Вот солнце сейчас стоит высоко, жара несусветная. Но это нормально. Однако если посреди зимы солнце опять поднимется высоко и наступит жара – вот это и есть непотребство. Если люди станут подавать пример, солнце тоже может так поступить.

Но Режущий Бивень качает головой. Не соглашается. Не понимает.

– Духам нравятся оргии, – Еохор возвращается к старому, – Это как пища для них, как еда, которой они лишены. Но на оргиях духи входят в людей и как бы едят, наслаждаются. И совокупляются тоже.

– Так это духи глотают мухоморы и после пьют мочу? - усмехается Режущий Бивень.

Шаман тоже усмехается в ответ:

– Режущий Бивень как будто не знает: моча принявшего мухомор вбирает в себя дух мухомора, - потом Еохор вдруг показывает рукою на степь.

– Вот степь (он обводит широким жестом степной простор). Там растут разные травы: и ковыль, и полынь, и типчак, и осока, и другие ещё растут. Рожь, например. И то, что нравится осоке, то может совсем не нравиться ржи. А у Режущего Бивня есть голова, есть печень, есть сердце, есть желудок, есть детородный орган. Кому из них не нравятся оргии? Разве всех их слышит Режущий Бивень или кого-то вообще не желает слушать? Когда человек съест мухомор, дух мухомора тогда ему покажет, кто кого слушает и кому запрещает желать. Тогда можно скинуть всякий запрет. Иначе ведь запрет однажды скинется сам. Болезнью скинется или несуразным поступком. Разве Режущий Бивень не сделал уже несуразных поступков?

Шаман глядит испытующе, и Режущий Бивень сразу же побледнел, понятно ему, на что намекает шаман, конечно, понятно: вспомнил-таки про фигурку, но – всё равно «но», не согласен Режущий Бивень, никак не согласен. Еохор озирается по сторонам, словно ещё что-то ищет, что-то или кого-то, что-то замечает,.. обычную палку. Он, деланно покряхтывая, встаёт, идёт за палкой, заодно подбирает два камня. Потом ставит палку поперёк лежащего на земле бивня, посередине, устанавливает на оба конца палки по камню. Палка начинает шататься, вот-вот упадёт, но всё же удивительным образом держится. Очень ловко шаман её установил.

– Это есть справедливость, - поясняет шаман. – Равновесие. Один камушек – мужская сила, другой – женская. Попробуй, сдвинь один к другому. Что будет?

Режущий Бивень знает, что будет, понятно и так. Не удержится палка, опрокинется, свалится на землю вместе с камнями. Прав шаман, он это чувствует, что прав, потому садится – и всё равно возражает:

– А ежели сдвинуть поближе оба камня сразу, так ведь можно…

Нет, он сам не верит себе, своим же словам, и шаман это чувствует. Качает головой и говорит сверху назидательным тоном, как ребёнку:

– Наверное, можно. Только ни мне, ни тебе не дано этого сделать. Всё должно оставаться как есть. Иначе мир тронется.

«Что с того? Пускай трогается!» – хочет крикнуть Режущий Бивень. Хочет, но не кричит. Еохор, похоже, и так его слышит. Опять качает головой:

– Глупец, не ведает, что творит!

Еохор напуган, делает вид, что напуган, как делал вид, что кряхтит, усталым прикидывается, стариком.. или вправду напуган… Шаман уходит, а Режущий Бивень остаётся, чтобы возмущаться самому себе. Что он такого особого «натворил»? Как может мир стронуться? Великий лёд вернётся что ли? В его животе тяжко сгрудился неприятный осадок. Всё равно ему непонятно. Всё равно он против оргий. Но шаман в чём-то прав, хоть и мудрёно тот выражается. Другого пути, действительно, нет. Ему, скрепя сердце, придётся участвовать в общем празднике. И отпустить Чёрную Иву.

А шаман, медленно отойдя на несколько шагов, вдруг оборачивается. Он ещё не всё высказал. У него за пазухой тоже вопрос:

– Белый дух не приходил к Режущему Бивню?

– Приходил, – омертвелые губы послушно отвечают сами, как может он соврать?..

– Вот видишь, – криво усмехается шаман. – Ежли каждый захочет танцевать свой отдельный танец, тогда наш общий танец расколется на куски. Как брошенный с высоты большой камень… Как высь-камень, который изредка падает с неба… Что поведал Простёрший Десницу?.. Молчишь?

Режущий Бивень действительно молчит. Потому что все слова вышли. Потому что нечто внутри него сжалось, так сильно, что уже не разъять. Ни за что не разъять. Ни за что.

Шаман, смерив презрительным взглядом бледные губы охотника, вдруг испускает ветер из задницы и хохочет. Долго хохочет. А потом уходит окончательно.

Режущий Бивень садится на землю. Ноги не держат его.

Духам «нравятся оргии». А шаману нравится Маковый Лепесток. Девочка Маковый Лепесток! Де-воч-ка!

Он думает о чём-то ещё, что-то злое, рассерженное, что-то внутри него думает, а он сам… где он сам? Кажется, ищет глазами эту самую девочку. Но находит старуху. Старуха Утка опять глядит на него, толстая, жирная, он поймал этот взгляд, её веки оплыли, глазки кажутся поросячьими, старая дряхлая кабаниха, еле ходит по этой земле, еле ноги переставляет, живот свисает почти до колен, не танцует со всеми, как такой танцевать – сразу ветер испустит. (Как тот шаман!) Не танцует, глядит на него. И он тоже глядит в ответ. И даже вдруг улыбается. Прав он, конечно же прав! Он возьмёт Утку на оргиях. Выпьет мочи и возьмёт. Пускай будет по-ихнему. Пускай будет. Пускай подавятся…

****

След детёныша вёл в кустарник, в самую чащобу. Детёныш торопился, от кого-то убегая, и на нижних колючих ветках часто попадались длинные спутанные нити шерсти мамонтёнка.

Мамонт – плохой следопыт, нет у него такого опыта, не приходилось раньше выслеживать. Разве что большие деревья может он выследить да зелёную траву. Но те не оставляют следов внизу, тех надо учуять поверху, а тут мамонту пришлось уткнуться хоботом в землю и нюхать, нюхать, нюхать. Даже пихать хобот в рот, чтоб лучше чуять. Нужда заставит. Ведь он умеет выслеживать воду, когда та уходит под землю и прячется на глубине. Детёныш тоже куда-то ушёл и спрятался от него. Не откликается на зовы, как должны делать мамонты, чтобы их легко могли отыскать. Но детёныш затаился, подобно воде под землёй в сильную засуху. Но воду мамонт уже нашёл, очень много воды. Найдёт и детёныша. Он знал, что найдёт. Ни за что не отступит. Он взял след и упорно двигался по этому следу, не взирая на любые препятствия.

Вскоре след детёныша пересекли следы большого медведя. Хищник остановился и долго обнюхивал отпечатки ног малыша, а потом двинулся следом. Двойной Лоб, обнаружив погоню за детёнышем, яростно затрубил, грозя страшными карами невидимому врагу, и стремительно бросился вперёд, тараня кусты и украшая их теперь уже длинной шерстью со своих боков. Однако спешка сбила его со следа. Было заметно, что по кустарнику шныряли куропатки, и сейчас где-то неподалёку кудахтавшие, также витал запах поднимавшегося от реки хорошо напившегося тяжёлого кабана, ещё лисица недавно шмыгнула под пологом веток в погоне за юрким зайцем, оставил пучок острых иголок крохотный ушастый ёжик, проползла, извиваясь, степная гадюка – все оставляли после себя отметины на земле и на ветках, но след детёныша исчез. Также как и след преследовавшего его медведя.

Двойной Лоб отчаянно трубил, задирая исцарапанный хобот, в надежде услышать слабый ответ – но только напуганные птицы стайками вспархивали с веток, да невозмутимо стрекотали кузнечики на редких прогалинах. Мамонту надоело сражаться с кустами, он выбрался на стрекочущую полянку и внезапно поймал обратно свежий запах медведя. Запах однако изменился, появилась какая-то примесь; Двойной Лоб до рези напрягал свои маленькие красноватые глаза, пытаясь тщательно разглядеть отпечатки когтистых лап в траве. И в нём вдруг открылось какое-то новое чувство. Охотничье. Его опасения подтверждались. Медведь ступал глубже, чем прежде, косолапый отяжелел.

Мамонт ринулся назад по медвежьему следу, и вскоре его хобот наполнился мерзким запахом крови и голой плоти. Рыжая лисица вертелась возле объеденного трупа кабана. Густой кустарник мешал заметить поживу всевидящим стервятникам.

Двойной Лоб прогнал лисицу и старательно обнюхал труп. Кабан не имел отношения к пропавшему мамонтёнку, но запах смерти всегда интригует, в нём что-то присутствует завораживающее. Ведь так будет со всеми, так уже стало с бывшим стадом Двойного Лба, и его последний взрослый представитель теперь изучал смерть кабана. Ничего в ней не было особенного. Красное мясо, противный запах, застывшая кровь и неподвижность. И тучи жужжащих мух. Кабан когда-то был сильным, его острые клыки глубоко рыли землю и сдирали кору с деревьев не хуже, чем бивни мамонта. Но крепкие медвежьи лапы свернули кабану шею, а острые медвежьи зубы выели бок и плечо.

Вернувшийся с водопоя медведь почтительно остановился поодаль и недоумённо глазел на любопытного гиганта сквозь частые прорехи серо-зелёного занавеса. Его тёмные невыразительные глаза сливались с бурой шкурой, и мамонт не замечал неподвижного хищника. Он охранял кабана. Ведь тот такой маленький, даже меньше пропавшего детёныша, и к тому же окровавленный. Мухи роятся над ним. Злобные мухи! Двойной Лоб махал хоботом, разгоняя мух, ему было жарко, как всегда, очень жарко, его не слишком большие уши активно обмахивали огромную голову, но жаркий воздух застревал в окружающих кустах так же, как в его длинной шерсти, и не мог рассеяться. И тогда мамонт захотел пить, труп кабана перестал его удерживать, потому что пить он хотел сильнее. Он двинулся к реке и сердито заревел, неожиданно почуяв затаившегося медведя. Тот бросился прочь, с треском ломая кусты, а довольный мамонт не стал отвлекаться на преследование беглеца.

Напившись, Двойной Лоб вернулся назад. Солнце уже опускалось, ныряя в редкие облака, медведь доедал свою добычу. Громким рёвом мамонт согнал разбухшего медведя и обратно обнюхал труп кабана. Мяса на нём поубавилось, мясной кабаний запах смешался со свежим запахом едока. Но детёнышем мамонта здесь, как и прежде, не пахло, потому Двойной Лоб не стал на этот раз задерживаться. Он пошёл дальше, проламываясь через кустарники, и всё время пытался учуять следы Рваного Уха. Но ничего похожего не было. А кусты, наконец, расступились, и привычное степное раздолье приободрило уставшего зверя.

Два больших хищника валялись в траве. Огромный гривастый лев с поперечными тёмными полосами на блестящей песочной шкуре и полностью жёлтая львица. От них тянуло любовью, но львы всегда остаются львами, и Двойной Лоб, как ни тяжело ему было самому, выставив бивни, бросился в атаку. Львица вскочила сразу, а лев сначала ощерил внушительные клыки, но тоже поднялся и затрусил вслед за подругой. Мамонт не стал их преследовать, а лишь победно затрубил.

Он повернул обратно по следам львов. Он хотел убедиться, что пропитанные любовью следы не пересекались с утерянным следом детёныша. Он шёл вдоль кустов, принюхиваясь к жёсткой траве, низкое солнце садилось, близилась ночь, и надежда встретить Рваное Ухо иссякала с каждым измученным шагом. Но он не мог остановиться. Одному ему нечего было делать тут. Просто нечего, нет, нет и нет! Степь должна была уяснить, не смела больше отмалчиваться, мамонт знал, что истопчет её, но добьётся ответа. Не отступит. И, наконец, блеклый запах детёныша всё же почудился, разбавленный удушливым привкусом крови.

****

Пятнистому Демону снился двуногий. Тот самый двуногий, который учил молодёжь, как охотиться на лошадей. У двуногого вместо рук извивались гадюки и злобно шипели. Не нравился ей этот двуногий. Не нравились шипящие гадюки. Подальше от них надо держаться. Поближе к другому двуногому. Который дал мяса. Гиена и впрямь переместилась в своём сне и увидела теперь того самого старика. Но он не хотел дать ей мяса. Он собирал белые катыши её помёта и что-то ими рисовал на своей груди. Получались белые линии. Это не было интересно гиене. Гиена проснулась.

Пятнистый Демон вылезла из норы, привлечённая странным шумом. Несколько гиен из её стаи толпились вокруг лежащей товарки. Лежащая не шевелилась.

Круг гиен расступился перед своим вожаком, и Пятнистый Демон обнюхала неподвижную. От той пахло смертью и ещё сильнее волками. Следы волчьих укусов покрывали всё тело, от морды до кончиков лап. Бедняге изрядно досталось.

Гиены не слишком охотно едят своих. Пятнистый Демон этого делать не стала, остальные тоже пока что не смели, ожидая примера со стороны вожака. А вожак куда больше испытывала жажду, нежели голод. Она отправилась на водопой.

Ещё не смеркалось, но тени уже носились длинные и солнце начинало приглядываться к месту ночлега далеко-далеко за кустами, через которые пролегал путь к реке. Три подчинённых гиены, как обычно, увязались за вожаком, и Пятнистый Демон привычно чувствовала себя уверенной в своих силах. Однако она вроде бы была какая-то рассеянная. Вроде что-то не так с нею происходило. Как-то дежурно она ко всему присматривалась и принюхивалась, просто по привычке. А где-то в тени, в тени её взгляда, в тени её нюха и слуха, там тоже что-то происходило. И она как будто хотела попасть в эту мощную тень, как будто бы там было интереснее, там разворачивалось нечто грандиозное, нечто такое, на чём ей хотелось сосредоточиться, но она не могла. Потому что она шла к реке, чтоб напиться, потому что была вожаком, потому что за нею шли трое.

Неожиданно им попались следы двуногих. Гиены сразу же поняли, что двуногие не охотились, просто шли за водой, самки двуногих шли за водой, и одна из них была совсем старая, как и тот самый старик, которого Пятнистый Демон уже знала. Пятнистый Демон снова обнюхала следы старухи и догадалась, что эта старуха – жена старика. Тогда Пятнистый Демон задрала заднюю лапу и помочилась на человечьи следы. А потом и вовсе облегчила живот, оставив целую кучу белых катышей. Остальные гиены молча глядели на своего вожака, как бы не понимая, словно хотели спросить: разве ж это львиные следы? зачем их перемечать? Но Пятнистый Демон всё равно ничего не могла им ответить. Просто вспомнился сон. Но она уже закончила своё и двинулась дальше. Остальные сразу же побежали за ней.

У самой реки они наткнулись на медведя. Косолапый обильно поел, его туго набитый живот вызывал зависть. Медведь не выглядел ни больным, ни увечным, связываться не имело смысла. Медведь теперь раскапывал корешки ивы, от которых у медведей гудит голова, и они будто пляшут тогда. Медведь желал поплясать, но гиены плясать не хотели. Постояв развёрнутым фронтом и покивав мордами перед сытым соперником, четвёрка направилась прямо к воде. Однако, напившись, Пятнистый Демон вернулась к месту случайной встречи и понеслась со своим маленьким отрядом туда, откуда пришёл тяжёлый медвежий след.

Они легко нашли останки кабана. Вожак по праву первой схватила лучший кусок, целую заднюю ногу, и с добычей в зубах удалилась в кусты, оставив своих спутниц драться между собой за жалкие крохи от чужого пиршества.

Необходимо было отбежать подальше. Пятнистый Демон не сомневалась, что голодная свита скоро станет её преследовать, а всегда лучше обедать в спокойных условиях.

Но никто её не тревожил. Грызня вдалеке продолжалась, визги и завывания иногда достигали всегда настороженных ушей Пятнистого Демона. Она умяла добычу, разгрызла в порошок даже кости и проглотила. Желудок её заполнился до отказа, она уже подумывала вновь направиться на водопой, но её бдительный нос уловил слабый запах крови.

Как ни сыта гиена, однако запах крови – это святое. Развернув морду в нужном направлении, раскрыв сытую пасть и пресыщено капая слюной, Пятнистый Демон затрусила на разведку.

Вскоре запах сделался отчётливее. Кровь принадлежала детёнышу мамонта, но её натекло немного, детёныш, похоже, ещё оставался живым, взрослых рядом с ним не было. Мясо мамонта очень вкусное, тем более, мясо детёныша мамонта; Пятнистый Демон заторопилась.

Мамонтёнок запутался в колючем кустарнике. Кажется, он выбился из сил и уснул. Его густая шерсть была сильно изодрана ветками, во многих местах до крови.

Пятнистый Демон сначала описала изучающий круг. К детёнышу не так-то просто подступиться. Со вздувшимся животом соваться в самую гущу колючих кустов не очень хотелось, единственным местом, к которому гиена могла подобраться беспрепятственно, оказался короткий, словно обрубленный, хвостик детёныша. И она цапнула этот хвостик, откусила небрежным движением челюстей, и очнувшийся детёныш завизжал от боли, возбуждая аппетит.

Пятнистый Демон не спеша сжевала хвостик. Мяса в нём только для запаху, одна шёрстка, но гиена способна съесть всё, даже сытая. Детёныш кричал и дёргался, пытался брыкаться с кустами, с его копчика сочилась алая кровь. Гиена преспокойно наблюдала за мучениями жертвы. Ведь когда мамонтёнок совсем выбьется из сил, она сможет легко откусывать живое тёплое мясо там, где ей больше понравится. Пока её привлекал мускулистый хоботок.

Пятнистый Демон прилегла. Не просто прилегла, а очень расчётливо. Слабый вечерний ветерок дул как раз ей в спину и дальше, прямо на мамонтёнка. Густое облако её сытого запаха окутало детёныша и работало вместо неё. Детёныш не мог развернуться, не мог увидеть, но плотный запах сзади приводил его в ужас. Вот-вот хрупкое сердце не выдержит, лопнет от страха. Гиена знала, что вполне может лопнуть, бывало такое, и даже не раз. Некуда было ей торопиться. Оставалось ждать.

Однако её подвёл жалостливый ветер. Сначала совсем перестал дуть, а потом сменил направление и задул по-другому, вдоль линии кустов, между гиеной и её жертвой.

Она недовольно понюхала ветер, чтобы понять, что с тем случилось, почему тот противится и не хочет дружить с гиеной. Оказалось, что ветер стал другим. Осенним. Ветер обещал к утру сильный дождь. Но до утра гиена успеет расправиться с маленьким мамонтом, она не сомневалась. Наевшись, вернётся к логову и встретит осенний дождь сытой, в тёплой норе.

Пятнистый Демон нехотя поднялась. По-любому ей надо было лезть в кусты, но делать этого не хотелось. Не настолько сильно хотелось, чтобы связываться с колючками. Решение пришло другое. Она подала голос, протяжно хихикающе завыла, что видит добычу. Чуть было успокоившийся мамонтёнок снова забился от ужаса, кусты ещё сильней затрещали – дело скоро будет завершено, у гиены не было причин беспокоиться. Она снова легла.

Совсем рядом подала голоса свита. Призыв вожака и визги детёныша завлекли подкрепление. Пятнистый Демон ничуть не расстроилась, её законный хоботок всё равно никто не посмеет оспорить, она даже позволит подмоге выволочь добычу из кустов, к чему ей, сытой, царапаться. Гиена поднялась на лапы, царственно задрала метёлку хвоста и спокойно дожидалась своих.

Но внезапно прекрасный план рухнул. Голодные завывания спешащих помощниц сменились пронзительным стоном. Кусты затрещали так сильно, словно по ним пронёсся ураган. Одна из гиен предсмертно хрипела, две другие ужасно визжали.

На них напал взрослый мамонт.

****

К утру начался дождь. Чёрное небо не собиралось светлеть, ветер завыл не хуже полчища гиен, гнул деревья, срывая охапками листья, ломал ветки кустов и вырывал с корнем засохшие травы.

Люди загодя, ещё с вечера, соорудили прочные навесы для себя и для заготовляемого мяса, и теперь сбились плотными кучками под защитой мамонтовых шкур, пережидая непогоду.

Чёрная Ива, умыв струями дождя лицо, из потайного кармана на своём коротком платье достала маленькую пудреницу из черепахового панциря. В её руке маленький лоскуток кожи, она опускает его в пудреницу, а затем подносит к шее и втирает в неё при помощи лоскутка порошок из ароматных семян трав вперемешку с жиром медведицы. Приятный запах привлекает внимание окружающих, женщины разом лезут по своим загашникам, а мужчины заводят серьёзную речь о ближайших охотничьих планах. Совсем скоро они выступают в поход. В трёх переходах вверх по реке в неё впадает мелкий приток, в который заходят таймени. Лучшего места для ловли и битья рыбы трудно сыскать, медведи пускай потеснятся.

Режущему Бивню по такому случаю нужно сделать новую острогу. Но вылезать под дождь он, конечно, не станет. Дела подождут.

Гудящий Рог задудел Песню Дождя. Теперь две песни дождя. Сверху стук крупных капель по шкурам, свист ветра – и переливы дуды. Крепкий Дуб мастерит гусли. По всей длине рябинового бруска заранее продолбил отверстие, посередине сделал углубление. А на конце бруска вбил пять колышков. Теперь к каждому колышку поочерёдно привязывает по жиле. Все жилы проходят над углублением и закрепляются на другом конце деревяшки. Несколько девушек придирчиво следят за работой мастера. Ведь опробовать инструмент он, наверняка, доверит одной из них.

Медвежий Коготь растирает в каменной ступке ядовитые корешки. Готовит подарок Пятнистому Демону. Двое подростков внимательно наблюдают за его действиями.

Зелёная Саранча, молодая мать, кормит грудью своего малыша, баюкает, рассказывая сказку о гиене. Режущий Бивень вдруг замечает, что давно уже прислушивается к ласковым словам молодой женщины.

«Одна бабушка не могла ходить и лежала в чуме. Её сыновья ушли на охоту и не опустили полог, чтобы солнце погрело кости их старой матери. Перед входом в чум горел костёр, но к вечеру огонь погас. Сыновья задержались на охоте, потому ночью бабушка осталась одна в открытом чуме, и гиена её унюхала. Она вошла в чум, ведь костёр погас, и схватила бабушку. Пятнистая потащила её к своему логову. Но умная бабушка сдёрнула одежду и набросила на морду гиене, чтобы та ослепла. Мерзавка врезалась головой в большой камень и сдохла. А бабушка из её мяса поджарила себе ужин».

Зелёная Саранча умолкла. Младенец уснул на её груди, не выпуская соска изо рта. Никакой шум его не разбудит, когда у матери хорошее молоко. А Режущий Бивень думает теперь о гиенах. И о других зверях тоже. У кого из них научились люди своим разнузданным оргиям?

Ясно, что не у гиен. И не у волков, у которых никто, кроме вождя, не смеет и глянуть на вождиху. Только вождь и вождиха выводят потомство, а все прочие волки им помогают. И у львов один лев является мужем всех львиц его стаи, никаких оргий у львов не бывает. У лошадей у каждого жеребца свои жёны, он их защищает и не уступит без боя, как и олень или зубр. Даже прекрасный белый лебедь может заклевать другого лебедя за свою жену. Но тогда кто из зверей устраивает оргии? Может быть, разве что шустрые кролики? «Тьфу!» – Режущий Бивень только сплёвывает перед собой, ведь даже у кроликов, о которых охотнику и думать постыдно, даже у короткоухих не бывает никаких оргий. Лишь у людей.

Но что толку попусту думать! Режущему Бивню нечем заняться. Другие охотники оживлённо беседуют, а ему вовсе не хочется рассуждать о путине, после которой как раз и справляют нелепые оргии. Ему надоело обходить слово «таймень», говорить «красные братья» или «медвежья пожива», чтобы не выдать злым духам охотничьих планов. Под соседним навесом совсем другие разговоры, и Режущий Бивень переходит туда. Чёрная Ива даже не глянула ему вслед. Занята своей пудрой.

Режущий Бивень вдруг вспомнил о фигурке, которую оставил в лесу. Собирался ведь проведать, да не проведал, забыл. А теперь вот ему интересно, почему же шаман ни разу не спросил про ту фигурку. Неужто не догадывается? Велел ведь бросить в огонь. Похоже, и впрямь не догадывается, что охотник не сделал, как тот велел. Не всё, значит, знает шаман. Отнюдь не всё. И про то, что «духам нравятся оргии» тоже мог сказать просто так. Темнит Еохор. Сильно темнит. Про сны что-то там говорил, про Простирающего Десницу. Да, снился Режущему Бивню какой-то предок. Ну и что? Что от этого изменилось? Ничего ведь не изменилось. Ничего.

Однако со снами что-то не так. Раньше снились спокойные сны и понятные. А теперь?.. Режущий Бивень не понимает: ведь он же счастлив, ведь он так любит жену – но что хотят втолковать ему сны, что им надо? Он вспоминает самый последний странный сон и сразу же морщится, будто от боли. Он дул. Дул в одну сторону, потом дул в другую. Потом опять в одну. И снова в одну. Он знал, что нужно дуть в разные стороны, повсюду – но дул только в одну. В одну и в одну. И вдруг увидел девушку, столь прекрасную, что даже сквозь сон почувствовал слёзы у себя на щеках. Слёзы восторга. «Дуешь и дуешь, – сказала девушка. – Что-то выдуешь, Но-А? Сильный выдуешь ветер». Она улыбалась неотразимой улыбкой, он хотел глядеть на неё бесконечно, но всё вдруг исчезло, остался туман. И сейчас в его мыслях тоже туман. Наверняка, девушка эта была душой Чёрной Ивы, такая прекрасная, такая светящаяся, наверняка… только она назвала его странным именем… он запомнил. Наверное, так назовут они сына. Хотя, не слышал он ни разу таких чудных имён. Наверное, так звали какого-то дальнего предка, и тот желает теперь вернуться через его будущего сына. Наверное.

Под соседним навесом старейшина Бурый Лис как раз ведёт речь о далёких предках. Его седой голос звучит торжественно, словно он говорит на сходбище рода, хотя его слушает, в основном, молодёжь. И – теперь – Режущий Бивень тоже.

«Давным-давно, – повествует Бурый Лис, – наша земля была скована крепкими льдами. Тогда не было лета. Длинная студёная зима сменялась короткой весной, которая быстро перетекала в осень. Все животные одевались в тёплые шкуры, как у нынешних мамонтов и единорогов, даже ещё теплее. Люди тоже тогда были другими. Снежные люди. Обросшие волосами, могучие, с суровыми бородатыми лицами даже у женщин. Ибо женщины тоже охотились. Они жили раздельно, мужчины и женщины, сходясь только на оргиях. (И здесь эти оргии! Режущий Бивень слегка морщится, но всё равно почтительно слушает дальше.) Они жили в пещерах вместе с огромными медведями, приносили жертвы медведям и сами могли превращаться в медведей. Они все являлись шаманами, у них не было не-шаманов, любой мог путешествовать по трём мирам и командовать добрыми духами. Они мало говорили по-людски. Зато они знали языки всех зверей и всех птиц, могли шипеть как ползучие гады и стрекотать как кузнечики. Не было равных им в магии. Любого зверя могли одолеть они хитростью. Это они создали первые ловушки для мамонтов и других четвероногих гигантов. Они знали, как заманить в ловушку любого. Духи учили их. Они понимали растения, видели с одного взгляда, съедобно оно или ядовито. От них и у нас эти знания, что не утеряно. В самый разгар лютой зимы, когда добыча совсем исчезала, и даже колдовство её больше не завлекало, тогда Снежные люди ложились в долгую спячку, подобно братьям-медведям, которые их научили этой премудрости. Они сворачивались калачиком, как плод в утробе матери, они и становились таким плодом в утробе Матери Земли. Засыпая, они отправлялись в Нижний мир. Ведь там как раз лето, когда в нашем мире зима. Там они жили с душами предков и душами разных зверей и птиц, там научались всему, что потом перешло от них к нам. А к весне они просыпались, возвращаясь в Срединный мир. Одна женщина Снежного племени по имени Белая Лиса понесла от громадного медведя – так родился давным-давно основатель нашего главного рода Медведя. Потому мы всегда поклоняемся косолапым, а также чтим наших предков волосатых Снежных людей. И если выпадет тяжкая доля кому-то из нас, предок Медведь может прийти в его сне и дать дельный совет, может защитить от врага и охранить от беды. Нам нельзя никогда забывать наших предков. Огромный Медведь в наших снах – это животное Силы, посланец Великого Духа».

Режущий Бивень не раз уже слышал такую историю. Её рассказывают при посвящении мальчиков. Когда-нибудь он перескажет её своему сыну. Только ведь это тоже придумано у людей, как и оргии. Ну как он может поверить, что род Медведя ведёт своё начало от медведя, род Мамонта ведётся от мамонта, а род Щуки – от щуки? Просто когда-то, давным-давно, в незапамятные времена, когда людей было ещё совсем мало, жил охотник по имени Медведь. Жил также охотник по имени Щука. И другой охотник по имени Мамонт. От этих охотников остались дети, от их детей – другие дети. И так пошло дальше и дальше. Поначалу ещё люди помнили, что предком их рода был охотник Медведь или охотник Щука. Но чем больше сменялось поколений, тем больше люди забывали. Помнили только, что предком был Медведь. Или Щука. Или Мамонт. Или Песец. А потом и вовсе стали думать, будто то были четвероногие мамонты и хвостатые щуки. Шаманы, наверное, постарались, чтоб так забыли. И про оргии также должна быть такая же подмена, как только вот разгадать… Вот род шамана, Густая Шерсть, этот род, значит, шерсть породила? Хотя сам шаман объяснит, что был такой давний зверь, весь шерстистый, но вымер давно – так не пора ли и оргиям уже вымирать, как тому сказочному зверю?

Чёрная Ива подсела к мужу. Её аромат сводит с ума. Она подвела свои тонкие брови сурьмой, нежные щёки покрылись румяным глянцем. Её смуглая кожа как клейкие листики, первые листики после зимы… И когда говорят, будто смерть пришла в этот мир рука об руку с женщиной – Режущий Бивень не верит таким разговорам. Если б не было Чёрной Ивы, если б мог он смотреть на один только дождь – он бы мог отказаться от своих глаз, превратиться в крота.

Он глядит по сторонам, отчаянно глядит, как будто что-то ищет. Вот заметил рыжую голову Львиного Хвоста, его лучшего друга, а там дальше сидит второй его друг, Сосновый Корень. У Режущего Бивня опять вспыхивает старая мысль: «Подговорить…» Подговорить других молодых охотников и пойти вместе к старейшинам. Сказать: хватит нам этих оргий! Требуем отменить! Вместе сказать. Дружно вместе.

Но не так всё просто. Режущий Бивень уже сомневается. Львиный Хвост смеётся. Над чужими словами смеётся… или над его думами тоже… Этот рыжий, он же так смотрит на Чёрную Иву, его собственная жена – да разве можно сравнить! – и близко нельзя… Нет, не станет Львиный Хвост вместе с ним говорить. Сам может броситься на Чёрную Иву… И Сосновый Корень тоже. Такой удачливый охотник, обнаружил мамонтов. Все женщины им восторгаются, очень большой будет выбор у Соснового Корня на оргиях. Все пожелают отдаться ему, все… И зачем тогда Сосновому Корню говорить против оргий, зачем?.. Не удастся переубедить ни одного… Никак не получится. Да и шаман не послушает. Сам шаман на девочек смотрит. Как же будут они против оргий?.. Только и ждут. Все. Все как один. Ждут не дождутся. Наверняка. Опустил голову Режущий Бивень. Поник.

Есть, конечно, ещё одна возможность. Забрать Чёрную Иву и уйти вдвоём в степь. Надолго уйти далеко-далеко, покуда не закончатся празднества. Но и такое вряд ли возможно. Такой уход сразу же заметят и посчитают вызовом всему племени. Это как не пойти на общую охоту или как не выйти сражаться за племя с врагом. Скажут, что Режущий Бивень хочет отделиться, так, может, пускай вообще живёт один сам и больше пусть не появляется в стойбище. Нет, - с горечью думает Режущий Бивень, - так нельзя поступить, не получится. Да и Чёрной Иве ещё как достанется, её женщины просто заклюют, а он лишится всех друзей, всякого уважения и… Режущий Бивень вдруг чувствует, как побежала волна по позвоночнику, как похолодело в груди… сердце кольнуло и сжалось… как он скажет такое Чёрной Иве?.. А вдруг та не захочет и слушать, вдруг его на смех поднимет? Даже закрыл ладонью глаза Режущий Бивень и голову опустил. Наверное, со стороны на него уже смотрят. Наверное, думают, что прихворал. Может, и вправду он прихворал. Но как ему вылечиться, как отменить эти оргии, как? Если бы было какое знамение, дурной знак для всего племени, чтобы их убедить, что нельзя устраивать оргии, но где ему взять такой знак, как придумать?.. и кто поверит?

Не знает Режущий Бивень. Не может придумать. Но ведь для него самого знак как раз был. Ведь ему было сказано охранять жену. Значит, что-то случится плохое. Но как на оргиях он охранит? Как? Захворал Режущий Бивень. Сердце болит. Щемит в груди. Не отпускает. Долго теперь не отпустит.

После полудня буйный осенний ветер убежал дальше в степь. И прихватил с собой дождь. К вечеру опять заблистало солнце.

****

Шаман вернулся из Мамонтова становища в своё жилище на закате от стойбища. Давно он тут не был. Несколько дней слонялся средь мяса и возбуждённых людей. И вот, наконец, заготовили люди мамону. Вроде как закончились заботы.

Еохор сел на лежанку из шкур и с шумом выдохнул из себя воздух, будто после большого усилия. Нелёгким выдался этот день для шамана, и, наверное, он выдыхал дневные заботы, отпускал прочь, потому что пора ему спать, встречаться с духами, не по делу встречаться, а просто так. Для себя.

Но, наверное, не весь дневной воздух вышел из его груди. Или обратно вошёл с новым вдохом. Чтобы спать, надо бы лечь, но Еохор почему-то остался сидеть. Дневные события всё ещё его тормошили, не выветривались, не уходили. Оставались внутри. Где-то в голове. У основания. Там, где шея переходит в голову.

Он потёр глаза пальцами. Измучили его люди. Со всех сторон жалобы. Одна жалуется, что муж недостаточно любит, другой просит приворожить, все болеют, у всех невезение – мяса полное стойбище, но у них невезение – и как с этим справиться… Запретов не соблюдают, поститься не хотят. «Зачем?» – говорят. Не понимают. А ведь если не поститься, отяжелеешь, душа не сможет оторваться от тела, не попадёт в горний мир – и утратишь связь с предками, не узришь во сне духов. И как жить тогда наполовину, не ведая о тропах души? Не нужно им это. Тут хотят жить. В тёплом чуме объедаться, в одежде из мягких шкур. Даже мамонт никогда не съест все листья на дереве, никогда не обломает всех веток, не сдерёт всей коры. Потому что и зверь заботится, чтобы дерево не погибло, чтобы дух его не озлобился и не отомстил. А люди не принимают духов в расчёт. Будто одни они на земле. Будто эти призрачные скитания между чумами и есть настоящая жизнь. Но как раз это есть сон. И неправильный сон. Шаман покачал головой в темноте, снова глубоко выдохнул. Не выдыхается. Что-то не так происходит. Не было раньше такого. Ведь он знает. Никак не было. Льды отступили, и люди изнежились. Раньше слабые не выживали, а теперь все выживают и подают голос. Слабых голосов всё больше и больше. У слабых уже перевес. На любом сходбище могут решить теперь слабые в свою пользу. А он должен их защищать. Его выбрали духи и предки. Не сам он себя выбирал. И как ему быть с такими? Что говорить? Скоро слушать не станут. Смеяться начнут. Вот Режущий Бивень хотя бы. Хороший охотник. С виду не слабый как будто. А тоже есть червоточинка. Поди, у всех она есть. И со смертью Чёрного Мамонта он так и не разобрался до конца. Наверное, что-то не так они сделали. Какой-то важный знак пропустили. Какую-то беду из ловушки выпустили… «Сами себе разрешили». Значит, Чёрный Мамонт утаил от людей дурной знак. Но почему? Пренебрёг – и сам же поплатился. Эх, - вздыхает шаман, - теперь уже не узнаешь, как там всё было. Да и что ему до ушедшего. Об оставшихся надо думать. За этих он отвечает, не за ушедших. О какой-то «выпущенной беде» надо бы разузнать. Эх, рано льды отступили. Могли бы остаться. Легче б тогда ему было. Но не так интересно. Нет, - опять качает головой Еохор, - что происходит, то происходит. Делай своё дело – и будь оно, что будет. Что выберут души. А льды не вернутся. Другое случится. Иное. Камень какой-то случится. Камень выпустили из ловушки. А льды уже не вернутся.

Льды отступили не на его памяти, гораздо раньше, но он слышал предания, много преданий. Не было прежде такого. Не могло быть. Жадными люди стали. Жадными и ленивыми. Придумали слово «моё», карманы придумали на одежде… Не хотят отпускать жён на оргии, своих не хотят, чужие пускай приходят. Много еды у людей, просто много еды. И ослабшие души. Идут перемены. Крадутся. Приспосабливаться придётся.

Еохор вдруг настороженно повернул голову. Зря он помянул о жёнах. Тут же вспомнилась и Большая Бобриха, сбила все думы. Шляется где-то его старуха – и пускай шляется дальше. Он её отпускает. Хоть навсегда.

Шаман прислушался. Нет, никто не ковылял к его жилищу, почудилось. Да и не столь торопкие шаги у его ведьмы. Вот если тот паренёк… Шаман покачал головой, усмехнулся. Доконал его этот паренёк. Кроликов, зайцев приносит. Хочет быть знахарем, без призвания, пристаёт, чтобы старый шаман поведал секреты всех трав, какими что лечат. Он и поведал, как есть, а паренёк даже озлобился. Не понимает. Думает, стоит ему изучить разные травы – и всё. Травы ведь только помощники. Если в низине выкопать ямку, туда соберётся вода. Из самой земли соберётся. Так и у человека. Когда у кого в броне яма, дыра – туда проберётся недуг. Из самого же нутра проберётся. Можно сплести из трав ковшик и вычерпать Лихо, только оно ведь опять соберётся, как та вода. Но никак этого не объяснишь. Надо видеть дыру или яму, а этому словами не учат. Нельзя. Невозможно. Изучить – это значит схватить. А чтобы видеть, нельзя хватать. Нужно быть в стороне. От всего в стороне. В тишине и покое. Чтобы видеть, тело должно умереть. А они хотят жить ради тела. Не получается.

Еохор всё-таки лёг. Лучше быстро уснуть, пока нет жены, пока та не вернулась со своих посиделок. Лучше быстро уснуть, чтобы после не притворяться, будто не слышишь упрёков. Женщины все одинаковы. Всё-то им надо чего-то,.. если б они сами ведали, чего… Розог им надо хороших… Разве что розог…

Сон пришёл быстро. Как всегда, быстро. Свист, вытягивание, лёгкий зуд – и полетела душа, понеслась по знакомым местам. Простирающий Десницу уже тут как тут. Сияет в столпе света. И ведёт свои речи. Хотелось бы оглянуться, исчезнуть – никак…

Простирающий Десницу – особенный дух. Чужой. Непокорный. Какой-то телесный. Спесивый. Он похож на человечка с большой головой. И с огромными глазами. Как у двуногой пчелы с длиннопалыми руками. Загребущими руками. На большой голове прозрачная маска, потому этот дух непробиваем. За ним стоит сила. Столп света. Людские намерения. С таким не совладать. Приходится слушать.

Простирающий Десницу говорит, что у людей есть два глаза, два уха, две руки, две ноги, две ноздри – совсем как у самого Простирающего Десницу, только маски у людей нет. Но тоже будет. «Правое – доброе, левое – злое», – говорит чужой дух. – «Любовь есть добро, а смерть – это зло. Пусть люди знают. Пора им познать!»

Чужой дух отступил. Внизу стелется степь. Блестящие травы, кусты, деревья, река. По степи мчится лошадь, а за ней гонится лев. Душа шамана наблюдает за этой погоней и знает: лев сейчас догонит лошадь и убьёт, чтобы съесть. Чтобы любить своих львиц. И ещё душа знает, что если лев не догонит, тогда тот умрёт, тогда лошадь будет любить. Душа это знает, но для неё нет никакой разницы, ведь она выше, не там, она только взирает, какой из нескольких её длинных пальцев якобы умрёт, а какой якобы останется любить. Где же добро тут? И где же тут зло?

А внизу уже буря. Крушит, ломает. Душа опять знает, что буря не успокоится, покуда не заберёт чью-то жизнь – такова любовь бури, но для души никакой разницы. Её не касается. Ещё один палец якобы умрёт. Душа смеётся. Её не касается жадность, у тел только жадность, ни добро и ни зло. Они едят смерть. Палец ест палец, чтобы стать пальцем. Это работа, но есть приключение, то, что свыше, – как раз на это глядит душа сверху, на то, где была, и её не касается.

Простирающий Десницу снова тут. Сверкает огромными очами, будто молнии мечет. Он и в самом деле их мечет, и эти молнии грохочут. Ругаются. Пышут гневом. Поминают шамана. Еохора.

«Еохор – великий шаман! Будет буря! Пускай не противится! Буря грядёт!»

Безумный дух. Несёт невесть что. Не хочет душа его слушать. Не хочет. И нет больше бури. Нет грохота. Но сам дух остался. Грозит кулаком. Большим кулаком. Из кулака льётся вода, течёт ручей. Водопад! Снова грохот. Грохочет водопад из кулака – и брызги бьют по щекам, путаются в волосах.

Душа не хочет. Кричит сама: «Изыди!». Громко кричит, а Простирающий Десницу склонился над ней и трясёт. Его лицо покрылось мехом. У него нет бровей. Он похож на Большую Бобриху. Она шипит прямо в рот: «Не притворяйся. Рано ещё тебе спать. Не прикидывайся».

Еохор вздыхает. Да, такова его доля. Так он когда-нибудь и умрёт. Большая Бобриха внезапно разбудит – и душа не успеет вернуться. Останется там, с Простирающим Десницу... О, великий шаман…

– Еохор слышит Большую Бобриху. Чего опять она хочет?

Подарок мужу принесла. Гиеновый помёт. Белые катышки. Хочет, чтоб муж её разрисовал этими какашками. Чтоб вывел нужные знаки. Сны ей снятся плохие, не то что ему. Хороших снов хочет.

От неё спасу нет. Придётся вставать. Этот нерадостный день ещё не закончился. Ещё только начало.

Вот она, настоящая буря… Большая Бобриха.

****

Чёрная Ива проснулась одна. Что-то она разоспалась. В стойбище уже шумно, вот и её муж куда-то сбежал.

Чёрная Ива потянулась на лежанке, но подниматься не стала. Нет ведь никаких срочных дел. Можно лежать так хоть целый день, и завтра тоже лежать, и… вот только лентяйкой могут прозвать, да и не вылежит она столько, пролежни появятся. Вон, Режущий Бивень спозаранку удрал. Не желает бока отлеживать.

Теперь Чёрная Ива хочет представить, куда удрал её муж. Какие такие неотложные дела вдруг нашлись? Вроде бы нет никаких дел и у него, она не может припомнить, и так они работали много дней подряд, когда ещё такое бывает. Считай, на всю зиму отдых заработали. Отдыхать теперь надо вволю. Но её муж какой-то смурной в последние дни.

Чёрная Ива заложила руки под голову, уставилась вверх, на дымовое отверстие. Есть ли солнце, хочет узнать. Вроде как нет, вроде как пасмурно. Вот и Режущий Бивень пасмурный, перестал вообще улыбаться жене и вроде даже разговаривать не хочет, сторонится как-то её. Почему? Что такого стряслось?

В стойбище хохочут дети, в стойбище весело, женщины тоже наверняка уже где-нибудь пристроились, раз дождя нет, весело о чём-нибудь беседуют, о своих мужьях, наверное, тоже беседуют – и Чёрная Ива, кажется, догадалась, чем ей заняться. Расспросить других женщин. Как их мужья? Может, это просто охота сказалась, целое стадо мамонтов ведь убили и после столько дней мясо разделывали, тяжело ведь всем было, может, усталость теперь сказывается. Хотя, - сомневается Чёрная Ива, - если усталость, так вот лежи, отдыхай, как раз как она, но тут вроде дела какие-то объявились странные и тайные. Нет, надо ей спросить у других. Но всем лучше не говорить, а то сразу начнут подсмеиваться. У подруги надо спросить, у Игривой Оленухи, у неё тоже молодой муж, её Сосновый Корень даже моложе Режущего Бивня, нет ли и у того каких странных дел? Может, на пару они что задумали, их мужья? Наверное, Игривая Оленуха сможет помочь. Что-нибудь да подскажет.

Чёрная Ива поднялась, быстро оделась и вышла.

Долго она валялась. Солнце за тучками уже успело пройти половину пути до полудня. В стойбище много детей, эти вовсю шумят, а вот взрослых особо и не видать. Видимо, всё-таки отдыхают, как и Чёрная Ива могла бы отдыхать. Она подошла к чуму Игривой Оленухи, кликнула подругу, но никто не отозвался. «Вот те на, - удивилась Чёрная Ива, - пустой чум уже. И где же они? Где Игривая Оленуха? Где её Сосновый Корень? Что за дела опять такие спешные у людей?» – придётся ей искать.

Чёрная Ива ещё немного прошлась и заметила двух женщин. Подошла, поздоровалась, спросила про Игривую Оленуху, не видели ли. Оказалось, что видели. Даже недавно тут разговаривали, про Осенние Оргии вместе смеялись. Степная Лисица и Прыткая Лань и сейчас не прочь поговорить с Чёрной Ивой про скорые оргии, но той что-то некогда, засмущалась Чёрная Ива и дальше пошла. Куда же девалась Игривая Оленуха? Чёрная Ива дошла уже до окраины стойбища, а той всё не видно. Сквалыгу зато встретила. Спросила у этой.

- Видела, - улыбнулась Сквалыга, зубы свои показала неровные. Редко когда Сквалыга улыбается, а сейчас прямо заранее готова. Странно всё это, - думает Чёрная Ива.

- И где же видела?

Сквалыга показывает рукой по направлению к реке:

- Да вот там, за стойбищем, возле кустов Игривая Оленуха с мальчиком долго беседовала и по голове того гладила.

Вот уж совсем загадки пошли. Чёрная Ива не в силах скрыть удивления:

- С каким таким мальчиком беседовала Игривая Оленуха? О чём?

Сквалыга опять показала неровные зубы. Смеётся.

– С Крылом Аиста беседовала. А о чём – кто ж их знает. О чём женщине с мальчиком беседовать? Об оргиях может?

Нет, Чёрная Ива не станет предполагать, некогда ей, пошла к тем кустам, а Сквалыга сзади увязалась и в спину смеётся:

– Правильно, Чёрная Ива выследит их по следам, а потом расскажет, чем они там занимались.

Остановилась Чёрная Ива, развернулась, головой с укоризной качает. Стыдно должно быть Сквалыге, ей же просто срочно нужна Игривая Оленуха, а эта тут домыслы разводит досужие. Утихла Сквалыга смеяться, серьёзно теперь предлагает:

– Ладно, подруга. Вместе давай разберёмся. Пошли, покажу.

Сквалыга подводит Чёрную Иву к кустам, показывает следы. Да, здесь двое были, Чёрная Ива способна в таком разобраться, и куда мальчик ушёл, на закат, к жилищу шамана, это Чёрная Ива даже первой заметила, показала подруге, та согласилась. Однако Игривая Оленуха с ним не пошла, но куда подевалась?

«Знаю, куда, - показывает Сквалыга. – Вот он, след Игривой Оленухи». В другую сторону та пошла. Вроде как в степь направилась. Или всё же в кусты подальше свернёт.

Какие загадки. Сквалыга лоб даже наморщила, так ей всё это интересно. Чёрная Ива не знает, что и подумать.

– Слушай, Чёрная Ива, а не пытаются ли нас обмануть? Не специально ли следы запутывают? Двое пошли в разные стороны, а потом сделают круг и в условленном месте сойдутся…

Но Чёрная Ива не хочет судачить о непристойном:

– Одумайся, Сквалыга! О чём таком намекаешь. Иди лучше назад. Сама разберусь.

– Ну и разбирайся! – вспыхнула Сквалыга. – Что такого сказала? Подумаешь…

Пошла назад Сквалыга. Ни разу не оглянулась. Обиделась.

Чёрная Ива тоже хочет идти назад, в какие-то глупости она встряла: мальчик, Игривая Оленуха, следы – какой она следопыт и зачем ей всё это… Совсем скоро Игривая Оленуха вернётся в стойбище и сама всё расскажет. Лучше там подождать. Она будто даже делает шаг обратно, но останавливается. А где тогда Сосновый Корень? Где Режущий Бивень? Нет ли тут какой связи? Почему-то ей показалось, что есть тут какая-то связь, всё же надо бы разобраться. Даже вот как-то интересно: а сможет ли она, женщина, идти по следам. Почему не попробовать?

Развернулась опять Чёрная Ива, пошла-таки по следу, по слегка примятой траве. Да, здесь кто-то шёл, это понятно, вроде бы даже понятно, что женщина шла, но почему эта женщина – Игривая Оленуха? Чёрная Ива остановилась, оглянулась назад, в сторону стойбища. Не хохочет ли вслед Сквалыга? Нет, той не видно. Если и наблюдает за нею, то исподтишка. «Ладно, пускай смеётся, - думает Чёрная Ива, - всё равно дальше пойду».

Пошла. Не так вроде и трудно. Даже довольно быстро идёт. Однако след вдруг свернул к кустам, на звериную тропку, и Чёрная Ива засомневалась дальше идти. От стойбища отошла прилично, зачем ей бродить по кустам, ещё с гиеной какою столкнётся или с медведем. Остановилась Чёрная Ива, задумалась. Смотрит себе под ноги, не знает, что делать. В самом деле, чем она занята, глупость какая. Огромная глупость, но… она ведь подумала про гиену, а тут как раз след гиены у неё под ногами, совсем-совсем свежий, это ей ясно, только что прошла тут гиена, туда же пошла, куда и Игривая Оленуха – за той, значит, шла, следила… Игривая Оленуха в опасности, вот так дела!

Чёрная Ива хочет бежать за подмогой, скорее бежать – но куда она добежит, до стойбища далеко, не успеет. Хотя бы Сквалыгу назад не отправила, что же ей делать теперь, что же ей делать? Но подсказка приходит сама. Чёрная Ива замечает под кустом увесистый камень и теперь знает, что делать. Гиена вроде как одна. А их двое. Две женщины против гиены. У одной женщины в руке камень. Гиене несдобровать!

Чёрная Ива почти бежит по тропинке. Она больше не разглядывает следы, свернуть отсюда некуда, в такие заросли разве что лисица прошмыгнёт, но не женщина. Ей даже хочется закричать, предупредить подругу об опасности, но почему-то страшно кричать, страшно даже просто голос подать, ведь кто знает, что там такое, она одна тут в кустах, совсем одна…

Но кусты вдруг расступаются и образуют прогалину. Странное место. Будто буря прошла, будто смерч бушевал. Всё здесь поломано, выдрано – кто же так сделал? Буря была или звери сражались? Будто тут мамонты бились, но откуда им взяться, тем мамонтам, воскресли они, что ли? Но Чёрной Иве некогда рассуждать про мамонтов. Заметила, наконец, подругу – и ещё больше странностей стало. Игривая Оленуха стоит на коленях. Чёрная Ива опешила. Игривая Оленуха стоит на коленях и что-то бормочет, у неё ужасный вид, у неё вроде как на губах пена, ворожит, кажется, Игривая Оленуха, что-то она съела, мухоморов, наверное, съела, с духами теперь общается. Страшно Чёрной Иве, очень страшно. Её подруга – ворожея! Никогда о таком она не думала, ничего не подозревала. А теперь со страху пятится назад, покуда её не заметили. Как же может Игривая Оленуха так втайне, люди за это осудят, если узнают. Как же не боится Игривая Оленуха? Нет, надо уйти Чёрной Иве, не должна она знать про такое, а то окажется соучастницей, будто бы две колдуньи в стойбище завелись, пускай шаман с этим разбирается, а ей назад, но… где же гиена, куда та подевалась? Как могла пройти мимо Игривой Оленухи? Неужели та и гиену не заметила? Но гиена-то её заметила ещё как! Чёрная Ива резко схватилась за левую грудь, так там кольнуло. Должно быть, гиена та не простая. Колдовская это гиена, споспешница ворожеи, но как же такое возможно, не снится ли ей всё это, неужто там вправду Игривая Оленуха? Замерла Чёрная Ива, со страхом смотрит на ворожею, ни малейших сомнений не может быть – Игривая Оленуха стоит на коленях, на губах пена, а в глазах… Чёрная Ива не может сбоку заглянуть в глаза, но представляет, что там творится. Игривая Оленуха бормочет какие-то заклинания, Чёрная Ива напрягает свой слух, пытается разобрать – и вдруг слышит своё имя! Игривая Оленуха бормочет о ней. Чёрная Ива аж затряслась. Вот так дела! Камень вдруг сам выпал из руки, она и не заметила, не до того. И не услышала, как шмякнулся. Игривая Оленуха о ней ворожит. О ней и о… Львином Хвосте… Точно, послышалось – Львиный Хвост!

Трясутся поджилки у Чёрной Ивы, назад пятится, присела на корточки, за кусты зацепилась, затрещали ветки или её одежда затрещала – всё равно Чёрной Иве, не обращает внимания, главное, поскорее убраться отсюда, главное… рука её вдруг наткнулась на что-то твёрдое… неприятное. Медленно-медленно Чёрная Ива поворачивает голову и – кажется, её сердце просто выпрыгивает из груди. Гиена уже окоченела, у неё вывернуты лапы какой-то непредставимой силой, от неё пахнет смертью.

У Чёрной Ивы от ужаса выскочила душа, и она ничком повалилась.

****

Режущий Бивень проснулся рано. Чёрная Ива ещё сладко спит, а он тихо собрался и вышел.

Выйти-то вышел, а вот чем ему заняться, не может придумать. Вроде направился к Костяной яме, вроде хотел выбрать пару костей для какой-нибудь поделки, хотел – и не выбрал. Уселся под деревом, под старой липой, и словно опять заснул.

Но он не заснул. Он думает о навязчивом сне. Опять прошедшей ночью повторился старый сон. Опять он дул во сне. Куда-то дул, и сам не знает, куда. И теперь тоже не знает. Что означает этот странный сон? Когда сон повторяется несколько раз, это знак, явный знак, – но чего?.. Знак перемен… Но каких?

В небе выблеснуло солнце, торопливые облака расступились на миг, но спохватились и тут же сомкнулись опять. Тишина опустилась на землю. Не слышно ни птиц, ни близкого стойбища. Осень крадётся. Как хищник. Как львица.

Осень. И оргии. Снова вспомнились оргии Режущему Бивню. И стало совсем грустно. Ну как он отдаст Чёрную Иву? Как он отпустит? Разве так можно? Нельзя! Нет, нельзя. Он уже так возмущён, так разгневан, что это последнее слово, «нельзя», даже произносит вслух, с гневом произносит, не в силах сдержаться. И тишина вдруг отвечает:

– Что нельзя, Режущий Бивень?

Режущий Бивень вздрагивает и оборачивается. Это старейшина. Бурый Лис. Подошёл сбоку, а он не заметил, так был поглощён грустными думами – и теперь стыдно. Негоже охотнику так зевать. Недопустимо.

А старейшина остановился возле него, высокий и крепкий, ещё совсем не выглядит стариком. Такой не пропустит, как он… Очень огорчён Режущий Бивень. Но старейшина, кажется, понял его и молчит. О своём думает. Надо ответить старейшине, неуважительно так молчать, но Режущий Бивень полностью растерялся, даже не встал навстречу – и совсем не знает, что говорить.

Старейшина вдруг кладёт левую руку ему на плечо, легонько похлопывает. Почему левую? – думает Режущий Бивень и едва слышит слова.

– Молодость, молодость. Буря страстей… – старейшина говорит своим обычным голосом или… Режущий Бивень едва не трясётся – или шаман рассказал-таки про запрет, ведь Режущий Бивень нарушил запрет, спал с женой – не потому ли старейшина его выследил… что теперь будет?.. он виноват!..

Старейшина усмехается:

– Режущий Бивень учит липу трястись? Ещё рано трястись её листьям. Режущий Бивень торопится.

И опять как-то надо ответить, это же, должно быть, намёк, как-то надо сказать, что-то, по-достойному, но не может сказать Режущий Бивень, ничего не может сказать. Выдал его шаман. Теперь он попался. Попался!

Старейшина усаживается рядом. Долгий, значит, будет разговор. Но раз уселся, может, ещё есть надежда, может, не строго накажут, не станут позорить перед всем стойбищем. Хотя, в чём тут позор? В чём?!

Старейшина вроде бы хочет подняться, сделал движение, Режущий Бивень уловил и чуть не вздрогнул (неужели уйдёт?) – нет, поторопился обрадоваться. Старейшина просто устраивается поудобнее. Всё-таки долгий разговор… от вопросов своих не отступится. Уже ясно Режущему Бивню. Сразу было ясно.

– Может быть, рассказать молодому охотнику предание?

– Какое предание, Бурый Лис? – Режущий Бивень, наконец, отзывается. Предание он готов слушать. Только бы не говорить. Не отвечать.

Но старейшина как раз хочет другого:

– Пускай Режущий Бивень подскажет, о чём его грусть. И тогда Бурый Лис расскажет предание.

«Что подсказывать?» – хочет спросить Режущий Бивень, но вместо этого вдруг проговаривается, помимо воли:

– Разве всегда были оргии?!

Бурый Лис будто бы улыбается. Глаза совсем молодые, – замечает Режущий Бивень, – даже искорки светятся. А седые волосы, седая борода – это как маска, как знак старейшины. Не будет этот наказывать. Поймёт.

– Всегда были оргии, Режущий Бивень. Потому что люди живут по-другому, чем львы или медведи. Львы дерутся из-за своих женщин и медведи дерутся, а людям нельзя. Потому и нужны оргии. Чтобы выпустить силу, которая заставляет драться львов и медведей.

Бурый Лис замолчал. Режущий Бивень тоже молчит. Это он уже слышал. И не верит. Почему нельзя переменить обычай? Почему?.. Бурый Лис глядит пристально, прямо в глаза; Режущий Бивень не может выдержать этого взгляда и уворачивается. Не сказать ему вслух про перемены, не вымолвить этого слова. Да и кто послушает его?..

– Так Режущий Бивень хочет перемен? – Режущий Бивень вздрагивает от вопроса, старейшина разгадал его мысли, не зря так пристально смотрел в глаза. Разгадал! И теперь ничего не остаётся, как только признаться:

– Да, хочет.

Старейшина усмехается в бороду:

– Вся молодёжь хочет. Вся молодёжь такова. У людей, у зверей – все молодые хотят перемен. Потому что тело крепчает раньше, чем дух. И торопится стать вождём. Только тщетно торопится.

Режущий Бивень недоверчиво покачивает головой и еле заметно поводит плечами. Для себя еле заметно, но не для старейшины, не для Бурого Лиса. Этот зоркий, всамделишный лис. Зоркий и хитрый. Прищурился, прячет усмешку в уголках глаз. Режущий Бивень раздражается и уже откровенно, сознательно, качает головой.

– Не верит Режущий Бивень. Плоть Режущего Бивня не верит, – улыбается старейшина. – Тогда настала пора рассказать обещанное предание.

Старейшина устраивается поудобнее, приподнимается, проверяет под собой, нет ли там каких палочек или, может быть, муравьёв, – но ничего там нет, и старейшина с довольным видом кивает головой. Режущий Бивень просто глядит перед собой, просто глядит, но он весь в броне, весь подобрался, потому что он знает, потому что… – ну что такое может поведать старейшина, что тот может сказать, сопоставимое с Чёрной Ивой? Ничего тот не может сказать. Ничего!

– Да, – начинает старейшина. Короткое «да», будто бы сам соглашается с Режущим Бивнем – и тому вдруг полегчало, смог выдохнуть: да, знак; да, сам соглашается. Нет сопоставимого. Нет!

– Режущий Бивень знает про мамонтов. Мирный зверь, тихий. Если не трогать его, никому не вредит.

Режущий Бивень щупает языком пустоту во рту. «Тихий мамонт» туда приложился – и нет двух зубов… Но старейшина, кажется, говорит не о том.

– Разве мамонт трогает единорогов? Или быков? Никого ведь не трогает, если кто сам не лезет.

– Так, Бурый Лис. Правильно. Если не лезут с копьём или с камнем – не трогает.

– Но однажды случилось несчастье. Режущий Бивень знает, старые мамонты ходят отдельно от стада. Но когда мамонтица готова зачать, все эти мамонты быстро сходятся к ней и жестоко дерутся.

«Ну да, – думает Режущий Бивень. – Хочет сказать, что нет оргий у мамонтов, вот и дерутся между собой. Только мамонты ведь не люди. Другие они. Другие».

Однако Бурый Лис рассказывает не о том. О несчастье. И Режущий Бивень снова вслушивается.

– Случилось несчастье. И все старые мамонты, сошедшиеся в битве, погибли. Осталась в степи одна молодёжь.

«Ну и что? – хочет возразить Режущий Бивень. – И молодой мамонт прекрасно проживёт. Даже больше высокой травы ему будет. Кто тронет его? Кто посмеет?»

– Молодые мамонты тоже сильны. И никто их не тронет, никто не посмеет, кроме, конечно, людей, с позволения духов; но люди не трогали этих мамонтов. Сами мамонты стали трогать других.

– Как, Бурый Лис? Кого «других»? Кого стали трогать мамонты? Людей? – Режущий Бивень никак не поймёт, к чему клонит старейшина. С нарушением запрета это вроде бы никак не связано, и вообще… кажется,.. кажется, зря он подумал на шамана. Ничего тот не сказал старейшине. Не выдал. Но тогда чего этот хочет от него? Не понимает Режущий Бивень. Никак не понимает.

– Молодёжь всегда требует перемен. Потому что тело крепчает раньше, чем просыпается дух. Молодёжь требует перемен, а старики блюдут запреты. Чтобы всё оставалось как было. У мамонтов не стало стариков, и начались перемены. Молодых мамонтов обуяла гордыня. Они поняли, что теперь самые сильные во всей степи, и им не терпелось показать остальным свою силу и удаль. Они стали задирать всех подряд: единорогов, быков, лосей. Как старые мамонты вызывают друг друга на бой из-за спелой мамонтицы, так молодые мамонты из озорства стали вызывать на бой единорогов. И убивали тех.

Режущий Бивень удивлён:

– Как, старейшина, разве так было? Разве так может быть?

– Да, так было, Режущий Бивень. Предки сохранили об этом предание и передали нам. Даже есть место близ гор, где разбросаны кости тех мамонтов и их жертв. Люди видели, как молодые мамонты убивали единорогов, и дивились. Сначала они подбирали мясо и не очень печалились. Но потом в степи начался ужас вместо перемен.

– Какой такой ужас, Бурый Лис?.. Разве дармовое мясо это ужас?

– Убийства есть ужас. Убийства, убийства, убийства. Молодые мамонты вызывали на бой единорогов, но отвечали им только самые старые и сильные, которые не могли понять задравшихся юнцов и защищали честь своего племени. Остальные убегали. Так мамонты перебили всех старых единорогов, у тех осталась одна молодёжь – и этой молодёжи тоже захотелось перемен. Эти стали вызывать на бой быков и вскоре перебили всех старых быков, которые не удирали. Тогда молодые быки напали на оленей, и вся степь покрылась смрадом. Повсюду валялись гниющие трупы, и некому было их подбирать. Те, кто остались, те все заболели, потому что степь не могла вытерпеть такого бесстыдства, духи рассерчали, начался мор. Все умирали, один за другим. И звери, и люди, и птицы. И даже черви в земле. Казалось, конец пришёл этому миру. И всё из-за того, что молодые мамонты хотели перемен. Как их сейчас хочет Режущий Бивень. Как хочет вся молодёжь. Не ведают, чего хотят. Ведь если изгнать сейчас стариков, молодёжь тут же придумает что-нибудь новое и не станет по-старому жить, забудет обычаи предков. И тогда опять случится мор. Или что-то подобное.

Бурый Лис поднимается. Он закончил своё повествование. Режущий Бивень не очень-то верит ему, не понял он этой сказки, но когда старейшина встал, Режущий Бивень из вежливости тоже встал. Бурый Лис попробовал было заглянуть ему в глаза, но он увернулся. Хватит с него Еохора. Тот вечно зрачки разглядывает.

– Режущий Бивень не верит преданию? – удивляется старейшина. – Или слишком сильно хочет перемен?.. Тогда ему надо с шаманом беседовать.

«Нет, только не это», – испуганно думает Режущий Бивень. Хватит шамана. Достаточно! Но ему нужно как-то совладать с собой, как-то успокоиться. Надо последнее слово сказать, потому что Бурый Лис сейчас уйдёт.

– Чем же всё кончилось, Бурый Лис? Мор закончился?

Бурый Лис чуть-чуть улыбается в бороду:

– Мор закончился. Люди выжили. Потому что их старики сохранились. Люди просили предков о помощи. И тогда в степь пришли гиены. С тех пор тут и остаются.

– Гиены? – удивляется Режущий Бивень. – Раньше их не было?

– Конечно не было. Они и сейчас на зиму уходят в свои прежние места.

Да, так. Это Режущий Бивень знает. Гиены пришли и поели все трупы. Мор прекратился. Понятно. И теперь есть запрет убивать стариков и вожаков. Красивая сказка. Старую Мамонтиху они ведь убили, и старика, и вожака, никто и не вспомнил про глупый запрет. Красивая сказка.

– Бурому Лису пора идти, – вместо прощания произносит старейшина. Он ещё немного ждёт чего-то, а потом поворачивается и молча уходит.

Режущий Бивень так занят своими думами, что даже забыл поблагодарить.

****

Чёрная Ива странно очнулась. Она сидит под деревцем, прислонилась, кусты позади, впереди степной простор и вдалеке видны чумы стойбища. Вот это и странно. Она не верит своим глазам. Последнее, что она помнит, поломанные кусты, дохлая гиена с вывернутыми лапами, ворожащая Игривая Оленуха. Где это всё? Как она выбралась?

Чёрная Ива медленно поворачивает голову, осматривается по сторонам, потом пристально разглядывает стену зарослей справа от неё. Никакой подсказки. Но как же она смогла выбраться из этих дебрей?..

В одном месте вроде бы вздрогнул куст, а у Чёрной Ивы вздрогнуло в груди. Показалось, что за нею наблюдают. Но кто? Однако ей некогда рассуждать. Она поднимается на ноги и спешит прочь.

У неё раскалывается голова. Ей так плохо, Чёрная Ива даже боится, не ушла ли от страха душа. Вдруг как ушла да и не успела вернуться, не нашла её там, в кустах – и она теперь без души. Тогда что? Тогда всё… Она боится думать о произошедшем, но ни о чём другом думать не может. Игривая Оленуха – колдунья! Её лучшая подруга. Как она теперь взглянет той в глаза? А если та догадается, что её тайна раскрыта? Страшно Чёрной Иве. Очень страшно. И жутко болит голова. Словно оттуда всё высосали, а взамен вдули боль. Слишком много той боли. Кажется, даже сейчас стошнит.

Чёрную Иву тошнит. Но потом становится легче. Главное, не вспоминать про гиену, не представлять вновь эти вывернутые лапы, про Игривую Оленуху тоже лучше не вспоминать. Просто идти. Тогда ноги сами несут, а в голове пустота. Что-то звенит – ну и пусть.

На окраине стойбища поджидает Сквалыга. Эта сегодня сама улыбка. О, как бы Чёрной Иве хотелось проскользнуть серой мышкой прямо в свой чум, но ничего не получится. Сквалыга уже спешит навстречу, как ни отводи глаза, мимо пройти не позволит.

– Совсем разворошенная Чёрная Ива. Как пчелиное жилище, когда там медведь покопался, - хохочет, Сквалыга хохочет, в любой другой раз Чёрная Ива безмерно бы удивилась подобной редкости, но теперь она думает о другом, теперь она опасается, как бы её опять не стошнило на глазах у Сквалыги. Только не это…

– И где же была Чёрная Ива? Что видела? Выследила Игривую Оленуху? Или мальчика?

Какого такого мальчика, Чёрная Ива, оказывается, способна ещё удивляться, что за мальчик нужен Сквалыге, о чём та говорит?

Сквалыга пристально смотрит на Чёрную Иву. Перестала смеяться. Заметила.

– У Чёрной Ивы как будто душа сбежала. Может, к шаману её отвести?

Чёрная Ива сжалась в комок. Не надо к шаману. Только не это. Она пробует улыбнуться, хочет сказать ровным голосом, как ни в чём не бывало:

– Заблудилась в кустах.

Сквалыга склонила голову вправо, посмотрела на Чёрную Иву оттуда, потом склонила голову влево и опять посмотрела, со всех сторон хочет видеть, догадывается, что-то прячет Чёрная Ива, догадывается, шаг назад сделала, поглядела оттуда, сейчас сзади зайдёт, на волосы поглядит и на спину…

– Сквалыга сама как шаманка. Что ищет?

Усмехнулась Сквалыга. Неровные зубы какие. Нельзя ей смеяться и улыбаться нельзя – а вот улыбается.

– Как можно заблудиться в кустах? Разве Чёрная Ива – детёныш? Детёныш, и тот не заблудится.

Ну да, права, конечно, Сквалыга, не проведёшь. Кажется, у Чёрной Ивы трясётся голос:

– Гиену увидела. Испугалась. Побежала… Заблудилась.

Не верит Сквалыга. Выкатила глазищи.

– Ги-е-ну? Одну гиену? Или целую свору?

– Одну, - бормочет Чёрная Ива, одной ей хватило, если б только Сквалыга знала про вывернутые лапы, если б могла представить… Чёрная Ива схватилась за горло, поглубже вдохнула, задержала дыхание… Пронесло. Но Сквалыга, конечно, заметила, совсем недоверчиво глядит:

– Да что же такое случилось с Чёрной Ивой на самом деле? Почему не расскажет?

– Уже рассказала… До смерти перепугалась гиены, - голос теперь такой слабый, будто взаправду до смерти перепугалась, но так ведь и было, и Сквалыге, похоже, придётся поверить.

– Значит, Игривую Оленуху не выследила?

Чёрная Ива мотает головой. Говорить уже нету сил.

– Ну ладно. У той у самой тогда спросим.

Теперь уже Чёрная Ива выкатила глаза. Даже руки подняла перед собой, перед грудью.

– Не надо, Сквалыга, не спрашивай.

– Но почему?

– Не надо, - Чёрная Ива мотает головой и, кажется, её испуг передаётся подруге. У Сквалыги меняется лицо: брови сдвинулись, глаза хмурятся, щёки вытянулись.

– Дурной сон давеча снился, - говорит вдруг Сквалыга. – Нас всех касается… Очень дурной.

Но Чёрной Иве сейчас не до снов. Как бы ей так незаметно уйти, как бы забраться в свой чум, как бы…

– Видела твоего Режущего Бивня. Со старейшиной беседовал, с Бурым Лисом. Очень озабоченное лицо было у Режущего Бивня. Как будто всем дурные сны снятся…

Но Чёрной Иве и это не интересно, даже и это, почему Сквалыга не понимает её, почему не отпустит.

– А в тех кустах ещё видела, знаешь, кого… («Львиного Хвоста», - само собой как-то мелькнуло у Чёрной Ивы, мелькнуло и истаяло без следа)… Соснового Корня…

Вот уж совсем-совсем Чёрной Иве нет дела до Соснового Корня, ну просто ни капельки, ни малейшей. Но, наконец, сообразила Сквалыга:

– Ладно, подруга. Ничего тебя не интересует. Потом поговорим, когда лучше станет, - Сквалыга грустно вздохнула, вот это уже привычно, такая Сквалыга как раз настоящая, для такой у Чёрной Ивы есть ещё несколько слов, самых важных:

– Пускай Сквалыга остерегается Игривой Оленухи. Пускай ничего ей не говорит. Тут дело не чистое.

Сквалыга вся замерла, ждёт – не дождётся. Чёрная Ива пошла уже. Ноги едва не заплетаются. Но ей всё равно. Пусть будет что будет. Добраться до своего чума и спать. Добраться – и спать.

– Чёрная Ива хоть знает, куда идти? – Сквалыга догнала её, схватила за плечо. Разворачивает. – Там её чум.

Да, вправду там. А она куда шла? Не помнит уже Чёрная Ива.

– Завтра по ячмень идём. Чёрная Ива с нами пойдёт?

Кивает головой Чёрная Ива. Наверное, пойдёт. Только куда? В чум свой ей нужно. А где тот, где этот чум…

Сквалыга взяла под руку, сопровождает. Так лучше. Так легче идти. Но со стороны, может быть, смотрят. Такая больная вдруг Чёрная Ива. Невероятно. Но ей всё равно. Дошли, наконец, до её чума. Откинула полог, залезла. К счастью, нет её мужа, не надо ещё отвечать. Лишь бы Сквалыга того не позвала, лишь бы просто ушла… Чёрная Ива уже повалилась на лежанку, закрыла глаза – ужасно звенит голова, так больно и… она вдруг вспомнила, кто её вывел, она же видела сверху… Сосновый Корень её вывел, не Львиный Хвост, Сосновый Корень. Но не это ведь главное, нет, не это. Там, когда стало ей плохо, когда душа выскочила, там она видела мать. Мать на неё глядела. Мать сказала… – но Чёрная Ива не может того повторить, даже в мыслях не может. Нет!

Снаружи, кажется, закапал дождик. Стучит сверху по шкурам, словно скребётся. Чего скребётся, зачем, чего хочет? Завтра надо идти по ячмень, - думает Чёрная Ива. Обо всём забыть и идти. Тут нельзя оставаться. Потому что Игривая Оленуха зайдёт, потому что захочет поговорить и будет смеяться. Она просто не сможет на ту взглянуть. Просто не сможет. Как на гиену с вывернутыми лапами.

Наконец-то забылась Чёрная Ива. Уснула как будто.

Дождик покапал и прекратился. Но Чёрная Ива не слышит.

Режущий Бивень вернулся. Увидел, что Чёрная Ива всё ещё спит, успела одеться, но снова спит; задумчиво поглядел Режущий Бивень, однако своих дум полна голова, постоял, постоял – и обратно ушёл.

Пускай спит Чёрная Ива, сколько ей хочется. Пускай спит.

****

Схватка с гиенами была быстрой. Двойной Лоб разбросал мерзавок будто пучки вонючей травы. В колючих кустах им некуда было отступать, тут они утратили свою извечную увёртливость, а мамонт шёл напролом. Кусты для него превратились в траву. Он крушил их вместе с гиенами.

Он разметал их всех. Первая, подброшенная могучим ударом, повисла безжизненным трупом на цепких ветвях, другую Двойной Лоб придавил ногой так, что у той вылезли кишки, куда-то та поползла, оставляя кровавый след, а мамонт уже рванулся за третьей, тоже настиг, подхватил хоботом, стукнул об землю, потом наступил ногой и вывернул хоботом лапы, одну за другой, как привык выворачивать с корнем молодые сочные деревца. У этой вместо сока брызнула кровь изо всех отверстий, даже из глаз, но у мамонтов, как и у всех прочих зверей, нет жалости к врагам. Душа уже отлетела, а тело можно крушить, сколько нужно, покуда не утихомирится ярость. Долго бы та не утихомирилась, да только, наконец, большой мамонт вспомнил о маленьком. Ведь изначально он шёл на его запах, а теперь всюду витал дохлый запах гиен. Двойной Лоб, возбудившись, чуть не пошёл по следу разбойниц обратно, но вовремя вспомнил, что их животы не были набиты едой, кишки вылезали пустые. Значит, они шли кормиться. И Двойной Лоб направился тоже туда, куда они шли. И вскоре вновь поймал запах детёныша. И запах ещё одной ненавистной гиены тоже.

Он бросился вперёд со всех ног, затрубил, чтобы детёныш терпел, а гиена боялась. Гиена, действительно, заранее испугалась, её запах стал удаляться. Тогда как запах детёныша всё больше усиливался.

Напуганный детёныш дрожал как промокший осиновый лист на ветру. Глаза его налились кровью от ужаса, вылезли из глазниц. Он не узнавал своего старшего товарища, он готовился к смерти, принимая Двойного Лба за орду гиен или за очень-очень большую гиену. Двойной Лоб в нерешительности остановился. Немного отступил и стал чистить о землю и о кусты свои ноги, бивни и хобот, стирая остатки гиеновой крови. Потом подошёл к детёнышу с другой стороны. Но тот всё равно его не узнавал, тот помнил в нём взбесившегося мамонта, который страшен не менее своры гиен. И если бы Двойной Лоб к нему кинулся, детёныш вполне мог умереть от страха. Поэтому взрослый мамонт принялся беззаботно пастись. Он обрывал потихоньку колючие ветки и как бы пихал себе в рот, но промахивался, ветки падали под ноги, он их топтал и неуклонно, полушаг за полушагом, приближался к детёнышу. И тот понемногу стал успокаиваться. Наконец, Двойной Лоб смог дотронуться своим хоботом до его исцарапанной спины и обнюхать кровавую рану на месте хвоста. Жестоко досталось детёнышу, но – главное – Рваное Ухо был жив, и теперь уже взрослый товарищ никуда не отпустит его ни на шаг. Если б мамонты клялись, как люди, Двойной Лоб мог бы поклясться, что не отпустит.

Они выбрались из кустов и направились к реке. Двойной Лоб не хотел идти напрямую, потому что детёныш был очень слаб, чтобы снова сражаться с колючками. Поэтому они брели вдоль края кустов. Но и такой путь казался большому мамонту опасным. Ведь идти дальше вдоль линии кустов означало пройти мимо огней двуногих. И мимо их острых палок. Идти же в обратную сторону – значит, наткнуться на пахнущих любовью львов, когда детёныш очень слаб и окровавлен. Львы впадают в неистовство при запахе крови, как и гиены. Но, ничуть не колеблясь, Двойной Лоб развернулся и выбрал львиное направление.

Солнце село, и львы уже перестали заниматься любовью. Они вспомнили о пустых животах. И, как на зло, детёныш не мог больше идти. Повалился на жёсткую траву и уснул.

Две грозные тени подкрались сбоку. Двойной Лоб был начеку и поймал заблаговременно хищный запах. И дал понять это львам. Детёныш спал между его передними ногами, хищники никак не могли до того добраться, как бы их ни манил зов чужой крови. Они понимали решительность взрослого мамонта. Обошли его кругом на расстоянии двух прыжков, повтягивали раздутыми ноздрями манящий вкус, облизнулись – и ушли в ночь. Не сейчас. В другой раз. Всё равно малыш обречён, окровавленный и без матери, без молока. И они настигнут его – Сильная Лапа знала – настигнут. Он уже принадлежит им, хозяевам степи. Но Двойной Лоб мнил иначе. И неколебимо стоял на посту.

Под утро бдящий мамонт начал дремать. Ведь он сам устал не меньше детёныша. Перед его глазами вертелись мутные шары и разные извилины, плясали какие-то кусты – и он совсем не догадывался, что в настоящих кустах неподалёку затаилась большая гиена, самая хитрая и коварная, Пятнистый Демон, она ждёт своего часа, насупив брови. Ждёт, когда бдительный мамонт уснёт. Ведь Двойной Лоб уничтожил всю её свиту, самых преданных, самых верных спутниц, неизменных – а у гиен тоже есть чувство мести, как и у всех в этом мире. Пятнистый Демон теперь считала детёныша мамонта своей законной добычей и не могла успокоиться до тех пор, пока не откусит его нежный хоботок.

Брови гиены наводят сон. Двуногие это хорошо знают; Старая Мамонтиха, наверное, знала тоже, но Двойной Лоб ни о чём не догадывался. Схлопывал веками, изредка потрясал тугой головой. Иногда пытался подмечать причудливые тени, покуда те не расплывались. Покуда он сам не расплывался в умиротворяющей дрёме. Ничто его не тревожило. Но перед рассветом, в самое сонное время, загремел ветер, полил сильный дождь. Большой мамонт так и не успел основательно задремать, детёныш проснулся. Гиена забилась подальше в кусты, где не так страшно лило, а только капало. Мамонты же направились к недалёкой берёзовой рощице из нескольких старых деревьев. Струи небесной воды омыли раны детёныша и сбили жажду. Но Двойной Лоб понимал, что слабый детёныш, серьёзно промокнув, мог заболеть. Поэтому они поспешили укрыться в берёзовой рощице. Старший наломал мягких веток, и младший улёгся на них, свернувшись клубочком, как ёжик. А взрослый мамонт стал над ним глухим пещерным сводом и надёжно укрыл от дождя.

****

Игривая Оленуха задумала стать ворожеей уже давно. Всему можно научиться, всему люди могут научиться, нужно только упорство и, конечно же, ум. А вот ума у Игривой Оленухи хоть отбавляй. Самая умная женщина во всем племени, несомненно, она. Другие, возможно, и не согласятся с таким утверждением, старуху какую-нибудь начнут ставить в пример, вот, мол, истинная мудрость, но что ей до других. По их понятиям нужно призвание, посвящение, с шаманом долго беседовать, со старейшинами, со стариками, да ещё испытание какое-нибудь нелепое придумают – а вот она им всем возьмёт и докажет. Она – самая умная, и скоро всем придётся с этим согласиться. И женщинам, и даже мужчинам, да и самому шаману тоже. И тогда многое изменится в племени, очень многое. И, может быть, даже впервые появится женщина-вождь. Но покуда такого не произошло, нужно хранить все свои замыслы в строжайшей тайне. Игривой Оленухе всегда это удавалось, и то, что даже лучшие подруги (Сквалыга, Чёрная Ива) ничего не подозревают о её тайных делах, придавало ей ещё больше уверенности. А ведь это она заклинала на вороньем пере, чтоб её муж стал лучшим охотником племени. Никто об этом не знает, даже сам её муж, только тот ворон, который указал ему мамонтов, тот мог бы сказать, кто его надоумил. Но вороны не говорят. И она тоже не скажет. Она и без этого знает, что самая умная и способна всех одурачить.

Вот и этим утром Игривая Оленуха как ни в чём не бывало вышла из своего чума. Обычная молодая женщина идёт по обычным делам. С одной по пути посмеялась, с другой поболтала о скорых оргиях, с третьей перемолвилась словечком, а потом… потом Игривая Оленуха вышла за стойбище, ну мало ли куда женщине надо, кому и какое до этого может быть дело, разве что муж вправе спросить, но ему-то Игривая Оленуха всегда сумеет ответить. Сквалыга вроде бы подозрительно глянула, что как-то быстро они разговор оборвали, ну так пускай с другими язык свой почешет, с той же Чёрной Ивой. А Игривую Оленуху ждут дела поважнее. Ей нужно выведать все шаманские хитрости, одну за другой. Слишком долго она откладывала свои намерения. То охотой великой все заняты, то с мясом надо возиться до одури, теперь вот не надо возиться ни с чем, теперь, наконец, настал её черёд. Больше откладывать нельзя.

Крыло Аиста уже её поджидает. Долговязый юнец, неопрятный, Игривая Оленуха всегда про себя над ним насмехается. Но вслух так нельзя. Крыло Аиста очень ей нужен. Это посредник. Без его помощи ничего не получится. Не самой же ей красть у шамана, она для этого слишком умна. Есть те, кто поглупее; пускай тоже приложат усилия для её дела.

Юнец выглядит нервным. Озирается на кусты, на далёкое стойбище тоже косит глаза. Да кто ж оттуда увидит и кому вообще до них дело…

– Что-то испуган Крыло Аиста. Значит, всё-таки принёс.

Крыло Аиста вспыхивает, заалели щёки на чумазом лице, с первых же слов проняло.

– Ну, принёс, - он хочет казаться небрежным, так, мол, плёвое дело, но Игривая Оленуха всё видит насквозь и улыбается. Даже вовсе и не тому улыбается, что всё же принёс, а своей проницательности. Она не ошибается. И сегодня не ошибётся. Главную работу мальчик уже для неё сделал.

– Ну покажи тогда, что таишь.

Крыло Аиста вытаскивает из-за пазухи скомканный лист лопуха, но разворачивать, видно, боится. Так и отдаёт:

– Гляди, не просыпь ни крупинки. А лист этот потом не выбрасывай. Сожги или съешь, - Крыло Аиста мельком заглядывает молодой женщине прямо в глаза и тут же опять смотрит мимо, куда-то поверх плеча. – Иначе может быть худо. Ни одного следа не должно остаться. Иначе может быть плохо обоим нам!

– Ну, прям, запугал, - невозмутимо смеётся Игривая Оленуха, забирая комок. Так уж она испугалась старого пердуна Еохора. Взаправду смеётся. Ничуть не боится. Однако юнец смотрит не через её плечо, на роскошные груди украдкой косится, мальчик ещё, но уже хочется.

Игривая Оленуха тряхнула грудями.

– Должница теперь твоя, молодец. Скоро оргии будут, тогда меня разыщи. Научу тебя многому, не пожалеешь. А сейчас, если хочешь, можешь потрогать, - Игривая Оленуха придвинулась ближе, грудями впритык, но юнец так смутился, чуть в обморок не упал. Побледнел, глаза в землю упёр и молчит. Не шевелится. А Игривой Оленухе ждать некогда:

Ладно, не хочешь сейчас, потом наверстаешь. Давай, расходимся в разные стороны.

Юнец поднял глаза, бегло глянул на женщину, и снова в сторону глядит. В сторону и говорит:

– Зелье где попало не принимай. Обязательно своё место силы найди. Иначе худо будет.

Крыло Аиста повернулся и быстро пошёл, а Игривая Оленуха ещё постояла и поглядела ему вслед. Нахватался мальчик разных слов от шамана, если бы их ещё понимал. Пусть бы попробовал объяснить, как это «место силы» искать. Слушать внутренний голос, следить за приметами, за своим состоянием, за другими животными – всех шаман одурачил своими россказнями, но только не Игривую Оленуху. Сама она разберётся во всём. Своим умом дойдёт. И проверит. Она развернула лист и осторожно понюхала крупицы шаманского порошка. «Фу, как мало! - подумала. – А пахнет грибами. Может быть, сам юнец натолок мухоморов?» Игривая Оленуха подняла глаза, ещё раз глянула вслед Крылу Аиста, как его спина мелькнула и скрылась в кустах. Нет, напрасно она тревожится. Как может какой-то юнец её провести. Невозможно! Настоящий шаманский порошок, отсыпал у старого пердуна и стащил втихаря. А тот даже и не подозревает, глупец. Опять, небось, свои бредни разводит. Игривая Оленуха заулыбалась. Скоро закончатся шаманские деньки. Скоро женщина станет первой. Не так уж долго ждать осталось.

Она направилась вдоль кустов. Нужно найти укромное место. Пресловутое «место силы». Она почти не сомневается, что это всё выдумки про «место силы». Шаман хочет быть первым и единственным. Потому и запугивает остальных. Чтоб никто другой не осмелился даже попробовать. Иначе что тогда делать шаману, когда каждый станет сам за себя думать. Вот она найдёт сейчас подходящее место, примет шаманский порошок и начнёт ворожить. Первое, что она сделает, так это приворожит Чёрную Иву ко Львиному Хвосту. Надоела ей уже эта гордячка. По ней охотник сохнет, а та будто не замечает. Вот скоро заметит, да ещё как. А Игривая Оленуха сразу же будет знать, сколь велики её силы. Это станет её испытанием и посвящением, приворожить Чёрную Иву. Гордая та слишком. Порой и вовсе подозрительно поглядывает, словно что-то подозревает. Нет, Игривую Оленуху никто не проведёт. Будет теперь занятие для Чёрной Ивы. А ей будет знак, что она может. Ещё как может. Скоро все узнают про женщину, придёт её пора.

Она заметила звериную тропку и свернула по ней в кусты. Где-нибудь тут должно быть её место, какая-нибудь удобная полянка, тихая. Но пока только кусты. Такие густые, что и шагу в сторону с тропинки не ступить. Да ещё и колючие. Поубавилось у Игривой Оленухи уверенности, засомневалась даже. А вдруг она тут с каким зверем столкнётся, куда отступать? И крика никто не услышит, до стойбища далеко. Замедлились у женщины шаги, вроде как поджилки даже начали трястись. А не вернуться ли ей? А если в чуме порошок съесть? Нет, в чуме, конечно, нельзя и на открытом месте тоже нельзя. Надо ей как-то собраться с силами и решиться. Такой путь ведь проделала, всё же готово, а теперь вот трусит. Не ночь же сейчас, опасные звери днём спят, наверное, спят. Да и, похоже, до самой реки она так дойдёт, там наверняка получше будет, только и глаз любопытных там больше.

Но не дошла до реки. Кусты вроде как расступились, да только полностью не по своей воле. Изначально, видать, была небольшая полянка, но кто-то изрядно её расширил. Кусты по краям все изломаны, даже выдраны с корнем, будто смерч здесь прошёлся, какие-то духи резвились. Игривой Оленухе становится совсем жутко, даже в боку начинает сосать, она готова уже совсем убежать, повернуться и просто бежать, но в самый последний момент одумывается. Юнец говорил ей про место силы. А ведь если подумать, это же оно и есть. Раз женщине здесь жутко, так и любому зверю жутко тоже будет. А у зверей память хорошая, и места эти звери лучше знают. Значит, плохое место заранее обойдут, сюда не сунутся. Игривую Оленуху здесь никто не потревожит. Потому здесь и есть самое лучшее место, только надо спокойно подумать, не трусить. Она и пытается думать спокойно, а руки всё же трясутся и убежать сильно хочется. Сильно-сильно. Но не побежит она. Не побежит.

Игривая Оленуха посмотрела вверх, определила стороны света. Потом опустилась на колени и попросила помощи у всех сторон, с восхода до заката, по кругу. Потом у земли попросила. Затем у неба. Никто ни чем не ответил, никаких знаков не было, разве что лёгкий ветерок вроде как дунул, пошевелил кусты, и чем-то запахло, чем-то совсем неприятным, но Игривая Оленуха уже взялась за своё дело, и теперь её вряд ли можно было бы остановить. Она развернул лист лопуха, запрокинула голову и высыпала себе в рот всё содержимое, какой-то серо-белый порошок. Порошка было немного, четверть жмени даже не набиралась, но под языком сразу же засосало, стала выделяться обильная слюна и откуда-то снизу, из живота, вверх, в голову поползла лёгкость. Необычайная лёгкость. А ещё послышались голоса. Где-то слева, как будто прямо под ухом кто-то приглушённо разговаривал. Причём говорили о ней, об Игривой Оленухе, иногда можно было разобрать отдельные слова, но сконцентрироваться целиком на разговоре она не могла. Просто догадывалась, что говорят знакомые, просто узнавала, как бы выхватывала из кучи, отдельные слова – и этим всё ограничивалось. Смысла она не могла уловить. Опять зашумел ветерок, опять чем-то запахло, и вроде как скулы свело и перед глазами начало пузыриться непонятно что, и какие-то синие искры откуда-то появлялись. Игривая Оленуха успела обрадоваться, что порошок настоящий, что мальчик её не обманул, но тут кусты совсем расступились, возникли какие-то мутные тени – и эти тени сражались между собой. Одна огромная тень гонялась за маленькими, а те никак не могли убежать, хотя очень хотели. Игривая Оленуха отчётливо чувствовала, как те хотели, но не могли. Она сама хотела вместе с ними, ей было страшно, даже очень страшно, а потом из одной тени возникла гиена и уставилась на неё. Игривой Оленухе стало ещё страшнее, но она не могла отвести взгляда от зелёных гиеньих глаз, у неё внутри всё тряслось и в голове тоже всё тряслось, но ничего невозможно было поделать. Только трястись.

– Зачем приволоклась? – спросила гиена вполне человечьими словами. И злобно добавила: – Совсем вы пресытились. Скоро животы ваши лопнут. Одну воду станете пить.

Игривая Оленуха понимала серьёзность гиеньих слов. Её страх неимоверно усилился, просто, казалось, уже невозможно было с ним совладать, но вдруг она вспомнила о своём давешнем намерении и через силу начала бормотать заклинания: «Пусть Чёрная Ива присохнет ко Львиному Хвосту, как ветка присыхает к стволу, пускай так крепко присохнет и не отломится. Пусть Чёрная Ива думает только о Львином Хвосте, пускай вожделеет к нему, пусть так будет!» Она бормотала и бормотала, повторяя раз за разом одно и то же, и гиена куда-то исчезла. Видимо, не хотела слушать про Чёрную Иву и Львиного Хвоста. Игривой Оленухе и самой уже надоело это повторять, её язык снова начал неметь, а губы устали, на них выступила пена, но ворожея не могла замолчать. Почему-то она знала, что как только умолкнет, так сразу же снова вернётся гиена, а ту она видеть никак не желала. Потому повторяла опять: «Пусть Чёрная Ива присохнет», но вдруг совсем присох её язык, вдруг она поперхнулась и поняла, что теряет последние силы, что сейчас упадёт и не сможет подняться. Совсем всё куда-то поплыло прочь, она пошатнулась и вроде как начала падать, медленно-медленно падать, как падает зимой снежинка с высоты на холодную землю, так и она падала, но кто-то совсем рядом отчаянно закричал: «Не падай! Не падай!». Кричали ей и даже, кажется, это был её собственный голос, собственный, но какой-то чужой, и она всё равно падала. А голос снова кричал: «Гиена пришла настоящая! Она тебя съест. Зови всех на помощь. Всех, кого сможешь. Чёрную Иву зови. Соснового Корня зови!» Но ей уже как будто было всё равно, она уже как будто полностью согласилась упасть, и оставалось только чуть-чуть, но голос так отчаянно кричал, что она попыталась послушаться. Попыталась пробормотать: «Чёрная Ива». Язык не подчинился, она не услышала своего голоса с именем Чёрной Ивы, только как будто мычание или что-то такое, ни на что не похожее, но другой голос, громкий, приказывал: «Зови же. Зови!» Она собралась с силами и позвала: «Сосновый Корень, приди. Отгони прочь гиену». Все её последние силы ушли на эти слова, больше ничего не осталось, она просто рухнула в пустоту, и сверху её стало заваливать плотным снегом по самую крышу. Совсем завалило и стихло. Но она по-прежнему была. Её как будто втягивало куда-то. Какой-то безмерный мамонт всасывал своим хоботом пыль,… она и была этой пылью, она не видела мамонта, но она всасывалась. И кто-то тихо свистел. Этот свист убаюкивал, она вроде бы засыпала, высасываемая, но её разбудил громовой голос. «Сейчас увидишь землю Тлантиду!» - прогремел голос. «Туда тебе надо!»

Но она ничего не увидела. Темнота продолжалась. И тишина. А потом вроде как зашумела река. Большая-большая река. И она увидела смутный берег, будто бы издали, еле-еле увидела, однако берег быстро приблизился, и там творились чудеса. На берегу были поставлены чумы, так много огромных чумов из… камня, Игривая Оленуха никогда такого не видела, она была поражена. Там ходили люди, одетые в невиданные тонкие шкуры разных цветов, небывалые шкуры. У людей этих были длинные вытянутые головы, словно их черепа всегда сдавливало нечто невидимое. А ещё там был мамонт без шерсти. Мамонт степенно шествовал, а на спине у того тоже был чум, там сидел длинноголовый человек и правил мамонтом. Другие длинноголовые люди сидели на спинах лошадей и держались за верёвки, приделанные к лошадиным мордам. Люди дёргали за эти верёвки, и лошади поворачивали, куда люди хотели. Игривой Оленухе очень это нравилось, она будто бы сама тянула за эти верёвки, она стала просить людей потянуть, чтобы лошади повернули. И её слышали, её просьбы слышали и тянули, как она хотела, только ничего не отвечали. А потом она увидела женщину, очень красивую длинноголовую женщину со множеством украшений. Женщина восседала на изящных носилках, а четверо сильных мужчин несли эти носилки. Игривая Оленуха просто закричала от восторга. «Я так хочу!» - закричала она, но, наверное, не стоило ей кричать. Всё вдруг исчезло: чумы, мамонт, лошади, люди, женщина на носилках, - перед Игривой Оленухой опять оказалась гиена, зеленоглазая, и та как будто смеялась: «Раз хочешь, тогда и получишь. Скоро там народишься. Как раз подгадаешь».

Игривая Оленуха ощутила приступ неуправляемой ярости. Она хотела немедленно, сейчас, туда, на носилки, вместо той женщины; для этого ей нужно было разорвать гиену, которая не пускает, почему-то она была уверена, что способна разорвать, она и рванулась, чтобы разорвать, но от её рывка так сильно всё затрещало, как будто пополам разорвался весь мир, а не гиена. А после она кого-то ударила, сильно ударила, и ещё раз ударила, и ещё раз, она била и била, но кто-то совсем чужой всё равно тащил её сквозь темноту. И тогда Игривая Оленуха открыла глаза и узнала тащившего. «Следил», - еле слышно сказала она, и Сосновый Корень, услышав голос жены, остановился. Игривая Оленуха хотела спросить про землю Тлантиду, но у неё вдруг скрутило живот, её стало рвать кровью. Она поняла, что умирает, и просто закрыла глаза.

А там ничего не было. Ни вожделенной земли, ни даже гиены. Одна пустота.

****

И опять Режущему Бивню снится странный сон. Яркий и чёткий. Он видит мамонта, знакомого мамонта. И этот мамонт по дружбе ему говорит:

– Не печалься. Тебе помогут.

Режущий Бивень сильно удивлён. Почему-то он не радуется, как будто что-то здесь не так. Мамонт видит его замешательство и спрашивает:

– Ведь не хочешь оргий?

С этим замешательства нет. «Не хочу!» - негодующе отвечает Режущий Бивень.

– Тогда зови Кленкена. Этот поможет.

Странное имя. То ли он его знает, то ли не знает. Во сне, кажется, знает. Даже зовёт: «Кленкен!»

Никто не отзывается. Мамонт куда-то исчез. Он один тут. И снова зовёт: «Кленкен». Тишина. Он зовёт в третий раз: «Кленкен!» - но никто не появляется. Кажется, и не появится. Значит, оргии будут. Режущий Бивень расстроен, сильно расстроен, он изо всей силы кричит: «Кленкен!» - и теперь его зов услышан.

Появляется странный человек. Его лицо страшно раскрашено, Режущий Бивень боится даже туда посмотреть, он смотрит на руки появившегося. В руках человек держит палку. Кривую палку, концы которой стянуты верёвкой. Режущий Бивень вдруг понимает, что этой кривой палкой Кленкен отменит оргии, но так ему это странно, даже тревожно, он так озадачен, что не выдерживает напряжения и просыпается.

Ещё совсем рано. Чёрная Ива спит, вчера та как будто бы прихворала. «Пускай хорошо выспится», - думает Режущий Бивень. Он тихонько встаёт и, как спал в штанах, так и выходит. Босиком.

В том, что он вышел босиком, нет чего-то необычного. Не зима ещё и не на охоту он собрался. Просто так вышел. Ему немного зябко без верхней шкуры, в одних коротких штанах, но Режущий Бивень на это не обращает внимания. Он думает о своём сне. Не выскакивает из головы этот странный Кленкен. Как узнать, кто такой? Может, духа какого-то так зовут. Тогда Режущему Бивню нужно справиться у шамана. Но это может быть и какой-нибудь древний предок, об этом, возможно, знает старейшина Бурый Лис. Режущий Бивень не может решить, кого именно ему искать, к тому же и тот и другой могут ещё спать, а уж будить-то он, конечно, не станет. Покуда Режущий Бивень так остановился в замешательстве, к нему сзади подходит Колючий Ёрш.

– Режущий Бивень знает уже, что вернулись разведчики?

– Нет, не знает ещё.

– Таймени задерживаются. Путина пока что откладывается, - у Колючего Ерша такое хмурое лицо, даже кажется, что все его бородавки особенно вспучились, но Режущий Бивень вдруг не в силах сдержать улыбки. «Это надо же, вот так Кленкен!» - думает он. Раз путина откладывается, тогда откладываются и оргии, которые после путины. А если таймени вообще не придут, тогда и оргий, наверное, не будет. Колючий Ёрш странно глядит, не может понять, чему же так рад Режущий Бивень, а тот уже и забыл про него, совсем забыл. Назад ему надо идти. Незачем знать про Кленкена ни шаману, ни старейшине. Ещё заподозрят, что Режущий Бивень как-то причастен к задержке тайменей. Зачем ему это? Он возвращается. Но не спешит. Ему радостно. Как так быстро сбывается сон, какой этот Кленкен молодец, расторопный. Не зря же он так его звал. Не зря, - думает Режущий Бивень.

В его чуме откинут полог, Чёрная Ива уже проснулась, и она не одна. Режущий Бивень слышит голос подруги жены и останавливается. Не хочется ему мешать женскому разговору, пускай поболтают, ему так радостно, он лучше тут постоит, возле чума, на ветерке.

Однако женский разговор не пустой, и Режущий Бивень волей-неволей прислушивается. «У Игривой Оленухи дела совсем плохи, - говорит подруга жены. – Лежит в беспамятстве и бредит. Какую-то землю Мантиду поминает, безволосого мамонта, лошадей каких-то с верёвками, женщину на носилках, чумы из камня. К ней шаман уже приходил, сказал, что Игривая Оленуха серьёзно прогневала духов и теперь, наверное, скоро умрёт».

Режущий Бивень цепко вслушивается в разговор, с каждым словом всё крепче, и… и опять он не может не восхититься Кленкеном. Здесь ведь тоже какая-то связь. Мамонта он тоже видел, а верёвкой была связана кривая палка, не лошади, но всё равно, ведь если эта молодая женщина умрёт, так это же ещё один повод, чтоб отменить оргии. Главное, чтобы она не умерла сразу, а чуть попозже, прямо перед праздником. «Когда же точно умрёт Игривая Оленуха?» - думает Режущий Бивень, но вдруг ему всё же становится стыдно. Зачем он так думает, почему радуется? Эта женщина из его племени, эта женщина – жена его друга, а он рад, что она скоро умрёт. Как так может быть? Позорно так думать. Постыдно! Если б он мог чем-то помочь Сосновому Корню, но чем он может помочь?.. Ничем. Здесь он бессилен и способен только ждать, как развернутся события сами собой. Но смерти жены своего друга он желать не будет. Режущий Бивень запрещает себе даже думать об этом, пусть лучше Игривая Оленуха поскорее выздоровеет и посрамит шамана. Хотя, от того, как он думает, ничего ведь не изменится. Другие силы здесь замешаны. И про Кленкена он всё равно никому не расскажет, ни одному. Пускай шаман сам с этим борется, сам пускай всё выясняет и разбирается. На то он и шаман.

Задумавшись, Режущий Бивень пропустил мимо ушей часть женского разговора. Но теперь услышал имя жены и снова следит за беседой. Подруга допытывается у Чёрной Ивы, что та видела, пусть расскажет. Режущий Бивень сразу же встревожился. Как это Чёрная Ива может быть причастна к болезни Игривой Оленухи? Причём здесь его жена? Между тем Чёрная Ива отвечает подруге неожиданно требовательно, с твердью в голосе: «Пускай Сквалыга при мне больше никогда не упоминает этого имени!» «Как? Это же наша подруга», - возражает Сквалыга, и Режущий Бивень тоже удивлён словами жены, как-то резко она говорит, непонятно и холодно. «Разве не сама Сквалыга передала слова шамана, что эта женщина серьёзно прогневила духов? И теперь Сквалыга хочет, чтобы эти разгневанные духи услышали, что у той женщины есть ещё подруги, и эти подруги очень интересуются делами той женщины, как раз теми самыми делами, которые так разгневали духов. Уж не хочет ли Сквалыга, чтобы гнев духов перекинулся и на других? Чёрная Ива такого не хочет и потому запрещает упоминать это имя!»

Режущий Бивень поражён речью жены. Очень умно она говорит, рассудительно, но как-то совсем холодно, как-то не так. Похоже на то, как он сам совсем недавно рассуждал об этой женщине. Как-то совсем по-чужому, совсем-совсем. Будто они все чужие, из разных племён. Режущему Бивню снова становится стыдно: и за себя, и за свою жену. Он опять упускает нить разговора, думает о своём, о том, что всё-таки что-то с людьми происходит, что-то пошло у них наперекосяк. Вроде навалом еды, вроде днями без дела слоняются, надо бы радоваться, а они… вот и Сквалыга там, в чуме, о чём она говорит!.. «Знаешь, подруга, мне кажется, что мы с тобою тоже скоро умрём». Вот уже бред, - возмущается Режущий Бивень, - совсем женщина заговорилась, наверное, пора ему забраться в чум и прервать, однако женщины и сами о другом заговорили. Чёрная Ива предлагает отправиться по ячмень, как собирались, но подруга вроде бы уже не хочет. «А как же Игривая Оленуха?» - спрашивает. Режущий Бивень слышит, как рассердилась Чёрная Ива. Совсем не на шутку. Что с ней такое? Ругает Сквалыгу. Опять та за старое, опять поминает. Ну пусть сидит возле чума Соснового Корня и пусть караулит!.. Сдалась Сквалыга. Перед Чёрной Ивой никому не устоять. Пойдут сейчас по зерно, а про Игривую Оленуху вообще не будут вспоминать. «Пускай идут, - думает Режущий Бивень. – Пускай идут». Однако сильно его разволновал этот женский разговор, надо бы ему самому порасспросить Чёрную Иву. Что-то ведь здесь не так. Вообще, всё не так. «Всё не так у людей», - думает Режущий Бивень. Как-то надо менять. Всё менять. По-серьёзному. Разом.

****

Плохие новости никого не радуют. Львиный Хвост давно уже приготовился к путине, осталось взять острогу, сеть – и выступить: набить рыбы, вернуться и… И ещё одна плохая новость. Жена его друга должна умереть. Другого друга, не Режущего Бивня, но если та умрёт как раз перед оргиями, это могут посчитать за дурной знак и отменить празднества. Задержку тайменей тоже могут счесть за дурной знак. А Львиный Хвост, кажется, больше не может ждать. Так ему хочется быть с Чёрной Ивой.

Кто-нибудь со стороны, если б знал его мысли, мог бы подумать, что в него вошёл бес, какой-то злой дух. Львиному Хвосту иногда и самому такое кажется. Что-то не то с ним творится. Он может делать всё как обычно: охотиться, рыбачить, мастерить острогу, утеплять чум – всё это он сделает как надо. Но после, когда всё уже сделано и других занятий больше нет – вот тогда сразу и наседают на него думы о Чёрной Иве. Ни о ком другом думать не может: ни о жене, ни о сыне – только о ней. Почему? Если он попытается спросить себя самого, то ответа не будет. Вразумительного ответа. Нет, он, конечно, скажет, что Чёрная Ива не такая как все, просто иная; но если бы кто потребовал доказать… доказать он способен только себе. Другим даже не заикнётся. Но сам-то он знает. Да, у него нормальная жена, не хуже, чем остальные, ребёнок нормальный, сын, всё, кажется, у него есть, но это всё – не то. Потому что когда-то, совсем в другой жизни, он был с Чёрной Ивой – и был по-настоящему счастлив. А теперь только тень от той жизни, только бледная тень.

Конечно, может и так получиться, что оргии будут, всё будет, да только Чёрная Ива с ним не пойдёт. Не захочет – и не пойдёт. Он готов допустить и такое, готов ко всему: не пойдёт, тогда он будет ждать следующих оргий, терпеливо дожидаться ещё год. Но лучше ему думать о хорошем. Наверное, для того и устраиваются оргии, чтобы люди могли проверить себя. Чтобы могли пробно сойтись и друг друга узнать. Чтобы не было ни у кого друг от друга секретов… Вот они так сойдутся – и вдруг… вдруг Чёрная Ива узнает, что Львиный Хвост для неё самый лучший, лучше даже Режущего Бивня, потому что они созданы друг для друга, потому что они уже были вместе, когда-то, в прошлой жизни, и теперь опять станут вместе… Если б не было оргий, как это узнать Чёрной Иве?.. Никак. Да, не может совсем без неё Львиный Хвост. На оргиях с нею сойдётся, а после… после Чёрная Ива тоже захочет его, и будет что-то по-новому. Львиный Хвост особенно не утруждается представлять, как именно будет. Как-то так само собой разрешится. Наверное, как-нибудь разрешится. Режущий Бивень куда-нибудь исчезнет. Просто возьмёт и исчезнет. И Чёрная Ива сама придёт ко Львиному Хвосту.

Львиный Хвост вздыхает. Бес в нём сидит. Почему он Львиный Хвост, а не простой лев? Тогда бы знал своё дело и ни о чём не задумывался. А сейчас? Может хоть кто-то представить, о чём он думает так напряжённо? Зазорные думы, он знает, зазорные и даже вредные. Но без них что останется от Львиного Хвоста? Пустота только останется. Кому нужна пустота? Ему – не нужна.

Иногда бес вроде как отпускает его, и тогда он думает немножко по-другому. Тогда он понимает, что может случиться и так, что всё будет, как он того хочет. И оргии будут, и Чёрная Ива от него не убежит. Они будут вместе, но… ничего не случится. Ничего такого иного, как он представляет. Всё как всегда. Как с женой. Как обычно. Возможно, так будет. Но бес ведь его всё равно не отпустит. Просто ему тогда придётся придумать себе новую мечту. И всё повторится. С новой мечтой он будет мечтать день и ночь. Мечтать и стареть. Вырастет сын. Одряхлеет жена. А он по-прежнему будет думать о какой-нибудь Белой Берёзе…

Надоело Львиному Хвосту сидеть, поднялся. Сходит, пожалуй, к Сосновому Корню. Вдруг жена у того на поправку пошла.

Сосновый Корень сидит перед своим чумом прямо на голой земле – и можно уже даже не подходить. Одного взгляда достаточно, чтобы понять. Длинные светлые волосы Соснового Корня собраны сзади в пучок – так их даже легче отрезать, - думает Львиный Хвост. Раз – и готово. И скоро, похоже, отрежет Сосновый Корень свои длинные волосы. Потому что надежд у него не осталось. Но Львиный Хвост всё же подходит, здоровается и даже присаживается рядом, тоже на голую землю.

– Поправляется ли жена Соснового Корня?

Сосновый Корень сначала просто качает головой, но потом ещё и подтверждает словами:

– Нет, не поправляется. Хуже становится.

Ну да, Львиный Хвост так и думал. Всё ясно. Точно, оргий не будет. Ничего не будет. Чёрная Ива останется с Режущим Бивнем, ему же останется только мечтать.

– Моя жена ворожила в кустах на месте смерти гиен, - добавляет вдруг Сосновый Корень, а Львиный Хвост едва не прослушал, задумавшись о своём. Но всё равно удивлён:

– Да ну, Сосновый Корень… В таком ужасном месте… И что же она там наворожила?

– Не знаю, - коротко отвечает Сосновый Корень. Хотя, что беду себе наворожила, это понятно. А вот что пыталась?

– А шаман ничего такого не сообщил, что пыталась наворожить?

Сосновый Корень поворачивает голову, глядит сбоку на друга:

– Шаман про это даже не знает. Чёрная Ива только знает. И вот теперь Львиный Хвост.

– Чёрная Ива? – Львиный Хвост не может скрыть своего изумления. Причём тут она?.. А ежели и она занеможет, как соучастница…

– Причём тут Чёрная Ива, Сосновый Корень?

– Не знаю, - опять такой же короткий ответ. Сосновый Корень снова уставился в землю, плохо ему, совсем плохо, но Львиный Хвост так взволнован, такое известие, он хочет узнать поподробнее, но не знает, как спросить. Подозрительно выйдет. А ему не хочется выдавать своего интереса. Потому он молчит. Только ждёт. Вдруг Сосновый Корень сам что-нибудь добавит. Когда же добавит? Когда? Но Сосновый Корень тоже молчит. А Львиный Хвост вдруг заметил, что за ними наблюдают. Крыло Аиста наблюдает, мальчишка. Совсем в сторону смотрит, даже как бы зевает, но Львиный Хвост успел заметить, как тот прислушивался к их разговору. Теперь он грозно глядит на мальчишку. Непорядок какой. Негоже взрослых подслушивать. Пусть тот уходит!

Но Крыло Аиста, заметив, что обнаружен, никуда не уходит. Наоборот, неспешно подходит поближе и по-взрослому говорит:

– Шаман Еохор разыскивает охотника Львиного Хвоста.

Вот тебе ещё что за новость, стоило только помянуть, - чуть не подскакивает Львиный Хвост. Шаману-то он зачем понадобился? Может, всё-таки как-то связано с Чёрной Ивой, с его намерениями, пронюхал, может, что-нибудь шаман или… От Еохора всякого можно ожидать. И нельзя не отозваться. Надо идти. Он понуро идёт.

Путь недолог. Как ни хочется Львиному Хвосту идти медленнее, всё равно он не может свернуть. И не может остановиться.

Шаман, как всегда, поначалу вертится вкруг да около. Как здоровье охотника? Как самочувствие? Как здоровье жены? А как сына? Львиный Хвост отвечает на всё по порядку, но шаман вроде бы даже и не особенно слушает. Не за тем же позвал, наверняка, не за тем. Но, наконец, говорит и по делу:

– А вот Режущий Бивень ведь друг для Львиного Хвоста.

Львиный Хвост сразу же вдвойне насторожился.

– Да, друг.

– Ну и как там Режущий Бивень?

Странный вопрос. Разве он сторож Режущему Бивню? У Львиного Хвоста уже готовы затрястись поджилки. Как-то связано это с Чёрной Ивой, какое-то хитрое переплетение, на что-то шаман намекает, сейчас и вовсе допрашивать начнёт.

– Ну и о чём же друзья говорят между собой?

– О разном, Еохор, - поджилки уже затряслись, сами собой затряслись, хотя ничего такого страшного ещё не сказано, но Львиный Хвост заранее подобрался, скукожился – ждёт.

– Чем так напуган охотник? – шаман заметил испуг, улыбается, – Наверное, есть в чём повиниться Львиному Хвосту?

– Нет, шаман, не в чем виниться. И разговоров никаких не вели. Так, обычные только беседы. Охотничьи.

Львиный Хвост пытается сдержать волнение, успокоиться, чтобы шаман поскорее отстал, чтоб не пытал. Шаман, кажется, понимает:

– Ладно, Львиный Хвост. Одна только просьба: надо бы тихонечко последить за Режущим Бивнем.

Львиный Хвост забыл про свой испуг. Лишь удивление осталось. Рот сам раскрылся чуть не до ушей:

– Как? Зачем?

Шаман усмехается, глядит исподлобья колючим взглядом:

– Мало ли что. Вдруг разговоры какие странные начнёт заводить. Про перемены какие-нибудь. Про то, чтоб оргии отменить…

– Оргии отменить? – удивление Львиного Хвоста только усиливается. Но, кажется, шаман прав. Он, кажется, даже помнит такой разговор. Но не скажет. Нет, шаману не скажет. Сам пускай вынюхивает. Он не женщина, чтоб про друга болтать. Но оргии отменять, конечно, не надо:

– Разве кто-нибудь хочет отменить оргии, разве так можно?

– Сейчас уже всё можно, - криво усмехается шаман. – Это раньше люди жили, а сейчас… – шаман умолкает на полуслове, но Львиный Хвост готов продолжать:

– Что же сейчас, Еохор? Разве не люди сейчас мы? Тогда кто?

Шаман опять глядит исподлобья, прищурился даже. Жутко становится от этого взгляда. Будто что-то вытаскивает изнутри. Тянет и тянет, как за верёвочку.

– Настоящими были волосатые люди. Но наши предки их съели. И теперь нам за это не будет покоя. Все люди хотят теперь жить без подчинения духам, своим умом. Чтоб их ум командовал духами, а не наоборот. Как та женщина, что заболела. Только шаман идёт против всех. Кто поможет шаману? Львиный Хвост поможет?

– Ну да, - подобострастно кивает Львиный Хвост, конечно, поможет, а сам думает: «Дудки!» Но шаман ведь может увидеть, что он на самом деле думает, потому Львиный Хвост торопится задать вопрос:

– Но почему наши предки съели волосатых людей?

Шаман смерил охотника взглядом, с ног до головы. Чувствует. Но всё равно отвечает. Целым рассказом:

– Потому что был голод. Великий Дух послал голод, дабы люди постились и постигали Горние Миры. Люди были покрыты густыми волосами, чтоб им было тепло, чтоб они легче могли уходить в миры сновидений. А наши предки сказали: «Мы голодны! Не хотим сновидений с пустым животом. Не хотим спать. Хотим охотиться, добывать мясо, пировать и устраивать оргии». Но Великий Дух послал холод и убрал всех зверей. Людям нужно было поститься и уходить в сновидения. Волосатые так и сделали. А наши предки ослушались. Они остались бодрствовать, нашли спящих Волосатых, убили их и съели. И Великий Дух осерчал. Он отвернулся от людей. Люди больше не слышат Его. Только шаманы. Но люди уже ропщут и на шаманов. Таково их назначение. Роптать. Слышать свой ум, а не Духа.

– Никто не ропщет на шамана, - пытается испуганно возразить Львиный Хвост, да только поздно. Махнул рукой Еохор, повернулся и пошёл прочь.

А Львиный Хвост уже и позабыл, о чём тот говорил. Что за дело ему до давних предков и их прегрешений. Сейчас он живёт, о сегодняшнем думает, а не назад озирается. Кажется, оргии всё-таки будут, - всё, что усвоил. И радуется.

****

Сильная Лапа несёт в себе новую жизнь. Ничего в этом нет такого особенного, чтобы как-то меняться или что-то делать не так. Львы всегда всё делают так. Так как надо.

Больше всего львы, конечно, спят. Могут спать целый день и ночь тоже, но от малейшего шороха готовы проснуться и снова стать настоящими львами – рычащими, сильными и нападающими, теми самыми львами, от которых трепещет вся степь.

Львы спят по-особому. Их сон – часть их жизни, как и у всех остальных, но у львов даже более важная часть. Потому что во сне они обозревают всё то, за что отвечают проснувшись. Вот как стервятник парит высоко над степью, так и львы парят в своих снах ещё выше стервятников, много выше. Потому львы всегда знают, где кто есть и что делает, кто здоров и кто болен, кто готов умереть без боя и кто будет биться до последнего. Львы это видят во сне, а потом помнят проснувшись. И тогда ищут тех, кто готов умереть. Чтобы просто помочь им исполнить своё назначение.

Сильная Лапа уже проснулась. Не от голода проснулась, могла бы ещё спать, но она увидела во сне нечто такое, что её взволновало, так сильно взволновало, что львица не стала досматривать, но проснулась. Много двуногих готовы уйти, это так необычно, такого она не припомнит. Снилось однажды, что много мамонтов согласились уйти, но чтоб двуногие… Потому и проснулась Сильная Лапа.

Солнце только поднялось над небосклоном, тучки пока разбежались и назад соберутся нескоро. Львица зевнула, потом потянулась, и ещё раз зевнула, ещё потянулась и поднялась на лапы. Принюхалась, чем там пахнет – ничем особо не пахло: осенней травою, спящими львицами (другие львицы всё ещё спали, Рыжегривый ушёл), надо бы ей опять повалиться в траву и спать дальше, как все, надо бы – да не хочется. Неподалёку высится одинокий валун, на него можно взобраться, с него так хорошо наблюдать, покуда он не нагрелся на солнце; туда и направилась Сильная Лапа. В два прыжка взобралась и распласталась на плоской вершине. Очень хорошо ей отсюда наблюдать.

Львы далеко видят. И всё замечают. Стоит только чему-нибудь шелохнуться, как уже лев наблюдает за этим. И всегда готов спрыгнуть, подкрасться, напасть. Но сейчас в степи шевелилась только трава. Колыхалась сама по себе под лёгким утренним ветерком, но вот по-другому заколыхалась, потому что юркнула мышь, а в другом месте степная гадюка чуть-чуть шелохнула траву, потом степной ёжик, потом дикобраз – Сильная Лапа сопровождала взглядом все эти колыхания, но они не заслуживали много внимания, и львица повернула голову в другую сторону.

В другой стороне, вдалеке, уже шумело людское стойбище. Двуногие проснулись и сновали между своими жилищами как муравьи. Сильная Лапа стала наблюдать за двуногими – эти всё же побольше размером, чем мышь или ёж, и самих их побольше. И много у них интересного, много такого, что львице нужно бы знать. Но за двуногими следить нелегко. От них быстро начинает болеть голова и приходит усталость. Потому что двуногие не такие, как все. Потому что особенные.

Когда лев на кого-нибудь пристально смотрит, он видит не только того самого, но и сферу. От любого исходит сияние, оно разных цветов, разной силы и плотности и не так-то легко различимо, не для всякого различимо, но зато когда различишь, сразу всё тебе ведомо. Прежде всего различается жертва или охотник. А также про каждого можно узнать, боится ли тот или не очень, уверен ли в себе, хочет ли напасть, злобно ли настроен. Потом, если жертва, можно заметить, готова ли та умереть, либо всё равно ей, либо совсем не готова и станет биться изо всех сил. И если станет биться изо всех сил, конечно, лев оставит такую жертву в покое, пускай дозреет. Зачем ему рана от какой-нибудь козы? Вот так львы смотрят на всех и заранее видят, кто перед ними, кто жертва, а кто охотник, кто созрел умереть, кто вполне созревает, а кто ещё не созрел. У всех чётко просматривается, кто есть кто, но только не у двуногих. У этих сплошные загадки. Вот идёт один, львица смотрит, пристально смотрит и видит сияние жертвы. Львице понятно, что этот двуногий – жертва, но вдруг… вдруг какой-то толчок у двуногого, и всё изменилось. Не жертва уже идёт, но охотник. Сам готовый напасть. И львица даже боится. Даже хочется убежать, отвернуться, но опять что-то прыгнуло, и двуногий уже ни добыча, ни жертва – а кто? Какое-то мельтешение у двуногих, колышутся сферы, как трава на ветру, не то что у остальных зверей, у которых понятно раз и надолго, у двуногих не так. У двуногих разброд. Разброд и мельтешение. Потому особо за ними не поглядишь. Голова разболится. Устанешь.

Долго львица глядела за станом двуногих. Устала глядеть, но глядела. Что-то её привлекало. Что-то такое, в чём она не могла отчитаться самой себе. Львы никогда не отчитываются. Они только читают следы. И сферы тоже читают, другие следы. То, что написано Жизнью, читают. Как двуногие через тысячи лет станут читать свои мельтешения, то, что сами себе накорякали. Но не ведомо львице такое далёкое, тутошней львице не ведомо, тамошней – может быть… Львица видела, как двуногие ходят туда-сюда, а их сферы прыгают, их сияния мечутся, будто двуногие сами не знают, чего же хотят. И того как будто хотят, и другого тоже, и ещё одного, а на деле, по-настоящему, разве что львица могла бы им издалека разъяснить, чего же, действительно, те хотят, но львы предпочитают не связываться с двуногими. Вот отправилась в степь группа женщин. Среди них есть такие, кто скоро умрёт, львицу ведь не обманешь, сияние близкой смерти заметно прежде всего, как раз на такое сияние первым делом и обращают внимание всякие хищники, и Сильная Лапа, конечно же, тоже обратила внимание на такую приманку, но… Далеко эти женщины шли, не в ту сторону, далеко… А ещё их там много. А ещё львица вовсе не голодна. А ещё… ну не нравятся львицам двуногие, всегда лучше тех обойти стороной, лучше не трогать, не связываться. Не их эта добыча. Не предназначена им. Отвернулась Сильная Лапа от женщин. Пускай идут себе дальше. Ей тут хорошо. На тёплом камне лежать и наблюдать. Просто наблюдать. И ничего не делать. Не видела она никаких околосмертных сияний. Не помнит уже. Не хочет помнить.

Но теперь Сильная Лапа заметила стайку детёнышей. Двуногих детёнышей. Эти вроде бы направлялись к скалам неподалёку, и среди этих детёнышей один выглядел больше других, почти взрослым, но у этого сфера не мельтешила. У детёнышей двуногих сферы мельтешат меньше, чем у взрослых, у этого вовсе не мельтешила. Этот был жертвой. Приговорённым. На его сфере особая метка. Это как знак для львицы. Как просьба: «Убей же меня!» Убей и съешь. Как просьба и даже приказ. Львица не может отказаться от такой просьбы. Это как для двуногого найти вкусный плод и не сорвать, как для травоеда пропустить самые сочные травы. Не бывает такого, чтоб пропускали. Сильная Лапа приготовилась спрыгнуть, но что-то её задержало. Не нападают львы на двуногих, потому что те всегда мстят, не как другие, любой лев знает, что ему отомстят, станут выслеживать, но такой знак… как его пропустить, львица просто не может, её так и тянет напасть, так и тянет, будто кто-то чужой распоряжается её лапами, а этого чужого совсем не волнует, что будет после. Раз есть знак – значит, нужно напасть. Нападай!

Детёныш-жертва был не один. С ним шли и другие детёныши, конечно, они бы не помешали львице, они бы все разбежались и оставили жертву одну, однако у маленькой самочки сфера светилась совсем по-другому и сумела-таки отвлечь львицу. Эта девочка светилась как охотница, как готовая биться, до последнего биться, Сильная Лапа долго на неё глядела, как будто не в силах поверить. Не часто увидишь такое, детёныш-охотник, она вот раньше не видела. За этим детёнышем шёл и другой, тоже готовый сражаться, но уже не так сильно готовый, с не столь плотной сферой, такого всегда пересилит серьёзный противник, а львица, конечно, противник серьёзный. Серьёзнее некуда.

Сильная Лапа опять поглядела на жертву. Стоило ей отвести взгляд от той девочки, как сразу исчезли всякие колебания. Не могла она пропустить такой знак. Львица спрыгнула в пожухлую траву и быстрым охотничьим шагом направилась наперерез.

****

Когда солнце поднялось к полудню и голые спины покрылись солоноватой испариной, женщины решили передохнуть. Срезать колоски ячменя только поначалу кажется лёгким занятием. Когда этих колосков несколько штук. А когда ячмень так разросся, что, кажется, чуть не вся степь заячменилась, тогда совсем другой разговор. Даже кривой острый нож, называемый серпом, не выручает. Спина отказывается разгибаться, плечи нудят.

Наверное, есть и другая причина для полуденной лени. После стольких дней пиршества, когда стойбище переполнено мясом, женщины вышли по злаки скорее от скуки, чем от необходимости. Просто надоело объедаться. Просто приелись дымные чумы, мельтешение людей, одни и те же голоса, жирные запахи. А лишний запас зёрен не помешает. Чёрная Ива специально отошла подальше от остальных собиральщиц и с наслаждением окунулась в звенящую тишину слепящего солнечного дня. Половину кожаного мешка колосьев она настригла, если будет желание, то после отдыха наберёт ещё полмешка. Или не станет. Как будет охота.

Она отпила тёплой воды из длинной бычьей кишки, лежавшей в кустах, и услышала сбоку скрипучий голос Сквалыги:

– Подожди, не завязывай. Дай напиться и мне.

Чёрная Ива отдала ей всю кишку. Пускай отнесёт остальным, у кого нет своей воды, которые поленились тащить. А не то начнут ходить по одной. А ей хочется завалиться под невысокими кустиками и подремать. Почему нет, когда вокруг раскинулся в неге такой чудный день, когда ещё поют птицы и стрекочут кузнечики?.. Она так и сделает. Ведь скоро этому чуду конец. Совсем скоро.

Чёрная Ива томно прикрыла глаза и – испугалась. Почему-то подумалось, что сейчас примерещится Игривая Оленуха, вот сейчас, только веки сомкнутся. Пришлось не смыкать.

В кустах еле слышно прошуршала гадюка. Конечно, здесь полно мышей, её добычи. Полёвки обожают ячмень, а чёрные кисловатые ягоды ежевики любят, пожалуй, не меньше, чем красный боярышник. Но боярышник давно уже осыпался, а на ежевике кое-какие ягодки ещё, может быть, и остались. Чёрная Ива приподнялась на локте и вгляделась в колючий кустарник. Так и есть, вскоре она заприметила на краю кустов трепещущую веточку с зубчатыми листиками. Наверняка, там орудовала полёвка. Молодая женщина не поленилась подняться и подойти.

Мышь незаметно ушмыгнула во владения гадюки, а Чёрная Ива и впрямь нашла несколько переспелых кисловатых ягод, уже вот-вот готовых испортиться, и с удовольствием положила их в рот.

– Спасибо тебе, ежевика, – улыбнулась она. – Женщина не позволила пропасть твоему вкусному добру. Вырастай обратно!

Она хотела добавить ещё пару слов и для полёвки, которая, наверняка, обиженно пряталась неподалёку, но передумала. Полёвка не пропадёт при таком изобилии пищи. Пускай только поостережётся гадюки.

Чёрная Ива опять улеглась и стала думать о том, как похожи все люди и звери. Не зря же Первый человек заповедал: «Едите то, что едят звери и клюют птицы». Кто хочет быть грозным, как мамонт, ест то, что кушает мамонт, а потом и самого мамонта; а кто хочет быть юркой, как мышь, поедает то, что ест мышь. Но и крохотные мыши и могучие мамонты поедают один и тот же ячмень. Потому женщины тоже собирают ячмень. Только зубы людей не столь крепкие, как у мышей или мамонтов, поэтому женщины предварительно разгрызают зёрна камнями-тёрками. А потом пекут лепёшки. И ещё варят пиво для своих мужчин.

Со стороны остальных женщин донесся нестройный хохот, и Чёрной Иве стало любопытно, над чем это они там похихикивают. Она прислушалась, но не смогла расслышать, зато нечаянно услышала другое, хрустнувшую веточку. За её спиной неосторожно нагло брёл какой-то зверь покрупнее полёвки. Затаив дыхание, она обернулась. Серый волк уже глядел ей в глаза, и она испуганно вздрогнула. А волк тут же исчез, словно растаял в полуденном мареве.

Чёрная Ива не любит волков. Хотя эти звери и дружат с людьми, но в тенетах её памяти прячутся жуткие воспоминания. Чересчур жуткие. Она незлобиво вздыхает, но уже поздно. Память стремительно распахнулась.

После того, как был забран мамонтом старший брат и умер отец, они остались втроём. Она, ещё девочка, мать-вдова и младший братишка. Настали трудные времена. И хотя охотники всегда делились с ними добычей, согласно обычаю, трудности были в другом. В жилище, в котором нет хозяина, всё наперекосяк. И некому отвадить нечисть, некому защитить. «Род всегда защитит, род и племя», – так говорят и так делают, но что они понимают… Смотря от чего защитит, смотря от кого… Когда душной ночью она проснулась в холодном поту, потому что некто, чужой и ужасный, присутствовал в распахнутой хижине – кто мог их тогда защитить?.. Никто! Очаг предательски уснул. Или ночь его задула. Она услышала шорох, она нутром почуяла, что её маленький брат уже не спит рядом – и её девичье сердце едва не лопнуло. Ведь раздался нестерпимый вой. Только потом она разобрала слова, только потом она поняла, что это кричит её мать – а братишку уже тащили в кусты где-то в непроглядной мгле, она не могла этого видеть, но она чувствовала, словно её саму протаскивали вместе с ним через ворох колючек. И протащили. Кажется, у неё отнялся язык, все чувства отнялись. Как камень она сидела.

Несколько следов крупного волка нашли только утром. Все следы возле хижины перетоптали в ночной суматохе. И никто из взрослых не соглашался поверить, что волчий след в отдалении может быть связан с исчезновением её братишки. «Да, волк что-то тащил за плечами. Нет, волки не похищают детей», – объясняли им чужие голоса, чужие и посторонние. – «Волки не похищают детей. Разве что оборотни. Оборотни!» А потом один из этих объясняющих, со змеистой морщиной посреди лба, противный болтун Высунутый Язык, Не Прошедший, Посмешище, имени которого уже нет, как и имени её братишки, потом этот болтун отыскал в кустарнике наполовину объеденное тело. Он всех привёл туда и показывал: «Видите, никаких следов рядом нет. Только оборотень способен оставаться бесследным». Её мать тоже утверждала, что ночью в их летнюю хижину забрался огромный страшилище оборотень на двух ногах и с горящими как раскалённые угли глазами. Мать рвала на себе волосы и постоянно кричала, что этот оборотень или нелюдь приходил как раз за ней, именно за ней, и только по ошибке забрал её сына. Ещё она утверждала, будто узнала его, эту нечисть. Узнала, но никогда не выдаст другим его имени, потому что тогда погибнут они все. Все как один. После такого люди стали их сторониться. Их хижина оказалась нечистой, и они, разумеется, тоже. А мать без устали кричала. Недолго кричала. Покуда не умерла. Потом дети исчезали ещё, и опять искали каких-то оборотней, но ведь Чёрная Ива хорошо помнит ту первую жуткую ночь. Она готова поклясться, что всё-таки видела волка, большущего волка, четвероногого, почти такого, как этот, который смотрел ей в глаза. Тот тоже глянул в её глаза через пелену сна, прежде чем ухватил брата – а потом заголосила мать, и будто небо обвалилось от ужаса. Дальше только кошмар. Она осталась одна, её удочерила тётка – она не могла уже привыкнуть к новому чуму, она так скучала по своим, почему они все так быстро её покинули, почему?

И вот всё повторяется. Её мать когда-то узнала оборотня, но никому не сказала. Чёрная Ива теперь узнала тайную ворожею. И тоже никому не сказала. Хотя Сквалыга сама уже догадалась. Назвала колдуньей Игривую Оленуху. И это к лучшему. Теперь и Сквалыга не станет больше поминать «колдунью». Не будет приставать к Чёрной Иве с расспросами. Хорошо.

Чёрная Ива неожиданно поднялась на ноги, подхватив острый серп. Всё её тело проняла мелкая дрожь. Тот неосторожный волк, что глядел ей в глаза – был ли тот волком? Куда он исчез? Может быть, это знак, плохой знак? Может быть, как-то связан с колдуньей?

Её окликнули женщины, но она отмахнулась свободной рукой, не оглядываясь. Её глаза боязливо высматривали след. Если след вдруг таинственно оборвётся, если не будет и вовсе никакого следа – как ей тогда быть? Ведь она видела волка. Видела. Видела!

Кажется, след. Чёткого отпечатка лап невозможно найти, но примятая трава подтверждает, что здесь прошёл некто довольно тяжёлый. Чёрная Ива пошла по цепочке примятой травы, надеясь найти всё ж таки отпечаток хищной лапы – и ничего похожего не находила. Никаких отпечатков. Только примятости.

Примятости обвели её вокруг кустов, и она вышла на просторное поле, изрытое ямами нор. Здесь она остановилась. Возле самой большой норы вились жирные мухи, возле маленькой ямки рядом с большой норой. Уборная сурков. Туда приближаться ей незачем. Получалось, волк был вполне настоящий. Зачем оборотню интересоваться сурками? И тогда, раньше, он шёл не к ней, а проведать полёвок. Наверное. И это даже хорошо. Раз здесь бродит волк, значит, львов нет поблизости, потому что волки не любят львов, как и женщины.

Чёрная Ива присела на новом месте. Странно гудела её голова. Может быть, просто перегрелась на солнце, может быть – и всё же она не понимала, почему ей снова не по себе, почему так хочется завалиться в траву и ни о чём не вспоминать, совсем ни о чём. Особенно о матери.

Она сняла свою короткую юбку из мягкой замши и накрыла ею голову. Теперь она была полностью голой, как беззащитная девочка. Только крохотный материнский оберег болтался где-то на шее на тонком шнурке. Именно сегодня она его нацепила вместо бус, достала из короба. Она глядела на свои гладкие тёмные от загара ноги и выше глядела на заросший светлым пухом копьевидный холмик любви, который так манит её ненасытного мужа – красивый, конечно, холмик, ей самой нравится, когда-то и она из-под такого же вышла, не она, а её тело. И она сумрачно улыбнулась. Говорят, будто есть щель между мирами. У всякой женщины своя щель. Или щелочка, как любовно её называют мужчины. Проходя между мужскими мирами, всё равно выйдешь наружу через женскую щель. Она устало закрыла глаза – и ей тут же привиделась мать. Серое сморщенное лицо, отвислые дряблые груди, кислая улыбка. «Как быстро люди стареют», – непрестанно повторяла ей мать. – «Почему же так быстро? Ну почему?» И дальше неслись знакомые рассуждения про то, как все старики говорят, будто раньше люди жили счастливо. Так счастливо, что даже не подозревали о горе. Мать всплескивала руками: «Ведь я чувствую себя старой. Почему же я старая? Как я постарела? Зачем?»

Чёрная Ива открыла глаза, коснулась ладонями своих крепких грудей. Упругих, как ствол берёзы, наполненный соками. Что за дело ей до какой-то там старости, разве это с ней приключится? С кем-то другим. Она удерёт.

Что-то кольнуло сбоку выше колена и зачесалось. Взгляд Чёрной Ивы упал на еле приметную красную метку в виде высоко поднятых крыльев летящей птицы. Она почесала зудящую птицу а затем как бы прихлопнула ладонью. Заставила замолчать. Эта метка осталась у неё от рождения. Даже раньше. От прежней жизни. Перед ней умерла сестра, едва обретя душу. Люди в подобных случаях обычно проводят красной охрой на ноге умершего младенца специальный знак, чтобы удостовериться, что его душа не обиделась, что вскорости вновь вернётся. Солнце сделало оборот – и вернулась она, принеся с собой знак. Та, кто стала после Чёрной Ивой. На её ноге от рождения оказалась красная метка, чему никто и не удивлялся. Только мать много раз об этом ей говорила. А она всё равно не помнит ту, прежнюю. Ту попытку не помнит. Лишь эту.

Чёрная Ива и не заметила, как глаза её снова закрылись, сами собою. Она опять их раскрыла, потому что не спать же пришла, потому что, наверное, пора ей идти за ячменем, покуда выдалась погода, медлить нельзя, пора – но она не успела подняться. Она увидела неподалёку крупного жирного сурка и замерла.

Жирный сурок вёл себя необычно. Принюхивался, приглядывался, обходил норы, словно чужой. Тёрся пухлыми щеками о землю. Почему же тогда хозяин не изгонит чужака? Вот один вылез навстречу, обнюхал – и удалился. И другой тоже. А тот, который словно чужой, опять что-то вынюхивает. Будто новый вождь знакомится с владениями. Присел в уборной, напрягся. И так увлёкся, что даже не чувствует потного запаха женщины. Не берёт во внимание.

Чёрная Ива отвлеклась от своих наблюдений и подумала о сурчином мясе. Жирном, сочном. Схожим с мясом мамонта и мясом полёвки. Ведь и сурки едят ячмень. Объедаются. А Чёрная Ива – пожалуй бы – съела сурка. Она едва не рассмеялась от такой мысли, неужели она становится обжорой, ей уже хочется другого мяса, не мамоны. Другого… Так она станет толстой подобно старухам.

Громкий визг оторвал её думы от мяса, вернул к сурку. Кажется, это и вправду был новый вождь. Потому что он обнаружил детёныша и схватил беднягу за горло своими длинными и острыми резцами. Чёрная Ива негодующе вскочила – но было уже поздно. Жирный сурок, конечно, улизнул, а окровавленный детёныш, размером чуть больше отъевшейся крысы, остался на месте. И когда Чёрная Ива к нему подошла, тот уже почти не дышал.

Она взяла умирающего на руки, хотела погладить, запачкалась кровью – а он испустил дух у неё на руках. И она теперь не знала, что с ним делать дальше. Она вернулась с сурчонком к тому месту, где раньше сидела. Наверное, бесполезно нести его в стойбище. Сколько тут нежного детского мяса? Крохи. Хотя ей одной. Ведь её муж, охотник, не может даже притрагиваться к зверю, убитому своими. Запрет. Женщина может притрагиваться и может даже поедать. Женщины довольно часто и с большой охотой едят весной оленей, убитых другими оленями из-за оленух или зубров, убитых другими зубрами из-за зубрих, или медведей. Но детёныш сурка, убитый взрослым сурком – это ведь нечто другое, она даже не знает, как в таких случаях надлежит поступать. Она, наверное, спросит у женщин. Вдруг всё же нельзя это кушать, вдруг – запрет? Женщина и детёныш – между ними всегда присутствует связь. Потому Чёрная Ива расстроилась. Сколько непостижимого! Многие запреты и обряды совсем непонятны, в какую сторону их толковать и почему они даны. Те, кто ведают, говорят, что это – щит. Щит против того, с чем обычному человеку незачем связываться. Если в щите появляется трещина, то через трещину хлынет то, с чем не справишься. Она запуталась!

Чёрная Ива положила сурчонка на землю, надела обратно юбку. Всё равно ей было страшно. Опять её охватила мелкая зыбкая дрожь. До неё вдруг дошло, что она уже совершила ошибку. Раз она убитого взяла, раз она его пожалела – значит, она его уже как бы и съела. Всамделишно съела. Подхватила его слабость. И если это запрет, её ожидают несчастья. Лучше и не говорить ничего другим женщинам, не вызывать пересуды и опасения. Просто затолкать трупик ногой под кусты, забрать свой мешок и уйти.

Она вытерла кровь на руках и повернулась, чтоб уходить, но только теперь заметила идущую к ней Сквалыгу.

– Где пропала Чёрная Ива? Что-то случилось?

Чёрная Ива не дрогнула:

– Нет, ничего… Ничего. Как раз возвращаюсь.

К счастью, Сквалыга не стала заглядывать под кусты. Не такая досужая. Или подумала, что она оправлялась, или – мало ли что… Чёрной Иве всё же хотелось как-нибудь выведать о запретах, порасспросить словно бы ненароком – и она поскорее спросила другое. Совсем другое:

– Когда в животе появляется тяжесть… Как тогда быть?

Сквалыга остановилась, внимательно посмотрела в её глаза и рассмеялась:

– Поменьше всяких занятий, побольше отдыхать. Пускай твой Режущий Бивень попроворнее вертится… И побольше разнообразной еды. Всякой разной. Орехи, мёд, ячмень.

А сурки годятся?

– И сурки тоже, конечно. Особенно когда кости болят, поясница или голова.

– А убитые сурчата?

– Сурчата? – Сквалыга наморщила тонкие брови, размеров мышиного хвостика. – Не понимаю. Кем убитые? Чёрная Ива всерьёз говорит? – она подозрительно сощурила глаза и вновь прыснула смехом. Но не по-настоящему. Чёрная Ива вдруг обнаружила, что Сквалыга смеётся не по-настоящему, а как-то не так, по-другому. И та, словно почувствовала разоблачение, прекратила смеяться, грусть скользнула в глазах, Чёрная Ива готова поспорить, настоящая грусть. Ей стало чуточку странно и непонятно. Почему эта грусть? Почему?

– Может, просто Чёрная Ива переела мамоны, как и все?.. Да, что-то не так у нас, Чёрная Ива, - теперь уже у Сквалыги и голос стал грустным, больше она не таится. – Скорей бы уж оргии. Хоть там отдохнём.

Оргии? Чёрная Ива про это совсем и не думала. Она печально улыбается. Нет, ничего не изменится. Ничего. Но Сквалыга не замечает её улыбки. Самой себе говорит. Саму себя убеждает:

«А хорошо, что у людей есть оргии. Из-за этого мужья не обижают своих жён. Особенно перед оргиями не обижают, очень стараются. А то вот обидел Пёстрый Фазан Сквалыгу - и она ему отомстит. Может, и не хочется ей ни к кому уходить, а вот специально уйдёт на два дня, чтоб муж помнил, чтоб больше ценил». «На два дня не уйдёшь», - почему-то захотелось прервать Чёрной Иве, но только мелькнуло такое желание и сразу же спряталось. Пускай говорит подруга. Пусть выговорится. Ей нетрудно послушать.

«…А ведь если б не было оргий, муж бы относился к жене, как к своему копью, как к своей вещи. Моё, мол, что хочу, то и делаю. Никто другой не посмеет притронуться… А вот наступают деньки, когда любой может притронуться, когда женщина может проверить: а вдруг с другим лучше, чем с мужем…»

Заговорилась совсем Сквалыга. Чёрная Ива махнула рукой, улыбнулась деланно и зашагала вперёд.

Женщины намного её обогнали, покуда она прохлаждалась. Их мешки были уже почти полны колосьев, она единственная отставала. И немного Сквалыга.

Ей помогли наполнить мешок, одолели всем миром, и когда солнце прошло уже почти две трети своей небесной дуги, они отправились назад, утомлённые, но весёлые.

Чёрная Ива шла последней. Тоже пыталась шутить, откликалась на прибаутки – и всё равно, в сторонке, думала о чём-то своём. Будто внутри её головы сидел кто-то ещё, совсем маленький, как та, чьей неудавшейся попытки она не помнила. И эти сторонние мысли мерцали так призрачно, словно далёкие звёзды туманной ночью, так призрачно, что она не могла за них ухватиться. Только знала, что размышляет совсем не о том, над чем хохочет со всеми вместе. Совсем не о том. Но о чём?..

Грустно ей было. Грустно гляделось по сторонам, грустно чувствовалось. Что-то чувствовалось. Что-то щемящее, что-то такое… Не могла она высказать, что. Не понимала сама. Только грустно ей было. Совсем.

Войдя в стойбище, стали все расходиться по своим чумам, и она направилась к своему с мешком на взмокшей спине. Она думала, как сейчас сбросит мешок и первым делом отправится на реку, искупаться, вместе с Режущим Бивнем, если он дома, у своего очага, или с другими, если его в чуме нет. С теми, кто дожидается. Ведь кто-то мог её дожидаться, кто-нибудь мог, и она даже подозревала, кто… Она подумала об этом – и опять о чём-то ещё, неуловимом, побочном, но очень тревожащем. Очень.

На земле играли дети. Они прорыли палками длинную канаву, в которую даже принесли воды, и вода сочилась на дне этой детской реки. Чёрная Ива сначала хотела её обойти, сделать несколько лишних шагов – но надоевший мешок нудно скребал горящую спину, и она поленилась обходить детскую реку, она её переступила с виноватой улыбкой, она не ожидала, что маленький мальчик, один из копателей, придёт в ярость.

А маленький мальчик ударился в слёзы и начал кричать:

– Какая ты вредная! Вредная! Вредная!

Она остановилась, сбросила свой мешок. Она хотела сказать крикуну ласковых слов и одарить колосками ячменя – но он неистово сжал свои хлипкие кулачки и готов был кинуться драться. Ей казалось, будто она всё ещё спит на солнцепёке, её голова перегрелась и впустила в нутро кошмарный сон. Кошмарный, кошмарный, кошмарный. Ей так казалось, а мальчик кричал и махал кулачками, остальные дети смотрели в недоумении, не понимая, что происходит, как и она. И ей захотелось поскорее прервать этот сон. Она схватила под мышку противный мешок и бросилась прочь, рассыпая колосья, устилая дорогу жёлто-зелёными метёлками ячменя.

Она ворвалась в свой чум и бросилась на лежанку. Её мужа не было в этом дурном сне. Её голова раскалывалась пополам, как будто в оба уха вбили острые колья. А потом ей привиделась мать с ежевичным лицом. Кислым-кислым.

Она обхватила ладонью глаза и попыталась уснуть. Или, наоборот, проснуться.

Где-то над стойбищем очумело каркали вороны.

****

Маковый Лепесток поправила рукой волосы и непринуждённо оглянулась. Из-за куста тут же вышел охотник с обритой чёрной головой и как будто бы улыбнулся. Зловещая получилась улыбка. Маковому Лепестку стало не по себе. Этот мрачный охотник слишком часто встречается ей. Даже теперь. У него колючие маленькие глаза, у этого Угрюмого Носорога, и противная щетина на щёках. Хотя в трауре кто выглядит лучше? Но всё равно он ей не нравится, как бы ни улыбался.

– Маковый Лепесток, ты не выспалась ночью? Что же ты делала? Может, с призраком виделась? – заливисто захохотала подружка, Лесная Поляна, и другая подружка, Жёлтый Мотылёк, тоже засмеялась.

– Угрюмый Носорог в который раз проходит мимо, – смутившись, высказала свои мысли вслух Маковый Лепесток. И услышала новую порцию смеха в ответ.

– Он в кого-то влюбился из нас… Уж не в тебя ли?.. Ждёт не дождётся, когда ты станешь женщиной.

Безостановочный хохот дурёх стал раздражать, и Маковый Лепесток сердито огрызнулась:

– А, может, как раз в тебя, Лесная Поляна… Мне показалось, он на этот раз глядел как раз на тебя… Хотя в прошлый раз вроде бы на Жёлтого Мотылька. Наверное, он посватается к вам обеим. Одна будет первой женой, а другая второй.

Выпад получился очень удачным. Подружки быстро угомонились и даже обе немного нахмурились, зато сама Маковый Лепесток уже, наоборот, улыбалась.

– Разве Угрюмый Носорог такой хороший охотник, что сможет прокормить двух жён? – усомнилась Лесная Поляна.

– Почему нет? Если обе женщины будут усердно собирать зёрна и ягоды – разве ж они вдвоём не прокормят одного Угрюмого Носорога? – Маковый Лепесток расхохоталась так же заливисто, как перед тем её подружки. Зато те совсем поникли. Словно Угрюмый Носорог уже и впрямь брал их в жёны обеих, несмотря на препятствия. А они даже ещё не выстроили свой игрушечный чум. Лесная Поляна, насупившись, схватила три длинные жерди, сложила вместе верхушки и, тряхнув косами, гневно сказала:

– Обвязывайте!

У Лесной Поляны чудные длинные косы. И у Макового Лепестка могли быть такие… Почти такие же длинные… Но ей пришлось срезать волосы весной, и когда косы Лесной Поляны попадаются ей на глаза (а как они могут не попадаться?), ей иногда становится неприятно, словно Лесная Поляна похваляется специально. Как сейчас. Однако что толку грустить? Опять скажут: «Не выспалась». Маковый Лепесток связала бечёвкой верхушки жердей, а потом они поставили треножник стоймя, развели жерди-ноги пошире, расковыряли палкой ямку рядом с каждой ногой, вставили ноги на места, обсыпали землёй и утрамбовали. Основа жилища была готова. Три девочки заспорили, из чего они сделают поперечины стен, из длинных прутьев или из оленьих рогов. И Лесная Поляна, и Жёлтый Мотылёк настаивали на прутьях, с которыми будет меньше возни, но Маковый Лепесток возразила, что в настоящих старинных жилищах всегда использовали оленьи рога. «Мы же можем стащить их из ямы, разве нет?» – призывала она. Подруги не согласились: «Оленьи рога велики для нашего чума. Не будем их трогать. Увидят и ещё начнут ругаться». «Трусихи. Трусихи!» – зарделась от чувства своей правоты Маковый Лепесток. – «Нужно делать по-настоящему. Если боитесь, так и скажите. Я сама притащу рога. Ломать ветки с деревьев нельзя. Они могут наслать лихоманку, и…» Она не договорила, потому что Лесная Поляна приложила палец к губам. Маковый Лепесток оглянулась.

К ним направлялись мальчишки.

Из ватаги мальчишек вышел вперёд её брат и суровым ломким голосом позвал:

– Поди сюда, Маковый Лепесток! У нас к тебе разговор.

Она пренебрежительно передёрнула плечами:

– Вот ещё… У вас разговор – сами идите.

Маковый Лепесток ходит в девочках последнее лето. Так говорит её мать. Щёки девочки румяны и гладки, глаза блестят синевой, русые волосы вьются колечками – но самое главное, что так притягивает к ней мальчишек, так это то, что её открытые груди начали набухать и обретать женские формы. Мальчишек так и подмывает дотронуться ненароком до вздувшихся розовато-коричневых пупырышек. А ей это не нравится. Или всё-таки нравится. Она сама не понимает. Она по ночам часто слышит движения матери и отца – и ей не нравится холодность матери. У неё жадная мать. Жадная даже на своё тело. Отцу всегда приходится долго упрашивать мать – и она это слышит. Ей это не нравится. Она больше любит отца. Она не хочет оказаться похожей на мать. Поэтому, когда мальчишки касаются её нежных грудей, даже если они делают это грубо, если больно хватаются, всё равно она не кричит на них и не злится. Может быть, это здорово, что она так привлекает мальчишек, что у неё уже имеется при себе, чем их привлекать. Хотя и у Лесной Поляны груди тоже потихонечку вспучились и округлились, но Лесную Поляну мальчишки не очень-то лапают. И та из-за этого обижается, хотя никогда не сознаётся. Говорит, что так и должно быть, что мальчишкам нельзя давать спуску. Это Маковый Лепесток, по её словам, чересчур наряжается: то на ней бусы, то ожерелья на запястьях или щиколотках, то бахромчатый налобник на голове или венок из цветов – потому мальчишки и льнут к ней, что она, если верить завистливым словам Лесной Поляны, слишком любит взрослые украшения. Говорят, её отец, когда был молодым, тоже очень любил украшения. Что тут плохого? Ведь она делает их сама. Иногда только брат помогает. Или отец. Но не мать. И сейчас на её голове красивый самодельный венок из крупных жёлтых поздних одуванчиков.

У мальчишек какая-то тайна. Брат говорит, что если Маковый Лепесток пойдёт с ними, они расскажут ей эту тайну и даже покажут. Ей не очень-то хочется уходить от подружек, но раз те так насупились – конечно же, надо их подразнить. Она соглашается.

Тайна спрятана в берестяном коробе наподобие туеса, но не таком аккуратном, ведь делали сами мальчишки и, наверное, наспех. Тайна прикрыта крышкой. Мальчишки не врут. И впрямь кто-то в коробе есть. Он даже скребётся. Ей дали послушать, чтобы она не сомневалась.

Верховодит всеми Крыло Аиста. Её брат ему помогает. Крыло Аиста долговязый и черноволосый, жирные волосы слиплись сосульками – наверное, он давно не купался в реке, Маковый Лепесток это подметила:

– Тебе пора искупаться, Крыло Аиста. Ходишь грязный, как гиена.

Он вспыхнул. Сжал губы в обиде, и даже пальцы рук задрожали, едва не сцепились в кулаки. Крыло Аиста родился с ней в одно лето. Тоже готовится к посвящению. И потому должен сдерживать гнев, хотя ему неприятно, ведь он к ней неравнодушен, она чувствует, какими глазами он смотрит, почти взрослый мальчик, ей нравится подтрунивать над ним. Раньше она его называла Бегущий От Ворон. Однажды, ещё совсем маленьким, он по глупости подхватил выпавшего из гнезда воронёнка – и обезумевшие от ярости вороны едва не заклевали его до смерти. Они и потом на него нападали всякий раз, как только замечали. И все дети смеялись. А Крыло Аиста обзывался в ответ и лез в драку. И теперь Маковый Лепесток знает: если что, в крайнем случае, она как-нибудь невзначай вспомнит про чёрных птиц. Это сразу подействует. Но этот приём только для крайнего случая. Если он первым её обзовёт Колючим Крыжовником или Коротковолосой. Пока же она с ним справляется и без того:

– Может быть, искупаемся вместе? Или ты прячешь под своими штанами ещё одну тайну?

Она улыбается. Хорошая шутка. Метко вонзилась в цель, не хуже дротика, но мальчишки не смеют смеяться над своим вожаком, разводят глаза по сторонам – да и понимают ли эти мальчики причину насмешки, когда в их головах ещё детские игры? Но её брат, наверное, понимает. И Лапа Лисицы не так уж и мал. И Рябой Конёк почти с неё ростом. А Крыло Аиста слишком смутился. Большими шагами утопал вперёд и не оглядывается. Остальные едва поспевают. Короб с тайной в руках её брата. Рябой Конёк несёт пучок детских дротиков и деревянную короткую металку. У Лапы Лисицы на плече болтается праща, а Крыло Аиста сделал себе небольшое копьё с настоящим каменным наконечником, не очень ровным, но достаточно острым на вид.

Наконец Крыло Аиста останавливается.

– Нам нужны сети.

Он глядит на неё бесстрастным немигающим взглядом, этакий вождь, полагает, будто она должна понимать его с полуслова. Да, она лучше подруг плетёт сети, они несколько дней делали верши из ивовых прутьев, у них припрятано достаточно заготовок под Серым валуном недалеко отсюда – не на это ли и намекает Крыло Аиста? Наверное, брат ему рассказал. Ведь она хвасталась перед братом.

– Сначала покажите свою тайну. Потом, может быть, добуду вам сети.

Крыло Аиста хмурится. Чешет лоб. Она готова прыснуть смехом. Великий мыслитель! Вождь мыслит о судьбах своего племени. Только мысли запутались в засаленных волосах и не вылетают наружу.

Остальные молчат. Потупили глаза. Ждут решения великого вождя.

Голубое небо испещрено клубами дымчатых облаков. Солнце заканчивает подъём. Самое пекло. На земле пахучие травы недвижны, поблескивают желтинками цветков прозанника, возвышающихся на тонких стеблях. Над цветами зигзагами летает оса. Заприметив пчелу, подлетела поближе, пристроилась рядом с подветренной стороны. Наверное, с подветренной. Ветерок очень слаб, и Маковый Лепесток не может так сразу определить, с какой стороны он поддувает – хотя для крохотной осы и такой ветер должен быть ощутимым. Всякая хищница идёт против ветра. Оса не глупее других. Зависла в воздухе возле пчелы, будто что-то ей наговаривает громким жужжанием. Просит прощения. Вот резко схватила и развернула брюшком к себе. Не замечает глядящих людей в двух шагах. Разве кто тронет осу? Настоящая охотница. Размером не больше пчелы, но ужалила в горло добычу – и охота завершена. Маковый Лепесток не раз наблюдала такие охоты, потому знает осиные действия наизусть. Эта пчела уже не приведёт людей к мёду.

Крыло Аиста тоже следил за осой:

– Вот как надо охотиться. Хороший знак… Покажите ей нашу осу.

Брат приоткрывает короб, опасливо наклоняет. Из отверстия появляется светлая заострённая мордочка хорька.

Крыло Аиста подступает к Маковому Лепестку:

– Поняла нашу задумку? Короткоухие дрыхнут сейчас в своём подземном стойбище и видят сладкие сны о зелёной траве. Мы устроим им переполох. Запустим в нору вонючку, и кролики бросятся наутёк от его резкого запаха во все дыры. А мы расставим сети. Усекла?

– Не глупее вас, – огрызается Маковый Лепесток. – Но разве можно так делать?

Они глядят непонимающе, большие мальчики, насупили детские брови. Она – девчонка – должна им объяснять! Нет, не понимают. Уставились истуканами. И ей всё же приходится объяснять. Она не может скрыть раздражения:

– У всех нас одинаковые души, так? И если какая-то душа выбрала себе на этот раз тёмную шкуру хорька, то откуда нам знать, вдруг под этой шкурой скрывается наш предок? А вы хотите загнать его в нору, а потом отнять добычу. Сомневаюсь, что можно так делать…

Крыло Аиста криво усмехается:

– Разве девчонки разбираются в охоте? Не трусь… Если он пригонит в наши сети большую добычу, то мы отпустим его и даже поделимся. И поблагодарим.

Маковый Лепесток смотрит на брата. Может быть, он рассудительнее. Разве же не опасно так поступать?.. Гневить душу хорька.

Брат не разделяет её опасений. Повторяет: «Не трусь!» – вслед за Крылом Аиста. А потом загадочно добавляет:

– Ты всё равно ведь не глядишь себе под ноги. А вдруг ты раздавила муравьиного воина? Муравьи ведь великие воины. Их души могут тебя покарать побольше, чем нас.

Маковый Лепесток в недоумении смотрит под ноги. Нет там никаких муравьёв. При чём здесь муравьиные воины? Что они ей зубы заговаривают? Она не такая уж дура. Она… Она вдруг вздрогнула и обернулась. Кто-то за ней наблюдает опять. Кто-то опасный… Угрюмый Носорог?.. Но почему он опасный… И где тому прятаться? Вроде как негде.

Гнедой Конёк, осмелев, подаёт голос:

– Хорьки справляют свадьбы с детьми. Мне отец говорил. У них нет закона.

Ещё один умник писклявый. Маковый Лепесток растерялась, не знает, как поступить. Брат сжимает ей руку:

– Веди, сестра, к вашим сетям. Не ерепенься. Всё сделаем, как надо. Не беспокойся. Брат обещает.

Ежели брат так говорит, она не может противиться. Она отведёт. Но у неё появилось условие:

– Тогда возьмите меня с собой до конца. Хочу убедиться.

Крыло Аиста скривил губы в новой усмешке:

– Мы тебе показали хорька – и достаточно. Девчонка испортит охоту.

Неожиданно за неё заступается брат. Впервой!

– Мы же тоже ещё не охотники. Нет большой разницы между нами…

Смело сказал. Наверное, если бы Крылу Аиста не нужны были сети, не спустил бы он таких слов. Но самому плести, видать, нет желания. Смолчал, только глазами сверкнул, как медведь, поднятый с лёжки. С лёжки своих неправильных мнений. Девчонки не хуже мальчишек. Ничуть. Иначе зачем он зарится на её груди? Она же не лезет ему в штаны… Значит, не могут они без девчонок. А хорохорятся…

Они идут к Серому валуну. Маковый Лепесток надеется, что Лесная Поляна и Жёлтый Мотылёк ей простят. Она ведь им потом всё подробно расскажет про охоту с хорьком. А плетёнки из ивовой коры и ивовых прутьев положит на место. Если кролики их не порвут своими острыми зубами.

Плетёнок достаточно. И хотя Крыло Аиста презрительно морщится – а что ему ещё делать?.. Надо же показать, какой он серьёзный. Ведь он старше всех и готовится к посвящению, а они как будто бы дети. Хотя она родилась с ним в одно лето. Плетёнки из ивовой коры мягкие и гибкие, их столько, сколько пальцев на руке и ещё локоть с плечом. Разве не хватит?..

– Чем ты недоволен? Хорошие сети. Не нравятся, так попробуй сам сделать лучше. Или проси у Сазанов. У девчонок из рода Сазана, если ты их найдёшь, и если они захотят с тобой говорить, – Маковый Лепесток явно обижена. Почему этот мальчишечий вождь всё время хмурится, корчит какие-то рожи на своём сжатом лице. Сжатом тисками гордости и пустого бахвальства. Ведь хорошие сети!..

– Они пропахли вашим запахом. У кроликов отменный нюх.

– Ах тебе не нравится наш запах? Да твой собственный немытый запах перебьёт даже вонь хорька! И что же ты вертишься около нас, как Угрюмый Носорог? – Маковый Лепесток негодует и готова наброситься с кулаками. Она согласилась, она им показала – почему он ещё воображает?..

– Я-то, может, и не имею ничего против твоего запаха. А вот насчёт кроликов не уверен.

– Сначала сам окунись в реку. Смердит как от помойной ямы!

Если бы не брат, Крыло Аиста – точно – ударил бы её. Но брат вдруг стал перед ней ненароком, и долговязый осёкся. Опустил уже поднятый кулак. И сплюнул в траву. А потом буркнул: «Идём!»

Кроличья поляна пуста. Летают шмели над низкой травой, стрекочут кузнечики. Значит, кролики вправду спят до темноты, раз кузнечики их не боятся. Хотя кузнечики глупые. Маковый Лепесток помнит, как они с подружками громко хлопали в ладоши, а кузнечики собирались на этот шум, посмотреть. А они собирали их и поджаривали. Вкусно наелись. Даже сейчас слюнки текут при воспоминании.

Рябой Конёк наломал прутьев и заостряет кремневой пластинкой концы. Их воткнут как колышки, чтоб удержать сети. В других местах придавят камнями. Около каждой норы нужно установить сеть. Но плетёнок хватило. Даже остались две лишних. Если только мальчишки не пропустили какой-нибудь скрытый отнорок.

Кажется, всё готово. Мальчишки разобрали дротики, хотя это на самом деле просто заострённые колья, острия которых обожжены на огне. Мальчишкам нравится называть их по-взрослому, дротиками. Пускай называют, – думает Маковый Лепесток, – для кролика и такое оружие смертоносно. Особенно когда он запутается в девчоночьих сетях.

Хорёк не хочет лезть в нору. Пугливо озирается. Принюхивается. Брат попытался его подтолкнуть – и поспешно отдёрнул руку, опасаясь укуса. Крыло Аиста подскакивает на подмогу:

– Так он у тебя удерёт. Подталкивай дротиком… Давай, не бойся! (это уже хорьку) Там не злобные горностаи живут. Только кролики.

Хорёк, наконец, послушался. Нехотя полез в нору. На его голове Маковый Лепесток заметила рубец с запёкшейся кровью. Должно быть, от камня Лапы Лисицы. Получается, зверёк ранен. Ему не до охоты. И зачем только брат связался с этим Крылом Аиста… Накличет беду.

Крыло Аиста кличет другое: «По местам. Давай, разошлись! И не мешкать». На все норы людей не хватает. Мальчишкам придётся носиться от одной дыры до другой. Если, конечно, кролики побегут. Крыло Аиста приложил ухо к земле и радостно подтверждает: «Затопали!»

Первый кролик стремительно вырвался из-под земли и опрокинул плетёнку из ивовых прутьев. Но всё же запутался задней лапой, заверещал, глаза словно косточки слив. Рябой Конёк вонзил в него кол, называемый дротиком – зверёк протяжно запищал, задрыгал ногами и сник. Запахло кровью. Вот ещё один выскочил из другой дырки и сразу же угодил под копьё Крыла Аиста, даже закричать не успел. Ловко управился мальчишечий вождь. А вот и брат Макового Лепестка кинулся к ближней дыре, оттуда тоже послышался писк. Забилась грубая сетка рядом с Маковым Лепестком, Крыло Аиста быстро поспел и, проткнув кролика точным ударом, гордо взглянул на неё:

– Вот как надо охотиться!

– Хвастун, – улыбнулась она. Хотя он и прав, охота успешная, только кролик Лапы Лисицы сумел улизнуть, а её брат уже пронзил второго. Не отстаёт от вождя.

Маковый Лепесток вдруг опять оглянулась. Что-то не так. Будто ёкнуло сердце. Будто сзади кто-то крадётся. Напугал её этот Угрюмый Носорог. Чересчур напугал. Сколько ещё будет помнить? Сама на себя уже злится. Надо следить за охотой.

Одну нору они всё-таки проглядели. Не подумали, что подземные ходы могут тянуться до самого края поляны. И теперь сразу несколько короткоухих опрометью бросились в кусты. И тотчас всё стихло, только кролик Рябого Конька, казавшийся мёртвым, вдруг опять запищал и пополз обратно в нору. Мальчишка еле успел его ухватить за пушистую блямбу хвоста. Поднял вверх и разругал:

– Вот ты какой неугомонный! Разве не понял ещё своей доли? Твоя жизнь уже в наших руках.

Самонадеянные слова. Мальчишки и есть мальчишки. Маковый Лепесток хочет высмотреть, в какую из дыр вылез хорёк, но того нигде не видать. Остался в глубине нор. Или выскочил через незамеченное отверстие, как и многие кролики. Маковый Лепесток отрывает глаза от земли – и её сердце едва не выпрыгивает через распахнутый рот. Огромная львица, пригибаясь к земле, стелется жёлтой тенью над зелёной травой. Глаза цвета застывшей смолы, две переспелые ягодины в чёрной оправе, уши прижаты назад, ноздри вытянуты на добычу… не на кроликов – на добычу. Маковый Лепесток видит живую львицу впервые так близко, у неё перехватило дыхание, и она позабыла, кто она здесь и зачем. Только жёлтая тень и существует теперь для неё, от которой не оторваться застывшим зрачкам – как мыши не оторваться от ползущей змеи, пока та не проглотит окаменелую мышь. Рядом с нею громко кричат, она слышит слова – из её груди вырывается воздух и уносит оцепенение.

– Быстро! Становимся в ряд. За мною все вместе кидаем и разбегаемся!

Слова Крыла Аиста стелются так же, как львица. У Макового Лепестка нет оружия, и она нагибается, чтобы выдрать пучок травы вместе с землёй у корней. Этот пучок она тоже швырнёт львице в глаза, когда той останется последний прыжок, когда Крыло Аиста крикнет. И потом она побежит.

Но вдруг она слышит другое. Слова её брата: «Никуда не бежим! Как камни стоим!» Маковый Лепесток смотрит львице в глаза, как та приближается. Рядом с ней Крыло Аиста, сжался от страха, она чувствует, как тот трусит, львица глядит как раз на него. Нельзя трусить, нельзя показывать страх. Только презрение. Только презрение. И даже угроза. «Не смей! – быстро шепчет Маковый Лепесток. – Мой отец отомстит, одного солнца не увидишь после нас!»

Мальчишки отвели руки с кольями, изготовились к броскам. Ещё три прыжка, ещё два… львица вдруг оторвала глаза от намеченной жертвы, встретилась взглядом с Маковым Лепестком, глянула в сторону – и тут же свернула, даже не рявкнув. Только брызги чёрной земли из-под лап прямо в лицо... Маковый Лепесток очумело садится на землю, не выпуская из сжатой ладони пучка травы. Кажется, ей стало страшно. Только теперь задрожали коленки, боязненный ком затвердел в животе. У неё есть причина бояться. Её старший брат погиб весной в когтях льва. Не этот, что с нею…

– Крыло Аиста правильно рассчитал. Она испугалась. Пусть знает! – бахвалится пришедший в себя детский вождь. Маковый Лепесток не слышит его. Ведь он врёт. Он стал с ними в ряд, а её старший брат вышел вперёд и воткнул дротик прямо в огненный глаз гривастому льву. Лев сломал её брату хребет, но и сам после этого долго не протянул. На одноглазого даже не стали устраивать облавы, чтобы добить. Её брат сумел постоять за себя. И за остальных. А Крыло Аиста просто бахвал по сравнению с ним, со старшим братом. И даже со средним его не сравнить. Так и не бросил свой «дротик». Просто бахвал. Она его презирает.

– Лев очень силён. Старики говорят, что если не будет настоящего оружия, тогда против льва нужно столько людей, сколько пальцев на обеих руках и ногах. Хорошо, что мы не испугались. Не побежали!

Бахвал. «Не побежали», - а сам же сначала хотел бежать. Когда львица свернула, подставила бок. Можно было вонзить свои палки. Это был ведь не лев, только львица. Хотя львица и лучший охотник, чем лев, но зато лев намного сильнее. Намного. Это знает любой. Даже малыш, не встающий с коленок.

Маковому Лепестку не нужны жареные кролики. Она не хочет рассиживать возле костра и выслушивать нескончаемые похвальбы неумытого Крыла Аиста. Свою долю добычи она забирает с собой. И просит брата:

– Давай поскорее отнесём сети на место и спрячем. Вдруг Лесная Поляна решит проследить.

Солнце спешит под уклон. Ещё утром мать им сказала, что завтра они отправляются грабить мышей. Собирать орехи на том берегу. Надо заранее подготовиться.

****

Львиный Хвост отправился на рыбалку. Один сам. Взял острогу, крючки и ушёл. Ушёл из своего чума. Ушёл от жены.

Он решил уйти далеко, на Кипучий ручей. До Кипучего ручья добираться полдня, если быстро идти, без остановок. Потому назад сегодня Львиный Хвост не вернётся. Останется там. Будет ночью рыбачить. Вернётся завтра. Когда его жена отправится по орехи за реку. Тягостно Львиному Хвосту рядом с женой. Так и тянет уйти. Вот – ушёл.

День хороший, не жаркий, но дождя нет. И не предвидится. Львиный Хвост глядит в небо, нет ли там каких признаков скорого дождя, но небо спокойное. Значит, завтра женщины отправятся по орехи. И его жена тоже. Не должна передумать.

А в небе клекочет орёл. Степной орёл. Словно что-то хочет сказать. Львиный Хвост остановился и следит за орлом. Коричневые перья, острый клюв, всё как всегда, но... Может, вправду тот хочет сказать. Ему что-то сказать.

Не сказал. Ничего не сказал. Опустился в кусты. Львиный Хвост пошёл дальше, но теперь вспомнил другого Степного Орла. Двуногого. Как тот ходил с коричневым пером в волосах. Как тот говорил: «Смерть нам дарит крылья». Хороший был отец у его Черепахи. Настоящий охотник. Тудин. Львиному Хвосту таким никогда не стать. Никогда. Даже если получит Чёрную Иву…

И опять все думы Львиного Хвоста свернули на проторенную тропинку. Чёрная Ива. Конечно же, Чёрная Ива… Если бы… Если б тот мамонт, если бы он… если бы… что бы было… Львиный Хвост пытается представить, что бы было, если бы Чёрная Ива осталась вдовой – не получается представить. Чёрная Ива с обрезанными волосами, конечно же, будет такой же красивой, но вот какой? Он даже глаза закрыл, хочет увидеть, какой она будет – но не увидел. Опять остановился, потряс головой, осмотрелся по сторонам. Тихо кругом. Вроде бы тихо. Кусты, трава, две берёзы на взгорке и… волк… Волк всё же за ним наблюдает, за странным охотником. И орёл тоже обратно взлетел. Смеются, небось, над непутёвым. Нахмурился Львиный Хвост и дальше пошёл.

Теперь он вновь думает про Степного Орла. Хороший был охотник. Настоящий. Правильно жил. А они… они все уже не такие, не только Львиный Хвост, но и другие… Режущий Бивень, Сосновый Корень – они как теперь живут? По-другому живут. Не так, как жил Степной Орёл, как жили предки. Не так. Теперь всё по-другому. Только у стариков на лицах улыбки. Эти рассказывают о своей благодатной жизни, а молодые… почему у них хуже? Ведь им хуже. Вот ему, Львиному Хвосту – ему хуже. Ну точно!

Сверху заклекотал орёл, громко заклекотал, словно соглашаясь с мыслями Львиного Хвоста, что тому хуже, или, наоборот, возмущаясь – Львиный Хвост в ответ покачал головой. Увы… Это раньше охотники всё понимали, а вот он… Вместо того, чтобы слушать других, себя только слышит, себя одного. Он уже не поймёт, чего хочет орёл. Клекочет, клекочет. Кому-то клекочет. Ему? Не ему? Как будто ему… А он… Махнул рукой Львиный Хвост. Не понимает. Дальше пошёл. До ручья ещё далеко, но спешить некуда.

Он вдруг поморщился. Громко втянул ноздрями воздух, словно хищник какой, словно хочет принюхаться на добычу – но и вправду принюхивался. К себе самому. Наклонил голову, стал нюхать свою голую грудь. Раз нюхнул, два – и с каждым нюхом лицо его всё больше свирепело. И вдруг Львиный Хвост повернулся и стремительно побежал. Изо всех сил побежал. Будто добычу какую заметил, будто он хищник, будто он гонится.

Но ни за кем он не гнался. К реке побежал. Добежал до берега, на ходу разбросал, что было с собой, также на ходу скинул штаны и стремглав бросился в воду. Нырнул и поплыл. Вода показалась прохладной, но он снова нырнул, глубоко, а когда вынырнул, то повернул назад к берегу. На отмели остановился и стал тереться речным песком. Мылся как будто. Тщательно мылся. И грудь тёр, и спину, где мог дотянуться, руки потом, после и ноги. Долго так тёрся. Наконец, вышел. Присел на берегу, чтоб обсохнуть.

Злость его значительно сошла, и он мог теперь снова спокойно думать. Кажется, всё смыл. Он несколько раз обнюхал свои плечи, и грудь тоже попытался обнюхать, и руки – на этот раз вроде бы ничего не унюхал. Всё смыл. Все проделки его Черепахи.

Львиный Хвост осуждающе покачал головой. Не зря она вчера так ласкалась. Прямо подлизывалась. Сначала намазала медвежьим салом своё лицо – для красоты, чтоб белым было, чтоб Львиный Хвост так подумал, а на самом деле… Львиный Хвост теперь усмехается – на самом деле другое задумала его жена. Стала к нему ластиться. Он её оттолкнул, сказал, что хочет спать, что завтра ему на рыбалку, потому нельзя обниматься с женой. Он её не хотел, он уснул, а она всё приставала, всё гладила, чтоб усыпить его бдительность. А после, когда он уснул, Черепаха достала своё медвежье сало и намазала им мужа. Его, Львиного Хвоста, намазала медвежьим салом!

Львиный Хвост в возмущении поднялся на ноги. Гневно глянул в сторону стойбища, будто мог отсюда увидеть жену – конечно, не мог, но проклятие он всё равно ей мысленно послал. Как могла она на такое решиться, как посмела! Тайно намазать мужа медвежьим салом. Чтоб он перестал думать о Чёрной Иве, чтоб помнил только о своей жене и ни о какой другой женщине. Вспомнила древнее средство. Как раз перед оргиями вспомнила. «Дура!» - потрясает кулаком Львиный Хвост. Дура! И на что она только надеялась?.. Что он ничего не поймёт? Что не заподозрит? Дура!

Однако долго Львиный Хвост ругаться не стал. Незлобивый он человек. Если так положить руку на сердце – может, даже и правильно его черепаха пыталась сделать. Жена должна держаться за своего мужа. А муж за жену. Так полагается. Так должно быть. Да вот не всегда бывает. Отнюдь не всегда.

Львиный Хвост надел обратно свои штаны, собрал разбросанное и направился дальше. Туда, куда изначально и собирался. На рыбалку.

Кипучий ручей «кипит» только весной, когда тают обильные снега. И ещё осенью тоже «кипит», когда идут на нерест таймени. Сейчас воды в нём немного, течение слабое, всё дно просматривается, как на ладони, среди камней там и сям снуют рыбы, всякие разные. Львиный Хвост, кажется, хочет добыть форель, высматривает с высокого берега, да вроде как не заметил ничего подходящего. Спустился к воде и побрёл вверх по течению.

Ещё светло. Ему некуда торопиться. Он решил поохотиться на форель ночью, с острогой и факелом, а покуда надо всего лишь найти хорошее место, удобное и спокойное. Львиный Хвост взбирается обратно на высокий берег и почти сразу замечает нечто интересное.

На другой стороне берег не столь крутой, песчаное ложе ручья там шире и после недавнего дождя образовалась небольшая отдельная протока. Если рыба наведается в ту протоку – охотник не останется без добычи.

Львиный Хвост переходит ручей. На середине глубина почти по пояс, ему это не совсем нравится, но не отступать же назад. Выйдя на берег, он хочет сразу же поискать дров для костра – и вдруг замечает форелей. Одна, две, три больших радужных рыбины греются на вечернем солнышке в той самой протоке, где Львиный Хвост и собирался их подстеречь. Однако рыбы уже заранее сами подстерегают его – и это как-то неинтересно. Львиный Хвост застыл на месте и долго не может принять решение. Трёх форелей ему хватит с лихвой, но так сразу – что ему тогда делать дальше? Идти назад в стойбище? Но ведь он собирался поохотиться ночью, с факелом. Львиный Хвост замечает груду камней. Осторожно ступая, чтоб не спугнуть рыбу, он набирает полные руки камней и тихонечко перегораживает мелкую протоку в устье, где она втекает обратно в ручей. Но теперь ему нужно пройти выше по течению, туда, где протока вытекает, чтобы перегородить и там. Львиный Хвост обходит протоку подальше, с полуночной стороны, чтобы его раскосая тень не упала на воду, по пути он подбирает ещё камней. Рыбины не шелохнутся. Как будто дремлют. Разморило их в тёплой воде. Львиный Хвост перегораживает протоку камнями и в истоке. Теперь все три рыбины у него в западне, им некуда деться. Львиный Хвост доволен своей затеей, хорошо он распорядился с рыбой, но пусть они пока ни о чём не ведают, беззаботные, пускай наслаждаются солнышком, Львиный Хвост подберёт их на обратном пути или, может быть, даже выпустит, потому что так просто охотиться ему неинтересно, он лучше попробует порыбачить.

Охотник отходит подальше от своей запруды и находит хорошее местечко для рыбалки. Здесь растут ивы, можно сесть и закинуть удочку.

Удочку сделать недолго. Достаточно срезать длинный ивовый прут. Тонкую жилу с привязанным крючком Львиный Хвост захватил с собой, теперь остаётся привязать жилу к пруту да ещё поймать кузнечика для наживки – и удочка готова. Можно забрасывать.

Львиный Хвост забросил удочку, и опять вернулись привычные думы. Всё те же думы. Ведь ему хорошо? – хочет понять Львиный Хвост, ведь ничего нет плохого: вот он сидит, наслаждается вечерней тишиной, но… почему нет покоя?.. почему глаза бегают туда-сюда, а ничего толком не видят?.. почему душа его бегает?.. Почему опять он не здесь, а где-то совсем в другом месте, но где? Где? – хочет понять Львиный Хвост, а его удочка дёргается, сильно дёргается, будто хочет ему подсказать, будто пытается надоумить. Так где же он? Где?

Львиный Хвост вспоминает-таки и про удочку. Большая форель сидит на крючке. Не хочет сдаваться. Не хочет. Но что она может сделать против охотника? Быстро вытащил рыбину Львиный Хвост, снял с крючка, оглушил и, не долго думая, сразу стал поедать. Съел сырою всю, только голову выбросил да внутренности закопал. Наелся. Сытная рыбина. Сразу спать захотелось. Львиный Хвост положил руку под голову и прилёг. Костёр ему надо бы на ночь развести. Надо бы, да не хочется. Просто смотрит Львиный Хвост, как садится за лес раскраснелое солнце, смотрит и думает: что же не так у него? Что не так? Вроде всё есть. Мамоны до весны хватит, три форели в запруде остались, чум, жена, сын – казалось бы, живи и радуйся, Львиный Хвост. Живи и радуйся! Смотри, как заходит солнце. И как утром снова встаёт, величавое. Смотри, как шествуют по степи всякие звери и как растут разные травы. Слушай, как поют птицы, как шумит ветер, как плещет ручей – слушай и наслаждайся. Чего не хватает? Чего?.. Львиный Хвост, конечно же, знает, чего… Чёрной Ивы ему не хватает. Якобы Чёрной Ивы… Львиный Хвост приподнялся на локте, потом повернулся на другой бок, от заходящего солнца, чтоб не слепило глаза, чтоб не мешало ему вспоминать, Чёрную Иву вспоминать… Чёрную Иву.

Львиный Хвост видит теперь Чёрного Мамонта, того самого, который ушёл, но он видит его раньше, на прошлых оргиях, солнце назад, высокого, стройного, черноволосого. Чёрный Мамонт ищет Чёрную Иву, а он ищет тоже, но он… он не так решительно ищет, он лишь идёт по пятам Чёрного Мамонта, он только второй, он мог бы быть первым, но он только второй… он стесняется, он не может решиться, а вот Чёрный Мамонт решился, сразу решился, опередил, тащит её, они оба смеются. Он видит, как оба смеются, они не стесняются, это священное действо, они дарят степи плодородие, а он – вот он стесняется, за них даже стесняется, а ещё он видит мельком Режущего Бивня, как тот сжал кулаки, как тот морщится, ему жалко Режущего Бивня. И жалко себя. Себя тоже жалко. Он не решился тогда, не смог, как Чёрный Мамонт. И позже тоже не смог, когда мамонт уже был другой, четвероногий, и Режущий Бивень одеревенел на месте без копья, Режущий Бивень смирился, а он… он опять пожалел, он поднял копьё и метнул. Чёрная Ива не стала вдовой, а он… он не покрыл себя позором. Не покрыл.

Стемнело. Звёзды уже появились, а Львиный Хвост всё лежит на земле. Забыл про костёр, про острогу, про факел. Хочет понять. Что-то хочет понять. Что-то такое, чего не хватает. Ему не хватает… Всем не хватает. Вот он думает, он уверен, что ему не хватает Чёрной Ивы, что с ней было бы всё по-другому, совсем не так, как с холодной Черепахой, по-другому… но… Но у его друга Режущего Бивня есть ведь Чёрная Ива – чего же тогда не хватает его другу, Режущему Бивню? Почему так часто озабочено его лицо, почему тот так часто зол и хмур, почему не наслаждается своим счастьем с Чёрной Ивой, почему? Как будто ищет чего-то Режущий Бивень, всегда что-то ищет, но что?.. Или кого? Может быть, его Черепаху? Львиный Хвост готов рассмеяться, но ему не до смеха. Где-то в самой глубине души он понимает, что и Режущему Бивню так же само не по себе, как и ему. Он это чувствует. И Сосновому Корню тоже не по себе… Но тогда кому? Кому по себе? – хочет знать Львиный Хвост. Кому? Степному Орлу? Этот обрёл свои крылья, наверное, как и Чёрный Мамонт, но из тех, кто ещё не обрёл, из молодых охотников кому «по себе»? Кому же?

Бесплодные думы. Полночи прошло. Львиный Хвост вдруг вспомнил о своей затее, поднялся. Есть у него с собою сер-камень, кресало, и трут тоже есть, вот только дров он не набрал никаких, не успел. А сейчас, в темноте, где найдёт он подходящий тополь, где найдёт ясень? Подумал Львиный Хвост, подумал – и махнул рукой на всё. Устроился на холодной земле, только сумку под голову подложил, и попытался уснуть. Немного покорчился – да и уснул.

А приснилась ему рысь. Обычная рысь, зоркоглазая, уши с кисточками. Рысь как будто его благодарит, а он – он вроде как не понимает. Вроде как даже злится немного, рукой на рысь машет. А та… та вдруг сменилась в лице и стала Степным Орлом. Тем самым. Тудином.

– Мы отдадим тебе Чёрную Иву, – говорит вдруг Степной Орёл, – Надо сразу бежать. Останови женщин!

Странные слова. Но ещё страннее ответ. Намного страннее:

– Нет, не хочу! – кричит Львиный Хвост. Не хочет он Чёрную Иву, Степной Орёл должен знать, что не хочет, потому что такой же, такой же самый, но… но проснулся уже Львиный Хвост. От изумления проснулся. Чёрную Иву не хочет! В самом деле, не хочет?

Ещё не рассвело. Тишина вокруг почти мёртвая, удивительный покой, равновесие. Львиный Хвост даже боится вдохнуть, чтобы только не поколебать такой величественной тишины. Что-то новое наблюдает он в этом мире, что-то новое чувствует, что-то такое… безмолвное. Но нужно дышать, нужно жить – и он делает вдох. Тишина порушена звуком громкого вдоха, а вместе с этим возвращаются мысли. Привычные мысли. Но немножко другие. Привычно-другие. Ведь он не хочет Чёрную Иву. Он – вправду – не хочет. Он сам так сказал, настоящий. Тогда чего же он хочет? Чего? Ничего. Хочет просто чего-то хотеть. Хочет хотеть. Чего-то придумать себе и хотеть. Придуманного хотеть. Не настоящего. Как так может быть? – удивляется Львиный Хвост. Как будто вовсе и не он этого хочет. Как будто кто-то другой за него. Тогда кто же?.. Но – точно – не он. Ведь он, настоящий, он чётко сказал: не хочу! Ответил Степному Орлу, тому, кто уже с крыльями.

Холодное утро. Замёрз он. Солнце ещё не взошло, только первые робкие всполохи выкатываются на восходе, и тишина всё ещё такая пронзительная, что Львиному Хвосту даже страшно пошевелиться. Вдруг вспугнёт тишину. Вдруг вспугнёт.

Но вдали, на восходе, заревел лев – и тишины больше нет. Откликнулись птицы, завыла гиена, замычал бык, заржали лошади. Все сразу вдруг подали голоса, как по команде.

Поднялся Львиный Хвост, отряхнулся. Пора ему идти назад. К полудню вернётся в стойбище. Принесёт в чум три форели, а после… После где-нибудь уединится и снова станет думать. О чём-то таком думать. О новом. О том, кто это думает вместо него. Кто такой думает? Кто?

Львиный Хвост подходит к запруде и не верит своим глазам. Рыбы ушли. Все три рыбины исчезли.

Но длинный красный луч света упал на песок. Солнце подсказывает незадачливому охотнику. Он глядит туда, где прошёлся луч света, и видит дорожку следов.

Рысь пришла за добычей, покуда он спал. Рысь забрала всех рыбин. Всех трёх. Одну за другой утащила, три раза ходила.

Львиный Хвост задумчиво озирается. Рысь ему снилась. Сон не соврал. И он сам не соврал тоже. Степному Орлу – не соврал! Там он говорил, настоящий.

Чего же хочет он, настоящий? Как будто бы ничего. Ничего он не хочет. По следам рыси прошёлся, нашёл рыбий хвост, нашёл кости. Посмотрел, развернулся и направился в стойбище.

****

Ещё до рас